Блейк Оливи

Парадокс Атласа

Оливи Блейк

Парадокс Атласа

© Оформление. ООО "Издательство АСТ", 2023

Copyright © 2022 by Olivie Blake

Copyright © 2022 by Alexene Farol Follmuth

Interior illustrations and endpaper art by Little Chmura

© Абдуллин Н., перевод на русский язык

* * *

Посвящается Генри Атласу,

моему талисману

Главные действующие лица

КЕЙН, ТРИСТАН

Тристан Кейн – сын Эдриана Кейна, главаря магического преступного синдиката. Тристана бы возмутило, что знакомство с ним начинается с упоминания отца, но его вообще многое возмущает. Родился в Лондоне, получил образование в Лондонской школе магии. Прежде работал венчурным инвестором в корпорации «Уэссекс» и был помолвлен с Иден Уэссекс. Обучался на иллюзиониста, хотя его подлинная специальность неизвестна. При этом среди его талантов числится способность видеть сквозь иллюзии (также: квантовая теория; время; иллюзии – видеть сквозь иллюзии; компоненты – магические компоненты). По условиям элиминации Александрийского общества на Тристана возложили задачу убить Каллума Нова, но – предположительно из-за моральных убеждений – задачу он не выполнил.

ФЕРРЕР ДЕ ВАРОНА, НИКОЛАС (также ДЕ ВАРОНА, НИКОЛАС или ДЕ ВАРОНА, НИКО)

Николас Феррер де Варона, больше известный как Нико, родился на Кубе, в Гаване. В раннем возрасте его отправили в Соединенные Штаты, где он окончил престижный Нью-Йоркский университет магических искусств. Нико – необычайно одаренный физик, чьи способности, однако, выходят за рамки специальности (также: тектоника плит; сейсмология – тектоника; оборотничество – человек-зверь; алхимия; вытяжки – алхимические). Нико близко дружит с двумя другими выпускниками НУМИ, Гидеоном Дрейком и Максимилианом Вулфом, а также, несмотря на давнюю вражду, заключил союз с Элизабет Либби Роудс. И хотя Нико чрезвычайно искусен в рукопашном бою, союзника он в конце концов потерял.

КАМАЛИ, ПАРИСА

О детстве и юности, как и об истинной личности Парисы Камали известно мало, разве что по слухам (также: красота, проклятье – Каллум Нова). Париса родилась в Иране, в Тегеране, и посещала Парижскую школу магии. Она невероятно искусный телепат, имеет несколько известных сообщников (Тристан Кейн; Либби Роудс) и занимается экспериментами в разных областях (время – ментальная хронометрия; подсознание – сны; Далтон Эллери). Доверять ей опасно, но подобные предупреждения бесполезны.

МОРИ, РЭЙНА

Еще меньше, чем о Парисе Камали, известно о Рэйне Мори. Если бы они соревновались в скрытности, Рэйна победила бы. Появилась на свет в Японии, в Токио, и с рождения обладала потрясающим даром натуралиста, однако поступила в Институт магии в Осаке, где изучала классическую литературу с упором на мифологию. Только Рэйну земля одаривает плодами, и только с ней природа говорит. Впрочем, стоит отметить, что, по мнению самой Рэйны, ее талант состоит в другом (также: усиление – энергия; боевые навыки – Нико де Варона).

НОВА, КАЛЛУМ

Каллум Нова из южноафриканского медиаконгломерата семьи Нова, манипулятор, чьи способности выходят за рамки физических. Говоря языком обывателя, он эмпат. Родился в ЮАР, в Кейптауне, без усилий окончил Греческий университет магических искусств, а после присоединился к семейному бизнесу, занявшись прибыльной продажей товаров и иллюзий для красоты. В мире лишь один человек знает, как на самом деле выглядит Каллум, да и тот, к несчастью для Каллума, желал его смерти. К несчастью же для Тристана, это желание оказалось недостаточно сильным (также: предательство, путь без возврата).

РОУДС, ЭЛИЗАБЕТ (ТАКЖЕ РОУДС, ЛИББИ)

Элизабет «Либби Роудс» – одаренный физик. Родилась в Питсбурге, в штате Пенсильвания, в раннем возрасте пережила смерть старшей сестры Кэтрин. Обучалась в Нью-Йоркском университете магических искусств, где встретила соперника, ставшего потом союзником, Нико де Варону, и будущего бойфренда, с которым позже разошлась, Эзру Фаулера. В стенах Общества провела несколько ярких экспериментов (также: время – четвертое измерение; квантовая теория – время; Тристан Кейн), оказалась в затруднительном с точки зрения морали положении (Париса Камали; Тристан Кейн), а после исчезла. Поначалу оставшиеся члены ее класса решили, что она погибла. Где сейчас Либби Роудс, неизвестно (см. также: Эзра Фаулер).

Дополнительная информация

АЛЕКСАНДРИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО

Архивы – утраченное знание

Библиотека (также: Александрия; Вавилон; Карфаген; древние библиотеки – исламские; древние библиотеки – азиатские)

Ритуалы – инициация (также: магия – жертвоприношение; магия – смерть)

БЛЭЙКЛИ, АТЛАС

Александрийское общество (также: Александрийское общество – посвященные; Александрийское общество – Хранители)

Ранний возраст – Лондон, Англия

Телепатия

ДРЕЙК, ГИДЕОН

Способности – неизвестны (также: человеческий разум – подсознание)

Нелюдь – подвид (также: таксономия – нелюди; вид – неизвестен)

Преступные сообщники (также: Эйлиф)

Ранний возраст – остров Кейп-Бретон, Новая Шотландия, Канада

Образование – Нью-Йоркский университет магических искусств

Специальность – странник (также: царство снов – навигация)

ЭЙЛИФ

Союзники – неизвестны

Дети (см. также: Гидеон Дрейк)

Нелюдь – водяные (также: таксономия – нелюдь; водяные – русалка)

ЭЛЛЕРИ, ДАЛТОН

Александрийское общество (также: Александрийское общество – посвященные; Александрийское общество – исследователи)

Анимация

Сообщники (также: Париса Камали)

ФАУЛЕР, ЭЗРА

Способности (также: странник – четвертое измерение; физик – кванты)

Александрийское общество (также: Александрийское общество – не прошедшие посвящения; Александрийское общество – элиминация)

Ранний возраст – Лос-Анджелес, Калифорния

Образование – Нью-Йоркский университет магических искусств

Сообщники (также: Атлас Блэйкли)

Предыдущее место работы (см. также: Нью-Йоркский университет магических искусств – студенческий советник)

Личные отношения (также: Либби Роудс)

Специальность – странник (также: время)

ПРИНЦ

Анимация – обычная

Личность (также: личность – неизвестна)

Сообщники (также: Эзра Фаулер, Эйлиф)

Учебный курс по стипендии Александрийского общества

ГОД ПЕРВЫЙ

Задачи:

Кандидаты на членство в Александрийском обществе обязаны провести собственное оригинальное исследование и занести его результаты в архивы знаний. Также кандидаты обязуются защищать и беречь архивы в течение всего срока проживания здесь, вплоть до удовлетворительного выполнения условий инициации.

Содержание курса:

Пространство

Время

Мысль

Намерение

Подробности обучения оглашаются постепенно, вплоть до самого посвящения.

Срок обучения первого года, а также выполнение требований для посвящения ограничены 1 июня.

ГОД ВТОРОЙ

Каждый посвященный добавит в архив собственный большой труд, тему которого определит сам.

Тема самостоятельного проекта:* отмечены минимальные требования

Тема исследования*:________________________________

Цели: ___________________________________________

Методология (все соответствующие заявленной теме текстов): ___________________________________________________________________________________________________________________________________________

Расписание:

Завершение проекта: обозначьте временны́е рамки сбора, рассмотрения и/или анализа требуемой литературы. Работу сдать не позднее 1 июня.

Подпись посвященного:

Одобрил:

Атлас Блэйкли

Начало

Гидеон Дрейк заслонил глаза ладонью от света раскаленного красного солнца и оглядел обожженные дочерна холмы. В дрожащем воздухе клубились облака мелкого пепла. Повсюду носились хрупкие невесомые хлопья. Вокруг висел густой и плотный дым, а в горло набивалась сажа. Будь этот пейзаж реален, Гидеон задохнулся бы.

Однако ему ничто не грозило.

Он опустил задумчивый взгляд на черного лабрадора, а затем снова осмотрелся, прикрыл горловиной футболки нижнюю половину лица и пробормотал:

– Как любопытно.

Время от времени в царстве снов происходили такие пожары. Гидеон называл их «эрозиями», хотя наверняка где-то какой-нибудь его сородич уже придумал данному явлению верное название. Это происходило довольно часто, хоть и не всегда так… масштабно.

Если бы у Гидеона была своя жизненная философия, он сформулировал бы ее так: нет смысла отчаиваться.

Гидеон Дрейк не различал, что реально, а что – нет. Ему самому пожары служили четким напоминанием о давно усвоенной истине: если ищешь гибели, найдешь ее везде, – хотя другие могли бы увидеть в этом нечто совершенно иное.

– Ну что ж, идем, Макс, – сказал он собаке и по совместительству соседу. Макс принюхался и протестующе заскулил, однако последовал за Гидеоном на запад. Оба знали, что сны – это территория Гидеона, и направление в конце концов определять ему.

С магической точки зрения сны относились к коллективному подсознанию. И хотя доступ в различные уголки этого царства был у каждого человека, мало кто умел странствовать из одной области в другую.

Требовался набор определенных навыков, чтобы видеть, где заканчивается твое сознание и начинается чужое, а чутье Гидеона – который ориентировался в переменчивой структуре снов, как моряки ориентируются в морских течениях, – обострилось еще сильнее теперь, когда он почти не покидал мира грез.

Для окружающих Гидеон оставался вполне обыкновенным человеком с нарколепсией. Его магия была не самой понятной. Для Гидеона граница между сознанием и подсознанием оставалась довольно тонкой: странствуя, он не терял чувства времени и пространства, но его способность перемещаться во сне иногда мешала ему завершить завтрак в вертикальном положении. Иногда даже казалось, что его истинная среда обитания – мир снов, а не реальность.

При всех недостатках такое «расстройство» позволяло Гидеону обходить некоторые ограничения, с которыми сталкивались обычные люди. Например, если обычный человек летал во сне, то все равно осознавал, что наяву летать не умеет. Гидеон же просто умел летать – и точка. Он ведь не всегда понимал, во сне это или наяву.

Технически во сне Гидеон был не сильнее простого человека. Телесного вреда он мог причинить столько же, сколько телепат – своей магией. Но и никакие сотворенные во сне чары не наносили ему непоправимого ущерба; разве что его физическую оболочку хватил бы апоплексический удар или еще какой-нибудь приступ. Больно ему бывало, как и любому сновидцу, но с пробуждением неприятные ощущения испарялись. Единственное, стресс мог спровоцировать вышеупомянутую физическую реакцию, и тогда… Однако подобные вещи Гидеона не занимали. Они тревожили только Нико.

При мысли о Нико Гидеон испытывал чувство неполноценности, как если бы вышел из дома в одном ботинке, потому что второй куда-то запропастился. Весь последний год он с переменным успехом учился не замечать отсутствия их с Максом привычного спутника. Сначала получалось не очень: мысли о Нико возникали неожиданно, прерывая ход предыдущего размышления, а вместе с ним и путь по намеченному маршруту. И выходило, что вслед за мыслями к Нико переносился сам Гидеон.

В итоге знакомство с Нико де Вароной имело один недостаток, сродни каре небесной: его трудно было забыть, и разлука с ним давалась ой как непросто. Ты будто лишался конечности и становился неполным, нецелым. Хотя фантомные боли и бывали порой очень полезны.

Гидеон позволил себе ощутить то, что в иных обстоятельствах чувствовать запрещал, и пространство снов, к его облегчению, стало послушно меняться. Кошмар плавно уступил место атмосфере личных сновидений Гидеона, и тот пошел путем, который давался проще остальных, – своим собственным.

Мысленно Гидеон вместе с Максом понеслись сквозь пространство и время, оставляя позади дым и пепелище в пустыне. Повеяло приготовленным в микроволновке попкорном и сильным моющим средством из прачечной, самыми яркими запахами общаги в НУМИ.

А вместе с ними явился и паренек, которого Гидеон когда-то знал.

– Я Нико. – Взгляд дикий, волосы на голове взъерошены, а рубашка, натянутая лямкой рюкзака, задралась с одного бока. – Ты Гидеон? Выглядишь усталым, – добавил Нико, немного подумав. Он спрятал рюкзак под кровать и оглядел комнату. – Знаешь, если поставить их друг на друга, места будет куда больше.

У Гидеона не получалось определить, воспоминание это или сон.

В это время Нико – сам того, похоже, не ведая, – что-то такое сотворил с давлением в комнате, и Гидеон, испытав слабый приступ клаустрофобии, с трудом проговорил:

– Вряд ли нам можно переставлять мебель. Может, разрешения спросим?

– Спросить-то можно, только это сильно снизит наши шансы получить желаемый результат. – Он взглянул на Гидеона. – Что у тебя, кстати, за акцент? Французский?

– Можно и так сказать. Акадский [1].

– Квебекский?

– Теплее.

Улыбка Нико стала шире.

– Вот и славненько, – сказал он. – Давно хотел расширить языковой арсенал. Слишком много думаю на английском, хочется чего-то нового. Я всегда говорю: не ограничивайся дихотомией. К слову, ты сверху или снизу? – спросил он, и Гидеон недоуменно моргнул.

– Решай сам, – нерешительно ответил он, и Нико взмахом руки совершил перестановку. Вышло настолько естественно, что Гидеон уже и не мог вспомнить, как мебель в комнате стояла изначально.

В реальной жизни Гидеон быстро усвоил, что Нико создает пространство там, где его просто нет, и неизбежно нарушает устоявшийся порядок вещей. Администрация НУМИ посчитала, что, просто снабдив Гидеона ярлыком «ограниченно дееспособный», может спокойно селить его с другими людьми, но в первые же секунды общения с новым соседом Гидеон с тревогой осознал: рано или поздно Нико раскусит его подлинную природу.

– Где ты бываешь, – спросил Нико, подтверждая догадку, – когда спишь?

Шла вторая неделя учебы. Гидеон даже не заметил, что спит, но Нико резко разбудил его, спустившись с верхней койки.

– У меня нарколепсия, – с трудом проговорил он.

– Брехня.

«Нельзя ничего говорить», – испуганно напомнил себе Гидеон. Нико, конечно, не был ловцом нелюдей или пособником матери (хотя откуда Гидеону было знать?), просто рано или поздно люди начинали смотреть на Гидеона как на мерзость. Даже находили для этого основание (а то и несколько), словно жертва, инстинктивно спешащая отгородиться от хищника. Как же Гидеон ненавидел такие вот переходы.

«Никому нельзя ничего говорить, – думал Гидеон. – Тебе – особенно».

– Ты какой-то странный, – как ни в чем не бывало продолжал Нико. – Не в плохом смысле. Просто странный. – Он скрестил на груди руки и, поразмыслив, спросил: – Что же с тобой такое?

– Говорю же: нарколепсия.

– Menteur, – закатив глаза, попенял ему Нико.

«Лжец?» Выходит, он и впрямь вознамерился освоить французский.

– А как по-испански будет «заткнись»? – спросила в реальной жизни предыдущая версия Гидеона, и Нико ответил улыбкой, которая, как потом выяснил Гидеон, не сулила абсолютно ничего хорошего.

– Вылезай из кровати, Сэндмен, – велел Нико, срывая с него одеяло. – Прогуляемся.

А в настоящем Макс ткнулся мордой Гидеону в колено.

– Спасибо, – сказал тот, выныривая из воспоминания. Макс поднял на Гидеона раздраженный немигающий взгляд, и комната общежития растворилась на фоне далеких пылающих холмов эрозии.

– Нико в той стороне, – сказал Гидеон, указывая на густые заросли тлеющих вечнозеленых деревьев.

Макс посмотрел на него с сомнением.

– Ладно, – со вздохом ответил Гидеон, сотворив из пустоты мячик. Бросил его в лес и приказал: – Апорт.

Мячик поскакал вперед, набирая скорость и озаряя лес мягким светом. Макс снова посмотрел на Гидеона с раздражением, но потом все же метнулся по пути, указанному чарами.

Все во сне обладали магической силой, но сдерживающим фактором служили не столько законы физики, сколько рамки в голове сновидца. Гидеон, как нелюдь, которого постоянно кидало из сознания в подсознание и обратно, не выработал рефлекторной памяти на ограничения из реального мира. (Если не знаешь, где именно проходит граница между возможным и невозможным, то ее для тебя просто нет.)

Вопрос о том, обладает ли Гидеон магическим даром или же он сам – воплощенная магия, оставался открытым. Нико настаивал на справедливости первого, тогда как на уроках Гидеону с трудом давались самые заурядные чары. Он по большей части занимался теорией: как и почему магия существует. Нико был физиком и смотрел на мир как на псевдоанатомическую конструкцию, а Гидеон представлял себе мир как облако данных. В конце концов, что такое царство грез, как не хранилище общечеловеческих переживаний?

Тем временем они уже почти пришли к настоящему Нико. Деревья на окраине горящего леса поредели, уступая место пустынному пляжу. Гидеон нагнулся и провел ладонью по песку. Здесь ничто не горело, зато рука провалилась моментально по самое плечо. Макс глухо и предостерегающе зарычал.

Тогда Гидеон выпрямился и почесал ему под челюстью, чтобы успокоить.

– Может, здесь подождешь? – предложил он Максу. – Я вернусь и заберу тебя где-то через часик.

Макс тихо заскулил.

– Да, да, буду осторожен. А ты стал напоминать Нико.

Макс гавкнул.

– Ладно-ладно, беру слова назад.

Закатив глаза, Гидеон опустился на колени и снова погрузил руку в песок, на этот раз полностью, вжимаясь в него всем телом, пока наконец не провалился на ту сторону. Давление моментально упало, и он кубарем покатился вниз по бархану, сверзившись с неба посреди бесплодной пустыни.

Наконец Гидеон остановился и принялся отплевываться. Он успел познать на себе много неприятных даров природы и не считал себя ее любителем. Есть ли что-то хуже песка? Определенно. И все же то, как песчинки набивались в уши, скрипели на зубах и не желали вытряхиваться из вьющихся волос, Гидеон находил отвратительным. Ситуация, конечно, не идеальная, но, как и прежде, это был не повод отчаиваться.

С трудом удерживая равновесие, Гидеон встал по щиколотку в песке и зорко осмотрел окружающие его дюны. Подобравшись, он готовился встретить неизвестное бедствие: всякий раз его ждало нечто новое.

В правом ухе зажужжало, и он неуклюже развернулся на месте, одновременно слепо ударив наотмашь. Насекомые Гидеона не волновали, кроме комаров. Когда зажужжало еще раз, он отмахнулся, и что-то кольнуло его в руку. На коже вздулся волдырь, а из ранки, набухая, выступала капелька крови. Гидеон присмотрелся к «укусу» и смахнул металлический экзоскелет и едва заметный след пороха.

Выходит, не насекомые.

Узнав, с чем предстоит иметь дело, Гидеон всегда испытывал облегчение. Впрочем, радость длилась недолго, ведь мало знать, кто твой противник, от него еще надо отбиться. Порой проникновение в подсознание требовало поразмыслить тактически, порой – пустить в ход кулаки, а иногда – побродить лабиринтами; время от времени Гидеона ждали комнаты с ловушками, погони и драки. Все это ему нравилось больше, ведь в целом от смерти и ее прихвостней удавалось неплохо скрываться (пока что). В иные разы от него требовалось всего лишь попотеть, поднапрячься и проявить выдержку. Во сне Гидеон – да и кто угодно – не мог умереть, а вот страданий никто не отменял. Страх и боль он чувствовал замечательно.

Порой проверку можно было пройти, всего лишь стиснув зубы и вытерпев всё до конца.

К несчастью, именно такое испытание и сулил этот сон.

Что бы ни жалило Гидеона, вряд ли это было реальное земное оружие для человеческих войн. Било оно быстро, он не успевал уворачиваться, поэтому просто закрыл глаза и стал терпеть. Ветер хлестал словно кнутом, песок смешивался с кровью из ран, и сквозь щелочки приподнятых век Гидеон видел красные потеки на руках: яркие, тонкие, но тем не менее жуткие. Как слезы из глаз статуй мучеников и святых.

Телепат, поставивший здесь защитные чары, был на все сто садистом, в высшей степени ненормальным.

Что-то пробило шею и застряло в горле. Гидеону стало нечем дышать, и он, хрипя, зажал рану, мысленно желая поскорее регенерировать. Сны – не реальность, и раны в них получаешь не настоящие. По-настоящему в них надо только бороться, а бороться Гидеон готов. Он был готов сражаться всегда, потому что в глубине души знал: оно того стоит. Гидеон не просто поступал верно – он исполнял долг.

Ветер усиливался. Песок коркой спекся на глазах и губах, забил складки кожи. Гидеон через боль, собрав волю в кулак, издал крик – первобытный, звериный вопль, означающий, что он уступает, сдается. Он кричал и кричал, пытаясь в агонии найти некий верный, условленный способ уйти, но оставить послание. Мол, я скорее умру, чем сдамся, но ничего здесь не трону.

Я человек, и мне больно. Я просто смертный и несу вам послание.

Должно быть, это сработало. Едва горящие легкие Гидеона окончательно опустели, как песок под ним разошелся. Его шумно всосало и милосердно выплюнуло посреди пустой комнаты.

– Отлично, ты пришел, – с заметным облегчением произнес Нико, поднимаясь на ноги и подходя к прутьям разделяющей их телепатической решетки. – Кажется, мне снился пляж.

Гидеон машинально осмотрел руки, проверяя, нет ли крови и песка, осторожно вдохнул. Все было в порядке, а значит, он миновал защитные чары Александрийского общества в сто восемнадцатый раз.

Каждое новое проникновение было немного кошмарнее предыдущего. И все-таки каждый раз оно того стоило.

Нико прислонился к решетке и, как обычно, самоуверенно усмехнулся.

– Хорошо выглядишь, – иронично произнес он. – Как всегда, свеженький, выспался.

Гидеон закатил глаза.

– Да, я пришел, – ответил он, а потом сообщил главную новость: – Думаю, я вот-вот найду Либби.

ПАРАДОКС

Если вы владеете силой, нужно уметь ею пользоваться. Однако силу не измерить, у нее нет ни объема, ни веса. Она бесконечна, метафорична. Скажем, вы получили некоторую силу, которая дает вам возможность накапливать еще больше силы. А значит, теперь вы способны вместить в разы больше сил. Выходит, что, накапливая силу, вы становитесь все бессильнее.

Но если, наращивая силу, вы слабеете, в чем суть парадокса? В вас или в ней?

I

Ошеломление

Либби

Едва Эзра ушел, как она поняла сразу две вещи.

Первое – это то, что в этой комнате, со скромно застеленной кроватью, аккуратно сложенной одеждой и расфасованными запасами еды, можно жить месяцами, если не годами.

И второе – то, что жить в ней предназначалось Либби Роудс.

Эзра

«Она простит меня», – думал Эзра.

А если нет, их мир все равно ждала гибель от рук Атласа Блэйкли.

Поэтому просить прощения, пожалуй, даже не стоило.

II

Посвященные

Рэйна. Вчера

Прошел ровно год с тех пор, как они вшестером ступили на порог особняка Александрийского общества. Им расплывчато пообещали силу, знания всего мира под одной крышей, престижную жизнь и – вишенку на торте – доступ к величайшим тайнам вселенной.

Всего-то и надо, что дотянуть до посвящения.

Один год, за который они изменились, перестали быть прежними, став вместо этого единым целым, – шестеро необратимо превратились в одного.

Или же нет?

Оглядев раскрашенную комнату, Рэйна подумала: сколько продержится их союз? Не дольше часа, наверное. Стоило в комнату тихой поступью войти так называемому Хранителю, Атласу Блэйкли, и молча посмотреть на них, как атмосфера изменилась.

Рядом с Рэйной, как всегда, переминался с ноги на ногу Нико де Варона. Он взглянул на Атласа и сразу же отвернулся. За спиной у них хандрил Тристан Кейн. Париса Камали, за которой Рэйна следила краешком глаза, сохраняла безмятежное выражение лица. А вот Каллум Нова делал вид, будто Атласа не замечает. Стоял себе в стороне, задумчиво выпятив подбородок.

– Думайте о том, что будет дальше, как об игре, – предложил Далтон Эллери, исследователь в очках, который, словно привратник, готовил их к посвящению. Он кивнул Атласу, а после снова обратился к пятерым выжившим, которые стояли в ожидании у книжного шкафа. Далтон указал на центр комнаты.

Всю мебель, кроме пяти стульев из столового гарнитура, убрали. Стулья расставили кольцом, на расстоянии нескольких футов друг от друга, лицом внутрь.

Пятеро выживших свыклись с потерей шестого товарища, но все еще не могли относиться к ней равнодушно. Как старая боевая рана болит в непогоду, так шум и суета, которые когда-то разводила Либби Роудс, наполняли повисшую тишину призрачным эхом – невысказанной тревогой, существующей только в их клятвах. Отсутствие Либби ощущалось в ритмах дома, в пульсации где-то под половицами.

– Вы дошли до того момента, – продолжал Далтон, выходя в центр, – когда проверки закончились. Ни о зачете, ни о провале речь не идет. Однако у нас есть моральное обязательство предупредить вас: то, что ваши тела не пострадают, не гарантирует комфортного прохождения церемонии. Возможен любой исход, – произнес он в заключение, – кроме смерти.

Нико неуютно поерзал, а Тристан напряг скрещенные на груди руки. Париса скользнула взглядом в сторону стоящего у двери Атласа. Его лицо выражало все те же заботу и учтивость.

Или нет? Возможно, Рэйне просто казалось, однако лицо Хранителя чуть больше стало похоже на каменную маску. Маску истинного смотрителя.

– Возможны любые исходы? – переспросил в наступившей тишине Каллум, выразив общее недоумение. – То есть мы не умрем, но есть шанс, что проснемся в теле гигантского таракана? («Жука» [2], – пробормотала Рэйна, однако Каллум пропустил это мимо ушей.)

– Такие исходы нам пока не известны, – ответил Далтон, – но технически это возможно.

Настроение будущих посвященных вновь неуловимо переменилось. Чувствуя потенциальный разлад, Нико взглянул на Рэйну, а потом сказал:

– Посвящение открывает особый доступ, так? Мы все сюда пришли добровольно. – Он говорил, не обращаясь ни к кому конкретно, но, перед тем как обернуться к Далтону, ненадолго задержал взгляд на Атласе. – Не поздновато ли добавлять фактор устрашения?

– Это скорее предупреждение, – уточнил Далтон. – Есть еще вопросы?

И не один, подумала Рэйна, однако Далтон не спешил откровенничать. Тогда она украдкой глянула на Парису, единственного человека, который сразу уловил бы подвох. Париса держалась беззаботно. Не то чтобы у Рэйны имелась привычка дергаться, но если уж Париса ни о чем не тревожится, то и она не станет тратить время на страх.

– Церемония посвящения требует, чтобы вы покинули этот план, – продолжал Далтон. – Тяжесть вашего перехода определяется за вас.

– Все будет происходить у нас в уме? – угрюмо спросил Тристан.

У Нико дернулся глаз. С тех пор как Париса астрально погибла от рук Каллума, перспектива работы с иллюзией вызывала у всех оторопь. У всех, кроме, как это ни иронично, самой Парисы.

Далтон не спешил с ответом.

– Нет, – сказал он наконец, – но вместе с тем, конечно, да.

– О, ну отлично, – вполголоса сказал Нико Рэйне. – А то я уж испугался, что он нам ничего не объяснит.

Не успела Рэйна ответить, как Париса осторожно полюбопытствовала:

– Чем именно мы занимаемся на астральном плане Общества? И нет, он не дает мне преимуществ, – нетерпеливо добавила она, предупреждая вопросы товарищей. – Если есть какие-то ограничения, они распространяются и на меня, – пояснила Париса для Рэйны, хотя вряд ли об этом подумала только она. – То, что астрал – моя вотчина, не дает мне хоть какой-то значительной форы.

Рэйна отвела глаза, но подумала в сторону Парисы: «Какие мы нежные».

«Мне твои обвинения побоку», – чопорно подумала в ответ Париса.

«Но мои мысли тебя почему-то волнуют».

На это Париса уже отвечать не стала. Зато фикус в углу комнаты не сдержался и хмыкнул.

– Концепция вашего посвящения – не тайна, – покашляв, сказал Далтон.

– Какая прелесть, – проворчал Тристан. – Это что-то новенькое.

– Это лишь симуляция, – закончил Далтон. – Внутри симуляции вы столкнетесь с кем-то из вашего класса. С вашим представлением о нем.

Он помолчал, оглядывая лица, выражение которых разнилось от подчеркнутого равнодушия (Каллум) до смирения и нерешительности (Нико). Если кто-то из остальных и испытывал хотя бы тень тревоги, то показывать это не спешил. Атлас, в свою очередь, скромно погладил подбородок. Странно, но его костюм сегодня как будто сверкал чистотой ослепительней прежнего. Предельно отутюженный, словно бы напоказ. Или же это была просто игра света.

– Никто не проверяет, как вы усвоили материал, – добавил Далтон. – Это вообще не проверка. Так, формальность. Весь прошедший год вы изучали материал по программе и скоро получите право просить у архивов все, чего бы ни требовали от вас пути познания. – В предвкушении судьбоносных перемен по спине Рэйны побежали приятные мурашки. – Для вас как для посвященных членов Общества откроется доступ к содержимому библиотеки: вы сможете пользоваться им и сами делать вклад по желанию, до тех пор, пока не выполните свои обязательства перед архивами. Свое место здесь вы заслужили, но каждый мост имеет два берега. Перейдите с одного на другой.

Он извлек папку из пустоты, словно поймал ее на лету.

– Первыми идут самые молодые. Начнем с мистера де Вароны.

Он посмотрел на Нико, и тот кивнул. Нико всегда и везде шел первым, это была его привилегия, его природа: он рвался вперед очертя голову, ибо иначе не мог. Теперь, когда пропал противовес в лице Либби, ничто не сдерживало его безрассудства. Он остался совершенно без тормозов.

Впрочем, баланса лишился не он один. Без Либби Роудс слегка изменился весь класс, ведь она – пусть они того и не сознавали – служила в их коллективном сознании этаким моральным стопором. Ей всюду нужно было вставить «а вдруг»: «А вдруг это случится?», «А вдруг что-то пойдет не так?», «А вдруг кто-нибудь пострадает?». Последствия ее исчезновения из их коллективного организма будто постепенно усугублялись, подобно развитию скрытой инфекции. Разумеется, они могут дальше существовать и без нее, но со временем потеря сказывалась бы все сильнее. Медленное внутреннее кровотечение, интоксикация почек. Крохотный прокол в здоровом, казалось бы, легком.

«Рок-рок-рок», – вздохнул чахлый папоротник, слышать который могла, пусть и против желания, одна только Рэйна.

– Ладно, – шагнул к Далтону Нико. – И куда я отправлюсь?

– Никуда. Садитесь. – Далтон указал на стулья и подвел Нико к тому, который располагался примерно на отметке двенадцати часов. – Теперь остальные, – пояснил Далтон, – по порядку.

Все заняли места. Справа от Рэйны расположился Тристан, справа от него – Каллум, дальше – Париса. Нико замыкал кольцо, оказавшись слева от Рэйны.

На краткий миг круг охватило напряжение, словно нечто вот-вот обрушится на них с потолка или набросится, вырвавшись из-под пола, но ничего такого не произошло. Растения в комнате ершисто зевали. Атлас устроился у книжных полок вне поля зрения Рэйны, а Далтон занял его место позади Нико, с планшетом в руках.

Нико поерзал и взглянул на Рэйну, а потом, мельком, – себе за спину.

– Ну и что конкретно мне д…

– Начали, – оборвал его Далтон.

В то же мгновение будто чиркнули спичкой или щелкнули выключателем: голова Нико упала на грудь. Воздух затрещал, как от разрядов статического электричества, когда из его обесточенного тела скользнула не то волна энергии жизни или магии, не то сама его суть. Кожа у всех покрылась мурашками, волоски на руках и затылках приподнялись.

За какие-то секунды необузданный ток сконцентрировался и принял осязаемую форму прозрачного облачка, потом сгустился – и в центре круга резко возник призрачный образ Нико. С собой он принес собственное видение раскрашенной комнаты вместе с прежней расстановкой мебели, которая наложилась на помещение: стол у книжных полок и диван напротив камина. Четырех одноклассников и двух распорядителей он словно не видел. В его проекции был полдень, и солнце висело в зените: в окна с отдернутыми шторами влетали волны горячего воздуха. Стояла ясная погода, не то что летняя дождливая серость в физической реальности.

Краем глаза Рэйна видела, как Тристан подался вперед. Уперев локти в колени, он взирал на происходящее со смесью тревоги и отвращения во взгляде.

– Мы все будем наблюдать, как посвящают других?

– Да, – ответил Далтон, и в тот же миг напротив проекции Нико появилась призрачная форма Рэйны. Нико осклабился.

– Отлично, – сказал он и взмахом руки убрал всю мебель в своей версии комнаты. Как всегда, когда Нико творил свою магию, никто не успевал ничего разглядеть. Просто раз – и мебель уже стоит по периметру комнаты. Словно так и было с самого начала.

Нико протянул руку к проекции Рэйны. Так они начинали каждый свой дружеский спарринг. И даже сейчас, спустя год, этот жест знаменовал начало поединка.

Париса по ту сторону прозрачной картинки закатила глаза.

«В чем дело?» – сердито подумала Рэйна.

Париса взглянула прямо на нее. «Если бы я хотела посмотреть, как вы двое ребячитесь, давно бы это сделала».

Но не успела она закончить свою мысль, как проекция Рэйны уже атаковала Нико ударом в голову. Нико едва ушел в развороте и сам сделал выпад, проверяя расстояние. Настоящая Рэйна ждала бы такого хода (да и сама бы, наверное, поступила так же), а вот ее проекция уклонилась, как будто Нико бил всерьез. Она слишком низко опустила руки, и он слегка чиркнул ее кулаком по щеке, как бы говоря: не забывай двигаться.

Проекция Рэйны выдала серию одиночных прямых ударов: один, два, три и, наконец, четыре. Последний Нико парировал, выведя Рэйну из равновесия, и сразу же нанес ей хук в висок. А она, вместо того чтобы уйти под руку, поспешила выставить блок. «Зря», – подумала, кривясь, настоящая Рэйна. Полностью смягчить удар не удалось.

Противники кружили на месте, проверяя друг друга. Нико шагнул к Рэйне, а потом, когда она купилась на уловку, легко ушел от ее хука и ударил по почкам. Рэйна вслепую отмахнулась, задев лишь мочку его уха. Нико засмеялся. Проекция Рэйны – нет.

Париса вдруг села ровнее и нахмурилась.

«Что, тебе вдруг стала интересна стратегия боя?» – презрительно подумала в ее сторону Рэйна. Атласа она не видела: его скрывала одна из книжных полок, – но возникло чувство, что и он насторожился.

«Я тебя умоляю, – раздраженно подумала в ответ Париса. – Дело не в драке. Просто ты, как обычно, упускаешь главное».

Что тут высматривать? То же самое она могла наблюдать сколько угодно и в реальной жизни. Однако, будь у нее выбор, не стала бы. Следить за собой в бою страшно неловко хотя бы потому, что так ты видишь все свои слабые места. А сейчас, в присутствии посторонних, ошибки казались особенно выпуклыми. Нико двигался плавно и непринужденно, кружил по собственной орбите в легком, раскованном ритме. Его нельзя было застать в одном месте дважды. Рэйна, напротив, казалась грузной и неповоротливой, этаким утесом, который словно подтачивали приливы Нико. Рэйна невольно стала отводить взгляд и при этом заметила, что Париса по-прежнему пристально наблюдает за проекцией.

«Да что в этом такого интересного?» – сварливо спросила Рэйна, и Париса посмотрела на нее через проекцию, не менее раздраженная тем, что приходится отвечать.

«До сих пор не поняла? Это он тебя такой видит», – сказала она в голове Рэйны.

В этот момент она как будто ненароком стрельнула взглядом в сторону Атласа, однако по-настоящему ее занимала именно проекция Рэйны, и вот это-то сейчас сильнее всего приводило в замешательство настоящую Рэйну. Если Париса смотрит на тебя так внимательно, это не к добру. (Фикус в горшке согласился.)

«И что?» – подумала Рэйна.

«А то, что, во‐первых, нам никто не запрещал колдовать, но Нико не пускает в ход магию, как и его версия – тебя. – Париса мельком улыбнулась. – Во-вторых, не знаю, заметила ли ты или нет, но он, похоже, совсем не считает тебя опасной».

«И что?» – повторила Рэйна.

«В том году нам дали задание убить кого-нибудь, и мы лишь недавно выбрали жертву. – Париса покосилась на приплясывающего Нико. – Разве так ведет себя тот, кто видит в тебе угрозу собственной жизни?»

Проекция Рэйны пошатнулась, угодив в очередную ловушку: повелась на ложный выпад джебом и пропустила хук. Жесткий кросс справа и апперкот не заставили себя ждать. Последний Рэйна заблокировать не смогла. Все это были ошибки, причем ее собственные. Те, что она уже совершала.

«А, вот ты и заметила наконец, – с большим нездоровым удовольствием подумала Париса. Ее замечания, как ни старалась их заблокировать Рэйна, пробивались в голове белым шумом, треском статических помех. – Он считает тебя уязвимой. – И тут же, куда насмешливей: – Слабой».

Рэйна со злостью заставила себя ни о чем не думать, вызвав в памяти приставучую мелодию из рекламы зубной пасты, бич телевидения ее детства. Улыбка на лице Парисы сменилась гримасой типа «туше, гадина», и мысли этого диванного психиатра потекли в другом направлении. Проекция Рэйны тем временем ушла от правого кросса Нико и ответила парой несильных джебов. Впрочем, Нико парировал их серией ударов, полностью отразить которые у нее не хватило скорости. Настоящая и раздраженная Рэйна старалась сохранять равнодушный вид, но поняла, что Париса – не единственная, кто следит за ее реакцией. Каллум украдкой смотрел на нее – долго, пристально, изучающе.

Что сейчас творилось с ее чувствами? Обычно Рэйна подобными вопросами не задавалась, считая себя человеком неэмоциональным. (Раздражение, злость, нетерпеливость – не в счет. По ее личной эмоциональной шкале Рихтера это просто комариный писк.) Но сейчас она худо-бедно различила какое-то неудобство, будто боролась с чем-то. Не со страхом и не с тоской… и уж точно не с чувством, что ее предали. Париса сколько угодно могла демонстрировать своим видом, будто понимает все нюансы психики человека, однако тут она все же не угадала.

Хотя и была близка.

В отличие от некоторых (а именно Либби) Рэйна не поддавалась капризам души вроде чувства беззащитности, и знала, что Нико не считает ее слабой. Нико, разум которого напоминал безбожно захламленный чердак, вообще ни в ком не видел противника настолько опасного, чтобы пытаться его уничтожить. Такая беззаботность притягивала, но вместе с тем и отталкивала, так как не отличалась от самоуверенности. Обижаться на это мог лишь тот, кто в принципе не понимал Нико. Обращать внимание на его заносчивость значило показать эмоциональную уязвимость, попусту тратить время, свое и его.

И вместе с тем Нико считал Рэйну… предсказуемой. Думал, что ее уровень высок, но до его планки недотягивал. И если честно, в оценке Нико не ошибся: в некоторых дисциплинах – той же физической магии и рукопашной – Рэйна правда уступала. И что? Выше головы она прыгать не стремилась. В Общество ее привела жажда знаний, а не престижа.

Думала ли она, что, если не проявлять свои таланты четко, другие решат, что их у нее нет? Да, но, если речь шла о Тристане, Каллуме или Парисе, это не имело значения. От них Рэйна свои способности скрывала намеренно и вполне успешно. С Нико получилось не так хорошо, но он-то проводил с ней куда больше времени. Неужели и он не сделал выводов?

Рэйна не к месту вспомнила один случай. Чаепитие с бабушкой после одного особенно неудачного ужина с матерью. «Придет день – и тебя заметят, – заверила Рэйну кроткая бабуля, которая частенько бормотала что-нибудь невпопад. – Придет день – и они увидят в тебе то же, что и я».

«Мама, мама?» – с сомнением уточнил из угла папоротник.

Рэйна невольно согласилась.

Мать Рэйны, о которой та почти не вспоминала и никогда не рассказывала, была средней из трех сестер и двух братьев. («В молодости умела хлопот доставить», – говорила бабушка, будто пересказывая сюжет какого-нибудь сериала, а не события из жизни родного ребенка.) Бабуля, эксцентричная и необычайно добрая женщина, не желала, чтобы из-за одного небольшого проступка судьба дочери пошла под откос, и проявила, как могло показаться, великодушие – забрала Рэйну к себе. Через год или два мать Рэйны выгодно вышла за смертного предпринимателя, чья семья нажила состояние во время бума электроники, уступившего затем место эпохе техномантии.

Для Рэйны он оставался просто Предпринимателем. Человеком без имени и жизни за пределами работы. Не отцом, а просто тем, кто женился на ее матери. О том, что Рэйна живет с тещей, он знал лишь потому, что активно интересовался падчерицей. Сначала он принял ее за ребенка прислуги, которым можно помыкать. «Какая ирония», – частенько думала Рэйна. Должно быть, разговор у Предпринимателя с женой состоялся непростой. (А возможно, мать, женщина неразговорчивая, и вовсе ничего ему не ответила. Она производила впечатление человека, который многое видит и о многом молчит.)

Как бы то ни было, Предприниматель все же выяснил, кто такая его падчерица на самом деле, ведь именно он стал приглашать ее на ежемесячный ужин в семейном кругу. К тому времени они с матерью Рэйны обзавелись собственным потомством, однако их отпрыски пошли в отца: родились смертными и обделенными силой Рэйны. Предприниматель не был злым человеком. Он принимал деловые звонки за столом, но голоса не повышал. Он был просто очень-очень прозрачен. За ужином, прежде чем перейти к теме натурализма, сначала хвалил каллиграфию Рэйны и прилежание в школе, пока ее мать гоняла еду по тарелке и придерживалась своей обычной привычки вообще ничего не говорить.

Как бы там ни было, мать Рэйны скончалась за два года до смерти бабушки, когда Рэйне исполнилось четырнадцать. В последний путь ее проводили как примерную жену и мать. (Только не для Рэйны, которая неприметно устроилась в заднем ряду, и никто не спрашивал, кем она кому приходится.) Свою мать Рэйна знала плохо, но не сомневалась, что надгробная речь знаменует очень печальный итог жизненного пути: о покойной только и сказали, что она добилась успеха на двух местах работы. И ни слова о том, что она, к примеру, фальшиво пела в душе, шарахалась от садовых змей… как нормальный, живой человек.

Вскоре Предприниматель женился снова. Жизнь, как водится, продолжалась.

Воспоминания зыбучим песком затягивали в свою пучину все глубже, не давая сбежать. Из подсознания всплыл еще эпизод, настолько омерзительный, что Рэйна вздрогнула.

Незадолго до визита Атласа к Рэйне в кафе заглянул Предприниматель. Он увлеченно распекал кого-то по телефону и за этим занятием совершенно не узнал Рэйну, хотя много лет до того регулярно умолял о встрече. Его можно было понять: последний раз они виделись десять лет назад, – и все же Рэйна оценила иронию судьбы. Многие годы раз в месяц Предприниматель сидел напротив Рэйны за столом ее матери и притворялся, будто падчерица ему интересна, а за несколько недель до этой случайной встречи даже отыскал ее бывшую соседку и попросил номер телефона… который спустя час времени и покупку Рэйной нового гаджета уже сменился. Однако в тот день Предприниматель упоенно ругался с каким-то иностранцем, с трудом произнося его имя. «Он уже проделывал это и проделает снова!» – кричал Предприниматель, будто не видя Рэйны и кофе, который она принесла. В тот момент она была лучше невидимки, празднуя особенно горькую победу, когда подтверждаются твои худшие догадки. Эта ее прозрачность стала доказательством того, что все было именно так, как она думала.

Рэйна всегда знала, что Предприниматель интересуется ею неспроста. И встретиться ему хотелось отнюдь не потому, что он тосковал по ней или ее изящной каллиграфии. По той же причине лилии в доме матери сторонились его, когда он ел. В детстве Рэйна думала, что такая цветочная реакция – это лишь проявление ее собственной неприязни к Предпринимателю, но кое-что в его поведении в тот день заставило ее пересмотреть свое детское отношение.

Только не к нему, а к его делам.

Он был разрушителем. На детские переживания Рэйны будто наложили проясняющую тонкую пленку, меняющую фокус. Ретроспектива с ее оттенками сепии неотвратимо указала на тонкий слой чего-то вроде перхоти или ворсинок у Предпринимателя на плечах. В отличие от прочих людей, зазывавших на работу Рэйну, он искал не просто рекордных урожаев, но задумал нечто коварное. Как и все, что сулило большие богатства. Аура разрушения окружала его ядовитым облаком, как парфюм.

Рэйна встряхнулась, отбросив прилипчивое чувство стыда, которое засасывало, как трясина, стоило вспомнить прошлое. Бабушка не ошиблась, обещая Рэйне, что в один день кто-нибудь да разглядит ее суть. Просто она имела в виду немного другое. Люди и правда начинали видеть суть Рэйны, и Предприниматель оказался лишь первым в их череде. Рэйна была обречена – в дурном смысле – на чужое внимание, ведь в какой-то момент, став подростком, она уже не могла скрыть своей силы, своих способностей. Они бросались в глаза даже тем, кто к ним не присматривался. Правда, Рэйна к тому времени ничьего внимания уже не хотела.

Она была не просто натуралистом огромной силы, а натурализмом как таковым. Уже это делало ее ценной или хотя бы полезной. Но с какой стати ей вообще нужно было доказывать кому-то свою полезность? Обстоятельства своих родов она не выбирала. Не выбирала и своих сил. Раз уж близкие сочли постыдным принять Рэйну, не говоря уже о том, чтобы полюбить ее, то и плодов ее дара они не заслуживали. По крайней мере, так она говорила себе каждый месяц, сидя за столом напротив Предпринимателя.

Со временем она научилась изолироваться от других: не давала никому узнать себя поближе, не позволяла присматриваться к себе. Перестала демонстрировать таланты, доказывать свою пользу. Бабушка не ошиблась в своих предсказаниях: всегда наступал момент, когда Рэйну замечали. Вернее, замечали ее способности. Необузданный натурализм в чистом виде, магию невиданной мощи. Стоило Рэйне понять, что для других она – просто вещь, орудие достижения целей, и она всеми силами старалась отгородиться от мира, спрятаться, сохраниться. Стремилась не быть собой, ведь рано или поздно чужая корысть снова раскрывала в ней инструмент получения выгоды.

Другое дело Нико. С ним Рэйна сознательно проводила времени больше, чем с кем бы то ни было, и казалось, ему ничего от нее не нужно. Это ведь такая редкость! Просто благословение. Разве что сейчас его пропитанная самоуверенностью симуляция начисто опровергла одну из фундаментальных личных истин Рэйны: в ней есть что-то еще кроме силы.

В основу своей зрелой жизни Рэйна положила принцип замкнутости ради самосохранения, но, похоже, нечаянно оставила окошко для Нико.

Она дала ему увидеть свои слабости, закоснелость, уязвимости и ошибки, а он взял и запомнил их. А потом воспользовался тем, к чему она прежде никого не допускала. Хотя и проявил в этом большую посредственность. Не питая амбиций и не стремясь использовать Рэйну к собственной выгоде, Нико просто тешил и лелеял свое эго.

Рэйна поерзала.

А, так вот что она ощущает: разочарование.

Тем временем в симуляции они расширили репертуар приемов. Пустили в ход ноги и захваты. Проекция Рэйны, не совсем адекватная благодаря Нико, подняла ставки и прибегла к сложным маневрам. (Да ладно, это всего лишь проекция, так ведь? В поисках подтверждения Рэйна мельком глянула на Парису и тут же, злая на себя, отвернулась.) Нико схватил ее и сделал вид, что хочет ударить коленом в лицо, а когда она отпрянула, пнул по «тормозам». Короче, проекция Рэйны угодила в очередную ловушку, а настоящая Рэйна, закипая, ощутила легкий и в то же время настойчивый, как прикосновение лозы или усиков, укол негодования.

(Чем, кстати, Рэйна отличается от друга Нико, этого сноходца? Она ведь тоже – подобно тому, ради кого Нико в отчаянии и пришел сюда, – орудие, к которому тянутся недостойные? Как он не заметил? Не то чтобы это важно. Не то чтобы Рэйна хотела доказать Нико или кому бы то ни было свою ценность. Не то чтобы она расстраивалась.)

Если Рэйна правильно поняла, то ритуал посвящения наказывал того, кого проецировали, а не самого проектора. Далтон так и сказал: никаких ограничений. То есть Рэйна могла бы примчаться в машине и похитить Нико, сразиться с ним при помощи магии, пронзить молнией в самое сердце или задушить лозой. И это только в рамках реальности. Тогда какие чары сотворила бы она за их пределами, в магической проекции, созданной в стенах волшебной библиотеки, где привычной реальности не существует?

Вот только Нико подобных раскладов явно не рассматривал. Ему и в голову не приходило, что Рэйна может одолеть его и удивить, и потому страдала она, а не он.

Она сжала кулак, и папоротник в углу распрямился, подобно хлысту, выстрелив в стороны стеблями, как щупальцами. У Рэйны в душе гнойником зрело некое чувство. Не боль от предательства, а нечто мягкое, словно плесень, похожая на опушку персика. Может быть, раздражение? Как от паучьего укуса, от ярлычка на одежде, от жужжания комара. Видимо, Рэйну раздражало, что Нико де Варона, похоже, не считал ее хоть сколько-нибудь важной.

В симуляции Нико вошел с ней в клинч. Какое-то время они боролись, а потом проекция Рэйны отбросила Нико, но тот лишь, как обычно, не теряя задора и проказливого блеска в глазах, отступил, словно в танце.

Как бы там ни было, Рэйна никогда не пыталась создать о себе хоть какое-то впечатление. Они с Нико были друзьями или, скорее, коллегами. Романтических чувств она к нему не испытывала, и уж тем более ее не тянуло к нему сексуально. Ее не тянуло вообще ни к кому, а собственный набор половых органов занимал ее так же, как занимало бы растение без завязей. Нико она тоже не давала поводов испытывать к ней какие-то чувства, пусть и проводила с ним почти все время. Похоже, что все, что он узнал о ней, – это сколько раз она ведется на одну и ту же уловку.

Ладно. Рэйна скрестила на груди руки. Наверняка именно Париса вложила ей в голову эту мысль. Сама Рэйна так никогда не подумала бы. Ей было совершенно плевать на мнение окружающих, и, уж конечно, она не нуждалась во внимании или в одобрении Нико. Да, во всем доме ему она доверяла больше других и, не задумываясь, могла на него положиться. Он первый рассказал ей о критериях посвящения, разве нет? Об этой небольшой лотерее со смертельным исходом, вроде тех условий, которые в договорах прописаны мелким шрифтом. Она знала, что Нико ее не убьет, а он и не спрашивал, станет ли она убивать его. Однако…

Нико нанес сокрушительный удар, от которого фантом Рэйны пошатнулся.

Нико не спрашивал ее. Разумеется, не спрашивал, потому что знал: она его не убьет.

И вряд ли это потому, что он считал ее слабой. Просто Нико знал, что она ему предана, как и все, кто его окружает.

(Она-то ему предана, а он ей?)

Симуляция продолжалась, а Рэйна снова заерзала на месте, лишенная покоя, исполнившись крайнего недоверия к собственным подозрениям. Неужели в этом и есть смысл ритуала? Далтон говорил, что церемония – не проверка, но в чем тогда цель? Открыть им глаза, дать мельком взглянуть на себя истинных? Или это ловушка?

А если так, то на кого ее поставили? На Рэйну или на Нико?

Проекция Рэйны покачнулась, обессилев, и Нико замер.

– Все норм? – спросил он, позабыв урок, полученный ранее: Рэйна не станет ждать сигнала и без колебаний атакует, усиливая натиск. Нико отбросил всякий страх получить сдачу и смотрел на нее с искренней заботой, без опасений. – Рэйна, ты как?

Проекция Рэйны не напала. Выпрямилась и посмотрела на него.

– Все хорошо, – сказала она невыразительно-ровным, механическим тоном.

(Это такой он ее видит?)

– Продолжать необязательно, – заверил Нико, глядя на нее с состраданием, прямо-таки щенячьими глазами. – Я даже не знаю, какого дьявола мы тут творим, но не хочу, чтобы ты пострадала.

Она? Пострадала? Вообще-то, она понимала, чем они заняты, ведь это продолжалось уже почти год. Само их общение началось с драки. Что-то тогда Нико о ней не пекся. Или он думал, что без его снисходительных указаний она бы сдалась и погибла?

Не то чтобы это ее разозлило. С чего бы?

Париса тем временем зловеще улыбнулась.

– Ты не можешь мне навредить, – ответила проекция Рэйны. Ну, хоть так. Хотя… как-то странно это прозвучало. «Ты не можешь мне навредить». Фальшиво и как-то бредово. Отдавало таким, с чем обращаются к профессиональному психотерапевту. Вот если бы Рэйна сказала: «Ты не навредишь мне», – тогда еще можно было бы подумать, что она в силах постоять за себя.

(Париса к тому времени уже посмеивалась, прикрыв рот ладонью.)

– Знаю, – не уступал Нико. – Но все равно не хочу.

Изображение симуляции исказилось и пропало. Нико пришел в себя и тут же судорожно вздохнул, как и всякий, чье сознание возвращается в тело. Подобно спасенному утопающему.

Наконец-то голос подал Атлас:

– Минута, а потом мы продолжим с мисс Мори.

Далтон кивнул и сверился с часами.

Рэйна тем временем повернулась к Нико и зашептала как можно тише, но так, чтобы он мог слышать ее за своими хрипами. (Очевидно, его телу передалась усталость из симуляции, а значит, ему все же пришлось попотеть, чтобы ее унизить.)

– Ты знал, что увидишь меня? – спросила Рэйна. – Думал обо мне заранее или…

– Ты что, все видела? – Выглядел Нико удивленно, но не пристыженно. То есть вины он не ощущал. В принципе, ничего удивительного, Рэйна знала, каков он, и все же это напоминание не прошло безболезненно. – Нет, специально я о тебе не думал. Я вообще вспомнил…

О чем он там вспомнил, Рэйна так и не узнала. Сзади подошел Далтон, и она ощутила, как часть ее выходит из тела. Произошло это незаметнее, чем если бы она заснула. Вот перед ней Нико продолжает говорить, переводя дух, а вот она уже у раскрытого зева бездны, которая – стоило подождать еще чуточку – сменилась раскрашенной комнатой.

Ее ритуал начался посреди ночи. Занавески были плотно задернуты, а в очаге пылал огонь. В духоте влажный воздух обволакивал склизким коконом.

Через мгновение из темноты навстречу Рэйне вышел некто в белой накидке.

– Привет, Рэйна, – низким голосом промурлыкала Париса.

«Вот сука», – мысленно выругалась Рэйна, а проекция Парисы чуть заметно улыбнулась, скинув с себя накидку.

Тристан

– Интересно, – прямо заметил Каллум, сидящий между настоящей Парисой и Тристаном. С этого места ему открывались все прелести Парисы-призрака, которая в голове у Рэйны под накидкой оказалась нага. Видимо, это был один из тех вероятных, исключающих гибель исходов, в который Далтон – да и Атлас, выглядящий, как обычно, нагло-самодовольным, – не посчитали нужным вмешиваться.

Не желая комментировать, Тристан отодвинулся от Каллума и ненамеренно оказался ближе к Нико. Тот напрягся, явно раздираемый каким-то внутренним противоречием. Казалось, он вот-вот что-то скажет… Но Тристан пренебрежительно отвернулся. Не важно, чего хотел Нико, это могло и подождать.

Живая Париса пожала плечами, следя за симуляцией.

– У меня не такая грудь, – сказала она.

– Верно, – согласился Каллум. – И, кажется, Рэйна ошиблась еще кое в чем. – Он скосил взгляд на Парису. – У тебя вроде шрам в верхней части бедра?

«Да, – подумал Тристан, – сморщенный рубец в форме солнца с лучами». Он невольно вспомнил, как касался его, нежно обводя большим пальцем.

– Это ожог, а ты отвратителен, – невыразительно ответила Каллуму Париса.

Каллум, хихикая, немного съехал со стула.

– Мне что, ограничивать себя в своих наблюдениях? Ты ведь его не скрывала.

Проекция Парисы шагнула к Рэйне, но та отступила.

– В отличие от тебя, – сказала она своей версии Парисы, – мне, для того чтобы что-то почувствовать, не нужно себя эротизировать.

– Верно, – сказала Париса-проекция. – Тебе для этого требуется куда больше.

– В яблочко, – пробормотал Каллум.

– Заткнись, – велела ему живая Париса, хотя в ее голосе по-прежнему слышалась какая-то пустота. Она не спорила. Тристан и рад был бы поломать над этим голову, но тогда Париса точно услышала бы его размышления, поэтому он спешно отказался от своей затеи.

А она скосила на него взгляд и с легкой усмешкой произнесла у него в голове: «Уж будь любезен».

Париса наблюдала за Рэйной, скрестив на груди руки.

– Как-то непримечательно, не находите? – вслух сказала она.

– Почему? – протянул Каллум. – Потому что все здесь уже видели это прежде?

– Нет, – отмахнулась Париса. – Просто Рэйна остановит это до того, как станет интересно.

– И правда, – согласился Каллум. – Но тогда почему…

– В том-то и вопрос, – перебила Париса.

– А, – кивнул Каллум.

В последнее время они часто вот так переговаривались и согласно кивали друг другу. Тристана это выводило из себя. Прежде он не задумывался, что стало бы, реши Каллум и Париса объединить свои взаимно дополняющие способности, но сейчас его это раздражало, даже мучило. А еще Тристан был уверен: Атласу не терпится посмотреть на его симуляцию. Как он сотворит нечто, что ему полагалось бы уже уметь и чего он, к вящей своей досаде, пока не добился.

Тристан поерзал и закинул левую ногу на правую.

Нет, плохо.

Он поменял ноги местами, закинув правую на левую. Нет, так еще хуже. Тристан опустил обе ноги на пол и тут заметил на рукаве торчащую нитку. Под ярлычком кофты зачесалось. Да еще и шея заболела. Тристан впился зубами в заусенец на пальце правой руки.

Каллум коротко усмехнулся.

– Интересно, – снова произнес он.

Непонятно, правда, что именно было интересным: терзания Тристана, Париса, проекция Парисы из головы Рэйны, – или же он иронизировал, и все это казалось ему чрезвычайно скучным. Впрочем, оставался шанс, что Каллум и правда заинтересовался происходящим, ведь оно напоминало его любимые игры. Этакие психологические войны, просто подарочек. Тристан снова поерзал и заметил, что Каллум по-прежнему на него смотрит.

– В чем дело? – пробормотал Тристан.

Уголки губ Каллума резко приподнялись в улыбке, как язычки пламени от зажигалки.

– Я мог бы тебе с этим помочь, – сказал он.

«Да», – подумал Тристан. Атлас определенно наблюдал за ним.

Каллум и Тристан уже давно понимали друг друга чуть ли не с полуслова: Каллум предлагал Тристану избавиться от тревоги, чтобы не дергаться. И этим, падла, только расстраивал Тристана еще сильнее, ведь после того, как пропала Либби Роудс, именно он занял вакантное место человека – пороховой бочки. Возможно, он и так это знал: заменяет Либби не Нико, ее зеркальный двойник, а он, Тристан, с которым ее роднила частица вечной неполноценности. Шея под ярлычком зачесалась сильнее.

Тристан стиснул кулак, расслабил руку.

– Ты же вроде наказать меня хотел? – напомнил он Каллуму, и тот пожал плечами. – Теперь помогать спешишь?

– Да не собираюсь я тебя наказывать, – тихо произнес Каллум. – Хотя, если бы захотел, вышло бы довольно неплохо.

Тристан, местный несостоявшийся убийца, в последнее время предавался мечтам или, скорее, фантазиям, где его рука не дрогнула бы. Где бы он просто взял и прирезал Каллума в обеденном зале от имени всего класса, благословившего его на это славное дело. Прошел месяц с той ночи, той самой ночи, когда исчезла Либби Роудс, – и вряд ли случайно, – а воображение так и не успокоилось. Оно рисовало картины гибели худшего друга и ближайшего врага если не от руки самого Тристана, то по воле несчастного случая. Тристан даже изобрел для себя этакий вид медитации: представлял, как встает с пола и отвешивает Каллуму смачный удар в челюсть.

Всякий раз после этого Каллум смеялся или же отворачивался и, сплюнув кровь, говорил нечто вроде: «А, так у него есть характер». В этот момент Тристан думал: «Ладно, дай мне нож, и мы повторим», – но тут понимал, что оружие и так у него в руке. Он до конца жизни не забудет, как пальцы сжимали гладкую рукоять, как билось его скованное сомнением сердце.

В этот момент Атлас пошевелился.

– Отстань от Тристана, – велела Каллуму Париса. – Ему и так дурно.

– Сам вижу, – ответил Каллум.

– Спасибо, Париса, ты мне очень помогла, – пробормотал Тристан.

– На здоровье, – ответила она, не сводя глаз со своей проекции.

В этот момент Нико выглянул из-за бессознательного или, скорее, полусознательного тела Рэйны и вопросительно посмотрел на Тристана: мол, все норм, дружище? Друзьями они, правда, не были, да и вообще после пропажи Либби Нико не спешил ему помогать. Видимо, потому, что, раз они хотели отомстить за Либби командой, от Тристана ждали больших усилий и убедительных эмоций. Ему теперь что, махнуть рукой на жизнь и выть по ночам на луну от разбитого сердца? По крайней мере, взгляд Нико говорил примерно об этом. Или это просто сочувствие? Как будто Тристан в нем нуждался! Вот бы и Нико дать по зубам.

Итак, получается, все хорошо.

Тем временем дела у проекции Рэйны были ненамного лучше. В ее симуляции почти не наблюдалось живости, в отличие от Нико: никого не били, никто не сыпал угрозами. Видимо, поэтому ее ритуал смотрелся так утомительно. Тристан с трудом заставлял себя наблюдать за ним.

– Ты ведь хочешь знать, почему я не запала на тебя? – произнесла Париса-проекция. – Только честно.

– Нет. – Рэйна соврала, даже Тристан это понял.

– Кое-что интересное в тебе все же есть, – сказала ей Париса-проекция. – Думаешь, я не вижу твоей силы?

– Меня не интересует твое мнение.

– Неправда. – Париса-проекция принялась медленно кружить вокруг Рэйны, словно болотная рысь. – Ты сгораешь от любопытства и при этом боишься узнать правду.

– Похоже на тебя, – заметил Каллум сидевшей рядом с ним настоящей Парисе.

Париса не ответила, но Тристан прямо видел, как вращаются шестеренки ее расчетливого ума. Не первый раз он задумался, каково было бы заглянуть в ее мысли.

Тристан подергал ногой, не отрывая носка от пола, и снова надкусил заусенец на пальце, а потом поймал на себе вопросительный взгляд Нико и решил, что сейчас он бесит его сильнее прочего. Даже с учетом того, что его сейчас раздражало многое: Каллум, который, возможно, все еще хочет убить его; Париса, которая каждый день обвиняет его в остром экзистенциальном кризисе; Рэйна, которая без труда может сказать «нет» Парисе, и поэтому, возможно, сильнейшая из присутствующих.

А еще он. Тристан, как всегда, сам же возглавил список того, что его бесит. Отчасти он верил, будто где-то в анналах вселенной исчезновение Либби вменяется в вину ему. Оказались бы они в таком положении, если бы он убил Каллума? Ему больше нравилось, когда Нико безмолвно винил его в исчезновении Либби, упрекая Тристана в провале лишь тоном голоса, выражением лица и взглядом. А вот эту перемену в отношении – будто бы Тристан заслуживает сочувствия – терпеть было невозможно. Она приводила в ярость. Да, именно в ярость. Гнев – такое знакомое, можно сказать, родное чувство. Его вкус чуть ли не успокаивал. В жопу Нико. В жопу Каллума. Парису тоже – в жопу. И Рэйну, почему нет? Серьезно, что он тут забыл? Из него чуть не сделали убийцу, и вот нате, теперь он сам в роли жертвы. Каллум так его и назвал: жертва.

«Может, помолчишь? – спросила Париса. – Я смотрю, вообще-то».

– Да пошла ты, – вслух ответил Тристан, поднимаясь со стула. Нико обернулся, Каллум – нет. Далтон, который наблюдал за происходящим из угла, открыл было рот, но Тристан велел ему: – Отвали, Далтон, сам знаю.

Далтон ничего не сказал. Тристан видел, что Атлас по-прежнему в комнате, но делает вид, что ничего не происходит.

Глядя на ритуальную голограмму Рэйны, Тристан вышел за пределы круга. Проекция Парисы тем временем подошла опасно близко к Рэйне. Так близко, что если бы Рэйна опустила взгляд, то сама увидела бы мурашки на ее голом теле.

– Скажи честно, – прошептала Париса-проекция. – Ты боишься?

– Чего? – презрительно спросила Рэйна. – Тебя?

– Ты с таким же успехом могла бы исчезнуть, – пробормотала Париса-проекция. – Понимаешь? Твоя сила бесполезна. Самое большее – поможешь кому-нибудь разбогатеть. Из тебя скорее выйдет милый декоративный питомец. Ты не меня боишься, Рэйна, ты боишься стать мной, – сказала она и с тихим смехом погладила Рэйну по щеке. Внутри симуляции Париса была с ней одного роста, тогда как в жизни заметно уступала.

– Ты думаешь, что бунтуешь, – продолжала проекция Парисы. – Но это не так. Ты просто ничего не значишь.

– И как это связано с сексом? – глядя прямо перед собой, пробормотала Рэйна.

– Дело не в сексе, сама знаешь. Дело вообще не в сексе.

– Тогда в чем?

Париса улыбнулась.

– Во власти.

Тристан посмотрел на живую Парису: ее снова что-то встревожило.

– Ну, тогда… – Рэйна медленно заскользила взглядом по рельефу обнаженного тела Парисы, изучая его дюйм за дюймом. Насмотревшись, перешла к прикосновениям: глядя на шею Парисы, в легком жесте протянула к ней руку. Живая Париса сделала судорожный вдох; в комнате повисла гнетущая тишина.

В пальцах у Рэйны блеснуло что-то серебристое. Узкое, короткое лезвие порхнуло у бедра Парисы.

Нож.

(Тиканье часов на каминной полке превратилось в тугой растянутый звук.)

Тристан моргнул, выныривая из тумана повторяющихся кошмаров, что преследовали его изо дня в день, неделю за неделей, – в них мелькал тот же серебристый блеск. Он подавил охотно пробудившуюся боль.

– Есть и другие виды власти, – тихо предупредила Рэйна, плавно прижимая лезвие к телу Парисы.

Та усмехнулась и подалась вперед, целуя Рэйну в шею, но та резко вскинула руку с ножом…

Лезвие с характерным отвратительным звуком вошло в плоть, и Тристан отвернулся.

(Снова этот блеск стали. Вкус вина и мучений. Близость рокового момента и колебания. Гулкий стук сердца. Часы на каминной полке.)

Симуляция потемнела и погасла.

– Сядьте, мистер Кейн, – велел Далтон.

Тристан и забыл, что стоит. Он взглянул на живую Парису и на Рэйну, сознание которой вернулось в тело так резко, что та чуть не подавилась ворвавшимся в легкие воздухом. Рукой – уже без ножа – она коснулась шеи, словно бы проверяя, по правде ли это.

(Блеск ножа. Стук его сердца.)

(Тик.)

(Так.)

(Тик.)

(Так.)

– Это что еще за херня? – зло спросил Тристан, и все обернулись. У Парисы в кои-то веки был удивленный вид, будто она не ожидала такого поворота событий. Видимо, потому, что и Тристан его не ожидал.

– Что? – нахмурилась Рэйна.

– Мистер Кейн, – повторил Далтон, – сядьте.

– Нож, – резко ответил Тристан, не обращая внимания на то, что Атлас мельком нахмурился. – Это что, шутка такая?

– Тристан, – предостерегающе пробормотал Каллум, чем снова привел его в бешенство.

Рэйна же скрестила на груди руки:

– Если это шутка, то в чем прикол? Между ними все было совсем не так, – добавила она, упрямо мотнув головой в сторону сидящих бок о бок Каллума и Парисы. – Это все равно иллюзия, к тому же я честно ее предупредила.

– Мистер Кейн, – не унимался Далтон, – настоятельно советую вернуться на место.

– Нет, это не шутка… И знаете что? – заводясь все сильнее, сказал Тристан. (Тик.) – Вы мне что-то доказать пытаетесь? Что я слабый? (Так.) – В этом все дело? – Так вот за кого его держат? За труса? Думают, если бы он поступил иначе и не запорол бы все, то та ночь, этот год, и все их жизни обернулись бы тоже иначе?

(Тик. Так. Тик. Так.)

– Это же ты все свела к власти? – накинулся Тристан на Рэйну, и та нахмурилась. (Тик-так-тик-так…) – Это твоя проекция придумала, – прорычал он, указывая в центр круга, где завершился ритуал инициации Рэйны. – Все ты. Ты выбрала нож, а значит, пытаешься…

– Они не знают, дружище, – безмятежно перебил его Каллум. При виде такого спокойствия Тристан не выдержал и стал прикидывать, как бы втащить Каллуму. Выбить из-под него стул, чтобы растянулся на гребаном эдвардианском полу. Нет, схватить за грудки и со всего размаху ка-ак…

– Их там не было, – сказал Каллум. – Они не знают.

Отрезвление рухнуло на Тристана, как нож гильотины. Рэйна хмурилась. Париса взирала на него с откровенным смущением, если не сказать – озабоченно.

– Чего не знают? – вслух спросил Нико.

– Кстати, – резко обернулся к нему Тристан, – что до тебя…

Он успел заметить, как пристально смотрит на него Атлас, но тут его словно сковало железным обручем.

– Я велел вам сесть, – произнес Далтон, кладя руку на затылок Тристану.

В следующий миг Тристан покачнулся, завалившись вперед и моргая от яркого белого света.

– Привет, Тристан.

Постепенно зрение вернулось. Ему показалось, что он потерял равновесие и падает лицом вниз, а потом он услышал голос и узнал его…

О нет.

Ее образ плыл ему навстречу, постепенно обретая четкость: оттенок волос, форма губ… Он знал, что ее воссоздали по его памяти, вынув картинку из головы, но это и было самое удивительное. Куда меньше он удивился бы, явись она ему настоящая.

Надо же, как отчетливо он ее запомнил.

Как цепко детали въелись в память – и эта форма запястий.

Линии шеи.

Изгибы ключиц.

Брови, сведенные в вечном укоре.

– Роудс, – медленно произнес Тристан и тут же добавил: – Хорошо выглядишь.

Либби чуть улыбнулась, и в этот момент он подумал, что, может быть, его ждет нечто хорошее. Прощение. И не важно, насколько фальшивое. Разве не мог он выбрать для себя это мгновение покоя?

Нет, разумеется, нет. Далтон же говорил: это игра. Для других, возможно, так оно и есть, но сейчас все происходит в голове у Тристана. В тюрьме, которую выстроил для него собственный разум. И не стоило ждать прощения.

– Да пошел ты тоже, – равнодушно сказала Либби, выбрасывая руку вперед и выпуская из ладони огонь.

Париса

Тристан, слава богу, увернулся.

– Боже! Черт! – выругался он, с трудом спасаясь от гнева Либби Роудс, который, видимо, считал заслуженным. Словно это его проблемы с моралью каким-то непостижимым образом привели к ее исчезновению. Если бы Париса следила за ритуалом менее пристально, то нашла бы смешным то, как внезапно Тристан распрощался с комплексом выжившего. Однако нечто подсказывало ей, что ничего смешного в происходящем нет.

Париса взглянула на Рэйну, которая с момента пробуждения после обряда не переставала хмуриться. Но точно ли подходит слово «пробуждение»? Похож ли обряд на сон? Париса осторожно пустила в ход свою магию, проникая в ум Рэйны, как лучики света проникают через трещинки.

Рэйна тут же распознала вторжение. «Неплохая попытка», – мысленно сказала она, изобразив жест, который иначе как некультурным не назовешь, и быстро затихла.

Вот, собственно, поэтому Париса ни с кем надолго и не оставалась. Со временем чужой образ мысли становится очевиден. В иных обстоятельствах ответ Рэйны можно было бы счесть проявлением близости или дружбы, но сейчас она лишь требовала не надоедать.

Краем глаза Париса заметила усмешку Атласа.

«Находите это забавным?» – телепатически спросила она.

Атлас никак не ответил – ни мысленно, ни жестом. С самого начала инициации он проявлял чудеса невозмутимости, сведя свое присутствие к загадочному сидению в тени книжных полок. Париса даже подумывала залезть к нему в голову, но понимала, что все усилия окажутся тщетны. Сегодня – да и вообще с тех пор, как пропала Либби, – его защита была особенно крепка.

(Что само по себе подозрительно. Впрочем, сейчас было не место и не время думать об этом.)

Париса вновь обратила внимание на Рэйну, которая все еще злилась. Видимо, чувствовала себя неловко из-за фантома Парисы в своем воображении. Было бы о чем париться. Как будто Париса себя раньше голой не видела: среди ее партнеров попадались любители снимать пикантные видео, к тому же – что бы там Париса ни говорила другим или, скорее, во что бы ни позволяла им верить, – большую часть своих денег она получила за работу натурщицей в студенческие годы. Она уже давно приняла факт, что всех интересует лишь ее внешний вид, как у тех же цветов или статуй, и научилась принимать эффектные позы и смотреть выразительней, чтобы все видели только ее лучшие стороны.

На свое отражение в чужих глазах Париса смотрела совершенно спокойно. Так она понимала, с чем именно надо работать. Многим состоявшимся художникам и студентам хватало смелости показать Парисе, что именно их в ней зацепило. Блеск в глазах или игра света и тени на грудях. Загадочная полуулыбка Моны Лизы или узкая, как перемычка песочных часов, талия. Это была их главная цель: идеально уловить и передать ее красоту, – но Париса, наблюдая, как разных творцов привлекают разные элементы ее образа, поняла иное: изображая ее, они раскрывали себя.

Париса привыкла смотреть на себя чужими глазами. Не то что Рэйна: ей явно было очень неудобно взирать на себя сквозь призму восприятия Нико. Неужели она и правда ни разу не задумывалась о том, как ее видят окружающие? Скорее всего, нет, и Парису это почти веселило.

Рэйну, которая воспринимала всех упрощенно, Париса считала любопытным экземпляром. Для Рэйны суть людей сводилась к каким-то основным качествам: манипулятор (Париса), нарцисс (Каллум), неуверенный (Тристан), верный кому-то, но не ей (Нико). Это рациональный взгляд, лишенный истинного понимания сути вещей, причин и следствий, а потому Рэйна ожидала от окружающих рациональных, сообразно их принципам и характеру, поступков.

И в этом, конечно, заключалась ее уязвимость. Рэйна Мори все еще не осознала, что люди, как это ни досадно, склонны раскрываться в самой непредсказуемой и нелогичной манере, какую только можно вообразить.

Было даже немного жаль, что этой симуляции не видит Либби Роудс. Париса насладилась бы ее унижением. Либби не понимала людей и потому верила Парисе, хотя все указывало на то, что верить ей нельзя, и сторонилась Тристана, несмотря на то, что он – как раз тот единственный человек, который не стал бы действовать против Либби. Странно, как при всем при том, чего она не знала или не понимала, она сумела «прочитать» свой класс куда точнее, чем удалось бы Рэйне.

Париса ощутила острый укол неудовольствия. Даже спустя месяц она не любила вспоминать об отсутствии Либби. Ей не нравились потери, ведь она не понимала чувства печали и вместо нее испытывала обычно досаду, нервозность, как если бы ей свело ногу судорогой. Печаль других Париса воспринимала как отвратительное проявление слабости, но, к несчастью, грусть была заложена в человеческой натуре. Даже чувствуя нотки тревоги, она запрещала себе ее испытывать: стоит однажды впустить в душу скорбь, и та тебя затопит. Здесь с ней согласился бы Каллум.

В пузыре симуляции Либби постепенно брала верх над Тристаном. Он явно винил себя в ее пропаже как дурак, ведь это было совершенно напрасно. Хотя справедливости ради стоило отметить, что в последнее время он много чего по своей дурости делал напрасно.

Каллум, будто подслушав ее мысли, указал Парисе на симуляцию, в которой Либби как раз чуть не оставила Тристана без глаза:

– Печальненько.

Париса скосила на него взгляд, а потом снова посмотрела на происходящее в симуляции. Тристан попытался применить физическую магию, но вышло ожидаемо средне, учитывая, что бился он с одним из пары одареннейших магов-физиков своего поколения. Проекция Либби швырнула в Тристана какой-то детской хлопушкой. Тот, упав на колено, распылил крохотный огненный шарик.

Ловкости Тристану было не занимать, и это в нем Парисе очень нравилось.

Она посмотрела на Каллума, беспечно наблюдающего за вялыми попытками Тристана сражаться. Видно было, что внутренний конфликт не дает Тристану нанести хоть сколько-нибудь сокрушительный удар. В некотором смысле зрелище и правда выходило печальное, хотя Каллум в последнее время часто предавался определенным фантазиям, и по сравнению с финалом многих из них смерть от огня в бою с Либби Роудс казалась не такой уж и грустной.

Точнее говоря, Каллум видел сны, а если совсем уж предметно – то в них он убивал Тристана. Обстоятельства смерти никогда не менялись. Грезы Каллума напоминали кошмарную петлю времени, а сценой служила столовая. Каллум пробовал много сценариев и видов оружия: в одну ночь бил Тристана канделябром, в другую душил подушкой от кресла. Пробовал, разумеется, и голыми руками – в этом даже проступало нечто сексуальное. А еще подсыпал яд в суп, что было глупо: все знали о стойкой неприязни Тристана к бульону. Ладно, шут с ними, с методами, но откуда в принципе такие фантазии? Каллум и сам вряд ли знал. Может, он видел в своих обиде и ненависти проявление маскулинности и силы, хотя вел себя как одинокий, всеми забытый ребенок.

– Очень печально, – согласилась наконец Париса.

Каллум бросил на нее насмешливый взгляд и благоразумно отвернулся.

Тристан все еще сражался с проекцией Либби. Нико наблюдал за ними, подавшись вперед и уперев локти в колени, – явно анализировал бой. Он неотрывно следил, как Либби отражает удары, атакует и мечет огнем, при этом в его голове непрерывно варились тяжелые мысли, не покидавшие его весь прошлый месяц.

Рэйна – единственная, кто был интересен Парисе, – по-прежнему закрывала свои мысли, и это бесило.

«Тебе не кажется странным, – небрежно подумала в ее сторону Париса, – что от нас не требуют победы? Это же не какая-то игра. Это… симуляция. Так в чем же цель?»

Рэйна показала рукой непристойный жест, и Париса мысленно вздохнула, сдаваясь. Она обернулась к Далтону, который как раз смотрел на нее.

«Вижу, что ты что-то задумала», – передал он ей свою мысль. Он редко обращался к ней при других напрямую. Даже не редко, а вообще никогда, тем более что сейчас в комнате находился Атлас… Хотя, если так подумать, именно присутствие Атласа, наверное, и развязало ему язык.

«Я ничего не задумала, – беззаботно заверила его Париса, прекрасно понимая, что Атлас наверняка подслушивает, – и не строю схем, а вот заговоры время от времени устраиваю».

«Это ничего не значит, – сказал Далтон, чуть заметно указывая на симуляцию, в которой Тристан создал себе нечто вроде тонкого щита, не выдержавшего и одного удара. – Всего лишь очередной ритуал».

Париса взглянула на Атласа. Тот не обращал на нее внимания или же притворялся, что не обращает.

«Ты ведь и сам в это не веришь».

«При чем тут вера? – ответил Далтон. – Я просто знаю».

С этими мыслями и он закрыл от нее свой ум.

Париса снова вздохнула про себя. С исчезновением Либби все пришло в дисбаланс. Тристан тревожился, а она, судя по всему, вообще параноила. Союз Нико и Рэйны трещал по швам, хотя Нико был таким же, как всегда, и разлад замечала лишь Рэйна. А еще нечто странное творилось между Нико и Тристаном: они, видимо, не оправились от того, что хоть в чем-то да согласились. Дело понятное. Такого даже Париса не предвидела.

Она вспомнила, как обнаружили «тело» Либби Роудс, которое, если верить Тристану, телом не было. Естественно, он разглядел подвох. Увидеть разницу могла бы и Париса, но случай был из тех, когда «увидеть» не означало «понять». Однако тогда она впервые испытала, каково это – смотреть на мир глазами Тристана. Прежде Париса с удовольствием тянула у него из головы разные мелочи: например, какого цвета волосы у Каллума (блондин, но невыраженный), есть ли у него залысины (скоро, где-то в тридцать, генетика даст о себе знать), – однако истинный потенциал его восприятия ошеломил ее. Как и то, что сам Тристан о нем не догадывался.

Даже излучая мощный голод, до самой силы Тристан дотянуться не мог, и в этом заключалась печальная истина. Взять его хоть сейчас! Он дрался даже не с настоящей Либби Роудс, а все равно не сумел и волоса у нее на голове задеть. Он разве что не трепетал от стыда и вины перед ней. Однако месяц назад, когда они смотрели на тело, Париса заглянула Тристану в голову. Он видел перед собой вовсе не труп, не сцену кровавого убийства, открывшуюся перед другими, а нечто неосязаемое, ненастоящее, скопление огоньков вроде северного сияния. Глядя на Либби Роудс глазами Тристана, Париса будто видела в телескоп тысячи метеоров.

О том, что эта штуковина – не то тело, не то скопление звезд – на самом деле анимация, Парисе сказал Далтон. Каллум потом подтвердил опасения: анимация напоминает иллюзию, только она более… плотная. Это нечто, содержащее искру жизни. Типичное творение аниматора неуклюже, как аниматронная кукла смертных, у нее ни единого шанса сойти за живого, настоящего человека, но нельзя было отрицать фундаментальной концепции: анимации – не просто иллюзии, они и есть сама магия.

Если вынести за скобки вопрос об анимации Либби – и мастерстве ее создателя, – то Парису волновало вот что: раз Тристан способен видеть нечто вроде молекулярной структуры магии, то что еще он способен разглядеть?

Париса знала о химии между Тристаном и Либби задолго до того, как вмешалась в их отношения. Их связывало нечто нерушимое, то, что следовало за ними повсюду, объединяя, даже когда они были вдали друг от друга. Так с людьми обходилась история. Сближала. Связывала кого-то любовью, а кого-то – ненавистью. Устанавливала ту особенную тесную связь, в которой все враги когда-то были друзьями.

Что такого случилось в тот день, когда обнаружили тело Либби Роудс, если Париса вспоминала его снова и снова? Нечто плодило неспокойные мысли, заставляя их кружиться на месте. Она чересчур много времени провела в кругу одних и тех же людей, которые постепенно усиливали свою защиту от телепатии, и это ослабило ее магию, притупило остроту ее дара. Париса чувствовала себя как Каллум, застрявший в неразрывной петле своих снов. Так в чем же загвоздка, подвох? История, молекулы, Тристан и Либби, Тристан, заметивший на полу тело Либби…

И тут до нее дошло.

В ту ночь Тристан увидел Либби такой, какой ее помнил кто-то иной.

Он был не зрителем проекции, а сценой. Не в этом ли заключался весь трюк? Это и сводило сейчас Парису с ума – то, что они разыгрывали некое представление перед невидимым залом. Нико создал фантом Рэйны, Рэйна создала фантом Парисы, и вот сейчас Тристан показал фантом Либби… Но почему? Проекции не помогали понять самих соперников (если между ними и правда еще сохранялась конкуренция). Они представляли друг друга так же неверно, как представляла себе Рэйна грудь Парисы.

Впрочем, и это – ценная информация. Раскрывались не фантомы, а их создатели. Уязвимости, которые видел в Рэйне Нико, больше указывали на его собственные приемы и магию. Он раскрыл свои карты, равно как Рэйна – свои, когда ее фантом Парисы сбросил накидку. Посвященные по очереди демонстрировали свои склонности, признавались, в чем ошибаются насчет остальных, и если между ними по-прежнему идет смертельное состязание – идет ли, формально или нет, кто знает, – то это поможет найти их слабые места, трещины в обороне. Впрочем, раз уж новой элиминации не предвиделось, то наблюдатели-посвящаемые ничего не выигрывали.

Тогда от обряда выигрывал только один, чему, однако, удивляться не стоило. В конце концов, общество, которое требует отнять жизнь, может с легкостью и управлять чужой волей. Париса позволила себе мельком бросить взгляд на Атласа – тот сидел неподвижно.

Если сейчас они впятером раскрывают свои привычки и схемы поведения, чтобы остальные могли прочитать их, то, возможно, в этом и состоят замысел, истинная цель игры. Выходит, вопрос не в том, кто кого победит, а насколько они предсказуемы.

Кому это надо? Зачем?

Париса встревоженно посмотрела на Тристана и нахмурилась, глядя, как он ныряет за дымовую завесу. Свой фантом Либби он наделил таким могуществом, которого от живой Либби Париса и не ждала, тогда как им самим уже овладевала паника. Судя по ужасу в его сосредоточенном взгляде, Тристан собирался сделать нечто такое, чего еще сам до конца не понимал. Видимо, Обществу от него ничего не добиться, разве что неуместного рыцарства и бесконечных сомнений в самом себе.

Париса снова нахмурилась и подалась вперед, когда Либби метнула в Тристана очередной файербол. Огненный шар чиркнул по его бицепсу, и рукав загорелся. Тристан выругался и, покрикивая, принялся тушить на себе пламя. Ага, значит, огонь все же реален. Ну или, по крайней мере, жар от него ощущается. Интересно.

– Вашу мать, какие тут правила? – прорычал Тристан, озираясь внутри симуляции. Видел ли он остальных за ее пределами или нет, было неясно, однако, судя по отчаянному выражению его лица, решил, что раз уж он тут для других распинается, то можно и вопросы позадавать. Далтон, который, видно, не придавал этому никакого значения, нацарапал что-то на полях блокнотика.

– Вопрос уместный, – тихо заметил Каллум.

Нико обернулся к Атласу, но тот лишь покачал головой, разводя руками: я, мол, третья сторона, наблюдатель, а все вопросы – к Далтону.

– Правила я оглашал, – произнес, не поднимая головы, Далтон. – Их нет.

– Игра, в которой ни победителей, ни проигравших, ни правил? – недоверчиво проговорила Париса, гадая, станет ли Атлас ей возражать.

Хранитель молчал.

– Это не соревнование, – уточнил Далтон. – Просто обряд.

При этом он опасливо взглянул на Парису, а Тристан в это время, видимо, уже не надеясь услышать ответ, решил – впервые за двадцать минут, которые длился его ритуал, – перестать суетиться и начать действовать.

Возился он и правда дольше Нико и Рэйны, и это тоже было интересно. Значит, пока в симуляции не произойдет нечто значимое, она не заканчивается, а сгоревший рукав Тристана – не в счет.

«Ты уверен, что он не погибнет?» – мысленно спросила Париса у Далтона.

Тот отвечал невозмутимо: «Уверен. Только один участник проекции – настоящий».

Значит, и настоящую магию использует лишь один.

Проекция Либби продолжала палить. Вспышки магического пламени в симуляции озаряли раскрашенную комнату рыжими и красными всполохами. Тристан увернулся от выстрела и, судорожно ища укрытия от дождя из осколков, спрятался под стол. Его версия Либби оказалась мстительна и несла разрушение. Взмахом руки она перевернула стол и, обратив силу притяжения вспять, заставила Тристана оторваться от пола. Он, вместе со стульями и книгами с полок, устремился навстречу потолку.

С огромным усилием, весь мокрый от пота, Тристан высвободился из магических пут, но, спасаясь от ярости Либби Роудс, рухнул на пол, к ее же ногам.

– Роудс… – начал было Тристан, но его жалкой мольбы как будто не слышали. Он быстро откатился к парящей в воздухе книжной полке и только так избежал беспощадного выстрела. Тем временем бежать стало почти некуда. Занавески полыхали, обивка мебели дымилась. Проекция Либби шагнула к Тристану, и он снова перекатился – прямо ей под ноги.

Либби запнулась. Равновесия не потеряла, но Тристан помог ей, сделав подсечку. Либби тут же утратила контроль над гравитацией в комнате. С треском, оставшись без ножек, рухнул на пол антикварный стол. Тристан, который уже перевернулся на живот, очень вовремя вскочил на ноги – на то место, где только что была его голова, рухнул стул. Либби перевернулась на спину и выпустила Тристану в спину нечто вроде прозрачной волны.

Похоже, в цель она попала, потому что Тристан вскрикнул одновременно от боли и ярости. Он развернулся с видом того, кого предали, и, не успела Либби встать на ноги, резко кинулся на нее и повалил назад на пол.

Комнату перекосило – по крайней мере, так казалось. Это Либби снова позволила себе вольности в обращении с физикой, приспосабливая под себя саму энергию. Тристана отбросило в сторону, как тряпичную куклу, но он вскочил и выдал какое-то полусырое заклятие, которое хоть немного да ослабило ответочку Либби. Комнату заволокло дымом, и в его плотных клубах едва угадывалось мельтешение – это Тристан, забыв о своих ограниченных магических силах, ринулся на Либби и впечатал ее в падающий книжный шкаф. Он налетел на нее так изящно и бережно, будто хотел не с ног сбить, а прижать к себе в порыве страсти.

Проекция Либби попыталась задушить Тристана, а он в ответ разразился хриплым безумным смехом и вырвался из захвата так резко, что Либби, падая, чуть не сложилась пополам. Вывернувшись, она ударила Тристана в грудь. Ее гладкая кожа блестела испариной; в глазах полыхало лихорадочное пламя, в спутанные, мокрые от пота волосы набился пепел… Будь она настоящей, уже лишилась бы сил, но такой ее видел Тристан, и в его воображении Либби Роудс неутомимо преодолевала один внутренний барьер за другим. И Тристан совершенно заслуженно отправился в полет по изящной, как полумесяц, дуге.

Приземлился он жестко, пробив по пути купол апсиды, и на ноги поднялся, весь утыканный осколками стекла. Тристан сплюнул кровь, которая струйкой стекала из уголка губ.

– Молодец, Роудс, – хрипло произнес он. – Отлично.

Ответила Либби так же, как ответила бы Париса, – пустила ему в грудь струю пламени. Тристан защитился ударом наотмашь, дочерна опалив себе кулак. Потом он призвал в руку осколок стекла и метнул его, но не попал: Либби распылила осколок прямо в полете, а получившуюся крошку швырнула назад, Тристану в лицо. Временно ослепнув, он еле открыл воспаленные глаза, чтобы наколдовать нечто слабое и сыплющее искрами. Проекция Либби его атаку отразила, нанеся в ответ несопоставимо мощный удар. Тристана отбросило словно чугунным ядром. С купола посыпались хлопья раскрашенной штукатурки, и, пока Либби шла к краю апсиды, они образовали вокруг ее головы подобие нимба.

В ритуальной проекции быстро сгущалась тьма ночи, повисла жутковатая тишина. На небе, едва различимые из-за витающих в воздухе хлопьев пепла, мерцали звезды. Выбор у Тристана был стандартный и не самый широкий: бей или беги. Точнее, всего один вариант, если учесть, как прискорбно он уступал в силе противнику. Погонится ли за ним проекция Либби, если Тристан побежит? Вряд он планировал это выяснять. В симуляции все замерло, только Либби медленно и торжественно шла к покрытому кровью, чуть живому Тристану.

Проекция Либби нависла над Тристаном, в жизни явно способным на большее, однако в мире ритуальной симуляции все перевернулось с ног на голову. Здесь не имела значения реальность – только муки Тристана, его боль и вина. Париса приготовилась, что сейчас ему нанесут чудовищный удар. Она чуть не отвернулась, когда Либби наклонилась и подняла с пола осколок стекла длиной и шириной с руку. Впрочем, все ужасы в голове Тристана наверняка померкнут по сравнению с тем, как Каллум затравит фантом Тристана в своей симуляции, – подводя к финалу, уготованному всем, кого он ломал эмоционально.

Тристан что-то там прохрипел: не то «прости», не то «спаси» – и закрыл глаза. Париса поморщилась. Тристан, не открывая глаз, натужно взвыл под ударом…

Проекция мигнула, будто симуляция дала сбой. Фантом Тристана пропал и…

Париса, прищурившись, подалась вперед. Живой Тристан, судорожно втянув воздух, очнулся в своем теле – он так и лежал на полу, там же, где упал в начале обряда. Пока Тристан с трудом переводил дух, Либби в его симуляции, вскочив на ноги, озиралась по сторонам, словно бы где-то посреди погрома еще пряталась некая не успевшая сбежать часть Тристана.

Тристан не сразу поднялся на ноги. Вид у него был помятый, хотя от полученных в симуляции ран не осталось и следа.

В том, как закончилась эта симуляция, Парисе виделось нечто странное. Схватка Нико завершилась вничью, Рэйны – предположительно смертью Парисы, тогда как симуляция Тристана продолжалась без него.

Париса взглянула на Атласа, который очень заметно подался вперед.

– Почему Роудс не исчезла, раз она убила Тристана? – спросил наконец Нико.

Пока все молчали, Далтон встал, быстро пряча брошенный в сторону Атласа смущенный взгляд.

– Ничего существенного, – сказал он, взмахом руки закрывая их окошко в ритуальную проекцию. – Обычная задержка, вот и всё.

Чушь. Париса раскусила ложь Далтона, потому что хорошо его знала. Тем временем Рэйна скосила на Парису взгляд, как бы ища подтверждения своим мыслям, но та никак не отреагировала, главным образом чтобы позлить Рэйну.

– Роудс не убивала Тристана, – сказал Каллум.

– Мы не видели, как Рэйна убила Парису, – заметил Нико. – Но симуляция завершилась, потому что Рэйна намеревалась убить, так?

Рэйна бросила на него испепеляющий взгляд.

– В данном случае Роудс – сама проекция, а не создатель, – напомнил Каллум.

– Верно, – поспешил вставить Далтон, даже слишком поспешил. – Да, все именно так.

– А, – сказал Нико, которого явно не удалось убедить. – Но…

– Мистер Нова, – обратился к Каллуму Далтон, – вы готовы?

«Что ты сделал?» – спросила Париса Тристана, и тот яростно, с негодованием взглянул на нее.

В мыслях у него, как обычно, полыхал бесформенный гнев, гремучая смесь злости, обиды и боли. Однако в этот раз Париса заметила еще кое-что, некую незнакомую структуру. Проблеск чего-то, больше похожего на искру, чем на пламя. Падение перед самым взлетом к вершине. Нечто упорядоченное, выстроенное как по сетке и доступное Тристану в мгновения отчаяния. Картинка первая: тело Либби Роудс на полу ее спальни. Картинка вторая: Либби Роудс, отраженная в пронзающем его осколке стекла.

Образ Либби в голове у Тристана внезапно рассыпался на множество копий, осколков или частиц, повторяющих знакомую траекторию. Париса чувствовала поддельность Либби-проекции, потому что она казалась фальшивой и Тристану. Это были волны, отражения, эхо. И каждое несло печать, которую Тристан распознавал подобно замаскированным чарами дефектам во внешности. Энергии, хлеставшей из Нико. Мороку, волнами исходившему от Каллума.

Париса понимала, что Тристан видит примененные чары, но то, что он увидел перед самой смертью в проекции, было другим. Некий портал, тоннель. Словно стоило Тристану закрыть глаза, и в комнате все скривилось, перестроилось, лишилось известных параметров, цветов, очертаний, элементарной плотности. Тристану удалось… нечто. Он что-то сдвинул.

Провалился куда-то.

«Время», – внезапно с ослепительной ясностью осознала Париса.

И моргнула, заметив, что пялится на Тристана.

– В чем дело? – пробурчал тот.

Нет, ну каков дурачок всемогущий. Впрочем, таращилась на Тристана не только Париса. Атлас тоже не сводил с него взгляда, а через трещинку в его тщательно возведенной ментальной защите проскочил обрывочек некой мысли, отчаянной и приправленной чем-то опасным – колючим и неприкасаемым, предательски выдающим надежду.

Однако стоило Парисе это заметить, как в ту же секунду Атлас стряхнул с себя ее чары и взглядом дал понять, что знает о ее открытии. Выходит, здесь есть что открывать. Хранителя постигло какое-то ужасное несчастье, а Тристан – ответ на его поиски. Или – самое меньшее – указатель.

– Ни в чем, – ответила Тристану Париса и посмотрела на обмякшего Каллума. Вот-вот должна была появиться его проекция. – Все замечательно.

Каллум

Он уже приготовился увидеть Тристана, раз уж эта игра-ритуал манипулировала эмоциями. Отчасти он хотел увидеть его. К этой встрече Каллум был почти готов, заново пережив к тому времени день, когда единственный союзник – или друг, ладно, чего гадать попусту, – записал его в расходный материал, ну или – самое меньшее – предпочел бы видеть в гробу. С тех пор Каллум коротал ночи за бесконечными философскими репетициями, решая, что бы такое в очередной раз сделать, выпади ему шанс все повторить. Он мог бы повести себя благородно, возвышенно. Подняться над собой. «Нет, Тристан, я бы не смог. Причинить вред тебе? Да я скорее умру. Как тебе такое в голову-то пришло?» Проявить отвагу, и все такое. Вышло бы интересно, но не особо весело. Зато внесло бы заслуженную лепту в непрекращающуюся борьбу Тристана с собственной несостоятельностью. Теперь все чувства Тристана затуманились, и Каллуму это не нравилось. После столкновения в столовой Тристан ушел, не сказав ни слова, замкнулся в себе, лицемерно водрузив корону на голову. Все это делало Каллума главным злодеем.

Как будто решение Тристана убить Каллума – не предательство только потому, что он потом передумал. Как будто все, чем Каллум делился с ним: каждой сокровенной мыслью, личным признанием, – это ложь, а если не ложь, то пустячок, растереть и выбросить.

Страшнее, прикинул Каллум, будет столкнуться с Нико. Физическими силами Каллум управлял плохо и не выдержал бы даже слабого землетрясения, а самое поганое – у Нико не было эмоциональных травм, которые можно было бы использовать. Да, он потерял Либби, но вряд ли сокрушался по этому поводу. К тому же Нико питал безумную веру в то, что Либби еще жива, и это никак не годилось в качестве рычага управления. Вот Рэйну хотя бы не отпускало что-то по-настоящему мрачное, нечто из прошлого, что она бережно спрятала в клетку и заморозила во льду. Нико же был сосредоточен исключительно на светлом будущем, и над близким горизонтом для него всегда светило яркое солнце.

И вот, когда перед Каллумом развернулась проекция, он приготовился либо раздражаться, либо тревожиться. Ждал он, как ему показалось, долго.

Так долго, что успел налить себе выпить и устроиться на диване в раскрашенной комнате.

– Ну и, – прозвучало у него за спиной, – сам скажешь им или мне это сделать?

Услышав знакомый голос, Каллум чуть не поперхнулся, и скотч обжег ему горло так, что брызнули слезы. Этот голос постоянно звучал у него в голове нестихающим скрежетом. Надменный, напыщенный, с растянутыми гласными.

– Я быстро управлюсь, – пообещала проекция. Краем глаза Каллум увидел рукав кашемирового свитера серо-зеленого цвета.

Любимый цвет матери.

Он вроде как подчеркивает оттенок ее глаз.

– Значит, так, – сказала его же проекция, налив себе и усевшись напротив. – Давай будем откровенны с самими собой.

Проекция в ожидании замолчала, и надолго установилась тишина.

Затем проекция хмыкнула:

– Значит, скажу я. Отлично. Ты никому не нужен, особенно самому себе.

Чувствуя в горле неприятное жжение от скотча, Каллум смотрел на себя, на того, кого даже не думал увидеть, а ведь это и был наихудший сценарий. Все иллюзии, которые он когда-то на себя наложил, были на месте, но при этом выглядели как-то топорно, поддельно и выпирали настолько заметно, что любой их распознал бы. Призванные навести красоту, они стремились к ней, но так и не достигали цели. Совсем как в представлениях самого Каллума.

Тут он вспомнил, что Атлас Блэйкли тоже следит за ним, и подумал: «А…»

Не убить, так хоть поиздеваться.

– Дело в том, – продолжал он-проекция, закинув ногу на ногу, – что они, знаешь ли, правы. Тебя не должно быть. Есть в тебе нечто неправильное, и ты, к своей чести, всегда это знал. – Проекция пригубила напиток и молча посмотрела на Каллума. – Остановишь меня? Ведь если нет, – предупредила она, – все они узнают, что ты подделка. Не то чтобы это имело значение. Они все равно тебя ненавидят.

Фантом рассмеялся в его собственной гнусной манере и допил остатки скотча из стакана. Со стороны этот хохот казался еще более гадким.

– Твоя беда, Каллум, именно в том, на что указал Атлас Блэйкли. У тебя нет воображения, – сообщила проекция, неожиданно поднимаясь на ноги. – Вспомни наказания, которым ты кого-либо подвергал. То же ты проделываешь сам с собой ежедневно. Каждую минуту. Твоя боль хроническая. Твое существование не имеет смысла. И когда твое сознание погаснет, а оно погаснет, – дерзко подмигнула проекция, поднимая пустой стакан, – то станет казаться, будто тебя и не было вовсе. Как только твое влияние сгинет, не останется ни любовников, ни семьи, ни друзей – никого, кто помянул бы тебя добрым словом. О тебе не останется теплых воспоминаний, кроме тех, что ты сам вложил им всем в головы, да и те бесследно растают, едва тебе наступит конец. Тебя забудут тотчас же, а эта твоя безграничная сила, эти твои громадные способности, – пояснил с усмешкой фантом, будто ему доставляло особое удовольствие давить именно на эту болевую точку, – совсем не пустяковые, кстати, пропадут к чертям в тени того, насколько ты вопиюще, абсолютно бестолков. Перестав существовать, ты ничего после себя не оставишь.

Каллум-проекция скорчил гримасу отвращения и беззаботно отшвырнул стакан, который, упав, не разбился, а развеялся, словно пыль на ветру.

– Всякий, кто взглянет на тебя, станет свидетелем финала твоей трагедии, – глумливо сказала проекция. – Но при этом никто не взгрустнет.

Настоящий Каллум некоторое время смотрел на стакан у себя в руке.

– Все твои потуги основаны на заблуждении, будто хоть что-то из этого для меня новость.

– Потуги? Нет, все это легко, – ответила проекция, паясничая в лучших традициях самого Каллума.

– Ну и что тебе нужно? Чтобы я сам себя уничтожил?

– Разумеется, нет. Как ты не видишь? Мне плевать, что ты с собой сотворишь. Всем плевать. Мне все равно, будешь ли ты жить или сдохнешь. Разве не очевидно?

– И как же мне тогда победить? – равнодушно спросил Каллум.

– Ты не победишь. Это не игра, не проверка. Это просто твоя жизнь. – Его альтернативное «Я» беспокойно прошло к камину и коснулось часов на полке. – Никто не побеждает, Каллум. Никто не проигрывает. Ты понимаешь это как никто другой. Все умирают. – Фантом обернулся. – В конце концов умирает все.

– Смотрю, я – прямо душа компании, – сухо заметил Каллум.

– О, еще какая, – согласился он-проекция, снова оборачиваясь. – Но это, собственно, и все. Душа компании. Держишься непринужденно, легко идешь в ногу со временем: со своими тревогами, скукой и неразборчивой злобой. Ну разве не жутко весело? – передразнила его проекция. – Твоя отстраненность, размышления о мире… все это очень забавно, не так ли? О, люди ужасны. – Фантом театрально поднес руку ко лбу. Этот гнусавый голос был голосом самого Каллума, но раздражал нахальностью тона. – Они слабы, несовершенны, интересны только своей ужасной хаотичностью, и мы их ненавидим, однако не за то, какие они скучные и предсказуемые. – В этой улыбке, улыбке самого Каллума, так и сквозило лицемерие. Проекция понизила голос и, хищно глядя Каллуму прямо в глаза, сказала: – Все потому, что они такие мелкие, кошмарно непримечательные, ничтожные, примитивные и глупые, но все равно не потратят и унции своей любви на тебя, как бы отчаянно ты ее ни желал.

У Каллума пересохло в горле, и он рассеянно отпил скотч.

– Конечно же они тебя не любят, – рассмеялся фантом. – А если бы и любили, то как узнать, не сам ли ты привил им это чувство?

Каллум в ответ лишь сложил руки на колене. Париса там, наверное, уже ликовала. Но есть и плюсы: Тристану, с его бесконечными приключениями в экзистенциальном болоте, наверняка стало чуть легче.

– Расскажи им, как все устроено, – предложила проекция, и в ее невыносимо синих глазах блеснул огонек безрассудства. – Расскажи, как это больно. В конце концов, тебе выпал шанс. – Ее лицо осветилось злорадством. – Или можешь поведать им правду. Откуда ты все о них знаешь. Как библиотека раскрыла тебе их подноготную, обо всех скелетах в шкафах и мелочах. Скажи то же, что и Тристану, раз уж на то пошло. – Снова этот грубый смешок. – В кои-то веки можешь и честность проявить, Каллум. Если они и выслушают тебя, то сейчас.

Это, конечно, была какая-то ловушка. Каллум без малейшего сожаления понимал, что остальные невысокого мнения о его способностях и считают его физическую магию весьма ограниченной. Но ведь физика повсюду, разве нет? Все они – физические существа, а не аморфные пузыри. И раз уж ты живешь в физическом теле, подчиняясь законам физики, это уже накладывает на тебя некие исходные ограничения: магия – это вопрос перехода и преодолений. Все просто: нельзя создать нечто из пустоты, как не создать пустоту из чего-то.

Когда остальные видели Каллума в деле, они просто не понимали, что такое они, собственно, видят. Весь год они наблюдали уже готовые результаты: нервозность Либби, поражение Парисы, ненависть Тристана – это были единственные доказательства того, что Каллум в принципе наделен магическим даром. Все остальное они узнавали с чужих слов и пояснений. Ослабляя тревогу Либби, Каллум взял ее на себя. Облегчая и меняя боль Тристана, нашел в себе силы сдержать ее. Что до Парисы…

С ней на самом деле оказалось не так уж и трудно работать. В конце концов, она мало чем отличалась от Каллума, и чего остальные не видели, так это того, как легко, без усилий Каллум подводит ее к переломному моменту. Они-то думали, будто видят его манипуляции, хотя на деле им открывалась упрощенная правда Парисы – такая, с которой невозможно жить, если искусно и упрямо ее не подавлять.

Вот только за свою магию Каллум платил высокую цену. Например, создавая вакуум для защиты домовых чар, он опустошил сам себя. Творя жидкую прослойку внутри чар Общества, он был вынужден поглотить все, что наполняло это Общество прежде: ужас, тревогу, тоску, одиночество, зависть, гордыню… И все эти чувства затем распирали его, вырываясь из груди, прожигая этот сосуд; и не важно, кем был или не был Каллум Нова, восстанавливался он очень медленно. Ему, как и простому смертному, требовалось время.

Именно Каллум позднее собирал себя по кусочкам. Не то чтобы кто-то знал об этом и тревожился, но и Каллума это не сильно заботило. Жалости он предпочитал ненависть, а милосердию – недоверие. Последнее – вообще дым, кисея, тонкая мембрана, в которую тебя пеленают как в кокон. Медленно, постепенно, пока не начнешь задыхаться.

Уловив эту волну чувств, которой Каллум по недоразумению позволил подняться, его проекция продолжила паясничать:

– Думаешь, они знают, что значит любить по-настоящему? Ведь любовь – это не просто радость и нежность. Это же дикое и разрушительное чувство. Надо вырезать сердце у себя из груди и отдать его кому-то другому. – Фантом скосил взгляд на Каллума, но тот не поднял головы. – Забота о ком-то или о чем-то неизбежно связана со страданием. Что такое, в конце концов, сострадание? – Проекция Каллума выдержала эффектную паузу, словно готовясь произнести финал шутки, ведь некоторая доля шутки в этом и правда была. – Переживать то же, что и кто-то другой, значит изводить себя двойной болью, – беззаботно, словно поднимая бокал на домашней вечеринке, проговорила она. – Все эти незначительные мелкие эмоции, досадные минусы сосуществования, которые ты якобы так ненавидишь. Когда их меняешь, ты должен к чему-то прийти. Не так ли?

– Должен прийти, – непринужденно повторил Каллум просто из вежливости.

– О, и это, конечно же, бремя, – заверила его собственная проекция. – Ежедневные муки будничного существования. Желание недоступного, дорога, на которую тебе нельзя свернуть, и прочее в том же духе… Все это подчинение коллективному менталитету, некая атавистическая схема в твоей генетике. Вроде миграции китов, – вслух размышляла она, – или животного импульса к спариванию, который мы время от времени испытываем.

Каллум взглянул на пустой стакан в руке, прикидывая, не выпить ли еще.

– Мне кажется, что даже такая прорва дерьма внутри не больно-то нас обременяет, – вкрадчиво сказал он.

– Может быть, – согласилась проекция и замерла. – Ты что, пытаешься мной манипулировать?

– Разве? – Каллум выпрямил сведенные судорогой пальцы. Как и в условиях любой хронической болезни, жизнь для него была вопросом приспособления к боли, а не какого-то там мифического, недостижимого избавления от нее. Фишка в том, чтобы играть с болью до тех пор, пока она не перестанет донимать.

– Не поможет, – сказала проекция невыносимо снисходительным тоном.

– Ну что ж, – Каллум притянул к себе бутылку виски, решив, что стакан для него – это смехотворно мало, – ты должен признать, что попытка того стоила.

Проекция невесело улыбнулась.

– Ты рассказал им, как научился этим пользоваться?

– Чем – этим? – задал риторический вопрос Каллум, почти сумев изобразить блаженное неведение. (Он уже давно привык использовать дозированное притворство в общении с середнячками.)

– Своей магией, – презрительно улыбнулась его проекция. – Своими… способностями.

– Нас постоянно учат эмпатии: не жмись – поделись и тому подобное…

Его другое «Я» нетерпеливо цокнуло языком.

– Ты тратишь свое время.

– Вот как? – Каллум махнул в сторону симуляции рукой, в которой держал бутылку. – Кажется, у меня его полно.

– Ты знаешь, о чем я.

– Да, знаю. Я всегда знаю, кто что имеет в виду. – Каллум сделал большой глоток, прикрыв глаза. – Точно как Париса всегда знает, о чем думают мужчины, глядя на нее, и не важно, какую лапшу они ей на уши вешают. А знаешь, я ею даже восхищаюсь, – добавил он не без подлинной уверенности. В конце концов, она же их слушает. – Знать, какие люди на самом деле, и не разрушать их, – это просто дико удивительно. У нее исключительная выдержка. – Хотя как раз по этому качеству восхвалять стоило бы Рэйну. Из них пятерых она единственная была способна на подлинное равнодушие.

– Ты ведь тоже знаешь, какие на самом деле люди, – заметила проекция. – Правда?

Это был еще один риторический вопрос и, возможно, ловушка, но Каллум все равно ответил. Почему бы и нет?

– Думать, как думает другой, и чувствовать, как чувствует другой, – это несопоставимые вещи. Говоря на языке спорта, это две разные дисциплины.

– Потому что чувства слабее мыслей? – передразнила проекция. – Тебе-то откуда известно?

– Нет, просто чувства людей куда человечнее их мыслей, – уточнил Каллум и, прикрыв глаза, выдохнул. – А чем человечнее что-либо, – пробормотал он, – тем оно слабее.

Немного помолчав и почувствовав скуку, Каллум распахнул глаза.

Проекция в ожидании следила за ним.

– Я так понимаю, ты ждешь, что расскажу аудитории о своих слабых местах? Всё же просто, – сухо произнес Каллум. – Они те же самые, что и у компьютера, который перегружает систему, запустив слишком много приложений. Забудешь меру – и все зависает, сбоит и дохнет. – Он немного сполз по дивану и снова отпил из бутылки. – Границы у моей магии те же, что и у моего тела, – сказал Каллум, пытаясь хоть как-то объяснить. – Это вопрос выбора: либо ты силушкой балуешься, либо о выживании думаешь.

– Но ведь ты никогда толком силу не использовал, – напомнила проекция. – Возможно, забыл, – добавила она, – что за твоим природным талантом скрывается нечто весьма заурядное.

Каллум снова опустил взгляд на костяшки кулака, поразмыслив над болью, которая до сих пор время от времени его посещала, особенно после того эксперимента, который он провел над Тристаном тем вечером в столовой, когда ради спора, лишь бы доказать свою правоту, слегка перегнул палку. Пустил в ход лучшие (и худшие) грани своего таланта и выкрутил в Тристане ручку страданий до запредельных значений, а потом, не утруждаясь предосторожностями, все отменил.

Иногда после таких фокусов его скручивало артритом, но чаще он зарабатывал иммунодефицит. В идеале после таких случаев ему следовало бы отгородиться от всех на несколько дней, а если можно – то на недельку-другую. Сейчас, когда Каллума все избегали, это оказалось вполне реально.

Как ни смешно, но именно Роудс и, возможно, еще Варона лучше остальных в классе поняли бы, с чем сталкивается Каллум, пользуясь магией. Либби осознала бы природу сил, которыми он жонглирует, создавая порядок из хаоса, сумела бы вообразить, какая мощь требуется для столь невообразимых термодинамических процессов, если бы рассматривала умения Каллума именно с такой позиции. Обращение энтропии [3] вспять, создание эмоции на пустом месте имело вполне физическое выражение: Каллум выдавал энергию, вбирая хаос.

И все же действовать с элегантностью бульдозера было не совсем уместно, особенно если Каллум хотел победить в заведомо проигрышной битве за симпатии четверых болванов, которым плевать, жив он или мертв.

– Излагай уже, – сказал Каллум. – Вижу, к чему ты клонишь.

– Сам излагай, – ответила проекция.

Каллум снова прикрыл глаза, посмеиваясь.

– Правда? И завершить этот восхитительный разговор?

– Нет, – произнес его фантом, – он никогда не закончится. Для других я исчезну – это да, но…

Не раскрывая глаз, Каллум ощутил, как проекция опускается перед ним на колени.

– Для тебя я никогда не исчезну, – прозвучал в ушах Каллума его собственный голос.

Какая драма. В горле у Каллума пересохло, и он сделал еще глоток.

– Говори, – велела проекция.

Каллум устало вздохнул. Как же все это его утомило. Неудивительно, что людям иногда невыносимо его слушать.

– Ты же не подсыпал сюда отравы? – спросил он, указывая на небольшой остаток пойла в бутылке.

– Говори, – повторила проекция.

Не ритуал, а какой-то фарс в чистом виде. На кой он вообще? Просто ради публичного унижения? Тут нет победы, нет поражения. Даже магию не задействуют. Есть только ты сам и понимание того, что с тобой наедине оставаться не хочется; до ужасного смешное открытие. Кто вообще захочет сознательно провести с самим собой время? (Либби Роудс и это наверняка поняла бы.)

Каллум снова надолго приложился к бутылке в ожидании, когда же наконец эта тягомотина завершится. Может, просто взять и помереть здесь? Каллум мысленно быстро сосчитал до трех, гадая, сможет ли заставить себя исчезнуть.

В этот момент что-то промелькнуло у него перед глазами. Какая-то вспышка, резкий проблеск звездного света. Судьба снова оказалась на его стороне. Наконец-то удача.

Каллум взглянул на нож, который невинно лежал на столе. А, так вот какой у него, значит, выбор. Говори сейчас или покончи со всем. Поистине театрально. Ну прямо в его духе: единственный шанс на спасение – комедия ошибок и изысканной боли.

Каллум взял нож и присмотрелся к отражению в лезвии в отблесках пляшущего света пламени очага, а потом провел вдоль кромки большим пальцем, восхищаясь оставленным следом.

Его фантом смотрел самодовольно и с пониманием.

– Это не навсегда, – сказал он.

Да, не навсегда. Каллум видел лишь один способ покончить с этим.

– Больно, – вслух признался он. Унижение язвило, кололо шипами собственного злорадства. – Получается, – пояснил Каллум, снова закрывая глаза, чтобы никто не увидел в них пустоту и фальшь, – я причиняю боль.

Он не открыл глаз, но услышал, как его проекция поднимается с колен. Она забрала нож и бутылку, шумно сделала глоток и уселась по правую руку от Каллума. Два сапога пара.

– Всем плевать, – сказал он себе не зло и не тепло. А потом наконец проснулся.

III

Происхождение

Нико

Сначала часы тянулись невыносимо долго, и невозможно было дождаться конца очередного дня, а потом вдруг оказалось, что прошло уже несколько недель. Нико даже стало не по себе. После исчезновения Либби время напоминало ему своевольного кота, который томно потягивается и зевает, пока ты на него смотришь, а отвернешься – уносится прочь, только его и видели.

Нико спал, ел, читал – и так каждый день, если не считать вчерашней церемонии посвящения. Казалось бы, ерунда, но дни проносились мимо, а исчезновение Либби становилось все дальше, как объект в зеркале заднего вида. Поначалу Нико всех тормошил, потом вежливо просил и строил научные гипотезы, но бросил эти попытки, когда понял, что никто не в силах ему помочь. Роудс столько лет регулярно доставала его оскорблениями и занудством, что Нико иногда казалось, что вот он свернет за угол и снова увидит ее – безбожно сгорбившуюся над какой-нибудь засаленной книгой. Нико все отдал бы за возможность прервать ее занятие ехидным замечанием или закинуть ноги к ней на стол, просто из желания посмотреть, как она отреагирует. Он даже придумал, что именно скажет: «Роудс, не многовато ли выхлопов для одного утра? А как же озоновый слой? А деревья?»

Однако Либби пропала с концами. По крайней мере, найти ее так и не удавалось. Так что, похоже, ничего сказать ей больше не получится.

И вот когда уже стало казаться, что проблемы не решить, как в одном из снов пришел Гидеон, самый большой умник во всем универе.

– Ну, – произнес Нико, после того как Гидеон бегло поинтересовался его делами. (Как у него дела? Как дела?! Серьезно?! Нико просто офигел от этого вопроса.) – Я из-за тебя весь извелся.

– Просто это меня здорово забавляет, – ответил Гидеон, похлопывая по бессменной решетке. Он как будто посвежел, словно сама возможность оторваться, помогая своему самому бесшабашному другу, благотворно сказалась на его внешности.

– А может, – добавил Гидеон, – это из-за того, что последние десять минут ты препирался с кем-то из посвященных членов Общества. Кто такой, кстати, Тристан?

Всего лишь самый непоследовательный и угрюмый хрен на свете. Нико вот уже несколько недель пытался подобрать подход к Тристану, но тот неизменно при помощи одного только Злобного Взгляда посылал его далеко и надолго. Казалось бы, после исчезновения Либби Нико и Тристан должны стать союзниками. Так разве им не стоило бы установить хорошие отношения? Нет, конечно. Нико, какой же ты дурак. Очевидно, что Тристан способен лишь на то, чтобы без объяснений неблагодарно отталкивать того, кто не сделал ничего плохого, и просто вовремя (!) с ним согласился. Впрочем, речь совсем не о том.

– Тебе ничего из этого знать не положено, – вздохнул Нико, снова убедившись, что Гидеон к его десятиминутной (как минимум) болтовне прислушивался внимательней любого нормального человека.

– Чего именно? Что ты знаешь человека по имени Тристан или что вы теперь все – посвященные? – холодно спросил Гидеон. (Вот же мерзавец.)

– Ничего из этого, – пробурчал Нико, бросая взгляд на камеру наблюдения в верхнем углу клетки. Даже в пространстве снов имелись эти приблуды, подкрепляющие мощные телепатические чары, которые наверняка кто-то да контролирует. («Париса? Вряд ли», – невольно подумал Нико. Хотя возможно; он многого о ней не знает. Или же она просто любит подглядывать, чего тоже нельзя исключать.)

– Что тебе пришлось совершить на церемонии посвящения? – спросил Гидеон. – Человеческое жертвоприношение?

Не в этот раз.

– Так, просто сыграл в одну симуляцию.

– Просто сыграл? – Гидеон вздернул бровь, открыто демонстрируя скепсис, и Нико, который, честно говоря, не заслуживал такого недоверия (сегодня), тяжело вздохнул.

– Ты правда так мне не доверяешь, Сэндмен?

– Тебе? Нет, Ники, в тебе я не сомневаюсь. – «И на том спасибо», – подумал Нико, который, если верить Парисе, в принципе неспособен на коварство или любое другое смутно оскорбительное подтверждение отвратительной человеческой натуры. – А вот насчет твоего Общества меня по-прежнему терзают кое-какие сомнения, – пояснил Гидеон. – Неужели что-то в том процессе и правда заставило тебя поверить, будто условия избрания зависят от какой-то там игры?

– Ну, до нее случилось кое-что другое, – попытался отговориться Нико.

– А, – холодно протянул Гидеон, – это ты про игру с убийством? Дабы шестеро стали одним, – с театральной напыщенностью, нараспев произнес он, – один должен… – драматическая пауза. – …умереть?

– Arrête [4], – сказал Нико.

– Nunca [5], – ответил Гидеон.

– Это была не, – вздохнул Нико, – игра с убийством…

– Я не твои хобби судить пришел, – проговорил Гидеон беспощадно чопорным тоном.

– Суть в… – Нико осекся. – Прости, а о чем мы?

– О чем ты – ни малейшего понятия. Я же хотел сказать, что для тебя ритуал ничего не меняет. Он куда важнее самому Обществу.

– Сомневаюсь, – пожал плечами Нико. – Мне это показалось просто проверкой.

– Проверкой чего?

– Я… – Нико снова взглянул на камеру наблюдения, а потом взял и послал предосторожности куда подальше. – Послушай, – пробормотал он, – если тебе так надо знать, это была симуляция. Нас сталкивали друг с другом в парах.

Гидеон многозначительно нахмурился.

– И ты сошелся с Тристаном?

– Что? Нет. – С Тристаном сошлась Париса в последнем раунде. Это стало разочаровывающим окончанием дня, если учесть, что едва Париса оказалась в симуляции, как сразу же села на пол и, завязавшись в лотос, стала медитировать. Ее версия Тристана сделала… нечто, то, чего Нико совершенно не понял, но что сильно смутило настоящего Тристана. Зато Париса как источник проекции медитировала себе дальше, не прибегая к магии, а симуляция через несколько минут завершилась.

– Меня свели… с другом, – ответил Нико, едва не выдав имя Рэйны. – Со спарринг-партнером, если точнее.

– И вы… дрались?

– Да. – Если учесть все обстоятельства, это было нормально. – Все прошло хорошо.

– Вот как? – спросил Гидеон, вновь с солидной долей сомнения.

– Что ты вечно ко мне придираешься? Все прошло хорошо, – настаивал Нико. – Потом нас попросили определиться с темой самостоятельных исследований…

– Расцеловали в лобик и подоткнули вам одеялки, – закончил за него Гидеон.

– В принципе, да.

– Понятно. Ну что ж, я уверен, вы просто играли, как тебе и показалось, а не стали частью продолжающегося эксперимента по внушению вам идеологии академии убийц.

– Да, спасибо, согласен. И потом, Рэйна замечательно все пере… – Твою же мать.

– Рэйна, – эхом повторил Гидеон, всматриваясь в лицо Нико, на котором прямо было написано: святые яйца, снова облажался, – и решил, что сейчас самое время изобразить невинность. – Принято.

Нико сокрушенно вздохнул. Теперь, когда Гидеон в целом знал про Общество, Нико то и дело забывал держать рот на замке. Такими темпами он признается, что это он сожрал остатки «нутеллы» во время экзаменов на первом курсе. (Ха, фигушки, он скорее умрет.) Но выбор был либо рассказать Гидеону обо всем, чтобы тот помог отыскать Либби, или…

– Ладно, забудь, я тебе ничего не говорил, – напомнил Нико, а Гидеон едва заметно пожал плечами: мол, уже забыл, говори дальше. – Работа академиком-убийцей на полную ставку реально сводит с ума.

– О, реально. – Гидеон немного помолчал и подумал. – А знаешь, я вроде бы ни разу не спрашивал: если бы тебя отправили убивать кого-нибудь, кого бы ты выбрал?

– Предполагаешь, что это не меня послали на дело? – изобразил обиду Нико.

– Если нравится, можешь считать это предположением, – разрешил Гидеон. – Я, со своей стороны, называю это констатацией факта.

– Я бы смог убить человека, – твердо сказал Нико. Он уже прежде убивал. Не где-нибудь, а дома.

– Знакомого? – вытаращился на него Гидеон.

В чем-то это было оскорбительно. Правда, в чем именно, Нико не понимал.

– В смысле, я бы смог…

– Но не стал бы.

– Я… – Ей-богу. – Слушай, как бы там ни было, я бы запросто убил того, кого мы собирались устранить, – сказал Нико, никогда не любивший Каллума. – Хотя, если бы знал, что он все равно останется цел… о, черт, – запоздало спохватился Нико, выдавший очередную порцию закрытой информации.

– Любопытно, – произнес Гидеон, который так и взирал на друга с чопорным видом. Однако на сей раз он еле сдерживал улыбку, до приторности пропитанную теплом. – Значит, он все еще жив? Продолжай.

– Ладно, допустим чисто теоретически, что он жив, – с оптимизмом попробовал возразить Нико, на что Гидеон ответил, пожав плечами: мол, конечно, как скажешь. – Я бы совсем не был против, если бы он… перестал оставаться в живых.

– Это не то же самое, что приговорить его к смерти.

– Ну-у-у… – Ладно, если речь и правда о том, заслуживает ли кто-то места в Обществе, – хотя с самого начала никаких «если» для Нико не было, – то среди них присутствовал кое-кто, на минуточку, необходимым талантом не обладавший. И это не Каллум. – Ладно, забей, – произнес наконец Нико, решив на какое-то время забыть о том, насколько же невыносимо противным бывает Тристан Кейн (и как он любит напустить туману).

Обижаться на него смысла нет. Тристан не только выжил, он еще и оказался куда полезнее, чем предвидел Нико. Или не оказался; тут уж как посмотреть на то, что он разглядел, чем на самом деле являлось тело Либби Роудс, – ведь он потом этим знанием никак не воспользовался.

– Дело в том, – сказал Нико, – что теперь мне можно изучать что угодно.

– А именно?

– Тебя, idiota.

Гидеон выгнул бровь:

– Собираешься представить меня всему классу?

– Ну, не совсем. Не надо утрировать. – Заняться эволюционной биологией Нико посоветовала Рэйна. Впервые она заговорила об этом спустя где-то неделю после небольшого эксперимента, во время которого они с Нико создали искру жизни. Нико хотел поднажать и выяснить, что именно Рэйна имела в виду, однако в тот момент спрашивать о таком казалось нелогичным: вдруг Рэйна хотела поизучать темную материю или еще что-нибудь, нечто полезное для нее? Хотя она по своей природе была очень рассудительной. Нико хотелось обсудить с ней один вопрос с самого ритуала посвящения, но она отстранилась и вела себя рассеянно, будто мыслями пребывала где-то в другом месте.

– Ладно, короче, – сказал Нико, покашляв и возвращаясь к теме, которую они хотели обсудить изначально. – Ты говорил, что почти нашел ее. Роудс.

Гидеон ответил не сразу. Видимо, хотел еще обсудить Общество. Нико затаив дыхание ждал, и вот наконец Гидеон уступил.

– Думаю, да, почти, – кивнул он. – Внешняя форма мне неизвестна.

– О… – Царства снов по большей части не имели определенной формы. Гидеон и прежде пытался растолковать это: мол, сны – функция коллективного подсознания, ля-ля-тополя… Нико, не дослушав, всегда вдруг вспоминал, что голоден… Кстати, ему почему-то захотелось португальских ватрушек, тех самых, из пекарни, в которую они с Гидеоном и Максом наведывались по средам (где-то он вычитал о монастырском происхождении этих вкусняшек [6], и с тех пор среда для него стала этаким священным днем). Однако суть в… гм. – Погоди, что?

– Могу сказать, что это сознание Либби, – пояснил Гидеон. – Но я не знаю, где она. Конечно, если, – добавил он, – она и правда «где-то» есть.

– О… уже кое-что. – Особенно если вспомнить, что Париса не смогла отыскать и следа Либби Роудс. – Ну и каков план? – спросил Нико, с трепетом предвкушая действие. – Собираешься заглянуть в ее сны или как?

Гидеон склонил голову набок, возможно решая, стоит ли вдаваться в подробности.

– Все не так-то просто, – произнес он наконец. – Я не могу взять и без предупреждения заскочить к ней, сообщить, что мы ее ищем. Чего доброго напугаю.

– А по-моему, это ее приободрит. Пусть знает, что ее ищут.

Гидеон покачал головой.

– Во сне она – вне своего сознательного «Я», – напомнил он. Нико пожал плечами, он уже это слышал, просто забывал учитывать. – У нее нет твоих навыков работы с подсознанием. И так сразу не скажешь, в курсе ли она, что ее… ну, сам знаешь… – Гидеон не договорил.

– Похитили? – подсказал Нико. – Украли – это как-то по-детски.

– Конечно. – Гидеон пожал плечами. – Так что, думаю, ситуация требует тонкого подхода.

Верно. И это не по части Нико.

– Насколько тонкого?

– Я бы не стал… ну, знаешь, – Гидеон снова пожал плечами, – взламывать ее мозг.

– Верно. – Вот это по делу. Каким бы пробивным медитом ни была Либби Роудс, с лишними эмоциями справляться она не умела. (Переживать и правда было из-за чего.)

– Откуда ты тогда знаешь, что это она? – спросил Нико.

– Секрет фирмы. – Так обычно Гидеон отвечал, не желая напоминать: мол, моя магия не человеческая, тебе ее не понять, поэтому перестань спрашивать, заранее спасибо. – Да и времени на то, чтобы к ней пробиться, может потребоваться много.

– Почему? Это так трудно?

– Не то чтобы… – Гидеон снова помолчал, размышляя. – Ей просто надо меня… принять.

– Принять тебя?

– Да, принять возможность того, что я могу ей присниться.

– Так ведь это… – Нико приуныл, – невозможно.

– Еще как возможно, Николас. Ты забываешь, насколько я одарен.

– Этого я никогда не забываю, mon ami [7], – с жаром ответил Нико. – Задача невыполнима просто потому, что Роудс – неврастеничка и неудачница, которая ни во что не верит.

– А… да, веский довод. – Гидеон ненадолго встревожился. – Тогда, думаю, это займет еще чуть больше времени. Зависит от того, как часто она спит и видит сны.

– Ну хоть скучать тебе не придется, – сказал Нико, изо всех сил стараясь не поддаться обреченному настроению, из-за которого сосало под ложечкой. – Было бы неприятно думать, как ты там без меня сидишь и, весь такой потерянный, плюешь в потолок…

Он невольно осекся, а точнее, неожиданно осознал, насколько близко подошел к истине. Это ведь он без Гидеона, весь такой потерянный, плевал в потолок. После исчезновения Либби все стало только хуже. Нико чувствовал себя изолированным. Для человека, всю жизнь старательно избегающего одиночества, сейчас он к этому одиночеству оказался как никогда близок. Отсутствие Либби каким-то образом проделало дыру в ткани его реальности, и в это отверстие стали видны разные мелкие уязвимости, о которых он даже не подозревал.

Не прозвучало ни слова, но и Нико, и Гидеон поняли все одновременно. Черты лица Гидеона смягчились, и теперь смотреть на него было невыносимо. И столь же невыносима была теплота его взгляда.

Именно поэтому в отчаянной попытке восстановить равновесие во вселенной Нико спросил:

– С матерью общался?

Сказано было в шутку, но к месту. В конце концов, Гидеон же обращался к Эйлиф, этой своей русалке-преступнице (если так подумать, то называться матерью она не заслуживала) за сведениями о том, где пропадает Нико. Он сколько угодно мог потом утверждать, будто бы не заплатил за сведения непомерной цены, но ведь и дурак поймет: просто так они ему не достались бы. Учитывая, что Эйлиф якшается с бандитами, готовыми убить ради шанса использовать Гидеона, такая услуга становилась дареным конем, который и в зубы-то себе заглянуть не даст – сразу пальцы отхватит.

– Я снова под защитой твоих чар, – осторожно, даже слишком осторожно ответил Гидеон. – Ей меня не достать.

Уж так тщательно он подбирал слова, и это наводило на мысль о том, что некто очень глупый (Гидеон) совершил не менее глупый поступок (связался с мамашей).

– Это не ответ, Гидеон.

– Ответ, – с несвойственной для себя холодностью произнес Гидеон, – наполовину.

Неожиданно. Впервые за время разлуки Нико показалось, что год недомолвок подточил саму основу их с Гидеоном дружбы. Да, во имя общего блага они, бывало, говорили друг другу полуправду (или не сообщали ее совсем), однако этой конкретной шпильки Нико заслуживал полностью. Он оскорбил Гидеона, не рассказав про Общество, и теперь, когда пропала Либби, ему стало понятно: ставки, о которых он умолчал (включая, но не ограничиваясь вероятностью гибели, расчленения и/или пропажи), слишком высоки для игр в секреты. Нико правда заигрался и все равно считал дело пустячным. Напрасно. Гидеон наконец осознал, сколько ему всего недоговаривали, и между ними с Нико выросла стена.

– Je suis désolé [8], – попытался оправдаться Нико. Ему вдруг лихорадочно захотелось толкнуть Гидеона плечом в плечо или коленкой в коленку. Что они там говорили про тех, кто легко переживает крупные потери, тоскуя по крохотным? По мелочам, пустячным увещеваниям, из которых состоял их особый язык. Культура их собственной крошечной нации, которую в последнее время то и дело бомбили.

– Не о чем жалеть, – сказал Гидеон. – Я понимаю, почему ты так поступал. Почему утаил правду об Обществе. Это не твоя тайна, и не тебе ее разглашать.

Нико скривился. Он много чего не имел права разглашать и тем не менее только так выдавал чужие секреты.

– Ты меня не прощаешь, да?

– Кто сказал, что тебе это нужно?

Одним взглядом Нико выразил все оскорбления, какие мог придумать, и Гидеон вздохнул, покачивая головой.

– Дело не в прощении, – деликатно произнес он. – Скорее, в… решении.

– Что мне решить?

– Не тебе – мне. А говорить о моей матери особенно нечего, – добавил он. – Она подбивает меня выполнить работенку, о которой я тебе говорил. Я пока сделал вид, что согласен.

– Ты же это не всерьез? – спросил Нико и, видя, что Гидеон не торопится отвечать, нахмурился. – Ты же не выполнишь эту работу, так?

– Ну…

– Гидеон, – простонал Нико, вкладывая в эти короткие три слога все свое разочарование.

– Это сильно отличается от того, чего она требовала прежде. Ничего красть не надо. И не надо никому ничего подбрасывать. Всё иначе.

– Что тебе вообще известно об этой… ну, знаешь… работенке? Мы ведь оба понимаем, что мать тебе не все рассказывает, – поспешил напомнить Нико.

– Верно. Я, если честно, сомневаюсь. – Гидеон, слава богу, и правда не выглядел полным решимости. – Хотя… это задание не похоже на дурной поступок. Надо вызволить кое-кого из ловушки его же сознания. Вряд ли этот тип вошел в нее добровольно.

– Так тебе Эйлиф сказала. То есть это необязательно правда.

– Ну да, верно, знаю. Конечно. Просто… – Гидеон осекся, – мне… интересно.

О нет.

– Гидеон.

– Для начала я найду Либби…

– Гидеон, сомневаюсь…

– Я обещал тебе найти ее, и я ее найду, это для меня важнейшая задача, но раз уж ты все равно остаешься заперт в стенах своего Общества…

– Да иди ты, – в сердцах выругался Нико, разозлившись на себя. Кажется, нет, абсолютно точно он сам во всем виноват. – Мы с тобой оба знаем, что как со мной, так и без меня ты со скуки маешься. – А вот это неправда, потому что в компании Нико скучать не приходилось. Он и сам это знал, и взгляд Гидеона доказывал то же самое. – О, ясно, – поцокал языком Нико, и ему сделалось дурно от чувства вины. – Все наказываешь меня за уход? За то, что в кои-то веки утаил от тебя секретик, я прав?

– А ты меня не наказываешь? – отозвался Гидеон. – Это ты носишься со мной как с каким-то яйцом Фаберже. Я не разобьюсь только потому, что ты не рядом и не трясешься надо мной.

Они опасно близко подошли к тому, что Нико назвал бы умеренным разногласием, а Макс – ссорой любовников.

– Я пришел сюда, – в полном отчаянии сказал Нико, – чтобы спасти тебя.

Гидеон устремил на него бесстрастный взгляд.

– Вот как?

Этим намеком на то, что цели могли быть иные, Гидеон вызвал у Нико короткий, но острый приступ гнева.

– Да…

– Славно, – сказал Гидеон в своей обычной раздражающей манере отступать в предчувствии конфликта. – Славно. И если так…

Нико вытаращился на него, раскрыв рот.

– «Если»?

– …То какой мне смысл быть осторожным, если тебя даже нет рядом? – отрезал Гидеон.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

Потом Гидеон с усилием виновато сглотнул.

Не то чтобы он был виноват. Нико встряхнулся; ему хотелось быть лучше, стать менее похожим… на себя и больше – на Гидеона.

– Если ты так внимания требуешь, – с трудом проговорил он, – то я тебя возненавижу за то, что ты украл мою фишку.

Напряжение рассеялось, и Гидеон чуть устало ссутулился. А может, он лишь прикидывался изможденным, кто его знает.

– Даю тебе слово, – со вздохом произнес Гидеон, – что мне не причинят вреда, не убьют и не покалечат.

– Психологические травмы тоже считаются, – предупредил Нико. – Как раз их потом хрен залечишь.

– Te odio. – «Ненавижу тебя» (с теплотой в голосе).

– Con razón. – «Согласен». – Moi aussi [9].

Они снова посмотрели друг на друга, уже не столь воинственно, но с легкой грустью, которая появляется от упущенных возможностей.

«Это мы уже проходили, – сказал себе Нико. – И пройдем еще не раз».

– Дам знать, когда доберусь до Либби, – пообещал Гидеон.

– Без повода тоже заглядывай, – напомнил Нико, ощущая в груди тяжесть потери.

– Отдохни, Ники, – сочувственно ответил Гидеон и щелкнул пальцами, заставив Нико резко проснуться у себя в постели.

Он поспешил схватиться за телефон, на миг ослеп в темноте от чересчур яркой подсветки и так быстро застрочил ответ, что два раза опечатался.

«Как у тебя дела?»

Через несколько секунд телефон завибрировал.

«Как всегда, Николас, все хорошо».

Нико опустил мобильник и закрыл глаза.

Сердце еще долго не могло утихомириться. В последнее время Нико истощал некий важный для жизни ресурс. Успокаивался дольше, просыпался не сразу. Даже бой в симуляции потребовал от него куда больше физических сил, чем обычно; это плохо для его магии и еще хуже – для разума. Чувствуя странную ломоту в теле, Нико до хруста сжал кулак.

Интересно, заметно ли это остальным или, может, они сами ощущают такую же… слабость? Нико прежде не испытывал подобного и никогда не рассчитывал испытать. Некоторое время он думал, что Тристан заметил это или что с Тристаном происходит нечто похожее. Как будто пропажа, похищение Либби неким образом ослабляло их обоих изнутри. Немного по-разному, но ослабляло.

Впрочем, Тристан и в лучшие-то времена вел себя по-скотски, так что Нико не сильно парился. Он повернулся на бок и, глядя в голую стену, стал ждать, когда пульс вернется в норму.

Он уже почти заснул снова, но тут в дверь постучали – четко, твердо, решительно. Нико подумал, а не проигнорировать ли стук и не вернуться ли к почти поглотившему его сну, но потом со стоном встал с кровати. В лодыжках щелкнуло, а где-то в пояснице непривычно защемило.

Он открыл дверь, уже собираясь сказать Рэйне: мол, вопреки распространенному мнению шесть утра – не лучшее время для спарринга, так что, может, ей зайти позже? Пусть хоть солнце для начала встанет…

Но это оказалась вовсе не Рэйна.

– Помоги мне умереть, – попросил Тристан Кейн, увидеть которого Нико совсем не ожидал.

В этот момент он решил, что на сегодня со сном покончено.

Рэйна

Когда Рэйна зашла в читальный зал запросить из архива одну рукопись, она застала там Парису. Чем та занималась, было непонятно, так как книг у нее в руках не было. Она просто стояла посреди комнаты, созерцая трубы пневматической почты.

– За привычку взяла? – спросила Рэйна.

Париса недовольно обернулась. Видимо, пялиться в пустоту для нее было очень важным занятием. Она одарила Рэйну колючим взглядом и лишь потом снизошла до ответа:

– Что взяла за привычку?

– Это. – Рэйна указала на нее, на пустые трубы. – Бездействие. С ума сходишь?

– Да, – закатив глаза, ответила Париса, – впадаю в безумие, спасибо. А ты?

– Делаю успехи.

Париса хмыкнула, и в следующий момент возникло напряжение. Было омерзительно осознать, что они едва не заговорили по душам.

– Вряд ли зализываешь раны после ритуала, – быстро заметила Рэйна, пока никто по ошибке не принял их за подруг.

– Раны? – эхом повторила Париса, и напряжение, как нарочно, вернулось. – Это ты избегаешь Нико.

– Я его не избегаю.

– Вот как? – Париса выгнула бровь. – Ты просто вдруг… нашла себе уйму занятий?

– А ты нет? – парировала Рэйна, вспомнив, что за последние сутки Парису где-то только не видели. – Я бы предположила, что ты дорабатываешь тему самостоятельного проекта, но, видимо, это что-то… – Рэйна добавила чуточку равнодушия, словно вишенку на пломбир апатии, – для самостоятельного изучения.

– Ха-ха, – ответила Париса, отбрасывая за плечо гриву черных волос, чем выдала растущее раздражение. – Ты ведь понимаешь, что так меня не пронять? Я слышала вещи еще неприятнее от более близких людей, – пробормотала она, сердито глядя на Рэйну.

– Я и не пыталась тебя задеть, – пожала плечами та. – Просто указываю на очевидное.

– Как и я. – Париса скрестила руки на груди и с раздраженным вздохом обернулась к Рэйне: – Знаешь, он ведь недостоин твоей ненависти.

– Кто?

– Кто-кто… Варона. – Париса пожала плечами. – Учитывая качества обитателей этого дома, ты могла появиться в проекциях в еще худшем виде.

– Я не ненавижу его. Я к нему вообще ничего не испытываю.

– М-м-м, – поджала губы Париса, – если бы только это было правдой.

Париса уже хотела уйти, оставив за собой последнее слово, но Рэйна, уставшая от ее побед, спросила:

– Почему ты ничего не делала?

Париса резко остановилась.

– Во время ритуала посвящения, – пояснила Рэйна, – когда тебя поставили в пару с Тристаном.

По всем прикидкам, именно Париса в столкновении с проекцией Тристана должна была одержать легкую победу. Рэйна не считала Парису милосердной, но та по какой-то причине и пальцем не пошевелила, чтобы защититься. Такой разрыв шаблона беспокоил, однако Рэйна скрывала тревогу, декламируя про себя Гомера.

– Поставили в пару, говоришь? – весело повторила Париса. – Так ты называешь то, что проделала со мной? Парная работа?

– Нет, я… – Сраный английский. – Когда ты сошлась с ним в поединке. Сражалась или как это еще назвать…

Ухмылка на идеальных губах Парисы сделалась заметнее.

– Так ты, значит, со мной сражалась? Какая невероятная печаль.

Рэйна пожалела, что вообще открыла рот.

– Забудь. Я просто…

– Ну уж нет, ты говори, – чуть не смеясь, перебила Париса. – Ты беспокоилась обо мне, Рэйна? Как это очаровательно. Вот уж не ждала от тебя.

– Нет же, я просто… – А, ладно, к черту. – Тебе надо было его отделать, – сказала Рэйна, и Париса удивленно моргнула. – Нас ведь не случайно разбили на пары именно так, а не иначе? Поставили с теми, кого мы должны были уничтожить, но не стали.

– Ты так это поняла? – неожиданно задумчиво и даже искренне, без насмешки произнесла Париса. К вящей злости Рэйны, это лишь подчеркнуло ее красоту или еще что-то, из-за чего ее лицо было таким привлекательным. – Интересно.

– Ну… – Рэйна осеклась, – как еще это понимать? Нико должен был побить меня, я должна была…

– Переспать со мной? – подсказала Париса.

– Посильнее пырнуть тебя ножом, – пробормотала Рэйна, к большой радости Парисы. – Тристан должен был убить Роудс, Каллум… – Хотя это была аномалия, в которой никто так и не разобрался. – В общем, что бы там ни было с Каллумом, ты…

– Интересно, – повторила Париса, взглянув Рэйне за спину, а потом снова на архивы. Она говорила всерьез: доводы Рэйны и правда были ей интересны, и это… несколько обезоруживало.

– Почему? – нахмурилась Рэйна. – А в чем, по-твоему, цель такой разбивки на пары?

– О, мне до этого нет дела, – отмахнулась Париса. – По-моему, все происходило совершенно случайно.

– Случайно? – ошеломленно переспросила Рэйна.

Париса пожала плечами:

– Почему нет? Ты ведь не стала относиться ко мне как-то особенно, выделять на фоне остальных? – Рэйна моргнула, гадая, не ловушка ли это, но Париса, к ее облегчению, утратила к теме интерес и добавила: – Я вот к Тристану отношусь по-прежнему.

Это казалось в корне неверным, но, признав этот факт, Рэйна проиграла бы в ином споре.

– Тогда в чем, по-твоему, смысл такой расстановки?

– Похоже на вопрос в духе Каллума, – заметила Париса, обратив на Рэйну равнодушный взгляд. – Мне все равно, кто или что разбили нас на пары именно в таком порядке. Я просто в этом участвовать не хотела, независимо от замысла.

Что-то в ее ответе было не так.

– Кто или что? – нахмурившись, повторила Рэйна. – В каком смысле?

Париса стрельнула взглядом куда-то в сторону. Из глубины сознания Рэйны всплыла какая-то мысль: ничего конкретного, просто какая-то мелочь про архивы… И Рэйна невольно стиснула зубы, как если бы снова наблюдала проекцию Нико.

Может, Париса пыталась вынуть из ее головы мысли о… самих архивах? Рэйна снова стрельнула взглядом в сторону труб пневматической почты. Они были пусты, но Париса чего-то ждала.

– Ни в каком, – сказала она наконец и отвернулась. – Не понимай буквально.

– А вот и нет, – испытав внезапный приступ злости, сказала Рэйна. – Что ты имела в виду этим «что»? Это не Атлас и не Далтон?

– Нет, конечно, – ровным голосом ответила Париса.

– Тогда зачем…

В этот момент позади них кто-то негромко покашлял. Обе девушки обернулись к дверям читального зала: Рэйна – испуганно, Париса – без удивления.

– Мисс Камали? – произнес Атлас. – Найдется минутка?

Непривычно было видеть его в неформальной одежде: на смену безупречному костюму пришли мятые слаксы и рубашка свободного кроя. Еще больше поразила Рэйну пара лоферов, похожих скорее на тапочки. Кружка в руке говорила о том, что чай Атлас перехватил на бегу. Пораженная переменой, Рэйна даже решила поначалу, что была права, заподозрив Атласа в сокрытии некой тайны, однако тут же поспешила отмести эту мысль.

– Конечно, – ответила Париса, бросив на Рэйну раздраженный взгляд, словно это она призвала сюда Атласа. – Так и есть, – бросила Париса через плечо, плавной походкой проходя мимо Рэйны к двери.

Атлас посторонился, выпуская ее в коридор, а потом, перед уходом, обратился к Рэйне:

– Приятных вам исследований, мисс Мори, – пожелал он обычным тоном гостеприимного хозяина, словно не был: а) облачен в пижаму, а следовательно, б) в состоянии ментального расстройства. – Все хорошо.

– Ободрили, – сухо ответила Рэйна.

Впрочем, Атлас легко парировал ее заряженный недоверием выпад, выдав нечто вроде усмешки:

– У меня выходной, – сказал он, чопорно кивнул и удалился в коридор.

Рэйна проводила его взглядом, испытав мимолетное сожаление по поводу отсутствия в читальном зале растений: странно было ощущать себя единственным свидетелем невероятно странного разговора. Правда, утешений от папоротника в раскрашенной комнате она тогда тоже не дождалась.

Рэйна встряхнулась и передала запрос архивам.

Она тщательно составила список необходимой литературы. Взялась за истории о сотворении мира, происхождении человека согласно древним (вписать нужную) цивилизациям и всякое такое. Начала с очевидного, с классики: греко-римской и, разумеется, египетской мифологии, Ветхого Завета, даосских легенд – и постепенно углубилась в прошлое, возвращаясь к колыбели человечества – шумерским мифам и древним эпосам.

Рэйна считала, что так, по-своему, исследует космологию. «Вначале была одна лишь тьма» и все такое, без элемента Нико – Либби, из-за которого все казалось таким математически не постижимым. Рэйна хотела понять жизнь со своей, натуралистической, точки зрения, исходя из того, что жизнь – это форма энергии, некое внутреннее пламя, а не великая и загадочная, продуманная конструкция из молекул и пустот между ними.

Даже после ритуала посвящения никто из класса так и не пришел к четким выводам по поводу Вивианы Абсалон, смертной медитки, вскрытие которой показало, что в свои сорок пять она имела внутренние органы двадцатипятилетней женщины, а значит, обладала даром долголетия сродни медитскому. Послужив объектом в исследованиях смерти, Вивиана Абсалон так и не позволила сделать хоть сколько-нибудь внятных заключений, оставив класс гадать: жила бы она дальше, если бы не вмешалась судьба? Подводка Далтона к этой теме: мол, безвременная кончина медита с даром долголетия – это предсказуемый или же предопределенный исход – заставила Рэйну задуматься кое о чем. Правда, идея еще толком не оформилась у нее в голове.

По предположению Далтона получалось, что или вселенная не лишена своеобразной иронии, или катастрофу можно заслужить. Это казалось ей мелким и в конечном счете смертным взглядом (в том смысле, что он когда-то изживет себя). Был в такой концепции и элемент эгоизма – идея великого плана, в котором нет песчинок или наборов из миллиардов атомов, но есть незаменимые и наделенные предназначением создания.

(Рэйна считала все это чушью. И если бы существовал бог – то есть Бог, – она бы уважала его еще меньше за то, что у него нашлось время, желание и возможность так подгадить лично ей.)

В конце концов рассуждения о долголетии и смерти дали Рэйне ровно то же, к чему она пришла в паре с Нико: непроверенную и недооформленную идею о том, что жизнь – это нечто, создаваемое спонтанно и точно так же, в случайном порядке, уничтожаемое. (До эксперимента с Нико Рэйна размышляла слегка иначе: жизнь Вивианы Абсалон оборвалась не из-за какого-то врожденного магического механизма; просто она жила, а в жизни происходят несчастья.) Однако если жизнь – не случайность, тому должно быть свидетельство, ведь люди – в первую очередь превосходные наблюдатели и хронисты; из этого подозрения и родился интерес к мифам о творении. Вселенная предшествовала человечеству, все верно, но когда жизнь стала значить именно то, что значит сейчас? Возможно, кто-то видел, как зачинался их мир, и если процесс имел хоть какой-то намек на порядок, то его можно распознать, докопавшись до самых-самых корней.

Доставили книги, рассортированные по порядку: «Гильгамеш и Подземный мир» [10], «Энума элиш» [11], миф об Адапе [12], – которые объединяла одна тема – как людям в награду за величие боги даровали бессмертие. (Читай: общевидовой страх перед неизвестным, бездной за гранью смерти.) Упоминалась и идея преемственности у богов, поколений старых и новых небожителей. Этот аспект интриговал особенно. Расцвет антропоцена говорил о том, что геоинженерия – это новая сверхъестественная сила, что человек оставляет неизгладимый след без вмешательства свыше. (Ели только кто-то не забыл упомянуть, как дождь из золотых монет осеменил мать Джеймса Уэссекса.)

Рэйна бережно перебрала рукописи, шурша вощеными обертками. До конца стопки она добралась неожиданно быстро и уже пыталась вспомнить, что забыла включить в список, когда из трубы вылетел еще один лист пергамента:

Некоторые запросы отклонены.

Рэйна удивленно моргнула, вертя квиток в руке в надежде увидеть перечень запретной литературы. Уточнений не последовало, а список запрошенного не вернули. Так в чем библиотека ей отказала? Рэйна готова была поклясться, что все ее запросы, в принципе, не выходили за пределы одной мифологической категории. К тому же она прошла посвящение. Что от нее могли сейчас утаивать?

– О, привет, – произнес за спиной Нико, заглядывая ей через плечо. Рэйна даже коротко шикнула от неожиданности. – Прости, – извинился он, словно искренне не понимая, что может быть не так. – Снова ограбила караван?

– Что? – моргнула Рэйна, и Нико красноречиво посмотрел на стопку книг. – А… да, ты прав.

– Вот это кирпич, – заметил он, указывая на «Гильгамеша». – Хотя короткий рассказ эпосом не назовут, да?

Казалось, он отчаянно пытался рассмешить Рэйну. Видимо, хотел загладить вину, что выглядело логично. В мире Нико нет необходимости прямо признавать ошибки; хватит самодовольно улыбнуться, сверкнув ямочками на щеках, и изящно откинуть с глаз непослушную челку.

– Зачем пришел? – спросила Рэйна. Потакание очередному капризу Нико де Вароны в данный момент казалось ей невыносимой потерей достоинства. (Не то чтобы Рэйна злилась. Проекция на церемонии посвящения не имела ничего общего с правдой, так зачем тратить время и вообще думать об этом?)

– Ну, э-э… типа длинная история, – ответил Нико. – Что тебе известно про Шопенгауэра?

– Немецкий философ? – В философии Рэйна, разумеется, разбиралась плохо, потому что по ряду причин считала ее пустой тратой времени. Неужели Нико сам не догадался? А еще Рэйна предложила ему изучить для самостоятельного проекта эволюционную биологию, но, видимо, он и не думал последовать совету. – Он не из тех, кто говорит, будто смысл жизни в страданиях?

– Правда? Здорово, – весело отозвался Нико, заполняя форму запроса и скармливая ее архивам. – Уже не терпится прочитать.

– Это из-за… ну, ты знаешь. Твоего друга? – спросила Рэйна.

– О боже, нет. Нет, ни разу. – Нико скорчил гримасу, потом достал из воздуха яблоко и надкусил его. Хруст эхом отразился от высокого потолка читального зала и пошел гулять по его недрам. Рэйна напряженно ждала. – Скажи я честно, ты все равно не поверишь, – закатив глаза, добавил Нико.

– А, конечно. – «Отлично, – подумала Рэйна, – продуктивный разговор, ничего не скажешь». – Ладно, мне, пожалуй, пора … – Она махнула рукой за спину, показывая, что собирается уходить, но, прежде чем Рейна успела ускользнуть, Нико обернулся, и воздух между ними немного завибрировал, что было для Нико обычным делом.

– Эй, а какие тебе книги они не дали? – спросил он, не удержавшись. Потом еще раз неприлично оглушительно громко надкусил яблоко и, жуя, проговорил: – Я думал, такого больше не будет.

Вот и она так думала, хотя в голове это все же не укладывалось.

– Они? – эхом повторила Рэйна.

– Они, оно или еще что-то. Один хрен. – Нико указал на трубы и пошевелил пальцами. – Божественная система доставки и ее маленькие эльфы.

– А, – протянула Рэйна. Нико снова дурачится. И все же размышление о таинственных силах снова вызвало из глубин разума некую мысль, похожую на обрывок полузабытого сна. Казалось, еще немножечко – и Рэйна вспомнит… – Так, ничего важного, – сказала она. – Просто мифы о сотворении мира, для проекта.

– И всё? – спросил Нико, и Рэйна неопределенно пожала плечами. – И тебе их не дали? Странно. Думаешь, боятся, что ты каким-нибудь богом заделаешься?

– Ха, – подыграла Рэйна и отвернулась. – Короче, пора мне…

– А, да, точняк. – Нико отсалютовал ей. – Наслаждайся. Потом в саду поспаррингуем?

Оу…

– Может быть. – Если она не придумает, как отмазаться. – Работы полно…

– Да-да, понял. Ну, если получится… – Архивы выдали Нико заказ: именно такой толстый том в переплете, какие он ненавидит. Если бы Рэйна была чуть менее встревожена, то непременно посмеялась бы при виде сокрушенной физиономии Нико. – До встречи.

Рэйна планировала почитать в читальном зале, но теперь, прихватив стопку рукописей, в некоем подобии траурного настроения двинулась в сторону раскрашенной комнаты. Главное – чтобы и там никого не оказалось, а иначе день потерян, придется улечься в кровать и трескать леденцы. Надо бы полить филодендроны. Снаружи стояла жара, и кизил тянулся к солнцу. «Мама! Сюда! Мама, смотри-смотри-смотри, благослови нас своим добрым взглядом. Мама, одари нас, мама, ау-у-у…»

Рэйна встала как вкопанная, как раз когда проходила мимо запертой двери в кабинет Атласа. Разум наконец уступил и выдал ответ.

Париса сказала «что». Так, словно результат инициации определяли не люди, а нечто иное.

Нико сказал «они не дали» про архивы.

Далтон, обсуждая Вивиану Абсалон, говорил о магии как о самостоятельном божестве.

Атлас говорил о требованиях для инициации как о жертве на алтарь знания, знания, наделенного разумом, разумом, которым, бесспорно, обладает дом.

Но, возможно, магия или библиотека не так уж и разумны.

Рэйна сама не видела, куда несут ее ноги, пока не оказалась на пороге обеденного зала. Она ждала на входе, пока Каллум наконец не обратил на нее мимолетный равнодушный взгляд из угла.

Он стоял у бара и смешивал себе коктейль. В девять утра.

– Не одобряешь, понимаю, – сказал он, не поднимая глаз и наливая побольше, как бы в ответ на ее молчание. – И еще: мне все равно.

– Скажи-ка кое-что, – обратилась к нему Рэйна. – Твой обряд посвящения…

– Да, я все просрал, это смотрелось жалко, точка, – сказал Каллум.

– Нет, – перебила его Рэйна, и Каллум замер, едва пригубив напиток. – То есть да, но я не о том… – Она сглотнула. – Ты кое-что сказал. Тот, другой ты. Будто ты все о нас знаешь.

Каллум бросил на нее косой взгляд и вернулся к напитку, который цедил, казалось, вечность.

– Да, – произнес он наконец.

– Да? – эхом откликнулась Рэйна.

– Да.

– Может, объяснишь?

– Ладно. – Он налил себе еще любимого мутноватого скотча. – Пьешь?

– Нет, – покачала головой Рэйна.

– Сейчас – да. Сделай милость.

– Ты же мог повлиять на меня, – напомнила Рэйна.

Каллум взглянул на нее через плечо и налил второй стакан.

– Послушай. – Он заткнул бутылку пробкой и подошел к Рэйне, небрежно поставив перед ней второй стакан на стол. – Мне насрать, что там с вами происходит. Если ты испытываешь некое моральное обязательство типа тех, что были характерны Роудс, раскрыть, что там именно архивы мне показали, то ладно. Мне по фигу. Мне так-то некогда заверять вас в своих намере…

– Так это были архивы, – кивнув, перебила Рэйна. – Это они дали тебе информацию о нас?

Каллум кивнул, поднимая стакан.

– Тост, – предложил он. – За сраную бессмысленность жизни.

На вкус Рэйны, получилось слишком уж драматично.

– Я просто хотела спросить…

– Пей, – оборвал ее Каллум, а когда она открыла рот, он повторил: – Пе-е-ей. – И Рэйна заподозрила, что он уже не первый раз за сегодня отказывает себе в воздержании. Она поднесла стакан к губам и закашлялась, едва пары спирта ударили в горло. Подождала, пока Каллум сам допьет.

– Ну ладно, – произнес он, хватив по столу пустым стаканом. – Даю полминуты. Какого тебе хрена надо?

– Ты можешь влиять на архивы?

– Нет, – горько ответил Каллум. – Библиотека, конечно, наделена разумом, но там такие масштабы…

– Тогда используй меня, – попросила Рэйна.

Каллум недоуменно моргнул.

– Используй мою магию, – пояснила Рэйна, – и заставь архивы выдать нужные мне книги.

Каллум так и уставился на нее.

– Кажется, полминуты истекли, – напомнила Рэйна. – Мне, если честно, хватило за глаза, поэтому…

– Погоди, – остановил ее Каллум, когда она уже развернулась. – Постой, подожди. Ты это… всерьез или…

Разве можно так откровенно тупить? Вопрос-то проще простого, ей столько надо интересных книжек прочесть, а он тут нейроны мнет.

«Вот, – думала Рэйна, – вот почему она не употребляет алкоголь».

– Протрезвей, – бросила она через плечо провожавшему ее пустым взглядом Каллуму. – Будешь готов – приходи.

Тристан

– Помоги мне умереть, – сказал Тристан Нико, решив, что нашел ответ.

Решение на самом деле оказалось простым, а свой путь к нему Тристан начал еще во время ритуала. В тот момент, когда Либби – не настоящая, конечно же, хотя и с нее наверняка сталось бы – приготовилась убить его, ему внезапно удалось воспользоваться магией, которая в обычное время давалась ему лишь после невыносимо долгого смотрения в пустоту и полного разотождествления с собой. То есть тяжело. Это требовало прямо колоссальных трудов, бесило, отнимало драгоценное время.

Но вот когда Либби уже почти убила Тристана, он посмотрел на ситуацию под другим углом и внезапно увидел все, а точнее, кое-что одно. Магию, что скрепляла симуляцию. Он разглядел ее течение, прямо как тогда, когда нашел анимацию Либби – опять-таки не настоящей, а второй, фальшивой, Либби… Так и запутаться недолго, столько подделок: поди запомни и устрой их в памяти. Картина вроде бы логичная, но вместе с тем нездоровая. Так вот, мертвая Либби на полу комнаты. Моргнул один раз – и это Либби Роудс! Мертвая! Какой ужас! Моргнул другой – и это уже потоки энергии, перетекающие невидимыми руслами в своем порядке.

В раскрашенной комнате, когда Тристан познал на себе гнев Либби и приготовился умереть, картинка у него перед глазами вновь распалась частичками калейдоскопа, обострив его прочие чувства. Он ощутил на вкус нависшую над ним угрозу, и это даровало ясность, избавило от обычной тормознутости. В тепличных условиях, когда ему ничто не грозило, Тристан мыслил мелко, его заботили только мнение отца да вопросы о том, будет ли душа жить после смерти. Нет, трюк состоял в том, чтобы очистить разум или вовсе его вырубить.

Очнувшись после симуляции, первым делом Тристан увидел, как на него смотрит Атлас Блэйкли. И вряд ли это изменение позы Хранителя было простым совпадением.

Отсюда и эта просьба: «Помоги мне умереть», – которую Нико воспринял без особого энтузиазма.

– Какого, – спросил он, – хрена вообще?..

– Понимаю.

– Я знал, что ты мазохист, но это даже для тебя перебор.

– Точно, – дружелюбно согласился Тристан. – Но я бы не просил, если бы не думал, что это сработает с точки зрения магии.

– А отчего сразу я? – спросил Нико. Справедливый вопрос, которым Тристан и сам несколько раз успел задаться в тот короткий промежуток времени между стуком в дверь Нико и ее открытием.

– Потому что я, к несчастью для всех нас, слишком сильно себя люблю и не хочу умирать по-настоящему…

– О, – моргнул Нико, – это отличные новости, честно…

– …А значит, сделать это сам я не могу, – кисло продолжил Тристан. – И раз уж ты единственный обладаешь магическим даром необходимой мне силы, то только к тебе я и могу обратиться.

Другие очевидные доводы он оставил за скобками: к Каллуму он пойти не мог, Париса подняла бы его на смех, а Рэйну вообще нельзя было оторвать от книжек. Да и потом, Тристан подозревал, что она конченый психопат. Был бы кто другой, он пошел бы к нему, однако такого человека не оказалось поблизости, и вот Тристан просит Нико. Впрочем, он и в этом решении сомневался, хотя ответ казался простым, настолько простым, что на один момент, поддавшись импульсу, Тристан забыл обо всем – например, о неприязни к парню, стоящему сейчас перед ним без рубашки.

Нико не то задумчиво, не то подозрительно прикусил щеку изнутри.

– А если я не захочу тебе помогать?

Тристан чуть было не выпалил: «Тогда ты бесполезен, как я и думал», – но вместо этого пожал плечами.

– Жаль. Не конец света, конечно. Просто неудобно.

Он уже развернулся, потратив и так больше времени, чем собирался, но тут Нико страдальчески вздохнул.

– Ладно, – произнес он, – выкладывай, что у тебя.

– Шопенгауэровская воля к жизни.

– Так, а если подобрать слова попроще? – попросил Нико, скрестив руки на груди. Беззастенчиво сверкать голым торсом для него было делом обычным, но сейчас он как будто впервые постеснялся этой своей наготы. – Или хотя бы добавить чуть больше слов.

Кожа Нико поблескивала испариной, что Тристану внезапно показалось ненормальным. Поразмыслив над этим краткий миг (людям, в конце концов, свойственно потеть), он вспомнил, что ни разу не видел, как Нико и Либби регулируют температуру своего тела. Тогда как остальные приспосабливались к смене погоды, вели себя или одевались иначе, Нико ее частенько вообще игнорировал. Состояние Либби, которая – в основном из соображений эстетики – обожала вязаные вещи, физически менялось только после объемных магических действий; это напряжение в ней Тристан (к добру или к худу) ощущал четко.

– Что-то ты потный, – заметил Тристан, о чем тут же пожалел, потому что Нико насмешливо скривился.

Как там Атлас однажды назвал Тристана: гением? Ну-ну…

– В глаза смотри, – приказал Нико таким тоном, который вызвал у Тристана раздражение, на что у него, однако, не было времени.

– Да я просто… Проехали, – зло ответил он. Особых причин сердиться не было, просто хотелось поскорее сообщить, как он воспринимает это сотрудничество, пока никто из них не передумал. – Воля к жизни, по Шопенгауэру, подразумевает, что в нас есть нечто врожденное, типа инстинкта самосохранения, который пробуждается в моменты смертельной опасности.

– Лады. – Нико нахмурился и прислонился плечом к дверному косяку. – Значит, думаешь, что войдешь в какое-то особое состояние, если тебе будет грозить неминуемая гибель?

– Не думаю – знаю. – Тристан совсем недавно пережил такой переход, и если только он в корне не ошибся, то заметил это и Атлас. Впрочем, его молчание только подтверждало подозрения Тристана. – Мне только надо как-то ускорить процесс.

– Какой еще процесс?

– Открытия… этого… чего-то. Не знаю. – Беседа быстро теряла обороты. – Во мне что-то есть, – раздраженно сказал Тристан. – Какая-то непонятная мне способность. Но использовать ее я могу, только если здорово…

– Припечет?

– Именно. – Ну вот, похоже, наконец они подумали об одном и том же: представили мертвое тело Либби Роудс на полу ее спальни, ведь именно в тот момент оба разглядели в ее исчезновении нечто, чего, кроме них, больше никто не понял. – Я уже пользовался этим несколько раз, – добавил Тристан. – Мне кажется… я могу входить в некое измененное состояние. Начинаю видеть реальность иначе. Вот только… – Он осекся, не договорив.

Нико ждал.

– Вот только быстро у меня этот переход не получается, – проворчал наконец Тристан. – Если только на кону не стоит мое выживание. А раз уж тебе случилось разок окочуриться…

– Что-что, прости? – оборвал Нико, и Тристан запоздало сообразил, что досье на остальных, которым поделился Каллум, – сведения архивов, раскрывшие, как однажды, в момент невероятного напряжения сил, магия помогла Нико де Вароне воскреснуть из мертвых, – разглашению, строго говоря, не подлежит.

– Извини, я оговорился. Просто… – Отлично. Сначала на пот внимание обратил, теперь двух слов связать не может. – Суть в том, что ты регулярно и часто совершаешь глупости, – хмуро закончил Тристан.

– А, ну да, конечно, – насупился Нико. – Только я обычно не пытаюсь убить людей.

– Молодец, конечно. – Это ядовитое замечание вырвалось само собой. – Но ты наверняка заметил, что и мои попытки склонны оканчиваться неудачей.

Видимо, Нико осознал ошибку:

– Я не то хотел сказать…

– Плевать, чего ты там хотел, – перебил Тристан, солгав только наполовину. – Мне бы только начать эксперименты поскорее. Например, сейчас.

– Сейчас? – Удивление на лице Нико быстро сменилось злостью. – И что мне делать? Сгонять за дробовиком и пристрелить тебя на заднем дворе?

– Гримировать потом придется долго. Так что изволь не целиться в мою милую мордашку.

– О, теперь тебя красота заботит? Отлично. – Впрочем, Нико, похоже, прикидывал варианты. – Тогда, может, тебя… током шарахнуть? Придушить?

– И часто ты себе мою смерть представляешь?

– Уж не чаще остальных. – Нико рассеянно побарабанил пальцами по бедру. Похоже, и он успел немного остыть, хотя Тристану было все равно. – Ладно, ясно, хорошо. – Он кивнул. – Но Шопенгауэра я читану.

Тристан изо всех сил постарался не закатить глаза. Тщетно.

– Ладно.

– Еще мне надо… поразмыслить. О способах. – Говорил Нико искренне, если не сказать – с воодушевлением. – Ведь если что-то пойдет не так…

– Ты физик, – коротко напомнил Тристан. – Если что-то пойдет не так, то лучше тебе эту херню пофиксить. – Как и многое в последнее время, это прозвучало резче, чем Тристану хотелось бы.

– Если у меня не выйдет, то у тебя – и подавно, – так же завелся Нико.

Повисла напряженная тишина. Нико привалился к противоположной стороне косяка, а Тристан переступил с ноги на ногу.

– Послушай, – сказал наконец Нико, проводя рукой по непослушным волосам. Казалось, он ищет пути к примирению. – Роудс тебе доверяла. Я это знаю.

Именно поэтому Тристан к нему и пришел.

– Точно.

– И… что бы ты там ни умел… – Нико молча и оценивающе посмотрел на него, – это достойно исследования.

– Да. – Очевидно же. – Я решил, что это наверняка… – Тут Тристан осекся, опасаясь снова ляпнуть что-нибудь не то. – Я просто подумал, что смогу лучше все понять, если начать как можно скорее, – тщательно подбирая слова, произнес он.

Нико подумал еще немного.

– Ладно, – сказал он потом. – Только ты меня больше так рано не буди.

«Он еще указывать будет», – раздраженно подумал Тристан, но через секунду негодование отступило, и он решил, что просьба-то в общем справедливая. В необъятном чреве этого дома он потерял счет времени.

– Как скажешь, хорошо.

– И давай заниматься этим, когда Париса спит, – подумав, добавил Нико. – Не хватало еще, чтобы она снова прочла мои мысли и разоралась.

– Ладно. – Тоже конструктивная мысль. Париса вряд ли будет кричать на Нико, но уж точно станет насмехаться над ними обоими. При условии, что Тристан выживет. – Тогда сегодня ночью.

– Отлично. Пока. – Нико вернулся в комнату и плотно закрыл дверь, оставив Тристана у порога.

Но не успел он отправиться назад к себе, как открылась дверь справа.

– Так-так, – произнес голос, и Тристан напрягся.

Медленно обернувшись, он наткнулся на изучающий взгляд Каллума.

– Новых друзей заводишь? – спросил эмпат, прихлебывая из кружки явно не чай с ромашкой. Хотя… кто его знает. Выглядел Каллум не встревоженнее и не спокойнее обычного. Возможно, ночью он спал как младенец. Или как убитый.

– Думаю, друзей с меня хватит, – напряженно ответил Тристан.

Губы Каллума растянулись в широкой глумливой улыбке.

– Понятное дело. – Он уже хотел вернуться к себе, но в последнюю секунду обернулся. – Я… – начал было он, но осекся и пожал плечами. – Что ж, тебе стоит подумать, как со всем этим справиться, – произнес Каллум, сделав неопределенный жест рукой в сторону Тристана. – В идеале – выбрать более здоровый путь, нежели строить опасные планы на пару с гиперактивным ребенком.

Тристан испытал очередной приступ слепого гнева.

– У тебя, конечно, есть указания?

– Скорее, дружеские предложения. Например, я считаю, что йога прекрасно освежает. – Глядя Тристану прямо в глаза, Каллум поднес к губам кружку. – А вот указаний давать я бы себе не позволил.

Чудесно.

– У тебя всё?

– Вообще – да. – Каллум отвернулся. – Спокойной ночи.

– Сейчас утро.

– Только если у тебя нет воображения, – бросил через плечо Каллум и скользнул к себе в комнату.

Тристану повезло, что его ждали более срочные дела.

Он вернулся к себе, подумывая лечь спать, потом отмел эту мысль как нелепую и решил прогуляться по периметру территории. Под мышкой он нес блокнот, в котором делал заметки после ритуала. Полагалось записывать идеи для самостоятельного проекта (учебный план на второй год оказался смехотворно короток: «Каждый посвященный добавит в архив собственный большой труд, тему которого определит сам», – а дальше следовало пустое поле, которое Тристан, предполагаемый исследователь и автор, так и не смог заполнить), однако получались сплошь неразборчивые, бессмысленные схемы.

Ну, то есть не совсем бессмысленные. Кое-что принципиально важное Тристан понимал. Во-первых, он видел время, и это удалось подтвердить, если не сказать «Роудс-ифицировать». Во-вторых, Тристан видел форму магии, которую воспринимал как зернистые волны энергии. Этот вопрос стоило обсуждать с физиком, но пока Тристан не готов был обращаться к Нико с такой сложной интеллектуальной проблемой. Всему свое время. Первым делом – убийство, а уж научные изыскания – после.

Он с отвращением прыснул, усмехнувшись. Вот, значит, до чего дошло? Превратился в безрассудного и одержимого риском клоуна? Что-то в нем переменилось, и эти перемены резали глаз, как блики света на лезвии ножа. Тристан и прежде испытывал гнев, но выплеснуть его не мог, ведь злился он на нечто неосязаемое: на жизнь, судьбу, обстоятельства. Злился на то, кем родился, кем стал. Зато теперь – поразительные новости! – все стало куда конкретнее. Теперь он злился на Каллума, ведь тот, по сути, угрожал убийством и смеха ради прозрачно намекнул на слабость, никчемность и глупость Тристана.

И ведь был прав – именно это и злило.

Однако в этот раз гнев работал ощутимо иначе. Он был полезен. Тристан сказал себе, что не Каллуму определять его цену – вообще что-либо определять – и он, Тристан, ценен априори: умеет видеть, чувствовать, делать нечто, недоступное другим. Ему выпал шанс доказать это.

За секунды до того, как проекция Либби Роудс убила его, он придумал стратегию выхода. Увидев нависший над ним рок, сместил понимание реальности. Второй раз. Просто понял, что та реальность необъективна, ее вообще нет. Объективная реальность утверждала, будто иллюзия, при помощи которой медит скрывает дефекты внешности, должна обманывать всех. И вероятно, все видели кислотно-лазурный цвет глаз у Каллума, однако Тристану открывался совершенно обычный, человеческий оттенок голубого. Об относительности, отношении между наблюдателем и объектом говорить можно было много, но Тристану эта теория ответов не дала. Он не видел того, что называли реальностью остальные, но то, что видел, было куда полезнее. Его реальность подразумевала доступ к структуре времени и пространства, который то и дело перекрывало жизненным опытом. Лишь в мгновения, когда сознанию Тристана грозили распад или угасание, получалось от него отделиться, открыть иное зрение и увидеть высшую, более чистую правду.

Тристан встал на границе имения, за кизиловой рощей, и припомнил случай, когда ему удалось разглядеть некий иной план бытия. Встретить того человека, странника. Эзру, если он верно запомнил. Тристан прикрыл глаза и попытался выйти на тот же уровень… нирваны, что ли? Да, блядь, нирваны, если говорить вычурно. Впрочем, какая разница? В охранных чарах по периметру произошли изменения.

Тристан разочарованно открыл глаза. Чары, текстура которых прежде напоминала крупное зерно, уплотнились или же, скорее, исчезли промежутки между составными частями, сквозь которые тогда удалось проникнуть. Вакуум поглотил все окошки и пустоты, хотя, вероятно, само их наличие стало возможным благодаря непредвиденной ошибке. Кому-то удалось взломать неприступные чары, но вот их починили, а значит, Тристан больше неспособен ими манипулировать, даже в ничтожно малых масштабах.

Возможно, стоит поговорить с Парисой? Она явно заметила нечто в магии Тристана. Потому-то его фантом в ее симуляции оказался не бессилен; напротив, его фантом в ее симуляции кое-что разглядел. Волну, ток энергии. То же раньше видел он настоящий. Оказывается, Парисе и это было известно. Впрочем, беспокоило другое: не осведомленность Парисы, а ее решение не ввязываться в процесс. Она полностью отмежевалась от симуляции, где только они вдвоем точно видели, что происходит.

Возможно, не придав этому значения, она показала, что думает о Тристане?

– Эй, – прозвучало у него за спиной. Открыв глаза, Тристан увидел чернильную тьму заката.

И еще Нико де Варону.

– Я тебя обыскался, – сообщил Нико и бросил Тристану книгу, которую тот поймал на лету. Это было собрание сочинений Шопенгауэра по теме трансцендентализма.

Тристан посмотрел на книгу, потом отвел взгляд в сторону. Он уже знал о трансцендентализме все, что ему было нужно, потому у него и родилась теория.

– И?

– Идея здравая. – Нико плюхнулся на землю рядом с Тристаном. – Что будет, если я соглашусь?

– Я же говорил: ты меня убьешь, только не до конца. – Казалось бы, куда уж проще, но Тристан, похоже, перегрузил мозги Нико, и те уже отказывались работать.

– Нет, я о том, что с тобой будет за мгновение до смерти. – Нико повернулся к нему. – Мне вот эта часть непонятна. Итак, значит, что-то там произойдет… прилив адреналина какой-нибудь. А магия? – спросил он, и Тристан пожал плечами. – Что именно ты видишь?

В том-то и состоял вопрос, который Тристан задавал себе весь день и ответить на который предстояло в ходе эксперимента, потому что драгоценное время в стенах Общества истекало, и тратить целые дни было непозволительной роскошью.

Тристан устал задаваться вопросами, находиться среди тех, кто уже изведал свои пределы или осознал их отсутствие. Он и так потратил год жизни, а в итоге ничего не понял. Ему обещали величие: однозначно дали понять, что он сам обладает великой силой. И вот остался год на то, чтобы доказать себе, что Атлас Блэйкли – да и сам Тристан, если уж на то пошло – не ошибся и он правда уникален. Не зря оказался в этом доме, в кругу величайших медитов своего поколения, а возможно, и эпохи.

– Я вижу все, – сказал Тристан. – И мне кажется, – добавил он, покашляв, – это можно использовать. Столкнувшись в симуляции с Роудс…

Чувствуя на себе взгляд Нико, он стал смотреть вперед, на медленно исчезающий во тьме горизонт.

– …Я использовал время, – сказал Тристан, – словно вышел за пределы самого себя. Не знаю, как точно описать, – добавил он, – но это было похоже на то… как если бы я перестал быть собой, ушел от предельных начала и конца и стал сжиматься, уменьшаться снова и снова. Оказался сразу и внутри, и вне себя, и эти две ипостаси без конца сменяли друг друга. Я словно двигался сквозь другое…

– Измерение, – пробормотал Нико.

– Да, – подтвердил Тристан, глядя в пустоту ночи.

– И самое странное, – продолжил он, – что я уже такое видел. Мой отец…

Он машинально втянул воздух сквозь стиснутые зубы. На эту тему он говорить не любил, но Нико, слава богу, молчал.

– Терпением он не отличается, – произнес наконец Тристан, – и по натуре жесток. С ним то и дело случались эти… взрывы, как мы с мамой их называли. У мамы было чутье, она знала, когда отцу лучше на глаза не попадаться, как его успокоить. Но потом она умерла. – Тристан сглотнул. – Я до сих пор не знаю как. Маленький тогда еще был. Однако стоило спросить у отца, и он мне так втащил, что, богом клянусь, я звезды увидел.

Нико по-прежнему молчал, а Тристан ощутил знакомую смесь горечи и обиды от предательства, возникавших всякий раз, когда он рассказывал об отце. Их отношения имели двойственную природу: любовь шла рука об руку с гневом, а ненависть была бесплодна, изъедена и надломлена тоской.

– Я раньше боялся воды, – сказал Тристан. – Не знаю почему. Ну, то есть не самой воды, а глубины. Как-то отец взял меня за шкирку и поднял над Темзой.

Молчание.

Стоило начать, и дальше говорить стало проще:

– Как ни странно, с тех пор отец поостыл. Видимо, потому, что я вырос. Или ему просто надоело это. А может, он Бога обрел… хрен знает. Пойми меня правильно: гадом он быть не перестал, – со смехом добавил Тристан. – Гондон тот еще, кого угодно спроси. Однако свои другие стороны он хорошо скрывал. Свою тьму, необычную… Она будто овладевала им, как демон. Теперь-то отец постарел, – подождав немного, сказал Тристан. – Размяк. Голоса почти не повышает. Думает, что набрался мудрости, повидал жизнь и все знает. И ведь он прав. Со временем он исправился. Не просто стал лучше, а обрел уважение, стал заботливей, говорит вдумчивей, поступает справедливо, – со смехом произнес Тристан. – Я даже сомневаюсь, было ли что-то вообще в прошлом. Может, я все себе придумал? Ведь если все и правда было так хреново, – добавил он, – и я в семь лет увидел, мать его, время насквозь, когда боролся за свою жизнь, повиснув над Темзой, то это должен был видеть кто-то еще, так ведь? Кто-то еще должен был знать. Но никто не знает, так, может, мне все почудилось?

У Тристана пересохло во рту.

– Может, это был какой-то странный кошмар? Отец всегда говорил, дескать, у меня слишком богатое воображение, я не вижу вещи иначе, просто все выдумываю. Дико как-то верить ему, да? Но ведь я верил, верю ему, – сказал Тристан. – И самое хреновое – что, когда мне полагалось учиться познавать мир, вливаться в него, отец прививал к нему страх. И у него получилось – теперь я не могу ясно смотреть на вещи, пока снова не возникнет чувство, будто мне грозит смерть. И в тот момент, когда надо сказать себе: да, ладно, я согласен… в этот миг, – Тристан шумно выдохнул, – самый трудный миг, тот, которого я до прихода сюда всеми силами избегал… Так вот, в это мгновение мне надо разглядеть невозможное, невероятное, а потом найти в себе силы сказать: нет, я не упаду, не утону, не сломаюсь и…

Вздох.

– Никогда его, козла, не прощу, – сказал Тристан. – Не прощу никого, кто заставляет меня сомневаться в собственном праве на жизнь.

Несколько мгновений прошло в молчании, и Тристан сообразил, что Нико до этого нет никакого дела. У каждого свои заморочки, да и с хрена ли Нико де Вароне знать, насколько Тристану больно? Какие сомнения им владеют? Еще несколько секунд прошло в молчании, и Тристан пожалел о том, что так разоткровенничался: он бы не вынес жалости Нико, не смог смотреть ему в глаза и видеть в них сочувствие, подтверждение правоты Каллума в том, что Тристан – жертва. Если Нико скажет хоть одно доброе слово, Тристан точно даст ему по зубам.

Вот он почувствовал, как Нико готовится что-то сказать, и подобрался. Пусть только выдаст хоть слово, подумает или вздохнет виновато…

– Думаю, надо устроить тебе сердечный приступ, – безмятежно произнес Нико, – чтобы твоя симпатичная мордашка не пострадала.

Сказано это было настолько не к месту и вместе с тем подходяще, что Тристан даже подскочил.

– Ну да. – Он выдохнул, ощутив слабенький, медленный ручеек облегчения. – Да, согласен. Только не надо меня предупреждать, – добавил он, поворачиваясь к Нико, – ведь если я узнаю заранее…

Но тут ему в грудь врезался кулак Нико, и все потемнело.

Париса

Когда Атлас после нескольких недель отсутствия вот так, запросто, явился и забрал ее из читального зала, Париса не удивилась. Во время обряда посвящения Тристана маска с его лица чуть соскользнула, и он знал, что Париса это заметила. Стал бы он отрывать ее от дел, выбрав именно этот вторник, если только она не додумалась до чего-то важного?

– Мисс Камали, – произнес Атлас, нежелательные визиты которого по таким поводам становились чересчур предсказуемы. – Минутка найдется?

Чертова Рэйна. Париса бросила бы на нее злобный взгляд, да неохота напрягаться. Оставалось надеяться, что Атлас не услышал последнего вопроса Рэйны, но если услышал, то это целиком на совести самой Парисы. Она так увлеклась своими телепатическими блоками, что забыла держать язык за зубами.

Вероятно, Атлас хотел поговорить о том, как Париса изучает сознание архивов. (Когда она, по выражению Рэйны, «пялится в пустоту». Дура. Стоит только горячей девчонке, владеющей ножом, вставить кольцо в нос и добавить немного своенравия и упрямства, как вся ее привлекательность сразу испаряется.) Или же Атлас наконец решил избавиться от Парисы, хотя с каждым новым днем вероятность последнего становилась все меньше и меньше.

«Мне понадобятся свидетели?» – мысленно сухо спросила Париса.

«Мне нравятся наши короткие беседы», – ответил ей Атлас.

От Рэйны, как обычно, толку не было (она пялилась на откровенно домашний прикид Атласа), и потому Париса уступила просьбе. Атлас для приличия сначала пропустил ее вперед себя, сделав приглашающий жест, и только потом забросал обычными любезностями.

– Все хорошо, мисс Камали?

– Зависит от того, куда мы идем, – пробормотала в ответ Париса и прощупала чары в доме, проверяя, где сейчас остальные. Каллум направлялся в обеденный зал. Тристан вот уже несколько часов сидел где-то на улице. Нико, охваченный беспокойством, брел в их сторону, то есть в читальный зал, – уже лучше, если учесть, что все утро он, такой же беспокойный, провел в кровати.

Видимо, и Атлас так же сканировал чары. Он вывел Парису в сад через одну из дверей, намеренно избежав столкновения с Нико.

– Не хотелось бы объяснять, – ответил он на вопросительный взгляд Парисы, указав рукой на свое легкомысленное облачение.

Париса обвела его взглядом: мятые слаксы, тапочки.

– Решили посвятить день уходу за собой?

– Нужна ваша помощь, – сдержанно проговорил Атлас, пропуская мимо ушей ее саркастичное замечание, и вернулся в дом, когда их с Нико пути окончательно разошлись. – Вот я и не устоял перед соблазном, так торопился услышать ваше профессиональное мнение, что предпочел удобство формальности. Надеюсь, не возражаете?

– Профессиональное мнение? – выгнула бровь Париса. Она нисколько не сомневалась, что Хранителю не дает покоя какое-то обстоятельство, но не ждала, что он поделится этим с ней.

– Неужели это так неожиданно? – Атлас проводил ее к себе в кабинет в южном крыле, пропустив вперед, а после заперев за собой дверь. – Уверен, мы оба помним, как вы чудовищно хороши в своем ремесле.

Париса иронично хмыкнула.

– Если вы пытаетесь добиться моей симпатии при помощи реверсивной психологии…

– Отнюдь. При желании можете оставить свои симпатии при себе. Присаживайтесь, – предложил Атлас, указывая на кресло за рабочим столом. – Устраивайтесь поудобнее.

На его кресло? Париса обернулась в ожидании подтверждения, однако Атлас только молча пожал плечами, так и не развеяв ее сомнений.

– Мне это нисколько не нравится, – тихонько предупредила Париса и опасливо опустилась в кресло Хранителя, а затем хмуро посмотрела на Атласа, оставшегося стоять посреди комнаты. «Скажите честно, – мысленно спросила она, – зачем мы здесь?»

Лгать на уровне телепатии было трудно. Атлас при желании умел это делать, но зачем утруждаться?

«Нужна твоя помощь, – повторил он. – Никакого подвоха, честное слово».

– Ну ладно. – Говорил он, похоже, и правда искренне. – Чего вы хотите?

– В чарах присутствует брешь.

– Телепатическая? Нет, такой нет, – ответила Париса. Она бы знала.

– Нет, не телепатическая. – Атлас поскреб заросший щетиной подбородок. А дальше всё страньше и страньше [13]. Парисе всегда казалось, что Хранитель отличается неким тщеславием, ну или хотя бы профессиональным вниманием к собственной внешности.

– Тогда что за брешь? – спросила она, добавив мысленно: «Ближе к делу. Я занята».

«Допрашиваешь разумную библиотеку? Вряд ли сегодня ты получишь внятный ответ».

Он был недалек от истины. Париса пока только и уловила что волны расстройства от Рэйны (и от Нико, если она не ошиблась) да зловещее предупреждение Далтона: «Париса, знание требует крови; не принеся жертвы, ты его не обретешь», – неубедительно звучавшее у нее в голове. Вопрос: чем жертвовать на этот раз, если не надо убивать никого из своих?

«Не сегодня, так завтра», – ответила она Атласу.

Во взгляде последнего промелькнуло легкое раздражение. Впрочем, Хранитель понимал, что они зашли в тупик.

– Чары физические, – продолжил он.

Париса устремила на него прищуренный взгляд.

– Ну так берите физика. Один у вас еще остался, если что.

– Мистеру де Вароне знать об этом не положено. – Как ни крути, а заключение логичное, пусть и непонятное в данном конкретном случае. Атлас опустился в кресло напротив, в то, которое полагалось занять Парисе, если бы иерархия беседы выстроилась так, как она ожидала. – Как и всем остальным, – добавил Атлас.

Любопытно. Правда, послушно признавать это и портить себе веселье Париса не спешила.

– Далтон в курсе? – снисходительно поинтересовалась она.

– Мистер Эллери не в курсе. Он занимается исследованиями, и это не входит в сферу его компетенции.

– А в мою, по-вашему, входит?

– Лишь потому, что я не вижу иного выхода. – Вот он снова говорит искренне. Необходимость обратиться к ней удовольствия ему не доставляла, и он это даже не пытался скрыть.

– А если я кому-то проболтаюсь?

Атлас рассеянно потер костяшки кулака большим пальцем.

– Значит, проболтаетесь.

– На кону ваша карьера?

– Полагаю, да, – устало произнес Атлас.

– Вы окажетесь в долгу передо мной? – решилась спросить Париса, аккуратно скрестив ноги на крышке стола.

Атлас поморщился, наблюдая за ней. «Кайф», – с улыбкой подумала Париса.

– Нет, – сказал Хранитель. – Я прошу тебя об услуге, и ты вольна отказать мне. После мы вернемся к нашим обычным ролям Хранителя и исследователя.

– А вот в жизни Далтона вы принимаете более активное участие, – вызывающе заметила Париса.

– Мисс Камали, – произнес Атлас, и в его тоне она услышала предупреждение, – так есть в чарах брешь или нет?

Париса тяжело вздохнула. Жаль, что он так быстро устал от игры. Она только начала получать удовольствие.

– Ну ладно. – Прикрыв глаза, она обратилась к разуму особняка и его чарам. Под ее воздействием они замурчали как котенок. – Что мне искать?

– Нечто шести футов в высоту.

Париса приоткрыла глаз:

– Какой формы?

– Силуэт мужчины. – Атлас подался вперед, уперев локти в колени. – Пропорции вам должны быть знакомы, – тихо добавил он, и Париса собралась было сильно оскорбиться, но потом решила расслабиться и получать удовольствие.

– Это что, шутка, мистер Блэйкли? Просто поразительно смешная. – Она снова закрыла глаза и принялась прочесывать материю чар, прося магию дома об одолжении. Назовем это «соседским дозором медитских искусств».

– Ничего, – определила она через некоторое время, – глухо.

– Вот и славно, – с большим облегчением выдохнул Атлас. – Благодарю. – Он встал. – А теперь прочь из моего кресла.

– Так вы уже все залатали? – догадалась Париса. Покидать его трон она не спешила, особенно когда в воздухе так и ощущалось сильное душевное волнение. Под напряженным взглядом Атласа она невинно добавила: – Зачем тогда я, если вы и сами все вычислили?

– Мнение привлеченного специалиста. – «Вставайте, мисс Камали, у меня много работы».

«Ну еще бы». Этот человек явно что-то недоговаривал.

– Все очень плохо, да? Некто, – сухим церемонным тоном добавила Париса, – похоже, совершил ужасную ошибку.

– Определенно, – согласился Атлас, – так и есть.

Они какое-то время молча присматривались друг к другу, пока наконец Париса, устав от этой патовой ситуации, не вздохнула и не встала.

– Забирайте, – сказала она, указывая на кресло.

– Непременно. – Атлас встал в ожидании у стола.

Как и Париса.

– Итак, вы, надо думать, слышали, о чем мы с Рэйной…

– Вы ищете подвох, – сказал Атлас, потирая висок, – или некий зловещий подтекст. Ума не приложу зачем.

– Такая уж у меня натура, – ответила Париса. – Или же просто всем есть что скрывать и подвох присутствует везде. Кто знает.

Видя, что она не торопится уходить, Атлас присел за стол и, выведя компьютер из спящего режима, вошел в почту. Прежде Париса ни разу его не видела за компьютером, но, похоже, работа Хранителя была устроена куда прозаичнее, чем она себе представляла.

– Вы нас отслеживаете? – спросила Париса.

– Нет, – не поднимая взгляда, ответил Атлас.

– Тогда отслеживает нечто другое, так? – «Знание требует крови. Далтон это не просто так сказал».

«Не имею ни малейшего понятия, о чем вы».

– Всего доброго, мисс Камали.

– Симуляция. Церемония, ритуал… что там говорил о ней Далтон? Это, мол, не проверка? – Она отбросила напускную утонченность и встала перед ним, отбрасывая тень на стол. – Это ведь не ради нас затевалось. Мы, как вы сами и сказали, свое место здесь заслужили, и потому нет смысла выведывать слабости друг друга. – Атлас не стал возражать. – Разве что нечто иное собирало о нас сведения, наблюдало за нами. – Нечто иное… или некто.

Атлас демонстративно поставил точку в предложении и поднял на нее взгляд.

– И что же, по-вашему, это нечто иное хотело о вас знать?

– Наши привычки, – немедленно ответила Париса, – реакции.

– Чего ради? Правда считаете себя такой интересной, что все ваши действия достойны анализа?

Да, она так считала. А что важнее – он намеренно уходил от ответа.

– Значит, вот она, награда за помощь? – разочарованно вздохнула Париса.

– Да. – Атлас откинулся на спинку кресла. – Боюсь, мои запасы вечной благодарности нуждаются в пополнении.

Париса чуть было не рассмеялась, так ее поразила новая манера Атласа отвечать на вопросы. Хлесткие и быстрые фразы, которых от него обычно никто не ждал, почти позабавили ее.

– А знаете, таким вы мне больше нравитесь, – вслух сказала она. – Отсутствие секса здорово прочищает мозги.

– Я многим нравлюсь, мисс Камали. – «Иначе как, по-вашему, я занял это место?»

«Аргумент».

– Итак, – вслух сказала Париса, – выходит, всё из-за Либби Роудс? Вы меня сюда позвали, говорите, что в чарах брешь…

На этот раз он посмотрел прямо на нее. «С чего вы это взяли?»

«Произошла катастрофическая ошибка, Роудс вязла и пропала без вашего ведома, – ответила Париса. – А ко мне вас заставила бы обратиться только катастрофа».

Атлас некоторое время смотрел ей в глаза. Оба напряженно застыли, а часы на стене тем временем пробили час.

– Где она, по-вашему? – спросила Париса.

– Я не знаю.

Тон, которым Атлас ответил, показался Парисе неубедительным, и она подумала: «Но знаете, кто ее похитил».

– У меня есть догадка, – подчеркнуто уклончиво произнес Атлас. Как это утомительно.

«Отвечайте прямо», – с вызовом подумала Париса.

Атлас раздраженно поджал губы. «Да, я знаю, кто ее выкрал».

Это-то как раз очевидно. «Мужчина ростом шесть футов?»

«Да».

«Физик?»

«В некотором роде».

«И вы держите это в тайне от остальных?»

«Остальным знать необязательно».

Париса позволила себе не согласиться: «Но вы думаете, что она жива?»

«Питаю надежду».

«Вы же понимаете, что Варона не прекратит поиски. Как, возможно, и Тристан…»

«И я рассчитываю, что они ее отыщут, – подумал Атлас. – Раз сам я не в силах».

Это прозвучало убедительно, если не сказать – искренне.

«Где она, по-вашему?» – снова спросила Париса.

«Не знаю», – повторил он.

Правда, на сей раз в ином тоне. Париса не увидела четкого ответа в голове у Атласа, потому как ничего конкретного он сказать не мог. Но при этом он знал нечто, чего даже ему, Атласу Блэйкли, Хранителю Александрийского общества, маленькому человечку, знать не полагалось: произошло колоссального масштаба предательство. Попытка запечатать брешь в чарах обошлась ему очень дорого, и пострадал он не только физически: нечто внутри него навсегда изменилось, оборвалось, безвозвратно пропало.

Атлас Блэйкли что-то утратил, это Париса понимала четко. Нечто сродни цели в жизни, не сильно отличающееся от страсти, только возвышенной, более пламенной и чистой, нежели просто счастье или радость.

То, куда пропала Либби Роудс, было вопросом несущественным, его оттенял другой, гораздо крупнее, – о том, что знает Атлас. Обо всем, что он знает. Атлас был планетой, выброшенной с орбиты, утратившей ось.

Вот зачем ему потребовались Тристан или нечто, совершенное им: дабы вновь обрести статическое равновесие. Там, где Атлас оказался бессилен, на помощь пришел Тристан. И вот Атлас снова набрал силу вращения, разогнался. К Парисе он пришел, утратив нечто такое, что некогда определяло само его бытие, его самого. Уже неважно, что она знает и видит, ведь у Атласа есть Тристан. Его орбита переменилась.

Где-то посреди исполинского вихря Атласовых мыслей вертелось именно то, зачем Париса пришла. Обрывки бесед, перешептываний. Где сейчас Либби Роудс? Пропала, став жертвой грехов Атласа Блэйкли. Париса уловила кусочки мысли, обрывки воспоминаний, трепещущие, словно крылышки, торчащие нити. Тогда она ухватилась за растрепанные кончики и сделала то, что умела лучше всего.

Потянула.

«…чертовы книги…»

«…умерло. Да здравствует Общество…»

«…дело сделано?..»

«…знает, как голодать…»

«…мы с тобой, давай…»

«…пременно оба нужны тебе…»

«…погибает, природа создает новую…»

«…Общество умерло…»

«…значит, ты что-то нашел? Я думал…»

«…давай создадим новый…»

«…Атлас, ты не…»

«…мы с тобой, давай возьмем дело в свои руки и…»

«…станем богами».

Париса ахнула и отпрянула. Найдя ответ, она нарушила границы. Она это знала, и Атлас знал.

– Выходит, наше краткое перемирие закончено? – как бы извиняясь, пробормотала она.

– Прощайте, мисс Камали, – явно не принимая извинений, сказал Атлас.

Зная, что он даже не взглянул ей вслед, Париса вышла из кабинета. При этом на ее губах, как ни странно, играла победная улыбка.

– Чувствую, скоро увидимся, Роудс, – сказала она в пустоту и, покачав головой, беззаботно пошла прочь по коридору.

Либби

В последнее время Либби Роудс спала так, как ей раньше не приходилось. Что с ней? Видимо, дело в окружении. Прохладные простыни и полное отсутствие дел так и шептали: приляг, отдохни в этой темной, как пещера, комнате. Или же дело в том, что бывший парень похитил ее, предал и, похоже, оставил умирать. Кто его знает.

Сон стал для Либби как доза для наркомана. При мысли о том, чтобы свернуться калачиком на кровати, зарыться под одеяло, отдаться скорби и одиночеству, она теряла волю. Переживания о своем положении отнимали столько сил, что проще было окунуться в вечную пустоту, опуститься на дно какой-нибудь бездны. Когда Либби не спала, она бродила по чудовищно блеклой комнате, украдкой разжигая крохотные огоньки, которые тут же гасли, задушенные невидимой петлей вакуума.

Либби не то чтобы сдалась.

Сон скорее помогал раскрыться некой несозревшей идее, которую бодрствующий разум не мог понять в силу того, что сейчас, как всегда, был охвачен тревогой, ударялся в сильную панику, стоило ей задуматься о побеге. Бодрствующая Либби всегда была невыносима, кого угодно спросите: Нико де Варону, Рэйну Мори, Тристана Кейна или Парису Камали. Можно и у Каллума Новы узнать, если он еще жив. И вот, оставшись наедине с собой, Либби не могла не признать: нет человека хуже ее; наедине с таким в последнюю очередь хочется остаться.

Камеру для ее заточения приготовили со знанием дела.

Это была коробка без окна. Точнее, вместо окна в стену поместили иллюзию, а значит, снаружи, за стенами комнаты, вряд ли имелось хоть что-то. Опыт и наблюдения – когда-то ведь Либби жила обычной жизнью – подсказывали, что это ужасная квартира-студия или номер в дешевом мотеле. Скорее всего, Эзра – ее бывший парень, в котором она до недавнего времени никак не заподозрила бы садиста, – просто не мог позволить себе тратить магические силы на более уютное обиталище. Или, возможно, дело в экономии. Эзра явно здесь не жил, а кто мог позволить себе снимать сразу две квартиры при нынешних условиях экономики?

В дальнем конце комнаты имелась дверь, запертая при помощи чар. В правой части – тесная ванная, пользоваться которой Либби наотрез отказывалась. Тело упрямо не желало существовать совсем без сознания, но потакать его зависимости и вытаскивать себя за шкирку из уютного кокона медитативного, похожего на болото сна Либби хотелось меньше всего. Она старалась проводить в этой ванной как можно меньше времени и желательно в полусонном состоянии.

Слева располагалась кровать. То есть это все-таки не тюрьма. Проблеск привязанности или, возможно, просто человечности от мужчины, который когда-то был так любезен, позволяя Либби приходить и уходить, когда ей заблагорассудится. Качественные простыни, хлопковый трикотаж: мягкий, роскошный, удобный и вместе с тем без излишеств. В конце концов, Либби с Эзрой почти три года спали вместе. Постельное белье пахло пионами и лавандой: цветочное благоухание вкупе с мягким пряным запахом бабушкиной мази от артрита. Эзра проявил такое внимание к деталям, будто готовил клетку для маленького боязливого питомца. А Либби несколько дней ничего не ела, опасаясь, как бы он не отравил ее чем-нибудь. Впрочем, потом она решила, что опасность ей не угрожает, прямая – уж точно, и вообще, если она умрет, Эзра себе этого не простит. Он же спрятал ее здесь, не дав, как он полагал, помочь воцарению какой-то там запредельной тирании. Элизабет Роудс – разрушительница миров! Уже от одной этой мысли хотелось пончика или пирожного с заварным кремом.

Дабы окончательно не впасть в забытье, Либби частенько думала о Тристане. Она обо всех думала, о классе, к которому еще недавно принадлежала, но каждый при этом возникал в ее воображении по-разному. Нико преследовал и не давал прохода: «Роудс, проснись, Роудс ты – дикий пожар, Роудс, гори оно все синим пламенем». Она вроде и хотела прогнать его, ведь он изводил ее как никто, не давал спать, но что еще у нее оставалось? Либби уже искала, пыталась нащупать магию, при помощи которой можно было бы сбежать, однако комнату и чары приготовили специально для нее, а точнее, против нее. Каждый элемент примененного здесь колдовства был ее врагом, тщательно подобранный и заряженный на ее сдерживание.

Рэйна в мыслях Либби была прекрасна: тихая, спокойная, время от времени отрывалась от книги и смотрела на Либби, как бы говоря: «Либби Роудс, ты дурочка, а по дурочкам никто не тоскует».

«Роудс, ты так утомительна, что жертва из тебя вышла бы паршивая» – таково было отношение Парисы. Порой она горячо шептала это ей на ухо, а порой – вздыхая от скуки, чуть оголяя стройную ножку: «О Роудс, ты в своем отчаянии так ничтожна. Прекрати, а не то я найду себе новое развлечение».

«Смотри на кусочки, Роудс» – это говорил Тристан. Либби позволяла себе рисовать картины общения с ним подробнее прочих, просматривала их как проекции, не вылезая из пахнущего цветами хлопкового плена постели. Тристан приближался, убийственно неторопливый, глядя на нее томным взглядом. «Смотри на кусочки, Роудс, иначе не увидеть целого». Совершая эти вылазки в глубины мысли, она обычно слетала с катушек, и тогда ей дико хотелось закинуться чем-нибудь, ввести себе дозу фантазии. Она играла с собой, дразнила себя, позволяя чуть испробовать проекции собственного безумного воображения, и сразу же, едва приблизившись к порогу удовольствия, отматывала их назад, снова запуская цикл хандры, растягивала его, словно из страха не прочувствовать горько-сладкого вкуса этой фантазии.

А потом неизбежно приходил Каллум. «Мучеников никто не любит, Роудс, – говорил он, цокая языком и разглядывая ногти. – Попроси ты – и я бы помог».

Желанием помогать он, разумеется, не горел. Просто от твоих беспокойств, сказал бы он, у меня голова трещит.

В этот момент Либби напоминала себе, что Каллум наверняка уже мертв, что если даже Тристан оплошал, то кто-нибудь другой, возможно, Париса, довел дело до конца. На какое-то время ей становилось легче, хотя выкинуть из головы Каллума было сложнее, чем остальных.

«Ты игнорируешь важные детали», – говорил он.

В ответ она указывала на очевидное: охранные чары. Нечто в комнате блокировало магию, которая обычно так легко ей давалась. Нечто кинетическое делало ее сонливой, замедляло реакции, словно распыленный в воздухе токсин. Либби точно это знала, а вот чего она не знала – это что ее ждет за пределами камеры.

Куда же поместил ее Эзра, тот, с кем она, как однажды по секрету призналась маме, думала провести остаток жизни?

«Наконец-то, Роудс, ты включила соображалку. Не все упирается в то, у кого сил больше. Куда чаще все сводится к принципиальной слабости отдельного человечка. Ты хоть знаешь, сколько в человеке битых граней? Взгляни на собственные неудачи и не тупи. Ты не особенная, потому что несовершенна; у всех есть надломы, какие-то тайны».

В этот момент Каллум обычно вставал, разминая длинные ноги, и оглядывал ее обиталище с аристократическим презрением. «Ты знала, что почти все наши реакции формируются в юности? Вкусы шлифуются, но некий подростковый кусочек нас уже не покидает. Не зря же этот возраст называют годами становления. В той или иной форме мы к ним всегда возвращаемся».

Каллум только и рассуждал что о людях и человеческих слабостях, словно сам к ним не относился. Возможно, так оно и было. Он держался на расстоянии, будто зритель, наблюдающий комедию на сцене.

Происходящее для Каллума и правда было спектаклем, ведь он не вкладывался, ни в чем не участвовал. Может, он животик надорвал от смеха, когда среди всех остальных, кого он счел совершенно бесполезным, в жертвы выбрали именно его. Либби никак не могла отделаться от мысли, что и предательство стало для него развлечением в чистом виде, до смешного абсурдным происшествием.

Она пыталась взглянуть на ситуацию с точки зрения Каллума, последовать совету Тристана и разобрать картину на составляющие, ведь Эзра Фаулер, судя по всему, искренне верил, будто, спрятав Либби, и правда спасает мир. А если к чему и следовало присмотреться получше, так это к идее, что Либби вообще хоть сколько-нибудь, пусть и отдаленно, важна.

Не то чтобы Либби пришла к какому-то выводу, но образ мысли Каллума придавал событиям оттенок чего-то мало-мальски интересного. А как еще воспринимать предположение, что ты – одна из шести частей некоего ядерного кода в руках тирана, если только не посмеяться и снова лечь спать? Собственно, так Либби и поступала раз за разом. Просто с недавних пор ей начали сниться сны. Хроническая сонливость опустошала, лишая физических сил, зато мозг, который прежде был занят такой академической деятельностью, о которой ни один смертный ученый и не мечтал, томился от безделья.

«Готов спорить, музыкальный вкус у него просто ужасный, – говорил Каллум, совершенно не удивив ее надменным предположением, будто себе в пару Либби могла выбрать исключительно паталогически банального парня. – Он сто пудов так и не избавился от пристрастия к тому, что слушал в пятнадцать-шестнадцать лет. Кстати, что это могло бы быть?»

Эзра, по его же словам, приходился чуть ли не ровесником Атласу. Он ошибался, полагая, будто говорит без акцента, ведь его речь однозначно выдавала в нем уроженца одной конкретной уникальной части мира. Эзра как-то упоминал Лос-Анджелес, однако это большой город, и Либби бывала в нем однажды, когда они во время каникул выбрались с семьей на подходящий для детей пирс. Да и то купаться их не пустили из-за опасно поднявшегося прилива. Эзру, единственного ребенка, растила мать, но он ни с кем из близких вот уже несколько лет не общался. Либби сначала думала, что они с матерью просто отдалились друг от друга, пока однажды, новогодним вечером, когда бутылка дешевого шампанского опустела примерно наполовину, Эзра не уточнил: мать мертва. Уже давно. Погибла, еще когда он был ребенком.

«Вот, собственно, и источник героизма, – насмешливо говорил Каллум. – Комплекс выжившего и тому подобное. Бремя ответственности». Да, за Эзрой водилось такое, он вечно пытался уберечь Либби от собственных страхов там, где хватило бы просто выслушать ее. Ему хотелось постоянно ее спасать, а она думала, будто, изредка потакая ему, сохраняет мир в паре. Ведь так и поступают хорошие девушки: тешат мужское эго.

«Забавная штука – эго, – отмечал Каллум, как всегда, непрошено врываясь в мысли в самый разгар сексуальных фантазий или упрямо не проходящей тревоги. – Вот ты знала, что эго – это, предположительно, истинное Я, Роудс? Роудс, ты меня слушаешь? Не так уж много людей понимает, какие они на самом деле. Ты разве не догнала еще?»

Прежняя Либби возразила бы: мол, я себя понимаю, я – это я настоящая; но, учитывая природу недавних событий, у нее не оставалось иного выбора, кроме как вернуться к началу и заново взглянуть на себя со стороны. Ей очень ясно открылось, что она сейчас – не она. Еще не понимание, но нечто близкое к нему.

«Мы невольно цепляемся за свое происхождение, – объяснял Каллум. – Прошлое кажется нам более упорядоченным, Роудс. Оно всегда видится яснее, понятнее, проще. Мы жаждем его, этого ощущения простоты, но лишь идиот станет гоняться за прошлым, ведь мы воспринимаем его неверно: мир никогда не был прост. Это мы задним числом делаем его понятным…

Но это только теория, – добавлял Каллум, – ведь, как ты знаешь, мир густо населен идиотами». Затем он невесело смеялся и поднимал невесть откуда взявшийся в руке бокал.

Только тут Либби понимала, что ей снится сон: опустив взгляд, она видела второй бокал у себя в руках, а за окном раскрашенной комнаты небо полыхало пламенем предсказанного Эзрой конца света. Все будто сочилось кровавыми слезами, потому что Атлас Блэйкли разрушил мир. Эзра не расписывал то, к чему приведут планы Атласа, однако есть уйма стереотипов, готовый материал для зловещих картин, предсказаний: неважно, кто автор, апокалипсис всегда выглядит более-менее одинаково. Воображение всем рисует одну и ту же гнетущую картину: пожары и наводнения, саранча и прочие казни египетские. Земля исторгнет нас из своего растленного лона, выгонит из разграбленного рая.

«Массовое вымирание – выдумка, – напомнил Каллум. – Эта мысль живет в недалеких умах конспирологов. Нет, разумеется, никаких динозавров, есть только ящерицы и птицы. Твой Эзра сам не понял, что видел, а если и понял, то как еще это назвать, если не выживанием?»

Каллум обращался к ней полноценными предложениями, и это наводило на очень логичную мысль: отрицание приживается в уме куда проще, чем позитивный настрой. Либби слушала критику Каллума так внимательно, что теперь он возникал в ее мыслях даже быстрее, чем раздражающий своими увещеваниями Нико или бормочущий поправки Тристан.

Либби подумывала сообщить Каллуму, что он мертв, отмахнуться от него, но, заметив, где находится, вновь осознавала, что все это – сон. Сейчас она оказалась в фойе общаги при НУМИ: скудное освещение и ковры, специально подобранные так, чтобы на них не оставалось следов износа. Хотя эта магия придавала им очень уж казенный вид. (Примерно так же в домах смертных часто подбирают цветовую гамму половиков, пытаясь замаскировать убогость интерьера.)

Двигаясь механически, как заводная кукла или актер на сцене, Либби приблизилась к двери комнаты, отчего-то казавшейся неправильной, и постучалась. Позднее, заговорив, она сопоставит детали и поймет: подсознание смешало и сплавило элементы особняка Общества и экспозиций в Музее естественной истории, куда она ездила на экскурсию в четвертом классе.

– Гидеон Дрейк! – позвала Либби. – Это Либби Роудс. Я ваш куратор из совета по делам инвалидов при НУМИ.

Тот, кто ей открыл, походил на смесь Тристана и мужчины, с которым она прошлым летом столкнулась на Седьмой авеню и которого сначала сочла очень сексапильным, к своему стыду, не сразу распознав в нем священника. Впрочем, несмотря на такую запутывающую внешность, она знала, что перед ней именно Гидеон, как всегда знала, кто есть кто в ее снах.

Ей снилась их первая встреча с Гидеоном.

– Либби, – повторил Гидеон с лицом Тристана-священника, – ты слышишь меня?

Свет в коридоре мигнул, и Либби испуганно огляделась.

– Надо было попросить Парису рассказать тебе про осознанные сновидения, – заметил Каллум, которого еще мгновение назад рядом не было.

– Это миф, – ответила Либби, но Каллум уже пропал.

– Либби, – снова повторил Гидеон, лицо которого не менялось, – попробуй что-нибудь сделать, что-то изменить.

Уф, она так устала. К тому же тогда они говорили совсем не об этом. Сначала – про нарколепсию и то, как Либби угодила в совет по делам инвалидов (дело было за несколько недель, если не месяцев до того, как она случайно проболталась Нико о безуспешных попытках прилежно вести наблюдения за неизлечимо больной сестрой, еще в школе), а под конец она узнала, что Гидеон Дрейк – сосед засранца, сидевшего позади нее на занятиях по физической магии. Либби чуть было не возненавидела Гидеона, просто за компанию, но передумала. Не из-за нарколепсии (хотя болезнь тоже повлияла на решение), просто это был Гидеон, а Гидеона ненавидеть попросту невозможно.

Ладно, надо немножечко потерпеть, и быстрая фаза сна сменится другой, глубокой и не такой утомительной. Либби сможет наконец заслуженно отдохнуть.

– Знаешь, – произнес Каллум, который, похоже, никуда не делся, – а тут душновато.

– Я не могу изменить воздух, – сердито заявила Либби. – Так что выкуси.

– Вообще-то, можешь, – возразил Гидеон – Тристан-священник. – И, честно говоря, это ты и должна сделать.

Либби посмотрела на Каллума и устало отвела взгляд. Ну почему ей не приснилась Мира, соседка по комнате? Вот уж кого не хватает. Или почему не Кэтрин? Сон, в котором Либби постоянно опаздывает к сестре и никак не может до нее добраться, стал бы просто милой, навязчивой грезой по сравнению с остальными. Если уж общаться с мертвыми, то Кэтрин – единственная, кого Либби хотела видеть. (Деда она толком не знала; помнила только, что он до девяноста лет играл в теннис.)

– Понимаю, что тебе не хочется, – сосредоточенно нахмурившись, сказал Тристан-священник. – Вижу, что ты где-то очень далеко, но…

– Будущее – это такой бардак, – заметил Каллум. – Оно слишком неупорядоченно, у него так много возможных вариантов. У энтропии всего одно направление, как у пара. Ты когда-нибудь об этом задумывалась? – Он трижды ударил о пол резиновым мячиком и заставил его исчезнуть. – Видала такое? Конечно, нет.

– Либби, – повернувшись к Каллуму, спросил Тристан-священник, – это ты?

– Нет, это не я, – сказала Либби, но после недолгого размышления ей показалось, что Каллум выглядит немного странно. Вел он себя как обычно, а вот одет был не совсем верно – в блейзер Тристана.

Ее внезапно охватило острое чувство непринятия. Почему Каллум постоянно приходил, стоило ей задуматься о Тристане? Даже во сне она ревновала, видя, как они неразлучны. Глупо же.

Попробовать что-нибудь изменить. Ладно, пусть будет по-вашему.

Пристальным взглядом Либби прожгла дыру в блейзере. Потом, глядя на тонкую струйку дыма, спалила его дотла и захихикала себе под нос: вот это она жжет.

(«Жжет» – какая ирония.)

– Неплохое начало, – сказал Каллум, который вдруг превратился в саму Либби и теперь выглядел как она, говорил как она; и даже челка у него была такая же, мышиного цвета, только еще не отросшая. Да, это, без сомнения, была она: пламя исчезло, и Либби восстала из пепла, прямо как Венера, но застенчивая и несексуальная.

– Чушь, – сказала себе Либби. – Все же знают, что ты бестолочь.

– Либби, – сказал Тристан-священник, слегка скривившись, – можешь изменить место?

Обе Либби обернулись к нему.

– Изменить на что?

– На что угодно. Где угодно.

– Как?

– Так же, как наяву.

– Почему я до сих пор не проснулась?

– Твое тело спит, но разум бодрствует.

– Вот как?

– Да, просто не полностью.

– Ты Гидеон? – спросила Либби Тристана-священника.

– Да, – удивился и вместе с тем обрадовался он. – Ты меня видишь?

Либби моргнула и наконец рассмотрела его: рыжеватые волосы и круги под глазами; сутулая спина колесом, непроходящая усталость. «Нарколепсия», – подумала или, скорее, вспомнила Либби. А ведь она так и не узнала, на чем Гидеон специализируется. (Бывают такие люди, до смешного скрытные. И какой ему смысл запираться?)

– Откуда мне знать, что это правда ты? – недоверчиво спросила она, как над ними вдруг загрохотал потолок. Либби вскинула голову и увидела купол апсиды в раскрашенной комнате, успев подивиться мягкому золотистому оттенку света.

– Ты просыпаешься, Либби, так что придется просто довериться мне. Ты знаешь, где ты? – спросил Гидеон.

– М-м-м… нет, – ответила Либби, вспомнив, что Каллум – Либби – говорил что-то об Эзре и выродках. Нет, не выродках. О подростках. Корни, происхождение… Эзра не был маньяком. Или был? Нет, это она – злодейка. Хотя нет, злодей – Атлас… или все же Эзра, потому что нельзя никого похищать. Что-то еще про стояние. Дамы, встаньте ровнее. Нет, не стояние. Восстановление? Становление! – Годы становления, – пробормотала она.

– Что? – с откровенным недоумением переспросил Гидеон.

Уф, как же это выматывает. Хотелось лечь и уснуть. Понятно, отчего она впадала в некое подобие псевдокомы, когда кто-то пытался причинить ей вред. Будь на ее месте Париса, от мира уже не осталось бы камня на камне. Нико хватило бы одного взгляда на Эзру – и того просто не стало бы. Раз – и мокрое место. Смерть, смерть делает нас такими, какие мы есть, живыми. Смертность определяет маленькие, но такие важные рамки: рождение и уход, начало и конец.

– Время, – сказала Либби.

– Ты в будущем?

– Нет, нет, конечно же, дурак, – ответила Либби, внезапно теряя терпение. Бесконечные возможности. Статистический диссонанс. Развилки. У энтропии всего одно направление. В похищениях важен порядок. Злодейства требуют точности. – Как бы он нашел меня?

– Кто?

– Ты знаешь, – сказала Либби, начиная чувствовать что-то… Мочевой пузырь, будь он проклят. Проклятия. Удача и антиудача. Намерение. Какие у него намерения? Примерные. Какая смешная игра слов, оборжаться просто. Как он собирался с ней поступить? Возможно, ему придется ее ликвидировать? Не сразу, он еще придет к этой мысли, когда осознает: вернуть ее назад он не сможет, бесконечно прятать тоже не выйдет. Сейчас скрывать ее просто и нехлопотно, пока она сонная и неагрессивная. Сейчас ей куда важнее совладать с собственным когнитивным диссонансом, но в конце концов мышцы у нее атрофируются, магия застоится и начнутся приступы взрывоопасности; тогда Эзра спохватится: «О не-е-ет, я же похитил волшебницу», – и придется ее устранить. Обоим, конечно, будет страшно жаль, однако потом Эзра отбросит чувство вины, ведь он изначально собирался убрать Либби с дороги, а иного пути для этого нет.

– Расставание, я права? – спросила она у Гидеона, начиная смутно осознавать, что лежит на кровати; Гидеон сказал что-то еще, но она уже не слышала его, так как осознала себя, свою физическую форму, присутствие кого-то еще в той же комнате. Того, кто будил ее, вырывая из драгоценной, священной дремы.

– Либс, – кротко и виновато прозвучал голос Эзры, такой знакомый и мягкий. – Есть хочешь?

Позднее Либби оправдывала свой поступок тем, что еще не до конца проснулась, когда ее рука резко сомкнулась на горле бывшего парня.

– Да, – хрипло ответила она. – Просто умираю с голоду.

IV

Энтропия

Либби

Либби, спотыкаясь, выбралась из обломков комнаты, кашляя от витающих в воздухе хлопьев краски и побелки. За стенами небольшого многоквартирного дома (или это был мотель? Да, скорее всего, и притом натуральный клоповник) ослепительно светило солнце и стоял омерзительный запах. Над асфальтом дрожало марево, мешая разглядеть разбитые тротуары, вдоль которых стояли брошенные машины. Это была какая-то промзона, полная мастерских по ремонту автомобилей. И, судя по звукам, недалеко от шоссе: вместе с порывами горячего пустынного ветра до Либби доносились удаляющиеся гудки клаксонов. Горизонт застило смогом, серая дымка поднималась к раскаленному добела небу.

Улица была узкой, на ней едва разъехались бы две машины. Либби вздрогнула, несмотря на припекающий спину жар от полыхающего номера. Ну и куда теперь? Глянув влево, потом вправо, Либби решила, что надо поскорее смываться, и, выбрав направление наугад, поспешила вдоль по улице.

– Эй! – окликнул ее мужской голос, когда она проходила мимо гаража. – Вы с пожара идете?

К Либби вышел мужчина в промасленном рабочем комбинезоне, и ее сердце опустилось в пятки при виде разводного ключа. Как ни старалась, Либби не могла отогнать мысль о том, что этим самым ключом ее могут при случае огреть. (Паранойя?)

– Гм? А, да, просто мимо проходила, – сказала Либби, изобразив сильную, но вместе с тем дежурную озабоченность. Мол, понятия не имею, что там произошло, и, самое главное, непричастна к порче имущества и тяжким телесным повреждениям тех, кто был внутри.

Она постаралась успокоить дыхание и побороть дурное предчувствие. Обычно это ей легко удавалось, однако в последнее время практиковаться было некогда.

– Там вроде люди остались, – сказала она, демонстративно прикусив губу. Что, если прикинуться изнеженной барышней? Покажется ли она тогда механику уязвимой? И если да, сыграет ли это ей на руку или наоборот? Заранее ведь не скажешь, кто из людей может быть опасен. Хотя, вспомнила в последнюю секунду Либби, это должно волновать ее в последнюю очередь. Она только-только, едва придя в себя, разворотила полздания.

Пострадал ли при этом кто-то? Какой-нибудь невинный прохожий? Либби надеялась, что нет. Огромным усилием воли она заставила себя не обернуться на пожар снова. Взорвалась только часть мотеля, а единственный, кого она хотела наказать, совершенно точно выжил.

– Можете вызвать помощь? – спросила она.

– Я вызвал сразу, едва грохнуло. – Механик хмуро посмотрел на нее. – Поначалу решил, что это выхлоп. А вы… просто мимо проходили?

В общем-то, версия не самая удачная. Район, если его можно так назвать, не живописный, а Либби Роудс – девушка двадцати одного года, хрупкого (ладно, академического) вида и явно из того сословия, представители которого таких мест избегают.

– Я услышала взрыв и пошла проверить, все ли в порядке, – придумала новую версию Либби. – У вас есть телефон? – спросила она, хотя вряд ли у нее будет время воспользоваться им, прежде чем станет ясно, что в здании остался еще один человек.

А что еще хуже – она не знала, кому звонить.

– Скорая уже едет. – Механик так и смотрел на нее с прищуром, словно увидел что-то подозрительное. Проследив за его взглядом, Либби коснулась лба и ощутила, как по голове, пропитывая совершенно нелепую челку, медленно стекает теплая струйка. Она смахнула ее как можно небрежнее и увидела на пальцах красноречивые алые пятна.

Значит, механик для нее – все же угроза. Просто не в том смысле, в каком она ожидала.

– Если вы видели, что произошло… – начал было он.

– О нет, не видела, простите. – Инстинкты твердили: беги! – Но я схожу поищу гидрант. Гляну, вдруг там кто-то внутри остался.

Механик явно заподозрил неладное.

– Пожалуй, вам лучше никуда не уходить, – сказал он, продолжая щуриться. – Вдруг у полиции возникнут вопросы. Если вы что-то видели…

– Я вернусь! – бросила ему Либби, развернулась и пошла прочь, постепенно ускоряя шаг, а за ее спиной в мотеле прогремел второй взрыв. Видимо, рванул газопровод. Либби слегка вздрогнула, снова понадеявшись, что внутри никого не осталось.

Даже не оборачиваясь, она мысленным взором видела номер мотеля, на полу которого без сознания лежал Эзра. Когда она уходила, он дышал, пусть и слабо, и, вероятно, скоро его обнаружат, но все же…

К черту его. Либби задавила чувство вины и как можно быстрее пошла туда, где, как надеялась, сумеет сориентироваться. К небольшой заправке. Там наверняка есть телефон. Внезапно Либби испытала облегчение, оттого что все случилось именно днем и она не разнесла половину мотеля в щепки где-нибудь посреди ночи, когда в нем спят постояльцы.

Что же случилось? Все смешалось в голове, и только некая мысль еще теплилась обрывком сна в памяти. Какая-то идея, предположение копошились в мозгу. Нечто о том, что у Либби не так уж и много ограничений.

А потом она взорвала все на фиг.

Ха.

Ну и ладно, если когда и пользоваться силами по полной, то сейчас.

Не замедляя шага, Либби приближалась к заправке, вид которой показался ей необычным. А ведь Либби даже не подумала, что Эзра мог забрать ее куда-то далеко. В голове стучало: каждый шаг по мостовой отдавался в мозгу. Теперь, когда Либби не спала, внешний мир постепенно давил сильнее и сильнее; агрессивным казалось все: от выхлопов и краски на стенах до остатков рассеявшихся охранных чар.

Да где же она? Уж точно не в предместьях особняка. Эзра, мать его, может, и предатель, притворщик, но никак не болван. А еще он не такой уж и посредственный медит, как любил напоминать Нико. Либби вновь испытала раздражение, когда он возник в ее мыслях, оказавшись к тому же совершенно бесполезным в час нужды.

В горле пересохло, губы потрескались. У Либби точно было обезвоживание. В плену она если и питалась, то неполноценно, плохо. Это тоже входило в гениальный план идиота Эзры, который, как выяснилось, был не такой уж и идиот: попытавшись вырваться из его клетки, Либби чуть сама себя не угробила. Знай она, что придется творить чары такого масштаба, – будь она в курсе, что в принципе способна на них, – то, несомненно, подкопила бы сил. А так она сама сделала за Эзру почти всю работу, подточив свой фундамент.

В ярости Либби принялась обкусывать сухую корочку на губах. Она ведь не глупая и потому злилась как никогда: ее похитили и спрятали, не спросив, а самое страшное – обманули. Вот и испытывай после этого чувства, учись видеть в людях хорошее. Когда ведешь себя естественно, открываешься – ослабляешь защиту, становишься уязвима. Когда-нибудь Либби разберется с этим гневом на терапии, но сейчас пусть он ведет ее, захватит полностью. При любых других обстоятельствах поддаваться ему было бы глупо, даже опасно, однако Нико де Варона поступил бы именно так. И что с того, что Либби, образно выражаясь, сунула палец в розетку, нажала на кнопку собственного самоуничтожения? Все из-за смутного, необъяснимого напоминания о том, что это она контролирует ситуацию. Результат был взрывным в прямом смысле этого слова.

Сердце ускоряло бег, дыхание участилось, и Либби отчетливо почувствовала запах гари. Он стекал с ее ладоней, поднимался от плеч. Оставалось надеяться, что владелец адского клоповника, из которого она бежала, застраховал имущество от спонтанных магических взрывов. Большинство страховых программ ведь предусматривает несчастные случаи с участием магии, да?

Либби одернула себя: вообще-то во всем виноват Эзра. Она не разрешала себя похищать, поэтому авария – на его совести. Она боролась за выживание, а все связанные с этим несчастья – результат глупых решений Эзры. Ей остается только убраться подальше, пока он снова ее не поймал.

Либби сделала еще один глубокий вдох, успокаиваясь, и вошла наконец в двери мини-маркета при заправке – одно из тех круглосуточных заведений, которые обслуживают дальнобойщиков. Кассирша даже не подняла взгляда, увлеченная расчетами с крупным мужчиной в заношенной бейсболке. Либби с ходу юркнула в туалет. На двери женской уборной висела табличка «Не работает», но она все равно прошла в кабинку и встала у зеркала.

На голове творился сущий бардак, но это и неудивительно. Одутловатое лицо как будто утратило прежние очертания, глаза сильно запали. Впрочем, сейчас было не время думать о тщеславии. Сколько Либби пропадала? Надо бы выяснить, какой сегодня день и что это за город. Может, есть смысл приобрести карту, газету? В ходу ли до сих пор подобные вещи? Вдруг Либби, купив их, покажется странной? Жаль, она осталась без телефона, а то бы проверила свое местоположение и поискала способ вернуться в библиотеку. И потом, ее ведь могут искать из-за взрыва. Не сильно ли она бросается в глаза? Одинокая девушка бродит по окрестностям, покупает то, чем никто больше не пользуется; на лбу кровь… Стерев ее, Либби повытаскивала из волос клочки бумажного полотенца. Одежда…

Либби осмотрела себя. На ней были такие же мешковатые спортивки, какие она обычно носила. Стремно. Зато неброско.

Либби встряхнулась. Подумала: хватит волноваться из-за того, что ей неподвластно.

Она вышла из уборной и принялась обмахиваться, делая вид, будто заглянула в магазин немного остыть.

– Жарковато на улице, – заметила она кассирше, тут же вспомнив, что нормальные люди с кассирами не болтают и она не особенно-то неприметная. К счастью, за кассой стояла пожилая дама, которой до Либби не было никакого дела. Вот и славно. Отлично. Либби прошла к холодильнику со скудным набором напитков и схватилась за бутылку колы, которая, судя по виду, стояла тут уже полсотни лет.

– Мне это и… – Стоп, а деньги-то у нее есть? Либби принялась рыться в карманах и только тут поняла, что это – фу! – спортивка Эзры (ох уж эта страсть мужчин к глубоким карманам) и он, конечно же, не оставил в них кошелек в стремлении облегчить ей жизнь. Либби поморщилась и вернула бутылку на место. Кассир выгнула бровь.

– Не мой день, – смутилась Либби. Она опасалась, как бы женщина (совершенно оправданно) не приняла ее за бродяжку. В носу было сухо, но при этом из него текло. Либби шмыгнула. Прозвучало отталкивающе громко. – Можно от вас позвонить?

– Таксофон снаружи, – ответила женщина, складывая газету и переворачивая ее последней страницей кверху. Либби сразу же вспомнила, как отец что-то там говорил о своем старческом пристрастии к «веселушкам», разделу комиксов. Чтение комиксов в газете отдавало ностальгией и стариной, как и предложение воспользоваться таксофоном на улице.

– Ха, – ответила Либби, решив, что кассирша шутит, но быстро поняла, что ошибается, когда женщина равнодушно отвернулась. – А, ну да. – Она еще раз шмыгнула и утерла нос рукавом. Видимо, бродягам не приходится рассчитывать на то, что кто-то даст им свой телефон. – Я бы с радостью, но у меня нет… – Боже, таксофоны еще принимают монеты? Их у Либби, разумеется, не было. Не то чтобы она могла расплатиться кредиткой… – В общем, ладно, не берите в голову. Спасибо.

Либби уже собралась было уходить, гадая, нет ли какого-то волшебного способа позвонить с телефона без денег (наверняка такой имелся, просто она им ни разу не пользовалась), но тут кассирша расправила газету. Это заставило Либби оторвать взгляд от кассового аппарата, а женщина тем временем вынула из номера неинтересные ей страницы и разложила их на прилавке.

– Постойте… можно взглянуть? – спросила Либби, потянувшись к ним. Возможно, так она узнает, куда ее занесло; судя по частично скрытой надписи «нджелес таймс», это был Лос-Анджелес.

Ясно, почему тут так жарко и откуда раздражение носа. Эзра постоянно говорил, что в последние годы качество воздуха в Лос-Анджелесе заметно улучшилось, однако после детской поездки в Палм-Спрингс у Либби сохранилось смутное впечатление, что это место так и осталось, по сути, пустыней. Она любила задирать Эзру: мол, в его родном городе никакого спасения от веганов, сухости и жары.

– Сорок центов, – ответила кассирша, не поднимая глаз. Странная какая-то цена. Впрочем, Либби газет не покупала с… самого рождения. Она шмыгнула и украдкой вытерла нос рукавом. Зря не прихватила в туалете бумажных полотенец.

– У меня совсем нет… э-э-э…

Кассирша равнодушно поерзала на стуле, закинув ногу на ногу и случайно задев при этом страницу газеты.

Наконец Либби сумела отчетливо разглядеть название «Лос-Анджелес таймс». И неудивительно, ведь Эзра родился где-то тут. Правда, он ни разу не возил Либби «к себе», отговариваясь, мол, нет у него никакого дома. Заголовок на передовице сообщал что-то о местной политике, перечисляя незнакомые имена. Дату Либби тоже разглядела: 13 августа 1989 года.

Постойте: 1989-й?

– Твою мать, – выругалась Либби, надеясь, что все это продолжение сна. – Это… свежий номер или…

Кассирша опустила странички с комиксами так, будто намеревалась отколоть какую-нибудь шпильку, но осеклась. Хмуро посмотрела на Либби, словно заметила что-то, а та, машинально поднеся руку к носу, увидела на рукаве пятна крови.

– Что с тобой? – спросила кассирша, только сейчас присмотревшись к девушке.

Мимо пролетела карета скорой – в сторону погрома, устроенного Либби. Скоро, сообразила она, за ней явятся местные власти.

Если только первым в погоню не бросится Эзра.

– Мой парень… – Во рту у Либби пересохло, но, возможно, правда сейчас не навредит. – …Бывший… он…

– Ох. – Тут уж женщина прониклась к ней пониманием. Выражение ее лица сделалось одновременно каменным и мягким, и она мотнула головой, указывая куда-то за спину Либби. – Выходи через черный ход.

Успевала ли она сказать хоть что-нибудь, объяснить?.. Вряд ли. Либби чувствовала себя разбитой, однако одержала пусть и небольшую, зато важную победу после череды вызванных поступками Эзры неудач.

– Спасибо вам, – сказала Либби и поспешила к служебному входу на заправку.

– Постой…

Либби обернулась и, машинально вскинув руку, поймала брошенную ей бутылку колы.

– Удачи, – искренне пожелала кассирша.

Либби кивнула, чувствуя себя виноватой. Скоро ли эта женщина спросит себя, кому именно она помогла?

– Спасибо, – повторила Либби и, изо всех сил стараясь не сорваться на бег, выскользнула на улицу.

Каллум

Был не то вторник, не то суббота, когда Каллум нехотя приподнял голову с дивана в раскрашенной комнате и увидел стоящую над ним Рэйну.

– Опять злоупотребляешь, – бесстрастно заметила она. – У тебя и впрямь нет воображения.

Без особого интереса Каллум отметил, что Рэйна одета в длинную толстовку безликого серого цвета. Такой оттенок его семья обычно продавала одному бренду мучительно скучных андрогинов. Рэйна принесла стопку книг, из-за которой ее практически не было видно.

Каллум ткнул ее пальцем в коленку, заставив попятиться, и с трудом сел. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы принять вертикальное положение, но Каллуму все равно показалось, что он очень поторопился; поэтому пришлось согнуться и упереться лбом в журнальный столик.

– Какое же это злоупотребление, – сказал он, превозмогая сухость во рту, – если обоим собутыльникам в кайф?

Обернувшись, он увидел, что Рэйна вздернула бровь.

– Вполне себе злоупотребление, – повторила она. – Впрочем, дело твое.

– Заткнись. – В голове пульсировало, соображалось с трудом, а еще от Рэйны исходила раздражающе сильная вибрация. Не как у Либби; это чувство скорее походило на возбуждение, однако восторгов Каллум все равно не испытывал. Он взмахнул рукой, убирая боль в висках, но при этом икроножную мышцу свело судорогой. – Ай, ой, сволочь… – Мускулы напряглись, сжались и налились болью. Каллум накрыл ладонью гудящий узел, и в башке снова застучало. – Бля-а-а…

– Итак, – продолжила Рэйна, – о нашей предыдущей дискуссии.

– Ты не могла бы… – Мозг обжигало каленым железом, а бедные глаза будто накрыло тонкой колючей марлей. – Ты не могла бы отстать?

– Я помню, что просила прийти, – сказала Рэйна, делая вид, что не слышит его, – но тебя, похоже, надо уговаривать. Ладно… – Некоторое время она задумчиво смотрела на Каллума, потом опустилась рядом на диван. Решила, видимо, что можно игнорировать его страдания, из-за которых он обливался холодным потом, не в силах даже ровно сидеть. – В общем, я, кажется, начинаю понимать, что именно не дают мне узнать архивы.

Каллум заскрипел зубами. Его начинало трясти.

– Что?

– Архивы, – громче повторила Рэйна, как будто проблема была в том, что она тихо говорит, а не в том, что она говорит в принципе. – Они не дают мне книг о происхождении богов.

– Что?

– Библиотека дает мне мифы и истории. Но чем упорнее я пытаюсь получить истории о происхождении богов, да хоть о чем-нибудь до изначальной эпохи, – объясняла она, – типа войны Зевса и олимпийцев с Хроносом и прочими титанами, или…

– Ближе к сути, – попросил Каллум, которому было не до резюме древнегреческих мифов. За нарративной персонификацией сил земли и неба следовала аллегория человеческих пороков: пьянства и войны. И неудивительно: когда закон и порядок установлены, неизбежно приходят искусства и излишества.

– Короче, библиотека меня отвергает, – сухо закончила Рэйна, – и, как мне кажется, потому, что я одна из них.

А вот это неожиданно.

– Что?

– А вдруг я – бог? Ну, то есть не прямо бог-бог, – осторожно пояснила Рэйна, – ведь у меня нет твоего эго. И я почти уверена, что я не бессмертная. Хотя кто знает…

Каллума уже вовсю трясло, и он потянулся за подушкой, собираясь закрыться ею, как щитом.

– Никакой ты не бог, Рэйна Мори.

Каллум просто констатировал факт, но Рэйна, как ни жаль, решила, что он просто вяло пытается спорить.

– Почему бы и нет? Я же могу создавать жизнь, – сказала она, – и, насколько могу судить, антропоцен соответствует плану.

Каллум разозлился. Сколько можно?!

– Что?

– Антропоцен, – повторила Рэйна, – нынешняя геологическая эпоха, когда не осталось природной экосистемы, на которую не повлиял бы человек.

– Я знаю, что такое антропоцен. Я не понял про…

– А, ты про план? Значит, так, почти в каждой культуре есть… – она помолчала, подбирая верное слово, – поколения богов, эры, эпохи. Цивилизации всегда что-нибудь предшествует. – Она развернулась к Каллуму, подобрав под себя ногу. – Первые боги – по сути, это время и стихии. Земля, солнце, мрак, бури и вулканы. Они создают систему, которая помогает остальным выжить. Потом они являют на свет очередную партию богов, представляющих культуру. Мудрость, милосердие и… игра. Египетские боги родились из исконной бездны, затем – от Хемсут [14], от судьбы и созидания. Даже у иудео-христианского бога был сын.

Она проверила, слушает ли еще Каллум, хотя по всем внешним признакам должна была решить, что нет. Он сосредоточенно пытался унять боль, расползавшуюся от затылка к плечам.

Однако при этом он все же слушал. Так, ладно.

– Понял я, понял. Давай дальше.

– Пришло время новых богов, – просто ответила Рэйна. – В своем прогрессе мы дошли до нового поколения, представители которого больше не зависят от капризов стихии, а, напротив, сами ее формируют и определяют. – Пауза. – Поэтому, как мне кажется, архивы и не выдают мне книг. Библиотека думает, будто я ищу руководство.

– А ты ищешь? – Возможно, это безумие. Хотя кто теперь разберет? Да и кому какое дело?

– Не искала. – Рэйна втянула щеку. – Но меня можно убедить.

Ну разве не любопытный выбор слов?

– Кстати, про убеждение. – Каллум с трудом поднял взгляд. – Тебя даже смутно не беспокоит, что я мог тебя к этому подтолкнуть?

– Ты же разваливаешься, – без насмешки сказала она. Факт. – Меня не сильно волнует, как ты можешь на меня повлиять.

– Справедливо. – Каллум вытянул ноги и покрутил головой, сам себе напоминая непослушный, сломанный аккордеон. – Ну так и чего тебе от меня надо?

Рэйна пожала плечами.

– Я же говорю: используй меня, чтобы повлиять на архивы.

Возникло чувство, что этим следует заинтересоваться, а не отвергать с ходу. Напрасно.

– Ладно, значит, ты – бог, – подвел итог Каллум. – И что дальше? Каков план?

– Плана пока еще нет, – откровенно призналась Рэйна.

– Пока еще?

– Я только начала исследования, – на полном серьезе проговорила она, хотя звучало нелепо. Не страдай Каллум от жестокой боли, он бы рассмеялся.

– А что ты там говорила о… создании жизни?

– Я умею создавать жизнь, – будто откровение, сообщила Рэйна.

– Ну так создай, – предложил Каллум, откинувшись на спинку дивана и указывая на разделяющее их пустое место. – Давай порази меня.

– Не в одиночку. – Впервые на ее лице появилось выражение искреннего недовольства. – Но в принципе я такое умею.

Как удобно, что она не может подтвердить свои слова.

– И что тебе для этого нужно?

– Мне… – Рэйна отвернулась, и тут наконец Каллум ощутил нечто помимо стучащей в голове боли. – Неважно. Суть в том, что…

– Ты чувствуешь неловкость, – догадался Каллум, сдерживая улыбку. – Только не говори, что Вароне удалось тебя задеть.

Она по-прежнему избегала его взгляда.

– А вот и нет. Он ребенок.

– О, нет-нет. Неправда. – Как упоительно. Каллум насладился бы этим чувством, если бы не терзавшая его боль. – Ты не считаешь его ребенком, – поправил он не без удовольствия. Не то чтобы Каллуму было до этого дело, просто при нем давно никто так восхитительно не заблуждался. – И никогда не считала.

– Это так важно? – раздраженно спросила Рэйна, сделав вид, будто не понимает, как он увязал ее очевидную душевную травму с разговором, который явно ушел не в ту сторону. – С какой стати мне врать?

– Не знаю. С какой стати люди вообще врут? Врать – удобно, а правду говорить – глупо. Впрочем, все поступки независимо от причин – это череда случайных решений, принятых в соответствии с некими принципами, и всё – с корыстной целью обеспечить виду выживание. – Тут Каллум уже и сам понял, что скатывается в напыщенность. – Суть в том, что мне плевать, врешь ты или нет, – подвел он итог. – Мне только одно непонятно: то ты нуждаешься в помощи Вароны, то ты – уже бог… Неожиданный переход.

– Я не считаю себя тем самым богом, – возразила Рэйна таким тоном, будто Каллум должен был с самого начала дойти до столь очевидного вывода. – Мир изменился, и у богов теперь другое определение. По крайней мере, очевидно, что было несколько поколений богов. Вот ты знал, – чувствуя близкий проигрыш в споре, она сделала ход конем, – что до аврамического патриархализма, длящегося последние шесть тысяч лет, существовал бог матриархальный? Богу-мужчине предшествовали неолитические культы женских…

– Вам лишь бы мужика везде потеснить… – пробубнил Каллум, которому сейчас было не до защиты своей Y-хромосомы.

– Речь не о гендерных ролях, – раздраженно перебила Рэйна, – а об обожествлении и переменах. Боги меняются. Приходят новые поколения, а значит, и боги могут быть новые.

– Для бога, – насмешливо проговорил Каллум, – ты говоришь не очень-то убедительно.

– Ну и ладно. – Она вскочила на ноги, явно злясь на него или, скорее, на саму себя (просто Каллум делал только хуже) и тщетно пытаясь это скрыть. – Тебе хоть что-то из сказанного мной интересно?

– Мне нравится мысль о том, что у архивов есть мозг и на него можно повлиять. – Каллум закрыл глаза и немного сполз с дивана, с облегчением чувствуя, что разговор по инерции движется к завершению. – Вот это немного интригует.

– Немного?

Это стало бы удобным оправданием зарождающихся подозрений Каллума о том, что он частично растворяется в деградации и отчаянии.

– То-то будет забавно, если вдруг выяснится, что мы – лишь рабы некой кровожадной разумной сущности. Или и архивы – тоже боги? – вслух подумал он, а Рэйна коротко и раздраженно вздохнула.

– Да ты надо мной стебешься.

Каллум самую малость приоткрыл один глаз.

– Разумеется, я стебусь над тобой. Несешь какую-то ерунду.

Рэйна испепеляюще посмотрела на него.

– А если бы это была идея Тристана?

Каллум ощутил укол чего-то, похожего на ощущение, с которым оживает онемевшая конечность.

– У Тристана, – промямлил он, – своих мыслей нет. Это мне в нем и нравится.

Он хотел сказать «нравилось», но это наверняка не имело значения. Рэйна, к счастью, уже ушла, и Каллуму не пришлось оправдываться за то, как он ужасающе не к месту использовал в речи настоящее время. К тому же Рэйна, скорее всего, решит, что просто неверно поняла его английский.

На следующий день от них ждали презентации тем самостоятельных проектов, прошло уже недели две после оглашения так называемой программы на новый учебный год. Каллум, естественно, над темой даже не думал. Он прошел посвящение, так? Ну скажет он: нет, спасибо, хватит с меня книжек – и что? Ему надо прожить тут еще один год. Никто ведь не выгонит его, если он не защитит какого-то там диссера. Разве он не делал вклад в магию дома, просто живя под его крышей? Он помогал создавать охранные чары, и они наверняка теперь подпитываются от его магических сил. А если Рэйна права и архивы правда разумны, то и они постоянно подпитываются от Каллума. Впрочем, он и так почти всегда чувствовал себя паршиво, зато Нико дискомфорт явно был в новинку: на днях он от души раскашлялся, удивив самого себя. Явно привык контролировать функции тела и болел нечасто, если вообще болел.

При мысли об этом Каллума, подобно зуду, начинало изводить ощущение некой подставы. Если архивы или некий источник магии в доме питаются силами посвященных, отслеживают их чары, то это объяснило бы и личные дела на каждого, и ритуал посвящения, который иначе как издевательством со стороны Атласа Блэйкли не назвать. Это ведь он, Атлас Блэйкли, откровенно ненавидел Каллума – вот и наказал его, заставив провести время наедине с самим собой.

Нет, хрен там плавал. Никто лучше Каллума не знает, какое это наказание – проводить время с Каллумом. Разве что Тристан, намеревавшийся убить его. Понятненько…

То-то будет весело – да, именно весело – узнать, что у руля этакой страшной махины стоит совсем не Атлас Блэйкли. Возможно, Каллум и остальные подписались на некий эксперимент; никакие они не исследователи, а, напротив, объекты изучения. Они же носители магии: поддерживают работу охранных чар и жизнь дома, – и если уж библиотека разумна, то отчего бы ей не желать того, чем они обладают? В этом смысле они, возможно, и есть боги. Каллум сам считал себя и остальных медитов равными демиургам, но чисто риторически, не задумываясь всерьез о своей принадлежности к этому рангу.

В какой-то момент Каллум заснул на диване. Проснувшись часа в два ночи, он дотащился к себе и лег в постель, где проспал все утро и заодно встречу по поводу самостоятельных исследований. Проголодавшись, Каллум побрел в столовую и там, заняв один из резных стульев, вскрыл пакетик суповых крекеров.

Тут его похлопали по плечу, и, обернувшись, он снова увидел Рэйну.

– Значит, так, я спросила Далтона, не знает ли он, как работают архивы.

– Ладно, – ответил Каллум, которому захотелось пить. – И?

– И он тут, – сказала Рэйна, отходя в сторону и указывая на стоящего рядом Далтона Эллери. Вид у того был смущенный. Или болезненный. Или же Далтон Эллери всегда так выглядел, просто Каллум раньше не обращал на это внимания.

– Да? – произнес он.

Далтон взглянул на Каллума озабоченно, как будто видел, что тот сейчас совсем не на пике формы. Интересно, что навело его на эту мысль?

– Архивы выдают не всё и не всем, – сказал Далтон. – Вряд ли тут действует какая-то система, однако это как-то связано с тем, что доступ нужно заслужить. О чем мы говорили всем еще до посвящения.

– Супер, вот и ответ на вопрос. Удачи.

С этими словами Каллум отвернулся. Ему вдруг отчаянно захотелось маминого бирьяни [15]. Готовила, конечно, не мать, а прислуга, но, если у матери случалось хорошее настроение, Каллум ел вместе с ней. Жаль, что она редко бывала довольна. Ее тоска порой давила на Каллума, зато, когда тоска сменялась радостью, его ждало угощение.

– Нет, – сказала Рэйна, – это не… У меня теперь еще больше вопросов.

– Мистер Нова, – обратился к Каллуму Далтон, – что касается темы вашего самостоятельного проекта…

– У мисс Мори есть вопросы, – не оборачиваясь, перебил Каллум и махнул рукой в сторону Рэйны.

– Да. Почему библиотека отклоняет определенные запросы? Каковы условия одобрения или отказа?

– Как я уже сказал, системы как таковой не существует, – Далтон натянуто ответил Рэйне. – Если и есть какие-то определенные правила касательно допуска к архивам, придумали их не мы.

– Кто это – «мы»? – Рэйна, сама того не заметив, стала наседать на него. – Вы и Атлас?

– Некто… Мы – лишь кураторы библиотеки, а не хозяева.

– К чему нет доступа у тебя лично?

– Тема моего исследования в высшей степени специфична. Уверен, книг, к которым у меня нет допуска, огромное множество. Просто я не знаю о них, поскольку не интересовался ими.

– Но…

– Возможно, библиотека – как природа, – непринужденно заметил Каллум, поигрывая с молочником, оставшимся на столе после завтрака. – Как судьба. Вопрос везения.

– Библиотека действует не в случайном порядке, – закипая, возразила Рэйна. – В том-то и дело. А если бы и действовала, все обстояло бы иначе. Но она не такая, у нее все просчитано. Она не дает нам допуска к определенным темам. Почему?

Каллума посетила странная, шизофреническая мысль о том, что прежняя его версия когда-то посчитала любопытной неспособность Либби Роудс получить хоть какие-то сведения о дегенеративных заболеваниях.

– Это потому, что они опасны, – пробормотал он. Желаемые сведения убили бы Либби. Не физически, разумеется, просто изменили бы, разрушили ее жизнь: полученный ответ погасил бы в ней искру, что заставляла двигаться вперед, не давала опустить руки. Если бы Либби узнала, могла бы ее сестра жить дальше или нет, то остановилась бы и перестала действовать. Лишь не зная ответа, предполагая, что его вовсе не существует, она жила по-настоящему. Возможно, библиотека проверяла Либби, подталкивая к некой черте, прежде чем дать то, что ей было нужно. Или защищала, зная, что это ей не требуется.

Каллум вдруг остро ощутил на себе взгляд Далтона.

– Что? – накинулась на него Рэйна.

– Ничего, – сказал Каллум, отодвигаясь от стола и вставая. – Ну и как, – обратился он к Далтону, – вы с Парисой по-прежнему трахаетесь?

Далтон недоуменно моргнул.

– Прости, – неискренне извинился Каллум. – Вы с Парисой так и занимаетесь любовью?

Далтон слегка нахмурил темные брови, хотя он наверняка догадывался, что именно на потрясение Каллум и рассчитывает. В последние несколько дней он ничего не чувствовал, вот и захотелось растормошить Далтона, вызвать в нем какие-нибудь достойные интереса ощущения.

Однако Далтон не повелся.

– Боюсь, в первый раз ты высказался намного точнее.

– Верно. – Каллума накрыло волной тошнотворной зависти при мысли о том, что у кого-то есть пара или рабская преданность партнеру позволяет сносить яростное глумление эмпата-алкоголика без особого ущерба для настроения. – Верно. Ладно, наслаждайся.

– Постой, – окликнула Рэйна Каллума и, оставив Далтона, последовала за ним по лестнице. – Постой, – повторила она, запыхавшись (Каллум намеренно ускорил шаг). – Тебе что, плевать, чем занимается Далтон?

– Да, – ответил Каллум, подумывая при этом заглянуть на кухню. Возможно, получится сообразить бирьяни. Или же просто попить воды из-под крана, забиться в угол и, свернувшись там калачиком, подождать, пока Рэйна наконец отвалит.

– Он же практически прямым текстом сказал, что ему ни в чем не отказывают, – объяснила Рэйна и с жаром добавила: – Ни в чем.

Как же она его достала.

– Да, и что?

– Это аномалия. – Ее котелок варил слишком активно, а это граничило с оскорблением. Разве она не видит, что Каллум занят своими чувствами? Не видит, конечно же. Слишком занята решением несуществующей загадки.

– Ладно, пусть будет аномалия, – спокойно проговорил Каллум. – Ты закончила?

– Нет, ты подумай. – Она впилась зубами в ноготь. Это было слишком в духе Либби, хотя кто из них не перенял какую-нибудь странность от Либби? Каллум, например, теперь вместо нее испытывал экзистенциальный кризис.

– Нам всем в чем-то отказывают, – сказала Рэйна. – Мы подсознательно лезем в закрытые для нас области, так? А вот ему дано получать все, чего бы он ни пожелал. – Она победно взглянула на Каллума снизу вверх. – Ты никогда не задумывался, что такого в Далтоне видит Париса?

Боже, нет, никогда.

– Она слишком долго прожила во Франции, – ответил Каллум. – Так что он просто в ее вкусе.

– Нет, неверно. – Рэйна покачала головой. – Парисе не нравятся люди.

– Как и мне.

– Да, но ты дружишь с Тристаном. Почему?

– Просто он – мазохист, а я – садист. – В иной день Каллум похвалил бы себя за такую образцовую лаконичность.

– Нет, ты нашел его интересным. – Рейна казалась все более довольной собой, хотя Каллум не представлял себе почему. – Но что такого интересного в Далтоне?

– Ничего.

– Вот именно. – Рэйна просияла до рези в глазах: от нее исходил невыносимо яркий свет триумфа. – Как ты не видишь? С ним что-то не так.

– Ты, наверное, хотела сказать, что это с ней что-то не так? – Хотя какая разница? С ними со всеми что-то не так, в том-то и дело. Тристану Каллум говорил, будто они – боги, рожденные с болью внутри, – так оно и есть. Поэтому им не избавиться от слабости, которая не дает стать новыми олимпийцами, что бы там ни думала себе Рэйна Мори.

– Нет. Нет, как ты не видишь… – Она встала словно вкопанная, но Каллум продолжал идти дальше. В конце концов он оставил Рэйну позади, в коридоре, а сам заглянул на кухню, где стащил банку бутербродной пасты. Затем вернулся к себе и лег спать.

На следующее утро под дверью его ждал конверт.

Мистер Нова,

я заметил, что вы так и не выбрали тему для самостоятельного проекта. Просьба до конца недели сформулировать предложение.

Письмо было подписано литерой «А», означающей, видимо, «Атлас» или «Анус» – кому что больше нравится. Каллум смял листок и бросил его в ванну, а после вернулся в кровать.

Было темно, когда в дверь постучали. Он приоткрыл один глаз и стал ждать.

Тишина.

Вот и ладно.

Тогда он снова закрыл глаз, но тут опять постучались.

Каллум приоткрыл глаз.

Тишина.

Опустил веки.

Тишина.

Славно.

Когда стук раздался вновь, Каллум в ярости вскочил и рявкнул, рывком распахивая дверь:

– Чего?

На пороге стоял Нико. Каллуму очень захотелось зашвырнуть его в соседнее графство.

– А, привет, – сказал Нико. – Ты случайно не знаешь, где Рэйна?

– Почему ты спрашиваешь меня? – Донельзя раздраженный Каллум вдруг вспомнил, как Нико с Тристаном шептались в коридоре.

Не мог же он…

Не могли же они…

Каллум и не подумал бы, что между этими двумя может возникнуть нечто вроде дружбы или вражды.

– Ну, я не нашел Парису, – нахмурившись, произнес Нико. – Иначе спросил бы ее.

Про Тристана ни слова – значит, он либо уже спросил его, либо Тристан – причина, по которой он ищет Рэйну.

– Я тебе что, сторож Рэйны? – закипая, проворчал Каллум.

– Да нет, я же… просто подумал, что ты мог бы ее, ну, почувствовать. Или… не знаю. – Вид у Нико сделался очень смущенным, что не могло не радовать.

– По-твоему, моя магия работает так? Типа я – какой-то детектор чужих чувств? – Вообще-то так оно и было. Каллум никогда не признался бы, но у всех в доме имелся эмоциональный след, и если бы он захотел помочь – а он не хотел, – то знал бы, на чем сосредоточиться, чтобы отыскать Рэйну.

– Ладно, извиняй. – Встревоженный Нико даже не стал ждать ответа и пошел прочь. Каллум захлопнул дверь.

Он вернулся в кровать и только тут сообразил, что усталость, загнавшая его в постель, прошла, сменившись острым… любопытством.

– Черт, – произнес в пустоту Каллум.

Он встал и, прихватив халат, выскочил в коридор. Каллум миновал гостиную и сначала думал спуститься, решив поискать там, где стоило бы искать в первую очередь, но потом понял, что знает о Рэйне ровно две вещи: во‐первых, она очень любит уединение и книги; во‐вторых, растения ее раздражают. Они вмешивались в ход ее мыслей, и она их за это ненавидела, оставляя за собой эмоциональный след из постоянной злобы в адрес привязанных к ней созданий.

Тогда Каллум беззвучным шагом направился через галерею на верхний этаж восточного крыла, где располагалась часовня. Двери были приоткрыты, и, войдя в них, Каллум застал Рэйну на полу под витражным триптихом. Она сидела, омываемая светом от весов правосудия, прямо под факелом знания.

Рэйна подняла взгляд, и Каллум только тут сообразил, что он босой и в одном халате. Затем Рэйна снова равнодушно опустила взгляд и перевернула страницу книги.

– Я пиздец какая злая, – сообщила она. Прозвучало это не на английском, но Каллум запросто уловил и узнал эмоциональный заряд фразы, что позволило ему считать смысл. – И это ужасно. Как же плохо – злиться, – сказала Рэйна, уже обращаясь к нему, – ведь мне должно быть побоку.

Каллум хотел было сказать, что мир – вообще дурное место и все они несовершенны. Кое в чем отличаются, но в принципе все как один – идиоты.

Вместо этого он вздохнул и, подойдя, сел на холодный пол рядом с Рэйной.

– Если ты бог, – снисходительно сказал он, – то бессмертна ли ты?

– Откуда мне знать? И потом, боги тоже умирают, – сказала Рэйна. Говорила она настороженно, как бы ожидая возражений. – Постоянно умирают.

– Тогда что определяет божественность? – пожал плечами Каллум.

– Поклонение людей, наверное. – Она перевернула еще страницу и подняла голову. – Что ты прочитал обо мне в документах, которые дали архивы?

– Кое-что про твоих близких. – Каллум прижался головой к стене, хотя сейчас, в кои-то веки, не испытывал ни боли, ни усталости. Видимо, наконец отоспался. – И что сил у тебя больше, чем у остальных, но ты не сумеешь ими воспользоваться.

Как-то Каллум раскрыл Тристану, что им всем достались заслуженные проклятия, и свое он прекрасно понимал: он чувствовал все, потому что ужасно, всем своим естеством желал не чувствовать ничего. Ведь, перестав чувствовать что-либо, он наконец избавится от боли.

– Эйнштейн как-то говорил, что Бог не бросает кости, – вспомнила Рэйна и, помолчав, добавила: – Это не о том самом Боге. Просто во вселенной ничто не случайно.

– М-м-м, – промычал Каллум, прикрывая глаза.

– Но я прежде в это не верила. Считала, что во вселенной абсолютно все случайно, но именно этого мы не видим, потому что считаем себя чем-то важным. Мы – свои же мифы, свои же легенды. Это мы придаем им смысл. Мы – существа разумные, и для нас все должно стоять на своих местах, иметь какую-то цель. В то же время мы – существа эгоистичные и поэтому придаем себе смысл, которого просто нет.

Каллум вообразил мир, в котором нет ничего оправданного и заслуженного, который просто есть.

– Но откуда тогда у меня эта сила? Благодаря какому-то случайному стечению обстоятельств? – спросила Рэйна. – Неужели в энтропии, в хаосе и то больше смысла? В том, что это не ирония, не насмешка над нами, а нечто случайное? Мы – мелочь, безделушки, которые болтаются в пустоте и пытаются ее осмыслить? Может, так, а может, и нет. Но природа не вся случайна, спроси физика, – криво, в меру скромных способностей, усмехнулась Рэйна. – Она имеет свои постоянные и переменные, логичные правила, которые всегда верны и никогда не меняются.

– То есть твоя теория в том, что альтернатива случайной вселенной… – это наша божественность? – медленно проговорил Каллум.

– Мы по всем параметрам – самое главное, – пожала плечами Рэйна. – Сила реальна. Магия, которой мы обладаем, создает порядок. Разве нет? Поэтому все может сколько угодно казаться случайным. – Рэйна устремила в пустоту задумчивый взгляд. – Но для нас дело обстоит иначе.

Как ни странно, в этом угадывался некий смысл, и, разглядев его, Каллум ощутил, как внутри у него распутывается какой-то болезненный узелок. Чувство, что он выслушивает бред, не прошло, однако ему попадались нелепицы и похлеще. Например, мысли в собственной голове.

– Ну и, – спросил он, – что дальше?

– Посмотрим, что скрывают от меня архивы.

– А я могу подать запрос вместо тебя?

– Возможно, – пожала плечами Рэйна. – Но мой эксперимент интереснее, правда?

Весомый довод. Они ведь тут все равно наукой занимаются.

– А потом?

– Потом проверим, что библиотека дает Далтону.

Говорила Рэйна уверенно. Холод в ее голосе не сквозил, однако нотки металла проскальзывали.

Вернее было бы сказать: железа.

Тема показалась Каллуму достойной. Уж всяко лучше черствых крекеров, а то и попоек. Ну или хотя бы этот способ провести время – пока не такой заезженный. Впрочем, правоту Рэйны Каллум признавать не спешил.

– Ты ведь не пытаешься меня спасти, а? – спросил он. Это было бы отвратительно.

– Нет. Не горю желанием вписываться в твою концепцию всеобщего наплевательства, но ты мне и правда безразличен.

Идеально.

– Так, может, проверим влияние? Можно сначала на человеке опробовать, – предложил Каллум.

Губы Рэйны тронула до прекрасного зловещая улыбка.

– Я даже знаю на ком.

Каллум, на время удовлетворенный, прикрыл глаза.

Нико

Лежа на полу, Тристан уже несколько секунд как не дышал.

Сидя у его тела в раскрашенной комнате, Нико посмотрел на часы на каминной полке. Он считал про себя: «…шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…»

Так, ладно, на хер. Эксперимент и без того безумный, не хватало еще тяжелого повреждения мозга. Нико сделал короткий вдох и выстрелил Тристану сгустком энергии в сердце, перезапуская его, как заглохший двигатель. Он мгновенно добился нужного эффекта, однако, похоже, перестарался: Тристан с резким вдохом сел, и Нико шарахнулся от него, едва не получив лбом по зубам.

– Твою мать, – проскрипел Тристан, часто-часто дыша, а Нико – в который раз – ударился лодыжкой о викторианский приставной столик. Тот, как живой, упрямо лез ему под ноги. Нико ощутил легкий толчок в недрах дома, а во рту – привкус металла, как радиоактивный след попытки оживить Тристана. Он выждал немного, переводя дух, пока не пройдут повторные толчки, затем поднял взгляд. Тристан полулежал, опираясь на локти и пытаясь отдышаться.

– Еще разок? – предложил он, и Нико, узнав в нем себя, на секунду задумался, кого из них двоих лучше придушить. (Хотя придушить Тристана они уже пробовали.)

– На фига? Чтобы ты с каждым разом умирал все медленней? – напомнил Нико, недовольный тем, что ему выпало быть голосом рассудка. На эту роль он не годился по природе.

Однако Тристан уже слегка посерел, поэтому кто-то должен был его вразумить. Он напоминал дрянную анимацию самого себя, да и Нико чувствовал себя не лучше. Обсуждать это он, впрочем, не хотел.

– Плевое же дело намечалось, – пробормотал себе под нос Нико. И еще это должно было стать одноразовой акцией, а тут уже третий страйк за вечер, который вообще-то стал третьим страйком за последнюю неделю. – Ты реально не видишь изменений? – спросил Нико таким тоном, который не мог не вызвать бурной реакции.

– А может, это твоя вина? – огрызнулся Тристан, подразумевая «нет». – Неужели так трудно почти убить кого-нибудь?

– Ну, не знаю, Тристан, ты скажи, – выпалил Нико, и Тристан раздраженно поджал губы.

Отлично. Значит, все не так плохо.

С тех пор как Нико почти месяц назад попытался убить Тристана первый раз, мало что изменилось. Умерев, Тристан так и не переносился в некую загаданную точку времени и пространства, лишь зависал на месте. Условия каждый раз отличались: Тристан мог помедитировать, послушать тяжелый металл, отоспаться или, напротив, не смыкать глаз ночь напролет, – но итог оставался неизменным. Телу Тристана нравилось умирать, и расставаться с жизнью оно хотело все чаще, сколько бы мозг этому ни сопротивлялся.

– Может, надо ставки повысить? – предложил Нико. – Рискнуть сильнее?

Во всяком случае, таков был его собственный стиль жизни: если процесс не идет, надо его усложнить.

Тристан потер в затылке.

– Например?

– Не знаю пока, надо подумать. – Нико хотел обсудить все с Рэйной, но Тристан запретил рассказывать об эксперименте кому бы то ни было. Видимо, опасался, что его опыты сочтут безумными, хотя такими они и были. – Но, как бы твоя магия ни работала, она явно не любит, когда ее дергают по пустякам.

– Может, я просто не верю в то, что вот-вот умру? – Синдром стервозного лица, с которым Тристан ходил постоянно, бесил Нико уже не так сильно, хотя сейчас ему хотелось от души дать Тристану по зубам.

– То есть мне убивать тебя убедительней? – огрызнулся Нико.

– Возможно. – Тристан покачал головой, сердито и обвинительно взглянув на него в ответ. – Надо было обратиться к Парисе, – пробормотал он себе под нос. – Эта убьет, только шанс дай.

– И не станет тебя откачивать. И в данный момент я с ней солидарен. – Нико уронил голову на пол и стал смотреть в потолок.

Он не знал, как расценивать рассказ Тристана о своем детстве, явно призванный сгладить острые углы в их отношениях. Он как дурак решил, что, узнав о происхождении некоторых тараканов в голове у Тристана Кейна, проникнется к нему сочувствием или терпением в целом. Однако терпение никогда не было сильной стороной Нико, и – неважно, что там за трагедию пережил маленький Тристан, – ситуация выходила из-под контроля.

– Послушай, – сказал Нико, – я не знаю, надолго ли меня еще хватит.

Дыхание Тристана сбилось, а грудь всколыхнулась.

– О, – сказал он.

– Я хочу тебе помочь, но, возможно, ты прав: у меня не получается.

Тристан не ответил.

– Чтобы это сработало, – продолжил Нико, – тебе нужно добиться верных условий, искренне поверить, что умираешь. И если тебе кажется, что я чересчур мягок, слаб или…

– Не кажется, – прозвучало в тишине комнаты. – Я думаю… думаю, что ты вроде как очень хороший человек, – неуверенно произнес Тристан.

Нико промолчал, решив, что это, наверное, такое оскорбление.

– И в конечном счете это создает проблему, – ворчливо договорил Тристан. – Из-за твоей доброты я не верю, что ты дашь мне погибнуть или мне вообще грозит опасность.

– Отлично, – надулся Нико, глядя в горящий камин. – Значит, я впустую потратил месяц своей жизни.

– Да. – Тристан с трудом сел, подождал немного и поднялся на ноги. – И за это тебе спасибо, – агрессивно и надменно добавил он.

Мгновение Нико с содроганием думал, что сейчас Тристан подаст ему руку и поможет встать. Нечто во всей этой ситуации выбивало его из колеи. Возможно, то, что они оба пережили глубокое душевное потрясение и сейчас погружались в пучину хандры. Ни один не торопился в этом признаваться, однако оба знали, что беда у них одна и ее имя – Либби Роудс, но взаимная помощь только усиливала боль.

– Доброй ночи, – произнес Нико, демонстративно закрывая глаза. Отныне он станет жить здесь, на полу раскрашенной комнаты, если потребуется.

– Доброй. – Тристан задержался на мгновение, всего лишь на мгновение, и тихо вышел. Когда его шаги окончательно стихли в коридоре, Нико медленно открыл глаза и посмотрел на пламя в камине.

Как там сейчас Гидеон? Нашел Либби? Наверняка. Смеялся ли сегодня? А может, подумывал над какой-нибудь глупостью, которую оценил бы только Нико и которая показала бы, что Гидеон помнит о нем. Вроде бы мелочь, но таких признаков близости начинало щемяще не хватать. Прежде Гидеон не скупился на них, ведь они тайным языком, глупым и непринужденным развлечением укрепляли связь, не давая Нико забыть, что он еще может развеселить друга, а Гидеону – о том, что Нико не любит, когда сомневаются в его мужестве и умениях. «Николас, – сказал бы Гидеон, – ты обещал ему помочь» или: «Я же знаю тебя, Нико. Ты не слабак и не пасуешь перед трудностями, хоть и самый большой придурок на моей памяти».

Чувствуя смутную боль, Нико свернулся калачиком спиной к очагу и пролежал так некоторое время, прислушиваясь к тиканью часов. Треск огня в камине постепенно стихал; тени удлинялись, и комнату наполняла тьма.

Наконец Нико встал и поднялся по лестнице.

С точки зрения физика, потуги Тристана имели смысл, его план должен был сработать. Это и вымораживало, ведь теоретически Тристан по всем статьям оказывался прав. Если верить его объяснениям принципа работы его собственной магии, то у него получалось объединять пространство и время, открывая нечто вроде четвертого измерения. И потоки частиц, которые он наблюдал, напоминали броуновское движение: с виду случайные, а на самом деле упорядоченные, подчиненные неким понятным ему, Тристану, принципам.

– Если бы удалось раскусить принцип движения, – говорил он, – у меня получилось бы им управлять.

В чем Нико не признавался, так это в том, что, подчинив себе это движение, Тристан стал бы сильнее его, Нико. Даже сильнее, чем Либби.

Ведь если Тристан научится контролировать движение всего, вплоть до квантов, мельчайших частиц энергии, то перестанет быть просто физиком. Он выйдет за пределы материального мира, сбросив оковы свойств силы. Сможет менять химический состав веществ. Странствовать сквозь время. Определит материи вселенной и подчинит их себе. Он станет их создавать. Обратит вспять энтропию, обуздает хаос. Хаоса вообще как такового больше не станет: исчезнет случайность, неопределенность. Мир будет состоять не из вещей, а из масштабных событий, систем и путей, которые люди в своем невежестве опускают до явлений бытового уровня: воли, судьбы и замысла. Тристан узрит порядок вселенной, а это, как думал Нико, сродни всемогуществу. Ближе всего к божественной силе.

Но Тристан ничего этого не добьется, а все потому, что Нико на самом деле не желает ему смерти.

И в таком положении вещей было нечто глупое.

– Уже выбрали тему проекта? – ранее в тот же день спросил у Нико Далтон, когда они пересеклись в читальном зале. Нико сжимал в руках книгу, читать которую прежде и не подумал бы. Главное – напоминал он себе – понять природу Гидеона, найти для него ответы.

Иной цели у Нико по-прежнему не было, и лишь ради друга он задержался в особняке.

Просто с недавних пор в нем проснулась какая-то тяга, способность удивляться, которую Нико прежде считал недостатком Тристана Кейна. Раньше ничто в собственной магии не вызывало у него особого интереса: ни сами способности, ни ограничения, – пока не выяснилось, что есть кто-то сильнее. Гидеон как-то высказывал соображение: мол, медит, способный странствовать сквозь время, необязательно должен превосходить в талантах Нико и его навыки, вероятно, очень узки, ограниченны. Однако если прав Тристан, то дело может обстоять иначе. И вот Нико де Варона впервые запросил в архивах книгу не о нелюдях, не об эволюции и классификации генетики, а о жизни.

Aviditas. Страсть. Aviditas vitae, жажда жизни. Потребность, которая движет всем. Она существует – в этом Нико не сомневался, ведь однажды у него на глазах Рэйна создала жизнь. А уверовав в правоту Тристана, Нико перестал сомневаться в мощи этой тяги. Выходит, воля к жизни – не просто философское понятие, не только вопрос физиологии, а исконный принцип физики.

Все, что прежде казалось непреложным, повисло на волоске, и это ломало мозг. Ведь энтропия – закон (второй закон термодинамики, если быть точным), прописанный в коде жизни, его не нарушишь по щелчку пальцев. Воля, сознание – это все часть природы, та же физика. Но что, если надо не просто покорить необузданный хаос? Что, если надо управлять самой жизнью? Каково было бы зажечь искру этой жизни? Обрести власть над ее концом и началом?

Какие тайны вселенной тогда откроются! И не придется больше видеть в неизбежности смерти все формы зла.

Ему несложно было вскрыть замок на двери в спальню Тристана, неслышно подкрасться, подстроиться под ритм его дыхания. Сказать себе, что если Тристан неправ, если его расчеты хотя бы чуть-чуть неверны и он не обречен на провал, то его стоит разочаровать, преподав важный урок. Ведь то, что Нико существует, живет и дышит рядом с ним, в одной из версий жизни, тогда как есть множество других, в которых они даже не встретились, – это не случайное стечение обстоятельств. Тут относительность работает, так ведь? Нико существует относительно Тристана, темы их исследований в основе своей переплетаются, у них общий жизненный опыт: Нико сюда привела забота о Гидеоне, а двигателем ему и Тристану служила близость Либби; и все, приведшее к ее пропаже, не может быть случайным. Это не совпадение. Тут кроется какой-то замысел, закономерность. Нико найдет ее и как-нибудь изменит. Перепишет финал и запустит события заново.

Тристан тревожно спал на спине. Нико вытянул руку над его грудью.

А потом, едва Тристан, повинуясь инстинкту, испуганно распахнул глаза и ахнул, со всей силой обрушил удар ему в сердце.

Чары встретили какое-то препятствие, исказившее поток магической энергии: он не срикошетил, шарахнувшись обратно, а скривился и ударил в сторону, отскочив от груди Тристана лучиком света, как от зеркала. Краем глаза Нико увидел мерцание осколков и от этой неожиданной смены траектории удара рухнул вперед, на кровать… которая оказалась пуста.

Нико вскинул голову, чуть не свернув себе шею, – надо будет потом ее размять. Потирая затылок, он приподнялся и увидел стоящего у окна Тристана.

На стекле ни трещинки.

Нико моргнул.

– Окно… оно…

– Знаю. – Тристан перевел взгляд на руку, которую так и держал вытянутой в направлении удара магии Нико.

Окно не пострадало. Должно быть, энергия ушла куда-то в другое место и рассеялась, будто на ветру. Нико ощутил, как успокаивается потревоженный каркас дома, и медленно сел.

– Так ты…

– Остановил это? Да. – Тристан осмотрел руку, словно опасаясь, что она сломана. Сжал кулак и снова раскрыл ладонь. Кости были целы.

– Значит… – Нико, нахмурившись, встал, – сработало?

Тристан выглядел иначе. Исчезли прежние зажатость и растерянность, а чувство, которое он испытывал сейчас, Нико было знакомо очень хорошо. Ведь он по опыту знал, каково это – когда тебя медленно начинает распирать от силы, решительности и непоколебимости человека, осознавшего, что может держать удар.

– Ах ты, гондон, – в недоумении или, скорее, благоговейно произнес Тристан. – Ты чуть не убил меня.

– Ну да.

Тристан не то оторопело, не то удивленно нахмурился и наконец опустил руку.

– Почему? – спросил он.

Нико попытался придумать ответ, который Гидеон нашел бы конструктивным, но потом решил выдать нечто, отчего друг закатил бы глаза.

– Потому что мог, Тристан, – искренне произнес Нико де Варона. Он заново ощутил прилив удовлетворения, вспомнив, что за кровь течет в его жилах и таким он родился совсем не случайно. Внезапно исполнение обязательств показалось ему важной, нет, критичной, нет, высшей целью. Ведь таких, как он, прежде не было и нет.

За одним исключением.

– И еще, – добавил Нико, – потому что теперь ты лично отвечаешь за поиски способа вернуть Роудс.

Эзра

Эзра умирал.

От скуки.

Как выяснилось, этот процесс медленней, чем удушье дымом. С последним, конечно, у Эзры проблем не возникло: магических талантов хватило, чтобы исчезнуть из разрушенного Либби Роудс мотеля. Он всеми силами старался предотвратить взрыв, хотя знал: такой исход неизбежен, как алый рассвет поутру. Когда Либби схватила Эзру за горло, он испытал некое мимолетное чувство: не то облегчение, не то смирение с заслуженной карой – и приготовился умереть. Казалось, Либби и правда убьет его, раздавит и не поморщится, однако в итоге она просто отшвырнула Эзру в сторону, бросив умирать посреди охваченного пламенем номера. Не хладнокровное убийство, но легче от этого не становилось.

Как бы там ни было, Эзра вновь отправился в путь. В последнее время странствовать приходилось много: одна встреча следовала за другой, хотя в те дни, которые Эзра привык считать прошлыми, он толком никуда не выбирался: ни в Будапешт, ни куда-то еще. Он не был большим любителем путешествий, особенно учитывая, что ему куда проще отправиться в далекое прошлое, нежели раздобыть паспорт, махнуть куда-нибудь во Францию и коптить небо там.

Все эти перемещения он считал добрым знаком. Точнее, не сами перемещения, а то, что заставляло их совершать, – план, который сработал. План и правда был эффективен в силу своей простоты: когда Эзра представлял его остальным, ему почти не пришлось ничего разжевывать, а значит, пособников он подобрал верно.

Всего их было шестеро. Нотазай, представлявший печально известный Форум; Джеймс Уэссекс, тот самый, печально известный Джеймс Уэссекс; Хулиан Ривьера Перес, техномант, чья работа на ЦРУ покрыта мраком; Сеф Хассан, натуралист и спец по минералам, представляющий интересы стран MENA [16] в магической сфере; медит из Пекинской организации, которого оказалось проще найти, чем выяснить его имя; и, наконец, профессор, доктор Аранья, чьи правительственные контракты тоже глубоко засекречены.

В отличие от шестерки, набранной Обществом, союз Эзры стремился не поубивать друг друга во имя сомнительного и недоступного приза, а разделить плоды совместной работы, добиться общей цели. Той самой, кстати, которую поставили перед собой двадцать с лишним лет назад Эзра и Атлас: низложить Общество, заменив его чем-то открытым, тем, что никому не пудрит мозги и не напускает тумана, прикрывая играми, интригами и тайнами тот факт, что под личиной праведности и достоинства скрыт очередной деспотичный клан.

– Мне стало известно, что каждый из вас кровно заинтересован в разоблачении Общества, – обратился Эзра к группе единомышленников в тот самый судьбоносный вечер первого собрания. Для половины их цель была идеологической, философской. Нотазай и Форум стремились к тому, чтобы хранимые как зеница ока и злонамеренно укрытые знания достались всем. Хассан хотел эти знания, захваченные, а следовательно, украденные колонизаторами, вернуть прежним владельцам. Профессор, бывшая активистка, думала использовать архивы в академических целях, у себя в лаборатории или в университете. Остальных же скорее вела корысть, но ведь одной филантропией счетов не оплатить и тайного общества медитов-убийц не уничтожить. В общем, о средствах думали не в первую очередь, уделяя больше внимания цели.

– Я получил доступ к архивам. – Эзра осторожно начал с главного козыря. Остальным хватало опыта, чтобы не показать удивления, однако полностью скрыть заинтересованность не удалось. – И я лично знаю, что в них хранится именно то, чего вы вне зависимости от намерений жаждете.

В конце концов Эзра когда-то и сам готов был всем пожертвовать ради обладания ресурсами библиотеки, но просчитался, положившись на Атласа. Не предусмотрел, что тот, закрепившись в Обществе, не будет нуждаться в Эзре.

И вот теперь Эзра делал предложение, сродни которому когда-то получил сам: соблазнительное и туманное. Сидевшие за столом, судя по их лицам, уже мысленно заполняли бумаги, предоставляя свои ресурсы в распоряжение Эзры. Только профессора предложение как будто не тронуло, да и Джеймс Уэссекс проявлял осторожную сдержанность.

Речь миллиардера звучала на удивление мягко. Стоило ему заговорить, как все инстинктивно подались вперед, прислушиваясь.

– Ждете, что мы поверим, будто Общество позволило вам войти в библиотеку, а после выпустило живым? Если, конечно, – тихо проговорил Уэссекс, – библиотека в принципе существует, а не является вымыслом.

Сидящие за столом насмешливо переглянулись. Все знали, что архивы Общества – не выдумка. Иначе чем еще объяснить саму природу и устройство власти или то, что некоторых медитов буквально преследовал успех?

Вопрос был в том, что именно хранится в архивах, а Эзра стал как раз тем, кто мог все доподлинно рассказать. Поэтому продолжил:

– До сего дня существование Александрийского общества подтверждала лишь его тень: медиты, которые так и не вернулись из его лона, или те, кто вышел, наделенный беспрецедентным могуществом. До сих пор библиотека была предметом домыслов и сплетен. – Эзра сделал паузу, посмотрев в глаза Нотазаю, который пристально смотрел в ответ. – Я могу назвать имена нынешнего класса посвященных, равно как и их специализации. Знаю, какое воспитание и образование они получили, мне известно их прошлое, а также кто их близкие, союзники и враги. А еще знаю, кто из кандидатов останется.

Повисла короткая пауза.

– Значит, ваш план… – открыть на них охоту? – безмятежно спросил Нотазай.

– Нет, – ответил Эзра, хотя в некотором смысле так и было. – Форум уже охотится на членов Общества, но его методики я бы назвал неэффективными, – бесцеремонно произнес он, глядя на Нотазая.

Тот задумчиво скрестил руки на груди. Он как никто другой знал, что самое действенное оружие Общества – это его скрытность. Если невозможно что-то доказать, то этого никому и не предъявить. Любое обвинение, которое Форум выдвигал против Общества, развеивалось как дым.

– Мой план, – пояснил Эзра, – в том, чтобы официально задержать новых кандидатов. – В прошлом Общество, не оставляя улик, хоронило свои тайны так же эффективно, как оно похоронило самого Эзру: стерев все следы его существования и тем самым подписав себе приговор. Они регулярно каялись в собственных грехах, веря, что смерть или обещания славы смогут купить им молчание. К несчастью для них, один из членов оказался лжецом. И теперь Эзра благодаря Атласу Блэйкли жив и несказанно зол. – Мы будем обращаться с кандидатами Общества как с преступниками, кем они, кстати, и являются, – заметил он, намекая на пункт об убийстве в договоре с Обществом. – И они сами проведут нас в его стены. Останется лишь раскрыть самые грязные секреты, а их в Обществе найдется немало. – По меньшей мере по одному на каждые десять лет еще с глубокой древности, когда появилась библиотека.

Перес побарабанил пальцами по столу.

– Для этого нужен всего один посвященный. Не все пятеро.

Сидевший рядом с ним медит-пекинец мельком улыбнулся, выражая согласие.

– Четверо, – поправил Эзра, потому что Либби так кстати известила его о смерти одного из однокашников. Сама она тоже не в счет. – Если бы хватало одного, – как бы между делом добавил он, – то что мешает Обществу позволить ему пойти на дно в одиночку и не рисковать раскрытием своих тайн?

Читай: Общество без колебаний пожертвует одним медитом во имя дела. Они и так раз в десять лет кем-то жертвовали. По-настоящему убедителен будет только полный набор.

Перес уступил сразу же:

– Аргумент принят.

– Вам все равно потребуется намного больше ресурсов. Больше, чем у нас есть, – сказал Нотазай, сложив пальцы домиком. – Проникнуть в их системы невозможно. Один только Хранитель – грозный противник. – Эзра чуть не вскипел при упоминании Атласа. – И, что важнее, Общество не пойдет прахом лишь потому, что один-единственный класс медитов заговорит. Оно не простояло бы так долго, если было бы так уязвимо.

– Система у них несовершенна, – возразил Эзра, который не ранее как этим вечером лично проник через брешь в так называемых непроницаемых охранных чарах особняка. – А среди оставшихся посвященных царит раскол. Отыскать разломы в основании самого Общества будет несложно.

Подобная уверенность повлияла и на остальных: они уже как будто делили шкуру редкого и ценного зверя.

Все, кроме одного. От Эзры не укрылось, что профессор, пока остальные кивают, сидит совершенно неподвижно.

– Что станет с библиотекой после того, как вы захватите посвященных? – спросил Нотазай.

– Мы сделаем ее открытой, – пожал плечами Эзра, – доступной миру.

– Не все ее содержимое предназначено для общественного ознакомления, – напомнил Перес. Сделав паузу, он взглянул на пекинца – тот не обернулся, – а потом на Джеймса Уэссекса – тот спокойно посмотрел на него в ответ.

Впрочем, этот довод Эзра уже слышал. Все они слышали.

– Уж лучше пусть опасное знание станет открытым, чем сохранится в руках тайной элиты, – сказал Эзра. С таким аргументом Перес, как и все остальные, уже не мог не согласиться.

С этого момента всем стало очевидно, что решающим моментом плана станут ресурсы, на которые ссылался Нотазай: государственный аппарат, разведка и, разумеется, деньги. Придется раскинуть свое влияние на весь мир, чтобы пусть и неохотно, но объединить усилия перед лицом общего врага; а самое главное – оставалось не так много времени. Выполнив обязательства перед архивами, четыре пешки Атласа, несомненно, закрепятся в обществе, став неподсудными, как и все их предшественники. Но пока их держали на привязи, в надежном укрытии: еще на год они останутся практически недосягаемыми. Впрочем, у Эзры будут небольшое окошко и всего одна попытка. Если, напомнил он себе, она не удастся, последствия могут оказаться плачевными: их не переживет не только его совесть. Потому и нужно успевать всюду и сразу.

Спасение мира напоминало густой лес монотонных задач, и с каждой из них приходилось разбираться по отдельности, методично. Эзра быстро усвоил, что путешествия – тот еще геморрой, даже если пользоваться самой быстрой сетью медитских каналов, предоставленных новыми коллегами. Перемещаться порталами корпорации «Уэссекс» – они функционировали подобно временным дверям Эзры, только связывая частные узлы в крупных городах, – было невероятно удобно, и все же… нельзя планировать ловушки для самых опасных медитов в истории целыми днями, да и разница во времени добивала.

– К этому привыкаешь, – сказала Иден, вроде бы секретарь Джеймса Уэссекса или помощница. (У Эзры, в отличие от Атласа, была короткая память на имена, профессии и прочие банальности.) Она встретила Эзру в отеле, где тому предложил остановиться Нотазай, в заведении, похожем на дворец, с напыщенным названием. – К сожалению, от циркадных ритмов мы пока еще не ушли.

– Верно. – Эзра общался с Иден не первый раз, но по-прежнему не знал, что говорить. Ее окружал флер надменности, и она наверняка в уме оценивала всех, кого видит. Она имела гибкую фигуру и высокий для девушки рост, почти такой же, как у Эзры. Волосы – гладкие каштановые, глаза зеленые, с янтарным, похожим на звезды узором. Эзра чувствовал исходящую от Иден смутную угрозу, как будто своего последнего партнера она убила и съела.

– Как бы там ни было, Нотазай ждет вас в кафе, – сказала она. – Вечером я тоже туда загляну. Только сначала улажу кое-какие личные дела.

Эзра не знал, стоит ли как-то развивать эту тему.

– М?

– Совещание, – пространно объяснила Иден. – Рассматриваем варианты сделок. Подробности сообщать нельзя, иначе придется вас убить, – добавила она с кривой усмешкой. Во всей ее внешности и быстрых движениях глаз сквозило нечто лисье. – Ну да ладно, вам что-нибудь понадобится? – спросила она, останавливаясь у зарезервированного для Эзры номера.

– Э-э-э… ключ?

Улыбка на губах Иден чуть заметно дрогнула.

– Здесь сканер сетчатки, – сказала девушка, вернув натянутую улыбку и указывая на электронную панель у двери. – Больше никаких ключей. Они ужасно устарели.

– М. – Ну ладно.

– Мой бывший парень вывел эту технологию в свет, – сказала Иден, на этот раз с ноткой презрения. – Жаль, что он скоро умрет.

Эзра снова не знал, стоит ли что-то уточнять.

– М?

Иден резко рассмеялась.

– Его зовут Тристан Кейн. Ну, вы знаете. Он один из шестерки.

– Ах да, верно. – Эзра напрягся, получив такое сухое напоминание о неучтенном моменте в его идеальном плане. Потом, обдумав слова Иден, уточнил: – Вообще-то, его просто арестуют.

– Я говорила образно, – беззаботно отозвалась Иден. – Впрочем, он это заслужил.

– Вы… вместе работали? – спросил Эзра, решив в конце концов, что упоминание ускользнувшего от его внимания Тристана Кейна – это скорее добрый знак и не умаляет его умственных достоинств. Интересно, хорошо ли знала Тристана Иден? Известно ли ей нечто о его специальности, о чем не были осведомлены преподаватели Тристана и его босс?

– Ха, нет. – Жестом руки она пригласила Эзру приблизиться к сканеру. Прибор сверкнул алой вспышкой, и дверь автоматически разблокировалась. – В общем, хорошего дня, – сказала Иден и направилась в обратную сторону.

– Ну да, спасибо. – Эзра вошел, заглянул в бар. Обстановка в просторном номере причудливым эхом перекликалась с вестибюлем в стиле ар-нуво, хотя изюминкой интерьера все же был вид из окна благодаря отдернутым портьерам: на противоположном берегу Дуная стояла величественная Будайская крепость. От чудесного зрелища у Эзры даже пересохло в горле. Он кашлянул в кулак и машинально коснулся синяков на шее – прощального подарка Либби.

Эзра встряхнулся, оставил багаж у дивана и отправился в кафе, расположенное чуть дальше по улице. Там ждали представители Форума. На практике организация оказалась глобальной, некоммерческой и общедоступной, в отличие от Общества, а их основная цель шла вразрез с целью оппонента. Однако на этом (если вынести за скобки убийство) различия заканчивались. Форум был не менее формален, чем Общество, насквозь бюрократичен и так же подчинен структуре и иерархии. С каждой новой встречей Эзра убеждался, насколько отчетливо он не соответствует их статусу. Не в плане благосостояния, а… иного, чего Эзре всегда не хватало. Безликости, которой веяло от Атласа; чувства не только вхожести в высшие круги, но и власти как таковой. Ауры уверенности, приходящей с положением. Эзре не удавалось это имитировать, а форумчанам причастность к крупной организации позволяла окружать себя флером благородства и правоты.

Ну и ладно. Лишь бы разделяли его цель и стремление к ней.

Интерьер кафе изобиловал раскинувшимися под потолком растениями, а в зеркале за стойкой бара отражались пятна травянисто-зеленой обшивки стульев и табуретов. Все это успокаивало… или успокаивало бы, не приметь Эзра в зале двух вещей.

Во-первых, присутствие Нотазая. Тот увлеченно беседовал с другой шишкой из Форума. Он втиснулся в угол, скрытый пышным папоротником.

Во-вторых, за столиком возле бара сидел Атлас Блэйкли.

«Привет, – раздалось в голове у Эзры. – Ты пропустил нашу последнюю встречу».

Эзра взглянул на Нотазая, который по-прежнему о чем-то шептался с собеседником, а потом на Атласа, одетого в клетчатый блейзер и сидевшего в гордом одиночестве. Перед ним, как обычно, стояла чашечка чая, а напротив, где полагалось сидеть его визави, – чашка американо. Эзра понял это сразу, даже не пробуя кофе. Он только не понял, как Атлас его нашел и не заподозрил ли тот двойной игры… Впрочем, какое Эзре дело до угроз любителя?

И потом, спрашивать было бы унизительно.

Он присел напротив Атласа.

– У меня всего минута.

– Всего минута мне и нужна, – ответил Атлас. – Остальное ты сказал, оставив тело Элизабет Роудс.

Эзра постарался очистить разум, не позволяя проявиться в нем ни мыслишке, тогда как в груди екнуло, а рука сама чуть не метнулась к горлу.

Атлас не мог точно знать, что это был Эзра, а подтвердить – и подавно. Эзра взял чашку и постарался вызвать в себе удивление, а еще лучше – недоумение.

– Либби мертва?

– Сам знаешь, что нет. – Эзра пытался не размышлять над его словами. – Не стану спрашивать, где ты ее прячешь: все равно не скажешь. А если и скажешь, это ничего не изменит.

– Понятия не имею, о чем ты, – ответил Эзра, ощутив нестерпимый зуд в районе шеи.

– Ты должен был понимать, что долго ее не удержишь.

Эзра взболтал кофе в чашке.

– Я правда не понимаю, к чему ты ведешь, – ответил Эзра, подумав, не залатал ли уже Атлас охранные чары особняка. Даже если он заподозрил, что в систему безопасности вшита уязвимость, устранить ее в одиночку у него не получилось бы. Физической магией Эзра владел лучше, чем Атлас, которому пришлось бы знатно повозиться. Нет, он справился бы… когда-нибудь очень большой ценой.

И это хорошо.

– Больше ты в дом не войдешь. – Атлас отхлебнул чаю. – И, думаю, понимаешь, что попытка проникновения добром для тебя не окончится.

Эзра не сдержал горького смеха.

– Это что, угроза такая? – сухо спросил он. – Типа мне от тебя нигде не скрыться?

– Да, тебе от меня нигде не скрыться. Впрочем, преследовать тебя я не стану. Может, ты меня и считаешь врагом, но это не взаимно.

Эзра снова горько рассмеялся.

– То есть мы еще можем остаться друзьями, так, что ли? – спросил он.

Атлас выложил на столик несколько сотен форинтов, допил чай и встал.

– Нет, Эзра, мы не друзья. И за содеянное ты заплатишь. Однако ты меня не интересуешь.

В груди у Эзры зажглось тлеющее пламя.

– Зачем ты тогда искал меня? – еле сдерживаясь, спросил он. – Почему преследовал, если я для тебя так мало значу?

Атлас обернулся и взглянул на следы от пальцев Либби у него на шее.

– Хотел посмотреть, что она с тобой сделала, – ответил Атлас и кивнул на прощание. – Наслаждайся кофе, – добавил он, подвинув чашку Эзре. – Я же знаю, как ты любишь напоминания о доме.

Эзра прикусил язык, решив не давать волю ребяческой грубости.

– Ладно, я тебя понял.

– Правда? – Атлас задержался еще, присматриваясь к нему. – Знаешь, – начал он, предаваясь любимому занятию: лезть ко всем с непрошеными советами, – ты слишком далеко зашел. Надеюсь, успеешь осознать, что ввязался в заведомо проигрышное дело.

Эзра молчал, изучая столешницу. Он и так уделил Атласу больше времени, чем нужно, да и сам Атлас уже не скажет и не сделает ничего, что заставит Эзру передумать. Он принял твердое решение, и бывший друг может копаться у него в голове сколько угодно – он ничего не отыщет и не собьет его с выбранного пути. Эзра видел грядущее разрушение мира по вине Атласа. Что тут обсуждать?

Атлас посмотрел на него с жалостью.

– Твоя беда, Эзра, – заговорил он, и Эзра презрительно отвернулся в сторону. – Твоя беда, понимаешь ты это или нет, в том, что ты так и не покинул церковь. Ты выбрал жизнь, но ненавидишь себя за это.

В голове у Эзры замелькали болезненные вспышки воспоминаний. Церковь. Мать. Двери. Пустые глаза террориста. Это был ментальный триггер, задеть который мог только Атлас и который Эзра никак не мог оставить без внимания, о чем Атлас, подонок, был в курсе. Пока Эзра, моргая, выходил из временного ступора, тот развернулся и ушел, растворяясь в толпе.

Эзра еще долго смотрел ему вслед.

– Эзра?

Он не сразу понял, что обращаются к нему.

– Вас зовут Эзра, верно? – снова прозвучал тот же голос, и Эзра, еще раз моргнув, стряхнул с себя оцепенение и поднял взгляд. Перед ним стояла женщина, профессор, одна из выбранных им шести единомышленников: доктор Х. Аранья, чье вычурное имя, начинавшееся на «Х», он никак не мог вспомнить. Миниатюрная брюнетка лет пятидесяти; в ее внешности, несмотря на глубоко запавшие глаза и изрытые оспинами щеки, проглядывали следы былой красоты. Химик, она специализировалась на геоинженерии и руководила лабораторией в известном частном университете, который финансировало государство. В молодости она принимала активное участие в экопартизанском движении, своей работой и протестами открыто осуждая природу Общества, хотя с течением времени Эзра в ее полезности начал сомневаться. Профессор казалась ему немного пассивной, этакой тихоней. Она одна из шестерки Эзры молчала и не предлагала никаких ресурсов. На встречи, впрочем, являлась по собственной воле – видимо, потому, что академически была связана с Нотазаем и Форумом. Эзра так и не раскусил эту женщину: ее мотивация казалась одновременно и сомнительной, и бесспорной.

Что же касается Нотазая, биоманта, занятого диагностикой человеческого тела, то его магическое творчество было вторичным по отношению к политической, нет, философской (не так обидно) составляющей работы. Его роль в качестве главы Форума вызывала большие сомнения. Он производил впечатление закоренелого сетевика: Форум, в отличие от Общества, зависел от благотворительности, грантов, связей в правительстве и тому подобных моментов, – и, получив предложение Эзры, Нотазай тут же кинулся собирать по всему свету ресурсы, как сорока – блестящие безделушки, заботливо раскладывая их потом по порядку. Это сильно нервировало, однако Эзра держался как мог. Удавалось, впрочем, не всегда.

Беда с глобальностью Форума заключалась не столько в Нотазае, сколько в потенциальных утечках. План и так разросся сверх меры, и Эзра не мог его контролировать, а круг доверенных лиц ширился, и в него вливалось все больше неблагонадежных членов. В отличие от Общества, эти люди по определению не хранили секретов. Худо-бедно Эзра смирился, но боялся неразберихи. Вот у Атласа все под контролем, у него в распоряжении ресурсы Общества, а значит, все концы нужно обрубить.

Например, разобраться с одной беглянкой.

– Да, прошу прощения, – быстро произнес Эзра, обращаясь к профессору, и вскочил на ноги. – Очень рад, что вы к нам присоединились, – добавил он, провожая ее в дальнюю часть заведения, где ждали остальные участники заговора.

Эзра напомнил себе, что всё не просто так. Сомневайся он в том, что дело стоящее, – не стал бы за него браться. Суть его убеждений не изменилась. Атлас намерен уничтожить его? Пусть постарается и сделает больше, чем чашка кофе и туманные угрозы в венгерском кафе. Зато Либби…

Нет, сейчас бессмысленно думать об этом. Сюда она попросту не доберется, а значит, ей ничто не грозит, как и ему. Планы не изменились. За Либби нужно будет просто приглядывать, ну а пока что…

– Эзра, – тепло приветствовал его Нотазай и взглянул на часы, – опоздали всего на десять минут? Впечатляет. – Он обернулся к собеседнику, венгру, ради которого они сегодня и встретились. Это был своего рода шпион, специалист по криптографии, а значит, совсем не рядовой и не глупый медит. Однако Эзра все больше беспокоился, что, обеспечивая успех своего плана, недооценил врага.

Речь, разумеется, не об Атласе Блэйкли. Атлас – всего лишь рука Александрийского общества, если не рукав или вовсе перчатка. Его кончина ничего толком не даст.

Впрочем, устранить Атласа нужно в любом случае.

– …Разумеется, не одно только Общество теперь умеет отслеживать магический след, – говорил Нотазай, и венгр согласился с ним. – А выброс энергии при выходе за пределы периметра…

– Должен быть просто астрономический, – твердо сказал венгр.

Сидевшая напротив Эзры профессор наблюдала за ним со странным выражением лица. Эзра случайно заглянул ей в глаза и поспешил отвернуться. У него в голове не укладывалось, как Нотазай столь комфортно чувствует себя в общественном месте, где любой может его подслушать. А он будто того и хочет: словно их дела, не скрываясь, становятся поистине праведными.

– Идея, разумеется, принадлежит Эзре. Вряд ли новые посвященные до конца года покинут пределы библиотеки, но всегда есть небольшой шанс, что один или двое попытаются вырваться из заточения. Суть в том, что теперь нам в подробностях известно, какое оно, оружие Блэйкли, – добавил Нотазай, обращаясь к венгру, и тот кивнул. – Значит, мы будем готовы. Чаю? – предложил Нотазай профессору.

– Нет, спасибо. – Эзра в это время разглядывал медную сахарницу, точнее, свое искривленное отражение в ее рябых стенках.

– Это вы предложили? – спросил венгр у Эзры, и тот испуганно поднял взгляд.

– Что-что? – переспросил Эзра, запоздало сообразив, что венгр имеет в виду отслеживание магического выхлопа. Само собой, это должно было прийти в голову именно Эзре, с учетом принципа работы его собственной магии и знания, как Общество вербует новых кандидатов.

– Объем энергии, генерируемой при мгновенном магическом переносе, исключительно высок, – одобрительно – если не сказать: восхищенно – произнес венгр, будто обсуждал очень ценный фикус. Идея и правда была гениальна, и потом, она основывалась на фактах. Любой покинувший защитный периметр Общества через его транспортный канал оставил бы в пункте назначения магический след, равноценный взрыву бомбы. Надо лишь знать, что искать. – Сам бы я до такого не додумался, но теперь все кажется таким очевидным.

Эзра молча кивнул. Разумеется, больше никто до этого не додумался, иначе Общество перестало бы быть Обществом, но указывать на это не стоило. Профессор снова посмотрела на Эзру, а он перевел взгляд на венгра: в теплом помещении его слегка выпирающий лоб заметно блестел от испарины. Опять же, сам Эзра это место не выбрал бы: они ютились за маленьким столиком в крохотном зале, битком забитом большими компаниями посетителей. Рубашка на Эзре уже пропиталась потом, который стекал по спине. Венгр проследил за взглядом Эзры и примирительно пожал плечами, украдкой вытерев лоснящийся лоб.

– Юный господин Фаулер – в некотором роде эксцентрик, – объяснил венгру Нотазай и снова посмотрел на Эзру, как бы говоря ему: шучу, просто шучу. Впрочем, Эзре до него дела не было, как и, судя по всему, профессору, имени которой он так и не вспомнил. Как не вспомнил и деталей ее последнего исследования (профессора он выбрал за академические заслуги в менее пассивном прошлом).

Услышав за спиной звон тарелок, Эзра вздрогнул. Старые привычки. Он не любил шумных мест и громких звуков, особенно похожих на выстрелы. Либби каким-то образом догадалась об этом и старательно выбирала рестораны потише.

Она ушла недалеко. Найти ее оказалось несложно, и еще легче – проследить за ее следующими перемещениями. Видимо, Либби даже не понимала, насколько хорошо Эзра ее понимал когда-то. Он годами жил ее мыслями и поэтому даже не предсказывал ее решений, а будто вспоминал их, как события прошлого. Ведь близость в том и состояла, чтобы запоминать ее мысли, мечты, страхи. Эзра почти начал жить с Либби, а это что-то да значило.

Не могло не значить.

Так ведь?

– С вами все хорошо, мистер Фаулер? – спросил венгр.

Эзра в знак подтверждения неопределенно хмыкнул, но, осознав, что этого недостаточно, попытался непринужденно пожать плечами. Судя по лицу профессора, полностью замять неловкость момента не удалось.

– Прошу прощения, – сказал Эзра. – Нервы разыгрались.

«Вот еще одна причина, – мрачно думал Эзра, – по которой Атлас, по плану, должен был остаться в настоящем». У него лучше получалось лавировать в вяло текущем времени, тогда как Эзра во исполнение замыслов это время покинул. Атлас улаживал бюрократические вопросы, дав Эзре исчезнуть. Такой выбор оказалось нетрудно сделать: уйти, и пусть Атлас работает. Он ведь харизматичный, запоминает имена, дни рождения и важные даты, ловко избегает проколов. Именно он определял атмосферу в компании, направляя токи энергии в нужную ему сторону. Привлекательный для всех, он не был банален, обладал подлинным даром; а Эзра по сравнению с ним был вечным аутсайдером, обремененным комплексами того, кто видел смерть любимых. Впрочем, с недавних пор он отошел от пассивной роли свидетеля и стал принимать более активное участие в их устранении.

– Ну и, – произнес Нотазай, жестом заговорщически приглашая Эзру податься ближе, – как там наш основной план?

Профессор еле заметно поерзала на стуле и снова с неприкрытым ожиданием посмотрела на Эзру. Тот выдохнул и изобразил улыбку. Если убийство – это то, что сейчас нужно, то он станет убийцей.

– С каждым днем мы все ближе, друзья мои, – ответил сидевший во главе стола Эзра. Он выпрямился, стараясь придать себе вид человека не чужого, причастного к этой компании или к миру в целом. – С каждым днем мы все ближе к неизбежному концу Общества.

Париса

– Ты вернулась, – произнес Далтон. Только не тот, которого она видела каждый день, а другой.

Тот, который сидел в голове у настоящего Далтона, упрятанный в замок, телепатическую крепость, сооруженную неизвестным медитом.

Его… анимация.

Лицо более молодого Далтона нависло над Парисой, когда она рухнула на каменный пол. Ударившись о твердую поверхность и задрожав от холода, она вновь поразилась проработке астрального плана.

И пока Париса пыталась сесть, эта, более молодая, версия Далтона смотрела на нее с нетерпением. Он, как обычно, выглядел живее и подвижнее себя настоящего, разве что… не совсем однородным. Менее сложным. Как недостаточно насыщенная пикселями картинка.

– Отслеживаешь мои посещения? – спросила его Париса.

Далтон одарил ее беглой радостной улыбкой.

– Ты меня испытываешь, – заметил он.

Отрицать смысла не было.

– Да.

– И что хочешь выяснить?

– У тебя есть сознание. Теперь я хочу знать, обладаешь ли ты памятью.

Если он в деталях запоминает каждое ее посещение, значит, он – не просто какая-то там проекция подсознания.

– Думаешь, – изумился Далтон, – я какая-то зацикленная программа?

Это был настоящий вывод, притом сложный. Париса добавила этот пункт в мысленный список: астральная версия Далтона способна мыслить независимо от тела.

– А ты можешь ею быть?

– Нет, – он лукаво покачал головой, будто понял, что Париса составляет список признаков, и посчитал это пошлостью. Или же, напротив, достойным опровержения. – Я тебя помню.

– Ну, попытка не пытка, – сказала Париса, принимая протянутую руку и вновь отмечая про себя, что этот Далтон менее реален, чем его окружение. Он мерцал, передвигаясь рывками, чего Париса не замечала даже у фантомов из ритуальных проекций.

На этот раз убедить Далтона впустить Парису к себе в голову оказалось… неожиданно трудно. Обычные техники не сработали, чему она сильно удивилась.

Два с лишним месяца назад Далтон сообщил Парисе – только ей и никому больше, – что тело Либби Роудс, которое обнаружили на полу ее комнаты, – на самом деле не иллюзия, как они решили поначалу, а скорее анимация, причем настолько уникальная в своей убедительности, что состряпать ее мог только Далтон. По его словам, это было попросту невозможно: в конце концов, не мог же он сотворить нечто настолько внушительное, сам того не ведая. При этом сам он, похоже, не сомневался в собственном авторстве. Тянулись недели, медленно слагаясь в месяцы; Париса думала, что обстоятельства исчезновения Либби заставят Далтона охотнее впускать ее к себе в подсознание, позволив продолжать эксперименты, – учитывая, в каком серьезном положении они оказались, – однако потеря Либби возымела обратный эффект: Далтон отдалился от Парисы.

«Не совсем так», – уточнила она про себя. Стену между ними возвело совсем не исчезновение Либби Роудс. И вовсе не ее призрак, который будто преследовал остальных обитателей особняка: имени Либби старались не упоминать, но инстинктивно замирали в ожидании нравоучений, которые вкупе с ее надоедливыми привычками оставили после себя неприятную пустоту. Повлияло на Далтона нечто иное, что заставило его нервничать и закрываться от Парисы. И все это, если верить ощущениям, связано с Хранителем, который недавно сильно облажался.

В общем, Далтон не сильно спешил снова впускать Парису к себе в разум, а она считала эту скрытность глупой и винила во всем Атласа. Но если уж Париса что-то втемяшила себе в голову, то добивалась этого очень настойчиво, проявляя чудеса находчивости. И прямо сейчас она чувствовала, что физическая оболочка Далтона спит без задних ног, получив наслаждение от мастера своего дела.

– Итак, – снова обратилась она к молодой версии Далтона, – ты обладаешь некой формой памяти. – Этот факт и то, что он умел рассуждать, наводило на мысль об ограниченной способности анимации думать и учиться, а не просто подчиняться несложной программе и животным инстинктам. – Кроме меня ты что-нибудь еще помнишь?

– Помню, как очнулся здесь, – сказал Далтон. Вид у него внезапно стал апатичный, будто он только что вспомнил о своем заточении.

– Когда это произошло?

– Мне скучно. – Далтон не смотрел на нее. Он отошел к окну и присмотрелся к прутьям решетки, будто видел их в первый раз. – Все это так утомительно. Ты знала, что за мной теперь наблюдают? – спросил он на одном дыхании и постучал пальцем по железной решетке: – Что-то за мной следит.

Париса прежде и не думала разглядывать вид из окна башни.

– А раньше за тобой ничто не следило? – спросила она, потихоньку подходя ближе. Снаружи виднелись только лес, очертания лабиринта да кое-какие его детали. Густые заросли и туман, но ничего важного с точки зрения магии.

– Все изменилось. – Анимация Далтона раздраженно вздохнула. – Так ты меня вытащишь отсюда?

– Я стараюсь.

– Хорошо. Но мне потребуется помощь, – сказал Далтон, – чтобы он меня больше не победил.

– Кто – Атлас?

– Он этого не понимает, – продолжал Далтон, не подтвердив и не опровергнув ее догадки. Он был воплощенным эго, которое не прислушивается к собеседнику. – Не все же ему побеждать. Он и первый-то раз еле справился. Шансы повторить успех теперь еще ниже. С каждым днем, с каждой минутой они уменьшаются. И ты, – пожал он плечами, будто только заметив ее присутствие, – все меняешь.

– Да, – согласилась Париса, уверенная в том, что так и есть.

– Поэтому больше он меня не победит. И знает об этом. Казалось бы, он должен быть осторожней. – Париса так и не поняла, о ком именно он говорит, но вытянуть ответ из Далтона не получалось. Он обернулся и посмотрел на нее с ослепительной, если не сказать – ослепляющей улыбкой. – Когда речь идет о тебе, люди теряют бдительность, верно?

– Полностью.

И правда, ведь на эту встречу ее, строго говоря, не приглашали.

Вечер вообще начался с того, что Далтон (его физическая оболочка) припер Парису к стенке в читальном зале и потребовал назвать тему проекта.

– Я не понимаю, – сказал он без предисловий, показывая заполненный ею бланк.

– Чего тут непонятного? – ответила Париса, глядя на лист бумаги. – Я же крупным почерком написала и все такое…

На бланке значилось единственное слово: СУДЬБА.

– Париса, – произнес Далтон, как бы говоря: «Не смущай меня, когда я на работе», – ты не могла бы рассмотреть в качестве темы нечто менее… заумное?

– Во-первых, у меня есть ум, – сказала она, – по определению. Во-вторых, я предлагаю тему в терминах архетипа Юнга. – В смысле, психиатра Карла Юнга, который считал, что человечество сохранило некие атавистические свойства коллектива. – Идеи о том, что все с рождения имеют доступ к чему-то обширному, взаимосвязанному и подсознательному. Чему-то, что объединяет нас как вид, а не разделяет как личности.

Далтон явно не поверил, хотя Париса и не понимала почему. Она же всегда говорила прямо, не оставляя повода для кривотолков.

– Я в курсе, что ты пытаешься понять разум архивов, – сказал Далтон. (Ну да, никто не совершенен.)

– Передай Атласу, что доносчику – первый кнут. Выражение просторечное, но он поймет.

– Это не Атлас, – вздохнул Далтон и тут же осекся. – И я говорил о…

– Постой. Как не Атлас? – Оставалась Рэйна, что было почти впечатляюще. Выходит, она наконец обратила внимание на происходящее вокруг? Как это на нее не похоже и оттого еще интереснее. – С каких это пор Рэйна тебе доносит?

– Она не доносит, – ответил Далтон, который, как ни печально, держал мысли плотно закрытыми. При желании, однако, Париса могла бы в них проскользнуть, но вдруг она увидит то, что и так уже знает? Оно того не стоило. – А ты, если попытаешься манипулировать архивами, чтобы узнать, как они работают…

– Мне показалось, что манипулировать ими нереально.

– Разумеется, но…

– Тогда зачем мне пробовать? – невинно спросила Париса, похлопав для убедительности ресницами. – И потом, тема архетипа академичней некуда.

Если честно, Париса и правда пыталась влезть в сознание архивов. В отличие от анимаций, которые, как намекал Далтон (а Каллум потом подтвердил) были живыми, но не совсем разумными, архивы казались разумными, но не совсем живыми. Париса и сама изучала первозданное сознание внутри дома, и процессы в нем напоминали мысли. Выходит, библиотека – не безжизненное хранилище знаний, а в некотором роде мозг?

Она размышляла над этим вопросом с тех самых пор, как во время ритуала фантом Каллума намекнул, будто архивы каким-то образом за ними следят. На кой Обществу отслеживать через архивы обитателей особняка? В их поведении не было ничего особенного, если только цель состояла не в том, чтобы создать их модели для предсказания потенциальных действий. А это уже либо выдает преступный умысел, либо доказывает теорию Парисы. Если данные собирает Общество, то это скучно и неинтересно. Тогда они ничем не лучше интернета 2.0. Но если поведение посвященных изучают сами архивы, если задача напитать библиотеку и взрастить ее на самом деле не так уж метафорична, то это еще одно очко в пользу теории об атавистическом разуме.

Если нечто, технически не совсем живое, сможет предсказывать поступки Парисы и ее сокурсников, то не подтверждает ли это концепцию коллективного сознания, предопределенности судьбы? Либо так, либо Общество и правда ведет за посвященными незаконную слежку, что, в принципе, предсказуемо, если говорить о преступных планах, и в то же время любопытно. Каким бы ни оказался ответ, Париса хотела добиться его, прежде чем без оглядки покинуть стены этого дома.

Однако убедить Далтона, похоже, так и не удалось, поэтому она решила, что капелька интима не помешает. Такой обмен показался ей справедливым.

– Я тут размышляла о снах.

– О снах, – эхом повторил Далтон. На этот раз в его голосе звучало больше любопытства, чем снисхождения и разочарования. И хотя Париса ненавидела, когда из нее что-то вытягивают, она не могла не признать, что порой это эффективно.

– Да, снах. – Нико, раскрыв ей природу своего приятеля-сноходца, подал идею о том, что грезы находятся на пересечении времени и мысли. – Они ведь существуют на общем астральном плане. В принципе, в четвертом измерении.

– Хм-м-м, – задумчиво промычал Далтон.

– И когда я проникаю в твои сны, – осторожно добавила Париса, – всегда вижу одно и то же. Как если бы в них прописалась частичка тебя. – Вот именно, как если бы. – Тебе это не кажется интересным?

Но тут она, похоже, вновь ступила на проблемную территорию, потому что огонек в глазах Далтона внезапно погас.

– Париса…

– Ты первый заговорил об этом, – напомнила она. – Мол, анимацию трупа Либби Роудс создал ты. – Они оказались на грани спора, а ссориться Париса не любила. Уж точно не с любовником, ведь это пустая трата времени: решить конфликт можно с большей пользой и наслаждением. До того как ввязываться в драку, надо подумать, чем она может закончиться, но Париса такими вещами не утруждалась. – Мне что теперь, забыть об этом?

Далтон покачал головой.

– Я просто не мог сотворить ту анимацию и не в состоянии объяснить это.

– Нет, ты думаешь, будто не мог сотворить ту анимацию, потому что у тебя нет объяснения. Но я-то тебя знаю, знаю твой разум.

Вот где он прокололся. Впустил ее в свою голову, дав изучить себя. Открылся, а это Париса всегда называла критической ошибкой.

– Знаю, – продолжала она, – что ты с первого взгляда распознал собственную магию. Возможно оно или нет, но это так. Ты сотворил анимацию Либби, – упрекнула она Далтона, и он вздрогнул. – Спорна только методика ее создания; непонятно, как ты это сделал и зачем.

Они смотрели друг на друга в немой схватке: Далтон – скрестив руки на груди, Париса – воинственно уперев кулаки в бока. Как живая аллегория ссоры. Несмотря на собственные правила жизни и трезвый расчет, Париса все еще умудрялась попадаться в ловушки.

Далтон словно не понимал, с какой стати Париса вдруг утратила утонченность и устроила ему разборки. А у нее просто лопнуло терпение. Она стояла и предъявляла претензии, а ведь это несексуально и уж точно ничуть не соблазнительно. Еще ни разу Париса не позволяла себе опуститься до уровня семейной ссоры: ты не прав! Сама не права! Тьфу, дилетантство. И отчего она так парится? Либо она засиделась на одном месте (ровно на два года дольше, чем нужно), либо библиотека тянет из нее какие-то соки (скорее всего, рассудительность). Мысли Парисы будто гонялись волчком друг за другом, перегорая в шлак и пепел маразма.

Она все еще мысленно кипятилась, но тут Далтон обнял ее за талию и положил руку на бедро.

– Давай не будем ссориться, – сказал он, и это по-своему было ужасно, ведь он не отрицал, что они ссорятся.

Они слишком сблизились. Фу, гадость. Как же навязчиво. Париса прогнала прочь эти мысли, пока все не стало только хуже.

– И что же ты предлагаешь?

– Мне тебя не хватало. – Далтон скользнул губами по ее шее, отчего женщина более мягкого характера точно растаяла бы. – В последние дни у тебя на уме одно разрушение.

– Не разрушение. – Она ведь не разрушить архивы хотела, а только понять их. Но если откроется, что они со всех сторон омерзительны, то да, пусть, так и быть. В нужный момент она сожжет этот мост. – Хотя от напряжения спина побаливает, – сказала Париса, томно глядя на Далтона снизу вверх.

– Давай я тебе помогу.

Они постепенно и, как всегда, непринужденно заходили все дальше, и Париса уже без труда проникла в голову Далтона, как будто он сам ее пригласил. Учитывая все обстоятельства, было несложно.

Хм-м-м.

Пожалуй, даже слишком легко.

Ну вот, опять этот град мыслей. Ссориться с любовниками Париса не привыкла, это да, но задним умом все же понимала: что-то не сходится. Одно дело, когда Далтон старается избежать ссоры, и совсем другое – когда вот так широко открывает свой разум. Ведь он всегда безупречно контролирует мысли, а тут такая небрежность, беспечность. Не в его духе. В конце концов, Париса успела его изучить. Если бы обычный мужчина пустил ее к себе в голову вот так легко, прямо через парадную дверь, она бы не удивилась, даже наоборот, ожидала бы подобного, однако Далтон обычен во многом, но только не в этом.

Внезапно Париса с болезненной уверенностью поняла, что в голову к Далтону именно сегодня ночью она пробралась отнюдь не случайно и, что хуже, дело даже не в ее умении обольщать (романтикой тут и не пахло).

Что-то здесь было не так.

Казалось бы, уговорить Далтона на то, чем он любит заниматься с Парисой, – плевое дело, но как быть с приоткрытой завесой его ума? Здесь будто орудовал взломщик, оставивший после себя ментальный след.

Парису внезапно накрыло чувством незащищенности, выводя ее из себя. Образно, разумеется, ведь она так и осталась в подсознании Далтона, в гостях у фрагмента его сущности.

Париса снова присмотрелась к молодой версии Далтона, потом к стенам его ментальной крепости и подивилась, как она раньше об этом не думала: рядом с ней Далтон всегда был очень осторожен. Тогда как все это объяснить?

– Ты видишь, чем он занимается, – спросила она у анимации, – твой хозяин? Ты следишь за ним?

– Тут и знать нечего. – Раздраженность молодого Далтона граничила с инфантилизмом. – Он читает. И читает, и читает, и читает, и читает, и…

– Верно. – Ну, вашу мать. Должно быть, она что-то упускала, а чем больше пыталась понять, что именно, тем тревожнее становилось. – Мне пора.

– Подожди. – Осколок личности Далтона снова замерцал, исчез и возник рядом с ней. – Ты еще вернешься? Я же говорю, за мной что-то следит.

– Уверена: он следит за тобой постоянно, – слушая его вполуха, ответила Париса. Ведь Атлас будто всякий раз в курсе, когда она задерживается у Далтона в голове. Если так подумать, то почему он до сих пор не выдернул ее отсюда? Вот опять все страннее и страннее, а еще досаднее и хуже. – Мне только надо сделать кое-ч…

– Подожди. – Далтон внезапно оказался к ней вплотную и ухватил за руку. – Париса.

Париса вздрогнула от неожиданности. Как и черты настоящего Далтона – или как назвать ту его версию, которую, похоже, взломали, – внешность этого обладала приятной незамысловатостью. Ровные линии, острые углы. Парисе, которая сама была произведением искусства, нравилось высокое качество анимации. Вблизи ощущалась ее сила, и это возбуждало.

– Ты ведь знаешь, да? – низким голосом произнес этот Далтон. – Почему возвращаешься снова и снова?

По спине Парисы пробежали мурашки.

– Конечно, – беззаботно ответила она. – Люблю хорошие головоломки.

– Дело не в этом. – Теперь он держал ее за руку нежно. – Ты знаешь меня. Можешь отличить.

Ну, еще бы ей не отличить его от той версии, с которой она может свериться в любой момент времени. Именно так Париса и хотела ответить или же сказать нечто столь же ветреное и холодное. Показать, что ни сам он, ни его близость никак на нее не влияют. Слова уже вертелись на языке, готовые сорваться, однако Париса медлила, потому что понимала, что именно он имеет в виду: она не просто его знает – а чувствует некую связь, нечто, взывающее к ней.

В итоге Париса промолчала. В его глазах, этих темных омутах, стоял странный блеск: призыв, которому лучше остаться без ответа. Она слишком хорошо знала, как работает эта химия, и простое вожделение, животный инстинкт не вскружили бы ей голову. Она уже спала с Далтоном этой ночью и переспит еще, возможно, не раз без особых усилий.

И все же, когда он подался ближе, она не сумела призвать на помощь рассудок и отстраниться.

– Ты не настоящий, – сказала Париса. Даже сейчас она видела все изъяны, не позволяющие принять его за настоящего Далтона. Незавершенный, он не должен был охмурить ее, и все же у него получалось. Но ведь он в лучшем случае оставался идеей или вопросом. Влечение к нему было сродни сексуальному желанию от запаха или состояния ума.

– Разве я недостаточно реален? – Он поцеловал ее, усмехаясь. – Для тебя я настоящий. И, по крайней мере, в одном смысле ты не можешь во мне сомневаться.

– В каком? – Дыхание предательски срывалось.

Этот Далтон как будто все знал. Улыбка на его губах вызывала тревогу.

– Я – то, чего ты ждала.

Резко ахнув, Париса очнулась, вырвалась из объятий астральной формы Далтона, придя в себя возле его спящей физической формы. В мгновение ока мрак замковой башни сменился темнотой особняка: одна бездна взамен другой. Париса наконец сориентировалась; во рту пересохло, в голове царил кавардак. Постепенно ощущение знакомых простыней и постели Далтона помогло ей вернуться на землю, равно как и вихрящийся вокруг нее разум особняка.

Далтон немного подергивался во сне. Скорее всего, от присутствия Парисы он видел кошмар, но испытывать угрызения совести она не торопилась. В конце концов ей было чем заняться.

Подхватив свои вещи, она наскоро оделась и направилась через галерею к комнатам посвященных в западном крыле. Странно, но в помещениях никого не было. Сбитая с толку Париса коснулась стены и тут же замотала головой в приступе ярости. Она привела разрозненные мысли в порядок и разъяренно зашагала к лестнице.

Она понятия не имела, где Тристан с Нико, но, едва ощутив, как в раскрашенной комнате рядышком сидят Каллум и Рэйна, точно поняла, что случилось. Эти двое неспроста сошлись посреди ночи: они же скорее прибьют друг друга, чем, фигурально (уж точно не буквально) выражаясь, лягут в одну постель. Если только на кону не стоит нечто очень серьезное. Тем более что Рэйна до странного зациклилась на Далтоне, а Каллум определенно придумал бы, как извлечь выгоду из любой, даже самой дурацкой, возможности.

Париса искала взломщика, но забыла, что знает, где именно надо смотреть.

– Как прошло? – спросил Каллум, салютуя бокалом.

На мгновение, испытав внезапный приступ острого и неконтролируемого гнева, Париса вспомнила, что ей, наверное, стоило его убить. Несколько месяцев назад, в прошлом году, вчера… Без причины, без нужды: неважно, что он был для нее пустым местом, ради которого не стоит марать руки. Однако причина имелась: он ей просто не нравится, а это уже достаточный повод.

Каллум отчетливо чувствовал ее отвращение. Улыбнулся и отхлебнул вина – бордо, как показалось Парисе, коварно блеснуло на свету.

– Искренне надеюсь, что наш добрый мистер Эллери был, как всегда, чуток, – заверил ее Каллум. – В конце концов, он ведь все равно хотел этим заняться.

– Наверняка это было непросто, – проскрежетала Париса. У Далтона имелись слабости, но подверженность чьему-то влиянию в их число не входила. Даже ей удавалось склонить его хоть к чему-нибудь с большим напряжением.

– Это кого спросить, – ответил Каллум. Он явно кайфовал от успеха, и тогда Париса обернулась к Рэйне, смотревшей на нее пустым взглядом.

– Я была о тебе лучшего мнения, – напряженно сказала Париса, злобно стрельнув глазами в сторону Каллума.

Рэйна пожала плечами, присмотрелась к бокалу в руке Каллума и снова бегло и скучающе взглянула на Парису. Хотя нет, в ее глазах стояла горечь.

– Вообще-то я прекрасно справилась.

Только сейчас, ощутив себя полной дурой, Париса запоздало сообразила, что ошибалась. Ненавидела она все же не Каллума. На его счет она сразу оказалась права: он – пустышка. Даже хуже, чем просто пустышка. Он неделями, если не месяцами слонялся по дому как зомби, потому что в кои-то веки все шло не так, как ему хотелось. Уничтожить его было бы просто, очень просто. Даже легче, чем у него тогда получилось уничтожить ее. Ну разве не иронично? Разве в том, как он бесконечно использовал других в качестве орудия планомерного разрушения своей прогнившей душонки, не заключалась печальная истина того, как он жалок? Каллум не считал себя кем-то выдающимся и не ошибался, а ведь те, кто прав в подобных вещах, не обретают внезапно силу.

Мозг этой операции – вовсе не Каллум.

– Чего ты хотела от Далтона? – выдавила Париса, задыхаясь от возмущения или от жгучего чувства, что ее провели.

– Того же, чего и ты, – ответила Рэйна.

Не секса. Не любви. Не преданности. Все это у Рэйны и так было, и без всего этого она могла обойтись.

Нет, Рэйне нужна была тайна. Загадка. «Будь ты проклята», – подумала Париса, а потом еще злобней пожелала того же себе. Когда это кто-то не стремился хоть что-нибудь у нее отобрать? Она же сама привлекла внимание к Далтону, выбрав его.

Рэйна побарабанила пальцами по книге, и Париса перевела на нее взгляд.

«Бытие». С ней же ходил и Далтон. Вот чем он занимался в своих исследованиях.

– Мне кажется, ты не права насчет архивов, – заметила Рэйна.

Париса внутренне вспыхнула, раскаленная добела. Такие бурные чувства были ей несвойственны. Она вообще была человеком уравновешенным, спокойным, практичным, сосредоточенным. Толковых соперников она уважала. И Рэйну за эту игру зауважала еще больше.

Но при этом Парисе хотелось ее придушить.

– Осторожнее, – посмеиваясь, предупредил Рэйну Каллум и бросил взгляд на Парису. – Еще наживешь себе врага.

Рэйна пожала плечами и, прихватив книгу, встала. По пути в коридор она остановилась в дверях.

– Не завидуй мне, Париса, – издевательски прошептала Рэйна ей на ухо. – Бойся меня.

Руки Парисы покрылись мурашками, а во рту разлился медновато-сладкий привкус. Она будто услышала эхо, идеально вторившее ее собственному голосу. Классно исполнено. Если бы еще Рэйна понимала, во что ввязывается, бросая Парисе вызов. Подумаешь, обманула разок. Войну-то не выиграла.

Да и потом, от Парисы не укрылось, как тяжело они обе дышат.

«К чему это, как думаешь, – мысленно ответила она, – то, что я все не иду у тебя из головы?»

К радости Парисы, на лице Рэйны промелькнула тень ненависти. Не говоря больше ни слова, Рэйна ушла, а Париса обернулась к Каллуму. Тот посмеивался, поднеся к губам бокал.

– Значит, – сказала Париса, пока он пил, – ты от того, кто не любил тебя как надо, переметнулся к той, кто тебя не любит вообще? – Скрестив руки на груди, она посмотрела, как Каллум поднимает с пола бутылку. – Каковы ощущения?

– Да как обычно, – ответил Каллум, наливая себе еще, чуть ли не до краев, и прикрывая глаза. – А теперь садись и пей со мной, – сделав глоток, поманил он к себе Парису, – либо катись отсюда.

Сначала Париса подумала, что такое предложение должно вызвать только отвращение.

Хотя Каллум выбрал вино отличного урожая.

Она выхватила бутылку у него из рук и уселась рядом.

– Просто к твоему сведению, – сказала она, – в этот раз я позволила тебе безнаказанно использовать на мне свои силы. Но если ты снова без моего ведома попытаешься на меня повлиять, я приложу все свои немаленькие таланты к тому, чтобы ты очень горько пожалел и не переставал жалеть до конца своей коротенькой жизни.

С этими словами она сделала большой глоток прямо из горлышка.

– Охотно верю, – признался Каллум, отпив из бокала и подняв его: – Salud.

Париса подняла бутылку.

– Будем.

Из коридора донеслись чьи-то шаги. Кто-то встал у порога раскрашенной комнаты; Париса с Каллумом переглянулись и, поняв, кто это, пожали плечами.

– Есть соображения, что у него на уме? – спросила Париса, указывая вслед незримо удаляющемуся Тристану Кейну.

– Своих нет, а у тебя?

– Нет.

Некоторое время они, выпивая, размышляли молча.

– Ладно, – сказал наконец Каллум, поднимаясь с дивана, – я спать. Завтра продолжим?

На этом их краткое перемирие завершилось. Следующий ход был за Парисой, если она вдруг пожелала бы отомстить.

Как утомительно. Ей ведь еще надо проучить Рэйну.

– Нет, поступай как знаешь. Только меня не впутывай.

Каллум, похоже, не удивился.

– Точно?

– Да.

– Разрешены даже самые низкие подлости?

Париса фыркнула:

– Хочешь уничтожить мир? На здоровье. Вряд ли останешься сильно доволен.

– Уничтожить мир? Нет, – покачал головой Каллум. – Если не станет других, что будет со мной? Не так уж и сильно я себя ненавижу.

Оба мрачно улыбнулись.

– Ну так забирай мир себе. Иссуши его, если тебе так больше нравится. – Париса пожала плечами. – Может, тогда Роудс вернется остановить тебя.

– Ха, – грубо усмехнулся Каллум. – Боже, ну и скука бы вышла. – Снова покачав головой, он поставил бокал на столик. – Доброй ночи, Париса.

Каллум ушел, а Париса некоторое время смотрела на стреляющие угли в камине.

– Santé, – тихонько пробормотала она, выпивая за здоровье Каллума.

И за то, чтобы он не пережил ее.

V

Двойственность

Либби

Либби проснулась, лежа лицом на линолеуме в клеточку: квадратики кричаще-бирюзового цвета и серого, который когда-то был пепельно-белым. Щека пульсировала болью, что неудивительно, учитывая, как Либби, должно быть, встретилась с полом. Во рту и горле саднило от сухости, а лимфатические узлы опухли.

– Элизабет, – позвал женский голос, – как вы там?

Выходит, не сработало. Не то чтобы Либби на это рассчитывала. Она хмуро взглянула на механические часы на стене – 8:13 вечера.

Отлично, чудесно. Ее вырубило на целых десять минут, вот откуда в голосе библиотекарши легкая паника. Либби наверняка не первая злоупотребила ресурсами библиотеки, но вряд ли кто-то до нее совершал нечто столь же невероятное.

– Всё… – хрипло проговорила Либби, – всё хорошо.

Она медленно, с усилием села. Суставы ныли, в голове гудело, а в желудке протестующе урчало. Одежда насквозь пропиталась потом, а по штанинам расползалось постыдное пятно.

Такова расплата за то, что Либби чисто по-Вароновски решилась на аферу, провернуть которую в одиночку ей было точно не под силу. Чудо, что все не окончилось куда хуже, учитывая степень риска: она запросто могла ослепнуть, поджечь все здание или вовсе больше не проснуться.

«Дура», – мысленно обругала себя Либби. Во-первых, перевернула вверх дном архив: кругом лежали разбросанные и порванные в клочья папки и коробки. На опаленном полу чернело пятно, и удалить его Либби не смогла бы, даже собери она все свои силы. Стол, на котором остались бесполезные вычисления, напоминал саму Либби: превратился в развалину. Несмотря на малые шансы (явный знак от вселенной), она все еще думала, что дело несложное; не то чтобы прямо легкое, но решение могло найтись интуитивно – вроде взрыва, помогшего вырваться из запутанных сетей Эзры. Всегда оставалась возможность, пусть и слабая, раздуть искорку внутри себя в полноценное пламя ярости, гнева, от которых так и распирало в груди. Но со временем призывать на помощь необузданную и дающую безграничные силы злость становилось все труднее. Она уходила, делаясь недоступнее; чем дальше от архивов была Либби, тем быстрее блекло сияние раскрытого в ней библиотекой всесилия. Дикое, исконное, неудержимое, оно угасало под гнетом обстоятельств: голод и недосыпание, тревога и страх возвращали Либби в границы ее прежних возможностей.

Кстати, отсюда придется уйти. Странную девушку, которая сначала бежала с места взрыва в мотеле, а потом разворотила публичную библиотеку в том же городе, найти будет несложно. И неважно, кто придет первым: Эзра или полиция.

Вот бы кто-нибудь другой сделал за Либби эту работу. Безбашенность как раз по части Нико, да и голос Парисы у себя в голове Либби тоже была бы рада услышать. Что угодно, лишь бы заглушить постоянные сомнения. Нужна помощь, но у кого ее просить?

Точно не у библиотекарши.

– Мы слышали какой-то шум. Ничего не сломалось? – спрашивала та, а Либби в это время насилу поднялась. Видели бы они, что тут творится… А так услышали, поди, треск или хлопок. – Что-то упало или…

– О… э-э-э… – В комнате обрушились все стеллажи до единого. Отлично, чудесно. – Я просто уронила тут кое-что, ничего страшного. – Либби постаралась говорить как наивная криворучка, у которой и в мыслях не было крушить казенную мебель. – Хитрые у вас полочки.

– Ладно, скажете, если вдруг что-то потребуется! – ответила библиотекарша, пассивно-агрессивно предостерегая Либби от глупостей. Справедливо, если не сказать больше. Вряд ли посетители библиотеки часто пытаются открыть проход во времени. Хотя не так уж и сильно Либби набедокурила.

– Я только приберусь, – сказала она, – и сразу выйду!

– О, не волнуйтесь, милая, не торопитесь! – Понимать это следовало как «давай-давай».

Либби тяжело вдохнула, выдохнула. Самое разумное сейчас – это привести стеллажи в порядок при помощи магии. Остальное, наверное, удастся объяснить или замаскировать в надежде, что никто ничего не найдет, пока она не уберется подальше. А она сделает это при первой возможности. Ей бы только… минутку, вот и все. Успокоиться, отдохнуть.

Пережить разочарование.

Хотя какое у нее право в принципе испытывать разочарование? Знала же, какие физические ресурсы потребуются на исполнение замысла подобных масштабов, потому что некогда уже сотворила схожий феномен в миниатюре в стенах дома Общества. Уже тогда проход, ведущий в кухню, по которому Нико таскал перекусы, обошелся им двоим – троим, если считать Рэйну, – в такие затраты энергии, что они потом восстанавливались несколько недель. А проход в будущее так и вовсе требовал сил, которых у Либби попросту не было.

Еще тогда, почти год назад, Тристан обо всем догадался.

– Вам просто нужно, – сказал он, сосредоточенно хмуря брови, – вызвать чистую термоядерную реакцию.

Чистый термоядерный синтез сравним с рождением сверхновой, спонтанным выбросом энергии настоящей звезды.

– Это невозможно, – ответила Либби, а Нико, который в это время сунул в рот ложку обжигающе-горячего супа, проговорил:

– Чё? Ай, бл… Простите, язык обжег…

– Сейчас невозможно создать проход, – быстро ответил Тристан Либби, – потому что нереально сгенерить такой выброс энергии. Атомная бомба – это деление ядра, – сказал он, руками раскалывая воображаемый атом. – Оно и дает необходимую для синтеза энергию. А потом происходит «бум». – Тристан резко свел ладони, задев стол и перевернув тарелку супа. – Прости, – сказал он Нико с поразительной неискренностью. – Однако самое главное, энергия звезд – не просто теоретическое понятие, – продолжил он, бросая на Либби очередной убийственно-неодобрительный взгляд. – И вы не первые, кто пытается ее получить. Корпорация «Уэссекс» тоже за ней гоняется, как и дюжина правительственных организаций. – Он пожал плечами. – Меня, правда, на этих направлениях не задействовали.

Нико поджал губы и вернул тарелку супа в прежнее положение, тогда как Либби промычала:

– Значит, нам двоим надо вызвать реакцию термоядерного синтеза и… еще большего термоядерного синтеза? – То есть обуздать мощь Солнца. Ничего себе атомная бомбочка. Расщепить ядро и без того сложно, однако термоядерный синтез – это совсем другая опера. Разница примерно как между тем, чтобы расколоть мраморный шарик на мелкие частицы и соединить два мраморных шарика в один большой. Первое – еще куда ни шло, зато второе – вынос мозга.

Именно Нико, который вроде как особенно заинтересовался обсуждаемой темой, и высказал очевидное:

– Для этого одних нас мало.

Проблему решили с помощью Рэйны. Итого Либби потребовались: Тристан – для вычислений, Нико – чтобы эффективно направить потоки силы и Рэйна – обеспечить прилив природной энергии, недоступный больше ни из какого источника. Тогда за работу взялись четверо, и это при том, что Либби была полна сил, сыта, следила за гигиеной и не тряслась за свою жизнь.

Ничего из этого сейчас у нее не было.

Еще полчаса ушло на то, чтобы привести архив в порядок. К тому времени библиотекарша вернулась и очень натянутым тоном сообщила, что библиотека закрывается, спасибо за визит, и (это Либби уже додумала) пора бы свалить. Либби подчеркнуто веселым голосом ответила: мол, да, конечно, благодарю за отличное предложение. Куда податься, она по-прежнему не знала, но чувствовала, как медленно, но верно вытягивает последние капли из запасов гостеприимства системы общественных библиотек Лос-Анджелеса. Пора было туда, где она могла бы только неким чудом – именно чудом – восполнить то, чего не хватало. Вернее, отыскать: 1) другого физика ее калибра, 2) самого сильного на свете натуралиста, который еще не родился, и, да, 3) Тристана Кейна, – должен быть какой-нибудь другой источник энергии. Но опять-таки приблизительно как атомная бомба.

В идеале, конечно, лучше не бомба. Если – очень большое «если» – выброс никого не убьет, то высвобожденную энергию еще надо обуздать и направить. Либби не особенно хотелось оставлять радиоактивный след аж до самой Канады или вызывать какой-нибудь временной парадокс, например, не дать самой себе родиться. Но даже если «бомба» сработает, ущерба и последствий – от устойчивых и неизбежных до катастрофических и непоправимых – следовало ждать обязательно.

Через пару часов Либби уже дремала в автобусе. Так она вряд ли разрушила бы еще что-нибудь, хотя, если учесть, как сильно она утомилась, исключать этого, к сожалению, было нельзя. Либби создала вокруг себя щит, но мысли постоянно уходили куда-то в сторону, и она забывала его контролировать. Она не спала вот уже тридцать шесть часов (минус десять минут, на которые вырубилась, хотя они, естественно, не считались за отдых), а план так и не родила. Жизнь в бегах была не для нее, однако больше ничего не оставалось. Действовать приходилось по обстоятельствам.

Покинув заправку, Либби первым делом направилась в местную больницу. Даже в этом прошлом ей не составило труда слиться с толпой, разве что на ней не было куртки с широкими плечами или джинсов с высокой посадкой. В свое время Либби много торчала в приемном покое, навещая сестру, и знала, как изобразить человека в ожидании дурных вестей (поэтому о несоответствии одежды эпохе можно было забыть). Особенно хорошо у нее получался вид, при котором к тебе не пристают с расспросами. На несколько часов она заперлась в уборной: привела себя в порядок, а потом подождала, не примчится ли за ней Эзра, но он так и не появился. Ни он, ни кто-либо еще.

Либби не знала, как Эзра провернул свой трюк, но он точно прятал ее в другом времени. Она пыталась разубедить себя, искала свидетельства того, что ее все-таки обманули, или она ошиблась сама, однако все, что удавалось найти в больничной системе учета, говорило об одном: на свободу она вырвалась в воскресенье, 13 августа 1989 года, за девять лет до своего рождения.

Домой не пойти.

Можно, конечно, поискать кого-нибудь, кто уже жил в 1989 году. Родителей, например. Преподавателей. Атласа Блэйкли, хотя и ему сейчас лет одиннадцать-двенадцать. Так почему Эзра перенес ее в этот год, как ему это удалось? И каким образом вернуться обратно?

Она чуть было снова не клюнула носом, но, всхрапнув, резко выпрямилась. Другой пассажир, сидевший от нее через несколько рядов впереди, обернулся. Либби вздрогнула и укрепила щит. Возможно, пока не стоило тратить силы, но лучше уж так, чем совсем без защиты.

Значит, остаются папа с мамой… Даже знай Либби, где их искать в это конкретное время (а вот не надо было закатывать глаза, когда они без конца рассказывали о своей молодости), они наверняка еще слишком юные и не владеют магией. Да и потом, разве можно вмешиваться в ход времени? Есть же правила. Экспертом по эффекту бабочки Либби себя не считала, но помнила: общаться со знакомыми в прошлом нельзя. Да и как они ей помогут?

Теоретически Либби с Нико доказали реальность временных проходов, а вместе с Тристаном она открыла способ манипулировать временем. Да, Либби не знала, как странствовать во времени, но ведь ей нужно было только отыскать источник энергии достаточной мощности, чтобы осуществить задуманное. Каким он может быть, она понятия не имела. Она не знала даже, существует ли такой источник в ее собственном времени, что уж говорить о 1989-м. При этом нисколько не сомневалась, что кто-нибудь над ним да работает. Поэтому и направлялась в Лос-Анджелесский региональный колледж медитских искусств.

Отыскать его оказалось непросто. Не потому, что учебные заведения медитов или сами волшебники прятались; поиски вообще давались непросто: в первой библиотеке, куда обратилась Либби, не было даже компьютера. В другой компьютер нашелся, но выхода в интернет не имел. Тогда Либби решила покопаться в архиве периодики. Так хотя бы удалось выяснить, что в 1980-х магические технологии развивались открыто, о чем бы она даже не подумала, несмотря на пылкий интерес к медитской истории. Сарказм: Либби несильно-то ею интересовалась, так как, придя в НУМИ, и без того на несколько лет отстала в своем магическом образовании. Порывшись в подшивках старых газет, она наткнулась на статью о школах, открывавшихся по всей стране с начала 60-х и призванных помочь развитию магии как альтернативного источника энергии. Либби впервые, с тех пор как оказалась в 1989-м, испытала такое сильное облегчение. Не придется полностью скрывать свою сущность. Надо лишь отыскать университет и команду исследователей, которая поможет.

Теперь ее путь лежал в ЛАРКМИ. О том, чтобы ехать в НУМИ, речи быть не могло: очень далеко. Либби не знала, удастся ли без проблем добраться до ЛАРКМИ, но туда хотя бы ходит автобус.

И пока он вез Либби на юго-запад, отяжелевшие веки сами собой закрывались. В темноте, убаюкивая, ритмично вспыхивали и пропадали огни встречных машин. Мелькали лампы фонарей. Голова, в которой все кипело и плавилось, словно выворачивалась наизнанку. От усталости Либби чувствовала себя как пьяная; пол автобуса качался под ногами. Она сидела, подтянув коленки к груди, а мерное покачивание салона так успокаивало, белый шум одурманивал… Либби успела пригреться, хотелось спать и есть, но нужно было поддерживать свой маленький щит: пока она внутри этого пузыря, ей…

– Вот ты где, – сказал Гидеон Дрейк и, сверкая золотом в волосах, устремился к ней по проходу между сиденьями. Либби испуганно села и тут же проснулась.

В проходе никого не было. Сидевшая впереди пожилая дама снова обернулась со скучающим видом. Сердце Либби колотилось аж в самом горле, но паника постепенно стихала. Ей показалось или…

Она моргнула. Потом еще раз. Она моргала и моргала, но в голове у нее все плыло.

Сон снова накрыл ее одеялом.

– …стань так делать, – очень строго произнес Гидеон, облаченный в докторский халат. Либби бежала, одетая в любимые спортивки Кэтрин, и плакала. Гидеон и был тут, и одновременно не был, а она так устала, что просто затрахалась, черт бы их всех побрал.

Кэтрин же умерла, а эту толстовку Либби потеряла в метро три года назад и проплакала потом несколько дней.

Это все – сон.

– Вашу мать, – задыхаясь, проговорила Либби, но тут Гидеон резко схватил ее, заставив остановиться.

– С тобой все хорошо. – Выражение его лица изменилось, как и одежда. Теперь Гидеон был в своей серой футболке и выглядел как обычно. Рядом, у его ног, сидел черный пес и словно бы раздевал Либби взглядом, но это, скорее всего, дорисовало ее подсознание. – С тобой все хорошо, Либби. Отдышись, ладно? Ты просто… это… – озадаченно и вместе с тем застенчиво (чего никогда не случалось с Нико) протянул Гидеон. – Ты типа… не сопротивляйся, лады?

Пес с сомнением взглянул на него снизу вверх.

– Молчать, – велел ему Гидеон, неотрывно глядя на Либби. – Ты как, все норм? Где мы?

– Э-э-э… – Либби огляделась и поняла, что они в раскрашенной комнате. Увидев над головой знакомый купол апсиды, она на мгновение ощутила себя защищенной и успокоилась. Словно все, что сейчас может произойти, – это ее сексуальное пробуждение по прихоти Парисы. Не такая уж, если подумать, и катастрофа. – Мы в Обществе.

– Хорошо, молодец, – кивнул Гидеон и отпихнул в сторону пса, который, казалось, ему возражает: – Перестань. Эй, Либби, можешь сказать, где ты? Или… когда мы?

– Что? – Она моргнула, уставившись на Гидеона, и тот на мгновение ослабил натиск. Однако руки ее так и не выпустил.

– В реальном мире. За пределами этого сна, – настойчиво пояснил он. – У тебя мало практики для подобных контактов, а значит, времени тоже немного. Постарайся как можно быстрее дать мне побольше информации, ладно?

– Здесь? – нетвердо переспросила Либби. Огонь в очаге раскрашенной комнаты разгорался все ярче, обдавая лицо волнами жара. Что-то двигалось, плавно рыча, безостановочно вращались колеса; немного, ритмично качало и…

– Либби, ау. – Гидеон пощелкал пальцами у нее перед носом. – Помоги, у меня есть теория. Ты знаешь, какой сейчас год?

– Сейчас… – Лицо Гидеона опять поплыло. – Я не… Гидеон, я не…

С громким шипением открылись двери салона. Либби резко села, понимая, что снова заснула, а еще – что щит пропал. Она снова сотворила пузырь.

Пожилая женщина, видимо, сошла в какой-то момент, и на ее месте сидел подросток в капюшоне и наушниках с тонкими проводами. Либби с трудом сглотнула и сверилась с автобусной картой, которую стащила в библиотеке. Осталась одна остановка. Либби утерла со щеки слюни и постаралась припомнить, что же ей снилось. Сестра? Смутно вспоминались стены приемного покоя… Или это потому, что она недавно побывала в больнице?

Автобус доехал до следующей остановки, «Юнион-стейшн». Железнодорожный вокзал был оформлен в стиле ар-деко, в духе испанских миссий: сводчатые арки, беленые стены и кроны пальм, как лес парусов, колыхавшихся на сухом ветру. Либби быстро сошла с автобуса, осмотрела фасад и спешно вошла через главный вход.

Внутри ее встретили терракотовый пол, травертин и высокие потолки с открытыми деревянными балками. Либби подошла к информационной стойке рядом с билетными кассами. Эхо собственных шагов, неожиданно громкое в относительной тишине, немного пугало.

– Как быстрее добраться до колледжа? – спросила она, борясь с зевотой.

Мужчина за стойкой даже не взглянул на нее.

– Вам нужен ДЭШ.

– Что?

Он молча указал на небольшую стопку дорожных карт.

Либби взяла одну и прочитала на ней аббревиатуру ДЭШ [17]. Это был короткий автобусный маршрут, пересекающий деловую часть Лос-Анджелеса.

– Отлично, спасибо. Можно мне… – Она указала на карту.

Мужчина махнул рукой: мол, да, конечно, не стесняйся, – и Либби, прихватив карту, покинула здание. На улице она слегка вздрогнула: по ночам здесь становилось холодней, чем она ожидала, или она просто еще не остыла, перегревшись в автобусе. Непонятно было, используют ли уже в транспорте магические технологии. В поездах – еще может быть. С какой стати она об этом подумала? Да просто мозг устал, вот мысли и лихорадочно скачут вразнобой. Ощутив под ногами дрожь, Либби подумала: «Вот черт, землетрясение», а потом: «Это что, Варона?» И наконец до нее дошло, что это ни то ни другое. Просто она уже сама трясется, отчаянно нуждаясь во сне.

Сообразив, что ей нужен не только автобус, Либби сунулась назад в справочную.

– Тут есть какой-нибудь хостел? Что-нибудь, э-э-э… – она опустила взгляд на свое трико и украденный билет, – недорогое?

Мужчина удостоил ее настороженным взглядом.

– Загляните в Скид-Роу [18], – посоветовал он. – Там полиция лютует, но в это время дня вам бояться нечего.

– Скид-Роу? – Либби вдруг осознала, что ее приняли за бродяжку. Что опять-таки было недалеко от истины. – Ну да, э-э-э, а это… – Ее внезапно накрыло волной страха, ведь она не знала точно, какие у нее перспективы. – Там какой-то приют или…

– Еще и брезгуете? – с отвращением произнес мужчина.

– Я… – Верно, спорить смысла нет. – Прошу прощения. Спасибо.

Зато идти недалеко. Либби пригнула голову и вышла на улицу, миновала несколько кварталов, на ходу пытаясь сообразить, куда податься. По дороге ей встретились редкие прохожие и пустые такси. Увидев свободную скамейку, Либби присела на нее и развернула карту в поисках кампуса ЛАРКМИ.

Выяснилось, что это никакой не кампус, а всего одно здание. Мужчина в справочной, скорее всего, решил, что Либби ищет университет для смертных неподалеку, где есть общага и отдел студенческих услуг. Может, туда и отправиться? Да, можно, Либби запросто сойдет за студентку, вот только пешком ей не добраться. Она откинулась на спинку скамьи и постаралась успокоиться. Жаль, она не додумалась приехать сюда раньше, пока еще можно было куда-нибудь приткнуться. Надо было прикончить Эзру или использовать его. Как она не додумалась? Например, заставить его… вернуть ее как-нибудь назад?

Да нет, со вздохом подумала Либби. Она и в худшем случае не смогла бы исполнить угрозу, которая подействовала бы на Эзру. К тому же кто знает, вдруг он сам убил бы ее или даже себя? Он же упоминал, что у него есть план.

Правда ли ее бывший возлюбленный – такой злодей? При мысли об этом Либби снова задрожала от страха. Господи боже, как она вымоталась. А может, стоило остаться в том номере мотеля? Вдруг удалось бы переубедить Эзру, склонить на свою сторону, напомнить, сдерживая дурноту, почему они были такой славной парой?

А ведь они были славной парой или он всю дорогу притворялся? Вряд ли. Либби надеялась, что это не так. У воспоминаний об Эзре появилась некая обратная сторона: Либби теперь видела не только забытое добро, но и зло, которого не замечала прежде. Это сбивало с толку, как удар по голове. Прежде Эзра казался ей странным человеком, которого не всякий поймет, очаровательно неуклюжим. И ведь она его защищала перед Нико, который сразу же выбрал Эзру мишенью для критики; его-то самого все любили – ненавидеть Нико по-настоящему просто не получалось. Он задирал Эзру или же Либби только думала так? Даже Гидеон был добр к Эзре… Хотя это еще ни о чем не говорило: Гидеон ко всем относился тепло.

– Услышь меня, – он тут же обратился к ней, отбрасывая незримую тень, словно тучка над головой. Либби что, опять уснула? – Год, Либби. Назови только год. – Он обернулся, словно кто-то его преследовал. – Или дай хотя бы намек. Это…

– Тысяча девятьсот восемьдесят девятый, – сказала Либби.

– Вот как, – моргнул Гидеон. – Что… правда? Ну ладно, ясно. – Выглядел он вымотанным и подавленным, а за спиной у него Либби мельком увидела какое-то существо, не то с синей кожей, не то просто с синими прожилками. Она поморгала, прогоняя рябь в глазах. – Тысяча девятьсот восемьдесят девятый, значит? Не знаешь, почему именно этот год или… А вообще неважно, – перебил сам себя Гидеон. – Для работы хватит и этого.

Некто у него за спиной издал звук, от которого голову Либби словно рассекло ножом гильотины.

– Прекрати! – вскрикнул Гидеон. – Я же говорил, что приду… Либби, Либби, послушай. Мы тебе поможем, запомнила? Мы выясним, как тебя вернуть, обещаю. Ай, ой, хватит… – Он произнес нечто на незнакомом языке. – Перестань, я же говорил… отпусти…

– Эй. – Рядом что-то резко стукнуло, и Либби, ахнув, открыла глаза. – Здесь спать нельзя.

– Простите, простите, – забормотала она, утирая губы. Ну вот, снова напустила слюней, как всегда. Либби вскочила на ноги, кивая не то полицейскому, не то охраннику – в общем, человеку, недовольному тем, что она спит на скамейке. Мужчина в справочной предупреждал, что бродяг ловят. Неужели ее арестуют? – Простите, я направлялась в…

Она спешно зарылась в карту.

ЛАРКМИ не так уж и далеко, надо только пересечь шоссе, а потом пройти еще несколько кварталов. Да, уже поздновато, но она же когда-то училась в НУМИ, и вряд ли жизнь студентов тридцатилетней давности сильно отличалась от современной ей: кто-то должен не спать в это время суток.

И Либби, подрагивая, пошла в ночь.

Тристан

Он как раз чистил зубы, когда ощутил, как позади него открывается дверь. Заметил в отражении в зеркале серебристую вспышку, обернулся и увидел летящий в него узкий нож.

У Тристана по-прежнему перехватывало дыхание. Он не колебался, просто при виде неминуемой гибели тратил долю мгновения на то, чтобы собраться. Некоторое время – дольше, чем хотелось бы, – нож еще сопротивлялся, но вот наконец материю удалось подчинить. Ванна выгнулась; сталь, сверкая, распалась на мелкие частицы, а те – на частицы еще меньше, и Тристан увидел направленную в него энергию движения. Усилием воли он остановил нож и преобразил его. В этом и был ключ: увидеть энергию частиц и превратить ее в нечто другое, во что угодно.

– Ты серьезно? Опять? – спросил Нико, и Тристан, все еще сжимая в руке щетку, открыл глаза.

На полу лежали обломки ножа, а в дверях, покачивая головой, стоял Нико.

Тристан сплюнул в раковину пену и присмотрелся к отражению в зеркале: от недосыпа глаза покраснели. Тристан знал, что Нико не сумеет прикончить его во время очередного, внезапного и спонтанного, нападения – за последнюю пару месяцев он получил тому достаточно доказательств, – но поди объясни это телу. Тристан смотрел на себя диким взглядом, чувствуя, как гулко колотится в груди сердце. Адреналин – ужасный наркотик.

– Завязывай играть в обороне и переходи уже в нападение, – советовал Нико. – Я тебя, сука, в спину ножом пырнуть пытаюсь, но ты только ломаешь оружие. А если бы у меня два ножа было, Тристан? Что тогда? – резко спросил он.

Тристан тяжело и раздраженно вздохнул, согнувшись над раковиной.

– Я серьезно, – распекал его Нико, – если ты приходишь на ножевой бой с кусочками ножа…

– Да понял я, Варона, не глухой. – Тристан взял висевшее у раковины полотенце для рук и стер им с губ остатки зубной пасты. – Для протокола, кстати, это четвертый раз за день, – напомнил он, оборачиваясь. – Боюсь, ты слишком увлекся покушениями на мою жизнь.

– Не такое уж это и покушение. – Взгляд у Нико тоже был дикий. Малец, видимо, заново обрел некую долю своей гиперактивности, которой Тристан не замечал за ним с тех пор, как они в предшествовавшем инициации году взялись за изучение премудростей пространства. – Знаешь, ты чертовски предсказуем, – негромко предъявил Нико. – Даже бутики из сконов всегда одинаково делаешь…

– Не бутики, а бутеры, – проворчал Тристан. – А делаю я их одинаково, наверное, потому, что не животное…

– Суть в том, что надо менять тактику. Перестань ломать вещи. Ну вот кто после тебя это убирать станет? М-м-м?

Он указал на пригоршню стальных обломков на полу. Тогда Тристан выгнул бровь, и Нико со вздохом произнес:

– Ну ладно, ладно. – Миг – и нож вернул себе прежнюю форму и даже перенесся в руку Нико. Тристан, которого такие способности по-прежнему пугали, невольно вздрогнул.

– О, привыкай. – Нико бросил на него очередной раздраженный взгляд. – Тебе же понятно, что ты тоже физик, да? Странный, конечно, – пожав плечами, уточнил он, – но всё же…

– Я, как ты, не умею, – выпалил Тристан, говоря чистую правду. Какой бы ни была его специализация, она состояла вовсе не в перенаправлении вектора силы, притяжения или что там еще умел вытворять Нико. Отличалась она и от магии Либби: даже сейчас Тристан время от времени вспоминал, как билось ее сердце, когда он поднес ладонь к ее груди. Чувствовал, как этот пульс стучит в его собственных венах.

Да, кое-какой магией он владел, и все-таки… не стоило обобщать.

– Тем не менее… – Нико зевнул, прикрыв рот ладонью. Его рука слегка блестела от пота, и Тристан нахмурился, думая, не следует ли это как-то прокомментировать.

Вместо этого он спросил:

– Как дела у твоего друга? – Потом снова посмотрелся в зеркало и провел ладонью по щекам. Пора было бриться.

– Друга? – уклончиво переспросил Нико.

– У того, который помогает тебе искать Роудс. – Он не до конца поверил в теорию Нико о том, что Либби затерялась где-то во времени, но, к несчастью, и отмести ее не мог, потому как не имел догадки правдоподобнее. Главное – чтобы Либби была жива. Потерялась во времени? Да и ладно. Это хотя бы объясняло, почему Париса не могла засечь ее след ни в одном из уголков мира.

Тристан потянулся за триммером. Щетина была жесткой, как наждачная бумага, так что смысла откладывать бритье он не видел. Пусть даже Нико в это время взялся читать ему лекцию.

– А… да… этот друг. – Нико старательно отводил взгляд. – Я его в последнее время не вижу.

Тристан замер, но потом решил, что Нико, наверное, не умеет вежливостью отвечать на вежливость. Сам он точно не умел. Впрочем, Тристан интересовался не только из учтивости: никто так и не продвинулся в поисках Либби, – поэтому вопрос напрашивался сам собой.

Тристан включил триммер и подался ближе к зеркалу.

– Думаешь, он сдался?

– Нет. – В голосе Нико слышалась твердость, даже пылкость. – Он не отступил бы. Дело не в этом. Просто он… занят.

Тристан аккуратно подровнял виски.

– Кинули тебя, значит?

– Пошел ты, – бросил Нико, разминая шею. Затекла, догадался Тристан. Дурной знак для всемогущего физика, у которого не должно быть вообще никаких проблем со сном. Их самостоятельные исследования требовали не так чтобы многих усилий: целыми днями приходилось только читать и читать. За исключением беспорядочных покушений на Тристана, Нико оставалось думать лишь о проекте.

– Просто Гидеон… – Нико стрельнул глазами в сторону. – У него свои мутки. Или же Либби не так-то легко отыскать… Сам не знаю. В царстве снов ориентироваться трудно.

Нико лгал, и Тристан видел это даже без помощи какого-нибудь сбрендившего эмпата. (Впрочем, при случае одного такого он нашел бы без проблем.)

– Послушай, мне в принципе насрать, что у тебя творится, просто…

– Это я заметил уже, – справедливо возмутился Нико. Их взгляды в отражении встретились, и оба вздрогнули от омерзения при мысли о слиянии.

– Ты разваливаешься на части, – сделал напоследок замечание Тристан и вернулся к бритью. – Тебя что-то высасывает.

– Что-то, – негромко согласился Нико, рассеянно разглядывая молдинги в ванной комнате. При этом он барабанил пальцами себе по бедрам, выстукивая симфонию тревоги. – Эй, – произнес он спустя некоторое время, – а что у тебя за тема проекта?

И верно.

– А… – беззаботно отмахнулся Тристан, будто его еще не достали по этому поводу. Только сегодня Далтон докопался до него в читальном зале.

– Атлас, – произнес он с подавленным, болезненным видом, – просил обсудить с вами самостоятельное исследование.

– Отлично. Он и сам может поговорить со мной. – Тристан перевернул страницу книги и тут заметил, что Далтон никуда не ушел и уходить явно не собирается. – Да-да? – со вздохом спросил Тристан.

– Тема времени… – Далтон покашлял, – широка и хорошо исследована.

– Да, и что? – В этот самый момент Тристан читал о квантовой теории гравитации, литературу по которой архивы выдавали ему не иначе как с восторгом. Прилетали в основном безымянные рукописные заметки мелким убористым почерком.

– Возможно, вам стоит рассмотреть что-нибудь более практичное?

Говорить с Далтоном совсем не хотелось. Отчасти из-за личной неприязни Тристана: в последнее время он был не лучшего мнения о Парисе, что не могло не сказаться и на отношении к ее трахалю. Хотя дело, возможно, и в откровенной неспособности Далтона говорить предметно.

– Например?

Далтон присел за один с Тристаном стол.

– Ты же работал в корпорации «Уэссекс».

«Зашибись», – подумал Тристан. Сейчас ему будут долго и нудно констатировать факты.

– Да, – медленно, будто объясняя что-то малому ребенку, произнес он.

Далтон вроде не обиделся.

– И на предыдущем месте работы ты, разумеется, узнал, что на заре карьеры Джеймс Уэссекс занимался ядерными технологиями.

– Да, было такое. – Про это и на страничке Уэссекса в «Википедии» [19] есть. Медитские компании, получавшие финансирование от изначального фонда Уэссексов, еще до участия Джеймса, некогда сыграли важную роль в стабилизации климатического кризиса, а это, в свою очередь, позволило открыть альтернативный источник энергии. Вложения принесли сумасшедшую прибыль. Джеймс стал мультимиллиардером, но огромная часть его работы была такой секретной, что о ней оставалось только строить догадки.

– Я работал в сфере венчурных капиталов, – напомнил Тристан, – по линии медитской техномантии. – Почти все технологии, которые находил Тристан, ограничивались производством товаров класса люкс или потребительского софта, но даже их он передавал дальше, на одобрение самым верхам, не видя конечного результата.

Да и потом, какое Атласу Блэйкли дело до деталей того, чем Тристан занимался до вступления в Общество?

Настроение внезапно сделалось мрачнее некуда.

– Так Атлас Блэйкли хочет, чтобы я конкурировал с корпорацией «Уэссекс»?

– Нет-нет, – в ужасе проговорил Далтон. – Общество не стяжает материальных благ и не стало бы соперничать в какой-либо форме с…

– Да, да, чистая наука, открытость помыслов… ясен перец. – Тристан терял терпение, закипая и чувствуя, что его слегка поимели. – Тогда с какой стати ты заговорил об этом сейчас?

– Исследования Джеймса Уэссекса в области ядерной энергии… в общем… – Далтон очень скромно, тихонько откашлялся. – Атлас считает… – Пауза. – У нас есть основания полагать, что ты, возможно, добился некоторого прогресса в расширении областей применения своих способностей.

Тристан только порадовался, что Далтон, в отличие от Парисы, не видит, как у него в голове проплывают образы Нико де Вароны, пробующего различные способы смертоубийства: сердечный приступ, удушение, сброс тяжестей на голову…

– Добился в некотором роде.

– Теперь важно расширить горизонт твоих интересов.

«Лады», – подумал Тристан. Речь Далтона, конечно, звучала покровительственно, ну да ладно.

– Каким боком Джеймс Уэссекс связан с моими исследованиями?

– Я назвал его имя лишь как пример… – Далтон осекся. – Пример человека, мыслящего широко.

«Увы», – подумал Тристан. В который раз его подвел собственный маленький, просто крохотный мозг.

– Вижу, что не с того угла подошел к нашей беседе, – поспешил сказать Далтон, которому хватило ума прочесть в молчании Тристана презрение. – Джеймс Уэссекс – медит посредственный, а вот ты – совсем другое дело, и я подумал…

– Что мне надо изучить нечто шире, чем просто время?

– Да. То есть нет, – донельзя смущенный, проговорил Далтон. – Не то чтобы просто шире. Не в прямом смысле.

– Ну да, – мрачно буркнул Тристан. – Значит, просто интереснее.

– Я лишь считаю… То есть мне кажется, что вы, мистер Кейн, могли бы стать очень важным элементом исследования, общего для всей вашей группы посвященных.

– А я-то думал, – нахмурился Тристан, – наши исследования самостоятельны.

– Самой собой… но каждую группу кандидатов набирают неслучайно. – Далтон встал, подводя к завершению то, что, наверное, считал здоровой беседой. – Вы с мистером Вароной нашли общий интерес, – с намеком на похвалу сказал он. – Мистер де Варона добился того же с мисс Мори и мисс Камали…

– Что? – нахмурился Тристан. Ладно бы с Либби, но не с Парисой же…

– Конечно, есть кое-какие загвоздки, – добавил Далтон.

Тристан снова помрачнел.

– Ты про Каллума?

– Я про то, что интересы группы могут… расходиться. Мистер Нова так и не выбрал тему исследования. А мисс Мори… – Далтон помедлил. – Можно сказать, она на пороге своего открытия.

– То есть из-за того, что я не сумел убить эмпата, – снова подвел за него итоги Тристан, – мы все изучаем не то, что нужно?

– Не все вы. – Судя по вялой попытке изобразить улыбку, Далтон так шутил. Юмор явно давался ему нелегко. – Возможно, однако, для вас найдется стимул посильнее. Учитывая, что архивы отвечают на запросы соответственно размеру жертвы, а ваша была… – пауза, – можно сказать, частичной…

– Ах, простите еще раз, я накосячил, – пробормотал Тристан.

– …Поэтому вам стоило бы пересмотреть тему исследования, – договорил Далтон, сказав наконец именно то, на что все это время намекал.

То есть Тристан мог выбрать совершенно любую тему, но предпочел скучную. Как это предсказуемо с его стороны.

– Распоряжение сверху? – насмешливо поинтересовался он. – Официальный приказ Атласа?

– Изучайте что вздумается, бога ради, – пожал плечами Далтон. – Никто не станет вмешиваться. Я лишь передал пожелание.

С этими словами он оставил Тристана, но тот уже за ужином все выкинул из головы. Позднее Нико попытался проткнуть ему сердце обломком балясины, и теперь вот он стоял в ванной, едва успев развалить нож на осколки, а в голове стучало несмолкаемым, мучительным напоминанием: «Думай шире».

«Будь умнее».

«Делай больше».

– Э-э-э… ау? – позвал Нико, который, видимо, все это время стоял в дверях ванной и ждал ответа. Триммер вот уже минуту работал вхолостую.

– Да, прости. – Тристан перешел к щетине на горле. – Я подумывал сменить тему.

– Правда? – с напускным безразличием спросил Нико. Значит, ему стало очень любопытно.

– А что? – вздохнул Тристан. – У тебя есть мысли?

Нико закивал, чуть не лопаясь от нетерпения.

– Парочка есть, – торопливо сказал он, и Тристан снова взялся за небритую половину лица. – Ты не думал о МИ?

Тристан даже слегка поцарапался.

– О чем?

– Многомировой интерпретации [20]. – Нико понесло: – Ты ведь понимаешь, что в принципе доказал философскую правоту квантовой физики, а значит, можешь доказать и прочие проверенные временем теории: например, о параллельных мирах, скрытых переменных или, скажем, о подлинной структуре пространства, формировании галактик. Если бесконечно раскладывать вещи на частицы все меньшего и меньшего размера, – возбужденно добавил Нико, – то к чему придешь? Что такое пустота? Есть ли она в чем-то? А что есть темная материя? Не существует ли все только относительно всего остального…

– Твою мать, – выругался Тристан, чуть не поцарапав горло. – Послушай, Варона…

Однако, взглянув в зеркало, он не увидел позади себя Нико.

Тристан моргнул.

– Варона, я…

Свет погас.

Через мгновение Тристан краем глаза уловил блеск ножа в свете луны, заглянувшей в окно и отразившейся в стали. И снова сердце загрохотало, отдаваясь в ушах; опять заколотило в венах, и толком не отступивший ужас поднял голову: оказалось, Тристан еще не отдышался с прошлого покушения. Снова после задержки в долю мгновения произошел внезапный сдвиг во времени и пространстве. Мир выгнулся, принимая Тристана в себя, как в лоно.

Тристан собрал крохотные частички света и увидел, где именно Нико приставил к его горлу нож. Лезвие застыло в каких-то миллиметрах от адамова яблока. Тристан был выше ростом, но Нико использовал свое умение направлять силу. Прежняя версия Тристана уже бы погибла, валялась с рассеченной глоткой, зато этот Тристан увидел близящуюся смерть и развернул ее от себя. Взял нож и перестроил его.

Когда же в голове успокоилось, он открыл глаза. Одной рукой он держал Нико за грудки, другой приставил к его горлу обломок лезвия. Остальные кусочки оружия валялись в мойке.

– Прекрати ты ножи ломать, – пропыхтел Нико.

Тристан угрюмо разжал кулак, и Нико тяжело опустился на раковину.

– Ты же сам советовал перейти в нападение.

– Да не так же, idiota. Не борись со мной. На хера так время тратить?!

– Ты о чем? – фыркнул Тристан. – О лишней минуте, за которую мне удалось бы тебе навешать?

– Нет, ты все тратишь, – отрезал Нико. – Энергию, талант… Просираешь их. – Он отвернулся, запустив руку в черные волнистые волосы. Шумно выдохнув, Нико обреченно схватился за голову уже обеими руками.

– Это не нож, – сказал он.

– Конечно, я ведь его сломал.

– Нет. Послушай меня, – Нико подошел ближе, – это не нож. Это просто скопление атомов, электронов, квантов… чего угодно. Твой мозг видит нож и говорит: «Это нож», – по привычке. Все видят нож, и потому он – просто нож, ведь для всех такова реальность. Но ты, – взгляд Нико в эту секунду обжигал почти что физически, – не обязан смотреть на вещи как остальные. Ты мог бы взять это, – Нико поднял остатки рукоятки, – и превратить, к херам, в пони, сахарный рожок, атомную бомбу. Ты видишь время, можешь использовать его… Твою налево, Тристан, ты хоть… Нет, ты правда…

Нико замолчал, как будто ему вдруг стало не хватать воздуха. Словно своей пламенной речью он весь его выжег.

– Ладно, хер с ним, доброй ночи. – Нико развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Тристан еще немного постоял рядом с мойкой.

Потом закончил бриться.

Аккуратно протер лицо полотенцем, собрал остатки ножа и бросил их в мусорную корзину. Спустился в кабинет возле маленькой столовой.

Постучался в открытую дверь к Атласу Блэйкли, не удивившись тому, что хозяин на месте.

Атлас поднял взгляд с таким видом, будто ждал этого визита.

– Мистер Кейн, – поприветствовал он Тристана и откинулся на спинку кресла.

Тристан прикрыл за собой дверь и сел напротив Атласа. Этот разговор назревал уже очень давно, возможно, с того самого дня, как Тристан принял предложение Общества стать чем-то большим.

– Надо поговорить, – сказал Тристан, подразумевая: «Не фиг присылать ко мне лакея, чтобы сообщить то, что должны были сами сказать в первый же день». Ведь Тристан явно был особенный. Могущественный. А еще глубоко ограниченный и, самое главное, глупый. Потому-то наконец пришла пора Атласу перестать ходить вокруг да около и открыть правду, которой Тристан, дурачок, сам не видит.

– Да, – осторожно произнес Атлас. – Действительно надо поговорить.

Рэйна

Она не страдала мегаломанией. И это был не комплекс Бога.

– Это не комплекс Бога, – сказал Каллум.

«Мама! – дрожащим голоском позвал с верхнего этажа папоротник. – Съешь его живьем, мама-мама, а-а-а! А-а-а!»

– Это чисто философский вопрос, а не религиозный, – коротко поправила Рэйна. – Повторяю: я не тот Бог, которому положено поклоняться.

– Но все равно Бог? – протянул Каллум.

– Как и ты, с точки зрения моей теории. – К несчастью. – Как и всё в этом доме.

Каллум намеренно не спешил понимать теорию Рэйны, чему она не удивлялась. Сама же выбрала в напарники психопата в депрессии. С другой стороны, было бы из кого выбирать.

– Только Вароне не говори, – предупредил Каллум. – Вряд ли он кротко воспримет свое всемогущество.

– Стеб работу не ускоряет, – напомнила Рэйна, указывая на пневматическую систему доставки. – Давай. Попробуй еще раз.

Каллум поднял на нее взгляд, исполненный такой злобы, что на мгновение Рэйна чуть было снова не прониклась к нему уважением.

– Может, архивы и доставляют заказы сюда, но сами они необязательно здесь, – раздраженно сказал Каллум. – Не сидят и не ждут, пока ты призовешь их.

– Ладно, как скажешь. – «С такими принципиально разными характерами, – кисло подумала Рэйна, – они вдвоем точно не соскучатся». – Понять разум дома – не моя задача.

– О, так ты желаешь всемогущества, разбираться в нем не собираешься?

Она могла бы ответить: «В последний раз говорю, я не святая и не посланница небес. У меня лишь достаточно силы, чтобы переписать культуру, перестроить общество. Вызывать новую эру перемен – и значит быть Богом. Не империи возводить, а формировать новые поколения. Ты хоть знаешь, сколько раз общество уже переживало крах? Наступит очередной конец, и оно воссоздаст себя заново, но как именно? Подумай. Старые боги мертвы, никто в них больше не верит. Остался один только сломанный и лишенный убеждений мир. Дай мне семь дней, и я создам свет, сотворю твердь небесную и земную. Не буквально, я же не сумасшедшая. Однако у меня есть сила и талант, и даны они мне не просто так. Если уж я способна создавать жизнь, то так или иначе обязана ее сотворить». Но какой смысл распинаться перед Каллумом?

Поэтому Рэйна ответила просто:

– Да.

Каллум пристально посмотрел на нее и, похоже, отбросил остатки сомнений.

– Ладно, – задрав голову, проговорил он в сторону потолка. – О заповедные архивы, возлюбленные миньоны Небесной Библиотеки, благословенные самой богиней…

– Прекрати, – проскрежетала сквозь зубы Рэйна.

– Ладно-ладно. – Каллум бросил на нее насмешливый взгляд и кивнул, подзывая ближе. – Вашу ручку, пожалуйста. Либо же другую конечность, на выбор.

Как отвратительно. Рэйна с хлопком опустила ладонь ему на плечо.

– Я все еще сомневаюсь, что подобная близость так уж необходима.

– Работало прежде, сработает и сейчас. – Он говорил о воздействии на Далтона Эллери, которое, по словам самого Каллума, удалось неожиданно просто. Не то чтобы без труда, пояснил он, ведь Далтон прикрывается всеми известными эмоциональными блоками. Просто чего-то в его защите не хватало.

Чего именно, Рэйна спрашивать даже не думала: ей было плевать, к тому же она не понимала, что такого особенного в конструкции человеческой души, которую Каллум подсадил Далтону. Ее волновало только то, насколько успешно он это проделал, а первичная проверка результата от чар Каллума, усиленных Рэйной: успех гарантирован, без вопросов. Плюс им удалось разозлить Парису, но это уже не несло никакой практической пользы. Так, приятный бонус.

И вот Рэйна узнала, чем же именно занят Далтон. Исследует бытие, происхождение; космическую инфляцию, космологический порядок, исконную вселенную. Самое обидное – что ничто из этого для нее не имело значения, зато определенно казалось полезным Парисе, с умом которой не могла тягаться даже ее красота (чем Париса вдвойне раздражала Рэйну и чего, захлебываясь в угаре вожделения слюной, не замечал никто). Рэйна ждала, что Каллум прольет хоть каплю света на исследования Далтона, но его зацепило нечто в самом Далтоне. Хотя тот и не был ни для кого загадкой. Какая разница, какой он человек и испытывает ли полный спектр эмоций? Все это не относилось к делу и в лучшем случае было банальным. Каллум же единственной подлинной загадкой считал людей как таковых. В том-то и беда одержимых своей специальностью медитов: Рэйна знала много людей, в которых тайны ни на грош, и потому была в корне не согласна с Каллумом.

Как бы там ни было, ставки сделаны, хоть и не без труда. Они не сразу сошлись в том, что же именно запросить у архивов, но последнее слово осталось за Каллумом, к вящему неудовольствию Рэйны: сначала она несколько дней пыталась донести до него свою мысль, а теперь неделями не могла заставить ей следовать. В конце концов она сдалась и согласилась на предложенный эксперимент, который все же считала бессмысленным. Просто Каллум упрямился и не отступал, и у нее не осталось выбора.

– Чем закончилась твоя последняя попытка? – проворчала Рэйна, отчаянно желая убрать руку с его плеча. Слишком уж остро она чувствовала исходящее от него тепло, и это пугало. Каллум тянул курсирующие по ее жилам энергию, силы, но ощущалось это не так, как когда Рэйна позволяла Нико или природе черпать из себя ресурсы. К Каллуму они переходили, если не сказать, утекали быстрее.

– Тем же, чем и всегда. Мой запрос отклонили. – Он бросил на нее сердитый взгляд. – Я пытаюсь сосредоточиться.

– А, ну прости. – На первый взгляд он ничего не делал. То, как он творил магию, признаться, сбивало с толку.

Но вот прошло несколько секунд, и Каллум задышал иначе; со лба скатилась тонкая струйка пота. Наконец Каллум стряхнул с себя руку Рэйны.

– Есть. Это должно сработать.

– Как мы узнаем? – Рэйна пристально смотрела на систему доставки.

– Когда я пытался проделать это в одиночку, результата пришлось ждать несколько минут. – Привалившись спиной к стене читального зала, Каллум посмотрел на Рэйну. – Так что там у тебя с родней?

– А что говорилось в личном деле? – огрызнулась Рэйна. – Ты же вроде его читал?

– Разумеется. – Каллум следил за ней с легкой улыбкой. – Ты ведь понимаешь, что я чисто из вежливости спрашиваю? Можешь вообще рта не раскрывать, я и так знаю почти все, что мне нужно.

– Вот и славно. – Рэйна со злостью посмотрела на Каллума и перевела взгляд на свои туфли. – Тебе не надоело узнавать чужие тайны?

«Не такая уж это и тайна», – напомнила она себе. Семейные дела Рэйна не держала в секрете, иначе получалось бы, что они для нее что-то да значат. Она просто о них не говорила, ведь родные были ей неважны. Они – смертные. Какой от них прок?

– Вообще-то нет, мне это совсем не надоедает, – ответил Каллум. – Тайны есть у всех, и у каждого человека они разные. Очень разные.

Рэйна, как от паразита, отмахнулась от чувства, что Каллум за ней следит.

– Я знаю, ты думаешь, будто у всех есть своя слезливая история. У меня такой нет.

– Верно, – сказал он, – ты – не Париса и не Тристан.

– Я не жертва, – сухо возразила Рэйна.

– И они не были жертвами в привычном смысле. – Каллум скрестил на груди руки. – Но если так подумать, то никто ведь не выбирает, кем и где родиться. Мы просто получаем то, что у нас есть, и это – уже само по себе трагедия, которая есть у всех.

– Моя семья для меня – не трагедия.

Каллум дернул губами в улыбке:

– Так ты признаешь, что семья у тебя есть? – Под сердитым взглядом Рэйны он рассмеялся: – Ладно, прости. Оставлю тебя в покое.

Вот это вряд ли. Не в его духе.

– Как мило, – добавил Каллум. – Как отчаянно ты пытаешься меня ненавидеть. Думаю, мне надо быть благодарным.

О, теперь это. Отлично. С тем же успехом можно было и Парису в напарницы брать.

(И снова Рэйна напомнила себе, как ей ненавистны нефизические специализации.)

– Знаешь, это вовсе не делает тебя слабее, – продолжал Каллум. – Ты ведь тоже человек, со всеми положенными качествами. Ты по умолчанию имеешь право совершать глупости, грустить, тосковать, проявлять недостатки.

– Это-то тебе в окружающих и противно. – Отвечать Каллуму и уж тем более слушать его Рэйна не думала, просто тема пришлась к месту.

– Неправда, дело не в людях. Мне ненавистна предсказуемость, претят скучные, мелкие тревоги, как у Роудс. Люди, которые никак не выйдут за свои рамки, потому что излишне много думают о том, почему их не любят, или чего от них ждут, или почему они никому не нравятся, или…

– Разве ты не тем же занят? – перебила его Рэйна.

Каллум плотно сжал губы, и Рэйна поняла, что попала в цель.

Однако в этот момент архивы прислали что-то по системе доставки, и Каллум быстро отошел от стены.

– Это… – Он впился взглядом в обложку тома, пустую, как и у книги, которую архивы в прошлом году выдали Айе Сато. – Читай.

Рэйна открыла титульную страницу, на которой было написано:

Атлас Блэйкли.

– Это оно, – подтвердила Рэйна и, не оборачиваясь, передала книгу Каллуму. Тот либо не мог, либо же просто не пытался скрыть нетерпение. – Ну так что, испробуем мою идею?

В ответ она услышала приглушенный смешок.

– Знаю, ты думаешь, будто магия дается мне даром, – раздраженно произнес Каллум, успев зарыться в личное дело, которого, видимо, ему и не хватало для полного счастья, – но дважды в день я этим заниматься не собираюсь. Архивы – это же тебе не человек.

«Ну твою мать», – мысленно выругалась Рэйна. Как же он ее бесит.

– Ух ты, – бормотал Каллум, поглаживая подбородок. – Это и более, и менее интересно, чем я думал.

– Ужасно рада за тебя, – проворчала Рэйна. Она сдалась, понимая, что сегодня ловить уже нечего, и развернулась, готовая уйти. Однако тут ей кое-что вспомнилось. – Верни на место, – велела она, и Каллум, оторвавшись от чтива, поднял на нее непонимающий взгляд. – Как закончишь – верни книгу на место.

– С какой стати? – нахмурился Каллум.

– С такой, что ему все ведомо. И я не хочу, чтобы стало известно еще и это. – Стоило уточнить, что Атласа Блэйкли Рэйна не боялась, но и конфликтовать с ним тоже не торопилась.

На этом-то Каллум и прокалывался. Он, может, и умел читать людей, видел, как формируются их личные истории, но действий, которые эти люди могут предпринять, недооценивал, как и то, через что они готовы пройти или за какими безумными целями способны пуститься в погоню. Он не понял эмоций Тристана, не понимал чувств Парисы. И уж конечно, не понимал, что человек вроде Атласа Блэйкли свое место занял вовсе не потому, что его легко нагнуть.

– Верни – и точка, – предупредила Рэйна, и Каллум пожал плечами. Видимо, так он говорил «ладно».

Рэйна побрела прочь из читального зала. Ей внезапно захотелось выместить на чем-нибудь злость.

В последние дни найти Нико было непросто. Рэйна, правда, не до конца понимала, избегает ли он ее по собственной воле или же это она дала наконец знать, что не желает его видеть. В последнем Рэйна сначала сомневалась, ведь Нико не понимал тонких намеков в виде коротких, односложных ответов и антипатии в целом, но потом вспомнила, какой он на самом деле чуткий. Что бы о нем кое-кто (хм, Каллум) ни думал. Нико вызывал невероятную симпатию, а ведь нет никого приятнее, чем тот, кто точно знает, когда пора отвалить.

Рэйна прослонялась по первому этажу, наведываясь в места, где обыкновенно обретался Нико (кухня или проход, который они туда провели), а после вышла наружу. Стало заметно холоднее, настолько, что даже Нико было впору накинуть рубашку.

Нашелся он у куста увядших роз, где занимался именно тем, чем хотелось бы заняться Рэйне: выпускал пар. То есть колотил сотворенный им же тяжелый мешок.

– А, привет. – Нико утер пот со лба и, когда Рэйна приблизилась, беззаботно улыбнулся, чем моментально распалил в ней ярость. – Вот уж не думал тебя сегодня увидеть.

Ну разумеется, не думал, ведь ему и в голову не пришло отыскать ее, чтобы не заниматься в одиночку тем, чем они занимались в паре весь прошлый год. В этом наверняка тоже ее вина, хотя… Если она поступала стервозно, а он услужливо перестал попадаться ей на глаза, то откуда такая радость при встрече? Гр-р-р, непростительно.

– Ну да, – сказала Рэйна, и его улыбка стала шире.

– Как мне не хватало этого остроумия. – Он поманил ее к себе. – Один раунд? По-быстрому?

Рэйна постаралась сделать вид, будто не искала его именно для этого, просто бродила по окрестностям, наткнулась на него и подумала: да, конечно, почему бы и нет? Можно и уделить пару мгновений своего драгоценного времени на это его глупое хобби.

– Погнали.

– Круто. – Нико заставил мешок исчезнуть и вытянул в сторону Рэйны сжатый кулак. – А то я теряю форму.

– Сомневаюсь. – Она стукнулась с ним кулаком, обозначая начало раунда. Похоже, радовался Нико искренне или же он просто испытывал облегчение. – Всё занятия да занятия?

– Типа того. – Он сделал пробный выпад, от которого Рэйна уклонилась. Потом она нанесла свой удар так, что засвистел холодный воздух. Где-то вдалеке одобрительно запел кизил. – Я не говорил, чем занят Тристан?

– Не особенно. – Вообще ничего, если точно.

– А, ну да… – Нико плавно поднырнул под ее хук. – Рассказывать долго, но мы типа пробуем научить его манипулировать квантами.

– Квантами? – эхом повторила Рэйна. Точнее, она хотела переспросить: «Мы?»

– Ага. – Нико скакал вокруг нее, заставляя двигаться по часовой стрелке, а потом взял и ударил ногой. Легонько ткнул носочком в подколенный сгиб, за что Рэйне снова захотелось придушить его, причем с любовью, что даже хуже. – Он же видит вещи насквозь и, когда мы пользуемся магией, может разглядеть ее частички. Вот только он охеренно безнадежен.

– А. – Ясное дело, Рэйна и сама всегда считала Тристана безнадежным.

– Ну да. – Нико заблокировал ее удар коленом. Работали они даже не в половину обычной силы и скорости, едва обозначая касание. – Короче, я видел вас с Каллумом, – добавил Нико.

Рэйна подумала, стоит ли сказать что-либо в свое оправдание, а потом решила, что, как обычно, она никому ничего не должна.

– Было дело.

– Он, правда, выглядел… – Нико провел комбинацию джеб-хук, – вусмерть пьяным.

– А, да. – Рэйна, не сдержавшись, закатила глаза, и Нико рассмеялся.

– Ты его куратор трезвости, что ли?

– Чего? – Рэйна заблокировала его кросс.

– Ну, куратор трезвости. Тот, кто возвращает людей на путь истинный.

– Нет. – Если Рэйна и занималась чем-то подобным, то чисто случайно. – Каллум тоже безнадежен.

– Не надо было их разлучать. – Нико шустро ушел от ее хука. – Кстати, я и Парису где-то с неделю уже не видел.

А вот где Париса, Рэйна, похоже, догадывалась.

– Ты ведь знаешь, что она спит с Далтоном?

– Погоди, правда, что ли? – Нико даже замер и лишь в последний момент заблокировал джеб. – Черт, – вздохнул он. На мгновение вид у него сделался каким-то потерянным.

Рэйна невольно изумилась:

– Только не говори, что разочарован.

– Да он же просто… – Мина Нико в этот момент выражала собственное отношение Рэйны к Далтону, еще до того, как на него повлиял Каллум: у Далтона, похоже, не было чувства юмора, и он ни к чему не стремился. Да, хорош собой, может быть, и черты лица просто идеальные. Но если бы внимания Парисы добивалась Рэйна – а Нико неприкрыто занимался этим весь прошлый год, – она была бы абсолютно уверена, что Далтон должен быть ей практически полностью безынтересен.

– Я выяснила, что он исследует, – сказала Рэйна. Ничем таким она с Нико делиться не собиралась, однако спарринг так хорошо прочищал мозги (точнее, заставлял собраться), что дверка в ее мысли незаметно приоткрылась сама собой.

– Да? – Нико намеренно медленно ударил ее ногой в голову и засмеялся, когда его отпихнули, лишив равновесия.

– Это нечто физическое. Космология вроде бы. – Нико отпрянул, и Рэйна устремилась следом, поднырнув под удар. – Не знаешь, что такое космическая инфляция?

– Что? – Потеряв бдительность, Нико забыл сменить уровень и, застыв столбом, заслуженно словил хук. – Твою ж…

Он согнулся пополам, прикрывая лицо рукой, а Рэйна замерла, одновременно испытывая большую гордость и глубокое сожаление.

– Ты в порядке?

– Да, я… – Нико поднял на нее слезящиеся глаза и утер ладонью разбитый нос. – Охренеть, правда, что ли?

Он еще дважды провел рукой по губам, и только тогда кровь остановилась.

– Прости…

– Ты-то чего извиняешься? – Рэйна вытаращилась на него. Прежде Нико исцелялся гораздо быстрее. По меркам смертных процесс и сейчас не то чтобы затянулся, но ведь это Нико де Варона, а он – кто угодно, только не смертный.

– Да я просто… отвлекся, что ли… – отмахнулся он. – Ты не знаешь, что такое космическая инфляция?

Ну вот, сочувствуй ему после этого.

– Как видишь, нет.

– Ну, это типа… – он потрогал распухший нос, – спонтанной реакции. Вселенная же расширяется, так? Инфляция – это ускоренное расширение. – Он шепотом выругался, растирая покрасневшую щеку. – Считается, что именно она и происходила после Большого взрыва: вселенная расширялась быстрее скорости света. И потом из хаоса образовалось все.

– Вот как… – «Не очередная ли это форма мифологии, подумала Рэйна. Система верований ученых, решивших, что если не Бог (или Бог) создал мир, то это сделало нечто иное, столь же необъяснимое». – Постой. – Что-то в объяснении Нико упрямо не укладывалось в голове. – Спонтанное… зарождение жизни?

– Ну… – Нико немного не донес руки до губ. – Да, наверное. Я так-то хотел сказать «спонтанное творение», но, думаю, в принципе это и есть зарождение жизни.

– Так ведь и мне под силу такое провернуть. – Это кое о чем напомнило. – Если честно, я думала, что ты уже давно этим заинтересуешься.

В конце концов Рэйна ждала, что, после того как она позволила Нико в прошлом году воспользоваться ее магией, он попробует расширить рамки эксперимента.

– Вообще-то… – Нико насупил брови, – мне правда интересно, но я же говорил: с этим я больше ничего поделать не могу, особенно без… – Он так и не смог произнести имя Либби. – Просто… одному дальше мне не продвинуться.

– Ты ведь даже не пробовал. – Рэйна отстраненно заметила, что начинает терять терпение. Раньше она даже не задумывалась об этом чувстве – ей просто периодически что-то застило глаза. Как сейчас. Наверное, это и был гнев.

– Я не думал, что ты ждала от меня продолжения. – Больше они не дрались, просто застыли друг против друга в боевых стойках. – Я тебя несколько недель не видел.

– То есть это я должна была к тебе прийти?

– Я же был… – Нико почесал лоб, – занят. Уставал.

– Ты серьезно? – У Рэйны от нетерпения все зудело. – Мы живем в одном доме.

– Знаю, просто…

– И с каких пор у тебя эта слабость? – спросила она, указывая на его нос. Нико моргнул, сглотнул и снова моргнул.

– Я… это… даже не знаю, что и сказать.

Рэйна подумала, что неверно выразилась на английском. (Но в переводе ли дело?)

– Я о том, что тебя так просто не ранить. Обычно…

– Да, я сам не свой. Но тебе-то что, ты же не…

Нико снова осекся.

– Проехали, – сказал наконец он. – Это… давай не будем.

– Чего не будем?

– Мы ведь обычно не ссоримся, и меня это устраивает. – Он пожал плечами. – Так проще.

«Да, – подумала Рэйна. – Да, про меня же так просто забыть. Меня легко игнорировать. Ведь между нами все легко и незамысловато, нет никакой разницы, тут я или нет».

– Я имею в виду, что у меня с тобой не как с Роудс, – сказал Нико. – С ней мы вечно сремся. Бесит, – скривился он. – Сама же видела.

Да, Рэйна все сама видела. «Бесит» – вот что он говорит о Либби Роудс и их странном космическом танго. Ну да, конечно, Роудс его сильно бесила, но без нее он – не он.

Рэйна вдруг поняла, что уже не помнит, зачем искала Нико. И оттого, что именно ей пришлось подходить к нему, а не наоборот, испытывала какое-то странное унижение.

– Мне пора, – резко сказала она. – Раунд затянулся.

– А, точно. – Нико, казалось, искренне сожалеет, тогда как Рэйна не могла определить, то ли сочувствует ему, то ли еще сильней ненавидит. – Не хотел тебя задерживать, но ты смотри, если захочешь поговорить или там… ну…

Нико замолчал и буркнул себе под нос:

– Тупо как-то прозвучало.

Внезапно Рэйна совершенно четко поняла, что же не так с Нико де Вароной.

Он был одинок.

Он правда остался один. Просто Нико привык кому-нибудь противоречить, оставаясь при этом очаровательным. И Либби Роудс прекрасно соответствовала его нуждам, помогая самоутверждаться, расти в собственных глазах… Но вот ее не стало. Зато Рэйна никуда не делась, однако это, видимо, не имело значения, ведь в Рэйне Нико видел лишь того, к кому можно не испытывать ничего определенного и сложного, просто позволить безболезненно для себя приходить и уходить, когда вздумается.

В воображении непрошено возник самодовольно улыбающийся Каллум. Это ранимость, сказал бы он.

(Что, прозвучав из уст вечно пьяного эмпата без единого друга, не значило ровным счетом ничего.)

– Удачи с Тристаном, – коротко пожелала Рэйна, и Нико в ответ криво усмехнулся.

– Да, и тебе, – сказал он, – с Новой.

– Я с ним дел не веду.

– А, ну тогда просто… – Нико был как взведенная пружина. Что он чувствовал? Раздражение? Видимо. Ну и отлично. Вот тебе и мир. Драться, впрочем, Рэйна тоже не рвалась.

«Убей его! – радостно пропела трава под ногами. – Порви-и-и его! Мама сварит суп из его ко-о-осточек!»

– До встречи, – сказала Рэйна.

– Ага. До скорой, надеюсь?

– Да.

Они оба врали, и Рэйна оказала ему очередную услугу. Она развернулась и, не сказав больше ни слова, пошла назад в дом.

Париса

Атлас нашел Парису за столом в раскрашенной комнате. Это было на них непохоже – намеренно друг друга искать. Или же, скорее, странно было, что Атлас второй раз сам ищет Парису, а она послушно дожидается его появления, о котором ее уже предупредил особняк. Наверняка и Атлас знал, что Париса останется и выслушает его (прочел эту мысль у нее в голове). Такое вот установилось впечатляющее обоюдное понимание.

– Мы теперь друзья? – спросила Париса, отрываясь от книги. – Или, скорее, соседи, которые видели грязное белье друг друга? – уточнила она, пожимая плечами. – Если честно, мое внимание привлекает только последнее.

Атлас снова щеголял костюмом и чистенькой рубашкой. Выдвинув стул, он сел наискосок к Парисе.

– Я бы счел большой честью узнать ваши секреты, мисс Камали. – Для того, кто пришел читать ей лекцию, он чувствовал себя вполне спокойно. Или же это было первое и, скорее всего, ложное впечатление.

– Прошу вас, – устало и одновременно с предостережением произнес Атлас, – не могли бы вы хоть на протяжении этой беседы держаться вне пределов моей головы?

Париса отвела от него щупальца своей магии, но недалеко, лишь до границы почтительного расстояния.

Атлас выгнул бровь.

– Ясно, я пришел с ножом на перестрелку, – сказал он, – ведь у меня была единственная цель: обсудить организационный момент.

– О, не надо себя недооценивать. Вы, скорее, пришли с ножом на чемпионат по ножевому бою.

– Как мило с вашей стороны.

Возможно, ей только казалось, но за месяцы с последней их беседы что-то в Атласе изменилось. Не сказать, что груз полностью свалился с его плеч, но он словно бы нашел некую отдушину. Увидел свет в конце тоннеля. Видимо, что бы он там ни запланировал для Тристана, это уже отправилось в печку и покрывалось румяной корочкой.

– Я лишь хотел известить вас, – продолжил Атлас, – что вы и ваши товарищи в этом году удостоитесь приглашения на ежегодный раут Александрийского общества как его члены.

– Ежегодный что? – автоматически и совсем без нужды переспросила Париса. Похоже, во всем, что не касалось исследований, Александрийское общество держалось традиций: счета, шишки, развлечения… Как же без светских раутов?

– Разумеется, будет бал, – согласился Атлас, заговорщически пожимая плечами. – Почти все александрийцы пользуются этим случаем и налаживают связи.

– Понятно, – нахмурилась Париса. – И состоится он здесь?

– Да, – кивнул Атлас. – Должно быть, вы помните, как в прошлом году мы попросили вас удалиться из дома, дабы мы могли провести закрытое мероприятие.

– А в этот раз никуда не отсылаете?

– Нет. – Атлас побарабанил пальцами по столу. – Явка, разумеется, необязательна, но вы приглашены.

– Ладно. – Париса ждала, что Атлас скажет еще что-нибудь, однако он, похоже, сообщил все, что хотел. Париса нахмурилась. – Почему вы пришли с этим ко мне? – резко спросила она. – Потому что я женщина и должна разбираться в организации торжеств?

– Я не прошу помощи в организации вечеринки, мисс Камали. – Атлас взглянул на нее с бесконечным долготерпением. – Просто извещаю. Понимаю: вы не упустите случая вмешаться; и лучше это делать под моим присмотром.

– Кстати, о присмотре, – сказала Париса, меняя тему, дабы разговор не свелся к теме подростков, бунтующих ради бунта. – Вам не кажется, что усиление слежки – это перебор?

– Слежки?

Париса так и не поняла, искренне он удивлен или нет, и пояснила мысленно: «Вы следите за Далтоном».

– А, – протянул Атлас. – Вовсе не слежу. Скорее приглядываю. Из добрых побуждений, – подчеркнул он. – После того как мисс Мори и мистер Нова недавно выбрали мистера Эллери объектом довольно бесцеремонного опыта с проникновением.

– Вот как? – невинным голосом поинтересовалась Париса.

Атлас старательно сохранял невыразительное лицо.

– Мне казалось, что подобное не может ускользнуть от вашего внимания, – заметил он. – Или же я прискорбно ошибаюсь?

Ага, вот наконец и лекция. Одно дело – когда в голову к Далтону лезет Париса – и после попыток длиною в год Атлас, видимо, усвоил, что предостерегать ее от этого бесполезно, – и совсем другое – когда ее же с какого-то перепугу назначают стеречь его разум от проникновения кого-то еще.

– Я что, оставила без присмотра вашу любимую игрушку? Вот глупая.

– Я вас не виню. Исследования мистера Эллери – это не секрет, – невыразительно поправил Атлас. – Что до его личной неприкосновенности, то это его собственная забота.

– Любопытно слышать такое от вас, – хмыкнула Париса. «Как будто вы не выдергивали меня у него из головы множество раз».

«То есть вы признаете, – снова постучал пальцами по столу Атлас, – что вмешиваетесь в его мысли?»

– Очень смешно. «Я не вмешиваюсь».

«Пока», – добавила она.

– Должен признать, что не ожидал от вас столь сильной озабоченности.

– Чем? Далтоном?

– Мистером Новой. – Он впервые на ее памяти чуть было не усмехнулся. – Помнится, вы с ним в последнее время не ладите.

– А, вы про тот день, когда он убил меня на астральном плане? Что было, то было, – отмахнулась Париса. «И потом, – добавила она, – у него на вас досье».

Уловив мысли о личном деле в голове Каллума, Париса чуть не прыгала от восторга. В эти дни он утратил бдительность. Нет, его и так не обвинить в излишней бдительности, просто своего энтузиазма от почерпнутых знаний об Атласе Блэйкли Каллум особенно не таил.

«Что обо мне читать, – пожал плечами Атлас. – Я человек заурядный».

«У вас шестифутовая проблема, которая предполагает обратное».

Презрения во взгляде Атласа не появилось, но и полного бесстрастия там больше не стало.

– Дело в том, – сказал Атлас, – что это ежегодное событие – угроза нашей безопасности.

Париса не сразу вспомнила, что речь о так называемом Александрийском бале.

– Угроза безопасности? Почему? «Уверена, вы знаете, как держать всех в узде, чтобы избежать неприятностей».

Атлас чуть заметно улыбнулся:

– Приглашены форумчане.

Вот это поворот…

– Что? – спросила Париса, имея в виду: «Уважаю старую мудрость о том, что врага надо держать ближе к себе, но в нашем-то случае…»

– Говорю же, – пожал плечами Атлас, – предпочитаю, чтобы интриги плелись в пределах дома, под моим присмотром.

Нечто в том, как он выражал свои чувства, признавал личную ответственность за риск, вызвало у Парисы толику искреннего удивления.

– Так это… ваша идея? – недоверчиво спросила она.

Атлас кивнул.

– Да, одна из компенсаций за долгие годы на службе Хранителем.

– Долгие годы, – эхом повторила Париса. – Вряд ли очень уж долгие?

– Достаточно долгие, – ответил Атлас, поднимаясь со стула. – Как бы там ни было, надеюсь, что, находясь здесь, вы будете помнить о своей принадлежности к Александрийскому обществу и вести себя соответственно.

Атлас кивнул на прощание и собрался было уходить, но тут Париса вскочила на ноги, и он замер.

– Это были они? – спросила она. – Они похитили Роудс? Это дело рук Форума?

Атлас как будто ожидал этого вопроса.

– Вряд ли. Впрочем, не могу гарантировать, что они не работают с тем, кто это сделал.

– Тогда нам лучше затаиться. – Атлас непонимающе моргнул, и Париса пояснила: – Или хотя бы кому-то из нас. Пусть Форум не знает, убит ли кто-то из членов Общества.

– О… занятно. – Он посмотрел на нее с неподдельным глубоким интересом. – И много вы узнали про Форум? Вы же про них узнавали? – добавил он без тени похвалы (как, впрочем, и упрека).

– Мистер Эллери, – с насмешливой подчеркнутостью ответила Париса, – не считает Форум серьезной угрозой. Вот, собственно, и все, что мне удалось выяснить.

– Понятно. – Атлас пожал плечами. – Тут он ошибается. Физически они, может, и не угроза, но их идеология служит напоминанием, что у всякой монеты две стороны.

– Это опасно? – спросила Париса, хотя сама уже знала, что да. Ведь труднее всего избавиться от мысли, которую тебе заботливо поместили в голову. Но ничто так не манит, как перспектива увидеть под одной крышей оба враждующих лагеря.

– Мисс Камали, я признаю, что не всегда ценил вашу манеру поведения и то, как сильно вы ей привержены, – сказал Атлас, добавив мысленно: «Да и вам самой, пожалуй, порой уделял слишком мало внимания».

«Дорогой, вы мне льстите», – ответила Париса.

– А еще мне известно о вашей крайней прагматичности, – продолжил Атлас. – И я редко тревожусь, что вас можно взять на испуг. К тому же, уверен, вы понимаете, что капелька таинства гостеприимства никогда не помешает.

Ах вот что это такое: временное перемирие, когда обе стороны сложат оружие. Она ведь знала: за всей этой правильностью Атласа скрывается некая стратегия.

– Вы просите меня стать вашими глазами и ушами на приеме? «В благонадежности других вы сомневаетесь? О Нико беспокоитесь?»

«За мистера де Варону я переживаю особенно. – И по делу, учитывая его состояние, которого нельзя не заметить. – Однако речь не о нем».

Париса прикинула: Тристан никогда и ничему не доверял, особенно интригам в высших кругах; значит, остается два варианта.

Вернее, один: союз Каллума и Рэйны.

Атлас снова пожал плечами.

– Вы презираете его всей душой, не так ли? – Париса невольно улыбнулась. – А ко мне идете, потому что я – меньшее из двух зол.

– Или же я считаю, что на вас ставить надежнее.

Вот, он снова ее подкалывает. Восхитительно. Париса улыбнулась как можно самодовольнее.

– Я приду, – пообещала она. «А вы взамен держитесь подальше от головы Далтона».

«Мисс Камали, – с мрачной миной подумал Атлас, – могу заверить вас, что я не тот антагонист, которого вы ищете».

Париса присмотрелась к выражению его лица, ища признаки фальши, а потом как можно незаметнее проникла к нему в голову.

Он позволил войти. «Это не я, мисс Камали, – правдиво, но притом неохотно, в чуждой себе тональности подумал Атлас. В этом чувствовалась некая исполинская и горькая ирония: отрицать то, что при иных обстоятельствах было бы правдой. – Даю слово: мне так же, как и вам, интересно знать, кто же наблюдает за мыслями мистера Эллери. Возможно, еще кто-то помимо вас нашел их ценными, а?»

С этими мыслями он кивнул и, решительно развернувшись, покинул раскрашенную комнату.

Париса проводила его задумчивым взглядом.

Тут в комнату легкой походкой вошел Каллум, чем сразу же вызвал у нее раздражение. Знал ведь, гад, когда подловить ее одну.

– Не возражаешь? – резко сказала она, указывая на книгу, о которой успела забыть. Каллум, который, похоже, решил теперь обходиться без штанов (кто бы мог подумать, что он носит боксеры!), в это время искал бутылку, заныканную за древним сборником цитат.

– Возражаю? Я? С чего бы. – Он, не оборачиваясь, отсалютовал ей хрустальным декантером. – Ни в чем себе не отказывай.

– У тебя проблема, – выгнув бровь, заметила Париса.

– Вздор. У меня хобби. Проблемы – это у других.

Не успела Париса ответить, как раздались быстрые шаги.

– Никто не видел… Ох, – сказал Тристан, резко тормозя при виде сначала Каллума, потом Парисы. – А, это вы.

– Никаких «нас», – с отвращением поправила Париса. Каллум, увлеченно пивший из бокала для мартини, показал поднятый большой палец. – А что ты ищешь? – спросила она. Ей вдруг стало интересно.

– Ничего. Так… ничего. – Тристан состроил типичную тристановскую сердитую мину. – Мы что, все так и будем друг друга избегать до конца года?

– Почему бы и нет? У нас это здорово получается, – сказал Каллум, усаживаясь рядом с Парисой и хватая ее книгу. – Юнг? Серьезно? – Он притворился, будто блюет в бокал. – Офигенненько по-европейски.

– Никто никого не избегает, – проворчала Париса, которая очень даже избегала Каллума. Как и Рэйну. Не избегала она Нико, да и то лишь технически и потому что в последнее время он как будто сдавал. Не надо вообще обращать на это внимание, а то, чего доброго, станет не все равно. Зато Тристана Париса не избегала совсем. Он вызывал у нее много вопросов. – Это ты загадочным образом куда-то запропастился.

(И, если чутье не обманывало, он по несколько раз на дню испытывал страх, который переворачивал его жизнь с ног на голову. Впрочем, сама Париса об этом спрашивать не собирается.)

– Знаете, мне живется куда спокойнее, когда вы двое не пытаетесь мною манипулировать, – чуть не скривился Тристан. – Сплю как младенец.

– Решительно не верю, – возразил Каллум, уткнувшись в бокал.

– Он прав, – заметила Париса, указывая на Каллума, и, не в силах сдержаться, добавила: – И с чего ты взял, будто если мы не манипулируем тобой, то этого больше никто не делает?

– В точку, – подтвердил Каллум.

– Да идите вы, – рявкнул Тристан и на выходе стукнулся плечом о дверной косяк. – Черт, – выругался он.

Парисе стала интересна реакция Каллума. Как он поступит: выпьет больше или меньше?

– А он неплохо выглядит, – наудачу заметила она, не погрешив против истины. Тристан был очень привлекательным парнем, а в последнее время еще и деградировал с абсолютно минимальной скоростью. Можно сказать, почти незаметно.

– Ничего подобного, – пробормотал Каллум, закидывая босые ноги на стол рядом с ней.

Париса с отвращением скинула их.

– Правда, что ли?

Каллум к тому времени увлекся Юнгом. По крайней мере, очень громко читал его про себя.

– Ладно. Мне и не нужно твоего подтверждения очевидного. – Она уже хотела уйти, но в последний момент быстро вернулась. – Кстати, что ты там узнал про Атласа?

– А самой залезть и выяснить? – не отрываясь от бокала, указал себе на лоб Каллум.

– Можно, конечно. – Она, наверное, и правда влезет, только попозже, а пока нужно кое для чего поберечь силы. Да и потом, вряд ли Каллум в ближайшее время забудет о находке. – Проехали.

– Ага, – равнодушно ответил он.

Когда-нибудь однажды Париса исправит эту его проблемку. Или нет. Она ему не мамочка, а он, сволочь такая, один раз ее даже убил. Париса и сама с радостью прикончила бы Каллума, так стоит ли переживать из-за того, что он выбрал смерть посредством отравления печени? Впрочем, возможно, его поведение бесило Парису по другой причине. Доктрина взаимного гарантированного уничтожения – это, конечно, хорошо, но жить совсем без соперников скучно.

И что ей тогда делать? Переключиться на Рэйну?

Париса, утратив покой, перебралась в читальный зал. Все стали просто дико, непредсказуемо непредсказуемыми и потому здорово ей мешали. Атлас разоткровенничался, Каллум напился, верх стал низом, а низ – верхом. Либо же она просто зажилась в этом доме, забыв, как ведут себя нормальные люди. И потому при мысли о новой крови, новых врагах очень порадовалась.

Форумчане. Враждовать с ними, возможно, и не придется, но, если уж они настроены воевать, это поможет развеяться. Хотя вряд ли они в итоге сильно отличаются от Общества. Люди всегда жаждали власти – это константа человечества, правило вернее всякого закона физики. Если человеку никто не вручает власть, он берет ее сам. И расставаться с ней никто не спешит, невзирая ни на какие, даже самые возвышенные моральные принципы.

С другой стороны, возможно, сегодня получится расколоть кого-нибудь другого. Кто подвернется под руку.

Войдя в читальный зал, Париса застала там Далтона. Тот, как всегда, обложился заметками, но при появлении Парисы удивленно поднял взгляд.

– Мисс Камали, – с ноткой удовольствия произнес он, стоило приложить ладони к его щекам и нежно очертить большими пальцами линию скул. – Это вы так привязанность выражаете? Откровенно настораживает.

Он улыбнулся, глядя на нее снизу вверх, излучая тихую радость и нежные волны блаженства. В ответ Париса вскользь поцеловала его в щеку, потом в глаза и в нос. В морщинку усталости между бровей. Спустилась к губам, но в последний миг замерла, давая Далтону запрокинуть голову и затаить дыхание в предвкушении.

Можно было, конечно, сделать все изящно и тихо.

Или же…

Или.

Просто сделать, и всё.

– Соберись, – шепнула Париса, отыскав и распахнув дверь в его мысли.

А затем закрыла глаза и нырнула.

Интерлюдия

Гидеон прищурился, разглядывая парапеты замка, который, на его вкус, был слишком уж сказочным. Такое себе чудачество. Зато Нико наверняка нашел бы цитадель прикольной… Вот это Гидеон, конечно, зря; попасть сюда и так было непросто, а мысли о друге только усугубляли ситуацию (и вызывали сожаление). Однако Гидеон – опять-таки к сожалению, – привык держать слово, даже во вред себе, а он обещал матери оказать услугу. Всего одну.

Рядом взвыл Макс.

(Ведь все начиналось так невинно.)

– Может, угомонишь эту тварь? – спросила Эйлиф, которую никто не звал. Ну или так Гидеон скажет Нико позднее, когда тот спросит, с какой стати она притащилась. (Если, конечно, Гидеон не погибнет внутри жуткой, населенной призраками игровой комнаты чужого подсознания. Если.)

– Макс делает то, что ему нравится. И не груби моим друзьям, – сказал Гидеон, добавив потом для порядка: – Мама.

– Зачем ты вообще его приволок? – проворчала Эйлиф, которая животным в принципе не доверяла. На теплокровных ей было плевать. – Говорила же, вдвоем мы провернем это простенькое дельце намного быстрее.

– Мы, – подчеркнуто произнес Гидеон, – вместе ничего не проворачиваем. И тут все совсем не простенькое. – Он, конечно, ожидал встретить телепатические защитные чары, но проникнуть сюда оказалось почти так же сложно, как в особняк Общества. Крепость окружал лабиринт, заполненный кустами ежевики и живыми кипарисами, а временами на Гидеона и его спутников накидывались какие-то исчадия кошмаров. Не привыкни он к тому, что обитает в царствах снов, так далеко без вреда для себя не забрался бы. – Хотя ты обещала плевое дельце.

Сам виноват, доверился мамочке. Он понятия не имел, давно ли торчит здесь. Недели, если не месяцы. Это было не сновидение и не один из слоев подсознания, о чем Гидеон знал и чего не понял, берясь за дело. Тот, кто соорудил замок и лабиринт, оставил нечто вроде липкой ленты для мух, ловушки, в которую угодил Гидеон и из которой теперь не находил выхода. Можно попытаться проникнуть в замок, но шансы на это стремительно таяли, так что оставался единственный выбор: грубо вернуться в тело, разбудить себя. Пойти на это Гидеон не мог, ведь тогда он прихватил бы с собой и мать, снова оказавшись в ее власти, только уже в другом измерении.

Снова.

Ну вот, опять это самобичевание. Гидеон тяжело вздохнул. Так зачем он на это пошел? Из ребяческого желания что-то там доказать Нико? Заскучал, и чем все обернулось? Он же почти нашел Либби, а теперь, решив с какой-то стати, будто мать неким образом ускорит ее поиски, угодил в ловушку. А ведь задание и правда должно было отнять максимум пару минут.

– Все просто, – настаивала Эйлиф. Ее тело переливалось серебристым и синим в лучах преломленного замком света. – Я же говорила, Принц шлет мне сообщения, а я потом…

– Не прокатит, – перебил Гидеон и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел вверх, на готические стрельчатые башенки и резкие линии. – Послания не помогут, мама. Нас должны пригласить внутрь. Хотя я думал, что надо вломиться и вызволить Принца.

– Так и есть, – ответила Эйлиф тоном, который определенно выдавал вранье. С другой стороны, Гидеон не знал, как звучит правда из ее уст. Случалось это так редко, что он порой путал ее голос в такие моменты с чем-то вроде ангельского хора или божественного звучания всеобщего мира.

– А может, тебе уйти? – в сотый раз предложил он. – Связаться с Принцем как-то иначе? И, может быть, сказать, что мы, ну, не знаю, вроде как стоим у порога и не соблаговолит ли он распахнуть…

– Чушь, мне и тут неплохо, – сказала Эйлиф и покосилась на Макса. – Если не считать вот этой жуткой твари.

– Его зовут Макс, и он не тварь, – поправил ее Гидеон под низкое, раздраженное рычание Макса. – И…

В замке сверкнула какая-то вспышка. Будто из него наружу ударила молния.

– Видели? – нахмурившись, спросил Гидеон. Макс в ответ залаял.

– Какая прелесть, – произнесла Эйлиф. – Посетители.

Она говорила спокойно, и это насторожило Гидеона вдвое сильнее.

– Посетители? – переспросил он. – Кто-то… еще кроме нас? Но…

Земля содрогнулась от толчка, и Макс упал Гидеону под ноги. Они оба повалились на плотно утоптанную землю, которая и пахла, и выглядела как настоящая после дождя. Гидеон на мгновение чуть не забыл, что он на астральном плане. Создатель этой маленькой ментальной тюрьмы в точности, в деталях знал, что такое влажная почва, а значит, родом был откуда-то, где часто идут дожди.

– Ну, – сказала Эйлиф, прикрывая глаза ладонью и глядя на быстро темнеющее небо, – дашь знать, когда разберешься, ага?

«Нет», – в панике подумал Гидеон. Нет, возможно, она и представляла угрозу, но если бы она ушла, здесь стало бы на одно существо меньше, а значит, меньше и на один источник магической энергии в этом мире, который он мог только созерцать, но не контролировать. А этот шторм может быть чем-то серьезным или, что более вероятно, кем-то, кто заметил его присутствие и пришел разобраться…

– Мам, прошу тебя, не надо… Эйлиф! – выкрикнул Гидеон, но матери уже и след простыл.

Само собой. Ну и ладно, зато теперь и он может выйти отсюда со спокойной душой. Надо лишь…

Раздался громкий лай, а вслед за ним – скулеж. Ослепительно сверкнула молния, и земля бешено затряслась, пошла волнами. Гидеон не устоял и рухнул на четвереньки, а затем поднялся и поспешил убраться подальше от эпицентра.

«Кто ты такой?»

Голос раздавался прямо в голове у Гидеона, ввинчивался в мозг. Череп распирало и жгло изнутри. Когда же его наконец отпустило, то перед глазами все плыло, а щеки были мокрыми от слез и косого ливня.

Создатель этого места и впрямь знал толк в дождях.

– Я пришел за Принцем, – сквозь зубы процедил Гидеон, кривясь от пульсирующей боли в голове. Она напоминала мигрень, только мозги буквально кипели. В череп будто налили магмы. Тут до Гидеона дошло, что он потерял Макса и во сне боль не может прицепиться надолго, если только в реальности его не хватил удар. Но если он сейчас помрет, то не успеет ни с кем попрощаться, а это попросту неприемлемо. Гидеон дерзко вскинул голову и тут же вздрогнул от невидимого удара.

«Кто тебя послал?»

– Сам Принц, – крикнул Гидеон. Со звуком творилось нечто странное: он будто сам себя поглощал. – Принц, это он меня вызвал. Я просто… – Его снова прижало давлением, будто хлыстом ударило. Кто его так? На это способен лишь телепат. Возможно, тот самый, который упрятал сюда, запер на этом астральном плане Принца. Значит, предстояло бороться не на жизнь, а на смерть. Нет, хуже; биться за свой разум, рассудок – с магом, чья сила намного превосходила возможности Гидеона.

Он снова поднял голову, желая увидеть соперника. Не то чтобы это имело значение, просто такова была натура – и проблема – самого Гидеона, чей главный талант состоял в умении выживать. Убить Гидеона можно было лишь одним-двумя способами: причинив сильную боль здесь и спровоцировав аневризму там. Или же нанеся такую сильную травму, что это бы подавило нервную систему и вызвало симптомы передоза: поверхностное дыхание, слабый пульс и, наконец, судорожный припадок и кому. Но если страдать для Гидеона ничего не значило, то жизнь свою он просто так не отдаст. Впрочем, этот телепат был явно способен ее отнять.

«Кто такой принц?»

– Он сидит в башне! Это… – Гидеон рылся в земле, ища, за что бы зацепиться, и нащупал спутанные колючие побеги. Он пришел сюда бестелесным, но явно чувствовал, будто с него сдирают кожу; какое грандиозное и зловещее чувство юмора у создателя этой тюрьмы, ведь боль – она вся в воображении. – Скажи ему, меня прислали…

«Кто? Форум?»

Они зашли в тупик, и тогда Гидеон, который уже не мог больше терпеть, обратился к своим ощущениям. Боль нереальна, напомнил он себе. Это игра восприятия. Иллюзия. Ее нет. Да, это сон, из которого тебе не выйти, но здесь не работают законы физики. Правил вообще нет. Необязательно быть таким, каким тебя создали.

И вот так умирать тоже необязательно.

Гидеон заставил себя выпрямиться и, превозмогая хаос и терзающий разум гул, стараясь забыть о жжении в мускулах и боли в голове, постарался думать о чем-то другом. О пироге. Да, пирог. Пирог он любит. Из всех десертов пирог – чуть ли не самый недооцененный. Что может быть лучше, чем впиться зубами в промасленную корочку? Ничего. Гидеон обожал воскресенья. Понедельников он не страшился. Не страшился потому, что страх – для людей, которые любят страдать вдвое-втрое сильнее. Большинство сочло бы Гидеона пессимистом, ведь ты только глянь, все же очевидно: кругом одна хрень, – однако пессимистом Гидеон не был, он просто довольствовался тем, что жив. Он любил бодрствовать, ему этого не хватало. Не хватало блинчиков, противного дешевого кофе. Он скучал по тому, как Нико его будит с утра пораньше, ни свет ни заря. Скучал по его дурным привычкам, как он вечно перебивает, не давая договорить. Скучал по чувству, с которым смотрел на Макса с Нико, и понимал, что эти двое отвели место в своих жизнях специально для него, сделали его своим. Он скучал по местам, где нет дождей, но и по дождю тоже скучал. По настоящему дождику. По тому, как из-за непогоды опаздывал на автобус. По влажной вони в подземке. По первому велику, который наверняка сперли, и по второму, который тоже угнали. И по тому, как, лишившись велика, он гулял пешком с Нико. По разговорам с Нико. По тому, как страдал, но страдал сознательно из-за Нико, потому что тот на другой стороне. Ему не хватало Нико. Не хватало его. Не хватало…

Наконец-то боль стала стихать. Зрение вернулось, вернулись прочие чувства, не притупляемые больше страданием. Гидеон взглянул себе на руки и подумал: огненный шар – и сразу «бабах!». В руке у него появился огненный шар. Магия! Магия во сне! Бессмыслица, ну и ладно. Наука здесь не работала, тут была особая атмосфера. Гидеон вслепую метнул полыхающий снаряд, и кто-то уклонился, выгнув пространство и скрывшись из виду.

Гидеон уловил только волнистый проблеск стилизованных черных доспехов и черных волос. Так, ладно, значит, телепат – женщина. Этакая мстительная Жанна д’Арк. Удивительно, но голос у Гидеона в голове звучал именно женский. Хотел ли он ее поджечь? Не особо. Он стремился только сделать работу: вломиться в замок и вызволить из башни Принца.

Убраться отсюда, снова увидеть Нико.

Гидеон побрел сквозь заросли ежевики, раздвигая колючие побеги, словно воды моря. Давно надо было так поступить. У него с глаз будто убрали тень тучи, и дело пошло значительно легче. Он был слеп, но теперь прозрел. Все просто, донельзя просто, честное слово. Краем глаза Гидеон снова заметил черную броню и подумал: «Руки-вихри», – и тут же налетел ветер. Неизвестная телепатка мчалась к башне наперегонки с Гидеоном. С неба хлынул яростный поток метеоров, росинок жидкого пламени. Пора, красивая, проснись! [21]

Гидеон выбежал на мощенную камнем дорожку. Телепат сверкала доспехами позади, наступая на пятки. У самой цитадели Гидеон резко остановился и прикинул, как попасть внутрь. Ага, лоза. По ней можно влезть на стену. Побеги молнией устремились вниз по каменной кладке от окна в башне, и Гидеон подскочил, поднимая себя все выше при помощи мысли – долой гравитацию, Николас! – и цепляясь за зелень.

Мимо просвистел топор, который рассек лозу. Уклонившись, Гидеон нырнул вниз и превратил камень в кремовый зефир. Да, вот так, он здесь как рыба в воде, ведь они с телепатом состязались в пространстве сна, а Гидеон – сноходец. Он оптимист и дурачок. Видя близкий конец, Гидеон говорил: «Не сегодня, урод!» – посылая судьбу с ее капризами далеко и надолго, слепо ныряя в преисподнюю.

К такому телепат оказалась не готова. Она была сильна и быстра, но что прикажете делать с кремовым зефиром? Он же чертовски липкий. Гидеон тем временем снова метнулся к башне и прилип, точно квакша, с той стороны, где была кладка. Тогда телепат принялась разбирать башню, вынимая камень за камнем у него из-под рук, но Гидеон догадался заменять их игрушечными кирпичиками, великанскими стропилами и мармеладом пастельных тонов. Будь здесь Нико, он такой херни Гидеону не спустил бы.

Гидеон уже почти взобрался на башню, когда телепат настигла его, схватив за пятку. Гидеон попытался стряхнуть ее, лягнув разок-другой, но она оказалась сильней, чем он думал, и колдовала, похоже, без напряга. Она показалась ему смутно знакомой, как и недавно пережитая острая боль. Гидеон испытал дежавю, будто уже видел эту медитку прежде во сне. Тут она схватила его за икру, и вместе они ввалились в окно, а он подумал: «Как интересно, я вроде тут уже бывал».

Она и правда оказалась сильна или, по крайней мере, сильна была та ее версия, которая управляла этим астральным планом. Она без труда повалила Гидеона на спину и жестоко атаковала его разум, а он, сходя с ума от боли, расхохотался. И что, это всё? Так для него все закончится – моралью: «Не слушай больше мамочку»?

Телепат что-то сжимала в руке. Эфес меча. Ну конечно. Она вот-вот убьет Гидеона – как это сделать, она знала, ведь инстинкты убийцы у нее были крайне обостренные, – и тогда все исследования Нико коту под хвост. Если, конечно, он их проводил. Если еще помнит про Гидеона. «Как ты не поймешь?! Я хочу решать твои проблемы!» – он сказал это с такой легкостью, как два пальца об асфальт. Нико и к порыву ветра мог относиться с симпатией, а Гидеон не такой, он больше всего ценит преданность. С другой стороны, если Гидеон умрет, с Нико ничего не случится. Нико де Варона всегда смотрит вперед.

– Гидеон? – сказала телепат, как раз когда сам он уже приготовился умереть, уйти насовсем. Даже некоторое облегчение испытал: не нужно будет прощаться с Нико. Если Гидеона не станет, Нико не придется больше рисковать и ввязываться в опасные авантюры… сказал странник-сновидец, который сам только что влип в неприятности. И ради чего? По приколу?

Господи, какой же он идиот и засранец.

– Ты Гидеон, – сказала телепат и, отпустив его, отступила. Охренеть, какая же она красивая! Или это часть сна? А может, она – сама Смерть? Гидеон всегда гадал, как она выглядит, если, конечно, вообще существует, и вот теперь ясно понял, что выглядеть Смерть должна, ну, как-то вот так. Чтобы ты сам пошел к ней, даже если ни капельки не собирался умирать. Она была прекрасна, этакий мстительный ангел. Великолепный и внушающий трепет образ, предвестник конца.

Тут краем глаза Гидеон заметил еще кого-то. Паренька. Мужчину. Причем именно такого типажа, которому Нико с удовольствием расквасил бы шнобель. Так ведь это же Принц! Он самый! Смерть, пришедшая за Гидеоном, обернулась. Вот удача! Кто там пенял Гидеону, что он не реалист? Ха-ха-ха, Николас! Говорил же, когда-нибудь все окупится!

Собрав в кулак остатки сил и размочаленные остатки рассудка, Гидеон рванулся и, схватив Принца за ногу, забросил себе на плечо. Принц был выше ростом, но, к его несчастью, Гидеон верил в лучшее! Верил, а потому был способен на все-е-е! Телепат у него за спиной выругалась и потянула меч из ножен, однако Гидеон оказался быстрее, бесконечно быстрее. Он уже несся к окну. Вместе с Принцем сиганул наружу. Земля понеслась им навстречу, все быстрей, и быстрей, и быстрей…

Гидеон проснулся, судорожно хватая ртом воздух так, что от натуги заболели легкие. Пол под ним был сухой.

– Твою мать, – произнес Макс. Как всегда голый, сидя рядом на корточках, он смотрел на Гидеона сверху вниз. – Ты так долго не дышал… Я реально решил, что ты помер.

– Принц. – Гидеон резко сел, и у него закружилась голова. – Я достал его? Все кончилось?

– Ты проснулся. – Макс, видимо, решил, что Гидеон еще спит. – Гидеон, ты проснулся. Ты у нас дома.

Дома. Верно. Внизу орали братья Мухерджи, лаял чихуахуа, на улице кто-то ругался. Дом. Гидеон вернулся домой. Он прямо чувствовал вкус ропа вьеха: мясо и овощи, которые прямо тают во рту.

– Где Нико?

Макс нахмурился, медля с ответом, и Гидеон моргнул.

– Погоди. Нет. Извини.

Точно. Он дома, а Нико – нет.

А еще он напустил слюней. Гидеон утер подбородок.

– Сработало? – спросил он.

– Не знаю, – с сочувственной миной ответил Макс.

– А… ну ладно.

Если дело сделано, то все будет хорошо. Эйлиф получит то, что хотела, и он больше не будет ей ничего должен. Но если не вышло…

Гидеон медленно выдохнул и закрыл глаза.

– Твою мать, как я устал…

Макс изобразил свою обычную апатичную улыбку.

– Круто, – сказал он, падая рядом на спину. – Вздремнуть сейчас было бы в тему.

VI

Эго

Нико

Нико лежал на кровати, не в силах уснуть, когда к нему постучались. Он взглянул на часы и, решив, что ничего важного ему точно сообщить не хотят, быстро закрыл глаза.

– Уходи, Тристан, – пробормотал он и почти сразу же вскочил на ноги. Все его тело вытянулось в струнку, повинуясь какому-то странному рефлексу вроде коленного, только сейчас ему стукнули сразу по мыслям.

– Мать-перемать! – Нико распахнул дверь и увидел на пороге своей спальни Парису. – Я и не знал, что ты так умеешь…

– Сейчас такое было. – Дико выпучив глаза, она протиснулась мимо него в комнату. На ходу она – невиданное дело! – споткнулась. Платье было смято, одна бретелька съехала с плеча. Нико вдруг подумал, что ни разу еще не видел Парису хоть сколько-нибудь растрепанной.

– Что с тобой? – спросил он, глядя, как она расхаживает туда-сюда у камина.

Один за другим элементы ее внешности складывались в тревожную картину: волосы непривычно вихрились, на платье под мышками темнели пятна испарины, а кожа приобрела землистый оттенок, как будто Париса перенесла лихорадку.

К несчастью, Нико по-прежнему сильно к ней влекло, что только мешало.

– Твой дружок Гидеон. – Париса встала и бросила на него злобный взгляд. – Ты не говорил, какой он сильный медит.

Нико не сразу понял, к чему она клонит.

– Так ты… видела Гидеона? – спросил он не то в недоумении, не то в ярости, не то наплевательски, не то испытывая жуткую боль, как от несварения.

– Ты же вроде за него беспокоился. – Она снова остановилась и сердито посмотрела на Нико. – Ты постоянно за него переживаешь. Твою мать, я-то думала, он инвалид какой-нибудь!

– Я не выкупаю, в чем дело? – спросил Нико, и Париса скинула туфли, ворча по-французски что-то про то, какой он безнадежный придурок. – Эй, а вот это лишнее. Хотя нет, ты права, – сокрушенно признал он, – но у меня есть право не выслушивать оскорбления у себя в спальне. И вообще…

– Я проторчала тут слишком долго, – отрезала Париса. – Начала… – она посмотрела на Нико с таким презрением, с каким еще никто не смотрел на него, да и, наверное, ни на кого и никогда в этом мире, – беспокоиться.

– За… Гидеона? – Нико в жизни бы не подумал, что так оно и есть, однако так оно, похоже, и было. Он невольно заметил, какой маленькой Париса выглядит на фоне камина. А жаль. Она всегда казалась ему каким-то неземным созданием, готовым дать ему по лицу не хуже любого его знакомого мужика.

– Да. Нет. Сама не знаю. – Париса для верности смерила его очередным злобным взглядом, и до него запоздало дошло, что надо бы, наверное, задавать другие вопросы.

– Прости, с Гидеоном что-то не так? – В последние недели мысли о том, что с Гидеоном может случиться беда, посещали Нико чаще, чем он готов был признать, и, дабы не впасть в истерику, он с лицемерным раздражением стал отмахиваться от них. Однако сейчас испуг вызвал у него нечто вроде короткого замыкания, совсем как в электроцепи.

Может, Гидеон потому и молчит, что…

– Нет, – фыркнула Париса, – наоборот, с ним все просто замечательно.

– О. – Понятно, значит, это у Нико дела плохи. – Тогда в чем дело?

– Ни в чем. Никаких проблем. – Какая благородная попытка изобразить безразличие: внешность Парисы говорила, что проблемы как раз таки есть. – Я тут подумала…

Она не договорила, и Нико выгнул бровь.

– Ну?..

– Ничего. – Париса в отчаянии отвернулась, а Нико, не зная, куда девать руки, куда смотреть или податься, присел на кровать.

Объяснений так и не последовало. Ну, решил Нико, раз уж Гидеон цел и невредим (хотя наверняка накосячил), можно выяснить, что же так взволновало Парису.

– Как ты? Выглядишь… потрясенной, – сказал Нико, обратив наконец внимание на ритм шагов, которыми она мерила комнату.

Кто и что такого мог сотворить с ней?

– Это был Каллум? Далтон?

– Нет, это был ты. – Париса метнула в него ядовитый взгляд. – Я его чуть не убила. Собралась уже, готова была, еще чуть-чуть, а потом…

Она поджала губы.

– Какой он? Твой Гидеон?

– Страшный мерзавец, – немедленно ответил Нико. – Лучше его просто никого нет, – пояснил он, но Париса еще сильнее нахмурилась. – Я в прямом смысле.

– Ну разумеется. – Париса вздохнула и упала рядом с ним на кровать. – С тобой… – она испепеляюще посмотрела на Нико, – с тобой что-то не так.

– Все как обычно, – ответил Нико, лег и посмотрел ей в глаза.

– Нет, ты разваливаешься, – возразила Париса, переводя взгляд на потолок. – Что-то тебя иссушает.

– Не-а. – А вот и да. Болело и ныло все тело. Но это же мелочи, пустяки. Такое со всеми бывает, начинается с возрастом, из-за стресса… только не с медитами-физиками высшего калибра, которым вроде как являлся Нико. И то, что прежде давалось по щелчку пальцев, уже не получалось так просто и быстро. Теперь приходилось думать секунду-другую перед каждыми чарами. В принципе, грех жаловаться, но все же Нико не покидало ощущение, будто тело ему больше не принадлежит. – Все у меня хорошо.

– Скучаешь по ней? – тихо спросила Париса.

Имя даже не пришлось произносить вслух.

– Бывает. – Либби ему не хватало так же, как не хватало бы электричества или левой руки. Он не знал, как теперь без нее обходиться.

– И его тебе тоже не хватает, – заметила Париса.

Снова никаких имен. А значит, Париса, наверное, знала, что Нико не хватало Гидеона, как не хватало бы разума, способности уходить от удара. Оставшись без Гидеона, он потерял сам себя.

– Странно, – сказал Нико, – эта библиотека… дает все, чего можно пожелать…

– Да.

– Она все дает и все забирает, – сказал Нико, имея в виду: зачем он отправился куда-то, бросив все, что имел, если можно было остаться, так и не познав глубин своего невежества?

– Да, – снова согласилась Париса.

Нико повернулся на бок, лицом к ней, подобрав ноги. Так они и лежали, зеркально повторяя позы друг друга, в тишине, у него на кровати.

Он еще никогда не был так близок к ней, а сейчас они касались друг друга коленями. У Нико всегда было чувство, что Париса не хочет подпускать его к себе, и он держался на расстоянии. И только сейчас почувствовал, будто для него приоткрылась некая дверца. Словно Париса Камали сняла все преграды в обмен на мгновение покоя.

Ее волосок щекотал лоб, и Нико отвернулся. Почесался, а потом снова взглянул на нее.

Париса смотрела на него так, будто чувствовала, что сейчас они совершат какую-то глупость.

– В чем дело?

Что ему было терять?

– Мне типа казалось, что ты должна благоухать розами, – признался он, и она, как ни странно, от души рассмеялась. Вышло на удивление по-девчачьи и мило, даже немного мелодично.

– Чем же я пахну на самом деле?

– Э-э-э… – Нико принялся обнюхивать ее, и она отмахнулась. – Потом?

– Прекрати.

– И… типа жасмином?

– Это шампунь, – скривилась Париса. – Бренд семьи Нова, только тсс.

– Нет уж, всем разболтаю, – оживился Нико. – Прямо сейчас составлю текст памятной записки.

– Какой же ты ребенок, – вздохнула Париса.

– А вот и нет. – Он придвинулся немного поближе, соединив с ней коленки. – Если тебе интересно.

– О Николас. – То, что она хотя бы не рассмеялась, он воспринял уже как победу. – Мы это обсуждали.

– Знаю. Но ты наверняка не выбросила этот вопрос из головы, а я лишь снова внес его в список приоритетных. – Он опустил взгляд на ее пальцы: длинные, без колец, неподвижные.

– Ты правда замужем? – спросил он, припомнив, что говорил Каллум, когда исполнял с Парисой их танго душевной боли.

– Да, – пожав плечами, сказала Париса. – Только это не имеет никакого значения.

– Даже юридического?

– Ладно, в этом смысле – имеет. – Одной рукой она подперла голову, а другую убрала в сторону. Нико повторил за ней. – Но давай не будем об этом.

Пусть только захочет остаться, и он прекратит расспросы.

– Николас… – предостерегающе промурлыкала Париса.

– Прости, – вздохнул он. – Забыл, что ты у меня в голове.

– Ты единственный, кто вообще об этом забывает.

– О. – Что ж, а вот это разочаровывало. Должно быть, его только чудом еще не убили.

– Нет, это мило. – Она слегка улыбнулась. – Ты сам милый.

Это ранило, жестоко и больно.

– Вот как?

– Да.

Он придвинулся ближе. Намного ближе.

– Насколько милый?

Париса снова его оттолкнула.

– Я знаю, что делаю, – напомнила или даже предупредила она.

– Ну и хорошо, буду рад поучиться, – беззаботно ответил Нико.

Париса вздохнула.

– Ты слишком уж обеспокоен.

– Париса, – он подпер рукой голову, – мне не надо читать твои мысли, чтобы узнать, что ты сюда пришла по одной-единственной причине: произошло нечто страшное.

– Ах да, ты милый и еще умный. Погибель моя. – Париса томно прикрыла глаза. – Все у меня хорошо.

– Правда?

– Да, только я… – она осеклась, – вроде как проявляю слабость.

Ой, ну хоть бы, хоть бы…

– Прекрати, – снова осадила его Париса.

– Чего? Мне что, нельзя и надежд питать?

– Кому-то – можно. Тебе – нет. – Она приоткрыла один глаз и посмотрела на него с прищуром.

Вышло очень несексуально, и все же ничего более чувственного Нико еще не видел.

– Скажи что-нибудь откровенное, – попросила Париса, – чтобы я вспомнила, как презираю тебя.

– Мы с отцом не очень близки, – бодро ответил Нико. – И на днюху мама подписывает мне открытки за них обоих.

– Фу, гадость. Расскажи побольше о матери, – тут же велела Париса.

– Она невероятно требовательная. Если приходим в ресторан, требует что-нибудь убрать. Думаю, для нее это игра: ей надо показать свою власть за ужином, вот и меняет что-нибудь.

– Какой кошмар. Еще что-то?

– Она научила меня готовить и танцевать.

– А драться?

– Нет, это дядя. Я мелкий был, – объяснил Нико, – для своего возраста. Меня задирали.

– Нет, – прошептала Париса. – Правда?

– Не знаю. Я не особо помню.

Париса снова прикрыла глаза и мельком улыбнулась.

– Ну и молодец.

– Так Гидеон говорит, – нечаянно обронил Нико. – Дескать, мое качество номер один – это мой объем внимания, и я не должен позволять никому утверждать обратное.

– Он прав. – Париса как будто ждала, и поэтому Нико продолжил:

– Сюда я пришел ради него. Хотел выяснить кое-что и помочь. Но за все это время… – Он медленно вдохнул и выдохнул. – Я просил, но в библиотеке ничего нет. Для меня нет. А тут еще много личных вопросов, столько всего, что надо узнать. Вселенная – она такая огромная, необъятная, и, изучая ее, я неким образом тоже помогаю Гидеону, ведь столь огромная вселенная не может ошибаться. – Он сглотнул. – Она не ошибается, и Гидеон не может быть какой-то там статистической погрешностью или комбинацией на костях, брошенных генетикой. Не может он быть ошибкой. Он не ошибка.

Париса ничего не сказала.

– Если честно, я поступил эгоистично, – покашляв, признался Нико. – Думал… думал об этой силе. Обо всем, что я есть. А если совсем откровенно, я хочу это использовать. Если Гидеон не ошибка, и я не ошибка, то у всего есть причина, цель. Зачем я существую? Затем же, зачем и золотая рыбка? Существует ли она просто как часть экосистемы относительно всего остального в природе или для… чего-то другого? – Нико помедлил немного в нерешительности, а после продолжил: – И если у меня есть сила, то, может, я должен… Нет ли у меня каких-нибудь обязательств п…

– Он о тебе думал, – тихо сказала Париса. – Гидеон. Когда умирал, он думал о тебе.

– О…

И только когда Париса медленно открыла глаза и нежно посмотрела на него, Нико осознал, что все это время слепо смотрел ей за спину.

Париса коснулась пальцем его виска, и он снова медленно выдохнул, отпуская все, сбросив бремя.

И наполнившись заново.

Париса придвинулась, а он, до нелепого возбужденный, с готовностью улегся на спину, дал ей себя оседлать. Нежно намотал локон ее темных волос на палец, когда она наклонилась и ее пряди, щекоча щеки, занавесом упали ему на плечи.

Он чувствовал, как бешено колотится в груди сердце. А все Париса, это она так на него влияла, и еще – жизнь, придавившая грузом всех обстоятельств. И пустота, которую он упорно старался заполнить хоть чем-то: книгами, силой… Сколько раз он твердил себе: «Просто уйди, возьми и брось это», – но не мог решиться. Знал, что не сможет.

«У меня есть догадка, – хотел он признаться Парисе. – Думаю, мы способны открывать двери в иные миры, создавать вселенные. Проделывать разломы во времени и пространстве. И эти дары мне вручили как инструменты, к тому же снабдили меня любопытством. Я подружился со сноходцем, чтобы, обладая этой силой, грезить о большем».

Но вместо этого Нико приподнялся, а она ответила, и когда их губы встретились, он понял, что имела в виду Париса, говоря, что он не сможет трахнуть ее, не задействуя души. Ему не хотелось ни страсти, ни похоти; ему хватало того, что есть: нежности, чистоты. Большего он и не хотел.

Париса было отстранилась, но он остановил ее, чуть потянув за волосы.

– Тебе со мной невыносимо? – чуть застенчиво спросил Нико.

Мгновение, а то и два Париса смотрела на него молча.

– Вообще-то нет, – не сразу ответила она и снова поцеловала его.

Нико не удивился чувственности ее поцелуя, от которой внутри все таяло. Он медленно, лениво – будто ему не осталось иного занятия, кроме как исследовать каждый дюйм ее плоти, – расправил задравшийся подол ее платья. Сознательно очистил разум, не думая ни о чем, только о ее бедрах и шелке платья, скользящем по коленям. А выбирать платья Париса умела: шелк подчеркивал изгибы ее тела, вызывая неизменное восхищение. Нико скользнул пальцами по ее пояснице, задержавшись на ямочках, а Париса очертила рукой линию его губ. Он запрокинул голову со стоном, в такт которому задрожал пол.

Нико взял Парису за руку, сплетя с нею пальцы, дал опереться, подстроился под ее ритм, похожий на угасающий прибой. Она слегка прикусила его за подбородок, и он зарычал, как… как… натурально зарычал, и всё тут. Без памяти отдался накатам, которые, словно бы в нерешительности, никак не усилятся, но и не стихнут совсем. Впервые за последние месяцы Нико не думал ни о чем. С Парисой их связывала только плоть, и все же он чувствовал, как от нее исходит нечто, эхом отзывающееся в нем самом, словно бы их тела бегло общались через движения. Он словно бы мог спросить ее о чем-то глупом и бессмысленном вроде: «Ты когда-нибудь ощущала пустоту, глядя на луну?» или «Знаешь, каково это – очутиться в стране, на языке которой не говоришь?». А ей не пришлось бы отвечать, ведь он знал бы ответ заранее. Просто знал, и всё.

Свободной рукой он притянул ее к себе, вплетая пальцы в волосы на затылке и не давая разорвать поцелуя. Он целовал ее снова и снова, глубже и горячее, не открывая глаз и млея от тепла, от жара ее кожи, томно дыша и вздыхая. Словно проваливаясь в пустоту, потому что кровать как бы расступалась под ним. Нико бормотал несуразицу, нежности и мольбы. Querida mía. Quédate conmigo. «Останься, побудь еще со мной».

Поцелуи становились все медленней, слаще, как густой мед, впитавший золото летнего солнца. Да, да, вот оно. Нико так и держал Парису за руку. Он представлял ее совсем не такой, она вообще была не похожа ни на что в этом мире, напоминала сон. И от тоски уже щемило в груди, и он цепенел, обуреваемый страстью, словно купаясь в ярких воспоминаниях о том, чего не было, упиваясь бархатистой нежностью. Ему уже ее не хватало, как будто она уже его оставила.

Что она видела у него в голове? Пустоту, отсутствие мыслей? Или вихрь чувств и ощущений? Казалось, их затмевает приятное забытье. Мгновение тянулось как жвачка, и Нико словно улетал куда-то на облаке. Он чувствовал легкость, будто из него вынули кости, отняли ноги, а улететь окончательно не давала только рука Парисы, за которую он держался.

Особняк – эта экосистема, сеть ответов, порождавших еще больше вопросов, – и правда что-то выкачивал из него. Загадочный принцип ускользал от Нико, как призраки всех, кто жил здесь прежде. Нико сам становился частью особняка и больше не мог различить свои и его мысли. Если прежде он управлял каждым атомом своего тела, то сейчас будто сливался с библиотекой, не видя, где и когда именно она выкачивает из него силы. Где и когда заканчивается его собственный голод и начинается жажда архивов. Его разбирали по кусочкам, он чувствовал себя и более, и одновременно менее человечным, но вот этого у него точно никто не отнимет: касаний, вкуса, удовольствия. С этим он не расстался бы при всем желании. Где-то на краю разума кто-то устало вздохнул, очень похоже на Роудс: «Честное слово, Варона…» – будто Давид сбацал ту самую пресловутую мелодию, что раздражала Господа [22].

«Да, – подумал, мысленно рассмеявшись и захлебываясь облегчением, Нико. – Да, Роудс, я знаю».

Его слова звучали невнятно, веки наливались свинцом, а тело понемножечку расслаблялось, тонуло в постели. Он крепче прижал к себе Парису, содрогаясь от удовольствия, пока не стало казаться, что они слились воедино и она падает в пустоту вместе с ним. «Твою мать, – запоздало сообразил Нико. – Она же это и имела в виду, говоря про душу, про сердце, сердце, стучащее ровно, ритмично, уверенно и спокойно. Очень знакомо». Земля задрожала, и он подумал: «Выброси меня. Продолжай, подними меня».

Оглядевшись, он понял, где оказался. В окно маленькой кухни-столовой лился свет предзакатного солнца. Пахло кофе со сливками. Возникло странное чувство безопасности. Где-то вверху – краем глаза заметил Нико – что-то сверкнуло. Блеснули искорки в вихрях песочных волос.

– Гидеон, – позвал Нико, но тут сверкание исказилось, и сердце чуть не выскочило из груди.

– Нет.

Голос Парисы он ощутил еще прежде, чем увидел ее саму. Она уже не выглядела растрепанной. Наверное, потому, что это был сон.

– Прости, – сказала она, прислонившись к стене квартиры Нико. – Просто подумала, что тебе не помешает отдых.

– Ясно, – поморгал он. – Значит, я…

– Уснул? Да. Пожалуйста, – она хмыкнула, – не переживай: мне понравилось.

Не первый раз Нико подумал, что если во что-то хорошее верится с трудом, то зачастую оно нехорошее.

– Хоть что-то было реальным?

– А как узнать, что реально? – пожала плечами Париса.

Нико посетило странное чувство: что ему стоит поблагодарить ее или, может быть, жениться на ней.

Париса закатила глаза.

– Не увлекайся, Николас, – сказала она и отвернулась. – Приятного тебе восстановления.

И лишь тогда до него дошло, что все происходило – должно было происходить – на самом деле. По крайней мере, самое важное. Их связывало нечто общее, нечто подлинное, очень заметное. Одно на двоих. Не как обед или тайна; скорее как общее горе.

Да, это было горе. Потеря, пусть и не в привычном смысле этого слова. Отказ от личного будущего, вроде расставания с возлюбленной, с которой не было ни шанса сойтись. Нико знал, что его поглотила какая-то чудовищность, он отдает все больше и больше своих сил за шанс наконец узнать все, что можно было узнать. Но с каждым днем он становился все увереннее и увереннее. Не было предела ни его могуществу, ни его страданиям. Но, чтобы увидеть на нем эту печать пустоты, Парисе нужно было нечто большее, чем одна только развитая телепатия.

– Постой. – Он схватил Парису за руку. – Ты что, не хочешь остаться тут, со мной?

На ее лице отразилось удивление. Или же подозрительность. И то и другое ей шло одинаково.

– Что?

– Ну, ты перехитрила меня и погрузила в сон. К тому же, помнится, ты была не в лучшей форме.

Должно быть, она и сама это заметила, потому что тут, на этом плане или же у Нико в голове, привела себя в порядок: платье снова выглядело безупречно, а гладкие волосы блестели.

– Хотя, должен сказать, я думал, что помню обстановку лучше, – заметил Нико, озираясь по сторонам. – А на этом плане кое-что выглядит немного иначе.

Париса некоторое время молча смотрела на него.

– Например?

– А, так… просто… кое-что. – Нико внезапно исполнился чувства ностальгии по скрипучему угловому шкафчику, острой, болезненной тоски по отметинам когтей на полу, по всему, из-за чего они потеряли свой депозит. – Просто тут все не совсем правильно. Я думал, у меня в голове оно лучше отложилось.

Париса вздохнула, как будто собиралась что-то ответить, но промолчала.

– Я же велела тебе обзавестись талисманом, – напомнила она вдруг.

– Что? Зачем?

– Затем, – теряя терпение, сказала она, – что ты должен знать: мы не у тебя в голове.

– Что? – Впрочем, он уже начинал об этом догадываться. – В чьей тогда?

Париса поджала губы.

– Только не надо реагировать бурно.

– Что? – нахмурился Нико.

– Ничего… – раздраженно выдохнула она. – Мы у меня. В голове.

– У тебя в голове, – как попугай, повторил он, не сознавая смысла сказанного.

– Да. Твоя голова… она… – Париса отвела взгляд. – Ей нужен был отдых.

– Париса Камали, – вытаращился на нее Нико. Он даже чуть не рассмеялся, хотя это было бы, наверное, еще хуже, ведь для телепата впустить кого-то к себе в мысли куда интимнее, чем секс. – И ты еще говорила мне не вкладывать душу в секс…

– Довольно. Приятного отдыха. – Париса бросила на него сердитый взгляд, который теперь уже не казался таким уж обидным. Ведь он не произвел на Нико впечатления.

– Почему? – спросил он. – Могла бы и сказать, ведь если не скажешь, я решу, что ты – хороший человек. Тебе надо марку держать…

– На меня напал приступ человеколюбия, – отрезала Париса. – И ты мне уже надоедаешь. Буду знать. Правильно Роудс тебя ненавидела.

– А, ясно, ты специально упоминаешь ее, чтобы позлить меня, но у тебя ничего не выйдет, – радостно заявил Нико. – Ты же знаешь: у нас с ней взаимная неприязнь.

– Да, конечно. У тебя недюжинный талант к ненависти. – Париса вперила в него проницательный взгляд. – Сколько людей зараз ты способен «ненавидеть»? Ограничения есть?

– Не-а.

Париса закатила глаза.

– Иди поспи. Когда проснешься, меня уже не будет.

– Но память об этой ночи сохранится, ваша королевская нежность.

Наверное, не стоило это говорить, потому что, когда он наконец проснулся – ближе к десяти утра, разнеженный и полный сил, – обнаружил пропажу любимого свитера, на месте которого лежала записка:

Так тяжело найти хороший кашемир.

Впереди была холодная зима, но Нико, как ни странно, не расстроился. Давно он не чувствовал себя так хорошо и потому, внезапно найдя в себе смелость, которой давно уже не ощущал, достал телефон.

«Я тут – самый глупый парень», – написал он.

«Не могу не согласиться», – ответили ему.

Следом пришло еще сообщение:

«Я слишком долго пропадал, Ники.

Осталось последнее дело, и скоро я тебя навещу».

Либби

– Роудс права, – сказал постдок [23] невысокого роста по фамилии Фаррингер. Ожесточенно жестикулируя, он не то чтобы походил на Нико; скорее на препода, которого тот спародировал бы после пары, повеселить сокурсников (всех, кроме Либби). – Квантовая теория гравитации куда уместнее…

– Разумеется, Роудс права, – сказал Мортимер, другой постдок, выше ростом. – Но речь не о том.

– О чем тогда, Морт? Если будешь говорить так всякий раз, когда мы станем поднимать вопрос динамического окружения и относительности…

«Так вот какой была бы жизнь без Нико де Вароны», – беззаботно подумала Либби. Будь она единственным одаренным физиком в НУМИ, все просто соглашались бы с ней. Говорили бы: «Разумеется, Роудс права». Ведь так и есть! Всегда было. Просто, когда Либби выдавала дельные мысли, у нее на щеках не проступали ямочки от улыбки. Или дело в том, что у нее яичники вместо яиц? Впрочем, сейчас-то какая разница?

Либби вдруг сделалось душно, захотелось зевнуть. Они устроились в одной из подвальных лабораторий, куда в самом начале изгнали всех докторов-физиков, и от этого становилось еще обиднее, право слово. ЛАРКМИ располагался в одном из прекраснейших зданий в викторианском стиле, и, когда Либби только подошла к нему, она ожидала застать внутри только промышленные цеха. И оказалась отчасти права, одновременно попав пальцем в небо. Ее встретили утонченные лестницы из кованого железа и оригинальные деревянные половицы, однако само нутро опустошили, превратив в подобие внутреннего дворика. Когда она впервые вошла, над куполом главного атриума, выложенного мексиканской плиткой и итальянским мрамором в идеальном сочетании (гладкая красная поверхность сливалась с заводским кирпичом), темнело ночное небо. А в тенях, что постоянно менялись с течением дня, безостановочно двигались вверх-вниз похожие на птичьи клетки лифты.

Либби застала двух постдоков, наблюдавших ночное небо в телескоп, одну из первых медитских моделей. Тогда ей повезло провести свои первые двенадцать часов в ЛАРКМИ под несравненным фонарем, наблюдая за студентами, мельтешившими внизу, будто белые хлопья в снежном шаре.

Это было подлинное чудо, но, поскольку медитской учебной программе тогда исполнилась всего пара десятилетий, верхние этажи с высокими потолками и декоративными лестничными площадками отвели кафедрам более эффектных специальностей: иллюзионистам, готовым сделать вклад в экономику смертных, и натуралистам, помогавшим в управлении климатом и заложившим основы мира Либби. Все последующие ночи проходили уже в лабораториях, где Алан Фаррингер и Максвелл Т. Мортимер (Фар и Морт – для семерых аспирантов) вели исследования и писали работы, изредка (очень-очень редко, учитывая малочисленность потоков) читая лекции.

Само собой, Либби стала диковинкой. Не зная, как объяснить свое появление, – в конце концов, не скажешь же «Я из будущего», если выглядишь как сумасшедшая бродяжка, – она представилась просто: «Элизабет Роудс, новоиспеченная выпускница-физик из НУМИ», – позволив коллегам додумывать остальное. Сами они работали в стесненных обстоятельствах, но это даже оказалось Либби на руку: постдоки не стали придираться к ее внешности. Они увидели ученого в нужде и приняли ее с распростертыми объятиями. Особенно когда поняли, что она способна продвинуть их исследования в области гравитационных полей. Прежде, говорили Фор и Морт, это были чисто философские рассуждения. А Морт и вовсе дивился, если не сказать, расстраивался: «Подумать только, ты все это время торчала в Нью-Йорке!»

Вот уже несколько месяцев Либби трудилась с командой постдоков как коллега и товарищ в надежде, что, если окажется полезной, сумеет убедить их оказать услугу. Например, помочь выбраться из ловушки времени, решив нерешаемую задачу. Если даже рассматривать пространство-время просто как четвертое измерение, в котором можно путешествовать, – а это уже большая-большая натяжка, – то объяснить принцип перехода из точки в точку можно было лишь в теории. В 1989 году еще не проводили исследований, хотя бы отдаленно похожих на то, чему учили в НУМИ, не говоря уже о программе Общества. Здесь второй закон термодинамики – то есть энтропия, делавшая некоторые процессы необратимыми, – отрицал саму возможность путешествий во времени. Но так утверждать могли только местные медиты. Они еще не видели ни одного прохода и не обладали даже половиной необходимого для его создания энергии.

Так какой у Либби выбор? Заразить полстраны радиацией или попытаться снова пройти отбор в Общество? Предположим, последнее удастся, и чего она тогда добьется без Нико? Ведь он, хорошо это или плохо (плохо, определенно плохо), – ее вторая половинка.

Ох уж этот самодовольный гаденыш. Лишь бы не услышал ее последней мысли из… своего идиллического места-времени. Сидит себе там и в ус не дует. Это ведь Нико де Варона. Уж он бы точно не стал встречаться с тем, кто, как оказалось, может соорудить временную тюрьму.

Либби громко вздохнула. Это сработал рефлекс на мысли о Нико. Фар, который в последнее время повадился носить спортивный пиджак свободного кроя и желто-оранжевые слаксы – в очень-очень оптимистичной надежде, что они придадут ему более профессиональный вид, – оторвался от записей (тут Либби снова вздохнула) на потолочном проекторе и спросил:

– В чем дело, Лиз? Какие-то проблемы?

Лиз. Она даже не стала его поправлять. Почти все обращались к ней Роудс, потому что других постдоков-женщин тут не было, но время от времени кто-нибудь начинал… фамильярничать. Как в любом коллективе, где ждут, что ты пробудешь с ними еще очень долго. Обращать на это внимание, право, не стоило, ведь коллеги на самом деле вели себя прилично. Просто усердно пытались ввести Либби в свой узкий круг друзей-неученых. Она бы и не возражала, если бы они еще и… ну, знаете, не отставали на тридцать лет от актуальных результатов исследований в квантовой физике. Впрочем, поднимать эту тему не стоило. Как и задумываться о том, что Фар пришел в новых лоферах.

– Нет, никаких проблем, – отозвалась, подавив зевоту, Либби. – Продолжай. Ты говорил о динамических средах? – Боже, как ей не хватало Тристана (не его самого, разумеется, хотя ее и брала ностальгия при мысли о его слаксах отличного кроя). Либби недоставало работы с тем, кто видел нечто, скрытое от ее взора. Оказалось, когда ты самый умный из присутствующих – это даже скучно.

– Вообще-то мы обсуждали парадоксы, – деликатно напомнил Морт, словно намекая: мол, так уж и быть, приглашу я тебя на ужин, мы с тобой страстно пообжимаемся, ты займешься воспитанием наших трех шалопаев, а я – Своими Важными Делами. – Очевидно, за границей штата только о них и разговоров.

– За границей… штата? – переспросила Либби, не понимая, при чем тут Орегон (или Невада).

– Я про полигоны Уэссекса, – пояснил Фар. О полигонах Либби не знала ничего, кроме того, что ее коллеги наверняка лелеяли мечту работать там. Видимо, возможность приобщиться к частному исследовательскому сектору будет голубой мечтой всякого ученого во все времена скудного финансирования универов.

– Что думаешь о МИ? – спросил Морт.

Либби не сразу поняла, о чем он.

– Ты о многомировой интерпретации?

– Да, о ней. Как думаешь, есть ли в ней смысл? – спросил Морт, явно намереваясь поправить Либби сразу, как только она ответит.

– Мне не нравится, – очень кстати вмешался Фар. – Абсурдная мысль. Нам она ответов не дает.

– Какие ответы ты ищешь? – возмутился Морт. Кого-то эти двое смутно напоминали.

– Если всякая возможность реальна, то не лишает ли это нас… ну… – Фар заволновался, а значит, жди беды: Морт убедится, что побеждает в споре, и станет вдвойне несносным. – В общем, некоторой исключительности. Ты не находишь? Получается, что я ничего не выбираю, а просто… сам являюсь одним из бесконечного множества случайных исходов.

«Необязательно бесконечного», – подумала Либби и тут же спохватилась.

Берт и Эрни! [24] Вот кто они такие.

– И что? Разве один вариант из безграничного моря случайных возможностей не лучше предопределенности?

Их понесло, а Либби снова не сумела сдержать зевоту.

– Ты автономен хотя бы в тот момент, когда делаешь выбор, разве нет?

– Это ничем не лучше, Морт! Все сводится к тому, что даже если ты не в ловушке судьбы, то уж мультивселенная…

– Либби. Либби, ты… ты меня слышишь?

Либби опустила взгляд и снова увидела Гидеона. А еще – что она парит в воздухе. Вот черт, все-таки уснула.

– Не странно ли, что ты постоянно мне снишься? – спросила она Гидеона. – Нет, конечно, я рада видеть тебя, но все же… не понимаю, в чем дело.

– Технически это сны не обо мне, – нерешительно ответил Гидеон, а потом, видимо, решил забить на детали. – Не бери в голову. Главное – я хочу обсудить с тобой то, как ты сбираешься возвращаться.

– Вниз? – спросила Либби, глядя на слои облаков.

– Нет, в другое… назад. Ну, в это… – он снова помедлил, – в свое время.

– А-а-а. – Либби видела осознанный сон. Обычно во сне она не понимала, например, того, что заперта в ловушке времени. – Что ж, без помощи Общества сделать это практически нереально. – Вообще-то она имела в виду без помощи Нико, но скорее умерла бы, чем признала это.

– Вот как? – спросил Гидеон, отрастивший крылья, чтобы не отставать от Либби, у которой, к слову, крыльев не было. А если она просто левитирует, это считается за полет? Она вдруг смутно припомнила, что когда-то уже проделывала такое. И почему ей никогда не снится Кэтрин? Во сне и наяву Либби всегда гонялась лишь за ее призраком.

– Думаю, – сказал Гидеон, – что тебе надо просто найти крупный источник энергии… – Увернувшись от пролетевшего мимо учебника по матанализу, он временно пропал из виду. – То есть, – продолжил он потом, с трудом набирая высоту, – получив определенное количество энергии, ты сможешь переместиться из одной точки времени в другую.

– Это невозможно, – хмуро ответила Либби.

– Вовсе нет, ты ведь перенеслась в прошлое.

– Ну, это аномалия, – вздохнула Либби. – И тут все равно нет подходящего источника энергии. Разве что… – Разве что Рэйна. А еще лучше – сочетание самой Либби, Рэйны и Нико. И таланта Эзры, ну и еще, может быть, Тристана, если он, конечно, уже начал его в себе раскрывать. И атомной бомбы. – Дело в том, что я…

– Не знаешь, как все провернуть, – подсказал Гидеон и очень серьезно кивнул: – Понятно. В общем, все ясно. Хорошо поболтали.

– Что? – нахмурилась Либби, видя, как его крылья превращаются в парашют. – Гидеон, подожди, мне…

Тут что-то упало, и Либби, хрюкнув, проснулась. Она снова была в подвальной лаборатории и, как оказалось, столкнула со стола бутылку воды.

– Ой, боженьки, простите…

– Лиз, мы тебя утомили? – полушутя протянул Фар. Кажется, он перенял у Морта стратегию, при помощи которой тот пытался сделать из Либби мать своих будущих детей.

– Простите, я лишь… – Она моргнула. Потом еще. Туман сонливости рассеивался, но пришедшая в голову мысль, похоже, оформилась окончательно и уходить не стремилась. – Кстати, о теоретической физике… – Или что они там обсуждали? Дискуссия, в принципе, была занимательной, просто не для одного из шестерки могущественнейших медитов. – Вы случайно не знаете, какого источника энергии хватит на создание прохода во времени?

– Что?

Фар и Морт переглянулись, и Морт, видимо решив стать голосом рассудка, ответил:

– Во-первых, нет никаких доказательств, что проходы существуют…

Вообще-то доказательство было. То есть появится в одном особняке через тридцать лет. Через это доказательство вовсю будет скакать туда-сюда один гиперактивный кубинец с предшествующей диабету зависимостью от перекусов.

– И если бы даже их реальность можно было доказать, то что за источник энергии потребовался бы? – продолжал Морт. – Эквивалентный атомной бомбе, если так поразмыслить…

– Или лей-линии, – подсказали из-под стола.

Либби аж подскочила, не успев сообразить, что кто-то просто услужливо вытирает с пола воду.

– Боже, простите, – сказала она, пытаясь помочь. – Мне так жаль…

– Это не ваша вина, – весело отмахнулась девушка, вроде бы одна из студенток Морта. Смугленькая, с круглым ангельским личиком.

Либби сначала приняла ее за испанку, но потом услышала, как она общается с кем-то на тагальском [25]. Впрочем, Либби имела лишь скудный опыт общения с одной филиппинкой, соседкой по общаге в НУМИ, и, если бы не вкрапления испано-английского и кулинарные отсылки, она бы и вовсе не вспомнила, что это за язык.

– Белен, – подсказала девушка, прочитав ее мысли. На ней был мягкий розовый кардиган, больше похожий на детское одеяльце. Он смотрелся откровенно неуместно; было чувство, что, покинув стены колледжа, девушка тут же меняет его на косуху. – Простите, я не нарочно подслушала…

Либби тоже отмахнулась: мол, не переживай – и потянулась за бутылкой.

– Нет-нет, это…

– Лей-линии – это нелепица, – перебил Морт, склонный показывать свою истинную суть в разговоре с теми, кого считал ниже себя. – Сакральная геометрия – в лучшем случае предмет конспирологии.

– Только потому, что ее не изучают в вузах, – парировала Белен. – В Китае, кстати, линии лей называют драконьими линиями. Уже много столетий, – добавила она, повернувшись к Либби; ей хватило ума не обращать внимания на уничижительный тон препода. – В Индонезии есть одна крупная лей-линия, да и по всему миру разбросаны священные места. Мама всегда говорила, что одно такое есть на горе Пулаг.

Либби припомнила, как Рэйна однажды читала натуральный кирпич по магии нелюдей, да и в архивах жила вторичная магическая система. Этих доказательств Либби хватало с лихвой.

– А я всегда думала, что лей-линии – это нечто сродни Стоунхенджу, – задумчиво поигрывая бутылкой, призналась она.

– Мне просто мысль в голову пришла, – быстро объяснила Белен. – Но если уж проходов не бывает, то пусть и лей-линий – тоже. – С этими словами она непочтительно улыбнулась Морту, чем напомнила Либби Парису. Не ту Парису, которая была обольстительной, а ту, что бывала исключительно умной и коварной. – В общем, я пошла, не буду отвлекать, профессор Мортимер. Я просто хотела забросить домашнюю экзаменационную работу.

– С опозданием на день, мисс Хименес, – попенял ей Морт так, будто он был не бодрым юношей двадцати с чем-то лет, а видным академиком за пятьдесят.

– Да, надо было работать, простите…

– Мисс Хименес, это уже не первый раз…

– Когда мне приходится работать? Да, не первый, и, как ни печально для нас обоих, не последний, профессор. – На лице Белен застыла беззлобная улыбка. – У меня бабушка на Лусоне в хосписе лежит. Мама – единственный опекун, и я…

– Если вы не готовы серьезно относиться к учебе, мисс Хименес, то что вы тут вообще забыли? – набросился на нее Морт. – Стипендия, которую вам выделил колледж, могла бы пригодиться кому-то другому.

В глазах Белен что-то промелькнуло, но Морт, естественно, этого не заметил, потому что не замечал в глазах женщин ничего, кроме проблесков обожания (или чего-то, что ему казалось обожанием). Однако угроза прозвучала, и Белен вскользь на нее отреагировала: в воздухе внезапно ненадолго похолодало.

– Прошу прощения, профессор. – Девушка выдавила спокойную улыбку. – Я очень постараюсь больше такого не допустить.

Морт выгнул бровь.

– Уж будьте так любезны, мисс Хименес.

Тут Белен бросила настороженный взгляд в сторону Либби, и та поняла, как ее видят остальные, а именно студенты. Для них, и конкретно для Белен, Либби ничем не отличалась от постдоков и аспирантов. В конце концов ее же видели исключительно в компании преподавательского состава с факультета, который, как она думала, будет впереди медитского исследовательского сообщества.

Однако Либби ошиблась: третировать студентов – это не для нее. Белен тем временем высокомерно отвернулась, проявив, по мнению Морта, неуважение, и успела выйти за дверь, пока Либби размышляла.

– Подержи, – сказала Либби, сунув в руки Фару пустую бутылку.

– Роудс!.. – в недоумении окликнул он, но Либби уже вылетела в коридор следом за Белен. Она бежала сломя голову и потому, сворачивая за угол, врезалась в кого-то, кто шел навстречу.

– Простите, я… – успела она ахнуть. Сердце чуть не выскочило из груди, когда она увидела копну черных волос и знакомую стройную фигуру. – Я тут… – начала было она и, осекшись, судорожно сглотнула. Пульс опасно участился, однако спустя некоторое время, стоило ей присмотреться к незнакомцу, успокоился.

– Да? – спросил паренек. Слава богу, не Эзра. Просто какой-то подросток с волосами как у него и такого же роста.

Либби встряхнулась.

– Ничего, простите еще раз, я тут… Мисс Хименес!

Услышав свое имя, Белен остановилась у самого лифта. Либби еще раз постаралась стряхнуть с себя наваждение после встречи с не Эзрой и побежала следом за девушкой. Та ждала, придерживая дверь похожей на клетку кабинки.

– Вам наверх? – спросила Белен.

– Точно, – ответила Либби. Ну а куда ей еще? Она не знала, как лучше начать разговор. Ляпнуть нечто вроде: «Ой, ты уж прости за этих мужиков, а нет ли у тебя еще каких мыслей по поводу огромных феноменальных источников энергии? Я так, из любопытства…» – Ты сейчас на занятия?

– Нет, у меня обеденный перерыв. – Белен нажала кнопку первого этажа. Потом мельком окинула Либби взглядом с головы до ног и, видимо, не нашла ничего подозрительного в джинсах из секонд-хенда и украденном в бюро находок безразмерном свитере с логотипом ЛАРКМИ. – А вы?

– Мне тоже наверх. И у меня тоже обед.

Лифт пришел в движение, заскользив мимо подвальных уровней, по которым сновали группы студентов.

Пока Либби думала, что бы сказать, они с Белен ехали молча. Обе смотрели куда-то за пределы лифта, на толпы людей.

Либби снова заметила в живом потоке буйную шевелюру черных волос; ее обладатель шел медленно, вальяжно, против течения. «Нет, это не он, – тяжело сглотнув, твердила себе Либби. – Не может быть».

(Да, это был не он. В ЛАРКМИ училось и работало много лохматых парней. И заметно меньше женщин. Собственно, поэтому Либби и поспешила в этот лифт.)

– Вы будто призрак увидели, – прощебетала Белен, и Либби моргнула.

– Гм? А, да, прости. – Говорить об Эзре явно не стоило, об остальном – и подавно. Присмотревшись к Белен, Либби поняла, что девушка старше, чем она думала: за маской молодости угадывалась вся мировая скорбь, – а ее красоте Либби завидовала с каждой секундой все больше. У Белен были обворожительные черные глаза в обрамлении длинных ресниц. – Я подумала, может, кофе выпьем или еще что? Если у тебя, конечно, нет других планов.

– Нет, кофе – это здорово, – приятно удивилась Белен. Наконец лифт поднялся на первый этаж, и Белен уважительно пропустила Либби вперед. Как странно, подумала та. В НУМИ она была мелкой рыбкой в большом пруду, непонятно кем в Обществе, а тут ее, похоже, считали (Белен – так точно) кем-то важным.

– Ты ведь еще не окончила учебу? – спросила Либби.

– На втором курсе, хотя и старше сокурсников.

– Вот как? – Либби и правда сначала приняла Белен за ровесницу.

– Предполагалось, что я буду учиться в Маниле, – снимая кардиган, объяснила она. – Я сама к этому готовилась. Там открывается новый медитский универ. Правда, когда мне пришла пора поступать, в него еще не набрали преподавателей, а тут как раз запустили программу обучения по студенческой визе… – Она умолкла, решив, похоже, что Либби это неинтересно. – Здесь перспектив больше. К тому же бабуля настаивала. – Белен сунула кардиган под мышку и потерла дырочки от сережек в ушах. На черной футболке, заправленной в тертые черные джинсы, которые не просто впивались в пах, а еще и обтягивали талию (такая уж в то время была мода), красовался выцветший логотип музыкальной группы. У папы в коллекции имелись их альбомы.

– Какая у тебя специализация? – спросила Либби, и Белен рассмеялась. До нее не сразу дошло, что Либби не шутит.

– Ой, простите. Я просто подумала… Ладно, неважно. Я тут в рамках ядерной программы, – принялась объяснять Белен. – Я химик, но мне ускорили получение визы на стипендию, потому что я могу работать с преобразованием тепла. А точнее, от меня требуется сосредоточиться на ядерном распаде.

– О… – Узкая и пока еще редкая специализация, от представителей которой через пару лет не будет отбоя. Без нее сеть медитского транспортного сообщения и медитские электростанции просто не появятся. Не будет глобальной медитской экономики. – Но вообще ты химик?

Белен пожала плечами.

– Изначально я специализировалась на щелочности морской воды, соединениях там… – Соединение бикарбонат-ионов в кислой морской воде для сокращения всемирных выбросов углекислого газа. Еще один момент, с которым разобрались задолго до рождения Либби. – То есть я и все, кого привезли сюда из стран третьего мира, – шутя добавила Белен.

Они вышли на улицу, навстречу волнам жара от не по сезону разогретого бетона в деловом центре Лос-Анджелеса. Белен продолжала говорить, а Либби слушала.

– Программа крутая, правда. Интенсивная. После выпуска гарантируют трудоустройство. Главное – чтобы меня до конца курса не завалил профессор Мортимер. – Белен громко и беспомощно рассмеялась.

– Уверена, не завалит, – ободрила ее Либби, хотя знала, что гарантий никаких. Морт и Фар негласно соревновались, у кого экзамены сложнее, и гордились провалами студентов, считая это критерием высоких стандартов своего обучения, а вовсе не признаком собственной неспособности к преподаванию.

– Ну, мне как химику и дома работы за глаза хватило бы. – Белен пожала плечами так, будто уже с кем-то спорила на эту тему. Скорее всего, с бабушкой. – Как ни крути, а нам в этом плане живется несоразмерно хуже. И Индонезии, Таиланду, Вьетнаму… ну, типа островным нациям дикарей, которых терзают какие-то там землетрясения и шторма. – Она мельком беззаботно глянула на Либби. – Если бы не бабуля, я бы и не подумала сюда приезжать. А она: такой шанс, учеба в Штатах… – красноречиво не договаривая, сказала Белен.

– Верно, – согласилась Либби. Они остановились на углу, и Белен снова дала Либби выбрать направление. – Послушай, – сказала та, сворачивая налево. – Я, если честно, провожу собственное исследование на тему усиления существующих источников энергии. Ищу способ более эффективной ее выработки в промышленных масштабах. – Чтобы заодно порвать ткань реальности, сигануть в дыру и выпасть… в другом месте и времени.

В конкретном месте и времени.

– Альтернативный ядерному распаду? – заинтересованно подсказала Белен. Во всяком случае, любопытства в ее взгляде читалось больше, чем надменности, с которой она смотрела на Морта. – Типа энергии звезд? Термоядерного синтеза?

– В идеале – чистого синтеза, – осторожно признала Либби. – Хоть это и невозможно.

Белен задумчиво нахмурила брови.

– Насчет «невозможно» не уверена, но способ точно будет неэтичный, ведь такая магия даром не дается. К тому же цена высока. Профессор Мортимер не зря провел аналогию с атомной бомбой, а с такими вещами лучше не шутить. – Они с Либби обменялись кислыми взглядами. – Впрочем, уверена, вы уже слышали о гранте корпорации «Уэссекс». От колледжа туда заявку подал профессор Мортимер. Я потому и записалась к нему на факультатив, хотя мое направление спонсируется государством, – объяснила Белен, прежде чем Либби успела среагировать на второе за день упоминание Джеймса Уэссекса, известного врага Общества. – Не могу сказать, далеко ли профессор продвинулся, потому что не в курсе, чем именно он занимается. Думаю, это нечто вне моей компетенции, к тому же Мортимер меня терпеть не может. Вы для какой-то конкретной организации работу пишете? – как бы между прочим поинтересовалась Белен.

– О… – Либби, запоздало ощутив вину, поняла, что Белен подумала, будто это так называемое исследование кем-то финансируется и преследует не только научные интересы. Логично, ведь она наверняка приняла Либби (точно так же ошибочно) за аспиранта и будущего члена преподавательского состава, а не за притворщицу, которая от случая к случаю ведет занятия по физике. – Я больше про… – Вот, снова приходится выкручиваться. – В общем, альтернативный источник энергии вроде лей-линий, про которые ты говорила, можно было бы с выгодой применить в геоинженерии, – уклончиво ответила Либби. – Может, он избавит нас от выбросов углекислого газа.

– Может… Если бы еще такое исследование нашло спонсора, было бы вдвойне здорово. – Белен посмотрела на Либби с неожиданным одобрением. – А то я уже начала думать, что превентивные меры никому не интересны.

В ее словах чувствовалась горечь.

– Вот как? – осторожно спросила Либби.

– Ну, просто… всем по фигу, если, скажем, дом моей бабушки смоет волной. Здесь-то все хорошо, а значит, и менять ничего не надо. – Белен снова резко и мрачно рассмеялась. – Тут-то, конечно, технология щелочности устарела, и за мое переучивание даже готовы платить, но до развивающегося мира она так и не дошла, поэтому… – Раскрасневшись, Белен прервала тираду и посмотрела на Либби. – Резковато я на антиэлитарщину перешла… Простите, профессор, о чем вы говорили?

– Нет-нет, ты права. – Либби, возможно, как никто другой понимала, что еще пару десятилетий медитские технологии будут оставаться непомерно дорогими. Ни в конце этого, ни в начале следующего тысячелетия открытия биомантов, которые (условно) могли бы спасти жизнь Кэтрин, ее семья позволить себе не могла.

Даже в мире Либби магия была так дорога, что человек, любой человек не мог на нее раскошелиться. Лишь толстосумы располагали ресурсами для принятия «этических» решений, то есть молчать о других странах, тем более – о других социальных слоях и вторичных видах. Если уж уровень выбросов углекислого газа в 1989 году казался Белен критическим, то ей повезло не знать, что в будущем с этим почти не думают разбираться.

В мире Либби царила стабильность. Благодаря совместным усилиям медитов и лоббистов большинство крупных корпораций вкладывались в попытки декарбонизации, для которой когда-то и требовалась магия Белен. Но превентивные меры? Большинство стихийных бедствий по-прежнему воспринимались как одноразовые несчастья, а не результат глобального системного упадка. Американская система здравоохранения ориентировалась на прибыль. Корпорация «Уэссекс» так и оставалась главным поставщиком медитских технологий в мире. При Либби магия определенно сделала жизнь проще, но общедоступной так и не стала и не освободилась от влияния политиканов. Ничего не создавалось и не уничтожалось, пока кто-нибудь кому-нибудь не заплатит.

Так что эту встречу можно было считать удачной. Даже очень. Романтизировать ситуацию Либби не хотела, но у нее возникло ощущение, что столь плодотворный союз не может быть результатом случайного стечения обстоятельств. Ну каковы вообще шансы просто взять и наткнуться на такого партнера?

– Может, сюда? – спросила Либби, заметив, что Белен так и ждет, какое кафе она выберет. Либби указала на заведение в конце квартала, добавив: – Тебе, наверное, неинтересно помогать мне в исследованиях?

Заметив в витрине магазина рядом с кофейней отражение копны черных волос, она даже не услышала Белен – так зашумело в ушах. От прилива адреналина и молниеносного приступа паники пересохло в горле, и Либби с трудом сглотнула, услышав только обрывок оптимистичного ответа:

– …Только рада.

Белен пропустила Либби вперед. «Ничего, – напомнила себе Либби, посторонившись перед толпой прохожих. – Это не Эзра».

(В этот раз – нет.)

(Пока нет.)

– Отлично, – выдавила она, пытаясь успокоиться и открывая дверь. Человек, которого она увидела (если увидела), уже ушел (если вообще был). – Прости, – сказала Либби, снова ловя на себе выжидающий взгляд Белен. – Значит, тебе интересно? – подытожила она, жестом руки приглашая Белен войти. – Хоть это и не твоя специализация?

– Сто процентов, профессор…

Либби нахмурилась, снова обернувшись и пропуская вперед себя Белен.

Никого. И ничего. Она не видела Эзру. Он ее не нашел. Ей ничто не грозит.

(Пока что.)

Либби сделала глубокий вдох и выдохнула.

– Точно, – сказала она, только сейчас сообразив, что надо бы попросить Белен обращаться к ней «Либби», а не «профессор». – Итак, расскажи еще раз про лей-линии.

Каллум

Каллум начинал ясно понимать две вещи. Первое: Рэйна – деятельный безумец. Он собирался указать на очевидное, а точнее, что обстоятельства ее рождения – появление на свет в семье, которая в принципе тебя не хочет, – очень уж странно повлияли на ее эмоциональные процессы. Дело в том, думал сказать Каллум, что в детстве психика очень хрупкая и трещины в ней не зарастают. Ущерба не исправить, а делать вид, будто его нет, или пробовать как-то подняться над ним – стать выше, сильнее боли – это не для эмоционально несостоятельного человека вроде Рэйны. Тем более что ей не стоило влиять на древнюю волшебную библиотеку, прося что-то запретное.

«Ничего личного, – сказал бы ей Каллум. – Не ты одна совершаешь вселенские глупости. Уйма людей страдает теми же расстройствами, поэтому не сочти за оскорбление, когда я скажу, что так ты не получишь любви, которой тебя обделили в пять лет». Но, к несчастью, перспектива влезать в это показалась ему ужасающе скучной, да и кто бы стал тратить время на душевные раны? Так что Каллум решил промолчать.

А второе, что ему открывалось, – по мере того как дни становились короче и холоднее – это нежелание Атласа видеть его, Каллума, на ежегодном балу Общества. И Хранитель надеялся добиться этого, прибегнув к своеобразной реверсивной психологии.

А точнее, он сказал: «Вы приглашены», – без преамбулы, когда Каллум задержался в раскрашенной комнате после очередной из ставших такими редкими встреч. Приглашение Атлас озвучил для всех, перед тем как распустить их. (Трудно сказать, кто меньше всего обрадовался такой обязаловке. Похоже, каждый по-своему представлял себе, как можно провести это время с большей пользой.)

– Полагаю, мисс Камали уже обозначила свое намерение присоединиться к нам? – ответил Атлас на незаданный вопрос. – Так что можете поинтересоваться у нее на предмет выбранного ею гардероба.

И никаких тайных угроз, скрытых намеков?

– Так мне забыть, что всего несколько месяцев назад вы желали моей смерти? Не пытайтесь отрицать, – беззаботно сказал Атласу Каллум, остро чувствуя настроение собеседника и пребывая в трезвом (трезвом ли?) уме. Все это казалось безнадежно благопристойным, а потому нереальным, и это ощущение лишь усилилось, когда Атлас не стал спорить. – И вот вы приглашаете меня на вечеринку, – насмешливо проговорил Каллум, – как… почетного гостя?

– Как члена Общества. Каковым вы и являетесь вне зависимости от моего личного к вам отношения. – Атлас невыразительно посмотрел на Каллума. – Не я принимал решение о том, жить вам или умереть. Вы живы, а посему приглашены.

Просто невероятно галантно, если это правда.

– Значит, хотите держать меня под присмотром?

– Мне и без вас хватает за кем наблюдать. Приходить или нет – ваш выбор. Угощаться аперитивами или нет – тоже вам решать. Это не мое дело.

Атлас отвернулся, давая понять, что разговор окончен, и Каллум вспомнил кое о чем совершенно другом.

– Однажды вы сказали, что во мне есть пустота, – обратился он к спине Хранителя, и тот оторвался от бумаг, которые перебирал. – Что мне чего-то недостает. Воображения, так?

– Насколько помню, я восхищался вашим выбором, – не поднимая головы, ответил Атлас. – Выбором вещей, которых вы решили не делать.

Ах да, какая милая полемика в клубе взаимопочитания.

– А потом вы еще…

– Спросил, почему вы этого не сделали, да, я знаю. – Наконец, покончив со своим монотонным занятием, Атлас обернулся и посмотрел Каллуму в глаза. – Вы теперь задаете себе тот же вопрос?

Конечно же, нет. Каллуму дела не было до… О чем там говорил Атлас? Войны, существования, выживания видов? Все это бессмысленно, широко и объемно. Куда чаще Каллума заботили беды поменьше и поострее.

Типа расплаты за пороки.

– Я выбрал тему самостоятельного проекта, – объявил он, и Атлас выгнул бровь с намеком на удивление.

– Вот как? А я-то думал, не забыли ли вы условия вашего посвящения, мистер Нова. – Выражение лица Атласа было не мрачным – скорее натянутым, раздраженным. – Вы принадлежите Обществу…

– Как и оно – мне, да, знаю. Небольшой вопрос, – сказал Каллум. – Насколько все плохо?

Атлас подчеркнуто сохранял хладнокровие.

– Насколько плохо что?..

– Переходное время года, – спокойно ответил Каллум, зная, что телепат уровня Атласа в пояснениях не нуждается. – Понижение температуры, хмарь. Это на вас так сильно влияет? В смысле, на вашу магию, а не состояние ума. Хотя для вас это наверняка одно и то же. Быть проклятым ясностью мысли, которая так жутко помрачнела…

Перед тем как ответить, Атлас выдержал паузу. Каллум был очень доволен, поскольку именно на такую реакцию и рассчитывал. Он вовсе не разводил Атласа на эмоции. Неважно было, утратит ли Атлас выдержку или прямо тут разрыдается, а то и вовсе схватит Каллума за горло и вышвырнет через окно в сад. Смысл заключался в другом.

По-настоящему важна была доля секунды, в которую Атлас испытывал напряжение, решая, как лучше ответить. Какая боль, просто чудо. Это как прикусить язык и мельком распробовать кровь.

– Какую тему вы выбрали? – спросил Атлас. Как учтиво, как изысканно. Офигенно культурно и скучно.

– Воздействие клинической депрессии на телепатические специализации, – весело ответил Каллум, будто лопнула помидорка-черри. Такое звонкое короткое «чпок!».

– А, – слабо улыбнулся Атлас. – Боюсь, эту дорожку истоптали вдоль и поперек.

– Ну, я подумал, что можно рассмотреть не учтенные прежде факторы. Посттравматический стресс. Вина выжившего.

Каллум упивался сдержанностью Атласа и его молчанием. Терпение Хранителя напоминало растянутую до прозрачности ириску.

– Я эмпат, вот и задумался, – рассуждал вслух Каллум, – где проходит грань между душевной болезнью и эмоциональной реальностью. В этом определенно есть ценность. Некая… нехоженая тропа, говоря вашим же языком.

Каллум сам не понимал, что он такое несет, потому что толком не врубился в тему. Хотя, похоже, очень зря. Париса же читает сраного Юнга. Так ли далеки манипуляции эмоциями от телепатии и здоровья души? Чем дольше Каллум размышлял над этим, тем больше абсурдного смысла обретал его прикол. Зачем Каллуму изучать химию мозга? Так ведь ее он, в конце концов, и меняет. Что есть чувства, как не гормоны и слабость, ложная работа ума?

– Очень хорошая тема, мистер Нова, – сказал Атлас. К несчастью, он пришел к тому же умозаключению, что и Каллум. Либо же Каллум, который успел опрокинуть бокальчик вина (а если точнее, графин), позволил себе расслабиться и не сумел скрыть своего непреднамеренного набега на местные схоластические резервы. – Однако я бы, пожалуй, не стал ограничиваться, – сухо посоветовал Атлас, – только телепатическими специализациями.

– Возможно. – Гм, как же некстати Каллум проникся искренним интересом к выбранной теме, тогда как изначально намеревался просто порыться в прошлом Атласа Блэйкли и накопать там побольше скелетов в шкафу. – И все же, – сказал он, не собираясь пока бросать игру, – думаю, вы поймете, почему в качестве объекта опытов я выбрал вас.

Атлас сдержанно улыбнулся.

– Как это лестно.

– Так вас угнетает это время года? – снова спросил Каллум, указывая через окно на припорошенные снегом садовые тропинки.

– В период межсезонья я и правда подвержен определенного рода расстройству. Как и многие.

– Нет, я о другом.

Атлас помолчал.

– Это очень интересно, – заметил Каллум. – Ваше чувство ответственности.

Атлас не ответил.

– Я все думал, – сменил тогда тему Каллум, – с какой стати вообще хранить преданность чему-то откровенно бездушному?

Атлас по-прежнему молчал.

– Убийство, – пояснил Каллум, опираясь на стол, чтобы лучше видеть Атласа. – Отчего-то никто не спросит меня, совершил бы я его или нет, убил бы одного из них. Просто предполагают, что да, и всё тут.

– Не без причины, – негромко напомнил Атлас.

– Да, это верно. Вот почему вы презираете меня, само мое существование. – Скорее всего, Атлас имел в виду медита, от которого Каллум избавился во время штурма особняка в первую же ночь. Или же намекал на прошлогоднюю дуэль умов между ним и Парисой. Намекать Атлас мог вообще на что угодно; Каллум никогда не строил из себя невинность, однако мягкий привкус шардоне, которым отдавало чувство морального превосходства собеседника, не пропустил. – Но, мне кажется, кровь на моих руках – пустяк.

– Так ли это, мистер Нова?

– С вами мне точно не тягаться.

Казалось, что вот сейчас-то Атлас захочет выяснить с ним отношения. Причинить боль, поглумиться. Ему хотелось, и они оба это знали. Атлас готов был дать волю первобытным инстинктам и наказать Каллума, поставить его на место.

А Каллум был вовсе и не прочь. Какое унижение: все, что он когда-то наговорил Тристану, можно было с полным правом сказать и о нем. Это Тристан должен был наказывать Каллума, презирать его и каждую свободную минуту планировать его смерть. Но Тристан рос, процветал, распускался яркими бутонами и двигался дальше.

Когда в последний раз Тристан вспоминал Каллума? Или желал всех бед ему и всему его роду? Недели назад, если не месяцы – и в этом, как ни странно, вина Атласа. По крайней мере, его винил Каллум. Он был уверен, что задолжал Атласу Блэйкли толику страдания.

– У всякого злодея своя история происхождения, – ответил наконец на издевки Атлас. – Моя тебя разочаровала?

– Ни капельки. – Это было правдой и потому разочаровывало вдвойне. – Все ваши поступки были ужасно иррациональны. Ума не приложу, как вы еще живы.

– Сам удивляюсь, – сказал Атлас, собравший вещи и покинувший комнату.

Возможно, будь Каллум трезвее, он бы его остановил. Но тогда у него не вышло, а сейчас пришла пора бала, а вместе с ней – возможность для Каллума, несмотря на приглашение-неприглашение, заняться любимым делом, стать душой вечеринки.

«Подумать только, – размышлял он, надевая лучший костюм и глядя на себя в зеркало, – какие вещи можно было бы сотворить с эмоциями Атласа Блэйкли». Каллум никому не рассказал о том, что вычитал в его личном деле, потому что так и не нашел себе подельника, от которого не хотелось бы утопиться в озере. Париса слишком самодовольна, Рэйна уязвима, Нико – слишком Нико. Но что, если бы все узнали то, что знает он? Поняли бы они подлинную глубину грехов Хранителя?

Каллум сложил и убрал в карман пиджака шелковый шарфик матери и покачал головой.

Такую вину поймет и лишенный дара эмпатии. Каждый божий день Атлас Блэйкли позволял управлять собой некой травме, и Каллуму оставалось только выяснить причину.

Он вышел из своей комнаты, осмотрев по пути запертые двери, и направился к галерее. Стояла пора праздников смертных, хотя Общество избегало кричащего убранства, предпочитая обычную мрачную гамму и делая исключение только для света.

С балюстрады прекрасно было видно, как в особняк быстро прибывает пестрая толпа обычных подозреваемых: политики, филантропы, выдающиеся медиты всех мастей. Было неясно, все ли они состоят в Обществе. Скорее всего нет, решил про себя Каллум, но те, кто точно состоял, заметно отличались от прочих. Они не разглядывали дом и ничем не восхищались, будто из опасений, что стропила и половицы еще слишком хорошо их помнят.

Из жилого крыла Каллум вышел с опозданием, как поступил бы на его месте любой разумный человек, и увидел, что Париса повела себя точно так же. Она надела очередное шелковое платье, облегавшее фигуру и струившееся по ней словно лоснящиеся ручьи. Только на этот раз обычному черному цвету Париса предпочла ослепительный блеск расплавленного золота. Каллум перехватил ее на лестнице, где она стояла в ожидании подходящего момента, чтобы показаться на людях. Остальные если и собирались прийти, то либо уже успели смешаться с толпой внизу, либо совсем уж неприлично опаздывали.

Коротко взглянув на Каллума, Париса отбросила пришедшую в голову мысль: то ли о том, как он хорош, то ли о том, что ему лучше сдохнуть. Или же и то и другое сразу, чему Каллум нисколько не удивился бы.

– Вперед? – Он предложил Парисе руку.

Париса взглянула на него с прищуром.

– Сделай что-нибудь с лицом.

А, значит, та мысль была не о том, как он хорош.

– Что мне с ним сделать?

В замешательстве Париса ответила:

– Ты просто ужасно выделяешься. Никогда не пытался слиться с толпой?

– Могу спросить тебя о том же, – сказал Каллум, демонстративно скользя взглядом по ее бедру.

– Люди запоминают меня, только если я им это позволяю. – Она предостерегающе выгнула бровь, как бы говоря: не забывайся.

– С чего ты взяла, будто я так не умею? – Впрочем, Каллум был ленив и, не желая тратить силы, снял одну из иллюзий. – Так лучше?

Париса снова прищурилась.

– Что ты сделал? Изменил прическу? – Она протянула руку, но Каллум отпрянул, поэтому она коснулась лишь краешка линии волос.

– Вот погоди, начнешь седеть, сама ко мне прибежишь, – сказал Каллум. Париса хмыкнула, пожав плечами, и он снова предложил ей руку.

– Тебе полагалось отсиживаться у себя в комнате, – сказала Париса, на этот раз беря его под локоть и начиная спускаться. – Знаешь ведь, как он тебя ненавидит.

Сейчас она говорила об Атласе без насмешки. Интересно, куда делось это чувство?

– Разумеется, он меня ненавидит. – «И правильно делает». – Кто-нибудь еще придет? – спросил Каллум, махнув себе за спину, когда они наконец оказались внизу.

Париса пожала плечами и отстранилась.

– Довольно самокритично.

Они молча влились в море гостей и прошли в переднюю, обитую бархатом и завешанную гобеленами оттенков вина и красного дерева. Предметы убранства бросались в глаза сильнее обычного: знакомые рельефы арок в греко-романском стиле и сверкающие колонны, отделанные самоцветами, которые мерцали в колеблющемся свете свечей. Все взгляды устремились на Парису и тут же, как она и обещала, прошли сквозь нее, когда внимание рассеялось.

– Ты что-то притихла, – заметил Каллум.

– Правда? – Парису его наблюдение никак не задело. – Кажется, мне надо выпить.

– Принести чего-нибудь?

– Нет. – Она взглянула на него слегка настороженно. – Ты ведь не станешь сопровождать меня весь вечер?

– Не стану. – Каллум и правда не собирался таскаться за ней. У него больше не было причин делать или не делать хоть что-либо. И это окрыляло. Или угнетало. Не вгоняло в депрессию, нет, депрессией тут вообще страдал кое-кто другой. – Просто он не хотел меня видеть, вот я и пришел.

Париса проследила за его взглядом и увидела у дверей большого зала Атласа. Тот хохотал над шуткой канадского премьер-министра.

– Ты же прочел что-то в его досье, так?

Каллум не стал спрашивать, откуда ей это известно.

– Скромное происхождение, – послушно сказал он вместо этого. – Серое прошлое.

– Ну, это естественно, – фыркнула Париса. – Рожденные в богатстве несносны во всем, что бы ни делали.

Она усмехнулась, бросив на Каллума красноречивый взгляд.

– Моя мама происходила из бедных.

– Ну и молодец, – ответила Париса, заметив так вовремя проплывающий мимо поднос с фужерами шампанского. – Тебе, я так понимаю, ее трудолюбие не передалось?

Каллум пожал плечами.

– Видимо, во мне не прижилось.

– И правда. – Потянувшись за шампанским, Париса поймала на себе еще чей-то взгляд. – Отложим пока этот неловкий разговор, ладно? – бросила она Каллуму через плечо. – И смотри, больше не пей, а то на тебя хандра нападает. И не убивай никого, – подумав, добавила Париса. – Ну, или ладно, мне все равно.

– Ты когда-нибудь влюблялась?

Париса взглянула на Каллума с отвращением.

– Боже правый, забудь, что я просила не пить. На вот, – сказала она, всучив ему фужер. – А то ты всех смущаешь.

– Точно. – Каллум выпил шампанское, но Париса к тому времени уже ушла.

Каллум швырнул фужер за плечо, но тот растворился, так и не коснувшись пола. А жаль. Видно, тут применили множество чар; вот Тристан их все разглядел бы в отличие от Каллума. Тристану открывалось многое из того, чего другие не видели. Например, то, что Каллум очень близорук и постоянно щурится. Внешне он это исправил. Он вообще все исправлял, потому что умел решать проблемы. Какое-то время Каллум даже зарабатывал, исправляя людей, но это так скучно. Да и потом, исправления долго не держатся, и в этом-то как раз весь облом. Людей очень просто менять, и они готовы меняться. Сегодня они тебя любят, а завтра – уже нет.

Слишком часто Каллум наблюдал, как теряет место в жизни других, и да, ладно, это не повод для… За что там Тристан возненавидел его сильнее всего? Так и не скажешь. У Каллума множество милых недостатков, выбирай не хочу. К счастью, рядом с ним никто надолго не задерживается.

Каллум огляделся и заметил кое-что. Вернее, кое-кого не заметил. Атласа. Тот пропал. Гм, любопытно. А еще сквозь толпу шла какая-то женщина. Ну Атлас, пройдоха! Каллум неуклюже потянулся за очередным фужером и, промахнувшись, призвал его в руку. Выпил и бесшумно последовал за женщиной к кабинету Атласа.

Дверь, как специально, была приоткрыта.

– Профессор Ха Аранья? – прозвучал голос Атласа. – Ваша репутация вас опережает. Скажите, что значит эта Ха… Ах да, Хименес, – заметил он, присаживаясь за стол. – Вы замужем или просто так взяли новое имя?

– Это девичья фамилия моей бабушки, – ответ произнесли уверенным и зрелым голосом. Судя по всему, женщина была старше Атласа и испытывала главным образом смесь неприязни и гнева. Ей очень сильно хотелось оторвать Атласу руки-ноги, но, к несчастью, она по какой-то причине сдерживалась.

– Ясно. И чем же я могу помочь, профессор?

– Сдохните, – ответила та. – Медленно. В муках.

– Как я вас понимаю, – сказал Атлас.

– Вообще я затем и пришла, чтобы вас убить, – призналась женщина, и Каллум чуть было не вмешался, готовый закричать нечто вроде: «О не-е-ет, нет-нет, он этого и добивается, сеньора, стойте!» – но тут она заговорила дальше: – Однако дело не в вас. Если вы умрете, вас просто кем-то заменят. С тем же успехом можно рубить головы Гидре.

– Вы правы, – согласился Атлас.

– Ваша организация – вот отрава. Конкретно от вас мало что зависит.

– Как всегда, – с сочувствием ответил Атлас. – Сожалею, что не могу предложить вам большего, Белен.

– Вы правы, – неожиданно утомленно проговорила женщина-профессор. Будто вуаль жизненной цели спала с ее лица. «Ой-ой, – подумал Каллум, – это плохо, это очень плохо. Берегитесь!» – Что ж, вот вам и вечеринка.

– Готов позволить ударить меня в челюсть, если вам от этого станет легче, – сказал Атлас, что было не очень спортивно с его стороны. Женщина, и без того подавленная, в снисхождении не нуждалась.

– Очень великодушно, благодарю, – ответила она и, вылетев из кабинета, наступила Каллуму на ногу. – Прошу про…

– Не останавливайтесь, – шепнул Каллум. Он нашел небольшой переключатель в ее голове и подкрутил его, будто окунаясь в лучи солнца, греясь у тепла очага. Женщина не походила на тех, кто просто так сдается, и все же приятнее было сознавать, что пламя в ней горит, а свет не угас. – Идите к цели.

Она подняла на него взгляд, такая невысокая, крепкая, слегка коренастая.

– Мы знакомы?

Каллум отпустил ее и, чуть пошатнувшись, прислонился к стене. Пузырьки шампанского грозили покинуть его чрево через отрыжку. Если не хуже. Тогда Каллум сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и увидел звезды.

– Мистер Нова, – прозвучал голос Атласа; женщина к тому времени ушла, – возможно, не стоит пренебрегать закуской или чувством меры?

Последнее точно прозвучало сразу в голове Каллума, что стало перебором. Неслыханная грубость! Подлость и нарушение чужих границ! За свою великую и ужасную затею Атлас Блэйкли поплатится, и скоро.

– Ты их убил, – прошептал ему Каллум.

Ответа он не запомнил. Остаток вечера прошел как в тумане, густом и непроглядном. Каллум вроде как заметил нечто краем глаза, ауру фирменных иллюзий семьи Нова, как отпечатки пальцев на месте преступления. И Тристана.

Однако наутро Каллум уже не был в этом уверен.

Эзра

– Привет, – сказала самая поразительная и прекрасная женщина, какую только Эзра видел. – Вы примерно шести футов ростом? Как интересно. А где здесь туалет?

Эзра не сразу ответил.

– Там, – выдавил он, покашляв.

– Смотрю, вы ориентируетесь в этом доме. – Она ослепительно улыбнулась. – Очаровательно. Как вас зовут?

– Эзра. – Он собирался солгать или не говорить совсем ничего, хотя было неважно, знает она его имя или нет. Тут никто, кроме Нико де Вароны, не знал его имени, а потому иллюзии, которые наложил на себя Эзра: непримечательная прическа, водянистые глаза и неброская внешность парня, который есть в каждой компании, – должны сработать.

Эзра огляделся в поисках Нотазая. Атлас пока еще не появился.

– Простите, я… кое-кого искал.

– О, не переживайте, он вас тоже ищет.

Эзра заметил, что женщина ниже Либби. А ведь он по-прежнему сравнивал с ней всех женщин, хотя рост у нее средний, ну, может, на дюйм-другой выше среднего, да и образцом красоты ее не назовешь. Эта женщина носила туфли на высоких каблуках, однако до Либби недотягивала… Какого хрена он все еще о ней думает?!

– Как интересно, – сказала женщина и улыбнулась, не отнимая бокала от губ.

Только тогда Эзра вспомнил, к какому зверю он вошел в логово.

– Вы телепат. – Самая нелюбимая специализация и именно та, против которой его иллюзии бесполезны. – Париса Камали.

У нее расширились глаза. К сожалению, триумфально, а не удивленно.

Теперь она выглядела воодушевленной.

– О, а вот это уже слишком очаровательно, – сказала Париса, салютуя ему фужером шампанского. – Как же я люблю неожиданные повороты событий. Приятного вечера, Эзра, – промурлыкала она, почти опьянев от восторга.

Не успел Эзра поинтересоваться, чему она так радуется, как Париса заставила бокал исчезнуть и сама растворилась в толпе, слившись с элитой магического мира. В тот же момент Эзра заметил Нико: тот рыскал по дому, то и дело одергивая жесткий воротник сорочки, который впивался в выступающий кадык. Эзра подождал, пока Нико рассеянно посмотрит сквозь него, а потом отвернулся.

Он прогнал лишние мысли и поискал в толпе Нотазая или профессора. Он сам не знал, чего ждет: будто он заглядывал в холодильник каждые пять секунд в надежде увидеть иное содержимое. И что вообще привело его на это мероприятие?

Впрочем, Эзра знал, зачем пришел, притом очень четко. Он хотел показать Атласу, каким влиянием обзавелся, каких друзей себе завел, особенно в самых верхах. Предполагалось ведь, что Атлас вместе с Эзрой изменит мир, а он взял и примкнул к тому, что они оба ненавидели. Но в этом нет ничего необычного, хотел донести до Атласа Эзра; это не изобретательно и слабо. Скучно, предсказуемо и избито.

Эзра хотел выразить… разочарование.

Однако в костюме все чесалось, и в доме было слишком жарко натоплено. Чары больше не признавали Эзру; его исключили, залатав прореху, которую он в них оставил, что ранило особенно больно. И вот он стоял посреди зала, неприкаянный, словно вытащенный на свет паразит.

«Это было в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом? – спросил голос у него в ухе. – Или в восемьдесят девятом?»

Эзра вздрогнул, и сердце бешено заколотилось.

«Это было в восемьдесят девятом?»

– Год, когда убили твою мать. – Рядом появился Атлас и вручил Эзре фужер. – Прости, больно, наверное, вспоминать? – спросил он, делая глоток. – Не стоило, пожалуй, спрашивать. – «Тебя, как обычно, легко найти, Эзра».

Эзра молча принял у него шампанское.

– Знаешь, я ведь Нотазая терпеть не могу, – заметил Атлас. – Не потому, что он против всего, что делаю или говорю. Просто он ужасный собеседник. Нудит и нудит. – Он взглянул на Эзру. – Не знал, что у тебя есть костюм.

– Поосторожнее, – предупредил Эзра, пригубив шампанское. – На случай, если ты забыл, как работает оптика, то для остальных ты говоришь с молодым человеком, который тебе в ученики годится.

– Про оптику я никогда не забывал. – «Верно», – хмуро подумал Эзра. – Я лишь болтаю с другом, которого давно не видел. Насколько помню, паштета ты не любишь, так что, видимо, заскочил просто поболтать?

Эзра скосил взгляд на беспечно улыбающегося Атласа.

– Надеюсь, ты за ней присматриваешь? – спросил тот, отпивая вина. – Не хотелось бы думать, что она попала в неприятности. Представь свои муки совести, если она пострадает.

Эзра не ответил.

– Она, кстати, в ЛАРКМИ, но ты ведь об этом уже знаешь? – Эзра снова покосился на Атласа, стараясь ни о чем не думать, намеренно стараясь думать ни о чем. Уподобить разум пустому холсту, голой стене. – Сейчас она как белка в колесе, в которое ты ее засунул, да? Если, конечно, она не умнее, чем ты думал, иначе это было бы очень опасно.

– Я не дам тебе это сделать, – тихо произнес Эзра. – Знаю, что ты задумал, и то, что ты делаешь…

– Что же я такого делаю, интересно знать? Пью шампанское на вечеринке? – спросил Атлас, поднимая фужер. – Я-то уж точно никого не похищал.

– Знаю, что ты нашел способ обмануть архивы. – Эзра блефовал, но почти наверняка был прав. Архивы выдавали знания лишь по заслугам, и Атлас точно не заслуживал всемогущества. Никто не смотрел на Эзру, но все же он пробормотал это, почти не разжимая губ: – Кто-то достает тексты, к которым тебя не допускают. И я знаю, для чего они тебе.

Вот это точно было правдой. Двадцать с лишним лет назад Атлас не посвятил Эзру в тонкости плана – не сделал свидетелем событий, которые приведут к увиденным Эзрой последствиям, – но уже явил свою истинную суть.

– Ты, – сказал Эзра, – не Бог.

– И каждый день об этом сожалею, – сухо ответил Атлас.

В душе Эзры вспыхнула погасшая было искра, от которой загорелось пламя возмущения и былой дружбы. Эзра вспомнил, как они только познакомились с Атласом, как он ощутил в нем родственную душу, единомышленника. И оба огня он поспешил загасить.

– Где он, твой аниматор? – Ответа Эзра не ждал, но Атлас должен был знать, что Эзра его раскусил и знает, что кто-то где-то задает правильные вопросы вместо него. Ищет в нужных местах.

Пусть знает, что Эзра видит его истинную суть.

– Он не пришел, – ответил Атлас. – Неважно себя чувствует.

Ха, ну конечно.

– Смотрю, ты запечатал охранные чары. Трудно было?

– Очень.

– Вот и славно. – Эзра обернулся к Атласу и грубо сунул ему в руки фужер. – Спасибо за выпивку.

– Приятного вечера, – прозвучало на прощание нелепое пожелание Атласа. Глупо. Эзре точно не стоило приходить. Разве что…

Разве что все шло не совсем так, как он себе представлял. Во-первых, Атлас был прав насчет Нотазая, и, хотя имени Джеймса Уэссекса не прозвучало, насчет него Атлас наверняка тоже не ошибался. До сих пор Эзра не знал, как относиться к профессору Аранье. Сущая тихоня вначале, она теперь… не то чтобы стала скандалисткой, но говорила не по делу. Активность, которая, собственно, и привлекла Эзру, превратилась в… агрессию. Профессор не сдерживалась, кидалась на всех. Когда-то, желая заткнуть ее, университет угрозами заставил ее удалиться, сослал изучать щелочность, однако сейчас ее мнение уже не казалось конструктивным. Распалившись, профессор не думала работать над актуальной задачей, забывала о посвященных Атласа Блэйкли. В ее голосе словно бы слышался грохот, сопровождающий крушение некой конструкции. Как будто профессор стояла в одном шаге от собственного распада и, следовательно, от исключения из его плана.

Эзра не был телепатом и потому не мог найти этому объяснение, но его сторонники явно не понимали, насколько все срочно. А ведь он предупреждал их, на какое всемогущество замахнулся Атлас Блэйкли и какую тиранию попытаются установить его посвященные, если дать им шанс. Но остальные видели в Эзре просто орудие или дозорного. Эдакого Пола Ревира [26], скачущего посреди ночи и предупреждающего соратников о приближении британцев. Тогда как на самом деле он кричал, что британцы давно уже здесь.

День ото дня план усложнялся. В представлении Эзры все было просто: выследить новоиспеченных членов Общества и нейтрализовать их, прежде чем они, то есть Атлас, смогут повлиять на мир. Остальные же видели целью уничтожение Общества как такового. Но ведь оно чрезвычайно велико, очень неуловимо, неосязаемо, с ним самим ничего не поделаешь. Как сторонники Эзры этого не поймут? Зато если устранить Атласа Блэйкли, Общество вновь станет скопищем богачей при старых книгах. И угрожать они будут разве что самолюбию тех, кого не примут в свой круг. На самолюбие Эзре было плевать, его заботило сохранение привычного мира. Истинную опасность представлял Атлас, Атлас и его орудия, и да, Эзра сейчас мог бы убить его – и дело с концом, но кто знает, вдруг Атлас уже привел свой план в действие. Новые посвященные уже вовсю занимаются самостоятельными проектами, и никак не узнаешь, какие книги дает им библиотека. Это очень плохо. И пусть Каллума Нову устранили, а Либби в ловушке, на мир могут обрушить еще целых четыре смертельных орудия. Даже если сами студенты пребывают в неведении, у Атласа на них виды. У него на всех виды.

С тех пор как Эзра осуществил аварийный план, особняка вроде бы никто не покидал, но однажды новым членам Общества придется выйти за пределы имения. А дальше все просто: Парису Камали, Тристана Кейна, Нико де Варону и Рэйну Мори надо будет остановить. Любой ценой не дать им пройти до конца по дороге, намеченной годы назад Атласом и – невольно – самим Эзрой.

Он угрюмо бродил вдоль края толпы богатых тусовщиков и чуть не сбил с ног блондинку с остекленевшим взглядом. Перебрала, наверное, вот и ходит теперь как лунатик. Господи, как же Эзра ненавидел все эти праздники. Излишества вызывали у него отвращение, и, что хуже всего, он не знал, как прижиться в этой среде. А еще он вспомнил свой последний день в этом доме. Для него с тех пор минуло едва ли несколько лет, тогда как для Атласа – почти два десятка. Сокурсники Эзру не больно-то жаловали. Знать бы, где они сейчас, чем занимаются… Наверняка успели перед вечеринкой выпить за здравие Атласа и поржать над безвременно ушедшим Эзрой. Правда, он пока еще никого из них тут не встретил. Фолад вечеринки обожал, Нилу нравилось внимание, Айви… упаси боже кому-нибудь сглупить и дать ей затеряться в толпе. Однако они могли просто смешаться с остальными, влившись в эпицентр веселья. (Эзра вздрогнул при мысли о том, что он снова может наткнуться на Алексис Лай. Она и в двадцать восемь лет умела нагнать на него жути.)

Эзра уже хотел найти Нотазая и принести извинения: в конце концов, здесь им не светило узнать ничего важного, да и потом, на гостей надели браслеты-глушители, которые вырубили бы их, попытайся те открыть дверь или пробить защитные чары, – но тут кто-то положил ему на плечо руку.

– Ты ведь Эзра?

– Тристан. – Эзра машинально встревожился и стушевался. Он попытался изобразить приятное удивление. А может, это ошибка? Наверняка так и есть. В конце концов иллюзии…

Обернувшись, Эзра увидел хмурого Тристана Кейна, наряд которого лишь отчасти соответствовал формальному дресс-коду мероприятия. Тристан как будто забрел сюда случайно и решил остаться.

– Вот уж не думал тебя здесь встретить, – признался он, явно пытаясь смотреть сквозь маску-иллюзию Эзры с нарочито обычным лицом и вместо него, как назло, видел настоящее. – Боже, какой кошмар, – вздрогнув, добавил Тристан и, скривившись, оглядел толпу. – Столько мажоров в одной комнате.

Тристан явно раскусил трюки Эзры. Это как минимум объясняло, за что его взяли в Общество. Иллюзии были ему нипочем, хотя обладателей подобной магии Эзра еще не встречал. И уж конечно, о них не говорил Атлас.

(Вот уж правда, с каждым днем список причин убить его становился длиннее.)

– Я не сразу въехал… – Тристан осекся, нахмурившись и с недоумением глядя на Эзру. – Ты выглядишь моложе, чем я запомнил. Или моложе, чем я ожидал. Когда я наткнулся на тебя у периметра чар, решил, что ты вообще с другого астрального плана.

Эзра, которому, пожалуй, стоило лучше подготовиться накануне, с большим усилием выдавил улыбку. Нико, слава богу, стоял слишком далеко и не видел их. Он вообще болтал о чем-то с азиаткой в платье, похожем на жидкую тьму, и волосами, зачесанными на косой пробор. Женщина, впрочем, не слушала и безучастно смотрела в окно.

– Это все европейский образ жизни, – сказал Эзра, убедившись, что внимание Нико им точно не грозит. – Красное вино, льготная медицина… Я старше, чем выгляжу.

– Ха, – ответил Тристан и рассеянно посмотрел на кого-то в толпе: – Когда ты прошел посвящение? Я вроде не спрашивал…

– О, я… – Гм, как бы вывернуться? Тристан, к счастью, толком не слушал. – А ты?

– Гм? Извини. – Точно, Тристан его даже не слушал, следя за напившейся блондинкой: та, спотыкаясь, торопилась в гостиную.

– Наприглашают кого попало, – заметил Эзра, заставив Тристана отвлечься от каких-то своих мыслей.

– Точно. Я слышал, тут и члены Форума есть. – Тристан покачал головой. – Я уж думал, что увижу бывшего босса.

Эзра знал, что Джеймса Уэссекса не пригласили: он долго выслушивал, что по этому поводу думает Иден.

– Мне казалось, что Форум – более… просвещенная организация по сравнению с соперниками, – сказал Эзра, а Тристан пожал плечами, выражая равнодушное согласие. – Во всяком случае, лучше относится к людям.

На этот раз Тристан недоверчиво нахмурился.

– Правда, что ли?

Разве не в этом все дело?

– Они – не тайное общество, – сказал Эзра. – Распространяют знания.

– Может, и так, но знания не даются даром. У всего своя цена. – Тристан снова огляделся. – Ты сам-то веришь в это? – спросил он потом у Эзры.

– В дело Форума? – Когда-то верил. И до сих пор, наверное, хотел верить, несмотря ни на что.

– Ну ты же повидал мир, наблюдал, наверное, как они работают?

Так и есть. Эзра видел Нотазая в компании дипломатов и политиков; тот общался с шишками, как общался, наверное, Атлас. «Все ради дела», – говорил Нотазай, и это было правдой. Иначе как Форуму трудиться во благо человечества, если нечем платить за свет? Откуда взяться ресурсам без поддержки верхов? Но у них была открытость, вовлеченность всех членов Форума: они распространяют информацию, не утаивая никаких ресурсов. Только в прошлом месяце Форум успешно оспорил в американском суде медитский патент, и о новинке узнали все.

Просто пользоваться ею смогут лишь те, кому это по карману.

Что все равно лучше ограниченного доступа к архивам Общества. Ими пользоваться может лишь узкий круг людей в этом зале. «Социалисты с шампанским» [27], причем буквально», – думал Эзра, глядя на Тристана. Тот в ожидании ответа хмуро подхватил с подноса фужер.

Итак, что Эзра думает о Форуме…

– Я, – произнес он, – в сортах говна не разбираюсь.

Тристан чуть не поперхнулся от смеха.

– Метко, – сказал он, еще раз бросив на Эзру одобрительный взгляд. – Выпью за это.

Эзра ощутил очередной острый укол раздражения, нет, скорее… собственной чуждости этому месту. Он никогда не был тут своим и не желал здесь находиться.

На мгновение он словно перенесся в прошлую жизнь. Либби сидела, склонившись над книгой, украдкой бросая на него взгляды и обкусывая ногти. Она всегда грызла ногти за чтением и просила Эзру одергивать ее. А он не хотел. Ему нравились эти мелкие неприглядные привычки, которых так смущалась сама Либби. Просто Эзра любил утешать ее, успокаивать, беречь ее такой, какая она есть, со всеми грешками и недостатками. Охранять. Так он искупал вину: спасая кого-то, пусть даже ее. И даже лучше, что именно ее. Ведь она такая добрая и сильная. Сильней, чем сама думает.

И все же свой поступок он повторил бы. Снова и снова, в точности как в первый раз. Любое творение Либби после вступления в Общество, после знакомства с Атласом убило бы в ней трепетный огонек нежности. Кому как не Эзре об этом знать? В новом мире Атласа Блэйкли Либби не ведала бы пределов силы, но его острые края и зубы истерзали бы ее хрупкий оптимизм, мораль и мечту. И если она будет ненавидеть Эзру до конца жизни, то пусть. Он все равно ее спас.

Как она там сейчас, в ЛАРКМИ? Чем зачитывается? Какая блестящая мысль пришла ей в голову сегодня и с кем она делится ею в отсутствие Эзры? В конце концов, это не так уж и плохо, ведь Либби живет полноценно. Своей жизнью, за которой ему остается следить, как на карте, с высоты птичьего полета.

Например, в молле «Галлерия», где он видел ее в последний раз. Либби шла, вполуха слушая болтовню спутника, профессора, который, как уже знал Эзра – даже не заглянув в будущее, – потом откажется признать заслуги женщины в своем новаторском исследовании. Заслуги этой самой женщины, Либби. С его стороны опрометчиво списывать ее со счетов. На Либби были велосипедные шорты цвета «электрический розовый»; от их вида у Эзры чуть не пошла кровь из глаз. Либби смеялась, пусть и неискренне, зато уверенно и беззаботно. На мгновение Эзра пожалел, что следит за ней.

Он встряхнулся, прогнал воспоминания прочь и сглотнул. Нет, он не сожалел, не раскаивался. Он все сделал правильно.

Он не мог ошибиться. Не сейчас.

Собравшись, Эзра снова поискал взглядом Нико, чтобы убедиться, что тот по-прежнему болтает в углу с азиаткой, и ненадолго испытал смятение, не увидев их на месте. Едва ли Нико заприметил Эзру, но все же сама цель визита сюда внезапно показалась ему чертовски несущественной.

– Ну что ж, – сказал Эзра Тристану, – мне пора. Все это порядком затрахало.

Тристан в ответ раскатисто рассмеялся.

– Общество – не предел, – сказал он, даже не подозревая, как крепко Атлас держит его за зад. Как и таинственный аниматор, Тристан был в лучшем случае орудием в руках Атласа. В худшем – последователем. Либо же скоро им станет.

Краем глаза Эзра заметил смеющегося Атласа, и его замутило. Возможно, стоит присмотреться к Тристану поближе. На всякий случай.

А пока он кивнул на прощание и ушел, чтобы вновь заняться спасением мира.

VII

Душа

Тристан

– Ты уже научился? – спросил Атлас Тристана, удалившись с ним в кабинет. В воздухе словно потрескивали разряды статического электричества. Но не от напряжения и не от страха.

От возбуждения, испытывать которое Тристан не привык в принципе.

– Почти, – сказал он. – Осталось немного.

Атлас в задумчивости побарабанил пальцами по столу.

– Возможно, следует сменить тактику. Как бы убежденно ни следовал ей мистер де Варона, – с сухой иронией проговорил он.

И то верно. Тристан уже сам стал задумываться, не скажется ли на нем в перспективе хронический страх смерти.

– Это либо происходит быстро, махом, либо медленно. Очень медленно, – кривясь, пояснил он. – Иногда растягивается на весь день.

Выражение лица Атласа никак не изменилось.

– Что происходит, когда ты это делаешь?

– Я смещаю реальность. Вижу всякие вещи.

– И можешь ими управлять?

«Скорее разрушать».

– Типа того.

– Так ты манипулируешь ими?

– В некотором роде.

Атлас снова задумался.

– Я надеялся, что за предстоящий год ты отточишь свои навыки, – признался он через некоторое время. – Но, кажется, времени у нас меньше, чем я ожидал.

– У нас? – Тристан моментально насторожился. – Значит, вы и правда намереваетесь меня использовать.

Атлас смотрел на него отстраненно, тогда как любой другой на месте Хранителя почти наверняка испытывал бы раздражение.

– Тристан, это уготовил тебе не я. В конце концов мы обязаны архивам. Должны сделать вклад, о чем я твержу вам с тех пор, как вы вошли в эти двери.

Вот, снова «мы».

– Того же вы просите от Парисы или от Каллума?

– Я ото всех прошу одного и того же, то есть ничего. У меня нет иных интересов, кроме как содействия целям архивов.

– То есть Общества, – грубо подсказал Тристан.

– Нет. – Атлас поднялся и подошел к окну с видом на восточную часть имения. – У меня есть теория, – сказал он наконец, обернувшись. – Не хотел делиться ею с тобой, пока ты не поймешь, на что способен. Однако тебе решать, проверять ее или нет. В конце концов, это не в моих силах, а в твоих.

– Что за теория? – настороженно спросил Тристан.

Атлас глянул в окно напоследок, а потом вернулся за стол и сложил пальцы домиком.

– Я начинаю понимать, насколько бредово это прозвучит…

– Говорите как есть, – предложил Тристан, который уже несколько месяцев, если не дольше считал Атласа поехавшим кукушкой.

– Ну что ж, – Атлас со вздохом откинулся на спинку кресла. – Тристан, ты физик категории, для которой еще нет определения. Я подозревал это с самого начала. Ты видишь кванты и манипулируешь ими, что делает тебя даже сильнее атомщика, каковым, наиболее вероятно, является мистер де Варона. А твоя способность видеть иное измерение открывает путь к дальнейшим испытаниям.

– Испытаниям чего?

«Оружия», – подумал Тристан, и внутри у него все опустилось. Он достаточно долго работал на Джеймса Уэссекса, чтобы знать: рано или поздно все сводится к насилию. Война – это большие деньги, точнее, война и есть деньги.

– Миров.

Тристан сначала моргнул, а после нахмурился.

– Что-что?

– Знаешь, чего вообще касаются исследования мистера Эллери или, если уж на то пошло, какая у него специализация?

Разумеется, нет. Если Тристан и думал о Далтоне, то лишь гадая, как Париса его выносит.

– Нет.

– Далтон, – начал Атлас, снова поглядывая в окно, – аниматор. Его способности позволяют до определенной степени создавать сознание из ничего.

– Но это ведь… невозможно…

– Да, – подтвердил, снова оборачиваясь, Атлас. – Потому его исследования и нужны. Последние десять лет своей научной деятельности Далтон посвятил изучению того, что напоминает спонтанное творение, но таковым не является. Библиотека показывает, что, невзирая на теологические и научные убеждения, не было никакого предшествующего вселенной момента, первозданного атома [28], из которого вспыхнула искра нашей жизни. Тысячи лет исследований Общества предполагают альтернативный взгляд: мы рождены из бездны, из той, которая не есть ничто. Что-то все же предшествовало нам, и оно нас переживет. В этой вселенной нет ничего особенного, кроме того, что она наша. А если мы не особенные, то мы и не единственные. Мы не уникальны. – Взгляд Атласа был устремлен в никуда. – Суть в том, – говорил он, обращаясь скорее к зарослям кизила, нежели к Тристану, – что должен быть некий тонкий и в то же время измеримый баланс материи и антиматерии, из которых сформировался этот мир, и если определить это соотношение, то его удастся воссоздать.

Наконец он снова посмотрел на Тристана.

– Далтон изучает спонтанные всплески. Вероятность того, что первобытный хаос был вовсе не хаосом, а некой упорядоченной силой внутри живой бездны. Возможно, магией… А возможно, ты докажешь, что это – некая квантовая структура. – Атлас покачал головой. – Этого я не знаю и знать не могу. Однако достоверно мне известно вот что, – заключил он, подаваясь вперед, и в его глазах Тристан увидел не то зловещий, не то безумный, не то просто ребяческий блеск. – Мисс Мори способна зажечь эту искру, породить исконный всплеск. Мистер Эллери может призвать бездну, стихию космической инфляции. Ты ее видишь. Мистер де Варона, мисс Роудс способны придать ей форму, и…

– Хотите, чтобы мы создали другую вселенную из ничего? – неуверенно перебил Тристан.

Атлас покачал головой.

– Не создали. И не из ничего. Из пустоты ничего не создается, понимаешь?

– Тогда…

– В этой вселенной нет ничего особенного, – повторил Атлас. – И ничто не говорит, будто она – лучшее, на что сподобилось творение. А посему должны быть и другие.

Тристан, похоже, перестал улавливать его мысль.

– Другие… типа…

– Другие миры, – твердо произнес Атлас. – Другие вселенные. Возможно, другие варианты этой же вселенной.

Тристан нахмурился.

– Вы говорите о мультивселенной?

– Возможно, – поспешно, будто с облегчением, бросил Атлас. – А может, и нет. Суть же в том, что с тобой, с твоим видением мира мы, возможно, смогли бы наконец ответить на этот вопрос. Если вселенная – не бездна, не пустота и ты увидишь ее устройство, то сумеешь определить ее форму. Если поймешь, где именно мы в этой вселенной…

– То узнаю, и где мы в мультивселенной, – резко закончил за него Тристан.

– Да. – Он наконец дошел до развязки, до сути разговора. – Да, именно так.

– Но… – Тристан осекся, ведь, по всем прикидкам, это была откровенная херня.

– Единственный известный мне верный принцип – это принцип равновесия, – подсказал ему Атлас. – Материя и антиматерия. Порядок и хаос. Удача и антиудача. Жизнь и смерть. – Атлас развалился в кресле, вытянув длинные ноги, и закинул руки за голову. – Наш мир не может быть единственным.

Тристан припомнил, что там бормотал о теории множественности миров Нико.

– И что, если все так?

– Если так, значит, так. Не все ли равно? – пожал плечами Атлас. – Дело не в ответе, Тристан, а в вопросе, в неопределенности.

– Так вы хотите выяснить, мертв или жив кот Шрёдингера? – Тристан сам удивился тону своего голоса: он звучал не глухо и не механически, а заинтригованно. Видит бог, это и впрямь казалось ему интересным. Невероятно, как он заблуждался.

– Да, – подтвердил Атлас, – хочу.

– Хотите открыть ящик. – И не просто ящик с котом, а ящик Пандоры. Ящик, в котором хранится ответ настолько важный, что неизбежно повлечет за собой моральную дилемму.

Что случится, если найдут другую вселенную? Как узнать, какая вселенная – та самая, верная, правильная?

И, что самое главное, как сложится судьба этой?

– Нет, – сказал Атлас, – я не хочу открывать ящик. – Он помолчал. – Ящик откроешь ты.

– А… – снова пауза, – если я откажусь?

Атлас снова пожал плечами.

– Значит, откажешься.

– А вдруг я не согласен с вашей теорией?

– Значит, не согласен. Цель Общества – выпестовать знания в этих стенах. Быть обязанным архивам означает искать и искать.

– Так ведь это гораздо больше, чем просто эксперимент. – У Тристана разболелась голова.

– Это такой же эксперимент, как и медицинские методы лечения в этих архивах, – сказал Атлас. – И он не менее этичный, чем другие исследования, которые здесь уже проводились и которыми ни с кем не делились.

– Вы хотите открыть дверь в мультивселенную и… – Тристан моргнул, – сохранить это в тайне?

– Я хочу открыть дверь. То, что последует за этим, для меня неважно.

– Неважно, – тупо повторил за ним Тристан. Так это и есть гениальный план Атласа Блэйкли? Открыть дверь и забить на последствия?

Атлас торопливо покачал головой, внезапно засмущавшись.

– Прости. Я не то хотел сказать. Разумеется, результат важен.

Но ведь это не было случайной оговоркой?

А может, и было.

– Суть в том, что ты, Тристан, полностью раскрыв в себе способности, добьешься и этого, и еще много чего. Узнаешь тайну основания самой вселенной. Ты не ограничен только моими догадками, – подчеркнуто добавил Атлас. – Ты волен строить собственные. Но сила, которой ты мог бы овладеть, ответы, которые мог бы получить…

У Тристана занемели руки.

– Мог бы? – Не нравилось ему это сослагательное наклонение. Оно много чего подразумевало, в том числе неприятную альтернативу.

Атлас одарил Тристана сочувственным взглядом.

– Понимаю, непростая задача, но она, будь уверен, не моя, Тристан. Это больше твои поиски…

– Вы все зовете меня по имени, – вдруг осознал Тристан, резко посмотрев на Атласа. – Остальных – по фамилиям.

Что-то еще не давало ему покоя. Какая-то мысль, озвученная голосом Каллума.

«Меня Блэйкли, конечно же, ненавидит. А тебя – любит».

Атлас, который за время беседы заметно оживился, вдруг притих.

– Тебя это волнует?

– Я вам нравлюсь.

Атлас немного помедлил в нерешительности, а потом напомнил:

– Говорю же, когда-то я был на твоем месте.

– Это на каком же? – напрямую спросил Тристан. – Венчурный инвестор? Будущий зять миллиардера? Жених девушки, которая спит с его лучшим другом? Так на каком же?

Атлас долго и пристально смотрел на него и наконец произнес:

– Ты и сам знаешь.

В голове у Тристана он раскопал образ отца. Нет, не просто образ, а память о том, как отец возвышался над сыном, держа его в своей тени. Это даже не воспоминание об отце, а резонанс волны одиночества, чувства неполноценности, всепроникающей и постоянной тоски. Когда надо ходить на цыпочках, боясь сделать неверный шаг, сломать что-нибудь, пробудить в отце зверя. Вызвать к жизни титана, властителя твоего счастья, умаляющего и так задавленное «Я». Тристан ощутил едкий привкус страха, уловил мысль, а вернее, порыв, внезапный импульс бежать. Паскудный и горький инстинкт: бей или беги. В груди полыхал гнев, сердце бешено колотилось. И этот страх, что гнев передался ему от отца. Что его собственная душа, как и душа отца, – с гнильцой.

Тристан моргнул, и по его щекам скатились горячие, жгучие слезы.

Гребаный стыд. Он встряхнулся и утер глаза.

– Вот как вы думаете? Будто мы с вами оба – угнетенные? – бросил Атласу Тристан.

Тот промолчал, и Тристан вскочил на ноги.

– Пошел ты, – бросил он, вылетел из кабинета и поднялся к себе.

Следующие несколько недель Тристан не находил себе места и не понимал, что делать с тем, о чем он теперь знает. Или Атлас просто внушил ему, будто он что-то там знает. И какого хрена он вообще до сих пор торчит в этом доме, полном секретов, предательства и пороков? Тристан ненавидел Каллума и Парису, никогда не питал особых симпатий к Рэйне, а вот как быть с Нико, еще не придумал. Когда Тристан позволил себе разоткровенничаться, Нико мог сообразить, что именно Атлас нарыл у него в голове, и это вызывало нечто большее, чем просто ненависть.

Он снова стал испытывать тоску, неуемную потребность в утешении. Он же думал, что причина его экзистенциального кризиса – в Либби, но оказалось, Либби – не просто причина. Она – частичка, фрагмент чего-то, чего пока не в силах осознать его слабый разум. Поначалу Тристан решил, что это из-за нее он не может овладеть своей магией: Либби пропала, и, до тех пор пока не вернется, ему постоянно будет чего-то не хватать. Доброты? Морали? Другой важной и непонятной ему черты характера?

Он и не думал идти на это дурацкое мероприятие, пока не ощутил зверский голод, а снизу доносились такие аппетитные и манящие, словно крупные бабки, ароматы. Именно тогда он решил, что смысла ненавидеть Атласа нет. Что он такое, в конце-то концов? Когда другой странник, Эзра, покинул праздник, Тристан проследил, как Атлас, поднеся к губам фужер шампанского, неохотно соглашался в чем-то с премьер-министром хер пойми какой страны.

Внезапно Тристан увидел глупость всего этого: Общество, архивы, мир и собственно Атлас. Он, в конце концов, всего лишь человек, не лишенный пороков, недостатков и занимательных черт, со своими планами. За пределами этого дома можно встретить людей и похуже, у которых и аппетиты крупнее, и эго побольше.

Эзра, кем бы он ни был, прав. Всё в жопе. Не потому, что Атлас Блэйкли – злодей или Общество – само зло; просто мир такой, какой есть.

Или же прав Атлас: этот мир – лишь один из многих.

Размышляя об этом тогда, на ужине, Тристан увидел шедшего навстречу Нико, рассеянно кивнул ему и поинтересовался:

– А отчего ты не с Рэйной?

– Ну, она меня ненавидит и желает мне смерти. Фиг знает почему. Или ей просто жрать охота. А кто это был? – спросил Нико, мотнув головой в сторону уходившего Эзры. – Какой-то шишка?

– О, это… – Тристан не вовремя сообразил, что понятия не имеет, кто же такой этот Эзра, а все потому, что толком его не слушал. – Эзра.

– Эзра? – скривился Нико. – Прости, старая привычка. Я знаю только одного Эзру, и тот – полное говно. Я бы сказал, что мы – заклятые враги, но вряд ли он способен совершить нечто, достойное моей ненависти. – Рассеянным взглядом он обвел толпу: от надувшейся Рэйны в одном углу до Парисы, заливающейся смехом в окружении небольшой группы не в меру внимательных мужчин. – Впрочем, ты, думаю, тоже о нем наслышан.

По ходу дела Нико думал, что Тристан считает его лучшим другом и фанатично записывает за ним анекдоты из жизни.

– С какой стати мне знать о ком-то, на кого у тебя зуб? – ершисто спросил Тристан.

– Ты не понял: он – никто, я не злюсь на него, – пробормотал Нико, не менее оскорбленный. – Просто я думал, что Роудс тебе рассказала.

– Роудс? – Пульс Тристана подскочил и снова упал. – А как она с этим связана?

– Эзра – ее парень. Бывший. – Тут они впервые с начала разговора посмотрели друг на друга с одинаковым недоумением. – Отчего ты так взъелся?

– Парня Роудс зовут Эзрой? – уточнил, нахмурившись, Тристан.

– Ага. То есть звали… Наверное, правильно говорить в прошедшем времени. Вряд ли он мертв, хотя, может, и умер, но мне реально по фигу. – Однако, видя выражение лица Тристана, Нико нахмурился. – Все равно это не тот Эзра, – сказал он, уже вдвойне смущенный. – Веришь или нет, но этот тип еще серее Фаулера, так что нечего заморачиваться.

– Он прикрывался иллюзией. – Тристан сам не знал, почему разговор с Эзрой вдруг показался ему очень важным. Они же буквально парой фраз перекинулись. – Хотя это же вечеринка, светское мероприятие. – Почти все приглашенные так или иначе прикрывались иллюзиями или магически улучшали внешность. – Я подумал, он это с обычной целью сделал, как все.

– Тот тип? – Нико посмотрел вслед Эзре… который уже пропал. – Ну, у Фаулера волосы черные. Он чуть ниже тебя, ростом примерно с Каллума. И выглядит вечно каким-то потерянным, будто сдристнуть куда-нибудь хочет. В жизни не поднимал ничего тяжелее учебника.

«Твою мать», – выругался про себя Тристан. Под это описание подпадало сколько угодно народу. Беспокоиться наверняка не о чем, и все же…

– А тот парень, он как выглядел?

– Э-э-э… волосы не то белокурые, не то светло-каштановые. Лицо такое, ну, типа… лицо…

– Нет. Нет, это… не то. – Тристан замотал головой. – Нет. Он брюнет. Кудрявый. А когда я встретил его в первый раз, на нем вообще никаких иллюзионных чар не было.

Нико моргнул, вперив в него укоризненный взгляд: мол, о таких вещах говорить надо было сразу, еще когда мы друг другу в знак дружбы косички заплетали.

– Когда ты видел его в первый раз?

– На территории имения. У периметра чар.

– Которых?

– Это так важно? – Тристан ощутил смутное раздражение.

– Которых чар? – повторил вопрос Нико.

– Я… – «Блядь». – Чары времени.

– Ты серьезно?! Чары времени, – рассвирепел Нико. – Я же тебе говорил, что время – это единственное измерение, которого мы не учли, а тебе и в голову не пришло сообщить, что ты видел бывшего парня Роудс на границе периметра?

– Откуда мне было знать, что он – ее бывший? – прорычал Тристан. – Какая у него, кстати, специализация?

– Он… – Нико осекся, нахмурился. – Твою ж налево. Клянусь, Роудс говорила мне сотню раз, но это что-то мне неизвестное. Хрень какая-то, что-то типа… скука смертная, тоска зеленая…

– Правда, что ли? – прошипел Тристан. – Или он херов хроностранник?

Обоих, и Нико и Тристана, озарило одновременно.

– Вот же падла, – выдал Нико и, оставив фужер на подносе, бросился в коридор.

Тристан последовал за ним, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег.

– А вдруг это пустяк? – Кто-то должен был вести себя по-взрослому и следить, чтобы они не теряли голову. – Мы ведь не можем подтвердить, что Роудс потерялась во времени, тем более – что ее похитил хроностранник. Без доказательств твоя теория – просто бред умалишенного. – Тристан запыхался, лавируя между гостей. – Это может быть чистым совпадением.

– Правда, что ли? – язвительно отозвался Нико, будто сам при всем желании не смог бы придумать объяснения глупее.

– Ты же сам говорил, что Эзра – пустое место, серость, да и потом, Роудс… она бы…

Они резко затормозили в пустом коридоре, а в голове у Тристана зазвучал голос Каллума: «Она знала того, кто это с ней сделал».

Тристан моргнул и, вздрогнув, напомнил себе, что это – необязательно правда. Каллум – он же такой, Каллум…

– Ушел, – глухо произнес Нико, подходя к транспортному порталу. – Твою мать, его нет.

– Прикинь, Варона, сам вижу, – огрызнулся Тристан. Они с Нико обменялись раздраженными взглядами, но каждый при этом мысленно ругал сам себя.

– Мог бы и раньше назвать его имя, – проворчал чуть позже в бессильной злобе Тристан.

– А ты мог бы сказать, что видел нарушителя!

– Я же думал, что это… – Тристан поджал губы, не зная, чем объяснить косяк. – Ладно. Идиотизм какой-то. – Он с раздражением посмотрел на Нико. – Ты даже не знаешь, какая у него специализация и действительно ли он приходил.

– Так мне сгонять к нему, постучаться и спросить, что он затеял? И не прячет ли он случайно у себя в шкафу Роудс?

Под потолком задрожала люстра. Это Нико де Варона, придя в ярость, вызвал небольшое землетрясение.

Впрочем, адреналин от погони уже схлынул, возбуждение уступало место другому, более старому и болезненному чувству: смеси ярости, горя и разочарования. Видимо, Нико, как и Тристан, понял, что сильно поспешил с выводом и в них, скорее всего, говорят эмоции, а значит, ситуации они ясно не видят. И это, как ни ужасно, было равносильно признанию в бессилии: им никогда не найти Либби.

– Ее здесь нет, – сказал Нико, озвучивая мысли Тристана. Общество уже обыскало каждый квадратный дюйм земли, все тщетно, и сейчас, чувствуя, что озарение оказалось ложным, Нико понурил плечи. – Ты это не хуже меня знаешь. Ее здесь нет, – с жаром повторил он. – Но даже если я прав и Фаулер – правда бесполезный кусок дерьма, то мои догадки – это все еще просто догадки, я по-прежнему не могу ее отыскать, и с этим никто ничего не может поделать. Да никто, – сорвался он на крик, – и не старается!

Нико бросил на Тристана полный неприкрытой ненависти взгляд и ушел, задев по пути плечом Парису. Та недовольно проводила его глазами, а потом посмотрела на Тристана.

– Смотрю, ты его здорово выбесил, – заметила она. За ней волочился какой-то мужчина, и Париса, проследив за подозрительным взглядом Тристана в сторону своей новой потенциальной пассии, пожала плечами: – Может у меня быть свое хобби? У Каллума вот свое есть.

– Да ну вас на хер, – выругался в пустоту Тристан. Отчаянно хотелось что-нибудь расколошматить, но он в конце концов решил просто выпить.

А потом еще.

Постепенно в голове, к счастью, прояснилось, несмотря на шампанское. После третьего фужера Тристан, ощутив внезапный порыв, поднялся в жилое крыло и заколотил в дверь к Нико.

– Варона, – проорал он, когда никто не открыл, и снова застучал в дверь.

Тут из своей комнаты вышла облаченная в пижаму Рэйна и показала ему средний палец.

– Ну да, ну да, – пробормотал, отмахиваясь, Тристан.

Наконец вышел заспанный Нико.

– Уа-ах, снова ты, – зевая, беззлобно, будто сонливость смягчила эмоции, произнес он. – В общем, слушай, я, наверное, слегка…

– Одевайся, – велел Тристан.

– Чё? – вперил в него мутный взгляд Нико.

– Одевайся, – четко повторил Тристан, но потом решил, что в этом деле можно как-нибудь и без штанов обойтись. – Ладно, забей. Идем.

Нико нахмурился, продирая глаза.

– Куда?

– Прокатимся. Я поведу.

– Поведешь? – переспросил Нико, безвольно роняя свободную руку. – А тачку где возьмешь?

– Варона, ты маг или где? – отрезал Тристан. Вопрос был излишним, риторическим, но Нико пришел в чувство.

– Намек понял. Дай мне пять минут. – Нико закрыл дверь.

– Ты, смотрю, совсем сбрендил, – сказала за спиной Рэйна.

Тристан обернулся. Только сейчас до него дошло, что они уже несколько недель с ней не разговаривали. Ее пиджак лежал на стопке книг в углу у двери. Да и выглядела Рэйна как-то иначе. Более… сосредоточенной, что ли. Однако для Тристана, как обычно, оставалась загадкой.

– Над чем ты работала эти полгода?

– Намек поняла, – ответила Рэйна и захлопнула дверь, хотя Тристан спрашивал ее совершенно искренне. Он ведь понятия не имел, какими исследованиями она занимается. Теперь, когда Далтон не читал каждый день лекций, им стало практически незачем контактировать.

А знает ли Рэйна о том, что у Атласа на нее виды? Или она была с ним заодно с самого начала? Тристан уже хотел постучаться к Рэйне, но в этот момент из своей комнаты вылетел Нико.

– Ну, – произнес он, такой бодрый, что задрожали половицы и зазвенели светильники в коридоре, – куда едем?

– На север, – ответил Тристан, отходя от двери в комнату Рэйны. Разговор с ней может и подождать, к тому же Тристан еще не готов услышать ее ответ. Что, если цель есть у всех в этом доме и лишь он один не в курсе? Гребаный стыд. – Крайний Север.

– Дело в Фаулере? По его душу идем? – спросил Нико, когда они спускались по лестнице. Люстры внизу дробно звенели, как стучащие зубы.

– Может, сделаешь с этим хоть что-нибудь? – Тристан обвел рукой огни в доме. Посетители к тому времени переместились в большой зал. Интересно, где Каллум? Может, лег уже? Да нет, вряд ли. В последнее время он бродит по дому в любое время дня и ночи.

– Точно, извини. Я типа только сейчас понял, как сильно хотел смыться отсюда. – Нико обернулся и посмотрел в коридор. – Значит, идем по следу Фаулера, да? – с готовностью спросил он.

– Нет. – Пока что. До тех пор пока их предположения звучат как бредни психов со справками. – Мы не знаем, действительно ли он похитил Роудс и верно ли мы считаем его таким сильным. – Либби наверняка поняла бы, что встречается со всемогущим психопатом, угрожающим ее жизни. – Все равно дело у нас намного важнее. Если, конечно, у тебя нет других, более срочных, – сказал он, краем глаза заметив, как Нико проверяет что-то на экране мобильного.

– Нет. – Нико спрятал телефон в карман. – Я просто написал друзьям в Нью-Йорке, вдруг они знают, где сейчас Фаулер. Пока не ответили. Даже Макс молчит…

– У других людей есть нормальная жизнь, Варона.

– Знаю, но… – поморщился Нико, а они тем временем добежали до порталов в западной части дома. – Проехали. Кстати, говоря «север», ты имеешь в виду…

– Я все пойму, когда сам увижу, – коротко ответил Тристан.

– Мне для этого убивать тебя не придется? – Нико с сомнением выгнул бровь.

– Пойму, когда увижу, – решительнее повторил Тристан и нажал кнопку вызова телепорта второй раз, потом – третий, хотя это явно не помогало. Двери кабины, похожей на лифт, оставались неподвижны. – Я ищу нечто крупное, источник силы.

Нико кивнул в знак понимания.

– Потому что…

– Потому что, если твоя небольшая безумная теория верна и Роудс застряла где-то во времени, ей потребуется много энергии на обратный путь, – буднично ответил Тристан, только потом поняв, как бредово это звучит. Видимо, они с Нико оба поехали крышей.

– А-а-а… – задумчиво протянул Нико, а Тристан тем временем утопил кнопку вокзала Кингс-Кросс.

– Добудем машину и поедем, – сказал он, не желая пока объяснять идею в подробностях. Чем больше он говорил о ней вслух, тем глупей она ему же казалась.

– Ясно. – Когда двери портала снова открылись, Нико все еще хранил несвойственное ему молчание. В западном зале, сооружении из стекла и старого кирпича, омытых лунным светом, царила непривычная тишина. Тристан уже и забыл, как спокоен бывает Лондон в глухой ночной час. Он год не покидал пределов имения и еще дольше не жил в самом городе.

Несколько минут они шли молча. Миновали главный вестибюль. Тристан шагал впереди, распаляясь все больше по мере того, как крепла его неуверенность.

– Северное сияние, – снова заговорил Нико.

– Что? – резко отозвался Тристан. (Не специально, просто из-за неопределенности, чтоб ее, нервы совсем расшалились.)

– Северное сияние, – повторил Нико. – Заряды электроэнергии от солнечных вспышек.

Тристан настороженно замер. Он, конечно, не был мегаэрудитом, однако Нико высказал не такую уж и бестолковую мысль.

– Ладно, и…

– И, – Нико вскинул голову, – ты же ищешь источник, невидимый для окружающих, но такой, который все равно выдает энергию, так? И тебе нужен, не знаю, пучок волн какой-нибудь…

Потому что Тристан видит энергию как всполохи в небе. Эта же мысль приходила в голову и ему. Она была ненаучна, иррациональна, и Тристан не спешил ею делиться, боясь выставить себя дураком. Но сейчас, испытывая благодарность, он заставил себя сказать: «Поздравляю, Варона, ты – гений», однако этим и ограничился.

– Все верно, – согласился Варона. – Говорят, нельзя быть лучшим во всем, и все же…

– Заткнись. Хотя нет, говори дальше. – Тристан пошел в обратную сторону. – Идем, про машину забудь. – Прежний план напоминал оптимистичные надежды безумца, зато новый, не менее бредовый, хотя бы опирался на факты. – Раздобудем транспорт до Инвернесса, а там…

– Так мы в горную Шотландию? Как волшебно, – весело затрещал Нико. Тристан только сейчас, в свете огней вокзала, заметил, что Нико де Варона выглядит гораздо лучше, чем когда-либо за последние месяцы. Прямо-таки образец здоровья. Возможно, виной тому было предвкушение приключения. Впрочем, и сам Тристан, который вот уже лет сто как не выходил за рамки приличий, чувствовал себя окрыленным. Может, это все свежий воздух или то, что его не донимают эмпаты… Нико, видимо, почуял, что Тристан успокоился, и снова принялся доставать его: – Скажи-ка мне, Кейн: вот нашел ты загадочный источник энергии, а дальше?..

Над этим Тристан старался не задумываться. Он не знал, что станет делать, когда – и если – отыщет таинственный источник энергии. Лишь понадеялся на рвение Нико, понимая, что не в силах объяснить внезапный порыв проверить пределы собственной магии. Нет, он не станет подтверждать или опровергать догадки Хранителя, которому практически прямым текстом признался в своей неполноценности. Подлинные интересы Тристана стремительно сужались к одной-единственной цели. Но что сказать человеку, выдернув его посреди ночи на поиски зачарованных камней? Это же явно не тянет на научный прорыв.

– Дальше, – тихо проговорил Тристан, – мы отыщем способ вернуть Роудс домой.

По крайней мере, с этим предложением Нико де Варона спорить не станет.

И верно: по лицу Нико стало видно, что до него постепенно доходит. Он открыл было рот, собираясь ответить, но тут же осекся.

– Я… – начал было он и нахмурился. – Тристан, – сказал Нико, озираясь по сторонам: время словно бы замерло, что-то происходило, – как-то здесь… пустовато, тебе не кажется?

– Что? – спросил Тристан, раздосадованный на себя за очередной приступ инфантильной обидчивости. – Ночь на дворе, Варона. Сомневаюсь, что…

– Ложись, – резко велел Нико, утягивая его вниз.

Едва Тристан упал на колени, как ощутил чье-то присутствие. Вернее, присутствие сразу двух незнакомцев, укрытых волнами заклинаний, а в следующий миг Нико выстрелил в этих двоих чем-то из ладони. Потом сквозь звон в ушах и вибрацию земли Тристан расслышал знакомый звук.

Грохот выстрела.

Тристан с трудом поднялся на ноги и обернулся. Кругом все пришло в движение, но на этот раз по его команде мир вокруг разбился на части и завертелся быстрее. Тристана, словно коконом сахарной ваты, окружило чарами Нико, щитом, которым тот прикрыл их обоих. В мгновение Тристан разложил летящую в него пулю: «Нет, стой, хватит все ломать, Кейн, сука, мать твою, ты нападать вообще собираешься?!» – а потом собрал ее заново и, перенаправив импульс, послал назад.

В тот же момент Тристан подумал, что либо в спонтанных попытках убить его Нико перешел уже все границы, либо же, что страшнее, это вовсе не проделки Нико де Вароны.

Возвращенная Тристаном пуля вошла в грудь стрелку, а в следующее мгновение Нико, убрав щит, обрушил жестокий удар в висок второму противнику.

– Ты это видел? – ахнув, спросил Нико. Он схватил Тристана за плечо и бросился бежать. – Его лицо? Ты видел?

– Что там было видеть? – Тристан задыхался, спотыкаясь на замерших ступеньках эскалатора, тогда как Нико прыжками несся наверх, видимо в поисках выгодной точки обзора.

– Он удивился. – Нико утянул Тристана за угол и остановился, упершись ладонями в колени и прислушиваясь. – Они за тобой пришли, – прошептал он.

– Что?

Они ждали, не последует ли за ними погоня. Вряд ли, учитывая, что один из нападавших сейчас истекал кровью, а второй лежал без сознания. Может, полицию вызвать? Что положено делать в таких обстоятельствах? Это же ни фига не обычное ограбление.

– Они пришли за тобой. – Нико снова потянул Тристана в сторону служебного выхода. – Идем.

Нико испарил сигнализацию, которая, похоже, не имела магических предохранителей. Логично. Тристан проводил оценку медитских охранных систем для Джеймса Уэссекса: все они были в частной собственности, брендированы, а патенты на них стоили конских денег.

– Что значит – они пришли за мной? – накинулся Тристан на Нико.

Снаружи их встретил кусачий холод. У Тристана даже перехватило дыхание, а вот Нико от бега разрумянился.

– Они как будто поджидали тебя. Именно тебя. Мне они удивились.

Несмотря на холод, энергия в нем била через край.

– Похоже, кто-то знал, что ты сюда придешь.

– Я же решил, куда отправиться, всего пару часов назад. Сегодня. – Тристан нахмурился. – И кому нужна моя смерть?

Глаза Нико заблестели.

– Не знаю, – задумчиво сказал он, – но, думаю, мы это выясним.

Нико

Поздним утром, на следующий после побега день, Нико вернулся в особняк, перенесшись через барьер защитных чар в западном крыле дома. В его душе снова полыхало пламя, которого он не знал, с тех пор как… в общем, с тех пор как тут еще была Либби. По иронии судьбы он даже порадовался ее отсутствию, ведь новостям о его приключениях она бы не обрадовалась и прочла нескончаемую лекцию с нравоучениями.

По главному коридору Нико легким бегом добрался до раскрашенной комнаты, осмотрелся – нет ли кого, – а потом направился в читальный зал.

– Париса! – громко позвал он, возвращаясь в переднюю.

Никто не ответил. Тогда Нико затормозил у лестницы и по ней, перемахивая через две ступеньки зараз, понесся к комнатам.

– Париса, ты где?

Тишина. Он постучался в дверь Парисы, а когда ему не ответили, решил, что вряд ли она у себя: никто же царственно не прорычал, мол, Николас, ты слишком громко думаешь.

Ну и ладно. Тогда пора наведаться в сад. Нико спустился на первый этаж и хотел уже выйти на улицу, когда завибрировал телефон.

«Я же вроде ясно дал понять, что дело срочное», – говорилось в сообщении.

Контакт был записан как «Мудак (Бяшный)», чтобы не спутать его с Максом, который был записан как «Мудак (Няшный)».

«Найди ее, – говорилось в следующем сообщении. – И возвращайся сюда».

– Очень полезный совет, Кейн, спасибо, – проворчал Нико, убирая телефон в карман и чуть не врезавшись в Каллума.

– Смотри, куда идешь, – пробормотал тот, направляясь из кухни в столовую. – От тебя веет безответственным поведением, – неодобрительно добавил Каллум, что прозвучало иронично, ведь надкусанный сэндвич у него в руке почти наверняка принадлежал Далтону.

– Спасибо, – ответил Нико, а потом, видимо, лишившись способности рассуждать здраво, спросил: – Ты Парису не видел?

– Нет, – ответил Каллум, даже не глядя на него, утратив всяческий интерес. – Прощай навек.

Нико встревоженно моргнул.

– Чего?

– Ничего. Просто шутка такая. Ха-ха, – загадочным тоном произнес Каллум, но при этом он все же остановился и снова посмотрел на Нико с прищуром.

– В чем дело?

В этот момент оба опустили взгляд на карман Нико, в котором завибрировал сотовый. Видать, пришло новое сообщение от Его Преосвященства: тик-так, Варона и прочая фигня, – как будто Нико сам не понимал, что нужно спешить. Он же не виноват, что Парисы нигде нет. Как прикажете быть?

Хотя если нет Парисы, то сгодится…

Должно быть, Каллум почуял смену в настроении Нико и с обычным высокомерием произнес:

– Нет.

Нико тяжело вздохнул:

– Послушай, мне требуется… кое-какой скилл.

Тристан, конечно, убьет его за такое, но, с другой стороны, Тристан в любом случае развоняется, что Нико не нашел Парису. И раз уж ее нет в доме, то надо либо брать Каллума, либо рыскать по всему имению.

– Нет, – повторил Каллум и отвернулся, но тут Нико взмахнул рукой, и Каллум с несвойственной ему беспечностью ударился в возникшую на пути прозрачную стену. – Сукин ты сын, – выругался Каллум, хватаясь за лицо. – Твою ж мать.

– Так что, ты занят? – спросил Нико.

– Инфантил херов, – пробубнил Каллум, по-аристократически изящно зажимая переносицу двумя пальцами.

– Спасибо, я в курсе, – ответил Нико и, схватив Каллума за плечо, поволок его к западному выходу, за пределы охран-ных чар.

За домом, среди полей и прочей сельской дребедени, на проселочной дороге стояла дешевая машина из проката. И жутко раздраженный Мудак (Бяшный).

– Нет, – тут же выпалил Тристан, нахмурившись при виде выходящих из-за барьера Нико и Каллума. Он ждал, облокотившись на машину, но, едва осознав, что в деле участвует Каллум, выскочил на дорогу. – Ни за что. Он нам нужен живым…

– Боженьки мои, – бодро произнес Каллум, решив, что сейчас будет уместна утонченная театральная наигранность. Он, как обычно, был одет в плюшевый халат под стать какому-нибудь сумасшедшему королю. Под носом у Каллума темнело пятнышко крови, что придавало ему особенно ненормальный вид, хотя он, скорее всего, был не пьян, а лишь слегка охмелевшим. – Варона, ты что, привез мне пленника?

Танцующей походкой он подскочил к машине и через стекло стал рассматривать человека на заднем сиденье, будто какого-нибудь медведя в зоопарке.

– Очаровательно, – сказал Каллум, многозначительно и как-то уж очень трезво взглянув через плечо на Тристана. Сам Тристан в это время шипел на Нико: «Я же велел привести Парису!»

– Да, но тебе ведь нужно залезть к нему в голову или как? – забормотал в ответ Нико. Каллум, как назло, сделав селфи на фоне дремлющего в машине человека, обернулся к ним с ухмылкой и показал большой палец. – Для этого необязательно нужен телепат.

Тристан смерил его злобным взглядом, но ничего не сказал. Впрочем, на гнев у него имелось полное право: их уже второй день пытались убить, а подобные события на настроении сказываются не очень благоприятно.

Казалось, нападения происходят как по расписанию, каждые несколько часов. Один убийца кинулся на них у стойки аренды машин, другой попытался остановить на дороге – бросил им под колеса какую-то ловушку. Создавалось впечатление, будто на Тристана Кейна открыли охоту в надежде, что когда-нибудь он все же покинет защитный периметр Общества, и вот теперь – правда, все реже и реже – на него совершенно неожиданно нападали неизвестные медиты и смертные. Поначалу Тристан и Нико просто избавлялись от них с воодушевляющей легкостью, но под конец Тристан остановил машину и даже не злобно, а методично затащил последнего нападавшего (этот поравнялся с ними на дороге, пока они спорили из-за состава сосиски в тесте, которую ел Нико) на заднее сиденье.

– Это уже какой-то идиотизм, – сказал он потом, остервенело выкручивая руль. Нико словно бы открылась очередная грань взбалмошности Тристана Кейна. Нет, он и прежде знал, что у Тристана есть хребет и он способен на такие вот впечатляющие поступки. Просто в тот момент Нико охватил щенячий восторг, и он решил на какое-то время забыть, что брать заложников – в общем-то не самая умная мысль.

Внести пленного медита в особняк было невозможно. Помимо прочего это нарушало правило Общества номер один, и поэтому договорились, что Тристан останется за пределами периметра, у машины (с невольным попутчиком), а Нико в это время сгоняет за Парисой. Немного магии, чтение мысли, и – «бум!» – они точно узнают, зачем кому-то еще (кроме Нико) убивать Тристана.

Однако само существование Каллума, как ни печально, напомнило о том, что порой для успеха нужен запасной план.

– Нам совершенно точно не нужны, – зло шептал Тристан, – любительские игры в кошки-мышки. – Справедливое замечание: Каллум и правда неспособен не играть с жертвой, – но это ничего не меняло. – Нужно быстро получить ответы, а потом сплавить… этого, – обозначил он нейтральным термином пленника, – куда-нибудь и думать дальше, как…

– Забавно получается, парни, – сказал Каллум, открывая заднюю дверь и усаживаясь на сиденье. – Ваш дружочек-колдун очнулся.

– Колдун? – переспросил Нико, тогда как Тристан не обратил на это внимания. Колдуном или ведьмой называли магов, которые не получили высшего образования и потому не могли считаться медитами. Нико знал только, что у них свои правила и отец Тристана – тоже колдун. – Но он охрененно управлялся со спутниковой связью…

– И он не очнулся, – прорычал Тристан, в бессильной злобе сжимая кулак. – Я сам его вырубил, он дрыхнет и…

– И он колдун, – повторил Каллум для Нико, который уже не обращал на Тристана внимания. – Для того чтобы управляться с механизмами, необязательно быть техномантом. Представьтесь, будьте столь любезны, – обратился Каллум уже к колдуну, который был старше Нико, но на зрелого мужчину пока не тянул. Если уж на то пошло, он походил на невзрачную копию Каллума: потасканный жизнью не особо пламенный блондин с глазами обычного, не пронзительного, оттенка голубого.

– Привет, – послушно произнес колдун, словно в трансе садясь на сиденье. – Меня зовут Джорди Кингсворт.

– Привет, Джорди Кингсворт! – задорно ответил Каллум и обнял его за плечи. – Скажи-ка, Джорди Кингсворт, что у тебя за дело к моим приятелям?

– Я – их пленник, – ответил Джорди Кингсворт мягким и учтивым тоном, выдающим отсутствие собственной воли.

– Да-да, конечно, – согласился Каллум, устроивший для встревоженного Тристана и слегка пожалевшего о своем выборе Нико жутковатый вариант фокуса с чревовещанием. – А до того?

– Мне пришло сообщение о том, что Тристан Кейн больше не под защитой чар Общества. – У колдуна были умиротворенный вид и остекленевший взгляд, будто он объелся индейкой на День благодарения. – Похожие сигналы поступили в Осаку, Париж и Нью-Йорк – по поводу Рэйны Мори, Парисы Камали и Николаса Феррера де Вароны.

– Мне чувствовать себя оскорбленным? – демонстративно надул губы Каллум, намекая на то, что его нет в списке.

– Каллум Нова считается погибшим, – ответил Джорди Кингсворт. – Местоположение остальных посвященных может измениться…

– Он как будто наше досье цитирует, – нахмурившись, проговорил Нико и посмотрел на Тристана. Тот прожигал взглядом Каллума. – За нами охотятся? Кто?

Джорди Кингсворт пробормотал в ответ что-то невнятное.

– Что-что? – смешливо спросил Каллум, приложив ладонь к уху. – Повтори.

– Местоположением посвященных членов Общества заинтересовался Форум, – уже громче повторил Кингсворт, – в сотрудничестве с лондонской полицией. Вышеупомянутые медиты подлежат аресту на месте.

– А, это все объясняет, – сказал Каллум, доставая из нагрудного кармана Кингсворта полицейский жетон. Он хотел уже отдать его Тристану, но, когда тот машинально протянул руку, передумал и спрятал в свой карман. – Оставлю пока. Какие планы на пленника? – спросил он потом у Нико.

Совершенно уместно. Нико перевел взгляд на Тристана, а тот поджал губы.

– Отпусти его, – сказал он.

– Ты уверен? – самодовольно и с восторгом прощебетал Каллум, будто именно на такое скучное решение и рассчитывал. – Просто отпустить? И больше никаких вопросов? Никаких… особых слов поддержки?

Нечто очень-очень зловещее было на уме у Каллума, и это навряд ли укрылось от Тристана.

– Отпусти… его, – повторил Тристан, и Каллум улыбнулся, не разжимая губ.

– Осталось еще кое-что, – сказал он, заботливо кладя ладонь Джорди Кингсворту на затылок. – Ты сказал, что члены Общества подлежат аресту, а не нападению. Так кто же тогда объявил охоту на нашего доброго друга Тристана? – со смешанным выражением безумия и восторга на лице спросил он у колдуна.

– Эдриан Кейн, – ответил Джорди Кингсворт. Эти слова из него будто вытянули клещами.

Тристан даже перестал дышать.

– Чудесно, – произнес Каллум, похлопав пленника по спине, а после пересадив его на водительское место. – Доброго пути.

Кингсворт весело махнул им на прощание и уехал прочь по проселочной дороге с умеренной, как ни странно, скоростью.

– Куда он поехал? – спросил Тристан, выходя на дорогу и хмуро глядя вслед машине.

– К ближайшему обрыву, – ответил Каллум, а когда Тристан устремил на него сердитый взгляд, со вздохом объяснил: – Да шучу я. Он едет в ближайший паб пропустить пинту пива. Его внезапно одолела жажда. – Тристан по-прежнему молчал, и тогда Каллум снова вздохнул: – Расслабься. Ему ведь не достать нас, пока мы в пределах периметра. Значит, он и не угроза, чего о нем думать?

Тристан резко развернулся на месте и зашагал к дому. Каллум взглянул на Нико и пожал плечами:

– Некоторые шуток не понимают.

Нико, видя, что поиски Либби из-за непредвиденных обстоятельств придется отложить, выгнул бровь:

– Мог бы и опустить момент о том, что его заказал родной папаша.

В это мгновение он впервые за несколько недель уловил в глазах Каллума проблеск подлинной ясности.

– Конечно, мог, – согласился Каллум. – Но, как ни странно, – размышлял он вслух по пути к дому, – именно этот момент показался мне наилучшим.

Пропустив вперед себя Каллума, Нико проследовал за барьер. По пути он гадал, что означает это нападение форумчан. Чего они хотят от посвященных? Может, это очередной негласный минус членства? В конце концов, им ведь обещали богатство и престиж, а не арест на месте. Или это очередная ложь Атласа? А может, это как-то связано с похищением Либби? Вдруг за ним правда стоит Форум?

Нико так задумался, что чуть не врезался в спину Каллума у западного входа в особняк, и только тогда заметил увлеченных спором Тристана и Парису.

– …Ну, это не новость, – говорила Париса. – Не пойму, чему ты так удивляешься. За Роудс уже приходили, теперь пришли за нами. И, кстати, чем ты занимался вне дома?

– А вот это, – надулся Тристан, – уже не твое…

– Электромагнитные волны? Серьезно? – Вместо того чтобы разбираться по-взрослому, Париса решила просто прочесть его мысли. Каллум же наблюдал за разборками с порога и улыбался.

В коридоре, позади Тристана с Парисой, остановилась Рэйна. Видимо, она возвращалась из читального зала, хотя кто ее знает. В последние месяцы ей нужно было лишь одно от Нико – чтобы он был так любезен и поскорее исчез с лица земли.

– Только не говори, что ты искал камни фей и круги на полях, – жутко напоминая Роудс, говорила Париса. – Варона, – не оборачиваясь, предупредила она Нико, – если женщина указывает мужчине на глупость, это еще не значит…

– Эти мифы появились не на пустом месте, – подала голос Рэйна.

– Тебя спросить забыли, – хором огрызнулись Париса с Тристаном.

– Обожаю, когда мы собираемся вместе, – саркастично проговорил Каллум и привалился к плечу Нико. Нико поспешил отстраниться.

– Заткнись, – все так же, хором, ответили Каллуму Тристан с Парисой.

– Нелюди неспроста облюбовали ареалы обитания предков, – продолжала говорить нудным тоном Рэйна, сделав вид, что ее не перебивали, а потом сурово посмотрела на Нико: – Я прочитала это в книге, которую мне в прошлом году давал Варона.

Она словно в чем-то упрекала Нико, и он этому здорово удивился. К нему-то какие претензии?!

– Правда? – невинным тоном, изображая искренне смущение, спросил Нико.

Рэйна на это не повелась. Видимо, он умрет, так и не узнав, чем же ей насолил.

– В Соединенном Королевстве полным-полно мест с повышенной электромагнитной активностью, – не унималась Рэйна. Она смотрела на Нико так, будто он лично испортил ей весь день. – Каирны Клава [29], озеро Лох-Несс, замок Килмартин…

– Интересное что-нибудь есть? – спросил Тристан, который внезапно забыл о перепалке с Парисой. Та, кстати, тоже задумчиво хмурилась, глядя на Рэйну.

Рэйна пожала плечами.

– Может быть, Калланиш? [30] Это в Шотландии. Мог бы сам почитать.

– Отлично. – Тристан убежал куда-то пулей, отделавшись от Парисы сердитым взглядом, а про остальных забыв, будто их и не было.

– Ты меня искал? – резко обернулась к Нико Париса.

Под ее прямым взглядом Нико неожиданно ощутил себя очень неловко.

– Да, я… это… просто…

Не успел он договорить, как примчался Тристан.

– Хотелось бы напомнить, что все вы обещали Вароне помогать в поисках Роудс, – раздраженно проговорил он. – В итоге никто и пальцем не пошевелил. Толку от вас никакого, – добавил он, глядя на Каллума. – Почти год прошел, а вы о ней даже не вспомнили.

– Я… – начал было Нико, но его перебили.

– Варона и так ее ищет, – очень медленно ответила Тристану Париса таким тоном, словно подозревала у него хронический идиотизм. – Чего ты ждешь от нас? Когда Варона поймет, где искать, тогда мы ему и поможем.

– Так это… – попытался снова заговорить Нико.

– Сейчас куда важнее то, что нас вот-вот поймает несчастная опергруппа Форума, – продолжала Париса, а Рэйна нахмурилась.

– Что? – спросила она.

– Они, видимо, по-прежнему стремятся получить нас в свое распоряжение, просто вежливо больше просить не станут, – не оборачиваясь, пробормотала Париса. – Ведь это так похоже на всяких там филантропов…

– При чем тут охота на нас? – взорвался Тристан. – Сидя в доме, мы этого не изменим, но если говорить о возвращении Роудс…

Завибрировал телефон. Про Нико, похоже, все забыли, поэтому он достал мобильник и посмотрел на экран: вдруг это Макс соизволил ответить на вчерашний вопрос? (Мира, подружка Либби, кстати, писала, что Эзру в последнее время не видела. Наверное, он страдает где-то после разрыва. Потом, через день, она сообщила, что в его квартире новый жилец, но за жилье в Нью-Йорке должен платить каждый квартирант, поэтому ничего удивительного. Квартирка Эзры чересчур хороша для одного человека, да и, потом, Мира думала, что друзья Либби его ненавидят. «О, – добавила она, – понимаю, мегапроекты и всякое такое, но не мог бы ты передать Либби, чтобы она мне написала?..»)

Впрочем, сейчас сообщение пришло не от Макса и не от Миры.

«бонжур».

Нико сглотнул.

«пришел, увидел, победил.

ладно, неважно.

главное, у меня есть новости.

готов?»

От удивления, тревоги или же просто запредельной скорости развития событий пульс Нико скакнул вверх.

– Народ, – хрипло позвал он. В горле пересохло.

– …хотя бы план составить, – продолжала на повышенных тонах Париса, – чтобы не стать легкими мишенями, когда придет время, да?

Раздраженная, Рэйна натянуто проговорила в ответ:

– Именно это я только что и…

– А, так ведь они считают его мертвым, – Тристан вяло махнул рукой в сторону Каллума.

– Ну да, очевидно, – ответила Париса, явно желая позлить его.

Сработало. Тристан вскинулся:

– Что значит – очевидно? Он же бродил у всех на виду, не таясь. Какое тут «очевидно»?

– Народ, – снова позвал Нико, – я просто хочу…

Он указал на экран мобильника, но умолк, видя, что его по-прежнему никто, кроме Каллума, не слушает.

– Свидание с горячей цыпочкой? – весело усмехнулся Каллум.

Нико тяжело вздохнул и стал подниматься по лестнице, перешагивая сначала через две, а потом и через три ступеньки. Еще несколько мгновений – и он перенесся в клетку для встреч в царстве снов.

– О, приветики, – сказал Гидеон, гад такой. Очень захотелось дать ему по зубам.

– Привет, – разъяренно ответил Нико. – Cómo estás? [31]

– Bien, más o menos. Y t… [32]

– Заткнись. Просто заткнись. – Нико направился к прутьям и, к огромному своему раздражению, ощутил радость. – Привет.

– Уже здоровались, Ники, – Гидеон в ответ вяло и непростительно улыбнулся. – Ладно, короче, я с хорошими новостями. У Либби с осознанными снами полный швах, но отвечать она умудряется. И… что такое?

Нико моргнул, осознав, что Гидеон смотрит на него вопросительным взглядом, ожидая ответа.

– В каком смысле – что такое? – смутившись, зло спросил Нико. – Говори дальше. Ты знаешь, где она?

– Да, я просто… – Гидеон весело улыбнулся, а потом пожал плечами. – Если хочешь, могу сообщить все вкратце. Просто хотел рассказать, что она…

– Да говори хоть целый день, – мгновенно отозвался Нико. – Серьезно. Хоть стихи декламируй.

– Она в Лос-Анджелесе. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году.

У Нико чуть не разорвалось сердце.

– Серьезно?

– Ну, то есть там уже тысяча девятьсот девяностый. Что такое? – снова спросил Гидеон, в недоумении дернув бровью. – Почему ты на меня таращишься, Ники?

– Таращусь? – Нико сам не заметил, как затаил дыхание. – Не бери в голову, это пустяки. Что-нибудь еще?

– Да, у меня есть теория.

Прекраснее слов Нико еще в жизни не слышал. И неважно, что на него открыли охоту. Неважно, что последние два дня его постоянно пытаются убить. Внезапно все стало очень просто: пришел Гидеон, и у него есть ответы. У него есть теория. Нико впервые в жизни ощутил нечто похожее на блаженство в чистом, мать его, виде.

– Расскажи, – попросил он и приготовился к тому, что в итоге выльется в сильно затянувшуюся сиесту. – Я слушаю. Продолжай.

Рэйна

С помощью (хотя это сильно сказано) Каллума Рэйне удалось наконец вытянуть (словно яд из раны) из архивов подборку книг по мифологии, которые библиотека по какой-то причине не хотела давать. В любом другом универе их было бы навалом. У каждой культуры своя версия того, как появились вселенная и жизнь: за семь ли дней, из блевоты от несварения или из капельки молока, – и поиски таких знаний не стали бы проблемой. Но чем больше Рэйна просила, тем крепче запирались архивы. И особенно не хотели они давать литературу о богах, которые брались за дело там, где терпел неудачу человек: утихомиривали стихии или давали возродиться умирающей земле.

Рэйна давно уже знала, что люди в массе своей неверно понимают идею сансары и цикла перерождений. Карму принято преподносить как баланс справедливости, тогда как в действительности она представляет собой вечное непрекращающееся движение. Это колесо судьбы, оно вращается и вращается, взлетов и падений бесконечное множество, им нет числа и меры. Время тоже неважно: нет ни начала, ни конца – лишь природа и сама магия, которая не рождалась и потому не умрет. Она существовала и будет существовать всегда вместе с этим миром. Спасения свыше ждать не стоит, да и не надо. Ведь Олимп пуст. Боги уже здесь.

Рэйна чувствовала, что архивы боятся таких рассуждений, и, к счастью, не доверяла ни самим архивам, ни их мозгу, предполагая, что их сознание – как программа, код, который не сам себя пишет. Ну а кто его задает, Атлас Блэйкли или некто выше его, Рэйну уже не волновало.

То есть волновало, но не сильно. Она просто помнила, что ее контролируют.

«Мама види-и-ит, – сказал папоротник в раскрашенной комнате. – Мама-мама знает, но, мама, мы-мы-мы не одни».

Это бесило. Голоса растений и так не давали покоя, а в последнее время сделались слишком уж громкими. Им как будто что-то не нравилось. Возможно, объемы, в которых Рэйна поглощала книги, или то, что она полнела, не вылезая из кровати и предаваясь бесконечному чтению. Окно спальни облепил плющ, проникая в трещины вокруг рамы. Казалось, природе нет дела до продуктивных изысканий, она настойчиво требовала от всех пойти прогуляться, походить по травке.

И вот спустя неделю после той дурацкой вечеринки Общества («Будем рады вас видеть», – сказал Атлас, и фикус в горшке откровенно заржал над Рэйной) она наконец сдалась и вышла на улицу, прогуляться по смерзшейся земле, среди неровных сугробов у зарослей кизила. Под ногами у нее тут же проклевывались зеленые побеги, ростки травы.

Время Рэйна выбрала удачно. Услышав громкие голоса, она замерла под хихикающими ветками.

– …Просил же не лезть. Так нет, ты не удержалась. Ты просто не способна любить, да?

Это был голос Далтона. На прошлой неделе Атлас что-то там говорил, якобы Далтон приболел, и тогда Рэйна не придала этому значения. Наступил как-никак сезон гриппа. Но Рэйна, которой было плевать на Далтона, забыла, что они – медиты и никогда не болеют. Ну, кроме Каллума, да и тот лишь без меры увлекался спиртным.

– Вот как ты это видишь? – фыркнула в ответ Париса. – Любовь? И чем это, по-твоему, могло бы закончиться?

Далтон будто не слушал.

– Из-за тебя, – продолжал он свою отповедь, – я чуть не запорол работу. И теперь не знаю, удастся ли ее закончить. – Далтон говорил необычно жестко, прямо-таки рубил сплеча. – Атлас прав. Узы не выдержат. Они рвутся. Когда все наконец лопнет…

– Мне теперь отвечать за твои решения? Ну и отлично. Похоже, ты забыл, на что именно согласился. – Если Далтон распалялся, то Париса говорила холодно, и чем сильнее росло его возбуждение, тем отстраненнее звучала ее речь. – Не забывай, ты сам меня впустил.

Рэйна выглянула из-за ствола ближайшего вяза и увидела, как Далтон смотрит на Парису, выпятив челюсть. Однако в его взгляде не было досады. Как и гнева.

«Печа-а-ально», – вздохнул вяз.

– Ладно. – Далтон, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел прочь. Заметив Рэйну, он только насупился.

Париса, однако, продолжала стоять на месте.

– Я знаю, что ты там. – Она мельком посмотрела на траву и снова подняла взгляд, а Рэйна неохотно вышла из-за дерева. – Я ведь слышу все то же, что и ты, – с нарочитой отстраненностью напомнила Париса. – И да, согласна: трава здесь просто стервозная.

Рэйна молча подошла к ней.

– Смотрю, в этот раз тебе меня не жалко, – не оборачиваясь, сказала Париса. – Полагаю, мне удалось наконец убедить тебя в том, что я недостойна сочувствия?

– Просто думаю, что ты имела на это право. Как бы ни поступила с Далтоном. – Слова давались Рэйне с трудом. Она уже много дней ни с кем не разговаривала, а в последний раз, когда потребовалась помощь Каллума, она просто отыскала его дрыхнущим где-то в гостиной и отволокла в архивы. Там он проснулся ровно настолько, чтобы Рэйна успела вытянуть из библиотеки изустную историю пастухов фулани, и снова вырубился.

– О, я и правда это заслужила. Что любопытно, ведь я редко получаю свое.

Париса как будто смеялась над собой, и это было почти отвратительно.

– Ты правда считаешь себя настолько желанной? – Рэйна взглянула на нее искоса. – Ждешь, что тебя станут любить просто так?

Париса пожала плечами.

– Далтон меня не любит.

– А может, ты просто хочешь так думать? Потому что сама никого любить не можешь?

Париса в ответ жеманно, тоскливо рассмеялась.

– Только не говори мне, что ты романтик, Рэйна, – вздохнула она. – А то испортишь мое высокое мнение о тебе.

– Ты не высокого мнения обо мне, – буркнула Рэйна.

– Какая я глупая, и правда забыла. – Париса наконец обернулась, и Рэйну словно обдало порывом сурового, ледяного ветра.

Каллум прав: красота Парисы – это проклятие. Она маскирует отсутствие чего-то более глубокого.

Париса мрачно усмехнулась.

– Смотрю, ты так и не придумала, чем станешь заниматься по прошествии года, – заметила она.

– Как и ты. – Это же очевидно, учитывая ее спор с Далтоном.

– О, уж я-то знаю, чем займусь, – надменно ответила Париса. – Тем же, чем и остальные: буду стариться, транжирить деньги и умру.

Трава у них под ногами загоготала и тут же поникла.

– Ты правда только за этим сюда и пришла? – раздраженно спросила Рэйна.

– Нет. – Париса пожала плечами. – Прийти сюда было частью замысла.

– Но разве ты ничего не исследуешь? – Рэйна, как всегда, удивлялась, зачем продолжать этот разговор, однако что-то в основе философии Парисы упрямо не поддавалось пониманию.

Может, дело в апатии? В том, как Париса всем своим видом дает понять, будто бы жизнь, существование в принципе не имеет значения?

– Еще как исследую, – ответила она. – Но какой прок от моих трудов, если их запрут здесь, в архивах, чтобы ими втайне могла воспользоваться только новая смена медитов?

– То есть ты предпочла бы обнародовать их? – Как Форум.

– Да хрен там, – Париса посмотрела на Рэйну так, будто на свете нет и не было никого глупее. – Ты прикалываешься, что ли? Человечеству не полагается знать всех тайн библиотеки. – Она небрежно махнула рукой за спину, в сторону архивов. – Хотя бы в этом Общество право.

Рэйна нахмурилась.

– Но тогда…

– Не догоняешь? Мир – это бессмысленная жопа. Уж это-то, я думала, ты видишь.

Рэйна бросила на нее сердитый взгляд.

– Ты меня не знаешь.

– Знаю, Рэйна, – скучающим голосом проговорила Париса. – Ты не так уж сильно отличаешься от меня. Или от Роудс. Да от кого угодно. Ты не хочешь, чтобы тобой пользовались, но так и будет, тобой уже пользуются, ведь даже если ты просидишь здесь вечность, даже если сдохнешь, упав лицом на кучу книг… – вот наконец проблеск подлинного гнева, – то так и останешься орудием чего-то или кого-то.

Париса плотно скрестила руки на груди.

– Магия архивов разумна, – сказала Париса, снова махнув рукой за спину. – Она отслеживает нас, а Общество этим пользуется. Должно быть, так они про нас и узнали.

– И что?

– Боже, ты дура или придуриваешься? И что… Ничего. И всё, – с отвращением произнесла Париса. – Тебя либо парит, что где-то у архивов есть мозг ну или хотя бы пара глаз, которая следит за нами, либо нет. Если нет, то какого хера я тут вообще перед тобой распинаюсь? – в отчаянии вскинула руки Париса. – Дело в том, что я эксперт в умах. И вот это, – она мотнула головой в сторону дома, – обладает разумом. Ты должна бы это знать. Сколько бы ты ни твердила, будто у тебя нет никаких способностей, ты ежедневно общаешься с чем-то, что самостоятельно живет, дышит и думает.

Ну вот опять. Еще один человек воспринимает магию этого дома как божественную. Будто природа – это некая самостоятельная сила, способная принимать решения.

– Природа не думает сама, – сказала Рэйна. – Для этого ей нужна я.

– Нет, ты просто говоришь за нее, – без обиняков поправила Париса. – Она просто сообщает тебе, что надо думать.

Рэйна хмыкнула:

– Ну, тогда она определенно глупа.

– Не глупа, – Париса покачала головой. – То есть, может, и глупа, раз говорит твоими устами. Она точно плохо понимает человеческую натуру и не знает, что принуждать кого-то к чему-то бессмысленно. Зря только силы тратить.

– А что сделала бы ты, – рассердилась Рэйна, – если бы владела моими способностями?

– Не сидела бы на книгах, – покосилась на нее Париса.

– Точно. В общем… если бы у меня был твой… дар, – сказала Рэйна, бросая на нее в ответ такой же презрительный и злобный взгляд, – я тоже нашла бы ему лучшее применение. Спасибо.

– О да, – очень саркастично протянула Париса. – Ведь твоя сила и мое лицо – это одно и то же. – Она горько рассмеялась. – Думаешь, этот мир – не цепочка случайностей? Случайно всё. Нет никакой предопределенности, только… вероятности. Комбинации генов – это бросок костей. Всякий исход, всякий предполагаемый дар, разумеется, лишь статистически возможны, – необычайно сломленно и опустошенно говорила она.

– Бог костей не бросает, – упрямо пробормотала Рэйна.

– Не указывай Богу, что ему делать, а чего – нет.

Устав от разговора, Париса чопорно отвернулась, но, когда она уже собиралась уходить, Рэйна вдруг поняла, как сильно злится из-за того, чего до сих пор не может понять.

– Далтон прав, так? – бросила она Парисе в натянутую струной спину. – Ты не способна никого любить.

Глубоко под землей вязы со скрипом вытянули корни. Париса обернулась и ледяным взглядом посмотрела в глаза Рэйне, и у Рэйны защемило в груди: не то от раскаяния, не то от невыразимой тоски. Было больно, словно она обнажила для всех свое сердце.

Затем Париса отвернулась.

– Мне редко попадались те, кого стоит любить, – сказала она и, подышав себе на озябшие пальцы, пошла обратно в дом.

После этого в особняке на несколько недель стало тихо. В конце концов Рэйна сообразила, что, по мере того как надвигается близкий конец их так называемой учебы, между обитателями дома крепнет необычное напряжение. Странно, как инициация, к которой они подошли с твердым намерением сотрудничать, сама же вбила между ними клинья, порвав то, что вроде бы навеки их всех связало. Узы непринесенной жертвы. Атлас сказал, что их чары выдержат посвящение, однако сломалось нечто иное, не менее фундаментальное. Каллум остался жив, Либби пропала, и вот уже разваливается все остальное. Союз дал трещину, и особняк как будто этим подпитывался.

В одном Париса была права: жизнь внутри Общества бессмысленна. Не потому, что исследовать тут нечего, – Рэйна при желании могла бы счастливо прожить среди книг всю жизнь, но тогда ближайшие восемь лет, а то и до конца жизни она слышала бы презрительный смех Парисы, презирающей ее выбор остаться в библиотеке. Рэйна все отчетливей понимала несостоятельность своей единственной жизненной цели. Как алкоголь у Каллума, ее пороком было отсутствие воображения и амбиций. Ею вдруг овладел неимоверный стыд за то, что при всех своих уникальных силах сама она хотела только прятаться.

Париса сковырнула очередную болячку, и желание доказать ее неправоту стало дополнительным стимулом.

– Послушай, – обратилась Рэйна к Каллуму, который лежал головой на столе рядом с поданным на ужин каре ягненка, – эй, – она ткнула его в бок, и он, вскочив, прищурился на нее, а потом снова уронил голову на стол и утер губы рукавом. – Послушай меня.

– Что такое? – пробубнил Каллум в салфетку. – Я читаю.

Он и правда спал в обнимку с какой-то обмусоленной книгой, но читал ли он ее – спорный вопрос.

– Ты же исследованиями занимался.

– Передумал. А ты уходи. – Рэйна попыталась вытащить из-под него книгу и прочитать название, но Каллум отпихнул ее руку. – Сказал же, уходи…

– Ты читаешь о… физике? – Рэйна прищурилась на греческое название книги. – Ты греческий знаешь?

– Чего, – прорычал Каллум, – ты хочешь?

Ну и пускай. Не хочет рассказывать – не надо.

– Мне нужна твоя помощь.

– С чем? С книгой? Я занят.

– Нет, с… – Рэйна помедлила. – С планом. Мысленным.

– Для чего?

– На потом.

– Потом – это когда? – С Каллумом, если он не выспался, говорить было просто невозможно.

– Когда это закончится, – сказала Рэйна, обводя дом рукой. – Когда мы все вернемся назад.

– Назад. – Каллум медленно сел.

– Да. Общество не должно ограничиваться вкладом в архивы, – напрямую заговорила Рэйна. – Мир должен их увидеть.

Ответ разочаровал Каллума или разозлил. Наверняка он ожидал услышать нечто поинтереснее.

– Хочешь сказать, что Форум…

– Нет, я не имею в виду распространение. Я про активные действия.

– Действия, направленные… на что? Ты же вроде тут собиралась остаться? – Теперь он смотрел на Рэйну так, будто у нее лицо было вымазано едой или из него сочился свет.

Рэйна не стала обращать внимания.

– Придя сюда, мы неизбежно начали смотреть на вещи иначе. Мы удалились сюда из внешнего мира, чтобы потом вернуться и изменить его.

В коридоре нечленораздельно вопил филодендрон. О чем именно, Рэйна не могла понять, потому что ее мысли были заняты кое-чем очень волнующим. Скоро, понимала она, грядут перемены. К ней взывало нечто врожденное и атавистическое. Не для того ли она пришла в этот дом, в эти архивы? Не для того ли явилась на свет? Сам мир жаждал чего-то, некоего оживления, перерождения.

С какой стати в эпоху антропоцена, со всеми этими насилием и разрушениями, которые пришли с появлением машин и монстров, родилось дитя с даром слышать природу? Настало время колесу совершить оборот, а душе вселенной – обрести равновесие. Может, Далтон и изучал бытие, происхождение жизни, но ведь движение вперед – не возвращение к началу.

И суть его не в том, чтобы сплетничать с растениями, разрушать или создавать жизнь. По крайней мере, не так, как прежде заставляли делать Рэйну: требуя от полей давать все больше урожая. Вся суть в воскрешении.

И, как водится, в силе – в той самой, которой обладала Рэйна. Вскоре предстояло определиться: использовать ее дальше или похоронить. Это ставило философский вопрос: остаться здесь, наедине с книгами и исследованиями, изолированной от жадного, ненасытного мира, или же вернуться в этот мир с новой целью, глядя на него иначе, по-новому понимая себя и то, кто она.

Вот что значит быть Богом, решила Рэйна: не жить вечно, а восстановить порядок вещей, предварить эпоху чего-то нового.

Каллум тем временем таращился на нее.

– Ты хочешь, чтобы я… повлиял на мир? Не только на растительный, надо думать? – протараторил он, как будто слова наперебой спешили сорваться с его губ.

– Нет, не растительный. – На это филодендрон популярными словами выразил свое разочарование. – Я думаю, что мир так или иначе состоит из людей и того, что они изменили. Тебе ли не знать, – подумав, добавила Рэйна.

Каллум прищурился, как недовольный родитель.

– Обычно люди не согласны с тем, как я смотрю на вещи.

– Ты еще жив, – напомнила Рэйна.

Он отсалютовал ей воображаемым бокалом.

– Не то чтобы покушений не было.

– Нет, я о том, что… – она резко, раздраженно выдохнула, – ты живой, хотя должен быть мертв. Мы все сговорились тебя убить.

– Ну ладно, – протянул Каллум. – Прошу, не надо щадить моих чувств. Говори как есть.

– То, что ты жив и не мстишь, означает, что ты либо представляешь себе, как провести остаток случайно отпущенного тебе времени…

– Снова здорово… Прям режешь без ножа.

– Либо ты чего-то ждешь. Цели. – Рэйна пристально посмотрела на него. – И я пришла ее тебе дать.

Каллум откинулся на спинку стула.

– Вы что-то увлеклись своим комплексом Бога, мисс Мори.

– Это не комплекс, – в тысячный раз проворчала она. – Либо ты считаешь, что все произошло с тобой неслучайно, либо…

– Думаешь, я не хочу отомстить? – перебил Каллум.

Рэйна надула губы.

– Если хочешь, то у тебя плохо получается. Тристан жив. С ним все хорошо. У него даже рубашки не помялись.

– Как бы не так. У него все ярлычки колючие.

– Суть в том, что у тебя есть время, – подошла к заключению Рэйна, стараясь не кипеть: ее сильно раздражало то, как Каллум имитирует душевные метания, хотя по всем признакам он был банально недоволен жизнью и, совсем как в поговорке, активно топил горе в вине. – У тебя есть время, иметь которое тебе не полагалось. Так как ты им распорядишься?

– Да вот подумал: может, еще одну яхту прикупить.

Рэйна одарила его взглядом, полным чистейшей и полнейшей ненависти.

– Ладно-ладно, – сказал Каллум. – Понятия, мать его, не имею. Пока я просто порчу дела Блэйкли, а что потом – не знаю. Вернусь домой, заработаю денег, умру.

У Рэйны просто в голове не укладывалось, как два человека, тоньше всех в этом доме понимающих человеческую природу, два самых одаренных этой самой природой манипулятора, не могут придумать ничего интереснее и важнее, чем увядание под пятой капитализма.

– А, ну еще, может, натрахаюсь вволю, – добавил Каллум, который, видимо, до сих пор обдумывал жизненные цели, – и в какой-то момент утоплюсь в холестерине…

– Прекрати, – велела Рэйна. – Ты меня угнетаешь. А домой тебе нельзя. Никому из нас домой нельзя. Форум про нас знает, и вряд ли они остановятся.

– Что предпримешь ты? – с похожим на искреннее любопытством поинтересовался Каллум. – Не надейся утаить от меня то, что сходишь с ума, – добавил он, махнув рукой в сторону Рэйны. – От тебя веет странным фанатизмом. Этот запах нервирует.

– Я – не фанатик. Я… – она помолчала, подбирая нужное слово, – это просто вдохновение.

– Очень милый синоним безумия, – тут же ответил Каллум. – Но безумие есть безумие…

– Уж лучше с ума сходить, чем бухать, – бросила в ответ Рэйна, и неожиданно наступила пауза.

Рэйна вслушивалась в тиканье часов на каминной полке и думала, что напрасно потеряла большую часть года, пытаясь заставить Каллума слушать ее. Он явно желал смерти – ну и пусть. Видимо, не давая ему поступать по-своему, она лишь тратила время: и свое, и его. Казалось, дом завладел всеми язвами его души, как и телесными изъянами Нико. Особняк выкачивал из них насильно то, что они не пожелали отдать по своей воле. Наказывал за дешевый трюк с исчезновением Либби, и больше всех – наверное, Рэйну: она дала убедить себя, будто за этими стенами что-то в принципе можно изменить.

В ярости, чувствуя себя до странного и унизительно маленькой, она вихрем развернулась и хотела уйти, но Каллум резко встал и ухватил ее за руку.

– Скажу только раз, – предупредил он. – Я – не бездарность. Просто моя сила… – Он отпустил ее и стиснул кулак. – Если я пущу ее в ход, – он постарался выразиться точнее, тщательно подбирая слова, – то результат будет очень непростой. Это не физика, в которой ты воздействуешь на предмет, а он сопротивляется. То, что я делаю, не ограничено рамками сохранения энергии и прочими известными законами. Люди намного сложнее. И гораздо, несравненно более хрупкие.

Рэйна ждала, когда же он перейдет к сути.

– И?

– И ничего. – Каллум покачал головой. – Ты своей цели не достигнешь, но если я в процессе добьюсь небольшого воздаяния…

Рэйна помрачнела.

– Воздаяния кому?

– Твое ли дело? Я же у тебя твой план не выпытываю. – Он присмотрелся к ней. – А ведь мы – существа практичные, верно? Целеустремленные. Нам важен результат. Думай я о тебе иначе – и этого не сказал бы.

Рэйна попыталась найти в себе силы справиться с равнодушием, но ей и правда стало плевать, тогда как собственная большая цель манила, не отпуская.

– Ладно, только на меня не влияй, – предупредила Рэйна Каллума. – Ты не лезешь в мои дела, а я не лезу в твои.

«О-о-о, мама-мама-мама, – зашептал фикус, потянувшись листиками к покрытым изморозью окнам. – Мама – равновесие, мама – король!..»

– Идет, – коротко ответил Каллум. – Еще что-нибудь?

«Да, – подумала Рэйна. – Соберись, тряпка».

Но сказать так – значило предложить помощь, а это уже чересчур.

– Не дай никому себя убить, – вместо этого произнесла она и развернулась к выходу.

Каллум у нее за спиной достал из-под салфетки книгу.

– Мудрый совет. Возможно, даже мудрей, чем ты думаешь.

Рэйна хмуро обернулась.

– В каком это смысле?

– Во-первых, нам же лучше, если Роудс мертва. Когда выясню остальное, дам тебе знать. – Он подмигнул, и Рэйна закатила глаза. – Приятных тебе заблуждений. Наслаждайся, а то больше некому.

По пути к лестнице Рэйну посетило отчетливое чувство, будто она заключила сделку… не с дьяволом, нет. Каллум не настолько плох. Однако если равновесие правит всем, то, возможно, дело в их природах. Она выбрала Каллума потому, что ее существование, ее сила, которой сама она не распоряжалась, требовали его дара. Он – воплощенный антропоцен, она – природа; и вместе они послужат продолжению цикла. Колесо и дальше будет вращаться. В памяти Рэйны зазвучал бабушкин голос: «Рэйна-тян, ты родилась не просто так».

Отлично. К повороту колеса она будет готова.

Париса

С кошмарами Париса была на «ты». Они снились ей всю жизнь: сбивчивые, навеянные чужими мыслями, теми, что она прочла или ощутила в посторонних умах. Однако сейчас, к ее собственному немалому смятению, сны принадлежали только ей. И в них ее неотступно преследовало ощущение паники, рожденное в тот момент, когда она кое-что не учла и совершила ошибку…

– Гидеон?

Она раз за разом переживала один и тот же момент: когда помедлила, а сноходец внезапно собрался, вскочил на ноги и, схватив Далтона, прыгнул с ним в окно башни…

В реальном мире Парису выдернули из головы Далтона, и она рывком очнулась за столом в читальном зале.

Она тогда не сразу сумела различить сон и реальность. Преодолеть зыбкую, муаровую грань между явью и неявью, похожую на барьер между миром живых и юдолью мертвых. В читальном зале было очень светло, или же так только казалось из-за того, что кругом розовыми бутонами разворачивались формы; призраками мелькали мысли и воспоминания – необычайно живые и подвижные, ускоренные вдвое, а то и втрое; меняя очертания, перетекали какие-то фигуры. У Парисы поплыло перед глазами, ее повело, когда она попыталась отыскать источник этой магии.

Это был сам аниматор.

Впрочем, не только комната, наполненная призраками, словно бы существовала в каком-то параллельном временном континууме. Далтон – его живая и ученая версия – корчился от боли, согнувшись пополам и сжимая виски и глаза. При этом он, будто дешевая голограмма, выглядел иначе под разными углами и при ином освещении. Париса, борясь с головокружением, чуть наклонилась вправо и – боже! – увидела, как у него из спины рукоятью вонзенного ножа выглядывает еще один Далтон, воспоминание, медит, которого упрятали в сотворенную кем-то клетку.

Принц Далтон, построивший себе королевство внутри своего же разума.

Париса не знала, как это описать, но лишь один из них был настоящим. Только один Далтон пребывал здесь в физической форме, охваченный сильной болью, тогда как второй напоминал призрака, тень с очертаниями человека. На нее Париса сейчас и смотрела, не в силах оторваться. За этим Далтоном она охотилась сквозь время и сознание, а он вдруг обернулся, устремил на нее взгляд своих призрачных глаз – ее будто пулей пронзило, – и казалось, вот-вот рассмеется, но тут…

– Найди Атласа, – хватая ртом воздух и выныривая из транса, проговорил Далтон. Покидая астральный план, Париса и сама на миг потеряла равновесие. Услышав голос Далтона, она снова покачнулась, резко вздохнула и закашлялась, подавившись слюной. В трепещущем свете чувствовалось что-то нездоровое, от него будто исходил неприятный запах. Парису затошнило, дыхание сперло.

Не успела она отдышаться, как снова онемела, увидев, что Принца больше нет. Та тень – призрак – куда-то подевалась, однако все еще чувствовались его присутствие и опасность, которую она несла, как чувствуется, когда в доме есть кто-то посторонний. Париса ощущала его мысли и странный ритм, в котором они сталкивались, схлестывались, судорожно кривились и взрывались. Что такое фантом творил со стенами комнаты? Что за фигуры пустил по ней плясать и таять? Он словно общался с домом и пил его воспоминания. Комната дышала, причитая и взвывая; мышление, которое когда-то управляло домом, сгинуло в огне чего-то заразного, тлетворного, гротескного, если не сказать – безобразного и нелепо раздутого. Дом всегда обладал разумом, но не таким. Агония, экстаз – что бы его ни охватило, – были ему неведомы, ведь он не жил.

Это вообще реальность? Ошеломленная, Париса смотрела на Далтона, по безупречному лбу которого стекали крупные капли пота. Ее излишне резко выдернуло из его сознания. Туман окутывал все вокруг, проникая в ее голову и притупляя телепатию. Краем глаза Париса то и дело видела проблески иной жизни, другой версии мира. Сон внутри сна.

– Быстрее приведи Атласа, – сдавленно прокричал Далтон, – скорее!..

Грохнули двери у нее за спиной, анимации вдоль стен взметнулись вверх, подобно языкам пламени, и архивы содрогнулись. Далтон спешно и грубо оттолкнул Парису в сторону, и она ударилась о стол. Синяк потом не сходил несколько дней.

– У тебя несколько секунд, – сказал Далтон кому-то позади нее, – если не меньше…

– Сядь, – велел Атлас; сквозь налет спокойствия в тоне его голоса проскальзывала мягкость. – Сиди, я вхожу. – Он искоса взглянул на Парису как на какую-то помеху. – Уйди.

Париса с трудом выпрямилась и посмотрела сначала на одного, потом на другого.

– Но…

– Уйди, – прорычал Далтон, и Атлас жестко усадил его на стул.

«Иди», – мысленно приказал Атлас Парисе, и она снова ощутила легкий импульс, инстинкт повиноваться его требованию.

Париса вылетела из читального зала. Сердце бухало в груди, легкие горели, а она машинально, инстинктивно устремилась куда-то, чтобы вспомнить, где она, кто она, и сорвать злость на чем-нибудь, на чем угодно…

В преследующем ее кошмаре Париса не успевала досмотреть, чем все закончилось, что было после того, как она проснулась, после того, как прибежала к Нико, охваченная диким смятением, лихорадочно ища, где отдохнуть, успокоиться. Казалось, дом преследует ее, усиливая напряжение и не давая расслабиться, постоянно напоминая о том, что он видел. «Дура, – казнилась Париса, – нарушила собственные правила, задержалась надолго и прикипела…»

Париса прижала ладонь к груди, вздохнула и выдохнула.

Вдох, выдох. Снова. Она сосчитала до двадцати и легла, закрыв глаза и постепенно засыпая.

«…Не способна любить, да?»

Из тумана сна донесся голос Далтона.

«Я же просил не лезть, – буйствовал он. – Велел тебе держаться от меня подальше…» В ответ Париса горько рассмеялась. Она не так это запомнила, но, видимо, Далтон, после того как год назад спас ей жизнь, раскрыв тайную игру Общества, считал, что теперь она отдает ему свое сердце.

Как это типично для всех мужчин. До одури разочаровывает. «Когда вообще речь шла о любви?»

«А о чем она тогда вообще идет?»

О силе. Всегда о ней. Париса уступила в тот момент, когда задержалась тут. Охренеть как сильно задержалась в этом проклятом доме.

Париса снова распахнула глаза, проигрывая в голове воспоминания. Что за чудо этот разум. Когда надо, он очень, очень помогает.

– Что это было? Другая версия тебя в твоей голове? – спросила Париса у Далтона в реальной жизни. – Я думала, это просто анимация.

Это была их первая беседа после ошибки, которую она допустила, связавшись с приятелем Нико, сноходцем, и неверно его оценив. Глупое сердце, екнуло слишком сильно, и рука Парисы дрогнула.

– Это и была анимация, – сдержанно ответил Далтон, – и одновременно нет.

Перед этим прошло несколько дней, почти неделя. Время тянулось медленно, просто ползло, а Париса ждала, что Далтон сам явится и все объяснит. Молчание угнетало, давило, вскрывая слабость, обнаруживая щель в броне или, что куда опаснее, уязвимое место там, где Париса и не подозревала.

Она терпеть не могла наказание молчанием. Это была любимая тактика ее сестры Мехр: та, хоть и считалась глупой и некрасивой, имела талант к садизму.

– Я попросил Атласа сделать это, – объяснял Далтон, почти став к тому времени самим собой. По крайней мере, он больше не корчился. – Я должен был закончить исследование, но архивы кое-что мне не давали.

Он пристально и многозначительно посмотрел на Парису. Ему явно что-то было нужно от нее, однако он сознательно об этом умалчивал.

– Не понимаю. Эта штуковина внутри тебя… была тобой? – нахмурившись, спросила Париса. – Аспект твоего сознания или…

– Да, часть меня. Мои… – Далтон умолк, отведя взгляд, – мои амбиции, если так можно сказать, мой голод.

Взять и отсечь кусочек Далтона, часть его личности, самой души, – это далеко за пределами способностей телепата, даже такого, как Атлас. Если только он не пускал Парисе пыль в глаза, намеренно принижая свой дар. Что вряд ли.

– Как это у него получилось?

– Мне пришлось ее анимировать, – с отвращением признался Далтон. – Частичку себя. Этот… изъян. – Его передернуло. – Я оживил его и отрезал от остальной части сознания. А потом изо всех сил постарался забыть, что он есть.

Сам провел себе же операцию. Понятно, откуда такое отвращение.

– И что дальше?

– Атлас сотворил чары внутри моего разума и по моей просьбе заточил в них ту частичку меня. – Далтон провел ладонью по губам. Он словно постарел, выглядел уставшим. – Мы сошлись на том, что это лучший способ. Единственный. Я решил… – Еще пауза. – Я решил, что это просто осколок меня. Небольшой кусочек.

«Брешь в броне, – подумала Париса. – Забавно, как подобные вещи со временем понемногу тебя подтачивают. Хватило крохотной трещинки, чтобы разрушилось все основание».

– Так, значит, это ты создал анимацию Роудс? – спросила Париса.

– Да. Так или иначе, это был я. – Далтон стиснул зубы. – Я не предусмотрел, что в мое подсознание можно проникнуть из того уголка разума, где я его запер. Я знал, что своими силами ему не сбежать, просто не думал…

– Он, – эхом повторила Париса. Далтон говорил об удаленной части себя как о чужом человеке. Видимо, если медита уровня Далтона расщепить надвое, получатся два полноценных мага. Два аниматора. – Значит, приятель Нико, сноходец, он тебя выпустил?

– С твоей помощью. – Далтон посмотрел на нее тяжело, укоризненно, твердо и с горечью. – Мне нельзя было знать о нем. Атлас запечатал его, отгородил от меня, но чем чаще ты к нему проникала, тем сильнее он становился.

– Ты же о себе говоришь, Далтон. – Как можно постоянно забывать о таком? Это же абсурдно. Париса и прежде знавала безответственных мужчин, не признающих вины, но буквально персонифицировать свою слабость… это уже через край. – Ты сам меня впустил. Доверился мне…

– Я ошибся, – холодно согласился Далтон. – Ты должна меня послушать, Париса: надо это прекратить. Если я хочу закончить начатое, то больше не лезь ко мне.

– Не лезть к тебе, – повторила она. – К тебе – это к тому, который заперт у тебя же в голове?

В ответ Далтон снисходительно скривился.

– Ко мне – и точка. – Пауза. – К любому мне.

Париса подавила смешок, резко втянув воздух.

– Понятно. – Значит, он решил с ней порвать? Вот истеричка. Теперь-то ясно, откуда такие робость и нерешительность, взгляды украдкой и экивоки. – Я так понимаю, ты бросаешь меня?

– Когда-нибудь это должно было закончиться. Ты все равно собиралась уйти.

– Далтон, – даже он должен был понимать, насколько глупо это звучит, – ты снова сам себя запер и думаешь, что это навсегда? – Другая личность заявляла, что больше ему не поддастся и его подлинная, настоящая суть в конце концов выйдет.

– У меня осталось мало времени, но я уже близок к победе, – сказал Далтон. – Слишком близок, чтобы сдаваться. Атлас поместил его назад, и теперь…

– И теперь ты работаешь наперегонки со временем. – Как же это все глупо, невыполнимо. – Далтон, – в отчаянии проговорила Париса, – разве ты не понимаешь, как работает твой разум? – Если не знает Далтон, то Атлас-то должен знать. Уж он-то обязан понимать природу ума. Душа – это нечто врожденное, практически непознаваемое. Ее нельзя просто вынуть и разделить. Это против природы личности, человечности, и неважно, насколько одарен медит, который берется за такое.

– Неважно, – сказал Далтон. – Я доверяю Атласу.

А, так он еще и болван. Отлично.

– Дело не в доверии, дело в том…

– Париса, если ты меня любила, прекрати.

Примерно в этот момент Парису передернуло от дежурного омерзения. Воспоминания, такие навязчивые, имели резкий, едкий привкус. Ужасно. Парису все еще коробило от неискренности в тот момент, когда она осознала, насколько непохожи они с Далтоном. Она извинилась, а он обещал не думать о ней плохо. Но притворная романтика увядала, стоило прозвучать неизбежному упреку:

– Ты вообще способна любить?

Абсурдно же. Как он представлял себе эту любовь? Как страдание? Неужели все о ней так и думают? Мол, если на душе не болит и не щемит, то любви нет и не было? Как того дерева, которое упало в лесу, но никто этого не слышал?

Впрочем, не первый раз Парису обвиняли в недостатке чего-то. Словно она – какая-нибудь пустая ваза. Любить она умела, и еще как. Будь она и правда непробиваемой, неуязвимой для ран, то откуда тогда у нее в душе такие дыры? Оттуда, что для себя она разделяла любовь, секс, вожделение и привязанность, ведь все это – разные вещи (какие-то она хотела и принимала, в каких-то просто нуждалась, а прочие с чистой совестью отметала). Любовь – не всегда боль, но обязательно разочарование. Сестра Мехр наказывала молчанием, брат Амин предал, а стоило слегка оступиться, проявить милость к сноходцу, которого она прежде не видела и который, оказавшись на волосок от смерти, вспомнил Нико де Варону, – и это обернулось нефиговой такой катастрофой.

И потом, не Париса искала Далтона. Он ее не хочет? Ну и ладно, она же не мазохист и, вопреки распространенному мнению, не садист. Она никого не преследовала.

Далтон сам, раз за разом прибегал к ней, потому что другая его часть, та, которая сидела в голове, права. Какая бы магия ни держала его взаперти десять лет до прибытия Парисы, она не могла оставаться незыблемой. Повторно сотворить такие монументальные, практически невозможные чары с успехом не вышло бы.

Устав от попыток заснуть, Париса выбралась из постели и тихонько вышла в коридор, где провела по стене ладонью, ища один конкретный пульс.

И не удивилась, отыскав Атласа у себя в кабинете, где тот сидел, схватившись за голову.

– Прошу тебя, – сказал он, не поднимая взгляда. – Избавь меня на сегодня от своих тирад.

Париса взмахом руки притворила за собой дверь и села напротив.

– Голова разболелась?

– Всегда болит. – Какая необычайная искренность. Жаль, что ей, по большому счету, плевать.

– Могли бы и сказать, – произнесла Париса, задирая к нему на стол босые ноги, которые он тут же смахнул. – Я бы оставила его в покое, если бы…

– Если бы – что? Если бы узнала, что изолированная часть сознания действует самостоятельно внутри его мозга? – Атлас недоверчиво посмотрел на нее. – Я тебя умоляю. Если на то пошло, мне при всем желании не удалось бы сделать так, чтобы он наскучил тебе поскорее.

А в этом был какой-то смысл.

– Как вы все провернули? – с искренним любопытством спросила Париса.

– У каждого ума своя структура. – Еще один многозначительный взгляд. – Ты знаешь это.

– Вы построили для него тот замок?

– Боже мой, нет. Я упрятал его в ящик. В замок он переселился сам. – Атлас устало вздохнул и откинулся на спинку кресла, а Париса припомнила, как время от времени в интерьере мысленной тюрьмы Далтона глюки искривляли каменную кладку, обнажая под ней блестящий металл. – У него было почти десять лет. Я воспринял это как добрый знак, подумал: раз уж он этим занялся, то ему по-настоящему скучно и одиноко.

– Каким он был прежде? – Она давно пыталась вообразить, каким был Далтон, которого она так и не встретила.

– От тебя не сильно отличался. – Атлас обратил на нее изучающий взгляд. – Он был личностью, а каждая личность сложна.

– Занятно слышать это от того, кто собирает таланты.

– Я тебя не собирал. Я тебя выбрал.

Разницы Париса не видела, но ей было все равно.

– Ну а что же сподвигло вас выносить этот небольшой план? Некая безумная потребность править миром?

– Править – нет. Понять его – да.

– А как же исследования Далтона о… сотворении? Не в них ли дело?

– Не совсем. – Париса выгнула бровь, и Атлас признался: – Ну хорошо, в сущности – да. И все же я не тиран, каким ты меня считаешь.

– Просто не могу вообразить, на что еще нужно исследование о сотворении мира, – ответила Париса, презрительно и совсем не по-дамски фыркнув. – Так ли невинно помещать такие сведения в архив? Суть не в том, что делаете или чего не делаете вы лично.

– Дай человеку мир – и через час он снова будет голоден, – пробормотал Атлас. – Научи его создавать миры, и окажешь ему добрую услугу [33].

– Даже не знаю, когда вы мне больше нравитесь: когда шутите или нет.

– Эта шутка и правда притянута. – Он поскреб щетину на подбородке, а Париса снова закинула ноги на стол. Атлас посмотрел, посмотрел и, видимо, сдался. – Почему ты не спишь?

– Не надо делать вид, будто не знаете. – «Сказал один телепат другому».

– Хотел из вежливости позволить тебе самой ответить. – Он посмотрел на нее, заведя руки за голову. – Должен признаться: я удивлен. Вот уж не думал, что тебя так волнует мистер Эллери.

– Когда тебя постоянно обвиняют в психопатии, это начинает действовать на нервы, знаете ли, – сухо заметила Париса.

– Я не считаю тебя психопатом, – пожал плечами Атлас. – Чувствовать ты умеешь, это видно, но и романтиком я тебя не назвал бы.

Париса посмотрела в окно, на зияющую бездну темной ночи.

– Он ищет меня, – сказала Париса.

Все повторялось, начинаясь по новой: долгие взгляды, легкие прикосновения.

То и дело он пересекался с ней в коридоре и повторял во сне ее имя.

Париса понимала, что нельзя увиваться за ним, просто в этот раз все было иначе. Изменился вкус отношений. Они будто превратились в кольцо-хамелеон, которое меняет цвета в зависимости от эмоций. Старый Далтон являл собой постоянство, отдающее всепроникающими, привязчивыми нотками дыма, когда до близости рукой подать, но этот, новый, стал просто пиршеством для восприятия телепата. Он ни на час не оставался прежним, меняясь, становясь другим, более сложным. Париса и не знала, какой ее гложет голод, пока не ощутила этого – разницы, новизны, которая разливаясь во рту неведомым прежде вкусом, раскрыла новые грани соблазна.

– Не надо, – предостерег ее Атлас.

Париса обернулась.

– Ну так говорите правду.

– Какую правду? Я все сказал тебе. Его исследования ценны.

– Для кого? Для вас?

Атлас не ответил.

– Что вам от меня было нужно? – спросила тогда Париса. – Вы ведь не нуждались во мне.

– Вообще-то нуждался, – возразил Атлас, тут же поправившись: – Нуждаюсь.

– Но вы ждали от меня благодарностей, так ведь? – Она покачала головой. – Думали, что сможете убедить меня помочь, утешить вас. – Атлас постучал большими пальцами себе по вискам, что отдалось в голове у Парисы как биение собственного сердца. – Вам это противно, да? То, кто вы есть?

– А тебе – нет?

Она долго смотрела ему в глаза.

Потом со вздохом встала.

– Сколько можно себя жалеть? – обронила она, направляясь к двери. – Вы не справляетесь. – Внезапно она ощутила холод и пожалела, что не накинула халат. – А самое главное, у меня нет желания оставаться в этом доме.

– Кто же тебя тут держит? – насмешливо спросил Атлас.

– Вы, – резко ответила Париса. – Вам нужен прихвостень, преданный вашему делу. В Далтоне вы такого нашли, но во мне не найдете.

Атлас склонил голову, молча выражая согласие.

– Я и не думал, что найду. Просто решил, что внутри этих стен ты обретешь нечто большее, нежели могла бы отыскать снаружи.

Подумать только, он правда в это верил.

– Мне было обещано невиданное богатство. – Париса невесело улыбнулась в ответ. – Думаю, исследования все же принесут обильные плоды. «С какой стати мне оставаться? Потому что вы просили?»

– Возможно. «Называйте все своими именами, мисс Камали. Чувство, с которым вы боролись, – это одиночество».

Они замерли, напряженно глядя друг на друга, и Париса пожала плечами.

– Ах, вот очередной мужчина пытается меня спасти. Как утомительно.

Атлас улыбнулся не менее страдальчески:

– Наверное, так и есть.

– Оставьте Далтона себе. «Считайте это прощальным подарком». Вмешиваться не стану.

Атлас склонил голову в знак признательности или благодарности.

– Доброй ночи, мисс Камали.

Париса четко поняла, что так он с ней прощается. На несколько месяцев прежде срока, но тем не менее какой смысл продолжать эту беседу? Они выбрали каждый свою сторону и цели в жизни. Сложили оружие, но снова за него взялись. И Париса считала, что так даже лучше.

Это был не нормальный дом, и чем больше Париса узнавала о его архивах, тем крепче в этом убеждалась. Тут витали призраки, выдавая работу ума высокого порядка, и Атлас был связан с его делами, о которых либо сам не знал, либо просто не говорил. Что бы там архивы ни надеялись получить от Парисы, им этого не достанется, а станут ли они мстить за отказ, Парису пока не волновало.

У выхода из кабинета, в коридоре ее поджидали. Париса уловила присутствие незнакомого разума и замерла. Кто-то легонько взял ее за руку и утянул за собой в тень.

– Его ты не любишь, – прошептал ей на ухо Далтон, касаясь губами щеки. – Но мне, – бормотал он, дыша ей в шею, – все равно, кого ты любишь.

Новизна его личности так знакомо пьянила. Париса прикрыла глаза, и он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, по губам.

– Что ты узнала? – спросил он, его новое сочетание, сборка.

Подлинный он.

– Это неизбежно, – покашляв, сказала Париса. – Тяга к полному раскрытию потенциала. Я здесь не останусь и не осталась бы. – Она припомнила лекцию Далтона о доказательстве судьбы, добытом на примере трупа Вивианы Абсалон, медита, чьей специальностью была жизнь. Жизнь, которая и притянула смерть, ведь они обе – две стороны одной медали. Как взлет и спад. Это вечное вращение колеса… Не то чтобы Париса верила в подобные вещи.

И все же нечто в Далтоне постоянно взывало к ней. Возможно, неспроста именно она вытащила его наружу.

Далтон двумя пальцами приподнял ее лицо за подбородок и посмотрел в глаза. Сейчас это были не безумная анимация, фонтанирующая бурной энергией, и не прежний он, чопорный и надменный. Далтон возвращался в свое обычное, промежуточное состояние.

– Если ты ему не скажешь, я тоже буду молчать, – тихо пообещал он, убирая ей за ухо выбившуюся прядку.

Ха. Подумать только, а ведь Атлас думает, будто Париса одинока. Вот почему нельзя считать ее уязвимой или постоянно пытаться найти в ней некий врожденный изъян. Опасно было предполагать, будто в ней есть трещина лишь потому, что ее однажды сломали. А неверно поняв Парису, ее легко недооценить.

Пряча улыбку, она погладила Далтона по щеке. Еще чуть-чуть, и он станет прежним, тем, кто борется с внутренними демонами, которых не в силах сдержать никакая сотворенная Атласом клетка. Впрочем, маска добродетели на его лице тоже не удержится. Не то чтобы одна его версия – чистое зло, а другая – добро, ведь человек не может вместить в себя черты одного, полностью исключив второе. Но именно этого Далтон и, вероятно, Атлас не понимали: амбиции Далтона неразрывно связаны с его работой, как связаны грусть Парисы и ее цель в жизни, горечь и радость.

Вот почему так опасно играть с сознанием человека. Ведь никто не сотворен из одних лишь прочных материалов. Люди не боги, хрупкости и несовершенства никто не отменял. Далтон удалил свою тень, которая пугала архивы, однако дело было скорее в голоде, а не в черноте его нравов: оставались еще мальчишеское любопытство и врожденное стремление к росту. Голод Далтона и рисовал карту его путешествия, исполнения судьбы, маршрут, по которому он неизбежно направится, чтобы стать чем-то большим.

Отсечения опасных черт характера и жажды силы было достаточно, чтобы обмануть разум, но не жизнь. Человек никогда не перестанет быть самим собой. Многое из того, что составляет его и составляло, не удалить и не изменить. Человека, если уж на то пошло, не исправишь.

И это – самое сложное в работе с умами и душами, так ведь?

– До следующего раза, – прощаясь с Далтоном, тихонько проговорила Париса и ушла по залитому лунным светом коридору.

Либби

Либби резко проснулась, хватая ртом воздух, и увидела перед собой на столе нетронутую чашку кофе. Да, точно. Она в подвальной аудитории. В ЛАРКМИ.

Все еще во временной ловушке, зато хотя бы знает, где и когда именно.

– Все хорошо? – спросила, обернувшись, Белен. Сама она в это время прихлебывала из своей кружки и изучала карту, где только что начертила пентаграмму, схему силовых линий от Сибири до Месопотамии. Уголок карты слегка отошел, обнажив кусочек дневной лекции Морта на доске (в лекции не было ничего прорывного, но стирать ее не стали: лучше было не злить коллегу своими, «несуразными» исследованиями).

Либби медленно выпрямилась и растерла щеку, на которой от смятой манжеты толстовки остались складки.

– Кажется, странный сон. – Она встряхнулась. – Пустяки.

Очередной тревожный сон: Эзра гонялся за ней по какому-то кукурузному лабиринту – вроде тех, с кривыми зеркалами, которые были в детстве Либби, – а потом внезапно появился Гидеон.

У Либби возникло дежавю, она готова была поклясться, что этот сон с Гидеоном снится ей не первый раз.

Либби потянулась и посмотрела на карту, которую, пока она спала на своих же заметках, составила Белен.

– Прости, я много пропустила?

Белен оторвалась от карты и улыбнулась.

Ее присутствие, как всегда, успокаивало.

Либби много раз спрашивала себя, зачем ей Белен, ведь исследования она вполне может закончить и одна. Однако ей так редко удавалось почувствовать себя по-настоящему спокойно, и именно такие моменты – когда они смеялись над остывшим кофе или просто молча смотрели на карту – дарили ощущение безопасности, тепла и близости, которых Либби не ожидала найти.

– Ты вырубилась минут на двадцать. – Белен запустила руку в темные волосы и зевнула. – Я не обижаюсь, честное слово, но мне скоро уходить, так что…

– Ох, черт, прости. Тебе же на работу? – Одним из многих мест, где подрабатывала Белен, была пекарня неподалеку. Там она брала утреннюю смену.

– Жаль, но нет. Меня всего лишь распнет на кресте профессор Мортимер, если я вовремя не занесу ему список цитируемой литературы.

Говорила Белен жизнерадостно, но при этом не забыла осенить себя крестным знамением; видимо, опасаясь кары за богохульство. Серьги она не сняла; вообще с каждым внеурочным часом в компании Либби Белен постепенно сбрасывала маскировку припевочки, избавляясь раз за разом от кардиганов и нитей пластикового жемчуга. Сегодня у нее в ушах позвякивали серебряные подвесные замочки, задевая плечо косухи из секонд-хенда. Куртка на вид была велика размера на четыре. («Подделка, наверное, – гордо сказала Белен, впервые надев обновку, – но клёво же смотрится? Правда, пахнет, как лечон [34] моей бабушки».)

Либби подавила зевок, пытаясь припомнить, упоминала ли Белен список цитируемой литературы прежде.

– Ты же вроде сдала тот курсач?

– А, это не по учебе. Это Морту, для гранта от Уэссекса, – закатила глаза Белен. – Вот я и вызвалась составить. Я же такой мазохист.

У Либби пересохло во рту, будто она натолкала за щеки ваты. Надо поскорее отоспаться, чтобы не падать больше без чувств на собственные заметки.

– Опять ядерный распад?

– Ну да, да, типа того, – отмахнулась Белен. – Они там оружие массового поражения собирают и всякое такое. Ну, как обычно.

– Постой, что?

– Шучу… Но, может, и нет. Не знаю, зачем еще британской медитской корпорации испытательный полигон посреди пустыни Невада, но… – Белен пожала плечами. – Я стараюсь не обвинять своего факультетского советника в военных преступлениях. Хотя бы из вежливости.

– Я тебя понимаю, – сухо ответила Либби, и Белен широко улыбнулась.

– Ага. – Она пожала плечами, буквально утонув в куртке. – Но, короче, у меня остаток ночи расписан. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я осталась…

– Нет, ты иди. Просто, м-м-м, в Шотландии не проверяла? – спросила Либби утирая уголок рта, в котором еще ощущался вкус черничного маффина, съеденного вместо полноценного ужина. Либби украдкой облизнулась и поморщилась. – Я в самом деле просила проверить Калланиш или это было во сне? – Название само слетело с губ, словно Либби уже упоминала его. Но почему? Она прежде его нигде не слышала.

Белен рассмеялась и, скрипя по линолеуму подошвами черных ботинок, подошла к карте. Воткнула синюю булавку в один из перекрестков силовых линий.

– Видимо, все же во сне. Шотландия? Мы вроде на Азии сосредоточились? – И, не давая Либби ответить, она добавила: – Вот, отметила, но ты его не упоминала.

– Правда? – Либби поднялась и пристально посмотрела на карту. – Да уж, сама не знаю, почему подумала о Калланише.

Белен усмехнулась, взглянув на Либби:

– Во сне привиделось?

– Ха. – Лучше уж такие сны, чем те, в которых Эзра преследует всех, кто ей близок. Например, сжигает Нико. – Видимо, да.

– Знаешь, а мысль-то неплохая. И добраться туда, пожалуй, проще, чем в другие места, о которых мы говорили. – Белен отошла от карты, встав рядом с Либби, которая вдруг ощутила себя такой безликой и нелепой в поддельных кроссовках, простеньких джинсах, с растрепанным и неровным хвостиком волос очень… чересчур каштанового оттенка. Впрочем, Белен это, похоже, не напрягало. Она задела Либби плечом.

Невинное, казалось бы, прикосновение заставило Либби вздрогнуть, побудив в ней какой-то инстинкт. На мгновение ей показалось, что Белен это заметила или что жест, нет, сближение было намеренным, выверенным. Просто Либби не знала, что это могло бы означать.

– Короче, – сказала, резко оборачиваясь, Белен, – я не знаю, как ты собираешься проверять эти места, не посетив их вживую. Тебе ответ по финансированию не приходил?

– Э… ну-у-у… – Кстати, да, небольшая загвоздка с финансированием, которого нет. А что, хорошая тема. О деньгах говорить – это нормально. Нормальнее, чем сказать нечто вроде «Круто, подруга, у меня от тебя мурашки». – Пока еще нет. Но сгонять сперва в Соединенное Королевство, думаю, неплохая мысль. Там официально и гораздо плотнее изучают гэльские лей-линии.

– А, ну да, британские ученые доказали, что это реальная тема, – зевнула Белен и потерла глаза (которые в последнее время стала подводить карандашом), а после в ответ на виноватый взгляд Либби пожала плечами. – Эй, это не твоя вина. Шотландской академии сам бог велел. Исследования в Соединенном Королевстве спонсируются лучше, чем… – Она обвела рукой юго-восточный регион Азии на карте. – Ну, ты поняла. Я про это.

– Как думаешь, в Шотландию дорого смотаться? – спросила Либби. – Представь, что у тебя есть время, – быстро добавила она.

Зевнув, Белен горячо кивнула.

– Да я бы с удовольствием, ты не подумай. Мне за радость проверить теорию. Ну, и потом, если мое имя будет стоять на диссертации…

Кстати, об этом…

– Само собой.

– Здесь такое дело не сразу в оборот пустили бы. – Не первый раз Белен намекала на то, что бесплатная работа на Либби – это приемлемая жертва, если они в итоге откроют постоянный источник энергии, который не загрязняет атмосферу и не требует труда тысяч медитов-эмигрантов. – У тебя же есть допуск к медитскому транспорту, да? – спросила Белен, подбирая с пола рюкзак и закидывая его за плечо. – То есть порталы пока только готовят к запуску, но ученые вроде как уже пользуются ими.

– Вот как? – Либби даже не задумывалась о том, что медитский транспорт уже может быть где-то в ходу; лишь подозревала, что порталы еще не скоро выкатят в широкий доступ. – Да, я могла бы спросить у профессора Фаррингера, вдруг он в курсе.

– Брр, – скривилась Белен при упоминании Фара. – Прости, вы с ним дружите…

– Мы не совсем друзья. – Да и не коллеги, в общем-то. Их ничто не связывало. – И да, думаю, ты верно его оценила. – Еще хуже о Фаре, наверное, думали студенты. Особенно симпатичные и одновременно не желавшие признавать его мнимый авторитет.

(Ох уж эти мужики.)

– Я к тому, что транспорт для тебя не должен стать проблемой, – продолжала Белен. – Я тут выяснила, что колледж может заплатить за все, если ты подашь заявку на какой-нибудь образовательный грант. – Белен снова подавила зевок и улыбнулась, сонно прикрыв глаза. – Стремно-то как…

– На вот, держи, – Либби сунула ей в руки кофе. – Тебе нужнее.

– Без обид, но он вроде не натуральный. – Белен со смехом махнула рукой и вышла из подвальной аудитории. – До встречи днем?

Как обычно, Белен еще не успела уйти, а Либби уже исполнилась ужаса.

– Да, ага, спасибо…

Помахав на прощание рукой, она заметила свое отражение в алюминиевом держателе для полотенец у двери. Господи, ну и мешки под глазами, это просто ни в какие ворота. Либби отхлебнула кофе и тяжело вздохнула. Остыл. Хорошо, что Белен отказалась его пить.

Если разогреть напиток, то Либби потратит столько же сил, сколько эта бурда, местная пародия на кофе, ей потом даст. Поэтому Либби просто вылила его в раковину. В подвале было жутко холодно, и она со вздохом посмотрела на карту.

Мысль проверить круг камней в Калланише Либби понравилась, но ведь его даже нет в финальном списке. Так откуда пришло вдохновение?

Либби понятия не имела, поэтому бросила даже гадать. Как же она устала.

– Пора домой, – бросила она карте и, свернув ее в рулон, убрала, пока Морт не увидел. Еще пристанет с расспросами, а услышав ответы, покрутит пальцем у виска.

Либби вышла из аудитории и заперла дверь, наведя взмахом руки охранные чары. ЛАРКМИ проявил невиданную щедрость, позволив работать в кампусе и выделив комнату в общаге. Взамен от Либби требовалось вести начальный курс манипуляции силой и магии физики. При этом она старалась не раскрывать способностей в полной мере, ведь любой феномен заставил бы местную администрацию подать запрос в НУМИ, а тогда стало бы ясно, что никакой Либби Роудс не существует. Поэтому она и спешила подать заявки на гранты и субсидии. Зато если Белен права насчет транспорта, эту тему стоит развить. Как-нибудь Либби попытает удачу.

В лифте-клетке она поднялась из подвала на первый этаж и вышла на улицу. В ночи деловой центр Лос-Анджелеса больше напоминал примитивную версию ее Нью-Йорка, но в миниатюре и без высоток. Либби прошла один квартал до общаги, неприметного складского здания, в котором ЛАРКМИ поселила преподавательский состав и студентов. Комната Либби, студия, в которой прежде жил медит, ныне работающий на Транспортное управление, располагалась в углу, на четвертом этаже.

Дважды проверив замок и защитные чары на двери, Либби со вздохом упала на заранее разложенный диван и посмотрела на растянутую под потолком гирлянду. Пару месяцев назад Либби нашла ее в шахте для мусора, починила и повесила. В попытке обустроиться и наладить жизнь она иногда превращалась в сороку. Такое чувство, что Либби прозябает в замершей анимации и чего-то ждет. Пока кто-нибудь скажет, что все это шутка? Или сон?

Либби плеснула себе дешевого вина и подошла к окну. Кто-то невнятно заорал в пустоту, высунувшись наружу, а после вырвал в канаву. Какая прелесть. Либби покачала головой и посмотрела на ту сторону улицы.

Там кто-то стоял, наполовину скрытый в тени.

Либби закрыла глаза, выронив бокал, а потом открыла.

Выдохнула. Спутанных черных волос как не бывало.

Либби прижала ладонь к груди, в которой колотилось сердце. Накатила тошнота. Либби расклеивалась: сны, паранойя, чувство, будто за ней следят… От этого не было спасения. На прошлой неделе кто-то сказал, что ее спрашивали, и она первым делом подумала даже не «о боже мой, меня раскрыли», а «Эзра, это Эзра, он меня выследил». Его образ преследовал Либби как призрак.

Нужно было как-то отсюда убраться. Из этого времени, из этой жизни. Она еще помнила, когда все ее сны были о Кэтрин: невероятно, насколько же тогда все было проще. Да, смерть, очень мрачное событие, надолго ее потрясла. В какой-то момент Либби осознала, что сестра не оставит ее в покое, и за каждым поворотом ожидала наткнуться на Кэтрин, однако примирилась с этим. Но как быть сейчас?

У ее ног, из-под осколков бокала взвилась тонкая струйка дыма. Либби отскочила и принялась затаптывать крохотный огонек, прожигающий баклажановый ковер.

«С этим, – думала она, собирая осколки бокала, будто части собственного разбитого разума, – явно надо что-то делать».

На то, чтобы получить одобрение колледжа, ушло несколько дней.

Сперва Либби отказали: она, видите ли, не работает у них на полную ставку. Пришлось подделывать формы утверждения и самой отправлять их на кафедру. Либби заскочила в лабораторию и вынула бумаги из факса, а потом, безбожно флиртуя с Фаром, убедила его на неделю освободить Белен от его совершенно банального (но блестяще поданного, заверяла Либби) курса по химическому выветриванию, обязательного по условиям стипендии и, следовательно, визы. Либби снова спросила себя, правда ли ей нужна Белен, и снова же сама себе ответила: да, несомненно.

Через неделю девушки были готовы отправиться в путь.

– Шотландская академия пришлет группу встретить нас? – спросила Белен. По случаю она надела клетчатые брюки, к которым иначе бы не притронулась, и восторженно улыбалась. Хотя ей положено было гневаться, учитывая, что Шотландская академия вообще не при делах, и нет никакого альтернативного источника энергии… Нет вообще ничего. Но этого она, разумеется, не понимала, а Либби не хватило духу признаться. Белен без умолку щебетала о том, какое открытие они совершат, еще не ведая, что даже в 2020 году, через три десятка лет, мир не будет таким, каким она желает его видеть. Позднее – может быть. Но может, и никогда. И говорить об этом Либби считала бессмысленным.

– Мы только проведем кое-какие испытания, – напомнила она.

Эту часть работы Либби рассчитывала провернуть в одиночку, чтобы не раскрыть себя и своих способностей. Если, конечно, лей-линия даст столько энергии. Если лей-линия в принципе существует и вращающиеся магнитные поля дадут хотя бы часть необходимой мощи. Определенно, что-то да будет, индукционная катушка Теслы это уже доказала, однако, чтобы переместиться из точки «А» (новый 1990 год Либби встретила, уворачиваясь от слюнявого поцелуя Морта) в точку «Б» (поближе к моменту похищения, для чего нужно было как можно точнее просчитать координаты), требовалось невообразимо много мощности.

– Да, точно. – Белен впервые пользовалась медитским транспортом и поэтому нервничала. Впрочем, по ее же словам, она и самолеты не сильно любила. Даже прихватила бабушкины четки. В их силу она не верила, но и не взять их, из суеверия, тоже не могла.

– Не хотелось бы прогневать духов, – сказала Белен.

– Это католические четки? – спросила Либби.

– Типа того. Всё следы колониализма.

Она очень нравилась Либби.

В этом заключалась загвоздка: Либби нужна была помощь Белен, и в то же время она не хотела говорить, для чего именно. Как такое объяснишь? «О, кстати, Белен, у меня когда-то был допуск в магическую библиотеку, ради которого я пошла на убийство»? «Мне там нравилось, я по ней скучаю и теперь хочу обратно»? «Я, так-то, путешественница во времени, переспала с одним или двумя коллегами и переспала бы (наверное) с ними снова»? (Да, и не стоит забывать о проблемке с родителями!)

Зато хоть транспорт оказался понятным в эксплуатации. Работал он так же, как и в будущем, где просто открыли больше веток и направлений, но и сейчас можно было без проблем добраться из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, а уже оттуда – в Лондон. Дальше ждал трансфер, не идеальный, но и не самый ужасный. Сначала поездом, потом автобусом и, наконец, паромом на остров Льюис, где и располагался круг камней.

– Не знаю, как ты, а у меня силы кончились, – сообщила Белен к тому времени, как поезд прибыл на станцию «Инвернесс». – Придумала, где остановимся на ночь?

Либби и сама чуть не падала от усталости.

– Давай поищем.

В бывшей часовне восемнадцатого века была гостиница с последним свободным номером, и они сразу, без разговоров согласились на цену. Комната располагалась на верхнем этаже, куда вела невероятно узкая лестница. Либби дважды ушибла ногу о ступеньки, плюнула и поднялась при помощи магии.

– Выпендрежница, – пропыхтела Белен, открывая спустя пару минут дверь в номер.

Либби к тому времени уже развалилась на правой половине двуспальной кровати и почти засыпала.

– Ты ведь не против? – промямлила она.

Белен рухнула рядом.

– Слава богу, – сказала она и добавила еще что-то, однако Либби уже не разобрала ее слов, убаюканная теплом номера и мягкостью постели.

– …Там в порядке?

Либби моргнула и снова увидела рядом с собой Гидеона. Она сидела у бассейна на чьем-то заднем дворе, как бы вместе с Кэтрин, только вместо сестры был Гидеон.

– Опять ты, – сказала Либби.

– Не опять, а снова. – Гидеон нацепил купальник, о котором в восьмом классе так мечтала Либби, и странно стоял по пояс в воде, оставаясь сухим. – За тобой идут.

– Что?

– За тобой идут, – повторил Гидеон. Либби старалась не смотреть на его голую грудь: неестественно бледная, она напоминала зеркало. – За всеми вами.

Странно, на этот раз сон вроде бы не тревожный, а скорее навеянный ностальгией.

– За кем это – за всеми?

– За вами, остальными. За Нико и телепатом. За всем Обществом.

– А, – вздохнула Либби, – ты про это. Ну да, знаю.

Гидеон наклонил голову набок.

– Знаешь?

– Ну, в этом, кажется, весь план: устранить нас и спасти мир. – В небе высоко висело палящее солнце. Или же ее грело что-то другое. – Он про всех нас знает. – Стоило упомянуть Эзру, как небо потемнело. Либби смутно уловила присутствие какого-то мусора, пепла в воздухе.

– Он? – чуть печально переспросил Гидеон. – Ты знаешь, кто это? Потому что… – Он резко втянул воздух, борясь с каким-то чувством. – Понимаю, прозвучит безумно, но это как-то связано с…

Тут Либби отвлеклась, заметив краем глаза что-то волнистое и забыв о горячем дыме. Уловила запах чего-то другого, более легкого. Розмарин, кажется. Немного лаванды.

– Ой да ладно тебе, – сказал Гидеон. – Либби, погоди…

Открыв глаза, Либби увидела, что зарылась лицом в волосы Белен. Ей вдруг стало невыносимо жарко под одеялом, а незнакомый травяной аромат отельного мыла окончательно вернул ее в реальность, на тесную гостиничную кровать. Либби припомнила еще кое-что: бассейн, сестра… Суровое почерневшее небо.

Эзру, который пытался ее убить.

Либби ахнула, садясь. Небо за окном потемнело, а часы показывали, что уже вечер.

Ранний вечер. Еще даже не ужин, а Либби окончательно пробудилась.

– Проклятье, – простонала она, сообразив, что ее снова подкосила смена часовых поясов. Она встала и тихонько прошла к окну у кровати. Поправив бархатный шнур на шторах, Либби осмотрела тихую узкую улочку.

– Ты тоже проснулась? Прости, – вздохнула, переворачиваясь на спину, Белен. – Не хотела тебя будить, но я как веретено.

– Веретено? – спросила, обернувшись, Либби.

– Да, ничего не могу с собой поделать. Верчусь в постели. – Белен села и потянулась так, что из-под задравшейся футболки выглянул пупок. Либби постаралась не обращать внимания. – Может, тогда дальше двинем? – предложила Белен, вроде бы не заметив, как старательно Либби смотрит в сторону. – Раз уж обе проснулись.

Либби, радуясь, что можно на что-то отвлечься, покашляла.

– В такой час? – С прикроватной тумбочки она взяла брошюру с расписанием автобусов. – Когда прибудем на пристань, парома еще не будет.

– Уф, я и забыла, – вздохнула Белен. Потом похлопала по кровати рядом с собой и взялась за пульт от телевизора. – Не соизволите посмотреть со мной телик? – предложила она, страшно коряво имитируя местный акцент.

Либби снова посмотрела в окно, на окутанную темнотой тихую улочку с односторонним движением, обрамленную старыми кирпичными домами и причудливыми пригородными гостиницами. Внизу мелькнула тень, и по спине Либби пробежали мурашки. Она поспешила задернуть шторы. Неважно, спит она или нет, так спокойней.

Белен следила за ней взглядом.

– Есть что-нибудь интересное? – спросила Либби, одной рукой указывая на телевизор, а другой теребя волосы. Старые привычки. Хорошо еще, что Белен никак это не прокомментировала.

– Без понятия. – Белен стала перебирать каналы. Она явно придумывала, что сказать. – Я просыпалась пару раз, – призналась она через некоторое время, добавив: – Ты плохо спишь. Разговариваешь во сне.

Либби зябко обхватила себя руками.

– Правда?

– Ты как будто с кем-то говоришь. – Белен немного помолчала. – С Эзрой.

Как же не вовремя прозвучало его имя. Именно когда Либби не ждала и не хотела его слышать. Будто незваный гость, оно нарушило стоивший огромных усилий покой.

– А, это… – Так и хотелось отговориться, сказать что-нибудь неопределенное: «Правда? Как странно. Нет, это пустяки». Но после месяцев, что она прожила с оглядкой, так и подмывало, нет, отчаянно хотелось признаться кому-нибудь, кому угодно…

«Нет, – сглотнув, подумала Либби. – Не кому угодно».

Это же Белен, первый настоящий друг, которого она встретила за целый год. Белен, которая ничего от Либби не скрывала, верила ей. Белен, которая робко и постепенно, но все же сбросила маскировку, словно вторую кожу, обнажив ранимую душу: серьги в виде замочков, татушку в виде паука на лопатке. Все это она скрывала от остального мира.

Если не считать путешествий во времени, то Либби показалось, что романтическое прошлое – или будущее, тут уж с какого конца времени смотреть, – это нормально. И поделиться им не так уж и страшно, а вот если промолчать, то закроется дверь, которую Белен осторожно оставила приоткрытой.

– Ты не обязана говорить, – медленно проговорила Белен, видя колебания Либби.

– Нет, я… – Она сделала глубокий вдох. – Извини, просто… это мой бывший. Эзра. Мы в колледже вместе учились. Все было серьезно, – поспешила добавить она. – Очень серьезно. И в каком-то смысле я сама все разрушила…

– Вот уж сомневаюсь, – помрачнела Белен.

– Нет, правда. Но он потом поступил еще хуже, – невесело посмеялась Либби.

Она попыталась сочинить историю, ту версию, которую можно было бы рассказать, не рискуя выдать необъяснимые детали. Жаль, но на ум ничего не пришло, и Либби в молчаливой задумчивости снова посмотрела в сторону окна.

– Знаешь, – сказала ей в спину Белен, – я тут навела кое-какие справки о тебе.

– Вот как? – резко обернулась Либби.

– Да, – тихо сказала Белен, и под ее пристальным взглядом сердце Либби тревожно забилось. – В НУМИ о тебе записей нет. Либби, о тебе там никто слыхом не слыхивал. Ты ведь не оттуда, правда? Да, – сама же твердо и уверенно ответила Белен. – Можешь ничего не говорить, я и так все знаю.

Либби молчала, подыскивая нужные слова. Во взгляде Белен она не видела упрека, только… доброту. А может, и нежность.

– Еще я знаю, что с самого прибытия сюда ты что-то скрываешь. Знаю, что ты была напугана, если не сказать, в ужасе, и одинока. – Белен склонила голову набок и грустно улыбнулась: – Либби, ты не обязана ничего рассказывать.

Либби тяжело сглотнула.

– Я…

– Ты не обязана говорить, – повторила Белен, – потому что я и так все знаю. Он тебя запугивал, да? И ты, наверное, ждешь, что он за тобой явится? Накажет? Или, – понизив голос, добавила она, – он уже приходил?

Либби с дрожью закрыла глаза, сделала судорожный вдох.

– Откуда бы ты ни пришла, – сказала Белен, – можешь сохранить это втайне. Я никому не скажу. – Либби коротко взглянула на нее: Белен загадочно и одновременно с сочувствием улыбнулась краешком губ. – Я сохраню твою тайну, Либби Роудс.

Усталое, саднящее сердце Либби успело совершить два удара, а Белен все еще смотрела на нее с непонятным выражением лица.

Потом развернулась к телевизору, по которому шел какой-то комедийный сериал. Розовый бутон ее губ распустился спокойной, меланхоличной улыбкой. Белен снова опустила взгляд себе на руки, а Либби убавила звук, приглушив ревущий после шутки закадровый смех.

– Можно было не включать, – сказала она, чувствуя, как в горле отдается тревожное биение сердца.

Белен посмотрела, как Либби выключает телевизор, а потом – на нее саму и, поманив за собой, легла. Либби устроилась под одеялом так, что их колени оказались впритык.

– Так теплее, – сказала Белен.

– Да, – согласилась Либби. Больше она не дрожала, ей уже было не холодно, а уютно под теплым, колючим одеялом. Либби овладело чувство, что если не высовывать из-под него руки-ноги, то никакие монстры из прошлого и настоящего не придут.

– Тебе странно? – спросила вдруг Белен, глядя на Либби широко раскрытыми, блестящими глазами.

Только сейчас до Либби дошло, что она стоит у какого-то моста, который символизирует переломный момент: и преодолеть его – значит признаться во всем, что Либби всегда отрицала.

Она сглотнула, потом выдохнула.

Самой собой, ответ – да, ей странно. Так странно бывает, когда стоишь у обрыва, за которым тебя ждет падение в неизвестность. Когда пригубишь абсент или впервые кого-нибудь поцелуешь. Либби понимала, что слишком сильно проникается этим чужим временем, ведет не свою жизнь.

Однако в тот момент все это казалось ей пустым и неважным, чем-то на стыке невозможного и неизбежного, а потому очень сложным и непонятным.

– Ты ведь знаешь, что я не профессор, да? – спросила Либби. Во рту у нее вдруг пересохло.

На губах Белен медленно расцвела улыбка, а голос, когда она заговорила, напоминал хриплое мурлыканье:

– Да, но, если хочешь, я могу называть тебя и так, – ответила она и притянула Либби к себе.

На вкус ее губы были как пенная вишневая пепси, как жвачка в оболочке из леденца, но даже в таком робком, легком поцелуе угадывалась буря страсти. Одно легкое прикосновение искрой разожгло пламя воображения, и у Либби в груди словно пробудилось нечто, что прежде спало. Она, не отнимая губ, сладко, томно промычала.

– Я надеялась, что ты это скажешь, – хрипло проговорила Белен, чуть проникая языком в рот Либби, которая в это время запустила руку ей под футболку.

Кожа у Белен оказалась поразительно гладкой. Либби даже застонала, а по спине побежали мурашки. Закрыв глаза, Либби позволила уложить себя на спину, и Белен принялась осыпать поцелуями ее щеки и шею. В животе разливалось приятное тепло, Либби выдохнула, отпуская напряжение; тело расслаблялось само. Белен тем временем стянула с себя свитер и майку, а от прикосновения Либби ее живот слегка покрылся мурашками. В голове зазвучали отголоски слов Парисы: «Бери что хочешь, Роудс. Возьми».

– Не… – начала было Либби и судорожно сглотнула. Сердце неслось галопом. – Не продолжай.

Белен мгновенно застыла, а потом отпрянула со словами:

– Прости, надо было сперва спросить. Если не хочешь…

– Нет-нет, просто… давай я. – Либби слегка толкнула Белен, укладывая теперь уже ее на спину. – Можно? – тихонько спросила она, кончиком пальца очерчивая контуры ее тела. От шеи и до бедра.

– Конечно, – восторженно ответила Белен. – Да, конечно.

Тогда Либби села сверху и наклонилась поцеловать ее. Отросшие волосы каскадом упали им обеим на плечи, и Белен, горячо дыша Либби в ухо, запустила пальцы в ее длинные пряди.

Либби ненадолго отстранилась, снимая толстовку, и, разгоряченная, снова прижалась к Белен. Она тоже пылала; обе девушки вздрогнули. Осмелев, Либби ущипнула губами ключицу Белен и запустила руку ей между бедер.

– Может, не стоит так спешить? – прошептала Белен, ухватив ее за голую талию. – Не хочу торопить события.

– Это в тебе говорит католичка? – спросила Либби, и Белен, бурно дыша, засмеялась.

– Хотела бы я сказать, что усвоила бабулины наставления, – пробормотала она, а Либби с улыбкой зарылась лицом в ее волосы. – Увы, нет. Как ни печально, я без памяти в тебя влюбилась.

– Что?

Либби резко выпрямилась, и Белен прикусила губу.

– Прости, лихо, да?

– Я… – Да. Нет. То есть не в признании дело. Хотя Либби и задумалась, хочет ли продолжения. «Ну конечно, – ответила бы она не колеблясь. – Определенно, и не раз, если получится». Потому что и сама, похоже, была влюблена в Белен.

Вот только не ей было торговаться со временем. Оно, ее время – не здесь, и если уже завтра ее тут может не оказаться, то как она могла обещать Белен будущее, на которое та была вправе рассчитывать и которого наверняка хотела?

Видимо, сомнения четко отразились у Либби на лице, потому что Белен моргнула и очень осторожно, сдержанно сказала:

– Я ни на что серьезное не намекаю. – Сглотнула. – Не бери в голову, я же просто…

– Нет, ты права. Нам надо притормозить. – Либби отстранилась, и между ними как будто выросла ледяная стена. Хоть бы Белен подумала, что Либби просто смущается, а не отвергает ее. – У нас еще впереди уйма времени, так ведь?

Еще один обман пополнил гору лжи. Зато Белен, пусть на короткий миг, но улыбнулась.

– Ну да, – сказала она, ложась набок и глядя на Либби. – Конечно. Точно.

Либби легла на спину, чуть отодвинувшись от Белен, как бы оставляя между ними свободное место: и спать удобно (не мешаешь соседу), и притворяться. Ей вдруг стало жарко, простыня кусалась, и появилось чувство, что Белен не обманут жизнерадостный тон и слова ободрения – она поймет куда больше по тому, как Либби от нее отдалилась.

– Может, поспим?

Белен отвернулась. Она дышала неглубоко и неровно, а значит, пока точно не спала. У Либби внутри все сжалось. Одно дело молчать о будущем, из которого она прибыла, потому что Белен ждет разочарование, и совсем другое – врать ей так, как Либби лгала сейчас. Утаивая правду, которая объяснила бы все.

Утром автобус, покачиваясь, провез их узкими дорогами Шотландии. Паром причалил вовремя, и они пошли вдоль моря, над которым ветер разносил громкую речь местных, говоривших с разнообразными и неразборчивыми акцентами. В гостинице Либби забронировала номер, но они сразу же отправились к кругу Калланиш, решив не тратить времени попусту в крохотной комнате, где спали бы, отвернувшись друг от друга, разделенные узкой щелью меж сдвинутых одноместных кроватей. Хозяин еще пошутил про ведьмины круги; Либби вежливо посмеялась, Белен натянуто улыбнулась.

Сойдя с автобуса, они присоединились к жиденькой толпе туристов, держась чуть позади основной группы, сохраняя напряженное молчание. Возможно, у Белен была хорошо развита интуиция. Или же Либби не умела притворяться. Как бы там ни было, обе несли бремя уныния и тишины.

– А вдруг мы придем, а там ничего? – спросила Либби, просто чтобы не молчать. Белен при звуке ее голоса зажалась и потупилась. Небо у них над головой в преддверии скорого дождя заволокло набухшими тучами.

– Вернемся, наверное, домой и продолжим искать.

– Точно. – Либби охватило чувство нереальности происходящего: где она и где ее время; каковы шансы, что она не застрянет здесь, а вернется домой? «Что-нибудь да сработает, – сказала себе Либби. – Не это, так что-то другое».

Что-нибудь.

Издалека каменный круг напоминал Стоунхендж. Либби и Белен подождали – из вежливости или же просто нерешительности, – пока туристы нафотографируются, получат свой кусочек мифа и легенды и разойдутся по гостиницам, где будут пить и смеяться.

Постепенно все разбрелись, и остался лишь один человек. Он стоял в самом центре круга, спиной к девушкам и смотрел на бескрайние поля горной Шотландии, на гряду холмов, на фоне которых идеально отглаженный воротник его рубашки будто стоял колом. В этот момент незнакомец потер затылок… и замер, ощутив на себе чужой взгляд.

А стоило ему обернуться, как у Либби словно сработала мышечная память, некий старый и странный рефлекс, когда ты мигом, незаметно переносишься в какую-то точку времени и пространства.

Либби на миг замерла, как громом пораженная, словно в нее вошел дух прежней жизни, той, кем она была раньше. Казалось, сердце остановилось, а потом забилось по-старому.

Человек в центре круга хмурился, не то задумчиво, не то в ожидании. Встретившись с ним взглядом, Либби сама не заметила, как с придыханием сказала:

– Тристан.

Имя, которое она отвыкла произносить, будто оцарапало пересохшее горло.

– Привет, Роудс. – Едва шевельнулись его не знающие улыбки губы, и сердце Либби пустилось безумным галопом.

VIII

Судьба

Каллум

Тристан пришел спустя три дня после случая с пленным колдуном. Глупо-то как. Они же не школьницы, которые три дня выжидают, пока мальчик напишет.

– Ну наконец-то, – сказал Каллум, не отрываясь от книги. (Да, прикинь, Рэйна, он и правда умел читать.) Он сидел на диване в раскрашенной комнате, у камина, вальяжно закинув ногу на ногу и буквально лопаясь от нетерпения. – Долго же ты.

После судьбоносной ночи прошел почти год, и наконец они впервые, нарочно остались один на один. И тот и другой это осознавали. Тристан уселся с противоположного конца дивана, заранее готовый к драке.

– Ты заставил его назвать это имя, имя моего отца? – натянутым от напряжения голосом спросил он наконец. – Ты ведь знаешь его. Знаешь, что это для меня значит. И понимаешь, что я не смогу не спросить.

Каллум с раздраженным вздохом отложил книгу и обернулся.

– Да, – сдержанно произнес он, и Тристан побледнел, видимо мудро предвидя, что за этим последует. – Я только и думал, как прикольно будет сочинить небольшую, милую историю, от которой Тристан на три дня лишится покоя, а потом взять да и признаться: мол, это была шутка, ха-ха. Ты не должен был так сильно напрягаться, – протянул Каллум. – Ну, откуда мне было знать, что все настолько плохо и запутанно? Мне кажется, ниоткуда…

– Ладно, твоя взяла. – Выражение лица Тристана, и без того похожего на кусок вечной мерзлоты, каким-то образом стало еще кислее. – Значит, отец хочет меня убить. Чудесно. Что-то новенькое прямо! – Он немного сполз с дивана и принялся возбужденно барабанить пальцами по подлокотнику.

– Думаю, все куда сложнее.

– В каком смысле? – резко спросил Тристан, скосив на него взгляд.

– Ой, да без понятия, – пожал плечами Каллум. – Постоянно допускаю, что такие вещи сложнее, чем кажутся, вот и все. Может, дело и правда в эмоциональных перипетиях, а может, твой батюшка сам не ищет легких путей.

– Ты, – вскочил на ноги Тристан, – неисправимый гондон.

– Да, знаю. Кстати, – как бы невзначай произнес Каллум, облизнув палец и переворачивая страницу книги, – насчет Роудс…

Тристан, как и ожидалось, замер.

– Я вообще-то помню наш небольшой уговор с Вароной. Просто меня никто не спрашивал.

Отрадно было наблюдать, как в Тристане борется желание уйти с искушением остаться.

– Хочешь сказать, – напряженно проговорил он, – что последние несколько месяцев ты исследовал возможность вернуть того самого человека, которого ненавидишь больше всех в этом доме?

– Неверно, Роудс я не ненавижу. Даже неприязни к ней не питаю. Она – ничто для меня.

– Ладно, тогда почему…

– И вообще-то, если Роудс правда вернется, то, думаю, закончить работу станет просто необходимо.

– Что… – Тристан заморгал. – Что, прости?

– Это я так, к слову, не твое дело. Суть в том, что да, я провел кое-какие исследования, – заметил Каллум, доставая из-под обложки книги аккуратно оформленный лист бумаги. Книгой, кстати, оказался томик «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», который так любили за множество описанных в нем чудесных приемов. Один из них, например, – улыбаться, чтобы нравиться людям, – Каллум сейчас очень даже эффективно использовал.

– Знаю, вы с Вароной разработали очень умную теорию о пляшущих космических волнах, но представь, что их может и не хватить.

Тристан, как на грех, застрял на предыдущем вопросе.

– Какую такую работу нужно будет з…

– Как оказалось, на занятиях я был очень даже внимателен, несмотря на нелепые обвинения в том, что мне здесь якобы совершенно не место. На самом деле я произвел достаточно впечатляющие расчеты того, как вернуть Роудс, – с нарочитым радушием гнул свое Каллум, – как ты уже знаешь и о чем по глупости своей предпочитаешь забывать, Роудс с Вароной, создавая проход, устроили управляемый взрыв невероятной мощности. Он, конечно, был относительно мал, ведь и основное их творение тоже было невелико. Итак, сколько, по-твоему, энергии потребуется в данном конкретном случае? Намного менее безопасное количество. И ведь какая потребуется сила, чтобы обеспечить точность! Переместить Роудс именно в то время, откуда ее забрали.

Тристан не ответил.

– Мало отыскать необходимое для такого магического выхлопа количество сырой энергии, ее еще и направить надо точно, а в шотландской глуши ей не выйдет управлять, – распалившись, заключил Каллум. – Собственно, поэтому небольшая вылазка, которую вы до сих пор столь топорно и безумно, но с таким неуемным энтузиазмом планируете, ничего не даст.

Тристан упрямо поджал губы.

– По-твоему, и пытаться не стоит? – закатил он глаза. – Открытие прямо.

– Нет-нет, ты в корне не прав. – Каллум небрежно захлопнул книгу и встал. – Я хочу, чтобы ты не просто попытался, Тристан. Мне нужно, чтобы у тебя все вышло. Да так славно и с таким размахом, чтобы ты поверил в собственную неуязвимость и несокрушимость и, в конце концов, в то, что ты куда совершеннее нынешнего себя. Но ты, конечно же, ничего не сделаешь, – закончил Каллум и со вздохом добавил: – Это, если честно, меня сильно печалит, ведь я тот еще оптимист.

Тристан так и сочился горьким недоумением.

– Ты мною манипулируешь. Пытаешься меня отговорить.

– Боже мой, Тристан, ничего подобного. – Каллум сунул ему под нос свои подробные заметки. – На вот, я за тебя даже вычисления сделал. Здесь указан точный объем магического выхлопа, который потребуется для реакции чистого синтеза.

Тристан осторожно потянулся за листом бумаги, будто боялся, что он укусит.

– Откуда это у тебя?

– Ты в курсе вообще, что в доме есть целая библиотека? – Каллум умильно округлил глаза, изображая любимую институтку Тристана. Ту, которая с приметной челкой.

А в ответ на гневный взгляд беззаботно напомнил:

– Говорю же, я все просчитал. Давным-давно. Опрокинув три вискаря, смею добавить. Я куда умнее, чем обо мне думают, что абсурдно, несправедливо и неописуемо грубо. – Каллум захмелел, но не от спиртного, которого ни капли в рот не брал все последние три дня, а от восторга. – В этом доме я единственный оказал тебе реальную помощь, Тристан. На здоровье.

Тристан изучал страницу с заметками так, будто ждал подвоха, как если бы они были написаны исчезающими чернилами.

– В чем прикол?

– Прикол? – Ну, насмешил. Просто умереть не встать. – Ты что, правда не видишь?

Взгляд, которым Тристан наградил Каллума, был преисполнен праведной злобы.

– Роудс, – объяснил Каллум, – способна переместиться сквозь время, только если вызовет мощный взрыв. Насколько мощный? Отличный вопрос, Тристан. Атомный, – легкомысленно произнес Каллум. – Убийственная сила. Нужно связать тяжелые изотопы водорода, буквально воссоздать звезду. Все это, строго говоря, пока никем не проверено, но эпицентр взрыва вполне может стать очагом радиоактивного заражения настолько сильного, что наверняка убьет любого в радиусе нескольких миль. – Каллум пригляделся к Тристану, желая проверить, успевает ли он за его мыслью. Судя по пепельному оттенку лица, успевал. – Единственный шанс Роудс создать проход необходимой мощности – это, как ты, наверное, и без меня понял, использовать энергию, выброшенную идеальным термоядерным оружием, какого доселе еще не производили, – с важным видом напомнил Каллум, – и которое может появиться, только если Роудс сама решит устроить взрыв, потенциально гораздо страшнее, чем взрыв атомной бомбы.

Тристан не ответил. Он понял, насколько безнадежна их с Нико затея. Каллум же чувствовал пустоту, ведь ничто так не удручает и не иссушает, как момент, когда ты показал всем, что всю дорогу был прав.

– Может, ты и способен преодолеть законы физики, Тристан, а с помощью Вароны, тебе, возможно, удалось бы победить законы природы, но…

Каллум подошел ближе, глядя, как Тристан пытается сдерживать нарастающий гнев.

– Тебе ни за что не победить природу Роудс, – победоносно заявил он. – Это, друг мой, и есть – как я твержу тебе вот уже почти два года, – проблема проблем.

Тристан понимал, что Каллум прав, этот вкус практически ощущался во рту: уныние, гнет ужаса. Тристан не отрывался от странички с поразительными вычислениями Каллума, хотя смотреть столько времени там было не на что.

Ах, этот восхитительный вкус увядающей надежды.

Решение одно, альтернативы нет. Ради возвращения сквозь время и пространство Либби придется поставить себя выше других. Выше всего. Найти в себе силы задвинуть подальше моральные принципы и сказать: «В жопу все, я важнее».

А это в принципе невозможно. Комедия ошибок в чистейшем виде. Вот кого Тристан предпочел Каллуму! Пусть теперь страдает – по крайней мере, Каллум на это очень надеялся где-то в мрачных глубинах души, которой у него будто бы не было. Пусть мучается всю оставшуюся жизнь, а нет – ну и ладно, Каллум найдет чем увлечься. Он же, в конце концов, намного умнее, чем о нем думают. Пробухав целый год, он пришел к неизбежному выводу: все это не имеет по большому счету значения, ведь нет злого умысла. Нет главного гада. Атлас Блэйкли, может, и желал Каллуму смерти, но злодеем это его не делало. Тристан, может, и предал, но и он злодеем не становился. Таков уж мир. Ты доверяешь людям, любишь их, уделяешь им время, делишься с ними сокровенными мыслями и надеждами. Они либо принимают все это и берегут, либо отвергают. В итоге ты ни за что не отвечаешь. Просто так получилось. Ты был обречен на разочарование, твое сердце не могло не разбиться.

Вот к какому заключению пришел Каллум, и оно ему не понравилось. Он принял его, осознал, но ему было все равно.

Однако напоследок еще хотелось помозолить всем глаза.

Так что вот.

– Я ни на что не претендую, – сдержав улыбку, сообщил Тристану Каллум. Бедняжка Тристан так и стоял, упершись в листок с вычислениями, и не видел еле скрываемого восторга на лице Каллума, когда тот приготовился нанести самый упоительный и идеальный удар. – Вижу, ты знаешь, что я прав. Как в этом, – сказал он, щелкнув пальцем по листку бумаги, – так и насчет Роудс. А еще я знаю, что ты придешь к удобным тебе выводам, и тут уже не мне решать.

– Тогда зачем было это делать? – спросил Тристан скрипучим от презрения или же от горечи голосом. А может, так он говорил от грусти, но что Каллум мог с этим поделать?

– Просто я обещал, – холодно ответил он. – В день, когда мы проходили обряд посвящения, кое-кто взял с меня слово. Вот я его и сдержал.

Оказалось не так уж и трудно. С некоторыми решениями Каллум мог жить. Ему было плевать на мир или на то, что Атлас Блэйкли создает новый. Да пусть хоть целую вселенную создаст, хрен бы с ним. Хрен со всем. Ну, не забавная ли ирония? Атлас Блэйкли хотел создать новый мир, потому что сам он – маг и бюрократ в глубокой депрессии, которому ни до чего нет дела.

Право слово, Каллум прекрасно справлялся со своим горем.

– Я все равно хочу вернуть ее. – Тристан наконец поднял взгляд, в котором – боженьки, как утомительно! – пылал огонь решимости.

– Вероятно, – мягко сказал Каллум.

– Мы изменились, – твердо заявил Тристан. – Все мы. Потому что оказались тут, вошли в эти двери, читали эти книги.

– Да уж, воистину волшебный жизненный опыт, – вкрадчиво согласился Каллум.

– Смейся, смейся. Мы – не те жертвы слабостей, которыми ты нас столь очевидно считаешь.

«Занятно, – подумал Каллум. – Слышал бы он себя со стороны».

– Это для тебя ничто не имело значения, – продолжал Тристан. – Для тебя это просто возможность в долгой, длиной в жизнь, череде других. Так что ладно, можешь уйти, так и оставшись прежним. Рад за тебя. Но для нас, для меня…

– Я разве говорил, что дело в тебе? – перебил его Каллум, старательно сохраняя нейтральный тон. В кои-то веки Тристану удалось его удивить.

– Именно что во мне, – прорычал Тристан, и как раз в этот момент в камине поленья несколько раз стрельнули искрами. – Это же и со мной происходило, Каллум. Со мной, мать твою.

Охваченный болью, Тристан тяжело дышал, и Каллум замер, а потом с трудом сел, будто придавленный грузом его эмоций.

– Ты это вызвал или нет, – с сильной иронией в голосе произнес Тристан, – но все между нами для меня было по-настоящему. Можешь притворяться, будто тебе неважно. Будто это я подвел тебя, а ты никоим образом не приложил руку к тому, как все обернулось. Словно я принял решение на пустом месте, руководствуясь собственными комплексами и недостатками. Но я не совсем болван и не лишен чувств, – зло проговорил Тристан, – а потому прекрасно знаю, что у нас с тобой было нечто редкое, сложное и охрененно важное, и кончилось все из-за меня.

Каллуму будто врезали по груди здоровенным мультяшным молотом.

– Поэтому да, – договорил Тристан, играя желваками, – дело именно во мне.

Несколько минут они молчали, и Каллум впервые не смог уловить никаких вибраций в комнате, никаких чувств. Просто чувства испытывал он сам, но это он поймет позже, а пока триумф раздувался пузырем гнева: чистого, раскаленного, отдающего чувством утраты. Каллум захотел – как хотел в самом начале этого богом проклятого года – убить Тристана, задушить, порезать на ломти и поджарить, а еще старательно через боль сплести цветочный венок и возложить его потом, с понятным лишь ему одному значением на невероятно глупую, но все еще живую и соображающую голову Тристана.

Однако еще больше ему хотелось, чтобы Тристан глубоко пострадал за каждое произнесенное им слово правды.

Выходит, Каллум вернулся к тому, с чего начинал.

Оказавшись в мертвой точке, он облегченно выдохнул и улыбнулся. «Люди не любят, когда им противоречат», – сказал Дейл Карнеги, видимо, большой мастер влияния. Лучше не критиковать их, если они заблуждаются насчет таких глупостей, как распределение верности.

– Удачи, – пожелал Каллум, – во всем. Надеюсь, у вас с Роудс срастется.

Тристан помрачнел.

– Я же только что сказал…

Каллум поднялся и прошел мимо, поборов желание остановиться и дослушать. А еще – желание выпить. Он задавил вообще почти все желания, потому что у него родился план, и это было куда важнее. Подобно Атласу Блэйкли, он собирался держаться своего плана, пусть даже объективно несовершенного и ведущего либо к тирании, либо к горю.

На выходе из раскрашенной комнаты он столкнулся с Далтоном.

– Прости, – прошептал тот, кивнув и поспешно отводя взгляд.

Каллум остановился.

Обернулся.

Странно было встретить Далтона, ведь он, по словам Атласа, приболел. Каллума, конечно, не заботило его самочувствие, однако выглядел Далтон совершенно здоровым. Нет, странным ему показалось не само появление исследователя, на которое Каллуму тоже было плевать, а нечто иное. Отчетливая, заметная аура новизны.

На вкус как…

Соль. Дым. Смесь того и другого, несвойственная Далтону. «Что-то тут не так», – нахмурившись, сообразил Каллум. И это новое было куда глубже того, на смену чему оно пришло.

Впрочем, это уже проблемы Парисы или кого угодно еще, главное – не его, Каллума, поэтому он выбросил это из головы и пошел дальше, поднимаясь по лестнице и насвистывая La Vie en Rose [35]. «Какое упоительное чувство свободы приносит наличие плана», – думал Каллум, проходя мимо открытого окна и вдыхая зимний воздух. Теперь-то ясно, отчего Атлас столь отчаянно цепляется за свой. Скоро придет весна, потом она сменится летом, а за ним уже последует неизбежный разгром всех врагов. Или, если точнее, наступят обязательное отчаяние и чувство утраты, свойственное живым людям. Чудесно.

Для того, кто был повинен в страшной смерти четверых своих друзей, Атлас Блэйкли, похоже, шел верной дорогой.

Рэйна

Рэйне вроде как приснилась бабушка, или же она просто во сне перенеслась в старый дом. Рэйна редко запоминала сны, но поутру у нее возникло ощущение, будто недавно она была совсем маленькой.

Хотя теперь, когда в памяти завитком пара промелькнуло нечто, она поняла: это не бабушка заставила ее почувствовать себя маленькой, а отчим, Предприниматель. Вернулось то самое воспоминание, что и на церемонии посвящения, когда Рэйна наблюдала за проекцией Нико. Предприниматель заглянул к Рэйне в кафе в Осаке, но ее саму словно не видел. Предприниматель, или уж, скорее, жнец, который зарабатывал на войне, а значит, на смерти. Рэйне приснилась та самая сцена; прозвучало то же иностранное имя и злые слова.

«Он уже проделывал это и проделает снова!»

Единожды, благодаря Нико, вспомнив о том случае, Рэйна больше о нем не думала, но, видимо, одного раза хватило, чтобы в голове начало неспешно вызревать нечто. И вот оно, похоже, проклюнулось, готовое расцвести, потому что Рэйна снова размышляла – чего за ней никогда не водилось – о Предпринимателе и о том англичанине, который так его разозлил. Рэйне сначала этот случай показался рядовым, недостойным внимания, однако сейчас, задним умом, она поняла его важность. Будто разглядела прежде таившийся в тени цвет полотна.

– Мне приснился странный сон, – сказала она Нико, подкараулив его у подножия лестницы. Насвистывая какую-то мелодийку, он шел в читальную комнату, но, услышав ее голос, испуганно замер.

– Хосспаде. – Нико прижал руку к груди, будто Рэйна выстрелила в него, и, отпрянув, обернулся. – Прости, не заметил тебя…

– Я, знаешь ли, не забыла. О Роудс. Я даже подумала, что мы могли бы вместе поработать над ее поисками. – Рэйна помолчала. – Мы же вроде договаривались?

Нико моргнул, как маленький мальчик в ожидании отповеди. Потом осторожно произнес:

– Еще не поздно. Год не закончился.

– Чем Тристан занимался в корпорации Уэссекса? – спросила Рэйна, не обращая на его ответ внимания. Она все же опоздала и мало что успеет. – Он же был венчурным инвестором? Какие технологии рассматривал?

– Чтоб мне знать, – пожал плечами Нико. – Железо? Софт? Дверные ручки?

– Ты не знаешь? – тихо спросила Рэйна.

– Мы с ним не то чтобы друзья. – Нико как-то странно посмотрел на нее. – Ты ведь не думаешь, будто я каким-то образом заменил тебя Тристаном, да?

– Просто вспомнила, как в прошлом году вы с Роудс… открыли проход. Какую реакцию тогда вызвали. Она нужна была для получения энергии, необходимой для создания прохода, так?

– Ты же сама помогала. Без тебя мы бы не…

– А что еще могло бы ее вызвать? – спросила Рэйна, чуждая лести. – Ядерный синтез или что-то такого масштаба.

– О… э-э-э… – растерянно забормотал Нико. – Не знаю.

Он явно что-то утаивал.

– Точно не знаешь?

Нико принялся растирать висок, подбирая нужные слова.

– Почти все подобные явления, крупные выбросы энергии, необходимые для запуска реакции, требуют ядерного распада. – То есть расщепления атома. – Он и дает энергию, нужную для синтеза. – Соединения различных частиц для высвобождения энергии. – Обычно во время распада теряется энергия, и это препятствует более взрывной реакции синтеза, но мы с Роудс и… с тобой, – поспешил добавить он, – сумели обойти потерю, реакция получилась… – Он нахмурился, не зная, как лучше выразить мысль. – Крупнее, что ли.

– Вот именно. – Рэйна уже и сама это поняла. – Что могло бы послужить заменой вам с Роудс?

– Э-э-э… Мне ничего такого не известно. – Он говорил без обычного самодовольства, а значит, не лгал и не преувеличивал. – И это типа и есть проблема, – признал Нико, что объясняло его прежний нерешительный тон. – Такая чистая реакция синтеза без магии недоступна, а чтобы направить получившийся выброс, нужен медит очень высокой квалификации. Но для хоть какого-то значимого результата потребуется реакция крупнее, чем может вызвать один медит. Так что даже очень, очень опытный специалист должен будет уметь еще и…

– Ты бы убил меня? – спросила Рэйна.

– Что? – растерялся Нико.

– Ты бы убил меня, если бы мы соревновались?

– А, ты о прошлом годе? Нет. Боже мой, нет. Ни за что. – Он энергично замотал головой.

– Сейчас-то легко говорить, когда уже никому умирать не надо.

– Все равно я бы не убил тебя, – пожал плечами Нико.

– А Каллума?

– Я… я бы… вряд ли, – обеспокоенно ответил Нико. – Нет, вряд ли…

– А Тристана?

Нико нахмурился, раздираемый изнутри какими-то чувствами.

– Я не…

– Парису и Роудс точно не тронул бы, да? Значит, ты не убил бы вообще никого.

Пока она пыталась сообразить, откуда возникло это разочарование, Нико принялся защищаться.

– К чему ты клонишь? – раздраженно спросил он. Взбесился, но не потому, что сам об этом прежде не думал, а потому, что признался в том, чего никому не хотел говорить.

– Да так, – уклончиво ответила Рэйна, – размышляла, что ты вообще здесь забыл.

Нико вытаращился на нее:

– И… все?! Ты столько месяцев со мной не разговаривала, и это – все? Спрашиваешь, какого хрена я вообще существую?

– Не в существовании дело, – теряя терпение, уточнила Рэйна. – А в том, зачем ты… здесь. Гипотетически ты должен быть способен кого-то убить.

Нико нахмурился.

– Да и…

– Но это не просто теория или твое желание. Это было реальное требование.

– И что? – Он недовольно скрестил руки на груди. – Ты почти целый год вела себя до фига странно, а теперь злишься из-за того, что я тебя не убил бы?

Да.

– Возможно.

– Что… – Нико сделал вдох, выдохнул.

– А еще ты никого не убил бы, чтобы спасти меня.

– Послушай, – вскинулся Нико, – если бы Нова с ножом пришел по твою душу, я бы точно в стороне не остался…

– Ну да, ну да, – отозвалась Рэйна, и лицо Нико превратилось в маску, которая на самом деле раскрывала его подлинную суть. Он надулся, как ребенок.

И внезапно показался Рэйне очень юным.

– Ладно, какого хрена? – зло спросил Нико и тут же саркастично хмыкнул: – Можно подумать, ты стала бы меня спасать. Тебе же нет дела, жив я или мертв.

В груди остро екнуло, и Рэйна испугалась, что это в ней заговорила сентиментальность. Впрочем, чувство быстро прошло. Умерло. Утонуло. Рэйна подавила его из милосердия. Потому что признание было недопустимо и обошлось бы ей слишком дорого. «Нет, Нико, – могла бы сказать Рэйна, – я бы уничтожила любого, кто даже мельком подумал бы причинить тебе вред. Вот такой вот я друг, хотя в жизни не думала для кого-то им становиться.

Пока не встретила тебя».

– Ладно, – вслух сказала Рэйна и направилась к лестнице.

– Рэйна, – в отчаянии окликнул ее Нико. – Рэйна!

Она сказала себе, что поступает умно и даже ответственно. Каллум ясно дал это понять.

– Послушай, – сказал он накануне вечером, когда Рэйна просматривала свою прошлогоднюю работу по теме пространства, – я говорю это только затем, чтобы ты не наделала глупостей. Это важно. И еще, думаю, тебе надо узнать все факты, дабы мыслить разумно.

– А именно? – не поднимая головы, спросила Рэйна. Каллум и факты у нее в голове никак не вязались, потому что она считала его исключительно эмоциональным человеком, тогда как другие упускали это из виду. Будь он психопатом, совершил бы куда больше дел.

Каллум плавно опустился в кресло напротив, и сразу словно бы занял все свободное пространство.

– Атлас Блэйкли подавлен.

– Ну и что? – глухо отозвалась Рэйна. – Кто не подавлен?

– А из-за этого, – продолжал Каллум, сделав вид, будто не слышал ее, – он ищет способ открыть портал в иное русло мультивселенной. Мне так кажется. Вряд ли он на самом деле пытается с нуля создать новую вселенную.

– О… – моргнула Рэйна. – Ему это… под силу?

– Он думает, что да, но для этого ему нужна ты. У него на руках все карты, кроме одной. Точнее двух, – оговорился Каллум, – из-за ситуации с Роудс, однако это сейчас не важно. Я волнуюсь за тебя.

– С какой стати? – резко спросила Рэйна.

– С такой, что скоро Атлас уже не сможет тебя привлечь. Однако он здорово умеет направлять людей именно туда, куда ему нужно.

Рэйна вскинула бровь, как бы отвечая: да, это в духе манипуляторов. Включая тех, с которыми она сейчас живет под одной крышей.

Каллум ухмыльнулся.

– Спасибо за комплимент, – сказал он. – Но в этом-то и прикол. В том, чего он тебе не скажет.

– Это ты в его досье прочел? – предположила Рэйна, подумав, что это может оказаться очередной глупостью вроде миража Парисы или чем-то личным и не относящимся к делу, интересующим одного Каллума, ведь Рэйна не…

– Он убил четырех человек, – сказал Каллум. – Своих же друзей.

– Что? – пораженная, шумно выдохнула она.

– То есть нет, не совсем, – коротко усмехнулся Каллум, как бы вспомнив о важности правильной формулировки. – Атлас чувствует ответственность за гибель четырех сокурсников.

– Что? – И снова эта смесь удивления и смятения.

– Насчет деталей не уверен, – пожал плечами Каллум, – знаю только, что некий поступок Атласа Блэйкли повлек за собой гибель тех четверых. Не единовременную. И не в результате какой-нибудь нелепой случайности. Однако к моменту набора очередного потока всех этих людей постигла безвременная кончина. Один получил пулю в грудь, другой отравился, третьего скосила агрессивная форма рака. – Рэйна скривилась. – Последняя умерла во сне. Предположительно.

Прямо до тошноты драматично, как у Шекспира какого-нибудь.

– Ладно, и что?

– А то, что у меня есть догадка: ритуал посвящения в год Атласа Блэйкли прошел не так, как надо. В досье этого нет, а почему – неясно. Может, Атлас над ним поработал… Впрочем, предположительно, это он убил пятого члена группы, агнца на закланье. Но скорее всего, – понизил голос Каллум, – кровь на его руках есть хотя бы косвенно.

Если – если! – все так, то это повод задуматься.

– Сплошные домыслы, – сказала Рэйна. – Не факты.

– Отлично. Я просто подумал, что тебе это придется кстати… ну, раз уж в нашем потоке никого не убили, – вставая на ноги, напомнил Каллум. – И архивы так и не получили труп.

– Но…

– Подумай, – неожиданно искренне произнес Каллум. – Они так или иначе обворовали каждого из нас, верно? Варона теперь – развалина, Париса дерганая, а ты… ты… – сказал он, выгибая бровь, и Рэйне захотелось дать ему в глаз. – Чем дольше мы здесь остаемся, тем сильнее распадаемся. Так что если Атлас вдруг предложит задержаться, а сделать ему это, очевидно, будет несложно…

– Нет, – отрезала Рэйна. – Нет, я же сказала, что решила уйти.

– Это ты сейчас так говоришь. Однако в глубине души ты знаешь, что не устоишь, если тебе скажут, какая ты особенная, уникальная, – добавил он, чуть не шепча Рэйне на ухо. – Как ты здесь нужна.

– Я знаю, кто я. – Рэйна подняла на него злой взгляд и отмахнулась, как от комара, но Каллум лишь засмеялся.

– Нет, ты только думаешь, будто знаешь. Считаешь себя холодной, бесчувственной, но это не так. – Он снова наклонился, и Рэйна напряженно застыла. – В тот момент, когда ты позволишь себе полюбить, Рэйна Мори, ты подпишешь себе смертный приговор. Это я тебе обещаю.

Вспомнив ту беседу, Рэйна вздрогнула. Говорил Каллум без откровенной злобы, но это и было самым страшным. Его слова звучали пророчески, проникали в разум. Были они истинны или нет, Рэйна не знала, однако в душе у нее что-то зажглось. Вспыхнуло пламя стыда оттого, что ее раскусили.

Задумавшись, Рэйна чуть не врезалась в Парису, которая наглым образом торчала на лестнице. Возможно, она услышала, как Рэйна спорит с Нико, и встала тут, желая отыграться за то, что однажды Рэйна сама ее подслушала.

– Осторожнее, – предупредила Париса.

Сегодня она как никогда напоминала самодовольную всезнайку, но Рэйне до этого не было дела. Ни до этого, ни до чего-то еще. Она прижала Парису к стене, как спарринг-партнера, хотя никакой это был не спарринг. Теперь Рэйна билась взаправду.

– Какие мы нежные, – заметила Париса, и только сейчас Рэйна поняла, как тяжело дышит. Не от усилий, нет, Париса оказалась неожиданно субтильной. Просто Рэйну, похоже, подводил рассудок, или чувства разбушевались.

Рэйна решила никому не говорить о том, что выяснила: о Предпринимателе, о Джеймсе Уэссексе и его оружейном испытательном полигоне. Не высказывать подозрений. Вернется Либби Роудс или нет, это уже не забота Рэйны. Она свободна от обещания помогать, и Общество ей поперек горла. Надоело это застарелое чувство собственной ничтожности.

– Ненавижу тебя, – прошептала она, чувствуя, как щиплет в глазах.

Париса присмотрелась к Рэйне и кивнула.

– Знаю, – ответила она.

Рэйна быстро остыла, отпустила Парису и спокойно, избавившись наконец от напряжения, пошла к себе в комнату. Она закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной, стиснув в кулаки дрожащие руки. Как же все это ей надоело! Хорошо, что она предпочла сохранить тайну и что ей напомнили: она одиночка. Так легче. Спокойнее. Проще.

И если Каллум сказал правду, если за ней все же придут, тем проще.

Она сама убьет не задумываясь.

Тристан

Насчет электромагнитного излучения Нико не ошибся. Круг камней Калланиш был милый, как сказал Нико, но в целом непримечательный. Его и правда окружали полосы зеленого и пурпурного цветов. Они сплетались, а потом снова расходились всполохами, прозрачными полотнищами северного сияния, которое уходило вверх, к небу. А внизу, под ними, стояла Либби Роудс. Старше на год, без челки и без охапки книг у груди. На ней были желтый дождевик и черная водолазка, надетая под застиранную, заправленную в джинсы серую толстовку. Либби выглядела похудевшей и чуть выше, чем Тристан ее помнил: как будто она выпрямилась, но весь год почти не спала. Ее частицы, стоило к ним приглядеться, показались Тристану другими, измененными.

– Не думала встретить тебя здесь, – сказала Либби и засмеялась нервно, чуть ли не истерично, будто в любой момент (возможно, в этот самый) могла разреветься.

– Роудс, не надо. – Тристан шагнул к ней, и она снова засмеялась, уже виновато, и немного отступила.

– Я… Как ты это сделал? Это вообще по правде? Мне в последнее время очень яркие сны снятся. – Казалось, она готова смотреть на Тристана часами, днями, месяцами, многие жизни.

– Я пришел к тебе не физически, Роудс, так что смотри там, слишком не радуйся. Хронологически я все еще у себя. – Проникнуть в ее измерение на астральном плане оказалось несложно, и Тристан словно наблюдал за ней в телескоп. Только с Либби его разделяло не расстояние, а время, три с лишним десятка лет; а так он стоял в той же точке планеты, что и она. – И это точно не сон.

«Интересно, – подумал Тристан, – для Нико время течет точно так же?» Он приволок Нико с собой и поставил на стреме, тогда как сам завис между двумя фазами своего пребывания: в одной остался Нико, а в другой оказалась Либби. Тристан словно поднялся в будку регулировщика на перекрестке, но мог смотреть только в одном направлении.

Вряд ли Нико хорошо воспримет молчание. Отчасти потому, что терпение – не его конек; но вместе с тем в любой момент следовало ждать атаки. Остальная часть группы дала понять, что отсутствие двоих обитателей в доме не приветствуется, так как им всем надлежало поддерживать оборонительные чары. Париса прямо сказала: «Ты офигел?», а Рэйна вторила ей (молча, но с надутой, укоризненной миной); впрочем, Нико живо напомнил: дескать, вы мне слово давали и траля-ля… И тогда Каллум такой: не вопрос, парни, мы тут со всем отлично справимся, будьте спок.

При мысли о Каллуме Тристан скривился. Этот пусть вообще идет лесом. Впрочем, времени на злопыхательство не было. Тристан использовал столько магии, что враги Общества (да и родной папаша) могли запросто его отследить, и значит, на разговор с Либби в лучшем случае оставались считаные минуты.

– Это ведь кванты, да? Так и знала, – затараторила Либби. – Должно же быть что-то…

– Роудс, – тихо произнес Тристан, надеясь одной интонацией сказать сразу две вещи: «Я тут по делу» и «Ну, привет, тосковал по тебе», – у меня плохие новости.

– Хуже, чем то, что я застряла в прошлом? – спросила Либби. У нее было до странного приподнятое настроение, словно все происходящее казалось ей очень забавным.

– Ты придумала, как выбраться отсюда?

– Как раз тут и надеялась найти выход. Собираюсь проверить.

Увы, пришла пора разочаровать ее.

– Не сработает, – сказал Тристан. – Мне жаль.

Либби нахмурилась:

– Откуда тебе знать? Я ведь еще не начала…

– Я знаю, Роудс, но этого не хватит. Мне жаль, этого мало.

Когда до Либби наконец дошел смысл сказанного, она, сбитая с толку, спросила:

– Но… что же тогда? Хочешь сказать, я тут…

Осознав все окончательно, она побледнела. «Боже мой, – думала она, – я тут навечно».

– Есть другой способ, – поспешил сказать Тристан, одновременно боясь говорить дальше. Все станет только хуже, но ведь и молчать нельзя. – Времени в обрез, так что слушай внимательно, ладно?

Теперь Либби смотрела на него озабоченно, если не сказать – подозрительно: дескать, знала ведь, что ты – глупый мальчик, который не в состоянии о себе позаботиться.

– Почему? Что не так?

– Ничего. Просто за мою голову награду назначили. А так все в норме. – Он рассмеялся, а на ее лице появилось знакомое выражение тревоги. Снова видеть ее такой, испуганной, было как бальзам на душу. – За меня не переживай, Роудс, за мной Варона приглядывает. – В ее глазах промелькнула искорка радости, но Тристан предпочел пока об этом не думать. – Тебе нужно вызвать реакцию, Роудс, очень мощную. Места вроде этого работают как усилители, но тебе все равно их не хватит.

– Проклятье, – тихим голосом сказала Либби. – Этого я и боялась.

Тристан ощутил рывок за спиной, как будто хлыстом щелкнули.

– Тебе нужен выброс энергии, как от…

– Термоядерного синтеза, – очень уныло закончила Либби. – Но такая сильная реакция, даже если она мне удастся, повлияет… – У нее перехватило горло. – Заражение не пройдет много лет. Люди будут страдать десятилетиями, если не поколениями. Я… я так не могу.

А теперь ему предстояло самое страшное.

– Роудс, похоже, ты… уже это сделала.

Ответ или, точнее, лазейку нашел не Тристан. Он недели убил на собственные поиски, но успеха в конце концов добилась Париса (кто же еще?!). Спустя месяц после того, как Каллум с упоением открыл правду о том, что Либби скорее ногу себе отгрызет, чем вернется ценой подобного зверства, Париса отыскала Тристана в читальной комнате и, подвинув стул, изящно присела. Будто лань опустилась на траву посреди весеннего луга.

– Чем ты занимался у Джеймса Уэссекса? – спросила она.

То, что он с ней не разговаривает, ее, видимо, не заботило. Тристан, в принципе, и сам находил, что дуется слишком уж долго, однако, приняв однажды решение, отказаться от него уже не мог.

– Что? – буркнул он.

– В корпорации Уэссекса. – Париса смотрела на него как-то странно, напряженно и задумчиво одновременно. – Ты был венчурным инвестором, так?

– Да. – Прозвучало угрюмо, возможно, потому что за последний год Тристана об этом не спросил только ленивый. – Я проводил оценку магических технологий.

– Оружейных?

Ну вот, снова.

– Нет. Ими Джеймс лично занимался. А что? – зло и на одном дыхании проговорил Тристан.

– Ты сказал, что Роудс сейчас в тысяча девятьсот девяностом году.

Это сообщил Нико, но сколько потом Тристан ни выпытывал, откуда инфа – она же если не лживая, то просто бредовая, – тот не раскололся. В итоге Тристан махнул рукой, решив, что Нико в последнюю очередь стал бы врать.

– А это тут вообще при чем?

Париса отмахнулась:

– К этому я еще приду. Значит, она в тысяча девятьсот девяностом, так? В Лос-Анджелесе?

– Если верить Вароне, – пробормотал Тристан, словно обиженный вниманием ребенок.

– Послушай…

Париса пододвинула к нему книгу, вернее, даже объемный доклад. Папку. Тристан открыл ее и сразу же увидел вырезку из газетной статьи.

– Рэйна решила, что это не стоит твоего внимания, – отметила Париса, – а мне показалось, что тебе было бы любопытно. Полагаю, ты сумеешь сложить два и два.

Тристан прочитал первую страницу, перевернул ее и увидел карту штата Невада, где сразу за красной линией, границей Лас-Вегаса, начиналась пустыня.

– Джеймс меня и близко к оружейным технологиям не подпускал. Просил отправлять такие проекты ему на личное ознакомление, и все. Он…

Тристан открыл следующую страницу.

– Погоди, – сказал он и нахмурился, просматривая доклад. – Где ты это взяла?

Париса пожала плечами.

Тристан прочитал страницу до конца.

Моргнул. Перечитал снова.

– Нет. Как это возможно?

– Ты все понял в точности, как и я. – С этими словами Париса встала и легкой походкой, как ни в чем не бывало, направилась к выходу. Как будто не находила ничего важного.

– Париса! – Тристан вскочил на ноги и схватил ее за локоть. – Ты же не думаешь…

– Послушай. Я знаю вот что… – Она высокомерно и с раздраженным видом высвободилась. – Придя сюда, мы все переменились. А некоторые, – равнодушно окинула она его рукой, – больше прочих.

– Вот это было обидно, – ответил Тристан. Что она имеет в виду, он не знал, но примерно догадывался.

– Она нравится тебе из-за своей невинности, Тристан. Из-за моральных принципов. Потому что она хорошая. Она воплощает для тебя то, с чем мы все распрощались, переступив порог этого дома и сделав выбор. – Выражение ее лица было чопорным и суровым, а взгляд – укоризненным. – Но и она свой выбор сделала, Тристан. Даже зная о последствиях.

Немного помолчав, Париса легонько, почти нежно коснулась его виска.

– Не ищи в Либби Роудс доброты, Тристан, – предупредила она, словно готовя к разочарованию. – Она – само пламя.

Тристану не терпелось вновь увидеть Либби, чтобы потом наверняка сказать, что Париса ошиблась, и пусть Либби – не его воплощение доброты, она безусловно, вне всяких сомнений, добра, и именно этого ему не хватало.

После того дня он жил, словно погруженный в паралич безделья, неуверенный, хочет ли верить в правоту Парисы или в свою. Доказать, что Либби, которую он когда-то знал, и та, которой она потом стала, – это лишь две грани одной фундаментальной истины: ее не совратить. Она, в отличие от него, не могла ошибаться.

Но если так, то прав Каллум: это худший из возможных исходов.

Ведь Тристан предпочел бы любую Либби, какой бы та ни стала, перспективе остаться вовсе без Либби.

Тристан моргнул, прогоняя воспоминание, и посмотрел ей в лицо. Оно было одновременно и знакомым, и чужим, зато настоящим, а не вымученным плодом воображения.

– В мае тысяча девятьсот девяностого года, – сказал Тристан, – в Неваде прогремит взрыв. В пустыне, между Рино и Лас-Вегасом, на участке, принадлежащем корпорации «Уэссекс». – Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Никто не пострадает. Никто не… погибнет. Однако мощность взрыва… будет значительна. – Он покашлял, решив умолчать об остальных деталях, которые узнал из доклада. О радиоактивном заражении, лучевой болезни, врожденных уродствах, онкологии. Жертв будет много, но в самом огненном аду никто не умрет. О печальных последствиях говорить не стоило. – Атомное, ядерное оружие использует реакцию распада для высвобождения необходимой взрыву энергии, – продолжал Тристан, повторяя то, что уже говорил прежде. – Но конкретно этот взрыв… – Тут, наверное, надо было тяжело вздохнуть. Выразить сожаление.

Вместо этого он сказал:

– Будет магическим. Это самое совершенное термоядерное оружие, подобное которому создать больше никому не удалось. Нужен не термоядерный синтез, а источник энергии с достаточным зажигательным потенциалом. По твоим же подсчетам, этого хватит для прохода во времени. А значит, – сказал он, ставя жирную, нестираемую точку, – и для твоего возвращения.

Либби очень долго смотрела на него, словно бы ожидая, что он вот-вот скажет что-то хорошее. Но Тристан молчал.

– Постой. Значит… – Либби сильно наморщила лоб, борясь с каким-то внутренним противоречием. – Что? Что это значит?

– Идеальное термоядерное оружие, Роудс, – вздохнул Тристан, стараясь говорить как можно терпеливее, опасаясь ее реакции. – Во всем мире создать его способны только два медита, – напомнил он. – Но в тысяча девятьсот девяностом живет лишь один из вас.

– Нет, – замотала головой Либби. – Нет, я не… я бы ни за что…

Эдак они будут бесконечно ходить по кругу. Жаль, но времени на это не было, у обоих.

– Роудс, – твердо произнес Тристан, – взгляни на факты. Ты пропала. Без следа. Мы ничего не нашли. – Она посмотрела на него в недоумении. – Если бы ты осталась в прошлом, то наследила бы, оставила ниточку, за которую мы бы потянули. Ты бы состарилась, дожив до наших дней, и мы бы нашли тебя. А если… если бы ты умерла… – зачастил он, осекся и, откашлявшись, повторил: – Мы бы тебя нашли. Ты даже не представляешь, какие у нас ресурсы, как Общество умеет…

– В задницу Общество. – Либби попятилась, тяжело дыша. – Я не могу, Тристан, нет. Неспособна я на такое.

Увидев размытое пятно, Тристан запоздало сообразил, что она не одна. Рядом с Либби стояла другая женщина, брюнетка, в затертой безразмерной кожанке. Зря он, наверное, упомянул Общество… Где-то сбоку снова щелкнуло. Их нашли, и нужно было быстро закругляться.

– Роудс, все уже свершилось, – затараторил Тристан. – Ты смягчишь риски. Должна была смягчить. – Наверняка он этого не знал, зато был полностью уверен в Либби, в том, какая она. Ей он доверял. – Ты все сделаешь осторожно, очень осторожно, я в этом уверен. И… – он покачал головой, – тебе надо вернуться. Мне надо… – Он осекся. – Послушай, там оставаться нельзя. Тебе это совсем не понравится.

Либби поморщилась:

– Тристан…

– Прошу тебя. – Он умолял, что выглядело, наверное, отвратительно, но как еще быть, он просто не знал. – Роудс, прошу тебя.

– Тристан, так нельзя…

Плечо пронзила боль, которую уже нельзя было игнорировать. Тристан издал беззвучный вопль и упал на спину, словно его сдернули с облаков. Сияние над головой рассеялось и исчезло. Нико так неожиданно и резко вернул Тристана в тело, что легкие чуть не вырвало из груди.

– Варона… – закашлялся Тристан.

– К нам гости, – без тени сожаления в голосе ответил Нико. Обливаясь потом, он заставил Тристана подняться на ноги, и оба они покачнулись, потеряв равновесие. – Я убрал двоих, – зачем-то добавил он, как будто Тристан и сам не видел тела на земле, – но они с кем-то на связи. И, судя по всему, сюда идет подкрепление.

Еще даже толком не встав на ноги, Тристан бросился было за Нико в сторону ближайшей дороги, но запнулся о ногу одного из охотников.

– Кто эти двое? Медиты?

Нико покачал головой:

– Точно не скажу. У них никакой особой магии. Так, боевые навыки. Но они и не смертные.

– Выходит, колдуны. – О нет, только не сегодня, честное слово. Если этих двоих натаскивал его отец, то они точно не одни, скоро и правда придет подкрепление. Тристан остановился и огляделся, прикидывая, куда бежать. – Варона, мы же на острове, мать его. Куда мы, на хрен, отсюда денемся?

– Хочешь остаться и принять бой? Останемся и примем бой. – Нико, запыхавшись, с мрачным видом остановился возле него. – Я просто подумал, что ты не захочешь торчать в астрале, когда тебя реально могут подстрелить. Или с чем там на нас напали… – Он указал Тристану на его обожженное плечо.

А ведь правда… Вот суки. Тристан припомнил, как первый раз получил такую рану: еще в детстве, когда ему преподали урок, чтобы не смел больше брать папочкино оружие. «Держись от него подальше, Трис, ты не готов им пользоваться. И вообще, знаешь, во что оно мне обошлось? – Тристан ощутил призрак боли от ссадины, которая тогда осталась у него на костяшках кулака. Вспомнил суровый отцовский взгляд: – Это я с тобой еще мягко».

Ясно. Значит, вот как обстоит дело.

– Нет, надо убираться отсюда. – Он предпочел бы остаться, сказать: «Ну, и кто тут бестолочь, пап?», но были и другие способы отомстить, куда лучше, чем угодить в лапы папашиной банде.

Тристан присмотрелся к Нико.

– Далеко сможешь вынести нас отсюда, если я уберу препятствия? – Нико и так был ходячей ударной силой, однако Тристан мог помочь ему в меру своих скромных способностей.

Судя по взгляду, Нико что-то прикидывал в уме.

– Как медитский транспорт? – уточнил он.

– Примерно. – Это должно было сработать. – Осилишь?

Им тоже требовался взрыв энергии, но хотя бы не надо было нестись через время.

– Я плотно позавтракал, – ответил Нико. – Махнем сразу на несколько миль.

По дороге к ним неслась машина. Вот она, визжа тормозами, остановилась, и Тристан ухватил Нико за плечо. Ему обожгло руку, а под ногами содрогнулась земля. Тристан представил, как дребезжат рамы в окнах сельских домишек, как возмущенно блеют овцы, а местные жители в панике хватаются за стены, которые идут ходуном.

В ответ на выброс энергии Нико активировались и собственные силы Тристана. Мир превратился в пиксельную картинку, представ набором частиц и волн, всполохов и точек. Магия Нико и сама по себе была волной, так что для выбора пути наименьшего сопротивления Тристану оставалось просто направлять свою энергию вовне. Как и сказал Нико, получался этакий аналог медитского транспорта, однако питался он остатками их энергии. Ее запасов не хватило бы улизнуть в Эдинбург, где проще всего найти телепорт назад, в особняк, но, вынырнув на парковке, Тристан и Нико сразу поняли, что им удалось оторваться от бандитского отряда.

– Бежим! – крикнул Нико, первым вскочивший на ноги. Он метнулся к ближайшей машине и поразил охранную систему выстрелом чего-то, что текло по его жилам. Оглушенный Тристан побежал следом и столкнулся с Нико, когда тот неожиданно устремился к водительскому месту.

– Давай-ка на соседнее, Варона, – сердито пропыхтел Тристан и бесцеремонно сел за руль машины, явно предназначенной для человека комплекцией поменьше. – Сторновей, – все еще не отдышавшись, прочитал он с вывески ближайшей сувенирной лавки. Оказывается, они перенеслись прямиком на другой конец острова Льюис. По сравнению с этим рывком, пространственный проход на кухню выглядел просто уныло. – Отсюда можно сесть на паром до материка. – От усталости у Тристана помутилось в глазах, а уж в каком сейчас состоянии Нико, он и представить боялся.

– Крутяк. Зачетно для первой попытки. – Нико побледнел, но в целом выглядел самодовольно и, пока Тристан включал заднюю передачу, осмотрелся в салоне. – Тачила-то прокатная.

– Что? – спросил Тристан, который в это время искал ближайшую дорогу в порт.

– Эта машина напрокат. Надеюсь, она застрахована. Что сказала Роудс?

Нико изо всех сил пытался не выдать своего отчаяния.

– Не знаю, – ответил Тристан, сворачивая на первом же повороте. – Я успел только описать расклад.

Нико опустошенно кивнул:

– Думаешь, она решится на это?

– Варона, я же сказал: она уже решилась. – О сомнениях Тристан предпочел умолчать: что если – если! – это простое совпадение? Или, решившись, Либби изменит будущее? Как вообще работает время?

Но другой голос, более громкий, который он все пытался заглушить, повторял слова Парисы. Они все переменились, все до единого. Архивы держали их крепко, крепче чего бы то ни было. Разве можно, увидев то же, что увидели они, по-прежнему думать, будто это не они сами формируют свою судьбу? В этом и парадокс: Либби Роудс имеет возможность как преломить время, так и выбрать бездействие. Знает, как спастись, и в то же время вынуждена решать: ее ли это знание, имеет ли она право от него отказаться или должна применить?

Точно такая же мысль звенела в голове у Тристана, когда они покидали угнанную машину, садились на паром и отчаливали на юг, в сторону Лондона. Ощущение, что грядет нечто пока неизвестное, становилось отчетливей. Тристан честно пытался отыскать обходные пути, но ведь речь о Роудс, а значит, это было бесполезно.

Тристан принадлежал архивам, так же как они принадлежали ему.

– Ну ладно, – сказал он, замирая на пороге кабинета Атласа Блэйкли.

– Ладно? – отозвался Хранитель, поднимая голову.

– Ладно. – Сердце Тристана глухо стучало в груди, но подгонял его уже не гнев. Точнее, не один только гнев, не озлобленность сына, на которого открыл смертельную охоту отец. И не ярость мужчины, который только-только сбежал из Шотландии, где впервые за год увидел любимую женщину и понял, что ради нее пойдет на все. Нет, Тристана подстегивала боль некогда обожженного мальчика, ставшего неуязвимым для пламени мужем.

– Создадим новый мир, – сказал Тристан, ощущая жжение в легких, – новые правила.

– Так ты остаешься? – вскинул бровь Атлас.

– Да. – Тристан и так уже знал, что ожидает его за пределами дома. Шайка колдунов его отца. Угнанные прокатные машины, хотя на это, если честно, ему было глубоко плевать. Вот Нико из-за кражи мучила совесть, а значит, он еще не потерян. Но Тристан для себя уже все решил и только хотел, чтобы подпаленные им мосты освещали путь.

– Замечательно, мистер Кейн. – По лицу Атласа ничего невозможно было понять, но Тристана это не волновало. Где-то тикали часы и призывно поблескивало в ожидании лезвие ножа.

– Не терпится поработать с тобой, – сказал Атлас, и Тристан мрачно кивнул. Он совершенно точно знал, что Либби Роудс вернется, и ждал ее.

Когда колесо совершит неизбежный оборот, Тристан Кейн рассчитывал оказаться наверху.

Либби

– Кто это был? – спросила Белен, и Либби вздрогнула от неожиданности. – Что еще за общество?

Либби на какое-то время и забыла, что Белен стоит рядом с ней. Рядом и одновременно чуть позади, на самом краю поля зрения.

– Что? – ошеломленная, переспросила Либби. Встреча с Тристаном уже показалась ей путешествием во времени: она внезапно ощутила себя прежней, какой была год назад. А услышав имя Нико, не закатила, как обычно, глаза, а лишь почувствовала, как у нее что-то болезненно оборвалось в груди. Будто лопнула большая артерия, и теперь Либби истекала кровью, внешне оставаясь в полном порядке.

В ловушке, но в полном порядке.

– Тот тип упоминал какое-то общество. И что за разговоры про путешествие во времени? – Белен хмурилась, но смущения в ее взгляде Либби, неожиданно для себя, не увидела. – Я думала, что мы ищем альтернативные источники энергии.

Либби прикинула, стоит ли раскрывать правду. В последнее время думать об этом вошло у нее в привычку.

– Ну, так-то да, разумеется, просто я ведь еще и физик, – поспешила объяснить Либби. – В прошлом я немного занималась квантовой гравитацией, вот. Грех было не воспользоваться шансом.

Такая себе вышла отмазка, и Белен точно это понимала. В конце концов она слышала все, что наговорил Тристан. Может, и не поняла, о чем конкретно речь, но она же не дура.

– Зачем тебе лей-линии на самом деле? – спросила она тоном, которым обычно отвечала Морту и Фару, только с нотками близкого срыва.

– Сама знаешь. Альтернативная энергия. Только она мне и нужна. – Либби вдруг стало трудно дышать.

– А почему, – сдержанно и очень осторожно, чтобы не сказать боязливо, поинтересовалась в ответ Белен, – он упоминал испытательный полигон Уэссекса?

– Не знаю. Я с этим никак не связана. – И это была правда.

Вероятно.

Белен прищурилась:

– Так кто это был?

– Коллега. – Либби судорожно вздохнула. – Старый друг.

– Очень старый?

– Общались раньше. На предыдущем проекте.

– Явно же не в НУМИ. – В голосе Белен отчетливо угадывалось какое-то… сомнение.

Либби обернулась к ней:

– Я решила, что после вчерашней ночи ты будешь честна со мной. Но ты по-прежнему лжешь, да? – мертвым голосом проговорила Белен.

– Я не лгу, просто…

– Я хотела верить тебе, – перебила Белен, нахмурившись еще сильней. – Я хочу тебе верить, – с нажимом, с болью в голосе проговорила она, – и, если ты назовешь любую, даже глупую, причину, мол, в канцелярии ошиблись, – я поверю. – Она с трудом сглотнула. – Но дело не в этом, да?

По щекам Белен текли злые слезы, и Либби прекрасно ее понимала. Ужасно, когда хочется кричать, гневаться и задушить кого-нибудь, а грудь распирает от тоски и вызванной предательскими гормонами мягкости, нежности.

– Что ты хочешь от меня услышать? – беспомощно спросила Либби.

– Правду. – Белен не сдвинулась с места, даже когда за спиной у нее показалась очередная группа туристов. – Всю. Прямо сейчас.

«Хорошо, – вздохнув, подумала Либби. – Хорошо». Видимо, от этого никуда не деться.

– Я родилась в тысяча девятьсот девяносто восьмом, – сказала Либби, и Белен недоуменно моргнула. – Я и правда окончила НУМИ, просто не в восемьдесят восьмом, а в две тысячи двадцатом. – Она откашлялась. – В тот же год меня завербовало Александрийское общество, хранители…

– Стой. Замолчи. Хватит! – Белен отчаянно заморгала. – Нет, это невозможно. Есть же законы… термодинамика, энтропия. Я… – осеклась она. – Это невозможно.

– Я не хотела оказываться здесь, – тут же вставила Либби. Ей почему-то показалось важным подчеркнуть, что она ничего из этого не просила. – Мой бывший парень, о котором я тебе рассказывала, – медит. Это он меня сюда перенес. Он хочет убить всех, кто мне дорог, кто живет там, в том времени, откуда я родом. Он наверняка преследует меня с тех самых пор, как упрятал сюда, поэтому…

– Поэтому ты мне лгала. – Белен сглотнула. – И про гранты, и про исследование, и про… – От невыносимой тяжести на душе она побледнела, как призрак. – Про все.

Либби ведь сразу понимала, что сближаться с Белен было ошибкой. Она знала, чем это грозит, когда целовала ее в шею, когда касалась пальцем ее груди. Даже раньше, когда сидела за столом, над тепловатым кофе, и думала: «Без тебя мне не справиться».

– Белен, послушай, если бы не ты… – Она замялась. – Без твоей помощи…

– Нам пора. – Белен, будто из страха, что Либби способна видеть ее насквозь, плотно скрестила на груди руки. – Верно? Раз уж ты получила ответ на свой вопрос. Мы закончили.

Сердце Либби разрывалось от боли.

– Белен, все не так уж и бессмысленно. Ты слышала его, – умоляющим голосом сказала она. – Тут все же есть какие-то потоки энергии…

– Но их мало. Недостаточно. Так какая разница? – Белен развернулась и пошла прочь, а Либби, не зная, как быть, поспешила следом.

– Слушай, я понимаю, это кажется тебе… – Либби помедлила, подбирая слова. – Тебе это не нравится, но…

– Хочешь сказать, – резко обернулась Белен, – что в будущем есть общество, которое знает, как это осуществить? Путешествия во времени? Проходы через пространство?

– Да, – немного огорошенная, подтвердила Либби. – Да, и…

– Значит, они все исправят? Все, что не так в этом мире. Загрязнение воздуха, вирусы, бедность… Они все это искоренят? – Взгляд Белен изменился. Теперь в нем читалась… надежда?

– Ну… в некотором роде, – понимая, как это неуклюже звучит, ответила Либби. – То есть да.

– Так «да», – прищурилась Белен, – или «в некотором роде»?

– Ну… – вздохнула Либби, – то, чем ты занимаешься… щелочность… – это временная мера. А для того, чтобы закрыть вопрос…

Белен попятилась.

– Они так ничего и не сделают?

– Я хочу сказать… я не… не совсем в этом разбираюсь. В политике. Но исследования ведутся! – внезапно вспомнила Либби. Жаль, что не сразу, это же было очевидно. – В мое время по всей стране разбросаны лаборатории, и в одной из них наверняка работаешь ты…

– По-твоему, это хорошие новости? – спросила Белен таким тоном, будто считала Либби неизлечимой кретинкой. – По-твоему, нормально, что через тридцать лет люди игнорируют язвы мира, о которых мы знаем уже сейчас? И что есть целое общество, которое знает, как исцелить планету, но ничего не делает?

– Как будто тайное общество может просто взять и захватить мир, – уже не оправдываясь, а злясь, ответила Либби. – То, что люди о чем-то знают, еще не значит, что они кинутся действовать. Ведь так все устроено? Кричи что хочешь и сколько хочешь, – напомнила она, – никто так сразу тебе не поверит.

Белен сильно стиснула зубы, и Либби поняла, что зря вообще заговорила об этом. Белен к ней со всей душой, а она в эту душу плюнула. Ей доверились и просили открыться в ответ: «Я сохраню твою тайну, Либби Роудс». Они обе вспомнили эти слова одновременно.

Опухшие, красные глаза Белен влажно блестели.

– Ты манипулировала мной, – срывающимся голосом сказала она.

– Нет, – твердо покачала головой Либби. Это Каллум всеми манипулирует, и Париса, и Эзра, и Атлас. А Либби делает только то, что необходимо, и потом непрестанно корит себя. – Нет, Белен, я не хотела причинить тебе боль…

Она шагнула было к Белен, но та снова отпрянула и еще крепче обхватила себя руками.

– Правда? – хмыкнула она. – Поэтому весь год смотрела, как я забрасываю жизнь и близких ради чего-то несбыточного?

Белен отвернулась и, глядя на каменные развалины, покачала головой.

Но ведь Либби ее не обманывала. Не дергала за ниточки, словно какой-нибудь злодей-кукловод; она сама оказалась тут поневоле. Либби почувствовала, как в ней вздымается волна гнева, который она почти год сдерживала и который, как ей казалось, все это время гасили страх и одиночество. Однако его вдруг стало тяжело подавлять, и Либби ощутила привкус дыма на кончике языка.

– А что мне было говорить? – грубо спросила она. – Возьми и сдайся, потому что все бессмысленно? По-твоему, это помогло бы? Какой от этого толк?

Белен сказала что-то неразборчивое.

– Что?

Белен обернулась не сразу, но, когда все же посмотрела на Либби, та наконец увидела, как многого не замечала в спешке, торопясь приехать сюда.

– У меня бабушка умерла, – резко сказала Белен. – На прошлой неделе. А я сюда приехала. С тобой. Потому что ты сказала, что я тебе нужна. Ты заставила меня думать… – Она замолчала, остервенело утирая нос рукавом. – Что я и правда тебе нужна.

– Я… – Либби вовремя спохватилась, не дав себе совсем размякнуть. – Я тебе соболезную Белен, я тебе очень соболезную. – Собственные слова показались ей слишком холодными, но она ничего не могла с собой поделать. – Что же ты сразу не сказала?..

– Ты все равно это сделаешь, да? – перебила ее Белен. Она укоризненно и как будто с вызовом, мол, смотри Либби, это из-за тебя, смахнула слезы с глаз.

– Что сделаю? – спросила Либби, уже зная ответ. Она точно его знала.

– Это. Устроишь взрыв. Термоядерный, о котором говорил тот тип. Это же будет твоих рук делом. – Белен плюнула ей под ноги. – Ты ведь заметила, да? Он не обещал, что обойдется без побочных эффектов. Он сказал только, что никто не погибнет. Складно сплел, не придирешься.

– Я не говорила, что сделаю это, – настороженно или, скорее, раздраженно проговорила Либби, а Белен в ответ разразилась невеселым истеричным смехом.

– Еще как сделаешь! – рявкнула она. – Я всегда знала, что ты скрываешь свой истинный потенциал. Просто думала, что это из-за Фара или Морта, что ты боишься, как бы они не украли твою работу, или что ты просто прячешься от своего бывшего, но… – Белен презрительно покачала головой. – Я видела твое лицо, Либби, когда он сказал, что все уже случилось. В тот момент ты и решилась. Цена тебя не волнует. Я это вижу, вижу по твоей роже.

– Откуда тебе знать?! – возразила Либби. Белен – не Париса, не Каллум, она не из шестерки избранных и не могла быть одной из них, так откуда ей знать? Разве может посторонний понять, каково это – видеть то, что видели они, и выбрать то, что выбрали они?

В голове у Либби что-то щелкнуло, словно провернулся ключик в замке, за которым пряталось нечто ужасное. И вот эта жестокость или способность ее оправдывать выбралась на свободу. Теперь Либби видела правду: Белен толком ничего собой не представляет.

Магии в ее крови хватило бы для какой-нибудь современной алхимии, и только. Ее бабушка, может, и умерла, зато успела пожить, вырастила детей, была любима. А вот Либби ничего такого не знала, даже лишилась в детстве сестры. Белен ждала, что Либби решит моральную дилемму, исходя из принципов, которыми руководствовалась сама, но Либби ничто не сдерживало, ведь жизнь дала ей бывшего парня с комплексом Бога и возможность вернуться домой тем способом, каким еще никто на свете не пользовался и не воспользуется. Никто из ныне живущих.

В этом-то и дело, основная загвоздка: Либби обладала нужной силой, вывела формулы, провела вычисления… Черт, у нее и средства имелись! Так каково ей будет жить сейчас, добровольно оставаясь маленькой и бессильной? Запертой внутри своего разума, разума, содержащего все ответы, память о жизни, которую у нее отняли и к которой у нее, у нее одной, есть способ вернуться? И если Белен свою жизнь потратит на бесплодную политическую борьбу, то при чем здесь Либби?

Какого хрена она пережила Кэтрин, если сама ни черта в своей жизни не сделает?

– Поверить не могу. – Белен снова пятилась, качая головой, будто видела, о чем думает Либби. – Ложь на лжи и ложью погоняет. И ради чего? Лишь бы я помогала тебе? Зачем вообще было меня втягивать?

– Незачем. – Эта мысль теперь крепко сидела у нее в голове. – Ты мне и сейчас не нужна. – Осознав это наконец, Либби резко, облегченно выдохнула. Все это время ей просто нужно было, чтобы кто-нибудь ее ободрял; Либби хотела получить утешение, знать, что она не одна. Но она в любом случае была одна, и решение ей предстояло принять самой, без чьей-либо помощи.

Такие вот, значит, дела.

– Мне все равно, что он говорит, – дрожащим голосом сказала Белен. – Мне все равно, даже если ты скажешь, что все уже свершилось. Я тебе не верю. Я… – Ее голос надломился. – Я могу все изменить. Должна суметь.

Белен и сама не верила своим же словам, но Либби не стала на это указывать.

– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – сказала она вместо этого.

– Скажи, что у тебя, черт возьми, есть моральные принципы! Скажи, что ты не отправишься прямиком в Неваду и не взорвешь там тридцать миль пустыни, лишь бы вернуться домой…

– По-твоему, возвращение домой – это пустяк, да? – спросила Либби, и воздух, как в одном из ее неотступных кошмаров, густо наполнился пеплом. – Представь, что речь о твоей жизни, Белен. О твоей украденной жизни. Ты бы не попыталась ее отвоевать?

– У меня каждый день крадут жизнь! – Они смотрели друг на друга со злобой, будто любовники в ссоре, на фоне волшебных камней. – И сейчас я бросила семью ради… ради чего? – зло прокричала Белен. – Чтобы одна, ну ладно, две или три страны могли жить дальше, как ни в чем не бывало?

– Не я решаю, кому жить, а кому умирать, – отрезала Либби, за что Белен ее чуть не ударила – такой злобы исполнился ее взгляд.

– Давай, убеждай себя в этом.

Белен больше не плакала, и на ее щеках следами прошедшего горя белели дорожки высохших слез. Она пошла прочь, а Либби – сначала сердито, а потом терзаясь чувством вины, – поспешила за ней. Казалось, мгновения, что они провели вместе в старой гостиничной кровати, когда их губы соединялись в поцелуях, будто ладони – в молитве, остались в невозможно далеком прошлом.

– Белен… – Пузырь ярости в груди Либби лопнул, возбуждение от спора схлынуло, и осталась одна пустота. – Белен, брось, как ты без меня домой вернешься?

Белен не слушала.

– Белен, мне пообещать не делать этого? – прокричала Либби, переходя на бег. Пасшиеся поблизости овцы, оборачиваясь, смотрели на нее как на дурочку. – Ты этого ждешь? Чтобы я взяла и сдалась, осталась тут?

«С тобой», – чуть было не добавила она.

Белен не остановилась, даже не обернулась. В конце концов Либби дала ей уйти, решив, что они обсудят все позже, в гостинице. А сама осталась у круга Калланиш ждать автобуса.

Но к тому времени, когда она вернулась в номер, там уже никого не было. Не оказалось Белен и у портала.

* * *

Месяц спустя Либби проснулась в номере гостиницы в пригороде Лас-Вегаса. Она открыла глаза, когда за окном заморгала вывеска «Есть свободные номера», провела ладонью по шершавой простыне и томно вспомнила очередной странный сон.

Гидеон передавал ей от Нико пожелание удачи. Потом он сказал еще что-то, спросил про Эзру, а что именно, Либби не помнила. Она не помнила даже, ответила ли. А может, Гидеон даже не спрашивал про Эзру, просто тот сам ей приснился, как всегда в своем репертуаре. Правда, в этот момент у Либби во сне обычно отнимались ноги и она не могла убежать… Но, слава богу, почти сразу же просыпалась.

Либби выбралась из постели, прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. С поездки в Шотландию прошло всего несколько недель, но она чувствовала себя совершенно другим человеком, хотя внешне почти не изменилась. Просто устала. Она растерла узелок в мышцах на шее и наклонила голову, собирая волосы. Почистила зубы. Потом прошла к гардеробу, достала вещи, купленные в сувенирной лавке местного аэропорта, и, одевшись, прицепила к груди бейджик со своим именем.

В ЛАРКМИ она не вернулась. Не нашла в себе сил. Вместо этого пошла в медитскую службу безопасности на американском испытательном полигоне корпорации «Уэссекс». Раньше он принадлежал правительству, но раз уж геоинженерия перешла в частные руки, то почему было не отдать в них и технологии обороны? Магия ведь способна спасти мир… или сгубить его. Либби сама же помогла выяснить как.

Она потеребила краешек бейджика, глядя на свое отражение – оно никак не изменилось. Она знала, как и что надо сделать. Вопрос только в том, сможет ли она потом с этим жить, хотя, учитывая альтернативу, вопрос сам собой отпадал.

Либби внезапно вспомнила урок, который им преподали в раскрашенной комнате: удача и антиудача. Смертоносные стрелы. Рок. Прежде она верила в предначертанную судьбу и охотно признавала, что порой задумывается о грядущем. Зато теперь категорически ненавидела это понятие. Ведь если ей суждено попасться на уловку того, кто ее потом предаст, похитит и станет преследовать, как хищник – добычу, до тех пор, пока она не прогнется, не уступит ему, то судьба – это хрень. Либби ни единой крупинкой души не желала следовать этим жизненным поворотам.

Придется самой искать выход.

Либби снова присмотрелась к отражению в зеркале, заставила себя выпрямиться, расправить плечи. Сбросить пока груз, который непременно на них ляжет. Кто вообще безгрешен? Никто. А Либби не сможет жить с сожалением. Слишком много она узнала. В этом весь фокус, в знании.

Нико еще несколько лет назад все верно сказал: если эту жизнь не использовать, она проходит впустую.

Сегодня – тот самый день. В мире существовали две ее версии: Либби Роудс, с которой хватит, и та, которая никогда не успокоится.

Если так посмотреть, то все становится проще. Сначала Либби устроит небольшой пожар, чтобы сработала сигнализация, и всех эвакуировали. Затем она слегка подправит камеры слежения. Защитная оболочка ядерного реактора «Уэссекса», которая не работала – просто не могла заработать без магической помощи того, кто еще не родился, – состояла из самого реактора, регулирующих стержней, паропровода, турбин и насосов. Там, словно по сюжету романа-антиутопии, не было ни души, одни только сверкающие немыслимой, стерильной чистотой механизмы.

Ну, разве что кроме нее. Медита, способного зажигать звезды.

Либби встанет под генератором. Закроет глаза и вспомнит огонь, от которого закипает кровь в жилах, ярость, от которой распирает в груди. Гнев и сомнение. Боль и беспомощность. Ведь, несмотря на всю теорию магии, на вычисления и на то, как трудно преодолеть сопротивление двух атомных ядер и соединить их, Либби понимала: дело не в точности. Дело в том, что ей придется взять в руки, в свои жалкие человеческие руки, сверхновую. А чтобы коллапсировать и взрывом прорваться сквозь время, ей просто нужно раскрыться. Она и прежде злилась, но направляла эмоции внутрь: одинокая, униженная, с разбитым сердцем. Однако в этот раз так ничего не выйдет.

На этот раз она закроет глаза. Глубоко вдохнет и сделает то же, что и прежде, только не даст себе оплошать, потому что больше не боится. Больше она не испытывает боли и не нуждается отчаянно в костыле чужой веры в нее. Впервые с тех пор, как Либби покинула стены Общества, с тех пор, как вошла в кабинет декана НУМИ, с тех пор, как повстречала Нико де Варону, с тех пор, как умерла сестра, с тех пор, как она потеряла половинку сердца, она впервые не признает себя неполноценной. Не усомнится в собственной силе. В том, чего заслужила.

Она сделает это. И сделает в одиночку.

Позднее она уже не вспомнит деталей – только всплеск. Как он родился у нее в груди и использовал ее тело одновременно как проводник и источник энергии, которой не знают люди, не потребляют машины и о которой даже не слагали легенд. Она не вспомнит истерии, абсолютного безумия, когда в то же сердце, которое разбивалось, с каждым разом все больней и больней, с двенадцати лет, хлынула энергия звезд. Не вспомнит, что именно у нее взяли, не вспомнит, сколько сил приложила и пролила пота, не сможет точно сказать, на сколько градусов менялась температура крови, как сводило мускулы и дрожали пальцы; не вспомнит обезвоживания, мучительной боли, и как бешено, сбиваясь, стучал ее пульс. Позднее, оглядываясь назад, она заново переживет, – вспоминая вспышки, но не слепоту, – мгновения, когда ее словно разрывало на части.

Потом все было как в тумане, и совершенно точно она могла припомнить только утро того дня. Как нацепила бейджик, поправила его, натерла до блеска и подумала: «Судьбу можно выбрать».

Пора зажечь пламя, в котором сгорит, к хренам, весь этот путь.

IX

Олимп

Белен

Спустя годы Белен Хименес вспомнит дни после ссоры с Либби Роудс у каменного круга Калланиш и решит, что повела себя как обиженный ребенок и что это стоило ей безумных денег. Во-первых, она выгребла все средства со счета на авиабилет с бесконечными пересадками и к тому времени, как гнев поостыл (где-то в небе над Атлантикой), сообразила, что могла бы вернуться домой бесплатно да еще и продуктов купила бы по прибытии. А так, психанув, Белен, конечно, свою точку зрения выразила, но в целом, поступила не очень умно.

Однако годы еще не прошли, и та Белен, что вернулась в ЛАРКМИ, умирала с голоду, злилась и провалила экзамен по физике, курсу, на который пошла ради Либби Роудс. Та, кстати, в Лос-Анджелес не возвратилась. Видать, устроила-таки взрыв и на волне от него покатила назад, в свое будущее. Ладно, сайонара, аминь.

А самое безумное – в том, что Белен ни разу о нем не слышала. Ни намека. Даже о патенте корпорации «Уэссекс» на термоядерное оружие она узнала лишь спустя годы, и то когда заключила правительственный контракт и тайком, рискуя служебным допуском, перерыла горы конфиденциальных бумаг. Правда, к тому времени наступила середина 2010-х, и такие вещи, как уровень допуска, ее ни черта не заботили. Когда-то, примерно в нулевые, когда в Белен пылал огонь оптимизма, она предсказывала, что будущее международной политики за наднациональностью (Европейский союз! Североамериканское соглашение о свободной торговле! Организация, мать их, Объединенных Наций!), хотя куда лучше оптимизма помогал, чего греха таить, гнев. Он и заставил порыться в секретных документах, отыскать информацию об уникальном, неповторимом взрыве в 1990-м, определиться наконец, что работа по лживым контрактам со страной-колонистом стоит поперек горла, и уйти в вольное плавание.

Очень скоро она нашла Форум: выведенный шрифтом без засечек логотип, прекрасно оформленный сайт с приятным интерфейсом и ясно изложенная миссия. Каждый месяц они выпускали пресс-релизы, полные «призывов к действию» и обещаний «ошеломительной прозрачности», «светлого будущего» для «мирового сообщества», которые не значили ровным счетом ничего, указывая только на стороннее финансирование. К тому времени Белен научилась разбираться в подобных вещах: там, где понятный пользовательский интерфейс и где обещают ошеломительную прозрачность, должны быть и деньги. Горы и горы денег. Форум отрицал иерархию лидерства, мол, профессор, мы тут все равные (чушь), – но в конце концов Белен выцепила Нотазая. Ее ровесник, он, несмотря на относительно небольшие достижения, имел ясный взгляд и уверенно шел вперед, почти как все мужчины его лет. Словно катастрофические провалы в политике и экономике, выпавшие на их век, – это не их вина. Ну разумеется, виноват кто-то другой. А они – нет, они ошеломляют прозрачностью. Надежда нужна, говорили они, ведь когда надежда умрет, тогда все полетит в тартарары. Дело не в надежде, хотелось возразить им, просто вы вообразили себя невесть кем. Неспособность увидеть ошибку или хотя бы принять природу вещей и приспособиться напоминала крайнюю форму нарциссизма. Нотазаю Белен этого не сказала. Все равно не поверил бы.

Никто не поверил бы.

Это казалось забавным, когда она училась в колледже. В смысле надеяться. Ей. На то, что есть некий путь вперед, потребность не опускать руки. Восхитительно! О Белен, кстати, вышла парочка громких статей. Ее чествовали как героиню. Журнал «Тайм» назвал ее человеком года – вместе с каким-то смертным, разработчиком софта и всеми пользователями (в тот год глобального пользовательского контента человеком года становился средний потребитель; хитро, но не так уж и далеко от истины). Видео с выступлениями Белен в ООН не стали… вирусными (о таком еще просто не слышали), но получили широкое признание в прогрессивных научных кругах. На родине, на Филиппинах, ей аплодировали, а приемная страна, Соединенные Штаты, вручила несколько формальных грантов (политику, правда, не поменяли, но этого стоило ожидать). Ее даже выдвинули на Нобелевскую премию мира. (Белен проиграла президенту Америки, который, впрочем, сумел избежать войны с другой страной первого мира, имея равные возможности устроить на планете затяжной кошмар, и потому причин злиться не было.)

Когда надежда начала иссякать, Белен выбрала агрессивный подход. Принялась хаять развитые страны, мол, они крадут, потребляют ресурсы как не в себя и при этом указывают на недостатки третьему миру, который когда-то так великодушно колонизировали. Мол, вы, отсталые, не прогрессируете. А все почему? Может, вы… глупые? Вот только об истоках проблемы почему-то не вспоминали. Хорошо, когда невидимая рука свободного рынка дает тебе технологии, позволяющие оттенить собственные ошибки.

Затем померкла и слава.

Кое-кто по-прежнему верил в правоту Белен, другие считали, что она пустозвонка. Последовали вопросы типа: «А не обратный ли это расизм?», «Не все ли жизни важны?», «Может, малым островным народам принять, что смысл их жизни – переработка? Пусть едят меньше мяса! Знаете, сколько мясокомбинаты углекислого газа выбрасывают в атмосферу!», «И вообще филантропы так старательно продвигают глобальную инициативу прозрачности, что все уже давно обо всем знают».

«И, может, пусть каждый потребитель сам решит, становиться ему социально сознательным или нет?»

«Как прикажете поступать Соединенным Штатам, если народы Африки по-прежнему жгут деревья?»

У Белен спрашивали, какие она видит пути выхода. Предпринимаемые меры ничего не дают. Нет, неоднократно отвечала Белен, все на самом деле просто, надо только призвать к ответу корпорации, загрязняющие воздух. Но по какой-то причине ее призывы тонули в фоновом шуме жизнеутверждающих роликов типа тех, в которых уточек очищали от нефти Очень Эффективным средством для мытья посуды. И еще подчеркнуто напоминали ей, откуда взять средства. Белен предлагала ввести налог на роскошь, а богачи отвечали: кхм, что, простите? Как бы то ни было, все сводилось к вопросу понимания. Она уже не была такой привлекательной, как когда-то, и большинство людей занимались своими обычными делами, никак не ощущая на себе воздействия того, что так злило Белен, находили занятия поинтересней, желанней. Ее борьба превратилась в подобие затянувшегося брака не первой свежести.

Слушая, как один юноша разливается об Александрийском обществе, про которое сама она узнала в двадцать два года, когда еще во что-то верила, Белен уже начала потихоньку превращаться в бездетную, неугомонную бабку, а ее волосы поседели, как у деревенской ведьмы с картинки. Ей исполнилось пятьдесят два, хотя чувствовала она себя на все двести, учитывая преждевременную боль в костях (это окажется простым ишиасом). Она без лишнего шума публиковала результаты своего старого исследования по термоядерному синтезу и других проектов, украденных то тут, то там, и упрямо финансировала неизбежные судебные иски по интеллектуальной собственности за счет прибыли от правительственной лаборатории. Западный мир, богатые азиатские страны могли позволить себе медитские технологии для подавления выбросов в атмосферу, зато другие по-прежнему выживали, идя верным путем к миллиардным расходам и смертям миллионов (очевидно, незначительных) людей в случае, если дела хоть немного ухудшатся. Белен вбухивала время, деньги, усилия, всю свою сраную жизнь в тех, кто хотел видеть мир в огне, и поэтому когда Эзра Фаулер, несчастный наивный мальчик, заговорил о спасении мира от шестерых опаснейших человек, словно они хоть чем-то отличались от тех, с кем она сидела за одним столом (взять того же Джеймса Уэссекса или Нотазая, нажившего состояние, занимаясь явно не филантропией), Белен внезапно охватило желание спалить дотла эту комнату. Ущерб озоновому слою смягчат плоды ее трудов, проделанных, пока еще ей не было и тридцати лет, и которые, очевидно, все это время обеспечивали выживание планете, довольно большой ее площади, раз уж Белен сидела тут, в этой комнате и слушала, как патлатый малец разглагольствует о конце света.

Белен сразу же поняла, кто это.

Эзра.

Она помнила это имя, как и все, что слетало с губ Либби Роудс еще тогда, когда ей отчаянно хотелось чего-то. Признания, близости, а может, любви. Провалив курс Либби Роудс, Белен чуть не лишилась стипендии ЛАРКМИ, но, к счастью, оказалась полезна американскому ВПК и прошла весь курс заново: двадцать шесть блоков за один семестр. С такой нагрузкой работу пришлось бросить. Четыре месяца она жила на заварной лапше и старалась пореже звонить домой. За это время мать погибла из-за сильного землетрясения на Лусоне, правда не во время самого бедствия, а просто не получив надлежащей помощи. Вблизи места трагедии располагалась американская база, – Белен только так обо всем и узнала, – однако военные мало что могли потратить на кого-то столь… незначительного.

Мать умерла спустя несколько месяцев после извержения вулкана Пинатубо. По идее, от его последствий, но скажи кому об этом – на смех поднимут.

Все связано, и как раз этого никто не понимал. Если семья кукурузников из Айовы не ощутила последствий трагедии Филиппин сейчас, то ощутит позже, непременно ощутит, ведь экосистемы связаны, жизнь важна, и ничто в этом мире не исчезает бесследно. А у Белен тем временем не осталось причин возвращаться домой.

Получив приглашение на этот фарс под названием «Бал Александрийского общества», она загорелась жаждой крови. Какая ирония, она полжизни пыталась вытащить на свет божий секреты Общества, а тут ее запросто приглашают на закрытый праздник. Все же до нелепого прозрачно: ее звали для вида, будто она все еще могла что-то предложить, будто ей было еще что сказать. Нотозай к тому времени вовсю общался с правительствами, сбывая выданную Эзрой информацию в обмен на помощь полиции и военных для поимки шестерых опаснейших в мире медитов под руководством Атласа Блэйкли, известного партнера тайного общества, которое способно – но не желает – преобразить весь мир. Атласа Блэйкли, хранившего архивы столь уникальные и бесценные, что они могли бы изменить ход истории. Хранившего и ничего с ними не делавшего.

Торжественная часть мероприятия навевала слишком сильное уныние. Белен отправилась искать самого Хранителя, надеясь хоть как-то скрасить вечер. Хотелось придать перчинки, немного поиграть мускулами. Впрочем, и этого не вышло: такой тоски, как тогда, в кабинете у Атласа Блэйкли, Белен Хименес, наверное, в жизни не испытывала.

Казалось бы, глупость. Почти по всем стандартам, ее жизнь протекала очень тоскливо.

Нет близких друзей, родные давно умерли, замуж так и не вышла, детей не родила. Никаких серьезных отношений, одни романы да интрижки; не о чем вспомнить и не о чем рассказать со сладкой горечью в сердце.

Однажды влюбилась в профессора, которая профессором не была, зато воплощала силу, женственность, способность брать причитающееся… а на поверку оказалась очередной белой девушкой, считавшей, будто некая смутная цель, предназначение, куда важней будущего с Белен. Поздравляю, хотелось кричать, с тем, что ты – это ты, красивая, владеешь магией, которой пока даже нет применения! Родилась в стране, говорившей: «Дерзай и добейся величия!»

Но нет. Даже в Шотландии, глядя в глаза Либби Роудс, Белен не было так тоскливо, как в кабинете Атласа Блэйкли, когда она осознала оглушительную истину. Он тоже всего лишь… человек.

– Профессор Ха Аранья, – произнес он, будто некое грозное заклинание, – ваша репутация вас опережает. Скажите, а что значит эта Ха… Ах да, Хименес.

Белен вздрогнула, услышав свое старое имя. Она давно избавилась от него. Избавилась от прежней жизни, еще когда тесно ассоциировалась с той, кого выдающийся доктор Максвелл Т. Мортимер – великовозрастный мальчик, известный некогда просто как Морт, ныне один из отцов-основателей квантовой физики, – однажды завалил на экзамене. И над кем снисходительно посмеялся позднее, в интервью на вручении Филдсовской премии [36].

– Вы замужем, – поинтересовался Атлас, – или просто так взяли новое имя?

Мудак. Сам ведь знал ответ.

– Это девичья фамилия моей бабушки.

– Ясно. – Атлас выглядел моложе, чем она думала, и вместе с тем старше. Просто он устал, как и Белен, хоть и был почти на десяток лет младше нее. – И чем же я могу помочь, профессор?

– Сдохните, – ответила та. – Медленно. В муках.

Белен была разочарована, поняв, что не испытывает к нему ненависти. Она вообще ничего к нему не испытывала, а это, наверное, было еще хуже. Она… обманулась в своих ожиданиях. Как унизительно.

И грустно.

– Как я вас понимаю, – сказал Атлас.

– Вообще, я за тем и пришла, чтобы убить вас, – честно призналась Белен. Ей уже начинало казаться, что всю эту беготню вокруг да около, затеянную мальчиком Эзрой, можно весьма эффективно сократить, нанеся оправданный упреждающий удар; убив, так сказать, Гитлера в младенчестве. – Однако дело не в вас, – со вздохом сказала она, прогоняя разнообразные кровожадные мысли, которые не оставляли ее в эти дни. – Если вы умрете, вас просто кем-то заменят. С тем же успехом можно рубить головы Гидре.

– Вы правы, – согласился Атлас.

– Ваша организация – вот отрава. От вас одного мало что зависит. – «Твою мать».

– Как и всегда, – ответил Атлас, и да, за это она немного его возненавидела. Что он вообще может знать? Ничего. Его окружала густая, хоть на тосты намазывай, аура англичанства. – Сожалею, что не могу предложить вам большего, Белен.

– Вы правы. – Вот, значит, как. Она заглянула за кулисы и увидела какого-то англичанишку. Так вот он, злодей? Он – ничто. А она, получается, даже меньше, чем ничто.

– Что ж, – Белен покашляла, – вот вам и вечеринка.

– Готов позволить ударить меня в челюсть, если вам от этого станет легче, – предложил Атлас. Похоже, его это забавляло. Он как-то странно поглядывал на Белен, будто знал, что все это нагоняет на нее тоску, и сочувствовал.

Отлично.

– Очень великодушно с вашей стороны, благодарю, – ответила Белен, прикидывая, не стоит ли все же убить его, просто забавы ради. Но какой тогда в этом смысл?

Какой смысл во всем этом?

Во время интервью для журнала «Тайм» журналист, лауреат Пулитцеровской премии по имени Фрэнк спросил ее, чего ради она так яростно лоббировала в Конгресс закон о корпоративной природоохранительной политике. Вопрос был глупый, и отнеслась к нему Белен соответственно. Еще бы спросили: «С какой стати следует относиться уважительно ко всем людям, будто они хоть сколько-нибудь важны?»; так и подмывало ответить: «Знаете, Фрэнк, а с какой стати мне отвечать на вопрос, гм? У вас есть семья, колечко на пальце, крыша над головой. С какой стати мне относиться к вам, будто вы хоть сколько-нибудь важны? Вы могли бы родиться женщиной, комаром или в одном городе с моей матерью». Тогда ее сильно разозлило осознание того, что этот вопрос никогда не пришел бы в голову Фрэнку, зато сейчас Белен чувствовала одно лишь опустошение. Она годами ненавидела этого журналиста, однако ненависть ничего не изменила.

Белен поседела, а по книге Фрэнка сняли оскароносный фильм. Так в чем смысл, в чем же смысл?

В конце концов она развернулась и вышла из кабинета Атласа Блэйкли, чуть не сбив кого-то с ног.

– Прошу про…

Она так и не поняла, что случилось. В голове словно рванула бомба: что-то громко, оглушительно щелкнуло, окончательно и бесповоротно переключилось. Белен поняла, что не имеет права сдаваться, ведь если опустить руки, то враги победят. Она не знала, кто эти враги, но это не имело значения. Она победит. Не позволит будущему, которое предсказывала Либби Роудс, стать единственным возможным. Белен заставит кого-нибудь прислушаться, услышать ее. А как именно, сколько на это уйдет времени или о каких моральных принципах ей для этого придется забыть – внезапно перестало ее волновать.

* * *

После той вечеринки лаборатория Белен заработала в полную силу.

Белен больше не гнушалась проектов, которые противоречили бы нормам морали.

Перестала отвечать на звонки Нотазая, решив, что его цели – дань высокомерию, а горячо любимая им прозрачность – слишком уж высокая плата.

Годами у нее имелся допуск именно к тем медитским исследованиям, которые на теневом рынке принесли бы баснословные деньги. Если деньги правят миром, пусть так. Если деньги заставят людей заткнуться и слушать ее, она их добудет.

Не прикарманит, не оставит себе. Она их потратит.

Белен активно вооружала экопартизан, несогласных с политикой правительства в странах, которыми руководили идиоты мужчины.

Во всех уголках планеты, вроде Индонезии и Вьетнама, она принялась незаметно спонсировать профсоюзные бунты. «В пекло рабский труд!» – неистовствовала она, переводя деньги напрямую врагам государства.

Она нарушит, к чертям, все патенты, выдаст каждую чертову коммерческую тайну, и так кроткие наследуют землю [37]. Обязательно! Больше, кроме них, наследовать будет некому, потому что Белен выпустит кровь из всех капиталистов в этих их костюмчиках, шитых на заказ.

– Боюсь, вы упускаете из виду нашу цель, – сказал Нотазай, когда счел уместным навестить ее в лаборатории. С ним явился этот мелкий хам Эзра. Он явно был не старше двадцати пяти, но вздумал приструнить Белен, как какую-нибудь девчонку, потерявшую берега, тогда как сам наверняка терзался чувством вины и вел идеологическую войну с самим собой.

(В принципе, это не имело значения, просто в его годы Белен вела себя куда круче.)

– Понятия не имею, что у вас за цели, Нотазай, – спокойно ответила Белен, хотя внешне совершенно не походила на человека уравновешенного. Она вот уже несколько дней не мыла голову и не красила губы, забывая наносить чары, при помощи которых придавала себе вид солидной и/или благоразумной дамы. – Вы сам-то знаете, в чем ваша цель?

– Она та же, что и прежде, – стоически ответил Нотазай. – Раскрыть правду об Обществе. Сделать драгоценное знание, которое они прячут за закрытыми дверьми, достоянием общественности. И…

– Во-первых, – перебила Белен, – все и так знают то, что следует знать. Людям известно о рабском труде, – напомнила она, – о политике геоинженерии, о неэтичных методах конкуренции, о корпоративных спасениях и налоговых лазейках на сраных Каймановых островах. С этим вы что-нибудь делаете?

До нее дошло, что она говорит быстро, даже чересчур быстро, и Нотазай за ней попросту не поспевает. А Эзра, если и понял что-нибудь из ее слов, очень уж упрямо смотрел себе под ноги.

– Не наше дело, как люди поступают с информацией. – Теперь Нотазай говорил спокойным тоном, будто пытался утихомирить рычащего тигра. Но ведь Белен не такая, она – крайне рассудительный человек. Просто те, кто вот уже тридцать лет ее не слушал, сидели у нее в печенках. – Мы не можем контролировать то, как мир поступает со знаниями. Мы ими не владеем.

– Чушь! Кто тогда ими владеет?

– Ха, – мягко обратился к ней Эзра. – Будьте благоразумны.

– Меня не Ха зовут, напыщенный ты олух. Меня зовут Белен. Меня назвали так в честь троюродной тети. Двоюродной сестры матери, которая, к слову, погибла, – сообщила она старательно отводившему взгляд Эзре. – Тетя тоже погибла. И да, может, так ей было на роду написано, но разве это кого-то волновало? Кому-нибудь вообще есть дело хоть до чего-то?

– Профессор, – обратился к ней Нотазай.

– Ты кругом не прав, – сказала Белен Эзре, ведь по сути он был ребенком, который еще мог чему-то научиться. Это старому псу ничего нового в голову не вдолбишь. Она не понимала, каким образом этот человечек сумел запугать Либби Роудс до помутнения в голове. С другой стороны, Белен толком так и не узнала Либби Роудс.

– По-твоему, все дело в тех шестерых? – спросила Белен, и Эзра побледнел. – Ошибаешься. Дело не в шестерке. Дело даже не в мире. – Ладно, в тот момент ей самой послышались легкие нотки безумия в собственном смехе. – Эзра, мир тут совсем ни при чем. Все дело в одном человеке, – сказала она, и Эзра, к счастью, наконец к ней прислушался. – Что бы ты ни делал, во что бы ни верил, в чем бы ни ошибся и о чем бы ни мечтал – все это никак не связано с десятью миллиардами душ, которых ты, мать твою, никогда не встретишь. Все дело в человеке. Все, в конечном счете, сводится именно к нему.

«Либби Роудс, сука такая. Как я тебя ненавижу, и как мне тебя не хватает».

Это была последняя осознанная мысль, промелькнувшая у нее в голове, потому что в следующий миг все заволокло туманом. Нотазай, грязный биомант, сделал пасс руками, и в выражении лица Эзры стыд смешался с омерзением, и покрытый старым линолеумом пол взметнулся навстречу Белен. Она все это время надсадно, до боли в горле смеялась, а в усталом, полном злости мозгу крутилась одна и та же мысль:

«Пошла ты, Либби Роудс!

Пошла ты, Либби Роудс!

Пошла ты, Либби Роудс!..»

Но вот крохотное пламя гнева, что три десятилетия пылало в груди Белен Хименес, встрепенулось напоследок и наконец угасло.

Нико

– Где все? – резко спросил Нико после пяти минут неловкой тишины в раскрашенной комнате. Этот день вот уже год был отмечен в учебном расписании; сегодня им предстояло сдавать свои самостоятельные проекты, и по этому поводу Нико ожидал пышного торжества или, на худой конец, неформального праздника. Сидевший за столом Тристан пожал плечами. Смотревший в окно Каллум даже не обернулся. – Мы же вроде должны делиться результатами исследований?

В тишине слышалось только пение сверчков.

– Серьезно? – спросил Нико.

– Тебе бы почаще выбираться в свет, Варона. – Наконец-то в комнату вошла еще хотя бы Париса. На ней были солнцезащитные очки, и создавалось ощущение, будто она вышла прогуляться и вернулась только потому, что погода испортилась. Увы, это было не так: погода на улице стояла чудесная. – Ты же не на выпускной экзамен пришел, – добавила Париса, присаживаясь с краю на диван так, будто ей вот-вот поднесут напиток.

– Ну конечно, – ответил Нико, у которого выдалась долгая ночь: он без отдыха корпел над заметками, в точности как и в студенческие годы. – И где Рэйна?

– Здесь, – раздалось со стороны входа. Рэйна вошла бесшумно и, угрюмо прижимая к груди толстенную стопку бумаг, села с противоположного от Парисы конца дивана.

– Видали? Рэйна принесла… что-то. – Нико махнул рукой в ее сторону. – Нам ведь не просто так поручили самостоятельные проекты. Идите и исследуйте… Относитесь к архивам так, как хотите, чтобы они относились к вам…

– Ты путаешь Атласа с Библией, – заметила Париса. Каллум с Тристаном одновременно хмыкнули и тут же отвернулись каждый в другую сторону, чтобы не выглядело так, будто они мыслят и смеются синхронно. – Никто не ждал, что мы представим находки. Нам постоянно напоминали, что здесь не школа. Единственное, от нас требовали сделать вклад в архивы.

– Заставить их вырасти, – имитируя тон и глубокий тембр Атласа, произнес Каллум.

– Ладно, и что? – неопределенно повел рукой Нико. – Где твое предполагаемое исследование?

– Внесено в фонд, – ответила Париса и коротко глянула на Рэйну. Та все прижимала к груди заметки. – Но вопрос, думаю, в том, где же Атлас, не так ли?

– Он не придет, – сказал Тристан.

– Так ты теперь его заместитель? – не оборачиваясь, спросил Каллум.

– Нет, и пошел ты, – огрызнулся Тристан. – Просто его тут нет.

– А как же Далтон? – поинтересовался Нико.

– Болеет, – ответил Каллум, мимолетно взглянув на Парису. Та никак на это не отреагировала.

– О, – моргнул Нико и тут же нахмурился, – что же мы тогда тут делаем?

Рэйна молча встала и направилась было к двери, однако Париса со вздохом ухватила ее за руку.

– Послушай, это наша последняя неделя здесь, – сказала она и обернулась к Тристану. – Для большинства из нас.

Тристан промолчал, а Нико, ничего не понимая, набросился на него:

– Что? Ты-то с какой стати? Я думал, это Рэйна…

– Нет, – раздраженно перебила Рэйна. – Ну, мы закончили?

Она с отвращением посмотрела на Парису.

– Присядь, – сказала та в ответ.

Рэйна раздраженно вернулась на место.

– Вот умница, – кивнула Париса, и Рэйна закатила глаза. – В общем, в случае если кто-то забыл, на нас объявлена охота. – Под ее взглядом Нико скривился, а Рэйна отвернулась. – Неважно, явится Атлас или нет, стратегию выхода отсюда нам предстоит выработать практически самостоятельно. В конце концов, – добавила она, – это ведь не его подстерегают у периметра.

Рэйна упрямо не желала смотреть на нее иначе, как с раздражением.

– Нас найдут, только если мы пойдем туда, где нас ожидают, – пробормотала она. – Если отправиться в любое другое место, то все, проблема решена.

– В итоге нас все равно выследят, – возразила Париса. – А при моем положении такой расклад весьма неудобен.

Вот такой тон ее голоса Нико очень нравился. Он означал, что сейчас Париса начнет излагать план.

– Я весь внимание, – сказал Нико, и Париса в ответ иронично ему отсалютовала.

– Послушайте, – начала она, – мы знаем, что у Общества есть враги, и они на нас охотятся. Они почти наверняка ждут, что после двух лет в этом проклятом месте мы отправимся обратно к себе. И еще мы знаем, что по меньшей мере одного из нас считают мертвым. – Тут она многозначительно взглянула на Каллума, который молча следил за ней издалека. – Мне кажется, они подошлют убийц перещелкать нас по одному. Поэтому предлагаю не сидеть в ожидании неизбежного, а устранить угрозу, создав собственную, спутав карты противника.

Нико нахмурился.

– То есть…

– Охотник на телепатов в Париже не ожидает встретить там физика, – пожала плечами Париса. – Эмпат обезвредит того, кто явится за этим физиком в Нью-Йорк. Особенно если у эмпата… уникальная специализация Каллума. – Она усмехнулась с притворным уважением, и Каллум, не говоря ни слова, выгнул бровь в знак признания. – Суть в том, – продолжала Париса, – что у нас есть возможность перехватить инициативу и поработать вместе последний раз, прежде чем снова начать свободную жизнь. Жизнь, – сухо добавила она, обращаясь к Нико, – в которой больше не надо делать домашку. Просто чтобы ты знал.

Даже получив в свой адрес шпильку, Нико ощутил, как им овладевает азарт.

– Ты предлагаешь ударить первыми?

– Почему нет? – Париса пожала плечами и посмотрела на Рэйну, как бы призывая ее поспорить. – Если только нет других идей.

– Нет, – на удивление быстро уступила Рэйна. – Нет, мне кажется, это хороший план.

– И мне тоже, – плавно вставил Каллум.

Париса поднялась с дивана и поправила платье.

– Вот и поговорили. Ты можешь отправиться в Лондон, – сказала она Рэйне, распределяя оставшиеся пункты назначения, – а я рвану в Осаку.

– Хорошо, – безразлично согласилась Рэйна. Видимо, ей и правда все здесь осточертело.

– Прекрасно. Отлично. Значит, все при делах. – Готовая уйти, Париса развернулась к выходу.

Следом потянулись и Рэйна с Тристаном, а Нико сам не заметил, как выпалил:

– Так мы что, даже не попрощаемся?

Все медленно обернулись и уставились на него.

– Простите, – произнес он и тут же, моргнув, исправился: – Нет, мне не жаль. Это нормально – рассчитывать хоть на какое-то прощание! И с какого хрена Далтон до сих пор болеет? – в запале добавил Нико: отчасти потому, что Далтон не появлялся вот уже несколько недель, а еще потому, что своим присутствием он всегда обозначал Официальное Научное Мероприятие, каковым, к разочарованию Нико, не стала сегодняшняя встреча. – Вы же не думаете, что можно просто так взять, разойтись и… и все? Верно ведь?

Рэйна ответила невыразительным взглядом. Париса молчала, но как-то снисходительно и даже тепло, будто Нико ляпнул нечто особенно очаровательное и милое.

Тристан громко вздохнул.

– Ладно, – произнес он страдальчески, будто испытывал невообразимую усталость, из-за которой сама мысль о встрече казалась ему невыносимой. – Совместный ужин? Последняя ночь?

– Тайная вечеря? – уточнила Париса. – Они обычно не слишком хорошо кончаются.

– Уговор: приходим без ножей, – напомнил Каллум со своего места у окна.

– Пошел ты, – отозвался Тристан. – Но вы согласны?

– Я не против, – ответила Париса.

– Отлично. – Тристан посмотрел на Рэйну, и та уклончиво пожала плечами. – Ну вот, – подытожил он, оборачиваясь к Нико, – в конце уик-энда увидимся. Доволен?

– Да, пожалуй, – пробормотал Нико, который внезапно почувствовал себя тем самым ребенком, который хуже прочих подготовился к походу с ночевкой. Впрочем, остальные, видимо, остались удовлетворены, потому что через пару минут в комнате уже никого не было.

– Сложно их винить, – сказал Гидеон, как всегда, стоя по ту сторону решетки во сне. – Они же всегда воспринимали это как работу. Просто у тебя ее никогда не было, отсюда и недопонимание.

– Похоже на то, – пробормотал Нико, но при мысли, что еще несколько дней – и ему больше не придется разговаривать с Гидеоном через решетку, стало веселее. – Встретишь меня в Париже? – воодушевившись, спросил он.

– Ты же вроде с кем-то драться должен?

– Да.

– Тогда, думаю, встречу. Только сперва надо накачать свою тушку витаминами.

– Растяжку сделай.

– Gracias [38].

– De nada [39]. И прихвати бейглов.

– Нет уж, – ответил Гидеон. – Сам купишь.

– Если не убьют.

Гидеон вскинул бровь.

– Шучу, – успокоил его Нико. – Я никому не дамся. Если только меня не застигнет во сне чей-нибудь бывший. Но в этом случае я буду сам виноват.

– Очень даже.

– Кстати, о бывших парнях. – Сказав это, Нико с отвращением скривился, но Гидеон, слава богу, верно его понял.

– От него ни слуху ни духу, – покачал он головой. – Я отправил Макса поспрашивать, но Фаулера вот уже больше года никто не видел.

Неудивительно.

– А как насчет…

– Родителей Либби? Как ни странно, они поддерживают с ней связь. Или думают, что поддерживают. – Гидеон пожал плечами в ответ на изумленный взгляд Нико. – Видимо, кто-то регулярно пишет с телефона Либби. Самые обычные сообщения типа «привет, люблю вас и тэ-дэ».

Твою ж налево…

– Кто бы это мог быть? – с отвращением пробормотал Нико. – Садист какой-то.

– Или тот, кому не плевать, – ровным голосом, в лучших традициях святого Гидеона ответил Гидеон.

Невероятно. Вот мерзавец.

– Есть ли пределы у твоего чрезмерного чувства сострадания? – прорычал Нико. – В кои-то веки, Гидеон, не заставляй меня кого-то пожалеть и прими, что все это время я был чрезвычайно рационален и прав…

– Тебе бы радоваться, – парировал Гидеон. – Я подкрепляю твою же теорию о том, что это дело рук того, кому дорога Либби.

Нико помялся, чувствуя подставу.

– Да, но… все же… я… – Он смущенно замолчал. – Стал бы он с ней так поступать, если бы правда любил? Нет, честно, как такое…

Гидеон улыбнулся, что привело Нико в ярость.

– Есть вести от Роудс? – спросил он, и в груди неожиданно защемило. Либби пропадала вот уже год, и видимо, Нико занял ее вакантное место. Ничего удивительного, что он совершил откровенную глупость, предложив однокашникам потусить напоследок.

– Я передал ей твое послание, – пожал плечами Гидеон. – И, как бы там ни было, нигде в царстве снов я теперь не могу ее найти. Она либо сделала дело, либо…

Он замолчал. Эта его загадочность придавала ему сейчас особенно неземной вид.

– Она не умрет, – поспешил вставить Нико. – Роудс ни за что не убить.

– Если только во сне ее не настигнет какой-нибудь бывший, – тихонько подсказал Гидеон.

Своей правоте насчет Эзры Фаулера Нико вроде и радовался, но вместе с тем хотел надеяться, что худшего все же не случится.

– Это вряд ли, – фыркнул Нико, чтобы прогнать тревожные мысли. – Она очень внимательна в отношении парней.

– Да, жаль, что у нее так мало врагов, – саркастично согласился Гидеон. – Не то что у тебя.

– Вот именно.

Гидеон в ответ улыбнулся с демонической теплотой:

– До скорого, Ники.

– Бейглы, – напомнил Нико.

– Скажу Максу, – ответил Гидеон, щелкая пальцами, и Нико проснулся.

Следующий день прошел до нелепого быстро. Нико поверить не мог, как простенько и без затей завершается нечто, что должно было стать ярким и запоминающимся. С другой стороны, может, это он со своими ожиданиями был здесь чудаком? Ведь сами основатели стипендии давно померли.

– Звони в любое время, – предложил Нико на прощальном ужине Рэйне. Каллум опаздывал, Париса сидела напротив, изучая карту магического центра Осаки, а Тристан остервенело ковырял вилкой салат.

– Спасибо, – ответила Рэйна. Нико надеялся пробить выросшую между ними стену, но Рэйна как будто не желала идти навстречу. Напротив, она торопилась покинуть дом, чего Нико не мог понять.

– Я был уверен, что ты захочешь остаться, – тихонько проговорил он, меняя тему, в ответ Рэйна посмотрела на него так, будто он выдал нечто ужасающе пошлое.

– С какой стати? Ты же не собирался остаться, – проворчала она.

Нико помедлил и неуверенно произнес:

– Ну да, нет, но…

– Эдак ты ничего не добьешься, – предупредила его Париса. – Просто скажи Рэйне, что она умная и смертоносная, – и ей сразу же полегчает.

– Что? – Нико вытаращился на Рэйну. – Это правда? Так ведь…

– Доброй ночи. – Рэйна отодвинула стул и встала, уронив приборы на пол, и покинула обеденный зал, задев плечом Каллума, который, насвистывая, соизволил наконец явиться.

– Что за шум? О нет, не говорите, – беззаботно отмахнулся он. – Ее нам не понять… Вы в курсе, что она себя Богом возомнила?

– Что? – снова встрепенулся Нико.

– Это неважно, – успокоила его Париса. – Ешь салатик.

– Я уже жалею, что затеял это, – вздохнул Нико.

– Как и я, – отозвался Тристан, который, судя по виду, пытался силой мысли взорвать помидорку черри. А ведь он реально теперь такое умел благодаря Нико.

Сразу же стало немного тоскливо. Это было все равно что смотреть видеозапись каких-нибудь трогательных моментов и хором вздыхать от умиления.

– С Атласом никто не общался? – вместо того чтобы сказать нечто сентиментальное, спросил Нико. «Буду скучать» или «хорошо вам провести лето» и правда прозвучало бы неуместно.

– Кстати, да, я только что говорил с ним, – ответил Каллум, мотнув головой в сторону коридора. – Видимо, он хотел присоединиться к нам, но его куда-то дернули. Сказал, что, когда мы покинем дом, с нами будет поддерживать связь некий член Общества.

– И все? – Это начинало раздражать. – Что за член Общества?

– Некто, ответственный за карьеры. – Каллум явно шутил.

Ну или так показалось Нико. Он, если честно, с трудом представлял себе, как решает этот вопрос Общество, которое… в общем, вскоре растеряет весь свой магический флер. С другой стороны, Нико был уверен, что чем дальше он от архивов, тем ему же лучше.

– А-а… – протянул он. Пока все ели в тишине, нарушаемой тиканьем часов, он смотрел на вилку. – Что ж… – начал было Нико, но тут Париса пнула его под столом.

– Мы знаем, Варона. Не надо тумана.

– Но…

– Дело сделано, ничего не попишешь, – сказал Тристан.

– Скажи что-нибудь интересное, – добавил Каллум.

– Но…

– Хлебушка? – предложила Париса, протягивая ему корзинку.

Нико еще никогда не ощущал себя таким маленьким.

– Ну ладно, – выдохнул он.

На следующий день Далтон соизволил-таки показаться. Правда, лишь за тем, чтобы объяснить процесс переправки, словно Нико прежде ни разу не пользовался магическим транспортом.

– Если же вам когда-либо понадобится обратиться к архивам, свяжитесь с Хранителем, – добавил Далтон, вручая Нико визитку, на которой было написано «Атлас Блэйкли, Хранитель», как будто и этого он тоже не знал.

– Ух ты. О-бал-деть.

– Верно, – ответил Далтон и замолчал, явно полагая, что сделал свое дело.

– Ну что ж, бывай, – буркнул Нико и обернулся в поисках Рэйны. Ее нигде не было. Комната Парисы к тому времени уже опустела. С Тристаном Нико прощаться не стал, прекрасно зная наперед, чем это обернется. Каллум… ну, Каллум есть Каллум.

– А, мистер де Варона, – прозвучал голос Атласа, и Нико судорожно вздохнул с облегчением. Вот сейчас произойдет нечто значимое. Может, значок какой-нибудь вручат.

Однако Атлас лишь протянул ему руку.

– Желаю вам доброго пути. И надеюсь на скорую встречу.

– Вы ознакомились с моим исследованием? – как никогда в духе Роудс, спросил Нико.

– Ознакомился, – кивнул Атлас. – Очень скрупулезная работа.

Казалось бы, на этом все. Нико уже хотел пожать ему руку, но в последний момент – ну дурак он, что поделаешь – решил спросить:

– Почему вы не предложили мне остаться?

– Гм?

И Нико выпалил:

– Вы просили остаться Тристана. И Парису. Каллум – конечно, случай особый, но… – Нико закусил губу. – Я думал, мое исследование покажется вам, ну, типа интересным.

Боже, таким дураком он себя еще ни разу не ощущал. Все стало еще хуже, когда Атлас улыбнулся.

– Вы вернетесь, – по-отечески произнес он и похлопал Нико по плечу. – Есть у меня предчувствие, что в скором времени мы с вами свидимся, мистер де Варона.

– Почему? – в отчаянии спросил Нико. – Как?

– Дело в том, что мисс Роудс вернется.

Ответ ошеломил Нико, как резко ударившие по глазам лучи солнца.

– О, – произнес он, чувствуя, как идет кругом голова. Атлас же посторонился, жестом руки приглашая его пройти к телепорту в западной части защитного периметра.

– Доброго пути, – еще раз пожелал он и учтиво склонил голову, когда двери кабинки стали закрываться. Нико сглотнул, постоял немного, а потом локтем нажал кнопку Парижа.

Наконец двери кабинки снова открылись, и Нико заморгал от яркого света.

Солнце висело высоко в небе над мостом Пон-Нёф, в его лучах поблескивали воды Сены. Нико только сейчас осознал, как за два года отвык от городского шума и суеты: звуки проезжающих мимо машин и голоса прохожих звучали пугающе громко; виды и запахи переполняли его ощущением новизны и жизни. Мимо по булыжной мостовой промчался мотоциклист, и Нико чуть не упал на колени, чтобы поцеловать землю.

– Вот уж встреча так встреча, – сказали слева, и Нико обернулся.

Гидеон стоял, прислонившись к каноничному фонарному столбу: вид у него был бледный, заспанный и в целом неряшливый. Пульс Нико участился: так собака виляет хвостом, приветствуя хозяина.

Нико уже хотел сказать «бонжур» или еще что-нибудь столь же культурное и умное, но Гидеон вдруг напрягся и нахмурился, прокричав:

– Ники, сзади!..

Нико и сам уже почувствовал. Земля под ногами задрожала, ответив на пьянящее возбуждение, когда он обернулся и увидел того, кто в последнюю очередь должен был желать ему смерти.

Каллум

К тому времени, когда Каллум отыскал Рэйну позади собора Святого Павла, она успела сократить число преследователей с четырех до двух. Впрочем, было чувство, что она жалеет о времени, которое потратила не на спарринги (как в предыдущий год), а на чтение книг и размышления о божественности (или чем там она занималась у себя в комнате). Рэйна заметно потеряла форму: с каждым выбросом физической магии, которые становились все жиже и жиже, она слабела и замедлялась, – и тогда Каллум поступил по-джентльменски. Похлопал по плечу одного из охотников, самого крупного из оставшихся двоих. Этот явно привык исполнять приказы тех, кто ниже ростом и умнее, что пришлось очень кстати.

– Отвали, – сказал мордовороту Каллум, и колдун-цербер, похоже, решил, что это дельная мысль. Он развернулся и ушел даже быстрее одного тупицы (самого безмозглого козла), которого Каллум однажды отвадил от старшей сестры. А значит, кое-кто плохо подбирал бойцов.

Рэйну тем временем благополучно загнали в угол. Каллум дрался нечасто, вернее, вообще никогда не дрался – прежде врагов у него было немного, – но ясно видел, что Рэйна нарушила некий незыблемый закон боевых искусств, раз позволила припереть себя к стенке. Рэйна, конечно, прихватила оружие: тонкий нож типа стилета, восхитительно стильный клинок и, видимо, не совсем бестолковый – судя по тому, как берег глаза нападавший. Зато в остальном к бою она оказалась почти не готова: тяжело дышала и смахивала с лица слипшиеся от пота волосы. Похоже, ее запасы первозданной боевой магии кончились.

Глядя, как приближается Каллум, Рэйна нахмурилась, но даже этой короткой заминки хватило, чтобы кулак нападавшего чуть было не познакомился с ней слишком близко. Каллум пришел на помощь – он присвистнул, будто подзывая собаку, и воспользовался замешательством невысокого колдуна, положив ему руку на плечо.

– Прекрати, – внушил ему Каллум.

Колдун пораженно замер.

– Присядь.

Колдун сел прямо на мостовую.

– Так и сиди, – закончил отдавать приказы Каллум и, убедившись в том, что ситуация под контролем, обернулся к запыхавшейся Рэйне. Та чуть не валилась с ног.

– Неудачный выбор, – заметил Каллум, неодобрительно поцокав языком. – Тебя что, не предупредили, что крови Тристана Кейна жаждет целая банда колдунов?

– Видимо, Париса случайно забыла осветить этот момент. – Дышала Рэйна пугающе тяжело. Впрочем, когда она посмотрела на Каллума исподлобья, он понял, что опасаться за ее здоровье не стоит. – Что ты здесь делаешь?

– У нас с тобой уговор, не забыла? – пожал он плечами. – Да и потом, ситуация в Нью-Йорке оказалась несложной.

И более странной, чем он ожидал. Каллум встретил не только магов-головорезов, но еще и русалку с кожей в синюю прожилку. Это совсем не обрадовало. Манипулировать нелюдьми Каллуму прежде не доводилось, зато русалка очень даже попыталась применить чары к нему. Каллум, впрочем, не дался, хотя бы потому, что не имел желания ее трахнуть. Он не знал, сработает ли его магия в полную силу, однако вот он, в Париже, а у Нико де Вароны, если верить русалке, оказывается, есть очень ценный дружок. Полезная информация (Каллум, если понадобится, найдет ей применение). Короче, он здесь и свободен, ему в затылок больше не дышат разумные особняки, и все ведут себя благопристойно. Даже или, наверное, особенно колдун, мирно сидящий у его ног.

– Я бы обошлась без твоей помощи, – откровенно соврала Рэйна.

С тех пор как она покинула особняк, каждая пора на ее теле источала, точно какой-нибудь мускус, аромат сожаления; все ее тело буквально сочилось сомнением, словно потом. Она устала и была в ярости: внезапно рядом не оказалось никого и ничего, что спешило бы помочь. Ни тебе деревьев, ни лозы, ни Нико, ни даже Атласа с полезным советом. Она-то ждала, что Хранитель станет умолять ее остаться, а он – раз – и не стал. Теперь Рэйну мутило от грусти, но она не понимала этого, не знала, откуда это чувство. Его уж точно вызвал не Каллум, из-за него она не стала бы грустить. Он вообще не вызывал у Рэйны никаких эмоций, однако это обоим было на руку. Впрочем, свое негодование Рэйна обратила в гнев, поэтому и пыталась огрызаться.

– Я не планировал тебе помогать, просто твоя бесславная кончина никому не пошла бы на пользу.

Рэйна наконец отдышалась и взглянула на зачарованного колдуна.

– И что дальше? – спросила она, выпятив челюсть. – Погрузишь его в персональный кошмар, как обычно?

– Нет, вряд ли. Веди нас, – велел Каллум колдуну, и тот с готовностью поднялся на ноги. – Боженьки, какое воспитание! Идем, Мори, – позвал он за собой Рэйну, провожавшую его хмурым взглядом.

Наконец она нагнала Каллума, но в какой-то момент споткнулась.

– Судороги? – жизнерадостно спросил Каллум.

Рэйна ответила злобным взглядом и прижала руку к порезу на боку.

– Пустяки.

– Жить будешь, – согласился Каллум. Им не об этом стоило тревожиться, а о том, что станет, если не завершить ритуал Общества до тех пор, пока эффект удаления от дома не начнет их разъедать, как какой-нибудь кислотный туман. «Или, – подумал Каллум, с прищуром глядя в небо, – как лондонский смог».

– Кстати, – вспомнил он, – насчет твоих целей – мне надо что-нибудь знать?

Рэйна по-прежнему была сосредоточена на своей ране.

– Что?

– Ты ведь планируешь исполнить свое божественное предназначение, так? Ну, с чего начнешь? Вряд ли кто-нибудь впечатлится, если ты прогуляешься по воде аки посуху, – намекнул Каллум, указывая на колдуна, который уводил их прочь от берега Темзы по извилистой улочке. – С точки зрения магии, даже этот тип наверняка на такое способен.

Рэйна скривилась.

– Мне не нужно внимание. Я не хочу, чтобы на меня глазели.

На самом деле именно внимания она и желала. Впрочем, если она сама до этого еще не додумалась, Каллум точно не станет ничего говорить.

– Откроешь собственный Форум? – спросил он. – Знания – в массы? Весь мир, объединяйся?

– Нет, – не то от омерзения, не то от боли поморщилась Рэйна. – Просто хочу всё изменить.

– Что – всё?

Рэйна пожала плечами:

– Всё – это всё.

– Я всегда говорил: ставь перед собой достижимые цели, – сухо кивнул в знак одобрения Каллум и тут же пожал плечами под сердитым взглядом Рэйны. – Видимо, я все-таки пригожусь тебе. И да, без моей помощи ты не обошлась бы, – добавил он, указывая на колдуна.

– Я… – Она это знала. И ей было все равно. От нее снова повеяло тошнотворным чувством сомнения. – Я же говорила, мы можем друг другу помочь.

Ах да, баланс. Ты – мне, я – тебе.

– Как бы там ни было, – заметил Каллум, – думаю, Атлас Блэйкли еще напомнит о себе. – Рэйна бросила на него гневный взгляд. – Не отрицай, ты ведь так и ждала шанса послать его лесом, а он не дал тебе этой радости. Еще даст, – заверил он Рэйну. – Это он сейчас не стал к тебе обращаться, ведь ты рвешься ему отказать. – Каллум ждал, что она в ответ как-нибудь возразит, но Рэйна упрямо смотрела вперед, на булыжную мостовую. – Он дождется, когда ты будешь в отчаянии, когда пойдут прахом все твои планы, когда у тебя ничего не останется. Тогда он и придет.

– Звучит почти восхитительно, – проворчала Рэйна, хотя Каллум рассчитывал не совсем на такую реакцию. Впрочем, кто знает, вдруг она права? Стиль Атласа Блэйкли теперь местами его восхищал. По иронии судьбы, чем ближе Каллум узнавал Атласа, тем больше проникался к нему уважением. (Разумеется, это не мешало по-прежнему его ненавидеть. Ненависть никуда не делась, ничуть не ослабла.)

– В своем деле он мастер, – коротко признал Каллум. – Вот почему так важно, чтобы ты достигла своих очень достижимых целей.

– Точно, – горько согласилась Рэйна.

– Ведь если ты их не достигнешь…

– Да поняла уже, – огрызнулась Рэйна. – Не дура.

– Нет, конечно. Будь ты дурой, жила бы лучше. – Он заранее улыбнулся, предчувствуя ее злобный взгляд. – Чуть больше слепой веры, Рэйна, или слепого гнева. Что бы ты ни делала, делай это слепо. Так куда проще.

Она жестом велела ему идти на хер, а колдун в это время свернул за угол. «Последний поворот», – подумал Каллум и не ошибся. Впереди показался паб, будто из романа Диккенса.

– Дальше мы сами, – сказал Каллум, останавливая колдуна. – Ты свободен. Можешь искупаться, если хочешь.

Некоторое время колдун сопротивлялся. Они явно подобрались вплотную к штабу, но и Каллум был не пальцем деланный: колдун наконец слепо развернулся и пошел в обратную сторону.

Рэйна проводила его взглядом темных глаз.

– Ты ведь не утопиться ему предложил? – спросила она Каллума, все еще продолжая смотреть в пустой переулок, вслед ушедшему бандиту.

– Разумеется, нет, – ответил Каллум и постучался в заднюю дверь паба. Открыл мужчина, видимо, тоже маг. Его окутывали зловонные пары дорогого одеколона и пленка дешевых чар и невидимой брони. – Проводи нас внутрь, – внушил ему Каллум.

Колдун вскинул голову и нахально произнес:

– Катись отсюда.

Рэйна посчитала, что самое время вступить в игру, и встала ближе к Каллуму, а тот положил руку ей на плечо.

– Проведи нас внутрь, – снова произнес он; подстегнутые силой Рэйны, его чары ударили словно пушечное ядро.

Каллум понял, что перестарался, когда колдун, словно ходячий мертвец, развернулся и, едва переставляя ноги, побрел вглубь помещения. «В следующий раз, – сказал себе Каллум, – чуточку сдержанности не помешает». Рэйна посмотрела на него и пожала плечами.

Вдвоем они проследовали за колдуном в недра приличной кухни-столовой. Видимо, паб в здании располагался и функционировал не просто так, а служил прикрытием для какого-то подпольного бизнеса. Отмывание денег? Торговля оружием? Возможно, и то и другое. Тем временем колдун, от которого так и разило алчностью, дважды постучал в дверь подсобки и негромко произнес:

– Босс, к вам гости.

– Благодарю, – сказал Каллум, ибо не волками был воспитан.

Колдун буркнул что-то в ответ и пропустил их с Рэйной в комнату.

– День добрый, – поздоровался Каллум, а сидевший за столом колдун поднял голову и взглянул на него со знакомым насмешливым прищуром. – Я пришел поговорить об одном нашем общем знакомом.

– Вот как? – спросил колдун, переводя взгляд на Рэйну, а потом снова на Каллума. – Крутой у тебя бык, – похвалил он Каллума, с откровенной насмешкой указав на Рэйну. Под столом он – и в этом Каллум ничуть не сомневался – держал пистолет, нацеленный ему прямо в пах.

– Мы пришли просто поговорить, – присаживаясь, заверил колдуна Каллум. Рэйна метнула на него взгляд, означавший «Я на это не подписывалась». Ничего, сейчас она сообразит, что к чему. Наверное, даже быстрее, чем надеется Каллум. Не дура же она, в конце-то концов.

– Как я уже говорил, мы здесь по поводу нашего общего знакомого.

– И кто же этот тип, которого мы оба знаем? – проворчал с наигранным безразличием колдун. Какая прелесть! Даже его скептицизм имел знакомый привкус.

– Ваш сын, – ответил Каллум.

Рэйна напряглась, а Эдриан Кейн снова прищурился, когда до него начало доходить. «Тристану, – мельком подумал Каллум, – наверное, будет больно узнать, что он перенял все отцовские ужимки». Ох как Каллум на это надеялся.

– Ну что ж, – произнес Эдриан Кейн и, в качестве жеста доброй воли, достал пистолет, разрядил его и положил на стол, – давайте поговорим.

Париса

– Я тебе не нужна.

Отвернись.

Вы пришли не за мной.

Один за другим несостоявшиеся убийцы – все четверо рассредоточились по площади – вернулись к прежним делам, которыми для вида занимались в ожидании прибытия цели. Один читал газету; другой будто бы говорил по телефону; третий прикинулся ремонтником и колдовал над чарами фонтана в центре. Четвертый, точнее, четвертая гуляла с пустой детской коляской, заколов волосы двумя острыми смертоносными шпильками.

Несмотря на план, который Париса сама же предлагала перед отбытием из особняка, убивать охотников она и не думала. Эти сами между собой разберутся, но сперва она выпьет молочный улун, а уже после предоставит им (посредством телепатического внушения) возможность выбрать, как лучше провести день. Тем временем каждый займется своими делами: они – своими, мнимыми, Париса – своими. Кое-чему у Каллума она все-таки научилась.

Париса вошла в кафе, подозвала официантку, устроилась за столиком в углу и достала книгу. Как же давно она не читала в собственное удовольствие. Хороший детектив ей всегда нравился. Полезно было расслабиться и ни о чем не думать.

Подали чай, и Париса отпила немного из чашки, прислушиваясь к разрозненным мыслям вокруг. Кто-то переживал из-за болезни матери, кто-то – из-за непослушного ребенка, а кто-то таращился на ноги Парисы. Обычные, примитивные мысли. Кому-то недавно приснился кошмар, в котором умершая тетка стояла у изножья его кровати.

Париса тоже видела странный сон.

– Это ты телепат, который установил чары в подсознании? – спросил в том сне мужчина с волосами непонятного, близкого к белокурому оттенка. Теперь, никуда не спеша, Париса разглядела, что и внешность у него тоже необычная, с признаками разных рас и даже видов: с виду человек, а присмотришься – и черты нелюдя увидишь. Его облик вообще был каким-то непостоянным, переменчивым.

– Да, я, – подтвердила Париса, садясь и оглядываясь. Она еще ни разу не видела собственные чары для охраны подсознания изнутри и теперь жалела, что не сделала их менее похожими на тюремную камеру. В клетке было совсем неуютно. – А ты – Гидеон.

– Да. Я пришел поблагодарить за то, что ты меня не убила. Однако чувство благодарности немного уменьшилось после того, через что мне пришлось пройти, чтобы это сказать. – Он махнул рукой за спину, как бы указывая на ловушки, которые миновал на пути сюда.

Париса примерно представляла, через что ему довелось пробиваться. В основном внутри защитного барьера Общества ждала боль. А причинять боль она умела.

– Я выполняла работу.

– И хорошо справилась.

Париса чуть было не скривилась.

– Если не считать того, что упустила тебя.

– Да, я слинял. – Гидеон как-то странно посмотрел на нее, и Париса уже хотела прочитать его мысли, но тут он спросил: – Сработало?

Этим он застал ее врасплох. (Мысли Гидеона тоже оказались тем еще ребусом.)

– Что?

– Принц, – пояснил Гидеон. – Я так и не узнал, вышло ли у меня что-то. Нико тоже не в курсе.

– О… – Нико, бедняжечка, он еще много чего не знает. Месяца не пройдет, как он примчится назад в особняк. В этом Париса не сомневалась. – Нет, не выгорело.

– О, – глухим от разочарования голосом протянул Гидеон. – Это залет.

– Почему?

– Моя мать… – скривился он. – Она будет меня искать.

Вот оно что.

– Мужчины с проблемными матерями хуже всего.

– Полный абзац, – согласился Гидеон и вздохнул: – Ну ладно.

– Да уж. – Париса встала и, приблизившись к решетке, присмотрелась к Гидеону. – Сделай милость, не рассказывай Нико, как прошла наша предыдущая встреча.

Пусть все и закончилось относительно благополучно, она никак не могла простить себе беспечности и того, что сделала или, если уж на то пошло, чего не сделала.

– Что так? – повеселел Гидеон. – Боишься, что если он узнает, что ты меня спасла, то решит, будто он тебе нравится?

– Нет, конечно же. Мне никто не нравится и, самое главное, я тебя не спасала. Просто ошиблась, а ты ускользнул. Больше, – подчеркнуто предостерегла она Гидеона, – этого не повторится.

– Идет, – снисходительно произнес Гидеон и еле заметно подмигнул.

– Но ты за Нико приглядывай, – добавила Париса. – Он же такой дурачок.

– Oui, très vrai [40], – согласился Гидеон.

Они обменялись вежливыми улыбками, совсем как бойцы на ринге перед началом раунда.

– Bonne chance, – пожелала Париса. – Ne meurs pas.

«Удачи. Не умирай».

– Я передам Нико, что ты так сказала, – ответил Гидеон, а она проснулась, и уже через несколько часов очередной этап ее жизни, длиной в два года, завершился.

Париса не знала, будет ли тосковать по этому времени. Ностальгия никогда ей не нравилась. Лучше двигаться дальше, вперед.

Как раз в этот момент в кафе вошли.

Услышав знакомую тихую поступь, Париса подняла взгляд. Вошедший уже сидел напротив нее.

– Привет, – сказала она.

Далтон вальяжно устроился на стуле, закинув ногу на ногу.

– Как же это меня вымотало.

За последний месяц его мысли полностью изменились: лишенные порядка, они напоминали разросшийся сад, из которого во все стороны лезет трава и ползучие стебли. Изменился его почерк. Изменился голос. Стали другими манеры. Скрывать все это от окружающих было для него настоящим подвигом сродни подвигу Геракла. И если бы эти самые окружающие не были так увлечены собственными жизнями, кто-нибудь из них обязательно заметил бы в Далтоне перемены. Но, к счастью, нарциссизм – самая надежная черта людского характера, она всегда застит взор: будущие выпускники зациклились каждый на своих бедах с разной степенью увлеченности, однако в нынешних условиях эта их степень оказалась намного выше чьей бы то ни было и ослепила их.

– Зато теперь все закончилось, – прагматично заметила Париса и потянулась за чашкой. – Атлас сказал что-нибудь?

А знает ли он вообще? Париса в последнее время задумывалась, что ему вообще известно. Возможно, он совершил несколько критических ошибок, в том числе недооценив ее?

Однако это было… не в его духе. Парису не покидало чувство, что она все еще участвует в каком-то чужом плане. Что она – все еще деталь механизма, шестеренка или некий агрегат в большой схеме, увидеть которую пока не в силах. Или же она по глупости прониклась к Атласу симпатией.

– Нет, – скучающим тоном ответил Далтон. – Да и что бы он сказал? Исследование я закончил. Хочет – пусть дальше ведет свои мелкие игры. – Он обернулся и посмотрел на женщину с фальшивым ребенком в коляске, что прогуливалась во дворике. – Всегда хотел завести ребенка.

– А? – отозвалась Париса, которая, увлекшись размышлениям об Атласе, не заметила, за чем так пристально следит Далтон. – Ты серьезно? Ребенка завести? – сдерживая смех, уточнила она.

– Да. И нет, – улыбнулся он. Это была новая улыбка, шаловливая и немного проницательная. Парисе она очень понравилась. – Просто наслаждаюсь жизнью, вот и все.

Она подумала о детском воспоминании Далтона – о том, как увял оживленный им росточек, просто потому, что жизнь так устроена. Ведь всякая жизнь конечна. Париса стала замечать за Далтоном эту странную, граничащую с паранойей зацикленность на смерти. Будто ему отчаянно хотелось прожить как можно дольше.

Наблюдение было совсем свежим, ведь за прежним Далтоном такой одержимости не водилось. Оказалось, что характер неполного Далтона, у Далтона без амбиций, без четко определенного будущего, тоже был неполный, лишенный нюансов. Грез. Желаний. Страхов.

Париса сначала решила, что нашла родственную душу, но потом поняла, насколько другой в представлении Далтона чистый лист.

– Никогда не видела себя в роли матери. – Париса вспомнила, как голову Рэйны наводняли голоса растений, льнувших к ней, точно дети. Кстати, о противоестественных матерях… – Вряд ли я способна на самоотверженность.

– Мне кажется, обзаводиться потомством – само по себе эгоистично, – заметил Далтон, теряя интерес к теме. Он посмотрел на Парису так, будто очень хотел что-то сообщить. Швы в его сознании пока не зарубцевались: оно, подобно монстру Франкенштейна, состояло из кусочков, сшитых внахлест, но кое-где еще оставались прорехи. Разум Далтона напоминал криво сросшуюся кость. – Приводить кого-то насильно в этот мир, не спросив согласия, это эгоизм в чистом виде.

Париса хихикнула, не отнимая чашки от губ.

– Точно. Но ты все равно хотел бы этого?

– Я не говорил, что я не эгоист. – Далтон мило улыбнулся, напомнив ей Гидеона. Она бы и пожалела о том, что соврала, учитывая, как Гидеон боялся мамаши, но в правде Париса не увидела выгоды. (И потом, если у кого-то проблемы с мамочкой, так просто они не решатся. Если решатся вообще. Вон, на Каллума посмотрите.)

– Ну и, – спросил Далтон, – чем займешься?

– Думала, не копнуть ли под Форум? Посмотреть, что у них за цели, кто они такие на самом деле. Есть подозрение, что они готовятся к столкновению с врагом.

«Который довольно неплохо выглядит», – подумала Париса, скрестив под столом обутые в новые «лабутены» ноги.

– Звучит неплохо. – Далтон нервно подергал пяткой. – А что с физиками?

Париса ответила не сразу:

– При чем тут они?

– Они мне нужны. Где там, говоришь, вторая?

Париса опустила чашку на стол.

– У них есть имена.

– Ну да, Варона и Роудс. – Далтон снова изобразил ободряющую улыбку. – И та, третья, тоже. Батарейка. Она нам пригодится.

Париса открыла было рот, но потом снова решила не торопиться с ответом.

– Ты что, собираешься обогнать Атласа в его же исследовании? – спросила она наконец.

– Это мое исследование.

– Верно. – И правда, так честнее. – Я просто думала, что тебе неинтересно создавать новый мир.

– Речь не о том, чтобы создать совершенно новый мир, – быстро, с легким налетом раздражения проговорил Далтон, как будто последние десять лет потратил на то, чтобы доказать бредовость этой идеи. Вполне возможно, так оно и было. – Суть в том, чтобы найти дорогу в тот, который уже есть. Открыть дверь в другой мир. Во множество других миров. Во все их множество. Хотя, в некотором смысле, это и означает создать новую вселенную. – Слова слетали с его губ с пулеметной скоростью, толкаясь и налетая друг на друга. В последнее время эта торопливая, разгоряченная манера речи стала для Далтона нормой.

– И это то, что тебе нужно? – спросила Париса. – Дверь?

Далтон улыбнулся в пустоту и взял Парису за руку.

– Мне нужно все, – сказал он. – А тебе?

«Хм, – подумала она, – тревожный звоночек».

Париса уловила некое скрытое, опасное настроение: в Далтоне еле заметно билась жилка безумия. Будто одна скрипка в оркестре играла мимо нот. Прежде никто не спрашивал Парису, чего она хочет, особенно когда это было важно. Однако раньше хотели ее саму, а это совсем другое дело. Когда человек хочет всего – это уже опасная патология. Стяжание власти ради самой власти – пустое. Возможно, и знаний тоже бывает слишком много, ведь даже толика их может распалить нездоровую жажду к обретению большего.

Однако в то же время Далтон, чтоб его, был прав.

– Для чего тебе я? – спросила Париса, потому что еще не растеряла мозги и здоровое чувство самосохранения.

Далтон пожал плечами:

– Для того же, для чего и ему.

– Больше я ему не нужна, – ответила Париса, но Далтон покачал головой.

– Еще нужна.

Париса снова задумалась, какое место отвел ей в своих планах Атлас Блэйкли. Не поздно ли она спохватилась, когда была уже в игре? Она вспомнила первую встречу с Атласом Блэйкли, как он показал ей зеркало. Как она наткнулась на собственный портрет в мыслях Хранителя.

Юнг говорил, что собственное «Я» – это сумма души человека. Та часть, что устремлена вперед, индивидуализируется, ищет, как стать чем-то большим. Возможно, этой части себя Парисе и не хватало после целого года изучения коллективного бессознательного: атавистического чувства человечности, единства существования. Существования, полного предательств и ошибок в поисках смысла. Существования, которое, по словам Далтона, обязательно гарантирует боль.

Париса еще подумала, нет ли у нее каких-нибудь обязательств перед миром: чувства меры, понимания, когда остановиться, – но потом послала все к черту. Разве мир дал ей что-нибудь?

– Давай создадим новый мир, – сказала она Далтону, и его аристократическое лицо озарилось улыбкой.

– Я надеялся услышать от тебя это, – ответил он и снова протянул ей руку. Забытый чай тем временем остывал.

Эзра

Эзра четко помнил, что первый раз он вошел в особняк Общества ранним утром. Тогда светило яркое солнце, и его косые лучи проникали в узкие щелочки высоких окон. Окна напоминали зрачки змеиных глаз, овеянные ослепительным и тревожным золотистым сиянием.

Теперь в доме, окутанном тенями, словно саваном, царили какая-то траурная атмосфера и тишина.

Он остановился на пороге кабинета Хранителя и увидел, что Атлас смотрит в окно, сложив пальцы домиком. В который раз Эзра поразился тому, как постарел Атлас. Как он изменился. Наверняка Атлас об этом знал, ощутил присутствие Эзры и услышал его мысли.

– Ты впустил меня, – вслух заметил Эзра.

Атлас бросил на него внимательный взгляд и снова уставился в окно.

– А ты вернулся.

Эзра вошел и сел напротив.

– И? Ты себе это так и представлял? – чуть ли не с юношеским задором поинтересовался Атлас. Он не упрекал Эзру, но явно говорил с насмешкой, зная наперед, что ответ будет отрицательным.

– Я не мог позволить тебе завершить начатое. – Эзра взглянул на свои руки. – Атлас, я видел путь, которым ты шел, и должен был остановить тебя. Прости.

– Тебе правда жаль? – наконец обернулся и равнодушно посмотрел на него Атлас. – Ведь если так, то дела у тебя хуже, чем ты думаешь.

– Мне жаль, но я не жалею. Они по-прежнему опасны. Их все еще нужно остановить. – Пауза. – То есть тебя надо остановить. – Любой ценой, которая с каждым мгновением казалась все более неподъемной.

Все, думал Эзра, идет наперекосяк. Он лично планировал встретить Тристана, который, однако, не явился туда, где его ждали. Возможно, отправился в Осаку (там сигнал не сработал) или в Кейптаун. Должно быть, новоиспеченные члены Общества узнали об охоте на них; оставшиеся пешки Атласа были готовы к тому, что их ждет западня, и теперь, несмотря на год подготовки, план Эзры лишился элемента неожиданности.

Какой удар. Хотя еще не все возможности упущены. Вряд ли четверо самых приметных медитов смогут долго скрываться, пока весь мир уже знает о них и желает им смерти. Неожиданность – лишь одно из многих звеньев. Впрочем, Атлас наверняка и так в курсе.

В кабинете, как и во всем доме, царила жутковатая тишина. Подумал ли Атлас о защите или, быть может, сам приготовил Эзре ловушку? Возможно, где-то тут притаился аниматор. Далтон Эллери, похоже, принял все, что предлагал ему Атлас и что в конце концов отверг Эзра.

– Нет, – ответил на мысли Эзры Атлас. – Далтона в доме нет.

Эзра ощетинился. Привычка лезть в чужие мысли – самый меньший из грехов Атласа, но все же…

– Тогда где он?

Атлас пожал плечами:

– Это уже не мое дело.

А вот это уже вызывало недоумение. Или скорее сбивало с толку.

– То есть ты просто не знаешь?

– У меня есть догадки, – Атлас задумчиво погладил подбородок, – но я ему не пастырь. Как и тебе.

– И все же ты пытался нами управлять.

Атлас покачал головой:

– Нет.

– Еще как пытался. – Атлас решил отрицать очевидное, и Эзру прямо затрясло от негодования. – Ты серьезно? Сам же ясно дал понять, что если я с тобой не соглашусь…

– Ты пришел убить меня? – перебил Атлас. – Если да, то чего медлишь? – Его голос звучал скучающе, если не сказать – изможденно. – А то у меня, боюсь, больше нет сил для очередного задушевного разговора.

– Чушь! – Атлас обожал чесать языком. Сейчас еще и лекцию прочитает, с неуместной помпой.

– Вообще-то нет. Я куда больший реалист, чем ты думаешь. И потом, Эзра, я уже перебрал все возможные сценарии. – Атлас посмотрел прямо на Эзру. – Если ты меня не убьешь, то все твои потуги окажутся напрасными. Все жертвы будут зря.

Эзра дерзко вскинул голову. Как будто Атлас знает, что такое жертва. Он в жизни ничего не сделал, только знай себе возвышался.

– Чего я, по-твоему, лишился? Либби? Уверяю тебя, – фыркнул Эзра, – она еще до этого порвала со мной.

– Да, среди прочего ты по глупости списал со счетов мисс Роудс, – согласился Атлас, делая вид, будто не слышал Эзру. – Но дело не только в ней.

Отлично, Эзре в очередной раз остроумно раскрывают глаза на события собственной жизни. Повезло так повезло!

– Обожаю, когда ты потчуешь меня моими же мыслями, – со вздохом произнес Эзра, но Атлас, само собой, разглагольствовал дальше:

– Ты отказался от шанса прожить жизнь и успокоить ум. Выбросил собственные убеждения, Эзра. – Пауза. – Ты снова осознал, что ничем не управляешь. И как ты теперь собираешься с этим жить? После того, какой груз уже взвалил на душу? – Атлас говорил чуть ли не сочувственно, чем лишний раз выдавал в себе законченного социопата. – Тебе до конца дней жить с оглядкой на тот момент, когда ты увидел вокруг себя смерть, а сам решил остаться в живых.

Нет. Нет, так нечестно.

– Не тебе говорить, что я чувствую, Атлас, – поджал губы Эзра. – Не тебе придавать форму моей жизни.

– Когда-то мы дружили, – напомнил Атлас и побарабанил пальцами по столу. – И я не крал эту мысль у тебя. Ты сам мне ее отдал.

– Ха, – злобно отозвался Эзра, – я бы ни за что…

– Эзра, – устало перебил его Атлас, – прошу, хоть немного поверь мне.

Эзру снова охватила тревога. Его, как громоотвод, молнией пронзила ярость при мысли, что Атлас еще умудряется считать себя жертвой. Как будто один Эзра тут предатель.

– Я и так много тебе верил.

– Да. Больше, чем я того заслуживаю, – снисходительно согласился Атлас, – иначе ты так не переживал бы из-за меня.

– Что-что? – Эзра вскочил на ноги и вытаращился на Атласа. – В каком смысле я из-за тебя переживаю? Как ты не поймешь? Ты же – причина всего этого! Я из-за тебя за это дело взялся!

Как ни прискорбно, Атлас и правда этого не понимал.

– И что же я, по-твоему, такого сделал? – с легким весельем в голосе поинтересовался Атлас, чем еще больше разозлил Эзру. Видимо, на это и был расчет: поиздеваться над ним, сыграть на его беспомощности. – Ты же очевидно предостерегаешь меня от ужасных, низких поступков, – сухо произнес Атлас, – иначе не пошел бы на убийство пятерых человек.

Когда обвинения прозвучали вслух, Эзра вдруг ощутил пустоту внутри и на некоторое время остолбенел.

– Я никого не убивал.

– Верно. Но думаешь, при этом твои руки чисты? – На этот раз веселье в голосе Атласа смешалось с сочувствием. Словно это Эзре нужно было исповедаться в грехах. – Ты четко распланировал смерти пятерых членов Общества, – напомнил Атлас, – а шестого похитил.

Так вот какую игру он затеял: спастись, перехватив инициативу и выставив виноватым самого Эзру.

– Один и так был уже мертв, – раздраженно сказал Эзра, – благодаря твоему дорогому Обществу…

– Нет, – резко произнес Атлас, выбив на время Эзру из колеи. – Каллум Нова этим утром живым покинул дом.

Эзра моргнул.

– Я… – Он замолчал. – Я все равно не говорил, чтобы их убили. А эмпат был…

– Все еще веришь, что твой план осуществится? Чем, по-твоему, обернется раскрытие их имен, специальностей, близких и друзей, адресов? Думаешь, дело закончится поимкой этих шестерых? – Эзра молчал, и Атлас продолжил: – Ты не хуже меня знаешь природу людей, Эзра, и потому должен понимать, что ждет новеньких. Ты нарисовал на них мишени, и их смерти – на твоих руках.

– А ты сделал из них оружие! Если бы не ты…

– Если бы не я, они бы не совершили своих открытий. А может, и совершили бы, кто знает? – Атлас продолжал сидеть, следя за Эзрой, который нервно переминался с ноги на ногу. – А вот если бы не ты, они бы совершенно точно не угодили бы в западню. Сдается мне, ситуация неразрешимая.

Это что, шутка такая?

– Ты не знаешь, убьют их или нет. – Если даже Эзра сейчас уловил нотки сомнения в собственном голосе, то Атлас и подавно их слышал.

– Но вот тебе придется меня убить, – пожимая плечами, произнес он. – Придется, а иначе все, что ты совершил, пропадет впустую. Получится, что ты зря предал собственные убеждения.

Он встал и развел руки, словно делая из себя широкую мишень, чтобы облегчить Эзре задачу. Еще никогда Эзра так сильно не желал ему смерти. Неужели Атлас и правда хочет погибнуть? В идеале ему бы сдохнуть от какой-нибудь кары свыше, например, от удара молнией. Эзра ждал, но, видимо, в доме и правда никого больше не было. Олимп опустел, и преисподняя – тоже. Дьяволы слетелись сюда.

– Ты прав, – сказал Эзра. – Придется тебя убить.

К сожалению, его голос по-прежнему звучал неуверенно. Эзра словно уговаривал сам себя, что, учитывая ставки, было плохо. Но ведь Атлас всегда умел заставить его почувствовать себя кротким, маленьким, незначительным. В самом же Атласе, напротив, всегда ощущалась величина, он сиял, и погасить его свет было невозможно. Но сейчас Эзре придется с этим покончить. Иначе никак.

– Однако пришел ты сюда не за этим, – напомнил Атлас, и Эзра резко поднял взгляд.

– Что?

– Ты должен меня убить. Поверь, я все знаю и все понимаю. Вижу, как твоя логика возвращает тебя в эту комнату, к этому моменту. Все должно закончиться здесь. – Пауза. – Но пришел ты не за тем.

– О, отлично. – Эзра рассмеялся, но как-то вяло. Он ощущал горечь, готовый получить очередной подарок в виде откровения от Атласа Блэйкли. – Ну так скажи, – безучастно предложил он, – зачем же я пришел? Если не избавиться от тебя наконец.

– Ты пришел, – глядя на него с жалостью, сказал Атлас, – потому что наконец осознал, что есть нечто похуже меня.

На короткое мгновение Эзра оцепенел, как если бы Атлас вновь прочел его мысли.

Однако Эзра установил все доступные человечеству телепатические блоки и поэтому хмыкнул в ответ:

– О, я тебя умоляю…

– Нет, ты прав, дело не в этом, – согласился Атлас. – Просто ты понимаешь, что все остальные – они как я. Проблема не во мне, а в тебе. Ты не вписываешься. Твои убеждения, все, что для тебя важно, никак не улучшают мир других, и поэтому они не станут слушать тебя, никогда тебе не поверят. Ты шел сюда спасти мир, но по пути лишь творил разрушение, оправдывая насилие. – Атлас снова немного помолчал. – Я не тот, кем ты меня себе представляешь, Эзра, и другие – тоже. Все не так, как ты хотел. Ты все воображал неправильно.

Эзра отвернулся к окну.

– Ты понятия не имеешь, чем мне…

– …пришлось пожертвовать? – подсказал Атлас.

Эзра чувствовал на себе его внимательный взгляд, но не оборачивался.

– Думаешь, я не понимаю, какие противоречия раздирают тебя прямо сейчас, Эзра? – усмехнулся Атлас. – Двадцать лет назад я нашел лазейку. Решил составить собственный план, создать собственный мир. И знаешь, к чему привел мой выбор?

«Пошел ты, – подумал Эзра. – Иди в задницу, Атлас Блэйкли, даже не думай…»

– Остальные четверо умерли, – сообщил Атлас, и Эзра невольно, сам того не заметив, обернулся. – Помнишь их? Может, и нет. Я и сам не особенно-то о них думал, и сначала это казалось мне неважным. Я решил, что это совпадение, что им просто не повезло, – лениво вспоминал Атлас, поглаживая костяшки кулака. – Но затем сообразил, что это моя вина, ведь мне было велено принести жертву, а я предпочел собственные интересы. Предпочел держаться плана, который разработал с тобой. Затем выбрал это, – сказал он, имея в виду офис, – поскольку в какой-то момент пришел к тому же выводу, что и ты: если не стану Хранителем, не осуществлю своего плана, то кровь остальных четверых на моих руках будет напрасной.

Эзре стало трудно дышать. Он не мог даже проглотить комок, стоявший в горле. Не мог думать.

– Они мертвы? Остальные…

– Да.

Эзра нахмурился:

– Но почему тогда…

– Жив я? – подсказал Атлас, пожимая печами. – Видимо, потому, что остался здесь, при архивах. Я по-прежнему в доме, и он может мною воспользоваться, магия разлагает меня изнутри и берет все, что во мне остается. Я храню архивы, а они взамен дают мне определенную долю свободы, – с почтением произнес он, – но живу я в долг. С меня все еще причитается жертва.

– Ты сам хочешь, чтобы я тебя убил, – задыхаясь, сказал Эзра. – Ты ждешь, когда я это сделаю, да?

– Почему нет? Не ты – так кто-то другой, – снова пожал плечами Атлас. – Кто-то из твоих новых друзей или сами архивы. Как бы там ни было, Эзра, однажды я умру. Что мне совершить в отпущенное время, дабы снять с себя тяжесть грехов?

Атлас, которого знал Эзра, так легко не сдавался, но теперь цель Эзры словно потеряла всякий смысл. Идея оказалась пшиком, а вместе с ней – и то, что им двигало и давало повод жить. Если не станет Атласа, а Общество никуда не денется, то зачем тогда жил Эзра?

– Что за… – Он облизнул пересохшие губы. – Это какая-то реверсивная психология? Ты побуждаешь меня сделать это, чтобы я отказался от задуманного?

Мрачно посмеиваясь, Атлас покачал головой:

– Нет. Я считаю, что мы живем по некой схеме, Эзра. И еще, что мы с тобой выбрали неверные пути. – Атлас как-то странно посмотрел на Эзру. – Если ты дашь мне закончить исследование, у меня появится шанс все исправить. Вернуть все на круги своя.

– Боже ты мой. – Эзра чуть не рассмеялся. – Так ты меня вербуешь? Снова?

– Нет, – медленно покачал головой Атлас, – я пытаюсь донести до тебя, что все мои поступки, все мои попытки совершены с позиции разума. Да, я не сказал тебе правду, позволив заблуждаться на мой счет, но лишь потому, что не хотел взваливать на тебя бремя этой самой правды.

– О, ну слава богу, – чуть не рыча, ответил Эзра, сердито расхаживая перед столом. – Спасибо, что утаил ее от меня, ведь так я совсем ни капельки не страдал. Как это великодушно с твоей стороны, – глумливо произнес Эзра, – решить за меня, что мне положено знать…

– Как ты с ней поступишь? – спросил Атлас. – Я про Либби.

– Я не… – Эзра осекся, услышав ее имя. – Что?

– Ты же знаешь, что без нее мне успеха не видать, и я это с готовностью признаю. Ты убрал ее на время из уравнения, но, если меня не убить, она все равно будет угрожать тебе и твоим планам. Либби – недостающая деталь моего замысла, и ты это знаешь. Так как ты с ней поступишь?

– Я… – Эзра снова осекся. – Это неважно, потому что я все-таки тебя убью. Поэтому… – Эзра постоянно запинался. Ему мешало говорить чувство безысходности. – Поэтому я и пришел сюда, Атлас. Тебя надо остановить, тебя… – В горле совершенно пересохло. – Нельзя же просто играть в Бога, Атлас…

– Тебе хочется ненавидеть меня, Эзра, но ты ничего не испытываешь.

– Заткнись! – рявкнул Эзра. – Не тебе решать, что творится у меня в голове, Атлас. Это был наш общий план, а не твой…

– Она не станет отсиживаться в прошлом, – предупредил Атлас. – Она и есть твоя самая большая ошибка, Эзра. Ты ошибся, не приведя ее сюда, но дав ей стать опасной. – Где, в отчаянии думал Эзра, избиение? Почему для Атласа все не завершается огнем и потопом, мором и кровью? В груди у Эзры будто разразилась война, царило разрушение, шел пир во время чумы. – Хотел бы ты меня остановить по-настоящему, знал бы как. И тебе давно стоило понять, – предупредил Атлас, – что, если ты не убьешь ее, она навсегда останется твоей ахиллесовой пятой.

– Не надо говорить, что значит для меня Либби. – Эзра уже и сам слышал, как натянуто звучит и срывается его голос. – Ты понятия не имеешь, что она…

– Ты так думаешь? По-твоему, я этого не понимаю? – внезапно осипшим голосом спросил Атлас. Видимо, потому, что врал, ведь это не могло быть правдой. – Эзра, брось уже, хватит, – со вздохом попросил он. – Дай завершить исследование, а потом пусть все для меня здесь и закончится.

Внутренние терзания, горечь, ненависть – все это разом заслоняло Эзре взор.

– Я могу убить ее, – словно угрозу, бросил он Атласу.

– Не можешь. – Вот, снова эта жалость. – Эзра, ты не убьешь ее, потому что не можешь этого сделать.

– Еще как могу. Иначе нельзя. Я бы так не поступил, если бы не… – Он глубоко вздохнул и, дрожа, выдохнул. – Если бы не то, во что я безоговорочно верил…

– Сойди с этого пути, Эзра, выбери другой.

– Нет. Нет! – Перед глазами поплыло. – Нельзя. Я слишком далеко зашел. Обратной дороги нет.

– Жизнь станет еще невыносимее, Эзра.

– Не учи меня, с чем я могу жить. Ты даже не представляешь, что я в состоянии вынести! – надломившимся голосом произнес Эзра, и в голове мелькнула мысль: «Пора, момент настал. Если не ударить сейчас, мир сгинет. Твой мир, мир, который столько раз отворачивался от тебя, мир, который ты всеми силами старался спасти – он пропадет».

«Дело даже не в мире, – сказала ему профессор, и сейчас эти слова звучали как предупреждение. – Мир тут совсем ни при чем».

«Нет, при чем, – в отчаянии думал Эзра. – Должен быть при чем. Обязан, ведь если все не так, если дело не в мире, то получается, что весь прошедший год я страдал впустую. Предал любимую, смотрел на ее мучения, не пошевелив и пальцем, никак их не облегчив, отвернулся от единственного друга. Предал самого себя, собственные убеждения, никчемные книги, которые никогда не имели никакой ценности, ведь знание, мать его, – это проклятье. Знание – ничто. Я мог бы жизнь прожить, так и не узнав ее смысла, смысла существования, и был бы счастлив, наслаждался ею и ее добротой…»

– Она должна умереть, – еле шевеля губами, произнес Эзра. – Должна. Ты не понимаешь. – Его слова были пусты, как опорожненный сосуд, в котором гулко звучит эхо сожаления и фальши, ведь Атлас определенно все знал. Атлас, сволочь несчастная, прекрасно видел слабости людей и понял: Эзра слаб. Он пришел не за возмездием, не нанести ответный удар, а покаяться. Признаться, мол, да, я ошибся, решив, что выбираю меньшее из двух зол, но зло есть зло, и выбор был неверен, – однако время упущено. Теперь он этого не скажет. – Ты не понимаешь.

Эзра не услышал шагов позади, не понял, что кто-то встал на пороге кабинета, пока Атлас сам не взглянул ему за спину.

Эзра только в последний миг, – уже осознав, что шанс упущен, как бы зависнув в пустоте, выпав из времени и пространства, – обернулся и заглянул в лицо расплате.

Так вот чего ждал Атлас.

Пришел конец ожиданию длиною в жизнь, а вместе с ним и понимание того, что в конце концов настал и его, Эзры, черед. Ноги подкосились от страха и вместе с тем от облегчения.

Опаленная, тлеющая, она исходила дымом. Одежда на ней сгорела, и она стояла в дверях, словно мстительная, разгневанная богиня.

– Пошел ты, Эзра, – срывающимся от боли голосом выругалась она.

Либби выкинула перед собой раскрытую ладонь, и в глазах у Эзры полыхнула ослепительно-белая вспышка. Первый раз для него не открылась дверь, не образовалась щелочка; некуда было уйти и забиться. И вот, уже сгорая, погибающий Эзра Михаил Фаулер тоскливо заглянул в глаза собственной смерти и подумал: «Ах, так вот она, моя судьба».

Такой был уготован ему рок.

Конец?

Драку Гидеон Дрейк не приветствовал. Он много какие занятия считал недостойными времени и трудов и был начисто лишен тяги к насилию. Как и эгоистичности. О себе он, кстати, думал как о довольно мягком человеке, и единственное, что могло бы доказать обратное, это его дружба с Нико де Вароной. Вот уж кого мягкость не обременяла от слова «совсем», в ком ключом била жизнь и кому, по идее, должно быть зазорно тратить время на Гидеона.

Впрочем, то, что Гидеон от природы не был склонен к насилию, еще не означало, что при необходимости он не сможет задать кому-нибудь жару.

– Отлично, – запыхавшись, произнес Нико и, верный себе, хлопнул Гидеона в грудь тыльной стороной ладони. Перед этим Гидеон свалил нападавшего с ног точным, оглушающим ударом в ухо. В отличие от Нико он не любил тянуть резину и старался сразу пройтись по уязвимым местам.

Однако с Нико не в игрушки играли. Это была тщательно подстроенная западня. По иронии судьбы ловушка, приготовленная для Парисы Камали, мало чем отличалась от тех, которые она в свое время расставила на Гидеона. Напали не обычные люди, не полиция и не колдуны вроде бандитов из Англии. Это были медиты, и каждого из них отобрали специально для противостояния телепату, сильнейшему на памяти Гидеона. Один был биомантом, который, похоже, управлял тканями мышц: мускулы то и дело сводило судорогой, и приходилось бороться с ощущением близкого обморока. Напарницей биоманта была специалист по мультипотентности, способная переносить копии своего сознания сразу в несколько точек; хорошая стратегия в бою с телепатом, позволяющая создать подобие ментальной эхокамеры, но не такая уж и эффективная против Нико, управляющего физическими силами. Третьим был физик, специалист по преобразованию энергии. Драться с ним Нико оказалось не очень удобно – а Гидеону так и подавно. В конце концов все свелось к тому, у кого больше выносливости, людей и магических сил.

А еще это был не сон. Все происходило в физическом мире, где смертность – не пустой звук, и болью тут не отделаешься. Боль временная и имеет свойство проходить, а вот сознание гаснет навечно, и такой исход уже намного тревожней. Гидеон с Нико встали спиной к спине, а трое медитов окружили их, готовя очередную атаку.

– Сейчас ты сделаешь для меня одну глупость, – пропыхтел Нико и сотворил тонкий щит, которым прикрылся от удара медитки, создавшей две свои копии.

Двое других, ожидавшие своей очереди атаковать, были по сути физиками, а Гидеон – нет. Однако он все равно обернулся и спросил у Нико:

– Большую глупость?

– Иди туда, – ответил Нико, мотнув головой в сторону Сены. – А потом, это, ныряй.

– Ладно, – неуверенно, будто еще была возможность отказаться, произнес Гидеон. – Ну, и когда же мне…

Не говоря ни слова, Нико перекатился в сторону, убрал щит и выстрелил сгустком энергии в мостовую. Гидеон со вздохом сделал, как было велено, и в потоке искр нырнул к ограде моста.

Он еще успел услышать, как кто-то велит догнать его. Но если Гидеон знал Нико – а он его знал, – то вот-вот должно было сильно бабахнуть. Поэтому Гидеон закрыл глаза и прыгнул за ограду. Точнее, не столько спрыгнул, сколько взмыл по дуге вверх.

Время замедлилось, в ушах засвистел ветер, а над головой словно громыхнул выстрел. Затем время понеслось с обычной скоростью, даже, наверное, слишком быстро; в крови закипел адреналин, и проснулся первобытный страх смерти. Гидеон приготовился к жесткому удару, зная, что ему никак не избежать поверхностного натяжения воды. «Главное – выжить, – сказал он себе. – Главное – выжить».

И за полсекунды до того, как он, не открывая глаз, уже готов был врезаться в зеркальную поверхность Сены, падение внезапно прекратилось. Гидеон ахнул и часто-часто задышал. Он завис в каком-то дюйме от поверхности, а через секунду его уже несло назад, наверх, к частично обрушенному мосту. В ограде отсутствовал приличный кусок камня, а рядом под грудой опаленных обломков виднелись чьи-то конечности.

Гидеон приземлился на спину и позволил себе немножко полежать. Оправиться от мимолетного столкновения с неотвратимостью.

– Ловко ты меня поймал, – наконец, задыхаясь, сказал он Нико, и тот до ужаса заносчиво ухмыльнулся.

– Как всегда, – ответил Нико, протягивая руку.

Гидеон принял помощь и, встав, оглядел небольшую толпу.

– Стоит беспокоиться? – спросил он, указывая на приближающиеся патрульные машины.

Само собой, нет. Нико пожал плечами:

– Запишу этот бардак на счет Блэйкли.

Разумно, посчитал Гидеон. Кажется, он ударился головой, или ему в глаза попал солнечный зайчик, потому что, вставая, он заметил какое-то размытое пятнышко.

– А где двое других?

– Один, э-э-э, упал, – неопределенно, почесывая в затылке, ответил Нико. – Второй…

Краем глаза Гидеон увидел рой светлячков. Даже не сам поток крохотных огней, а их мельтешение.

– Нико, пригнись!

Гидеон толкнул Нико в сторону, и в следующий миг ему обожгло висок. Будто он ударился об угол стола. В голове зазвенело, кожу опалило, из глаз хлынули слезы. Гидеон услышал, как Нико, сидя, стреляет сгустком энергии из ладони, и, застонав, развернулся, вслепую схватив медита за горло. Нико в это время припал еще ниже к земле, подсек противнику ноги, и, пока тот падал, Гидеон нанес еще один точечный удар. Этому он научился в приемной семье, у соседа, который голыми руками валил бешеных медведей. Удар получился хлестким и жестоким, этот звук невозможно было забыть.

Едва все закончилось, как Гидеона затошнило, но он сдержался, схватил Нико за руку.

– Ты норм?

– Все норм, Сэндмен, – восторженно, благоговейно и пораженно проговорил Нико. – Ты где этой херне выучился? Говорил же тебе, хватит в видеоигры резаться.

– Молчи уж, засранец. – Гидеон никак не мог отдышаться, и его по-прежнему мутило от усталости. Зато, когда в глазах наконец прояснилось, он увидел, что Нико смотрит на него и смеется. Они стояли как зеркальные отражения друг друга: согнувшись и уперев руки в колени, хватая ртом воздух.

По щеке Нико стекала струйка крови, еще одна медленно сочилась из-под линии волос, а на челюсти краснел порез. Гидеон потянулся стереть алые потеки, но замер, ощутив, как внутри что-то свирепо, яростно вскипело.

– Ты чего? – спросил Нико, подавившись смехом и коротко дернув желваком.

– Ничего.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Гидеон, брось, no te hagas rogar…

«Не заставляй умолять тебя». Ха, заставишь его, как же.

Нико снова рассмеялся, а у Гидеона вдруг подкосились ноги, словно его настиг некий запоздалый паралич. Не то от боли, что кольнула где-то глубоко внутри, не то от разрядки. Схлынул страх: опасность была близка, так близка, что чуть не обернулась катастрофой, которую Гидеон не пережил бы, – и пришло облегчение: этот наглый смех не прервется. Нико де Варона еще поживет и пока не узнает о слабости Гидеона. А тот, видя, как уверен в собственной неуязвимости Нико, и сам начинал в нее верить. Хоть и не всегда. Случалось ему пугаться, как, например, сегодня.

– Постоянно забываю, как ты в этом хорош, – уважительно тараторил Нико. Беззаботный обалдуй, он трещал и смеялся, и, глядя на это, Гидеон, подхваченный вздымающейся в груди волной безумия, будто бы в упрек, из желания наказать, поцеловал его.

Совсем легонько, на вдохе коснулся пересохших губ Нико, ощутил его горячее дыхание, а он, застигнутый врасплох, одеревенел и, отчетливо икнув, перестал дышать. Резко отстранился, и Гидеон подумал: «Нет, нет, нет…»

Но тут Нико сказал:

– А, вот, значит, как? – И всмотрелся в Гидеона ошеломительно ясными глазами. Гидеон же в ответ почувствовал себя так, будто наживую, без ножа вскрыл себе грудь и явил содержимое на его суд.

– Ага, – хрипло произнес Гидеон, подумав: «И хрен с ним. Давно пора». – Ага, – повторил он, – вот так.

Улыбка Нико стала шире.

– Отлично. – Он схватил Гидеона за грудки и притянул к себе. – Отлично.

Сердце Гидеона загрохотало в груди, и он хотел уже что-то сказать, но в это мгновение за спиной раздался какой-то шум. Кто-то колдовал, открывая врата в магическом барьере.

Гидеон развернулся, инстинктивно толкая Нико в грудь и заслоняя его собой от последнего противника… а затем удивленно моргнул. Ладонью он ощутил, как встрепенулось сердце друга: оно сначала замерло, а потом забилось с удвоенной силой.

– Роудс? – в недоумении произнес Нико.

На тротуаре перед ними стояла Либби Роудс, та самая Либби Роудс: на одежде кровь (явно чужая), в волосах – хлопья пепла. Однако в том, что это Либби, сомневаться не приходилось. Она придумала, как вернуться, преодолела время, расстояние и саму невозможность. И пришла.

Гидеон погрешил бы против истины, сказав, что Либби была невредима. Ее рассеянный взгляд остановился на Нико, а он впервые потерял дар речи от потрясения и стоял, прижав ладонь к губам, словно хватался за призрак поцелуя Гидеона.

– Варона, – сказала Либби, делая шаг им навстречу, – надо поговорить.

И через секунду упала к Гидеону на руки.

Благодарности

Вы держите в руках эту книгу, а значит: 1) мы с вами живем в наистраннейшем временном потоке и 2) вот сколько всего можно успеть, если спать так мало, что потом за руль садиться страшно.

Первым делом я должна поблагодарить маму. Если бы она не бросила все и не помогала первый месяц с новорожденным сынишкой, то черновик рукописи попросту не увидел бы свет. Следует также горячо поблагодарить всех читавших наброски, потому что писала я на айфоне, со всеми ошибками, какие только видела автозамена. Спасибо Молли Макги и Линдси Холл, блестящим редакторам из Tor: ваш гений, интуицию и фантастическую способность видеть, насколько крутой при желании я могу сделать ту ли иную сцену, переоценить невозможно. Спасибо Амелии Эппел, моему любимому агенту; у тебя глаз – алмаз, и я перед тобой в неоплатном долгу. Если вдруг потребуется донорская почка – я отдам свою, преклонив колено. (А еще спасибо Дебби и Сэму, поделившим место фаната номер один.)

Спасибо моему другу и иллюстратору Little Chmura. До сих пор не верится, как мне повезло работать с тобой. Всякий раз, когда мы пускаемся на поиски новых приключений, я вспоминаю, как же мне нравится заниматься искусством с тобой на пару, а ты всегда пробуждаешь во мне лучшие творческие черты. Это просто дар, сплошное удовольствие.

Спасибо команде Tor и – по второму кругу – Линдси. Ты всегда с саблей наголо подписываешься на все, что бы я ни затеяла. Спасибо безупречному дизайнеру обложки Джейми Стэффорд-Хилл, оформителю Хизер Сондерс. Агентам по рекламе Дезире Фризен (твои письма постоянно спасают мне жизнь) и Саре Рейди. Спасибо команде маркетологов, королеве гифок Эйлин Лоуренс и чистейшему гению Наташе Хойт. Спасибо выпускающему редактору Дакоте Гриффин, ответственному редактору Рафалю Гибеку, главному редактору Джиму Каппу и невероятному верстальщику Мишель Фойтек. Издателям Деви Пиллаю и Люсилль Реттино. Крису Шайне, моему агенту из международного отдела. Кристин Ягер и ее невероятной команде отдела продаж. Стиву Вагнеру и потрясающим чтецам Джеймсу Кронину, Шихо Эллсмор, Мунири Грейс, Энди Инголзу, Кейтлин Келли, Дэмиену Линчу, Стиву Уэсту и Дэвиду Монтиту. Спасибо Труа Джексон – за то, что ты рядом и продолжаешь читать.

Спасибо команде Tor UK/Pan Macmillan: редактору Беллу Пейган и не меньше – Люси Хейл и Джорджии Саммерс из редакторского отдела. Элли Бейли и всей команде маркетологов: Клер Эванс, Джейми Форрест и Бекки Лаши, а также Люси Грейнджер из отдела экспортного маркетинга и Энди Иоанну из отдела цифрового маркетинга. Спасибо Ханне Корбетт за чистую магию пиара, а также Джейми-Ли Надон и Black Crow за потрясающую рекламную кампанию. Спасибо Холли Шелдрейк и Шан Шиверс из производственного отдела и Ребекке Нидс из отдела редакционных услуг. Спасибо британскому дизайнеру обложки Нилу Лэнгу. Спасибо Стюарту Дуайеру, Ричарду Грину и Рори О’Брайену из отдела продаж; Лиэнн Уильямс, Джоанне Доукинс и Бет Уэнтворт из отдела продажи экспортных изданий. Спасибо команде, работавшей над аудиоверсией книги: Ребекке Ллойд и Молли Робинсон. Последним – в списке, но не по значению – хотелось бы поблагодарить Криса Джозефа, за то, что он так ловко разбирался с запутанными курьерскими доставками.

Спасибо переводчикам и редакторам, благодаря которым эту книгу увидели в других уголках мира и прочитали на многих, многих языках, которыми я не владею. Я безгранично признательна вам за то, что вы пропустили через себя мои слова и рассказали за меня эту историю.

Спасибо доктору Уве Стендеру и всему коллективу Triada. Спасибо вам, Кэти Грейвз и Джен Шустер из Amazon Studios, и вам, Таня Сегачян и Джон Вудвард из Brightstar, за то, что были моими творческими партнерами.

Огромное спасибо добрым гражданам из BookTok, BookTwt, BookTube и Bookstagram. Вы просто безумны (в хорошем смысле). Спасибо всем потрясающим книготорговцам, с которыми мне повезло познакомиться с тех пор, как началась эта лихорадочная гонка. Всем, кто вышел в интернет (или даже – ого-го – из дома), чтобы, отговаривая других от прочтения этой книги, пробудить к ней интерес. На песке осталось много следов, но моих там нет. (Понимаете почему? Вы несли меня на руках.)

Спасибо мальчишкам: Тео, Илаю, Клейтону, Майлзу, Гарри, – и их родителям: Лорен и Аарону, Кайле и Клоду, Лорен и Мэтту, Кэрри и Заку, Кришне и Джеймсу. Спасибо моим близким, особенно Меган, мы обе воздушные знаки зодиака, и Маккензи, которая читала все мои книги еще до того, как их одобрили на BookTok. Спасибо Дэвиду. Спасибо Начо и Ане. Спасибо Стейси. Спасибо Анджеле. Спасибо Мелине. Спасибо всем, кто помогал мне сохранять рассудок или некое его подобие.

Спасибо Генри, моему королю-младенцу, гоблину хаоса, моему пупсеночку. Читай это и красней до зрелых лет. Как же мне повезло быть твоей мамой, мой принц-шалунишка. Ты пришел в мою жизнь и создал целый новый мир. Сильно-сильно люблю тебя и твоего папу!

Спасибо Гарретту. Твою ж налево, не могу благодарить тебя и не разреветься. Когда-нибудь у меня закончатся для тебя дурацкие метафоры, но только не сегодня. Ты – моя тихая гавань, мое пристанище, моя отрада в жизни. Спасибо, что поверил в меня. Спасибо, что выбрал меня. Ни на кого тебя не променяю.

Спасибо и тебе, читатель: без тебя я никто, всего лишь невыспавшаяся криворучка, которая беспомощно кричит в пустоту. Спасибо, что выслушал и впустил мою историю. Надеюсь, что-то в ней заставит тебя задуматься, удивит, вызовет улыбку, насмешит или заставит мечтать. Надеюсь, она пробудит в тебе чувства. А если даже нет, то все равно для меня, как обычно, честь писать это тебе. Искренне надеюсь, что история тебе понравилась.

Чмоки-чмоки, Оливи

Об авторе

Оливия Блэйк – это псевдоним Алексин Фарол Фоллмут, любителя историй и автора книг. Она опубликовала несколько инди-проектов в жанре НФ и фэнтези, включая онлайн-комикс «Клара и дьявол» с иллюстрациями Little Chmura и серию книг об Атласе для BookTokviral. В мае 2022 года вышел ее young-adult ром-ком My Mechanical Romance. Она живет в Лос-Анджелесе с мужем, новорожденным ребенком и питбулем-спасателем. Ищите ее на olivieblake.com.

Примечания

1

Диалект французского языка.

2

Отсылка к повести Франца Кафки «Превращение», главный герой которой однажды просыпается в теле гигантского насекомого.

3

Термин «энтропия» применяется в целом ряде наук, но впервые был использован в термодинамике и обозначал меру необратимого рассеивания, бесполезной потери энергии.

4

Стоп (фр.).

5

Ни за что (исп.).

6

Скорее всего, речь о «Желтках святой Терезы».

7

Друг мой (фр.).

8

Мне жаль (фр.).

9

Я тоже (фр.).

10

Одна из песен о шумерском правителе Гильгамеше: своими подвигами он стяжал славу великого царя и героя, но бессмертия так и не получил, однако после упокоения стал управителем подземного мира.

11

Вавилонский миф о сотворении мира, борьбе новых богов с первобытным хаосом (в лице богини Тиамат и ее чудовищ) и возвышении молодых небожителей (бога Мардука) над предыдущим поколением.

12

Адапа – герой шумеро-аккадских эпосов, первый человек и сын бога мудрости Эйи. Был живым принят на небесах, но отказался от бессмертия, за что был изгнан обратно на землю.

13

Отсылка к сказке Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес»: «– Всё страньше и страньше! – вскричала Алиса. От изумления она совсем забыла, как нужно говорить. – Я теперь раздвигаюсь, словно подзорная труба. Прощайте, ноги!» (пер. Н. М. Демуровой).

14

Богиня судьбы и защиты в древнеегипетской мифологии.

15

Пряное блюдо из риса с овощами, яйцами, мясом или рыбой.

16

От англ. Middle East and North Africa – Ближний Восток и Северная Африка.

17

От англ. DASH – Downtown Area Short Hop (букв. «короткий автобусный маршрут через деловую часть города»).

18

Район в центре Лос-Анджелеса, один из самых неблагополучных.

19

Информационный интернет-портал, нарушает закон РФ.

20

Также интерпретация Эверетта (р. 1957, американский физик и автор квантовой теории параллельных миров) – интерпретация квантовой механики, предполагающая существование множества параллельных вселенных.

21

Аллюзия на песню Стивена Фостера Beautiful Dreamer («Прекрасная мечтательница»): Beautiful dreamer, wake unto me. / Starlight and dewdrops are waiting for thee («Пора, красивая, проснись. / Ждут тебя звезды и роса»).

22

Аллюзия на песню канадского автора и исполнителя Леонарда Коэна Hallelujah: Now I’ve heard there was a secret chord, / That David played, and it pleased the Lord («Говорят, есть сокровенная мелодия, / которой Давид мог усладить Господа»).

23

В странах Западной Европы, Америки, в Австралии – научный исследователь, недавно получивший степень Ph D.

24

Персонажи детской телепередачи «Улица Сезам», в русскоязычной версии известны как Влас и Еник.

25

Один из языков Республики Филиппины.

26

Пол Ревир (1734–1818) – американский ремесленник, промышленник и революционер. В ночь с 18 на 19 апреля 1775 года, накануне сражения с регулярными (британскими) войсками, объехал на лошади позиции патриотов, предупредив их о приближении противника.

27

«Шампанский социалист» – политический термин, обозначает человека, ведущего роскошный образ жизни и при этом лицемерно ассоциирующего себя с социализмом.

28

Некая исходная точка, предшествовавшая времени и пространству. Подобно очень нестабильному атомному ядру, содержащему массу всей вселенной, она расщеплялась на частицы меньшего размера в процессе определенного сверхрадиоактивного распада, образуя нашу вселенную. Автором этого термина, как и теории расширяющейся вселенной, в 1931 году стал бельгийский священник, математик, астрофизик и космолог Жорж Леметр (1894–1966). А уже в 1949 году британский астроном и космолог Фред Хойл (1915–2001) в шутку окрестил эволюцию мира по Леметру «Большим взрывом».

29

Мегалитические сооружения кольцевого типа.

30

Еще одно мегалитическое, круговое, но не погребальное сооружение в Шотландии. Так называемый шотландский Стоунхендж.

31

Как жизнь? (исп.)

32

Хорошо, более или менее. А у т… (исп.)

33

Парафраз знаменитого изречения Конфуция: «Хочешь накормить человека один раз – дай ему рыбу. Хочешь накормить его на всю жизнь – научи его рыбачить».

34

Праздничное блюдо филиппинской кухни, зажаренный на вертеле поросенок.

35

«Жизнь в розовом цвете» (фр.), песня, впервые исполненная Эдит Пиаф.

36

Международный приз математического конгресса, вручаемый раз в четыре года молодым (не старше 40 лет) ученым.

37

Мф. 5:5: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

38

Спасибо (исп.).

39

Не за что (исп.).

40

Истинная правда (фр.).

Content

Блейк Оливи Парадокс Атласа

Оливи Блейк Парадокс Атласа

Главные действующие лица

Дополнительная информация

Учебный курс по стипендии Александрийского общества

Начало

I Ошеломление

Либби

Эзра

II Посвященные

Рэйна. Вчера

Тристан

Париса

Каллум

III Происхождение

Нико

Рэйна

Тристан

Париса

Либби

IV Энтропия

Либби

Каллум

Нико

Эзра

Париса

V Двойственность

Либби

Тристан

Рэйна

Париса

Интерлюдия

VI Эго

Нико

Либби

Каллум

Эзра

VII Душа

Тристан

Нико

Рэйна

Париса

Либби

VIII Судьба

Каллум

Рэйна

Тристан

Либби

IX Олимп

Белен

Нико

Каллум

Париса

Эзра

Конец?

Благодарности

Об авторе

Примечания