Юрий Мамлеев

СКИТАНИЯ

(роман; рассказы)

Текст публикуется в авторской редакции

Научные редакторы Мария Казакова, Сергей Киселев, д-р биол. наук

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Художник А. Бондаренко

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Т. Мёдингер, О. Петрова, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка Б. Руссо

© Мамлеев Ю., 2022

© Мамлеев Ю., 2003

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

* * *

Скитания

Часть I

1

Огромный авиалайнер, как закупоренное чудовище над облаками, прорывался к Нью-Йорку. Андрей Кругов оглядел салон: на миг его поразило какое-то как бы затаённое напряжение в кабине пилота. Но мысли были далеко. «Вот и конец, — подумал он. — Впереди новый мир. Иная жизнь. Только сам я в ней пока ещё прежний. Московский. И Лена. Но та жизнь отрезана».

Он поглядел на жену: «Мы ведь вроде ещё не старики; чего там, тридцать семь лет — ерунда… И на Марсе можно начать жить сначала, а тут как-никак земля, люди, Соединённые Штаты, серьёзная страна, всё привычное…»

В этот самый момент возле самого его уха раздался оглушительный хохот и кто-то резво, по-поросячьи, хлопнул его по спине.

— How are you? — неистово крикнул, глядя на него, огромный, толстый, седой человечек в чёрном костюме. Он представился пастором из Аризоны. Его круглые голубые глаза стеклянно смотрели на Андрея. Но рука его автоматически опять хлопнула Андрея по спине.

«Да что он, в самом деле! — возмутилась про себя Лена. — Прицепился… Ну и взгляд! Так только корова смотрит на математические формулы».

— How are you? — вновь рявкнул священник и, не дожидаясь ответа, побежал дальше по салону, похлопывая пассажиров по спинам.

Многие отвечали ему, быстро и не глядя на него:

— Thank’s. I am fine.

Пастор почему-то всё время весело указывал на свои огромные наручные часы, тыча пальцем в циферблат, точно хвастаясь.

— Это он так выражает свою расположенность и гостеприимство, — на странном русском языке объяснила Андрею рядом сидящая дама. — Он догадался, что вы русские.

— А ты чего сидишь? — шепнула Лена Андрею. — Хлопнул бы тоже его по жирной спине… Ну да ладно, бог с ним…

…Самолёт внезапно пошёл на посадку, словно мифическая птица, опускающаяся на Луну. Удары, толчки, гул, грохот… А потом ещё взрыв аплодисментов. Нью-Йорк, ХХ век, 70-е годы! Приземление прошло на ура.

Андрея и Лену должны были отвезти в гостиницу — вкупе ещё с несколькими советскими эмигрантскими семьями, решившими переменить жизнь. Крошечный автобус трясся по бесконечному шоссе, унося во тьму и неизвестность. До самого Нью-Йорка было ещё видимо-невидимо.

«Вот мы и в Новом Свете, на другом полушарии, — подумал Андрей. — Ну и ладно, ничего особенного. Дома как дома. Маленькие, правда. Где же небоскрёбы?»

— Ну и как твои ощущения? — тихо спросил он у Лены.

— Я будто на Луне. Но это интересно, — ответила ему жена.

— Почему на Луне? Что здесь необычного? Дома, машины, люди…

— Тьма необычная. И воздух. Неужели ты не чувствуешь?

Минут через двадцать автобус остановился на улице в центре Манхэттена у тридцатиэтажной гостиницы мрачноватого вида. Впрочем, парадное светилось каким-то бешеным огнём. Надо было выгружаться. Было десять часов вечера по американскому времени.

Они вышли, пошатываясь. Вдруг из ржавых канализационных решёток в нескольких местах клубами повалил пар, как будто под землёй был не холод, а адская жара. В ту же минуту где-то совершенно в стороне (хотя в голове Лены всё это слилось в какой-то невообразимый хаос) раздался истошный, надрывающийся, но по-машинному, вой, словно вопила сама сталь, — то была полицейская машина. Грохот, лязг, вой, пар, крики на чужом языке…

— Ну и ну, — Лена заглянула в глаза Андрею.

— Это вам не тихая Вена, — поправила Лену эмигрантка из Киева. — Здесь динамика. Жизнь.

Быстро перетащили вещи в холл, к дверям лифта. Здесь эмигрантов ждали обычные формальности (проверка документов и прочее). Андрей успел выбежать за угол и ахнул: перед ним стоял стоэтажный Эмпайр-стейт-билдинг, он узнал его по фотографиям. «Странно, почему он не такой высокий, по впечатлению от фотографии он гораздо выше», — застыв, разочарованно сказал про себя Андрей. Разочарование в могуществе человека мелькнуло в душе Андрея. Но пора было возвращаться в гостиницу.

Лифт. Медленный подъём. Круглое лицо негритянки.

Комнату им выделили большую, попросторней, чем в Вене. Но грязноватую и неуютную. В углу — обшарпанный телевизор. Рядом — две кровати. Уголок ванны. Пустяки, жить можно. Лена и Андрей, смертельно уставшие от перелёта и двухчасовой тряски в автобусе, решили сразу лечь и выспаться. Лена прижалась к Андрею. Они уснули почти мгновенно.

— Почему здесь так много тараканов? — вдруг сказала Лена среди ночи.

Андрей пробормотал сквозь сон:

— Что? Тараканы? Какие тараканы? Спи.

Несколько раз за окном во тьме повторялся тот же полицейский вой, но их сознание было уже там, где не было никаких звуков.

2

Наутро было весело и шумно. В кафе, внизу бедной эмигрантской гостиницы, царил хаос — толкотня, горячие сосиски, кофе, куча эмигрантов. Английская речь, которую не разобрать. Было много «цветных». В общем, атмосфера в целом была довольно приятная.

Перед этим, пару часов назад, к ним в гостиницу заглянул некто Джим, сотрудник Толстовского фонда — довольно потёртый, худой человек. Он свободно говорил по-русски и, узнав, что Андрей и Лена Круговы остановились в номере 1002, позвонил им туда по внутреннему телефону.

— Я, — предупредил он, — должен отвезти вас в Толстовский фонд; я буду сопровождать вас, поскольку вы совсем не знаете города. Ваша семья единственная получила направление в Толстовский фонд.

…Андрей поехал один, без Лены. Ехали в длинном синем автобусе довольно хищной конструкции. Пришлось стоять: рабочий день, утро. Джим спросил:

— Кто вы?

Андрей ответил, что он вообще поэт и писатель-неконформист и что его стихи, эссе и небольшие рассказы распространялись в Москве путём самиздата. Джим ничего не ответил и долго молчал. Андрей объяснил ещё раз: всё, что он писал, — вне политики, это… ну как сказать… почти сюрреализм и официально это невозможно было опубликовать, да он даже и не пытался. Считал это делом безнадёжным.

Джим задумался, а потом вдруг сказал:

— Поверьте, я очень хочу вам помочь… Но вы должны знать, что тут, в Нью-Йорке, если вы будете умирать, вам не подадут даже стакан воды. Удачи!

И он куда-то растворился, доведя, однако, Андрея до дверей Толстовского фонда…

В Толстовском фонде Андрея встретили сдержанными улыбками.

— Мы получили письмо из австрийского ПЕН-клуба. Они подтверждают, что вы писатель, — сказали ему.

— Да, они даже перевели кое-что, — упомянул Андрей. — Для австрийского журнала.

— Но мы не слышали о вас по «Свободе». И в наших газетах тоже, — сказал один из клерков фонда.

— Меня читали в Москве, — возразил Андрей.

— Хе-хе. Итак, первые шаги на свободе, молодой человек, — прохрипел из угла старикан совершенно непонятного вида. — Америка! Поздравляю. Вы смелый человек.

Сдержанно ему вручили небольшую сумму денег — на жизнь, и нужно было за это расписаться.

— Привыкайте, пожалуйста, — произнёс клерк. — А через неделю приходите и поговорим серьёзно. Сколько вам лет?

— Тридцать семь.

Через полчаса, отуманенный клерком и фондом, Андрей очутился в своей гостинице, в кафе. Лена уже ждала его там.

— Ну как?! — выдохнула она.

Андрей рассказал, а потом добавил, что какая-то приятная дама спросила его, православные ли они, и что он ответил, что естественно.

— Сейчас главное — искать друзей, — торопливо пробормотала Лена. — Они многое разъяснят. Ведь Ростовцев здесь уже три месяца. И Генрих Кегеян — с месяцок. Вот странно — увидеть здесь людей, которые оттуда, из той твоей жизни, да ещё друзей, которых столько лет знаем.

Андрей заметил:

— Надо ещё пройтись по адресам, которые дали в венском ПЕН-клубе…

Лена словно не слышала.

— Смотришь из окна и не поймёшь, где ты. На Марсе, что ли… — махнула она рукой.

После полудня они вышли из кафе.

Первое, что они увидели, очутившись на улице, была огромная седая женщина, которая среди прямолинейной толпы медленно шла, устремив неподвижный взгляд в помойный бак вышиной почти с неё. Справа, на другой стороне, онеподвижились две закутанные в какие-то полуодеяла фигуры.

Взгляд нищей почти парализовал Лену; глаза у неё были голубые и кожа белая, но взгляд — тяжёлый, настолько тяжёлый, словно весь помойный бак был заполнен золотом, а она медленно шла к нему, чтобы вобрать это золото в себя, съесть его. Такое впечатление сложилось у Лены. Но женщина подошла и с тем же тяжёлым взглядом стала рыться в каком-то гнилом тряпье, объедках и пустых консервных банках. Во взгляде её появилось двуединство.

— Ну вот, надо ей подать, — шепнул Андрей.

Но Лена так оцепенела, что ей и в голову не пришло подать Христа ради, ибо старая женщина эта сама подавляла её своим чудовищным взглядом, и сказать ей слово было так же странно, как обратиться к персонажу произведений Брейгеля или Босха.

— Не обращай внимания, — заметил Андрей. — Она, может быть, не нищая, она просто ищет… Пойдём на Пятую авеню, видишь там храм?

— Это не храм, а банк, — ответила Лена. — Посмотри: видишь, написано. Он просто похож на храм.

И они двинулись в сторону банка. Мимо быстро проходили люди, как-то искусственно энергичные. Из-под ног у Лены возник дым: чёрно-серый, клубящийся, он охватил её снизу. Воя полицейских машин уже не было слышно.

Наконец они прошли мимо тех закутанных фигур, определить которые было вне всякой возможности.

— Да это сумасшедшие, — прошипел Андрей Лене. — Уже настоящие сумасшедшие. Не как та старуха. Я вижу по глазам — это уже клиника…

— Да, да, я помню, кто-то в Вене говорил, что сумасшедших, если это не богачи, не держат в Америке в больницах, потому что лечить дорого. Вот они и ходят сами по себе…

Одна закутанная фигура пошевелилась, но, казалось, её движение оторвано от всякого существования. И, наряду с безумием, в глазах у неё Лена увидела безнадёжность, но настолько мертвенную, что непонятно было, почему этот человек ещё живёт, хотя бы формально. В глазах другого была ненависть, ни к кому не обращённая, но вместе с тем огромная.

— Скорей, скорей. Мимо, — испугалась Лена и схватила Андрея за руку. — Туда.

Через десять минут они оказались на узкой улице, но витрины её ослепляли звёздами драгоценных камней, алмазов, бриллиантов, золота, светились, как луны, и всё это растянулось бесконечной дорогой в змеиный уходящий ряд, конца которого не было видно. Лена взглянула на табличку.

— Говорят, — сказала она, — это самая богатая улица в мире. Или одна из самых богатых. Здесь столько богатства, что можно, наверное, купить солнце.

— Короли всех времён нищие по сравнению с этим, — добавил Андрей.

И они свернули на другую дорогу. Там возвышалась церковь, католический храм.

— А вот, наконец, и церковь, — сказала Лена. — Но выглядит странно посреди небоскрёбов. Такая нелепая, её и не видать.

…Однако нельзя было забывать о запланированном на сегодня деле: заехать по адресу, который им дали в Вене (номер телефона был неизвестен), — может быть, там смогут чем-то помочь. А потом уже погулять где-нибудь, скажем, на Бродвее. К вечеру же их ждали в своей гостинице старые друзья по Москве: художник и эссеист чёрного юмора Генрих Кегеян с женой Любочкой и поэт-неконформист Игорь Ростовцев.

Довольно уверенно они нырнули в подземную пасть сабвея. Но тут же ошеломились: в нос ударила невероятная вонь, словно им в лицо дохнуло гниющее, смрадное чудовище. А затем вонь как будто притихла, приелась, тем более что оглушил грохот, беготня, вид старых, потрёпанных вагончиков, исписанных бог знает чем, и опять какой-то непонятный вой. Людей было множество, разных: белых, чёрных, цветных, и все они куда-то неслись.

Влезли в вагон. Туда же вошли двое полицейских; они были так вооружены, что Лена испугалась. «Что такое, война, что ли, началась?» — пронеслось у неё в голове. Парни были увешаны радиоприборами, пистолетами, автоматами, дубинками и ножами. У Лены закружилась голова, она даже не видела никогда вместе столько оружия. Глаза полицейских были сосредоточены, как перед атакой. Лена посмотрела на лица людей — вроде бы спокойные, привычные, никто не удивляется. Но сама никак не могла преодолеть страх и тревогу. В мозгу стоял этот истошный вой сирен на улице. «Определённо, ощущение, будто началась война», — подумала она.

Вышли через три остановки; вроде бы всё спокойно, вдруг резкий свист, и потом движение, бег в какой-то далёкой стороне платформы. С облегчением выбрались на солнце. Сердце Лены билось, но в то же время не без наслаждения: остались живы.

Увы, адресата не оказалось дома: квартира была как мёртвая. Пришлось вернуться ни с чем, и скоро они оказались на Бродвее. Торговые рекламы прыгали, лезли друг на друга, вопили: «Покупайте, покупайте! Ешьте, ешьте! Пейте, пейте!» Среди толпы разгуливали какие-то странные, необыкновенно толстые, но болезненно, личности, которые еле передвигались, и глаз их почти не было видно. Лена захотела заглянуть одному такому в глаза, даже чуть нагнулась, чтоб посмотреть снизу, но ничего не увидела, кроме блеска пустоты. Два-три раза какие-то худые, субтильные молодчики цеплялись к ним, что-то прося на невообразимом английском языке. К повторяющемуся вою сирен Лена никак не могла привыкнуть.

Решили заглянуть в простую пиццерию, просто выпить соку. Цены были непомерно высокие для них. Но всё-таки уселись за маленьким столиком. То ли от невыносимой жары, то ли от грохота, то ли бог знает от чего, люди здесь были не в меру возбуждены и жадно ели и пили. Потные зелёные бумажки-доллары так и мелькали в воздухе.

— Money is honey! — прокричал им пожилой мужчина за соседним столиком и подмигнул.

«А они ведь очень простые, эти американцы, — подумал Андрей. — Но надо искать тех, к кому я приехал — интеллектуалов, профессоров, писателей… Первый этап — американский ПЕН-клуб. Хорошо, что у меня рекомендательное письмо из Вены. Завтра же — туда».

— Андрюша, — начала Лена. — Ну как, что ты скажешь? Мы не погибнем?

— Ну что ты. Какая ерунда. Мы же приехали сюда не на погибель.

— Как ты уверен… Но всё-таки как-то страшно из-за неизвестности.

— Надо быстро во всём разобраться, — ответил Андрей.

3

— Ну что, Ленка, признайся, не раз вспоминала «Город жёлтого дьявола» Максима Горького? А?! — смеялась Любочка Кегеян, когда все они сидели за столом в номере Кегеянов, в гостинице. Гостиница мало отличалась от той, в которую поместили Андрея и Лену.

Итак, все пятеро московских друзей были снова вместе в Нью-Йорке. Из окон комнаты — с двадцать пятого этажа — были видны громады небоскрёбов и маленькие фигурки людей на улице.

Любочка была небольшого росту, беленькая, с волосами цвета пшеницы, полненькая, но очень энергичная. Английским она владела в совершенстве. Генрих Кегеян, красивый, черноволосый, с грустновато-добрым лицом, лет за тридцать (Любочка была чуть помоложе), был известен в Москве не как художник, а как эссеист и мастер чёрного юмора. Лена была в чём-то неуловимом — помимо различий — похожа на Любочку. Казалось бы, всё было разное: и волосы у неё были чуть-чуть потемнее, ближе к каштановым, и рост повыше, и сама она была не так чтоб уж полная (а, как говорится, средняя). Подругами они были с давних пор, ещё до своих вторых замужеств (за Генрихом и Андреем). Андрей же имел довольно обычный вид русского интеллигента.

А Игорь Ростовцев — поэт-неконформист с резко авангардным уклоном, которого, как говорили, благословил перед смертью сам Пастернак, — был самый старший из них. Ему было уже за сорок, он был одинок, сед (где-то в Ленинграде у него был взрослый сын от неудачного брака) и с общим выражением лица не в меру возвышенным. Все они принадлежали к так называемым неконформистским кругам писателей, поэтов и художников, которые начинали в конце пятидесятых или в начале шестидесятых. Не публиковались, не выставлялись официально. Некоторые из них боролись — или не боролись — за свободу творчества, но в политике участия не принимали и были так же далеки от политического диссидентства, как Иероним Босх от китайского либерализма. Небольшое число людей такого плана уже даже были относительно известны на Западе, но большинство, как и наши герои, ещё нет — выехали в основном в Израиль, Нью-Йорк или Париж в потоке «третьей эмиграции», образуя свой островок «диссидентов от искусства». Это означало, что эти люди — по причине характера или формы их творчества — не могли в то время быть признаны в официальном искусстве (таких было много в Москве и в Ленинграде в 60-х годах, но только некоторая часть их решилась на отъезд, что позволялось тогда для них). Среди них были очень разные люди, но некоторые были объединены узами ещё прежней московской и ленинградской дружбы. Политические же диссиденты — независимо от того, были они людьми творчества или нет, — образовывали совсем другую группу.

Остальные же — подавляющая масса третьих эмигрантов — были обычными гражданами, выехавшими, как официально говорилось, «для воссоединения семей». Большинство их выехало в Израиль, но многие попали и в Америку, в которой к тому времени ещё продолжали существовать пласты старых потоков эмигрантов — от так называемых первых, уехавших в начале XX века или после революций, до вторых, попавших сюда после Второй мировой войны. Некоторые из этих людей жили и в Европе, во Франции например.

— Нет, здесь жить можно, — продолжала Любочка, отхлебнув винца. — Меня, например, уже берут на работу, всего три месяца поискала и уже нашла. Отличное рекламное агентство. Не зря кончала, как и ты, Игорь, иняз.

Игорь Ростовцев посмотрел на неё снисходительно, даже не понимая, на что она намекает.

— Наверное, как всегда в интеллигентской эмиграции, — бесцеремонно объяснилась Люба, — жёнам придётся тянуть мужей. А они должны найти творческий выход. А потом всё станет на места. Возможности здесь, слава богу, есть.

— Меня некому тянуть, — усмехнулся Ростовцев. — Я один, как смерть, и однажды уже бродил по Гарлему. Правда, днём.

— И как? — расширила глаза Лена.

— Да только заглянул на минутку. Правда, один парень тут же подошёл и сказал: «Пиджак у тебя хороший». Я и говорю ему: «Нравится? Хочешь, подарю?» Он подумал и говорит: «В другой раз». Только и всего. А ещё болтают: «Гарлем, грабители, убийцы». Не зарезали, видите.

— Тогда за Америку! — вскричала Люба. — Раз не зарезали.

Выпили.

А Генрих Кегеян вспомнил другое: свои первые дни в Вене. И одно ощущение, которое всё время возвращалось ему в память — но, слава богу, только в память, а не во всё существо. На второй день после приезда он вышел один на улицу — купить сигареты — и вдруг почувствовал, что… попал в какой-то искусственный мир и всё, что он видит, — страшные в своей отделённости дома, люди, не говорящие по-русски, — нереально, как сон, превратившийся в явь. На мгновение он даже почувствовал, что его сознание не может воспринимать увиденное и он сходит с ума. Он тут же вернулся в свой номер и, только взглянув на жену, почувствовал, что возвращается в норму. Этот странный взрыв «сумасшествия» повторился потом ещё раз — и не больше. Но тайное чувство «чуждости» всего окружающего — осталось. С этим скрытым чувством можно было жить; с тем жить было невозможно, дорога была только на тот свет. Он усмехнулся: он знал, что пронесло и он остался жить.

— Что смеёшься, Генрих? — улыбнулся Андрей. — Поди уже чувствуешь себя нобелевским лауреатом?

Все захохотали.

— Смех смехом, а нам надо организоваться, — заявил Генрих. — Мы ведь ждали тебя, Андрей, и фактически ничего не делали.

— Как не делали? — удивился Ростовцев. — Я разослал свои стихи во все русские журналы, издания и газеты, а также еврейские и американские. И не получил ни одного ответа. А, хотя нет, вру. Один редактор написал, что не понял моих стихов.

— Если бы стихи послал Пастернак или Заболоцкий, был бы тот же ответ. Этот мир мёртв для поэзии, — отрезал Генрих. — Нам надо искать другие пути.

— А как же Павел? Как у него дела?

Павел Сметов был один из лучших неконформистских поэтов в Москве. Он приехал в Нью-Йорк два месяца назад, за два дня до своего дня рождения: ему исполнилось 28 лет.

— Знаешь, что сказал ему этот знаменитый славист? Как его… Завкафедрой в Колумбийском университете… Он сказал: «Молодой человек, зачем вы сюда приехали с такими прекрасными стихами? Немедленно возвращайтесь обратно».

И Генрих улыбнулся.

— Возвращайтесь? — взвинтилась Лена. — Этот славист, что, идиот? Куда возвращайтесь? На Луну? Неужели он не знал, что Павла и всех вас на пушечный выстрел не подпускали к московским издательствам? Как будто для кого-то секрет, что сюрреализм запрещён в СССР.

— Лена, побереги нервы. Что с него взять…

— М-да… И куда же Павел подался?

— Пишет для «Русского слова», — произнёс Генрих. — Снимает квартиру. Он не сможет сегодня прийти: встреча у него с важным американцем. Ну, заочно он, конечно, с нами… Андрей, наше общее заключение такое: лучший путь — создать свою собственную творческую организацию, написать манифест, биографии, перевести на английский и разослать по всем американским издательствам. Может быть, помогут. Поодиночке нам не пробиться. Мы же не сидели в тюрьме в Союзе. Конечно, каждый может пробивать свои вещи в американских и русских издательствах индивидуально, но без общих усилий нам не обойтись. А тебя здесь уже немного знают, Андрей. Павел говорил мне.

— Каждому надо отдельно подготовить манифест, предложения, идеи. И соберёмся уже вместе с Павлом. Создайте общую программу. Я или Генрих переведём, — вставила Люба.

— Андрей, есть соображения, как назвать нашу группу? — спросил Ростовцев Игорь.

— Конечно, есть. «Независимые». Группа независимых. Нужно показать, что мы имеем собственное лицо и ни от кого не зависим. Особенно политически.

— Достойное название, — кивнул Ростовцев. — Пастернак бы одобрил. Да и Лёня Губанов тоже.

Все помолчали.

— Как-то он, Лёнечка наш, сейчас там, в Москве? — вздохнула Лена. — Всё-таки, что ни говори, во многом можно сомневаться, но он-то поэт Божьей милостью… Лишь бы не погиб, как Есенин.

— Нам надо сейчас забыть о поэзии, Ленка, — вставил Генрих. — Всю свою жизнь я прожил в Москве и больше всего на свете любил стихи. Я и сам поэт. Но мы попали в другой мир. Это же Марс, чёрт возьми. Не нам навязывать ему свои законы. Русская поэзия? Да кому она здесь нужна! Здесь на свою-то смотрят как на хобби для умалишённых…

— Художникам здесь, конечно, полегче, — заметила Люба. — И прозаикам. Ты, Андрей, всё же в основном прозаик. Тебе будет легче. Ну а другим надо что-то искать. Особенно хорошо здесь идёт документальная проза. Отчёт о собственном опыте. И политика, конечно, больше всего, но это не наше дело. А связи у нас некоторые есть…

— За встречу в ПЕН-клубе!!

— За нас!!

Все улыбнулись, выпили, и всем показалось, что они в Москве.

— А я не буду ничего искать, — вставил Ростовцев. — Извините, но я поэт. И больше ничего делать не буду. Даже документальную прозу.

— Разумеется. Надо сохранить себя и в то же время умудриться войти в мир, в печать, — вздохнул Андрей. — Для чего же мы тогда приехали? Писать в стол можно было бы и там. Надо разобраться во всех возможностях. Но при этом не терять себя.

— А мы с Генрихом, слава богу, скоро потеряем эту мерзкую конуру, — сказала Любочка. — Толстовский фонд обещал помочь снять квартиру, если я устроюсь на работу.

— Ну почему же она такая уж мерзкая? — удивилась Лена. — По-моему, мило, уютно.

— Да отель мерзкий; в номере ещё ничего, жить можно. Это ведь отель для бедных. Точнее, пристанище для них, — произнёс Генрих.

— Ну хватит, Генрих, не напускай мраку, — вставила Любочка. — Выпьем за жизнь!

— За жизнь! — подхватили все.

— А как Миша Замарин? — вдруг с какой-то тоской воскликнул Андрей. — Господи, как я мог забыть о нём!

— Ну, знаешь, этот хоть и художник, но к нашей компании не относится, — ответил Генрих. — Вообще, вот уж странный мужик. Ещё в Москве был такой. Он уже год здесь, и знаешь, вот кто уж действительно изменился тут, так это он: ещё более кошмарный стал. Одичал. С семьёй недавно разошёлся. Ира с ребёнком живёт отдельно. Работает в библиотеке. А он… Чёрт его знает, что он делает.

— Да, мы слышали, что у них произошёл разрыв. Ну и ну. А ведь там были не разлей вода… Я ведь знала Иру немного, — задумчиво произнесла Лена.

— Ничего, мы здесь пробьёмся. Увидим мир. И всё будет в порядке! — скрепил Андрей. Остальные поддержали.

Разошлись уже поздно ночью.

4

Следующие дни прошли для Андрея и Лены как в тихой лихорадке, прерываемой неожиданными и выводящими за предел существования впечатлениями. Было тревожно, иногда страшно за будущее, а потом страх прятался и ликовала, как младенческое небо, надежда. Всё — от еды до диких кафе с гомосексуалистами — удивляло и озадачивало. Хотя теоретически они многое знали, но на самом деле даже то, что знали, было другое.

Заглянув — между делом — в Толстовский фонд, Андрей обрадовался, когда ему вручили письмо от довольно известного американского слависта. Выйдя на авеню — скамеек почему-то нигде не было, — Андрей прислонился к красной стене дома и прочёл:

Дорогой господин Кругов!

Отвечаю Вам на адрес Толстовского фонда, который Вы указали в своём письме из Вены. Надеюсь, что Вы уже в Нью-Йорке.

Всё, что я слышал о Вашем творчестве, несомненно, интересно. Хотя у меня сложилось впечатление, что оно довольно элитарно. Но воспоминания о самиздатском подполье в СССР наверняка привлекут внимание американских издателей — советую Вам начать с этого, тогда будет легче опубликовать Ваши рассказы и эссе. Без политики в Америке не выжить.

А теперь о работе. В США, как Вы знаете, практически нет социального страхования. Уровень преступности чрезвычайно высок, постоянно имеют место социальные конфликты, особенно в крупных городах. Безработица растёт, найти работу очень и очень непросто.

Вы как филолог и писатель можете искать места в университете. Но судите сами: у нас недавно на освободившееся место было подано более двухсот заявлений и половина из них — от безработных профессоров. Но у Вас есть шанс устроиться в качестве native speaker (носителя языка), потому что Вы гражданин СССР и являетесь носителем русской культуры. И если Вам удастся устроиться в подобном месте (на что я искренне надеюсь), то советую работать спокойно, тихо, ни под каким видом не критикуя никого и ничего. В противном случае Вы сразу лишитесь места.

Помните, у нас свобода, в том числе и свобода умереть. Официально Вы имеете, конечно, право высказывать любое мнение, но всегда учитывайте, что далеко не всем это нравится, особенно это касается высоких инстанций. Вы, возможно, вновь усомнитесь в моих словах, но я могу привести Вам массу примеров историй весьма и весьма печальных.

Высылаю список лиц и издательств, куда Вы могли бы обратиться. Надеюсь, что моя искренность пойдёт Вам на пользу.

С уважением,

Профессор ДЖ.

Письмом этим Андрей в целом остался недоволен — оно оставило какой-то неприятный осадок в душе. «Чёрт возьми, не успели приехать, а уже пугают. Ну, хоть список пригодится», — подумал он, пряча письмо в карман.

Маленький негритёнок оглушил его своим криком. Все спешили, бежали — в магазины, в кафе, в порнографические кинотеатры, неизвестно куда. Реклама ревела: «Наслаждайся, наслаждайся, наслаждайся!» Но не предлагала ничего, кроме сигарет. Впрочем, по пути ему всё время совали в руки какие-то маленькие бумажки с приглашениями за умеренную плату отдохнуть в объятиях неких дам, силуэты которых виднелись на билетиках…

Клубок дней для Андрея с Леной путался и мелькал, как огни реклам, разожжённых воем сирен. Встречи в эмигрантских офисах (по поводу трудоустройства), бесконечные анкеты, вопросы, списки… Сталкиваясь с обычными эмигрантами, Андрей видел, что и простую работу надо искать так же напористо, выдерживая конкуренцию, как будто речь шла о вакансии в Академии наук.

Удивил его и Павел. Он встретился со своим когда-то беспечным московским другом в полупустынном и пыльном пивном баре. Втроём — включая Лену — они сидели за стойкой, и только они, кажется, во всём баре разговаривали, остальные молчали, каждый за своим пивом.

Павел похудел, загорел и выглядел — в отличие от Генриха и Игоря — уже не по-московски, хотя и торчал здесь, в Америке, не дольше, чем они.

— С поэзией надо завязывать, — сказал он Андрею. — Хорошо, что ты в Москве писал не только стихи, но и прозу. Тебе легче будет. Но я всё-таки пробью свою книгу стихов в «Ардис» — есть такое маленькое американское издательство для русских.

— Что это за мир, из которого ушла поэзия? — удивилась Лена. — Ушло священнодействие…

— А здесь даже русские не читают стихов. Даже они здесь меняются, — холодно заметил Павел, заказав ещё три стопки виски. — Но жить здесь можно. Не только русские живут на свете. Мне в чём-то даже нравится. Всё оголено, как на скотобойне. Если умеешь — сам пей кровь, если дурак — из тебя будут пить…

Андрей огляделся.

— Да, только по внешнему «рисунку» здесь всё сложно. Но принципы здешней жизни очень просты, с этим я согласен. Я уже сам достаточно повертелся среди американцев, язык сходу схватил, да и раньше знал немного… Но ведь есть разные люди и разные слои…

— Андрей, вот ты идеалист до мозга костей, веришь чёрт знает во что, даже в дружбу. Но дружба здесь, оказывается, тоже меняется. От друзей-эмигрантов жди только гадостей. Борются кто за жизнь, кто за славу. Даже Генрих уже успел подложить мне свинью. Хотя и я ему тоже, по правде говоря. Но манифест мы составим.

После этого разговора был другой, очень милый, в американском ПЕН-клубе (помогли и рекомендательные письма из Вены). Его генеральный секретарь, датчанка Кэтрин, встретила Андрея с улыбкой и готовностью помочь. До самого президента было не добраться, но Кэтрин сама состряпала письмо в Толстовский фонд, дала адрес старой переводчицы, познакомила, свела… И пригласила на вечер в доме ПЕН-клуба.

Это было вечером, и Андрей с Леной, ободрённые и весёлые, возвратились в отель, в свою комнату. Даже тараканов стало как будто поменьше. Включили старенький телевизор. Пахнуло фильмом ужасов: на экране из стоящих в ряд гробов медленно и страшно поднимали головы мертвецы. Как ни странно, было это здорово сделано, очень живо и даже с какой-то любовью, точнее, со знанием трупов. Во всяком случае, трупной жизни. Но среди ночи — чёрно-небоскрёбной нью-йоркской ночи — Андрею вдруг стало плохо: сильная боль в сердце. «Опасность инфаркта», — ужаснулась Лена. Собрав воедино все свои знания английского, она позвонила по внутреннему телефону — в отеле был врач.

— Пятьдесят долларов, — протрубил в трубку врач.

Она не поняла.

— Что?

— За мои услуги вы должны заплатить мне пятьдесят долларов.

— У нас… У нас нет сейчас таких денег, — голос Лены дрогнул. — Но потом наш фонд всё оплатит.

— Нет, вы должны заплатить немедленно.

— Но это же сердце, это опасно… Мой муж может умереть.

— Меня это не касается.

— Что?!

— Утром идите в больницу для бедняков и эмигрантов. Адрес — Рузвельт-авеню, три.

— Но ведь ему плохо…

Врач повесил трубку.

Они не спали всю ночь. Наутро Лена отвела Андрея в указанное учреждение. Они шли пешком. В больнице была очень длинная процедура и океан народу. Почему-то всё чаще и чаще привозили раненых. Лена дрожала и ни о чём не могла думать.

Когда всё, наконец, прояснилось, оказалось, что дело было не в сердце, а в грудной мышце — и это вызывало боль, похожую на сердечную. Ничего опасного. Нужно было жить и бороться.

Но уже что-то изменилось в душе Лены. Она не могла забыть ночного врача. Андрей отнёсся к этому проще.

— Главное, что я здоров, — сказал он ей потом. — Значит, судьба за меня. А против судьбы не попрёт даже американская медицина. Не плачь и забудь.

И они опять бросились — на улицы, в вихрь, в дождь людей, в сумасшедшие огни, навстречу этой новой жизни. Негритянка — уборщица из отеля — по-доброму улыбалась им и что-то лепетала на своём сленге.

5

Манифест «Независимых» был готов. Последнее заседание прошло у Павла, все точки над «i» были расставлены, союз советских сюрреалистов объявил о своём существовании Нью-Йорку. Перевод шёл быстро, адрес — через связи Павла — был в кармане. Начались первые встречи с людьми из американских издательств. Например, Андрей и Лена познакомились с дочерью старых эмигрантов, которая была переводчицей и отлично говорила по-русски.

Наконец вечером Андрею и Лене удалось дозвониться до Михаила Замарина. Миша был единственным из числа их друзей в Нью-Йорке, которого они ещё не видели. Их и всего-то было пять (считая Любу). Больше никого из эмигрантов во всей Америке Андрей не знал.

Разговор начала Лена. И она тут же рассказала о случае с врачом.

— Ради бога, Миша, — говорила она торопливо, — объясни. Ты здесь уже больше года. Почему, почему он так сделал? У него что, мало денег?

— Денег у него достаточно. Издать все книги ваших «независимых» — для него раз плюнуть, — сухо ответил Миша. Голос его был очень дальний. — И он поступил с вами совершенно нормально. Ты вела себя некорректно, умоляя его прийти, после того как уже получила отказ… Да не кричи, а выслушай меня, пожалуйста. Он не пришёл из принципа, потому что деньги здесь — божество. Если бы даже на месте Андрея была его собственная мать, он всё равно потребовал бы платы и не пришёл бы, если бы мать не заплатила. Божество, как известно, выше родственных связей… И глупо на него негодовать, он сделал то же, что сделал бы каждый врач.

— Ты что, уже сошёл с ума за этот год? — рассвирепела Лена.

— Не веришь, сама узнаешь.

Трубку взял Андрей.

— Миша, а как твои картины? Идут?

— Понемногу. Но я не жалуюсь. Ведь ты знаешь, не живопись для меня главное.

— А с главным как?

— О, об этом не по телефону.

— И с Ирой ты разошёлся, вот…

— Ну что ж, это судьба. Здесь, кстати, многие расходятся. Потому что каждый по-разному реагирует на Нью-Йорк.

— Наоборот, надо сплотиться.

— Вот Ира и сплотилась. Нашла себе американца. Ребёнку будет лучше, да и мне тоже.

— Ну, с тобой невозможно говорить. Когда увидимся?

— Завтра вечером я уезжаю. До того света ещё увидимся. Обними Лену. И пусть не вешает носа. Путь привыкает. Я дней через десять вернусь. Пока.

После такого телефонного разговора на следующий день Лена и Андрей прибыли в Толстовский фонд для «серьёзного разговора». Но письмо из американского ПЕН-клуба, видимо, подействовало, и ничего особенно серьёзного не было: сотрудник заявил, что готов терпеть обузу.

— Обычно, — объяснил он, — два-три месяца, и мы прекращаем оказывать помощь — за это время человек должен найти хоть какую-то работу. Если кто не владеет английским языком, не беда — чтобы таскать ящики и грузить кирпичи, не надо никакого языка, даже ангельского. И такую работу найти нелегко, но можно. Но ваш случай особый. Считайте себя счастливчиками. Может быть, даже полгода потерпим. Но больше восьми месяцев — ни-ни. Ищите везде, где можно, идите в университет, в колледж, в школу — куда угодно, и скорее, скорее, скорее. Не теряйте ни минуты. Вопрос если не смерти, то жизни. Учитесь понимать западную жизнь. Ни минуты даром.

А через несколько часов они уже были на вечере в ПЕН-клубе. Были там и Генрих, и Игорь. Увы, в чём-то Павел был прав. Андрей почувствовал, что, несмотря на всю многолетнюю и проверенную дружбу в Москве, здесь они смотрели на него как на конкурента. Хотя и сотрудничающего в общем союзе, но когда отдельно — то конкурент. И Лену поразили, мягко говоря, недовольные взгляды Любы.

Дом был фешенебельным, залы — тоже. На потолках — ангелы. Внизу, на полу, — люди. Некоторые — самодовольные, другие — нет.

— How are you?

— How are you?

— How are you?

Милая Кэтрин указала Андрею на нескольких знаменитостей. Но Андрей привязался к одному ирландцу, переводчику (он свободно говорил по-русски), поэту и бывшему другу Сэмюэла Беккета. Он — единственный среди зала — был пьян и продолжал пить. Назначили встречу. Даже Лена была недовольна.

— Ну что ты к нему привязался? — строго шепнула она Андрею. — Здесь есть люди поинтересней. Смотри, Любка с Генрихом так от этого знаменитого и не отстают…

— А личико-то у него, у знаменитого… — заметил Андрей. — У крота и то подуховней.

— Да бог с ними, с его личиком и с ним. Нам же нельзя погибнуть.

Андрей подошёл к знаменитому:

— How are you?

Под конец вечер принял какие-то строгие черты. Знаменитости уехали. Кэтрин — её всегда окружали милые люди — простилась с Андреем. И даже поцеловала его. Поэт-ирландец говорил о Джойсе с Любочкой и Леной.

К Андрею подошёл слегка подвыпивший субъект и представился: журналист. Он внимательно просверлил Андрея глазами и проговорил:

— Вы русский?

— Да.

— Я вам скажу кое-что. Вы понимаете меня?

— Да, да, я в Москве всю жизнь учил английский.

— Если вы сможете выжить в Нью-Йорке, вы сможете выжить в любой точке земного шара.

И журналист захохотал.

— И может быть, не только земного, — добавил он. — Серьёзно говорю. Это джунгли, и я люблю такую жизнь. И запомните: это будущее всего человечества. Вы попали в XXI век, даже в XXII. Гордитесь.

— Горжусь.

6

Замарин вышел из своей однокомнатной квартирки в Вудсайде. На противоположном берегу Гудзона рос, как призрак, Манхэттен. А Вудсайд умилял своими низенькими трёх-четырёхэтажными кирпичными домиками — их было море, которое уходило далеко за Вудсайд, в другие регионы. И это был реальный, карикатурно-убогий Нью-Йорк, в котором и жило большинство населения города.

Миша сел в автобус. Через несколько остановок сошёл. Рядом было кладбище — широкое, как каменное море. Сначала он просто решил прогуляться. Сегодня ночью — эта дурацкая поездка в Бостон по делу. Был ещё яркий день, и солнце палило. Узкие дома-скалы Манхэттена по-прежнему громоздились на той стороне. На кладбище было две-три скамейки, и Миша присел на одной из них. В руках его был портфель, в нём книга и альбом для рисования. Небрежный пиджачок придавал ему какой-то похмельный вид, хотя он не пил вина. Был он среднего росту, и лохматая большая русая голова его с чуть неподвижными глазами производила впечатление далёкое от мира сего, но уверенное.

Кладбище почему-то напоминало ему Манхэттен, только маленький, приземистый, ибо надмогильные каменные сооружения были громоздки, широки, устойчивы, точно каменные коробки, и разбросаны мириадами по всему пространству огромного кладбища. Это был могильный каменный город — без кустов, почти без зелени, если не считать нескольких деревьев, без отдельных крестов (кресты, когда попадались, были врисованы в каменные надгробия). И только бесчисленные имена… На самом кладбище — ни души. Только вой машин издалека.

Так и просидел Миша с полчасика на скамейке в могильном «Манхэттене», посматривая на другой, реальный, из тумана которого вырастали каменные живые громады. Потом вынул из портфеля альбом и начал быстро рисовать, делать наброски. Книгу на английском не тронул — в неё и заглядывать было страшно, а купить — почти невозможно. Она почти не продавалась. Около скамейки его села птица — чёрненькая. Рисовал он легко, уверенно, и выходило что-то реально-скрытое: тот же Манхэттен, но уже на другом уровне сознания. Он почти забылся, ушёл внутрь и не заметил, как на скамейку присела огромная, старая, рыхлая женщина лет пятидесяти, с сумкой в руке. Волосы её были раскиданы, из рваной сумки торчала бутылка вина.

— How are you? — наконец спросила она его.

Замарин посмотрел на неё.

— Thank you. I am all right, — ответил он. И продолжил рисовать.

Женщина уставилась на Манхэттен. Она не была пьяна, но глаза её были так землисты (словно заброшены землёй), наверное, землистей, чем у тех, рядом с которыми они сидели.

Потом она запела.

Замарин не обращал внимания: рисовал и рисовал. А когда кончил, резко встал, бросил альбом в портфель и направился к выходу с кладбища. Женщина пошла за ним. Она уже не пела, а просто бормотала — то громко, то тихо, как бы про себя.

Миша пересёк грязную улицу с почти наезжающими друг на друга машинами, обогнул лежащего на земле старика и зашёл в первый попавшийся бар на углу. У стойки в полутьме бара неподвижно сидели трое мужчин — в отдалении друг от друга. Замарин присел у окна, у маленького столика, взяв бифштекс, пиво и салат. Из окна он увидел, что женщина тоже пересекает улицу. Отпив пива, вынул книгу из портфеля и стал читать, открыв её посередине. В это время в бар медленно вошла та женщина. Она видела, что Миша вошёл туда. Посмотрев на него, она тихо села напротив.

— Кофе, — как бы молча сказала она.

Бармен, не удивлённый, бросил на неё жидкий взгляд.

Женщина не пила, а смотрела, больше на Мишу. Тот, взглянув на неё раз-другой, углубился в чтение. Иногда лицо его светлело. Забегала жёлтая длинная собака. Так прошёл один час.

Наконец Замарин встал, подошёл к женщине и сказал ей, чуть улыбаясь:

— Ну, до свиданья, мой последний, единственный друг.

Но женщина не поняла его, хотя его английский был вполне ясен. Она остановила на нём свой землистый взгляд, в котором как будто что-то давно погасло, и чуть-чуть удивилась.

— How are you? — спросила она.

— О’кей, — ответил Замарин. И вышел из бара.

7

Неожиданно у Андрея дела сдвинулись, улучшились. В течение двух-трёх недель он побывал в нескольких важных местах: в редакциях русских эмигрантских газет, журналов, в американских издательствах и университетах. В крупнейшей эмигрантской газете ему сразу предложили сотрудничество — писать статьи о положении диссидентов. Он уже давно решил вместе с Леной: всё что угодно, но только не политика, не вовлечение в эти игры. Но объявить об этом открыто — значило бы создать себе репутацию сомнительного, странного человека (в лучшем случае): в большинстве все наперебой стремились именно к политике, за редчайшими исключениями. Поэтому была выработана тишайшая тактика: сбить с толку, писать как ни в чём не бывало только об искусстве и литературе, критикуя главным образом догматизм и сталинизм в культурной политике, и в любой критике не противоречить собственной совести.

Возможны были и другие «приёмы». Но, кроме газеты, существовали и литературные журналы. Один из них, самый старейший, самый уважаемый — в нём в своё время публиковались Бунин и Ремизов — и который досконально изучался славистами всего мира, дал согласие на публикацию рассказов Андрея. Это произошло не без помощи профессора из Йельского университета, ставшего поклонником Кругова. Редактор журнала не жаловал всё новейшее, но сдался и решился даже на публикацию стихов Павла и Игоря.

Встреча с ним — уехавшим из России с Белой армией — оставила у Лены и Андрея двоякое впечатление: с одной стороны, живой памятник истории, человек, знавший всех знаменитостей — от Есенина и Маяковского до Шаляпина и Рахманинова, а с другой — была в нём какая-то странная застывшесть, как будто он просто перешёл из одного века в другой — и замер. Было в нём много злости, но мало жизни. Изумляли его одновременная искренность и окаменелость. Он был хранитель, но не больше. Профессор из Йеля был поживее.

…Понемногу утихал ужас перед сумасшедшими на улицах, в карманах всегда были наготове бумажки по доллару, чтобы отдать в случае нападения, соблюдались и другие предупреждения. Вой сирен, пар из-под земли меньше ассоциировались с адом. Поездки в метро по-прежнему были, однако, довольно мучительными.

Почему-то люди в вагонах метро избегали смотреть друг другу в глаза, они вообще не замечали друг друга.

«О чём они думают?» — спрашивала себя Лена.

А дни мелькали, как встречи. Манифест «Независимых» был разослан в сто пятьдесят организаций. Изучался английский, читались собственные статьи, светила надежда.

— Но где она, американская жизнерадостность? — говорила Лена. — Вот что меня удивляет.

— О, видела бы ты, как они хохочут в офисах! — отвечала, улыбаясь, Люба. — Правда, не всегда.

— А ты зато не видела нашего священника-хохотуна из самолёта, — парировала Лена.

— Здесь можно жить, — вмешался Андрей. — Какой огромный мир! Надо его понять и узнать до конца.

Иногда возникающее, внезапное ощущение какой-то дикой свободы овладевало им. Он стоял в центре Нью-Йорка, между небоскрёбами и монотонно-обезумевшими рекламами, вглядываясь в толпу и поражаясь животности её.

«Вот каждый из них сам по себе, — думал он. — Как волк. Один волк в машине, в золотых часах. Другой — чёрен от грязи. И никому до тебя нет никакого дела. Ты один. Делай что хочешь. Закон запрещает только то, что уже невозможно не запрещать. Но и это можно обходить, при удаче. Иди и прогрызай себе путь сквозь живую стену. Ты один в целом мире. Как в первобытных джунглях. И только один вопль с экранов ТВ, с реклам, один призыв: наслаждайся, наслаждайся, наслаждайся! Где-то это отвечает каким-то забытым инстинктам в человеке».

И пар свободы окутывал его… Ему становилось смешно. «Ехал в двадцать первый век, — думал он, — а попал в каменные джунгли».

«Здесь никто не подаёт нищим, — говорил ему как-то Игорь. — Здесь можно только брать. Здесь ради денег можно всё».

…А Любочка Кегеян поступила, наконец, на работу, они с Генрихом быстро сняли квартиру и отдались новоселью.

8

Вскоре Андрею повезло: крупное американское издательство Doubleday взяло на рассмотрение сборник его лучших рассказов. Рукопись должны были прочитать специалисты по советской литературе, читающие по-русски, дать заключение, и от этого зависело, будет ли она переведена и опубликована. Переводчица из Doubleday, толстушка Энн русского происхождения, уверяла Андрея, что она не сомневается в том, что книга будет опубликована: рассказы исключительно сильные, мастерски написанные. Но она настойчиво советовала ему перейти к «документальной прозе» или, на худой конец, к романам. И дала адрес и телефон своей знакомой — крупной известной переводчицы русской литературы, специалиста по Булгакову и Платонову — Анны Гейзенберг. Та уже слышала об Андрее.

Кругов немедленно позвонил и был тут же приглашён на вечер к ней. Вечер состоялся через неделю. В обширной квартире в Манхэттене, на пятнадцатом этаже, Лена и Андрей встретили самых разных людей. Сама хозяйка, чем-то знакомая старушка, хорошо знала русскую литературу. Приглашённые — из эмигрантов, «интеллектуалы», как чуть иронически их называла сама хозяйка, журналисты, художники, фотографы из новой и старой эмиграции. В основном из новой. С некоторыми Андрей уже успел хорошо познакомиться, эти были уже «приятелями». Но своих друзей по Москве — Генриха, Любу и Игоря — Андрей и Лена здесь не увидели. Американцы представляли как профессорско-славистскую элиту, так и иные круги.

Всё было организовано по американскому принципу самообслуживания — каждый подходил к столу и брал то, что хотел. Гости разбились на группы, но переходили из одной группы в другую.

Виктор Лесицкий, лохматый журналист из новой эмиграции с радиостанции «Свобода», подошёл к Андрею, подмигнул ему, отхватил кусок колбасы, опрокинул в себя виски, опять подмигнул и спросил:

— Ну, как тебе аборигены?

— Ещё не совсем привык.

— Всё бы ничего, но много идиотов, — тихонько шепнул Виктор. — Не люблю оптимистов. Но если оптимисты ещё и идиоты, хуже быть не может.

— Разве среди них есть оптимисты? Не встречал.

— Смотря в каких кругах, старик. На улице, в метро, конечно, оптимистов не встретишь. Оптимист здесь разъезжает на «Кадиллаке» последней модели.

— А с интеллигенцией-то настоящей ты сталкивался?

— Ну, это уж по твоей части. Я здесь два года уже торчу, но, если честно, стоящих не встречал. Ни днём ни ночью.

И Виктор опять хлопнул вискаря. Потом сказал:

— А вот, между прочим, видишь этого пожилого, худого, высокого джентльмена в углу?

— Вижу.

— А ты знаешь, он откуда?

— Из ЦРУ, что ли?

— Из ЦРУ… — пренебрежительно усмехнулся Виктор. — Бери выше. В общем, приглядывайся, старик. Тут зевать нельзя. Я только для виду заливаюсь виски. А так — хватай и рви, пока жив.

Лену между тем отозвала в сторону хозяйка, показывая переведённые ею с русского книги.

— Вы знаете, ваш муж — настоящий писатель. Поздравляю, — тихонько, как бы между прочим, сказала она ей. — Я читала его рукопись. Здесь все ваши эмигранты хотят публиковаться, но писателей среди них я пока не обнаружила. Кроме Саши Соколова. Но Андрею будет трудно.

— Почему? — испугалась Лена.

— Потом поймёте.

Лена отошла от неё с каким-то болезненным, тяжёлым предчувствием, которое она потом заставила рассеяться. Споры, разговоры, совсем неожиданные для Андрея и Лены, разгорались то в одной, то в другой группе. На некоторые из них они довольно нервно реагировали. Почти все американцы свободно говорили по-русски. Но Лена всё-таки успела шепнуть Андрею о мнении великой переводчицы…

Под конец вечера, когда гости стали уже потихоньку расходиться, к Андрею вдруг подошёл тот самый высокий молчаливый джентльмен, на которого указал ему Виктор. Мгновенно Андрей обратил внимание на его лицо: оно явно было не американским, почти определённо европейским — не было на нём этой особой печати примитивизма и пассивности. Андрей знал европейские лица по Вене. Незнакомец своеобразно говорил по-русски.

— Мы так и не познакомились на приёме, — сказал он. В его речи даже сквозили русские интонации. — Меня зовут Рудольф Бак. А вы Андрей Кругов?

— Да, — произнёс несколько ошеломлённо Андрей.

— Знаете, я хотел бы с вами поговорить. Разрешите пригласить вас завтра в ресторан. Приходите один, без супруги. Будет мужской разговор.

И он назвал Андрею адрес.

9

— Я боюсь, что он предложит тебе что-нибудь политическое, — взволнованно говорила Лена. — Надо придумать какую-нибудь лояльную отговорку. Если откажешься по-глупому, то ещё попадёшь в какой-нибудь чёрный или получёрный список. Я слыхала, есть такие. Останемся без работы, а главное, твоим книгам не дадут ходу. Для чего мы тогда уезжали?

— Ты думаешь, может дойти до этого?

— До всего может дойти.

Она металась по их одинокой комнате на пятнадцатом этаже гостиницы.

Целых два часа они ломали голову, анализируя те или иные варианты. Отбрасывали одно, принимали другое, но в одном соглашались: нельзя давать себя использовать.

— Приезжай обратно скорее, — напутствовала его Лена, поцеловав.

Ресторан не бросался в глаза, но внутри был изыскан.

— Андрюша, Андрюша, сюда, сюда! — Рудольф махал ему рукой из глубины зала.

Андрея вновь поразило, насколько свободно этот человек говорит по-русски. Впрочем, уже потом он узнал, что Рудольф так же свободно владеет ещё пятью-шестью языками.

Столик был на двоих, немного в стороне, и, когда Андрей подошёл, лицо Рудольфа опять врезалось в его сознание; слишком необычное — уже седые волосы, но полные ума и жизни глаза. Впрочем, в глазах, в их заглубине, мелькало иногда что-то зловещее, но не в смысле угрозы, а само по себе.

— А я ведь, как вы, мой друг, уже, конечно, догадываетесь, много раз бывал в Москве, — начал Рудольф. — И, кстати, читал ваши произведения в самиздате. Не в моем духе, но хорошо. На мой взгляд, им недостаёт жестокости. Не забывайте, мы в XX веке. Но, самое главное, есть талант, большой талант, это бесспорно. Есть некоторое сокровище, которым вы владеете и которое по-разному можно употребить. Не правда ли?

«Ну, начинается», — подумал Андрей.

Он был так напряжён, что совсем не замечал изысканной еды, расставленной перед ним. Рудольф заметил это. Он сделал лёгкое движение рукой.

— Бросьте. Расслабьтесь. Я отлично знаю, о чём вы сейчас думаете, — он смотрел прямо в лицо Андрею. — Но вы ошибаетесь, мой дорогой друг. Наш разговор будет совсем на другую тему, а главное, другого направления. На очень приятную для вас тему. Разговор будет о России.

— О России?

— Да, а что? Уж не станете ли вы уверять меня, что вы не любите эту страну?

— Но…

— Только без «но». По одной вашей реакции на некоторые замечания на нашем вчерашнем вечере только идиот мог не понять, как вы относитесь к России. Хотя речь шла всего лишь о её прошлом, об Иване Грозном. Да, по некоторым вашим репликам и вашей жены видно: жива, жива ещё матушка-Русь… Вы ещё пытались не выдать себя. — Рудольф расхохотался и выпил вина. — Ладно, будем говорить предельно дружелюбно и предельно откровенно. Понятно, почему вы уехали и что вы любите. А теперь с моей стороны: частично, по совместительству, я представляю институт, который изучает Россию, не только Советский Союз и не только РСФСР, но и прошлую Россию, Россию в целом и даже Россию в будущем. Но этот разговор я хочу с вами вести — поверьте мне сначала, а потом всё поймёте сами — как частное лицо. Я на свой риск хочу поставить один психологический эксперимент. Согласны?

Андрей был настолько поражён необычностью сказанного, а также чуть скрытым юмором незнакомца, что почти машинально кивнул головой, хотя напряжение оставалось.

— Ну вот и прекрасно. Но я начну всё-таки с теории, с философии, если угодно, ведь всё серьёзное всегда начинается с теории, не так ли?

И Рудольф опять легко и непринуждённо выпил вина.

— Я раскрою вам один американский секрет, — продолжал он. — Это касается научных исследований… Не правда ли, признайтесь, мой друг, вы не того ожидали, боялись, что из вас будут вытягивать секреты? Но всё получается наоборот… Ну не забавно ли?

И Рудольф опять расхохотался, причём очень здоровым смехом.

— Так вот, эти исследования касались жизни и психологии наций, вопросов, почему одни народы выживают, другие погибают и так далее. И знаете, что мы обнаружили? Что, конечно, есть разные комплексы причин, но главная и решающая причина выживания нации — её любовь к себе, к своей культуре, к своему духу. Если этой любви нет, народ погибает и ассимилируется. Если эта любовь есть, народ обычно выживает, если отсутствуют чересчур катастрофические внешние обстоятельства. Но если эта любовь есть в высшей степени, народ становится великим народом и может играть большую роль в мировой истории. Такой народ, как правило, трудно уничтожить… Эта любовь, как вы знаете, есть у вас, русских. Я бы даже сказал, что любовь русских к России — и это видно из вашей литературы, истории, психологии, прошлой и текущей, — поразительна, уникальна, но и, во-первых, довольно загадочна для нас, западных людей, а во-вторых, конечно, является вашим мощнейшим оружием исторического выживания. Скажу даже более: без этой любви вы бы давно погибли и не было бы ни вашего могучего языка, ни Москвы, ни вас самих…

Андрей вдруг разозлился (оцепенение прошло, и он почувствовал какую-то враждебность).

— Уж не хотите ли вы узнать моё мнение, в чём причина такой любви?

Рудольф даже задрал голову к потолку от хохота.

— Мой друг, если бы вы сами, русские люди, знали бы причины этой любви, эти причины знали бы и мы, ваши враги. А зная причину, легче устранить и следствие. Но дело в том, что, по-видимому, эти причины очень трудно познать, в том числе и носителям этой любви. Она как кирпичик первобытия, как первооснова, и такие вещи часто неуловимы. И всё же мы как истинные западные люди, аналитики и эмпирики, ненавидящие всякую мистику, упорно анализируем вас, просчитываем на компьютерах всю вашу великую литературу, копаемся в вашей истории, религии, психологии, в дневниках великих людей, даже в ваших любовных письмах, и всё это, заметьте, с помощью новейших технологий и психоанализа. Мы отлично знаем все ваши слабости и все ваши плюсы, мы опросили тысячи немцев о вас, и результаты этих опросов хранятся в памяти компьютеров, нам почти всё понятно, кроме одного: вашей любви. Нам неизвестна тайна вашего патриотизма.

Для чего я всё это говорю? Мы знаем факт, но не причину. Если бы знали причины таких явлений — мы бы нашли способ их уничтожить. Мы бы лишили вас вашего самого страшного и необъяснимого оружия. И тогда мы бы взяли вас голыми руками. Без всяких войн. Вы бы и не заметили, как стали нашей колонией — политической, экономической, идеологической, культурной и духовной. А потом мы бы с вами разделались раз и навсегда. Чтобы вас взять, мы бы расставили тысячу ловушек, и во многие из них вы бы наверняка попались. О, вы даже не подозреваете, какие существуют изощрённые методы, — Рудольф сделал безразличный, холодный жест рукой. — Но всё это, увы, работает только тогда, когда нет этой любви или она идёт вниз. Вы плетёте нить, вы действуете, казалось бы, вот-вот… И вдруг одним движением всё это устраняется. Все усилия летят в бездну…

— Зачем вы всё это мне говорите?

— Андрей, мы же договорились об эксперименте? Выслушайте меня спокойно. Конечно, мы попытаемся, так сказать, нащупать путь эмпирически, чтобы нанести удары вашей любви. Чтобы, если не сломить, то хотя бы в чём-то поколебать ваш патриотизм…

— И как же, интересно?

— Ну, знаете, тут много методов, — Рудольф даже добродушно махнул рукой и закурил. — Ну, скажем, на ментальном и эмоциональном плане. С помощью радио, эмигрантских газет и так далее, и так далее. Средства есть разные, о многих вы и не подозреваете. Я не говорю, конечно, о бессмысленной, дикой ругани в адрес вашей истории, культуры, веры и так далее. Это чёрная работа. Но есть и более тонкие методы: скепсис, ирония, скрытая усмешка, сочувствие, игра на полуправде и даже на самой правде (и правда может превращаться в ложь, если умело её использовать). Потом незаметная подмена ценностей, лёгкие, скрытые уколы в адрес великих святынь, исторических, культурных, религиозных, каких угодно. Чтобы расшатать любовь к ним. Чтобы позволить вам втайне смеяться над ними, чтоб вы думали, что это возможно. Или, например, потаённо, используя тяжёлые моменты вашей истории, — с сочувственной улыбкой — попытаться развить в вас нелюбовь к себе, отталкивание от самих себя. Исподтишка развить чувство вины у жертвы, хе-хе. Извратить, перевернуть всё. Противопоставить одних другим. Вводить раскол, раздувать ссоры. Естественные позитивные явления, самокритику например, доводить до абсурда, до негативного состояния. Оторвать интеллигенцию от национальных основ. О, современная скрытая пропаганда — она так удивительна! Не для меня, конечно, — и Рудольф рассмеялся. — Одним словом, внутренне парализовать всё.

И всё-таки все эти фокусы скорее остроумны, чем эффективны, — и Рудольф даже радостно всплеснул руками. — Вопреки мнениям некоторых специалистов по тайной психологической войне. Потому что, опять-таки, всё это может по-настоящему работать, если нет той самой любви, о которой я говорил. В противном случае, если даже противник не понимает, что против него плетут, он инстинктивно сопротивляется скрытому нажиму. И часто это вызывает контрреакцию. К тому же разгадать это не так уж и сложно, было бы желание, и бумеранг, в общем, неизбежен.

Тысячи мыслей и чувств пронеслись в душе Андрея, пока Рудольф Бак говорил. Но на поверхности он решил молчать, во всяком случае, говорить как можно меньше. «Ну вот, теперь сиди тут один на один с Мефистофелем», — заключил он всё-таки про себя. Но просто молчать было неудобно, и он вдруг выговорил:

— Вы ведь, оказывается, знаете моё творчество по Москве. А я сюда приехал не один, нас несколько сюрреалистов из СССР. Мы обратились за помощью в американские культурные фонды, организовав литературную группу «Независимые».

Рудольф захохотал.

— Ну вы просто уморите меня своими замечаниями сегодня. А ведь такой серьёзный разговор… «Независимые». Вы не могли придумать что-нибудь менее вызывающее? В мире, где всё зависит от долларов, — «Независимые»! О вас подумают, что вы или дети, или нахальные остряки-циники! Не хочу причинять вам боль, Андрей, но из этой вашей затеи ничего не выйдет. Рано или поздно вы это сами увидите, так уж лучше будьте готовы.

— Хм, странно. В Америке так много денег. Что стоит создать журнал…

— Много денег! Смотря у кого и на что. Вы, в общем, затронули интересную тему. Что нам делать с вашими диссидентами? Любопытная проблема. Денег в Америке, конечно, много, но имейте в виду, что у нас есть миллионы, десятки миллионов, живущих, как звери, в трущобах, на социальное пособие, которое даётся только потому, что иначе они будут резать и отстреливать всех и вся на своём пути, ибо им нечего будет терять. Я уже не говорю о безработных — эти ещё элита по сравнению с этим морем презираемых. Но диссидентам мы будем платить. Не всем, но многим.

— Вы хотите их использовать?

— Дорогой мой, а для чего же они ещё нужны? Но мы подойдём дифференцированно.

Первая категория — это как раз такие, как вы. Нонконформисты в искусстве. Не политические диссиденты. Им — ничего, и по вполне разумным и, надо сказать, уважительным причинам. В наши планы не входит беречь и сохранять русскую культуру и литературу, так что пусть барахтаются, как могут, у нас и так достаточно неприятностей.

Вторая категория — страдальцы, борцы, часто из тюрем. Те, которые настолько пропитаны ненавистью, что готовы забросать бомбами родной город. Фанатики, одним словом. Забавный материал. Ими очень легко манипулировать. Но держать их надо на привязи; ненависть — страшная сила, и её необходимо контролировать.

Третий случай — борцы за справедливость. Искренние идиоты, иными словами — идеалисты. Такими манипулировать легче всего. К сожалению, эти — почти всегда бездарности, за редким исключением. Работают за «правду». Но, поскольку мы умеем правду превращать в ложь, это весьма удобный вариант. Платить можно мало, гроши. Мы не доверяем идеям — ибо убеждения у людей могут меняться. Да у нас и нет идей, кроме идеи эгоизма. Мы верим только в тех, кто служит или предаёт за деньги. Такой пафос. Главная проблема для таких людей — конкуренция; им во что бы то ни стало нужно выбиться, как вы это говорите, в люди. А в люди выбиться нелегко. Но представьте: солдаты, умирающие во имя «эгоизма».

Андрей вновь поразился русскому языку Рудольфа и его русским интонациям. И вместе с тем «нерусскости».

— Четвёртый вариант — писатель, — продолжал между тем «Мефистофель». — Извините, диссидентский писатель. Писатель-политик. Самый сложный для нас вариант. К тому же слишком много индивидуальных особенностей. Увы, деньги здесь не всегда главный козырь. Хотя, между нами говоря, существенный. Но всё-таки основная линия — тщеславие. Вы, конечно, понимаете, дорогой мой, что это просто козырной туз в наших руках. Единственная опасность — большой талант. — Тут Андрей впервые за весь этот разговор засмеялся. — Потому что тогда всё устраняется, даже тщеславие. Но нам нужен не талант, а талантик. Очень-очень маленький. Слава богу, среди них подавляющее большинство именно таких. Тогда всё просто. Свободно-продажная пресса напишет всё что угодно. Мелкий талантик превратится в эдакий синтез Толстого, Данте и Пушкина. Бумага терпит всё. Тщеславие превратит их в слабоумных. А мы будем только дёргать за ниточку. Техника этого элементарна. Но платить будем много.

Пятый вариант — самый нейтральный. Тот, кто на реальном подсознательном уровне работает на деньги или на нас, а на уровне сознания уверяет себя, что работает на «справедливость», на «правду». С ними легко. Платим мало или средне.

Шестой случай — кто работает на «нас». Во всяком случае, считают так. Но весь вопрос в том, кто «мы»? В последнем-то счёте?

И Рудольф тут так великолепно подмигнул Андрею, что тот окончательно растерялся и не знал даже, что сказать. Всё-таки собрался:

— Это уж вам виднее, кто «вы», — сказал он. — Что до меня, то я в этом ничего не понимаю. Конечно, можно сказать, как говорят многие: Америка — это диктатура богатых, банков, большого бизнеса… Но это знают и младенцы. Демократия и свобода — просто цирк для слабоумных. Я это вижу воочию.

— Ну конечно, это так, как вы говорите, — улыбнулся Рудольф. — Но я же говорил о более глубоком, почти неземном уровне… Вы не совсем искренни со мной, мой друг. В отличие от меня.

— Ну и ну, — вздохнул Андрей. — От вашей искренности веет холодом ада. Избави Бог от такого.

И он выпил целый фужер вина. Потом произнёс:

— Кроме того, я не забываю, что то, что здесь происходит, — эксперимент. Вы сами это сказали.

— О да. Но не в смысле лжи. Эксперимент правды. Это действительно самый страшный эксперимент и самый редкий к тому же. Лучше остановимся на полпути и выпьем. А?

— Давайте.

Выпили, помолчали.

— Какие же ещё есть варианты? — спросил Андрей.

— А… — Рудольф вдруг с отвращением махнул рукой. — Есть, конечно, и другие. Но наш общий принцип таков: скажем символически — у врага или, извините, у соседа по планете горит лес. В каком-то регионе. Допустим. И это правда. Но нам надо использовать эту правду не так, чтобы потушить огонь, а чтобы уничтожить соседа. Иногда полезны в этом правдоискатели (с территории соседа). Но это только один уровень. Есть и пострашней, — добавил он довольно сухо.

— А вы не учитываете, — вдруг спросил Андрей, совсем уже внутри себя потерявший контроль, но не внешне, — что среди этих диссидентов вдруг найдётся такой, который поднимет бунт против вас?

Тут Рудольф, как это ни парадоксально, опять расхохотался.

— Андрюша, пусть немногие и поймут все тонкости, пусть скрежещут зубами, пусть даже поплачут, а всё равно делать будут то, что нам нужно. Дело в том, что бунт для нас даже полезен. Мы это используем, правда, больше по отношению к своей интеллигенции. Конечно, контролируемый бунт. Мы умеем всё контролировать. У наших «бунтарей» 60-х годов неплохие счета в банке. Но главное всё-таки в психологии. Надо дать людям возможность порой поплакаться на своих хозяев. Это как отдушина. ЦРУ даже поощряет анекдоты про ЦРУ.

— О, ЦРУ! Некоторые из наших эмигрантов считают, что это очень гуманная организация.

— Вне всякого сомнения. Христос, Будда, Альберт Швейцер и Ромен Роллан должны брать с них пример в этом отношении. Но вот ваши друзья — ваши эмигранты — перегнули палку. Скажу вам откровенно, — и Рудольф заказал кофе. — Опять-таки, видите, какой милый парадокс: я вам открываю государственные секреты и не требую с вас взамен ничего — ФБР завалено доносами приезжающих из СССР друг на друга. Нет, простые люди — как вы говорите, ребята из Одессы — этим не занимаются. Пишут в основном интеллектуалы и борцы за права человека. По своему положению я могу это читать, хотя это мелочь, пустяки, но я читаю, потому что это интересно с психологической стороны. Признаюсь, я вам завидую, когда-то я сам мечтал стать писателем. И если просто взять и опубликовать эти доносы, конечно малую часть из них, — получится роман века. Даже, я бы сказал, двадцать первого века. Но, увы, выкрасть их для вас нет никакой возможности. А стиль, Андрюша, какой стиль… Непревзойдённый материал для эстетов будущего… — Рудольф закатил глаза. — Какое кипение гнева! И последствия в жизни порой бывают трагическими. Это же, извините, не просто литература.

Кругов даже расширил глаза:

— Но, надеюсь, на меня нет доносов?

— Ошибаетесь, мой дорогой. Как раз на вас — хотя вы здесь всего два месяца — целые папки подобных сочинений. Там вы, конечно, и «советский агент», и «платный доносчик», и «потенциальный садист», а ваша жена — даже страшно сказать — «национал-шовинистка». Ваши друзья, Кегеян и Ростовцев, оказывается, отмечали день Восьмого марта. Вот уж не ожидал от них такого. Океан доносов на них. Всё-таки советский праздник, хотя и женский. А уж об одном человеке, который читал Есенина в клубе и твердил, что это великий поэт, о нём даже и не говорите… Ни-ни, — взмахнул рукой Рудольф. — О нём написано такое, что и выговорить-то страшно. Видите, величайшие столпы вашей культуры стали существенными элементами доносов. Ненавидимый всеми Гитлер был куда гуманнее нас. Если не ошибаюсь, при оккупации разрешалось читать Есенина.

Жуткая улыбка и почти неподвижные глаза Рудольфа всё-таки окончательно вывели Андрея из себя:

— Этого не может быть! Просто не может быть! — с какой-то страстью сказал он. — Вы пытаетесь меня спровоцировать!

— Вот так всегда оскорбляют тех, кто говорит истину, — рассмеялся Рудольф. — Мужайтесь, мой друг. Вам предстоит такое, что вам и не снилось. Мужайтесь.

— Почему вы выбрали меня для вашего эксперимента?

— Кого-то же надо выбрать… Не знаю. Может быть, потому что вы талантливый человек, настоящий писатель. Я не работаю с дерьмом.

— А всё-таки, — после небольшой паузы сказал Андрей, — среди этих писателей-политиков, как вы их назвали, найдутся такие, которые непредсказуемы, и они поднимут бунт. Они выйдут из-под контроля.

— Не исключено, — серьёзно ответил Рудольф. — Но очень малая вероятность. В крупных делах на такую степень риска обычно не обращают внимания. К тому же вы недооцениваете нашу систему свободы, — ирония скользнула по губам Рудольфа. — И нашего понимания низшей стороны человеческой природы.

«Систему свободы? Великолепно», — подумал Андрей про себя. А вслух спросил:

— Хорошо, чего вы от меня хотите?

— Ничего.

— Как ничего?

— Андрей, прежде всего, я говорю вам опять искренне. В этом разговоре я выступаю не от имени тех, кому я служу, а лично от себя. Это мой личный, а не служебный эксперимент.

Рудольф закурил на десерт, который он явно недолюбливал; острая еда ему была более по вкусу.

— Просто в Москве по вашим произведениям вы меня заинтересовали, — продолжал он. — Имею же я право на свободное исследование. Видите, такой человек, как вы, наверняка сам бы пришёл к тому, что я вам высказал. Но это отняло бы у вас много времени. Может быть, кое-что, о чём потом скажу или сказал вскользь, вы бы никогда и не узнали. Так или иначе, но я решил вам высказать многое сразу, оглоушить вас, вызвать шок и посмотреть, как вы будете реагировать. Что с вами станет в конечном счёте.

— Зачем вам это нужно?

Рудольф вздохнул.

— Ради искусства, Андрей, ради искусства. А там видно будет. Конечно, вы будете как бы «проверять» мои, если можно так выразиться, тезисы. Вам их будет тяжело так сразу принять. Понятно, вы только что приехали, вам было плохо, вы в каком-то смысле всё-таки полны надежд. Понятно, что трудно поверить в то, что рай — это ад. Но рая не только нигде нет, более того, вы просто переходите от одной формы ада к другой. Вот и всё. Пока вы не осознали этого, в промежутке возможна небольшая передышка. Но здесь вам будет тяжелее всего, намного тяжелее, мой друг… Позвольте дать вам небольшой совет: когда будете «проверять», внимательнее читайте наши крупные газеты. Как, опять-таки, у вас говорят, между строк. И вы быстро постигнете технику «демократии» и «свободы». Ничего особо сложного в ней нет. Вот и все пирожки — так у вас принято говорить?

И Рудольф потёр руки.

— Значит, — произнёс Андрей, — вы будете за мной наблюдать?

— Наблюдать за вами? За вами и так наблюдают, мой друг. За каждым из вас, кто приехал в эту страну. Скажите спасибо, что один из тех, кто за вами будет «наблюдать», — ваш же доброжелатель. Ибо я вам желаю добра, если только добро существует, — несколько даже возвышенно сказал Рудольф.

— Да. То-то моя рукопись, которую я передал через одного американского дипломата, попала к одному почтенному профессору, как мне сказал ещё один мой доброжелатель из ФБР или ЦРУ… Я был поражён — ну зачем, зачем копаться в текстах, которые я сам хочу опубликовать? С этой рукописью обошлись так, как будто это какие-то подпольные, зашифрованные тексты. Ну что они могли искать, ведь это чистое искусство, там нет никакой политики, там несколько эссе о смерти и природе!

— Именно потому, что там нет никакой политики, это, может быть, и насторожило… А потом, и многое другое они могли искать. Друг мой, вы очень ещё наивны и не представляете себе всей широты наших исследований о русском человеке. За вами тщательно наблюдают, причём с той точки зрения, о которой вы и не подозреваете. Вы уже под микроскопом, правда, как я уже говорил, микроскоп не очень совершенный. Нечто важное, главное, всю бездну не улавливает. И этот Большой Брат видит не только эмигрантов, а вообще всех, живущих здесь. Спите и помните нашу свободу: Большой Брат всегда смотрит на тебя.

— Брр. Значит, Оруэлл?

— Какой там Оруэлл! Оруэлл был просто дитя. Ищите глубже.

Андрей почувствовал себя как-то неважно. На сердце легла почти физическая тяжесть, словно кто-то коснулся его.

Они поговорили ещё немного. Рудольф оплатил счёт.

— Плачу из своих, личных, Андрей, — улыбнулся он. — Когда с вами будут обедать потом, при различных полуофициальных встречах, помните, что обычно платит не тот, кто вас пригласил, а организация, к которой он принадлежит, — университет или даже ФБР, если им это так уж нужно. Но я плачу за вас от себя.

— Ну а весь этот разговор, конечно, между нами?

— Безусловно. Не из боязни за вас, а для чистоты эксперимента. Жене вы, конечно, скажете, но говорите не в номере, а лучше на улице, в толпе. Другим — очень не советую. Несите эту тяжесть сами. А я вам непременно позвоню. Но не скоро. Мы встретимся второй раз. И тоже фундаментально. За это время у вас многое переменится. Где бы вы ни жили, я вас найду во имя этой второй встречи. Я буду знать, что с вами.

И они расстались.

10

К тому времени Михаил Замарин уже вернулся из Бостона. Ему удалось продать там несколько картин. Это было почти чудо. Но он никак на это чудо не реагировал. Лицо его было таким же непроницаемым, как и тогда, когда он сидел на кладбище и рисовал.

— На нём лежит печать почти трёхлетней жизни в Нью-Йорке, — шутила Любочка Кегеян. — Мы пока только новички. Один Игорь чуть-чуть впереди нас.

Кегеяны уже жили в своей маленькой, но весёлой трёхкомнатной квартире на Девяносто седьмой улице. Любочка отчаянно работала.

Замарин позвонил им; у Кегеянов был Игорь, и Миша пригласил всех во вторник в один американский дом пообщаться с представителями местной богемы. Но во вторник Кегеяны были заняты. Игорь же согласился.

Они встретились в баре у Пятой авеню. Выпили по пиву и направились.

— Как тебе показался Андрей? — спросил Игорь у Замарина.

— Он меня долго и немного истерично о многом расспрашивал. Но ты знаешь, кроме некоторых чисто практических вещей, я отмалчивался. Пусть почувствует всё сам, на собственной шкуре.

— Но познает и хорошее.

Миша удивлённо посмотрел на Игоря.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну публикации, университеты…

— А, — равнодушно ответил Миша.

— Он пробьётся, — ответил Игорь, чуть удивлённо взглянув на Замарина. — Но я уже устал. Я целый год тут, и никакого результата. Да результата и не может быть. Кому здесь нужна поэзия? Даже русским её даром не надо. А при всём своём образовании я не хочу делать ничего другого. Нет, на что-то чуть-чуть достойное я бы согласился. Но предлагают такое дерьмо — да и то его надо пробить, — что руки опускаются. Ухаживать за больными старухами, сидеть сторожем. Чистить говно — это уже привилегия, платят больше, но нужна протекция. Не пробиться. Я не знаю, если и за такие места надо драться, то пошли они к чёрту. Лучше сидеть на социальном пособии в грязном отеле, с сумасшедшими, чёрными пенсионерами и тараканами.

— Скажи спасибо, что тебе так удалось устроиться, — заметил Замарин. — Вэлфер могут отменить в любую минуту.

— Ну только не для чёрных, иначе они всех перережут. Хотя для остальных…

— Что думать о будущем — нам-то ничего не известно. Меня больше сейчас интересует вопрос, почему Лермонтов был сирота.

И Замарин дружелюбно похлопал Игоря по плечу.

Квартира американских приятелей Замарина была довольно большая, но явно запущенная, правда, со следами старой роскоши. На длинном синем бархатном диване сидели молодые люди. Посредине огромной этой комнаты — стол со стульями. И больше ничего в ней не было. Хозяин — курчавый, энергичный (он так же энергично сменял одно доступное наслаждение другим) — раздал своим русским друзьям сигареты.

— Это всего лишь марихуана. Почти легально. Наслаждайтесь, — сказал он.

Молодые люди были в основном студенты, аспиранты университетов. И ещё два-три художника без бороды. Хозяин тут же куда-то исчез, словно он всё время куда-то торопился.

Игорь и Миша сели за стол. Все курили — медленно, как бы тихо — и разговаривали. Проблемы отсутствия формального контакта не было.

Игорь остановил свой взгляд на молодой женщине небольшого роста с очень белой кожей и живыми, нежными глазами. Последним она особенно отличалась от других. Она вдруг отъединилась от своего места и подсела к Мише.

— Меня зовут Клэр, — представилась она. — Хотя я итальянского происхождения. Я давно хотела познакомиться с русскими.

— Здорово, — ответил Игорь невпопад.

— Я люблю Россию. Но для меня она как Индия. Где-то совсем далеко. И вы, однако, похожи на нас, — засмеялась она почти звонко.

— Мы такие же и не такие, — сурово поправил Миша.

Но разговор как-то завязался сам собой. Даже Мише она чуть-чуть понравилась.

— А это мой бойфренд, — представила Клэр худощавого, но холёного молодого человека. — Он юрист, аспирант, но уже немного преподаёт.

Оказалось, что Клэр кончила университет по романской литературе, работы, конечно, нет и не будет, немного она художница, немного переводчица, иногда даёт частные уроки. Она много курила, зрачки её были уже расширены, глаза красны от напряжения, но говорила она правильно и, казалось, во всём контролировала ситуацию и ум свой.

«Чудна́я девка. Какая-то женственная, живая; так не похожа на американок. Те ведь абсолютно мужеподобные, какие-то сухие изнутри, как автоматы. И решительные. А эта другая. Каждое движение как у женщины, — молниеносно подумал Игорь. — Ну и ну».

Миша — и тот улыбнулся.

Они проговорили с Клэр целый час, не обращая внимания на других. Обменялись телефонами.

— Ну неудобно всё-таки. Пойду к остальным, — проговорил Миша и пересел на диван.

Там говорили о цивилизациях. О разных цивилизациях на земле, в истории и сейчас. И о том, как меняет цивилизация людей. Получалось, люди добры и одинаковы изначально (и внутри себя), но их «делает» та или иная цивилизация, поэтому они такие разные. Поэтому все простые люди, фермеры, живущие на природе, например, так похожи в разных цивилизациях друг на друга. Миша кивал головой…

Неожиданно в квартиру ворвалась целая компания молодых людей — вместе с хозяином. Были они немного иные — более толстые и напористые.

— Привет каждому! — заорал один из них, с банкой пива.

— Привет каждому, — более холодно крикнули другие.

Галдёж разразился в комнате, в квартире. Но всё было как-то целенаправленно, хотя и без всякой страсти. Погалдев и взяв трёх девочек с дивана, компания уехала.

— Куда они их взяли? — спросил Игорь у жены хозяина.

— Наверно, хотят подарить им много любви.

— А мне показалось, что они везут их в какую-то контору, для бизнеса.

— Может быть, и так. А какая разница? Любовь — тоже дело, а не времяпрепровождение.

Подошла Клэр.

— Мы уже собираемся уходить. Пойдёмте вместе?

Все четверо — Игорь, Миша, Клэр и её худощавый юрист — вышли на улицу. Холодный дождь моросил по небоскрёбам, влага стекала с крыш, точно промывая здания.

— Налево опасно идти, — предупредила Клэр. — Нам тут недалеко, только пару кварталов. А вы лучше идите так, — она махнула рукой. — И выйдете к метро.

Она протянула руку:

— Обязательно встретимся. Ведь мы теперь друзья.

…Около станции Игорь предложил Замарину:

— Давай возьмём вина и поедем в мою конуру. Хочу почитать тебе стихи. Я давно никому ничего не читал.

— Я устал, старик, извини. Как-нибудь в другой раз, — ответил Замарин, а сам подумал: «Пусть лишний раз почувствует, что он один. Он выдержит. Так надо».

Они расстались.

В маленькой однокомнатной квартирке Замарина было как-то темно, не светило даже из окна. Он зажёг свечи, потому что не выносил электрического света. Вынул из холодильника бутылку виски, налил полстакана. Включил небольшой старенький бело-чёрный телевизор: там шли фильмы ужасов. Не обращая внимания ни на что, он взял большую чёрную книгу из шкафа, лёг на диван и, отпивая виски, стал читать, изредка поднимая глаза на ужасы.

11

Андрей был потрясён разговором с Рудольфом. В душе поднимались волны чего-то невообразимого и отчаянного, великого и тревожного. В то же время была тяжесть на сердце, словно он предчувствовал катастрофу. Катастрофу не только личную, но какую-то чудовищную, глобальную катастрофу всего. Словно он, думая попасть, скажем, в какую-нибудь обычно-человеческую, пусть и с проблемами, страну, вроде Австралии, попал в неё, но оказалось, что это только видимость, а на самом деле вырисовываются черты какого-то жуткого подземного мира, в котором правят чудовища. И он попал в тотальную ловушку, из которой нет выхода.

Эта мысль была до такой степени невыносима, что он старался подавить её, думая о том, что, может быть, Рудольф неправ, что это просто какое-то преувеличение. И не надо делать выводов из его речей, достраивать неизбежное. Ведь не может же быть, чтобы реальная жизнь была до такой степени жестока, фактически кошмарна.

Лена реагировала на эту «встречу» более просто. Они шли по Пятой, любуясь небоскрёбами, водоворотом людей, магазинами.

— Это, конечно, провокация, — сказала она. — Типичная провокация. Не ломай себе голову, что это значит. Из всех ответов самый простой — самый верный. Молчи. Никак ни на что не реагируй. Прикинься эдаким дурачком, заоблачным интеллигентом, который не понимает, что творится кругом. Ни в коем случае не поддавайся на контакт. И, конечно, не будем говорить об этом в нашем номере.

— Хм, провокация. Но уж очень странно и страшно. Да и почему? С какой стати? Во-первых, что я за личность такая, чтобы устраивать какие-либо провокации? Ну понимаю, если б я был диссидент, политик, подозреваемый бог знает в чём, или ещё какая-нибудь знаменитость… Я же только начинаю здесь свой путь. А потом, уж очень как-то дико для провокации, необычно. У меня ощущение, что тут что-то не то.

— Говорю тебе: не ломай голову. Всё равно ничего не разгадаешь, — и Лена прижалась к нему. — Главное — молчать и молчать. О том, что внутри. Пока ведь ещё, слава богу, нет аппаратов, которые разгадывали бы мысли. В конце концов, здесь много хорошего…

После разговора с Леной Андрей ещё более уцепился за мысль, что всё это какое-то преувеличение и полуфантастика. Хотя какое-то страшное чувство реальности говорило в нём одновременно: ясно, что это так! Но он старался заглушить его. Лихорадочно принялся читать газеты. Смешно, но эта внутренняя истерия помогла добить английский. Бросился в библиотеки: к книгам, к книгам, к подтекстам, к намёкам. Нет, не всё так страшно. О да, конечно, всё страшно! Неужели мы погибли?!

К счастью для него, в это время — а уже прошло несколько месяцев со дня их приезда в Америку — произошли существенные сдвиги. В поисках интеллектуальных кругов Андрей обегал разные общества и университеты. Попал даже вместе с Леной на вечер к модной детской писательнице, куда было приглашено всего семь человек — в настоящую миллионерскую квартиру, о которой Лена подумала сначала, что это музей. Писательница к тому же интересовалась «духовным», и поэтому на этом вечере присутствовали два индуса. Они понравились Андрею и Лене больше всех, и им хотелось бы продолжить общение, но те уезжали в Индию.

Заглянул Андрей и в различные общества «духовного» плана. Но люди в них показались Андрею слишком ординарными, по крайней мере для таких обществ (он знал таких людей ещё по Москве, но те были слишком неординарны). Но зато эти американцы в таких обществах были весьма дружелюбны.

В университетах было более напряжённо и дифференцированно. Некоторые профессора поразили Андрея своим полным равнодушием не только к нему, но и ко всему. Другие — своими холодными глазами. Третьи были ничего, даже приглашали к себе. И вдруг — душа его даже вздрогнула — он увидел в маленьком кабинете на пятом этаже Нью-Йоркского университета человека, лицо которого как бы изнутри светилось неизъяснимым выражением доброты и любви.

— Кто это? — спросил он, поражённый, у своего знакомого американца, студента, русского по происхождению, который сопровождал его в этом походе в университет.

— О, это знаменитый писатель. Высокого класса. Его называют современным Торо. Он действительно один из лучших американских писателей на сегодняшний день. Очень глубокий.

— Я бы хотел с ним познакомиться.

— А почему нет? Попробуем. Я его студент. Он ведёт здесь «Основы литературного творчества» и английскую литературу. Но ты ведь сам писатель, да ещё и русский. Может быть, он заинтересуется.

— А как его зовут?

Студент назвал и добавил:

— Зови его просто Джим. У нас так принято. Здесь не Европа. Хотя он и шотландец по происхождению.

Они зашли в кабинет, где Андрей был удивлён живым интересом, который проявил к нему «современный Торо».

— У вас есть переводы ваших рассказов на английский? — спросил Джим.

…Встретиться договорились здесь же, в этом кабинете. Переводы у Андрея уже были — первые переводы, сделанные его другом Риви, тем самым переводчиком русской литературы, которого он встретил на своём первом вечере в ПЕН-клубе. С этим Риви у всех — и у Андрея, и у Генриха, и у Игоря — сложились довольно тёплые отношения. Он любил порассказать о своих встречах с самим Беккетом в Ирландии (кстати, у Андрея и Лены друзья были почему-то в основном кельтского происхождения). Риви — искусства ради — перевёл три рассказа Андрея. И потом они за это выпили.

Тексты были принесены Джиму. Он попросил зайти через несколько дней. Но позвонил сам, в гостиницу — Круговы всё ещё жили там.

— Это настоящая литература, Андрей, — сказал Джим. — Вы подлинный писатель, и это большая редкость. Я в этом кое-что понимаю и редко ошибаюсь в подобных вещах. Я опубликую ваши рассказы в своём журнале.

Как выяснилось, это был очень известный в американских литературных кругах журнал, где Джим был главным редактором. Джиму удалось втиснуть рассказы Андрея в текущий номер, который вышел довольно скоро. Это совпало и с разными русскими публикациями в журналах. Лена уже подрабатывала корректором (в том журнале, кстати, где царила «старая» эмиграция). А тут и Толстовский фонд неожиданно согласился оказать помощь, и они сняли свою первую квартиру в новом мире — небольшую, двухкомнатную, в Квинсе (в самом Манхэттене это было немыслимо из-за цен). Более того, Толстовский фонд согласился поддерживать их дальше, пока Андрей не найдёт работу, и уже все были согласны, что только в университете или в колледже. Ни Павла, ни Игоря, ни Генриха фонд так не поддерживал. Игорь получал вэлфер, Павел лихо подрабатывал везде, где только можно, в частности журналистом. А у Кегеянов работала Люба — на полставке в русской эмигрантской газете.

Встреча с Джимом в чём-то переменила жизнь Круговых. Он пригласил их в свой дом — жил он недалеко от Нью-Йорка, но в довольно глухом районе, среди фермеров (в Нью-Йорке же у него была квартира в Манхэттене). Там Лена и Андрей познакомились с семейством Джима — с женой, двумя сыновьями и дочерью. Все дети работали редакторами какого-то научного журнала.

И очень скоро эта семья уже принимала Круговых как родных. Это было чудо. Полное отсутствие формального, идиотически-равнодушного отношения — как в большинстве случаев. Оказалось к тому же, что Джим любит Россию. Во всяком случае, она интересовала его, чем-то влекла. А особенный интерес он питал к русской литературе и даже написал книгу о жизни Чехова, которого полюбил как своего сопутника, как близкого человека.

В доме и на квартире его удалось повидать много довольно милых интеллектуалов. Но таких, как сам Джим, не было. Он был единственный.

Познакомил Джим Круговых и с соседями-фермерами. Вместе они побывали в причудливом загородном баре. Фермеры очень понравились Андрею и Лене. Они были крепкие, кряжистые, загорелые и не походили на безумных ньюйоркцев, а главное — с симпатией, без всяких газетных клише отзывались о России.

— Зачем нам воевать? — говорил Андрею розовощёкий американец, даже уже не фермер, а просто житель маленького городка. — Что мы не поделили? Это всё политики крутят свою игру, а мы что? Народ с народом всегда сойдётся. Вы же такие же люди, как мы. Зачем мы будем бросать друг в друга атомные бомбы?

— Да, это абсурд, — соглашался Андрей.

Андрей и Лена изо всех сил поддерживали подобные речи и не уставали повторять, что Советский Союз и его народы не хотят войны, хотя повторять такое в Нью-Йорке они не решались («Сами эмигранты разорвут на месте», — замечала Андрею Лена). Джим, разумеется, тоже считал, что Америка и Советский Союз, при всей их разности, должны жить в мире любой ценой. В общем, наступало какое-то просветление.

— В целом эта цивилизация, конечно, жутковатая, — заключала свои наблюдения Лена, — но некоторые люди не поддаются ей. И среди интеллигенции, и среди студентов, и среди простых людей. А те, на которых лежит её печать, которых она сломила или подчинила себе, видит бог, — жутковатые типы.

— Таких явное большинство, — говорил Андрей.

— Почему? Нам не всё известно. Мы не знаем всей страны. Надо познавать дальше и дальше.

— Архетип-то тот же. Ну, посмотрим. Во всяком случае, это большинство, конечно, жертвы, независимо от того, понимают они это или нет. Ты же видела эти глаза в метро? Вот ведь кого надо, по существу, жалеть…

…Между тем основная их жизнь протекала в огромном городе. По ночам загорались огни, словно уходящий ввысь призрак — Манхэттен они теперь видели со стороны — охватывался огненным пламенем, подчинённым, однако, и контролируемым.

Уже было ясно, что на манифест советских сюрреалистов никто не реагировал. Большинство организаций уже давно ответили, остальные, видимо, и не собирались отвечать. Письма были негативные, но вежливые. В одном, правда, отмечалось, что «мы не намерены помогать — даже „неконформистам“».

Но больше всего Андрея мучила и доводила до бешенства патологическая ненависть к его родине, которая сквозила в американских газетах, журналах и книгах, ненависть совершенно звериная и как будто необъяснимая. Больше всего поражало, что она часто касалась не только «системы», но была направлена на страну в целом, на её людей. Они с Леной думали, что все обычно обвиняют «системы», правителей, цивилизации, но не самих людей. Ибо это уже походило на совершенно нелогичное, расистское человеконенавистничество. В то время как на словах твердилось, что здесь «демократия» и что расизм — чудовищное преступление. Эта ненависть не имела никакого реального основания и внешне походила на болезнь, на сумасшествие, на злобу бешеного животного, которое не понимает, что с ним происходит. Андрей даже боялся рассказывать Лене о таком.

Но ещё раньше этих открытий он постепенно стал видеть в своей душе неожиданное, знакомое ещё по прошлому, но получившее невероятное новое качество чувство, ставшее как бы частью его души. Он стал замечать, что постоянно вспоминает о Москве, о русских деревнях, о своих друзьях, о людях в своей стране. Даже лица почти забытых, почти незнакомых ему людей, всплывающие в памяти, становились бесконечно дорогими, словно он молился за всех них. Всё, что раньше, когда он был там, на родине, почти не замечалось, вдруг точно открывалось снова — своей невероятно глубинной, до высшей бездны, стороной. «И как я не понимал этого раньше, — думал он. — И не я один, другие — тоже. А теперь я вижу это, вижу…»

Мысленно он пытался как можно ярче, почти осязаемо представить их в своём уме — и любить. Всех: знакомых и незнакомых, друзей и посторонних, видимых и невидимых, умерших и живых. Потом это чувство во всём его существе распространялось и дальше — на культуру, на природу, на равнины и деревья, на само таинственное и родное дыхание русской жизни… Он был поражён не самим чувством, конечно. Он ожидал, что это придёт, но не в таком, почти сверхъестественном, зове. «И это они хотят убить тем или иным способом», — думал он среди воющей нью-йоркской ночи.

12

На внешнем уровне было решено погрузиться в общение с эмигрантами. Их уже значительно прибавилось в Нью-Йорке, и среди них были даже те, о которых что-то слышали по Москве. Художники, например. Андрей и Лена совершили даже дальнюю поездку в Брайтон-Бич — район на краю Нью-Йорка, у океана, где расположились «одесситы» — эмигранты из Одессы. Их встретили гостеприимно — в ресторанах, кафе, барах, чем-то похожих на советские.

«Одесситы» им понравились своей простотой и открытостью. Но часто выбираться в Брайтон-Бич было трудновато. Всё вертелось вокруг Манхэттена, благо, их квартирка в Вудсайде была недалеко. Лихорадочные поиски работы, временные подработки, углублённое изучение английского по вечерам, встречи и попойки с эмигрантами, с теми, кто был более или менее по душе… А днём опять — встречи с другими эмигрантами, поиски работы, контакты, письма, издательства…

Вскоре, однако, одно событие прогремело по всему эмигрантскому Нью-Йорку. Павел, который работал в эмигрантской газете в качестве корректора, написал статью — не подозревая ничего, просто случайно, — хотел лишний раз подзаработать. Статья называлась «Почему мы недовольны?». Он опросил многих эмигрантов и представлял их взгляды. Статью напечатали, но поднялась настоящая буря. Одно письмо в газету было озаглавлено так: «Мы приехали в рай и всем довольны». Это была статья поэта Саши (Андрей его хорошо знал: он ненавидел эту эмигрантскую жизнь и этот «рай» всеми фибрами души и мечтал сбежать хоть на край света). В ней было написано: «Какое право имеет господин Сметов клеветать на американскую демократию и американскую действительность? Мы выбрали свободу, а США и свобода — это синонимы. Пора бы понять такую простую истину».

Был звонок главному редактору газеты, и Павла моментально вышибли — никаких прав и гарантий на работу здесь никогда не существовало, босс делает всё, что хочет. Павел оказался без работы, за квартиру платить стало нечем, тем более что эта плата поглощала большую часть заработка. Единственная надежда была на тараканью гостиницу для бедных и переход на социальное пособие, на жизнь в зоне «презираемых». Но он ещё пребывал на старой квартире, у себя, и не сдавался: ругался по телефону со многими эмигрантами, метался, искал выход… Многие от него отшатнулись и тотчас истерично предали. Игорь Ростовцев покачивал головой: «Я говорил, здесь нам бесполезно бороться. Лучше, как я. На меня с потолка падают тараканы — ну и пусть падают».

Любочка и Генрих помогали как могли. Андрей и Лена сами еле сводили концы с концами. Миши Замарина не было: опять куда-то пропал.

Лена сблизилась в эти дни с одной эмигрантской семьёй из Москвы — Инной и Марком Гердерами, которая ей чем-то очень понравилась. Глава — Марк — работал уборщиком в одном эмигрантском учреждении, его жена — Инна — чуть-чуть подрабатывала. Был ещё сын Коля — восьмилетний всего. Жили они в маленькой квартире в Вудсайде. Лена сдружилась главным образом с Инной. И та призналась Лене как-то раз:

— Ты знаешь, я, наверное, здесь сойду с ума. Вчера Коля проснулся весь в слезах: он видел во сне Москву. Он уже несколько ночей плачет, потому что видит во сне родину, Москву. Я тоже вижу Москву, но сейчас уже не плачу… И знаешь, что произошло вчера? Коля начал кричать утром: «Папа, мама, я видел Москву!» И плачет, конечно. Я тоже кричу. А Марк накинулся на меня и на Колю: «Молчите, молчите! Вы что, спятили оба? Я из-за вас лишусь места!»

— Ну и ну! — отшатнулась Лена. — Неужели он думает, что вас подслушивают?

— Представь себе. Он сдвинулся на этом. И всё из-за работы в этом проклятом эмигрантском болоте. Конечно, там всех прослушивают насквозь. Но он-то, он-то кому нужен, несчастный уборщик…

И Инна заплакала.

— Инночка, Инночка, но разве всё это так влияет?

— Что влияет? Ты же знаешь, что существуют чёрные списки. Не только среди эмигрантов. И все, кто в них, — попробуй достань работы. Все пути обрежут. Самой простой работы лишат. Но Марк сдвинулся, потому что он думает, что нас могут подслушивать. Разве до этого может дойти?

— Не знаю… Да конечно, нет! А как, интересно, составляются эти чёрные списки? Я тоже слышала от некоторых эмигрантов…

— Ленка, ты удачливая. Вы с Андреем знаете английский. Марк же тянет еле-еле. Ему всегда плохо давались языки. Ищите не эмигрантскую работу, а какую-нибудь нейтральную. Иначе совсем замучаетесь.

— Мы против совести ничего не делаем. Статьи Андрея в основном о литературе, то, что он думает, то и пишет…

— То-то, говорят, его так недолюбливают в редакции. Не про то, что нужно, пишет. Уходит в сторону, эстетствует. Он так долго не продержится, и никакой ваш ПЕН-клуб не поможет. Видишь же, что случилось с Пашей Сметовым?

…Теперь телефон в квартире Круговых внушал им всё большее и большее отвращение.

— С эмигрантами меньше общайся, — кричал им по телефону Генрих, не лишённый чёрного юмора. — Скажешь, что любишь Пушкина, напишут, что монархист, а значит, советский агент.

Но Лену раздражали не непрерывные слухи об этих «демократических» доносах и различных звонках, а разливающийся океан чёрно-фантастической злобы, звериной ненависти. Когда писали о тяжёлых событиях в истории СССР — писали не с желанием как-то предостеречь или чем-то помочь, не с болью за страну, а с патологическим злорадством, внутренним, еле скрываемым желанием, чтобы страдания повторились, с червивой злобой, которая самих носителей ненависти превращала в дегенератов. И многие ведь «носители» вовсе не страдали в СССР, а неплохо там были устроены.

На одну такую статью резко ответил Эдик Вайнштейн, эмигрант из Риги (его письмо было опубликовано с сокращениями).

— С этими людьми просто невозможно общаться, — нередко говорила Лена у Кегеянов. — Возражать им — во-первых, набросятся, как бешеные псы, во-вторых, настрочат столько доносов, что в конце концов действительно попадёшь в чёрный список, останешься без работы…

— Да не в этом дело, — возражал Генрих. — Работы, чтоб мыть полы, тебя не лишат, а вот Андрею и мне могут закрыть все ходы, все каналы в русской и американской прессе. Ведь для чего мы сюда приехали? И вот тогда — смерть, тупик. Тем более что доносы тут пишут часто просто потому, чтоб подсидеть друг друга, утопить, чтоб не было, так сказать, «конкурентов». Чтоб самому побольше заграбастать.

— Надо общаться только с теми, кто по душе, — вздохнула Любочка.

— Ну, кроме нас, Эдика Вайнштейна, Ростовцева, их немного наберётся.

— Больше всего меня поражает убожество, дошкольно-зоологический уровень этих статей, этих разговоров. И это после Москвы, после наших полётов в непознаваемое, — сказал Андрей. — Что бы подумали в наших московских кругах, если бы могли слышать и читать всю эту ахинею!

— А мы сами могли бы во всё это поверить всего несколько месяцев назад? — взорвалась Лена. — Да если б нам кто тогда сказал, что здесь творится, мы б его сумасшедшим сочли!

— Да, пришлось нам за эти «несколько месяцев»! — отозвался Игорь. — Пересекли черту — и всё переменилось.

— До чего же мы были наивны тогда! Даже удивительно! — покачала головой Лена.

— Мы и сейчас ещё наивны, — заметил Генрих.

— А что творится с некоторыми, даже приличными людьми, — вмешался Андрей. — Ты ведь знаешь Вадика, Генрих? Так вот, при мне он буквально бился в истерике, и только потому, что его имя не поставили в одной паршивой, занюханной русскоязычной газетёнке рядом с именами других писателей-эмигрантов. А ведь считался аристократом духа. Буддизмом увлекался. А вот тебе и нирвана… В свою очередь, наш небезызвестный поэт Саша порвал с Вадиком все отношения — а ведь они лет десять-двенадцать дружили в Москве — из-за того, что-де Вадик не упомянул его имя в разговоре с одним именитым профессором.

— Ну ладно, Андрей, надо быть добрее, — вставила Любочка. — Все мы немного здесь кончились.

— Начались, — захохотал Генрих. — И вот на что я обратил внимание: как американцы произносят слово «деньги». В телевизорах, в разговорах, везде… Не заметили? С придыханием, с особой вибрацией в голосе, а главное, с каким-то сексуальными, настойчивыми интонациями… И я не удивлюсь, если…

— Да, да, это точно! — вставила Лена. — Я понимаю теперь. Как ты верно схватил!

— Ну а что же ещё относится к божеству здесь, в XX веке? — подал голос Игорь.

— Эх, лучше я вас всех позабавлю, — вмешался Андрей. — Я тут собрал статейки о моих сказках в «Новом журнале». Две рецензии неплохие, правда, все из Парижа. А вот в нашем регионе есть перлы. Зачту.

И он вынул папку из портфеля.

— Номер первый, — объявил Андрей. — «Автор в своих рассказах-сказках повествует нам о всякой нечисти, леших, ведьмаках. Зачем это? Что автор имеет в виду? Какое социальное содержание за этим стоит? Неужели в двадцатом столетии нет других забот? Неужели для господина Кругова борьба с тоталитаризмом — пустой звук?»

От хохота Любочки её чашка с чаем как-то сюрреально перевернулась, и чай залил чёрный стол.

— Номер второй, — продолжал Андрей. — «Писатель великолепно владеет своей темой, её глубокой символикой. Не может быть двух мнений, ибо ясно, что под видом ведьм, старух, русалок и леших автор разоблачает советских агентов».

— Этому надо поставить памятник, — закричал Игорь из своего угла. — Сохрани для потомства, Андрей.

— Нет, это уже настоящий сюр, — хохоча, перебил Генрих. — На Нобелевку тянет такая критика.

— Но одна заметочка причудлива. Это наш Саша опять отличился. Читаю: «Весь смысл этих страшных произведений сводится, по существу, к нелепому охаиванью нечистой силы. Зачем? Это не плюралистический подход. Мы должны учиться быть толерантными. Терпимость — вот великий урок, который нам преподаёт великая западная демократия. И эта терпимость неделима, так же как неделима и сама свобода. Здесь не может быть исключений. Терпимость к так называемому чёрту, то есть, выражаясь психоаналитически, к так называемым низшим инстинктам человека, является альфой и омегой свободы и западной демократии. Тот, кто не способен этого понять, недостоин свободы и плюрализма, этого апофеоза нашей новой великой родины — США».

— Ну и тип… Андрей, ты мне этого не читал! — удивилась Лена.

— Да, Сашка даёт прикурить! — хохотал Генрих. — Но всё-таки он когда-нибудь нарвётся на неприятности. Не все же здесь дураки, в конце концов. Лишат его куска.

— Да уж…

…Постепенно беседа в этот неясный, странный дружеский вечер, ни в чём не напоминающий их московские встречи, затихала. Игорь и Андрей с Леной покинули, наконец, Кегеянов. Их путь лежал по длинной, прямой, почти безлюдной нью-йоркской улице с немного другой луной в небе — до метро. Там Игорь простился с Круговыми — до своей гостиницы он ходил обычно пешком, возвращаясь по ночам, один, не шарахаясь от всяких странных фигур, периодически возникающих около него.

Андрей и Лена нырнули в метро. Уже привычно, но не без биения сердца понеслись по подземелью. Было тихо, в углу вагона скучали убийцы. Кто-то спал на полу. И было безлюдно — почти совершенно безлюдно, как будто никого не было здесь. И тогда в сознании Андрея прорезались слова: «Большой Брат всегда смотрит на тебя». И застыли в мозгу светло-огненной формулой… Убийцы спали.

Они выскочили, наконец, на землю. То был их Вудсайд. Чуть-чуть прошлись по какой-то скучной, ординарной улочке и вдруг вдали увидели Манхэттен. Он сиял бесчисленно-маленькими глазами великана, но больше всего их поразило необъяснимое кровавое зарево над этим городом-островом. Они впервые увидели его по-настоящему. Всё небо над Манхэттеном было залито этой кровью, как проклятием, и вместе с тем в зареве этом, в его отсветах и огне было что-то мёртвое, словно созданное воображением ада, оно было зримо, как огненный, широкий меч над головой.

13

Прошло ещё полтора месяца. Наконец и Лена закатила Андрею истерику.

Андрей отчаянно пытался успокоить.

— Нет, ты должен во что бы то ни стало выбраться отсюда! В спокойный университетский город. Сделай, сделай невозможное. Достань там работу…

— Ты же знаешь, я сделал всё, что возможно. Ничего не остаётся, кроме как ждать. Теперь уже всё только в руках судьбы.

Лена повернулась к окну.

— Я не могу так жить.

— Так, всё, — Андрей обнял её за плечи. — Успокойся. Не может быть, чтобы не было выхода…

И Андрей опять что-то придумывал, метался, пытался ускорить то, что невозможно было ускорить.

— Видишь, как вывернулся Павел? Лишился работы, квартиры, всего, а пристроился у американки. Каждому своё.

— А у нас какой шанс? Только университет, — твердила Лена.

И опять они бегали, суетились, а времени на то привычное, родное, глубинное, чем они жили в Москве, становилось всё меньше и меньше. Всё поглощала нелепая «борьба».

— Если бы ты одну десятую той энергии, которую ты тратишь здесь, тратил бы в Москве в смысле работы — то был бы там уже членом академии, — говорила Лена. — А здесь ты пока ещё ничего не добился. Здесь каждый маленький сдвиг даётся с усилием — двадцать раз надо что-то сделать, чтобы получилось всего одно попадание. А девятнадцать — мимо.

Андрей, усталый от напряжения, стал искать какого-то успокоения, и особенно искал он встречи с Мишей Замариным, вечно исчезающим. Они не были близкими друзьями в Москве, но всё же Андрей неплохо знал его.

— Он и тогда был чуть-чуть необычным, даже для нашей среды, но здесь, в Америке, он совсем одичал, — говаривал Андрей. — Неконтактен. Понятно, развал семьи. Но он-то не особо горюет об этом. И хоть и угрюм, но как-то очень уверен в себе. И что-то меня тянет к нему.

…Замарин встретил Андрея у себя дома, и на этот раз улыбчиво.

— Ты уже сколько здесь? Пора делать выводы. Как тебе аборигены? — приветствовал он его.

— «Слишком много кругом иностранцев», — пошутил Андрей словами поэта Саши.

— Вот одна из них, — сказал Миша, и навстречу Андрею вышла художница и переводчица с итальянского на английский, цветущая молодостью Клэр.

Познакомились и сели за столик. Несмотря на цветенье, глаза Клэр были напряжённые и грустные.

— Не думайте, что вам здесь труднее, чем другим творческим людям, например нам, американцам. Здесь пробиться по-настоящему стало почти невозможно, — заявила она довольно холодно. — Очень многое зависит от боссов, от прессы, которая делает здесь «знаменитостей». Всё зависит от их воли, от их выбора, от их политики. Можно быть гением, талантом — и оказаться за бортом.

— Из ста талантов выбирают одного, который не более других талантлив, но на котором легче сделать деньги, — добавил Миша. — Остальных — в помойку.

— Фактически начинать нам гораздо труднее, чем вам, — продолжала Клэр, потягивая вино. — Вы всё-таки здесь «экзотика».

— Клэр, но я пью за ваш успех, — произнёс Андрей. — Такая женщина, как вы, должна его иметь. За ваш «Кадиллак»!

Клэр засмеялась.

— Я очень хочу жить, — вдруг сказала она опять с грустью. — Но жить и иметь успех — это одно и то же. Я ухожу, мои русские друзья. Мне надо ещё кое-что сделать. Вы даёте мне эту книгу, Михаил?

— Конечно, Клэр, конечно.

И Клэр ушла, упорхнула; захлопнулась дверь.

— Пойдём, отвезу тебя в бар, посидим, — сказал Михаил, собираясь. — В моей берлоге слишком темно.

В баре было спокойно. Тихо звучал телевизор. Двое у стойки уставились в него.

Другой как будто бы дремал, неподвижно глядя в рюмку с виски.

— Сплошное небытие, — махнул рукой Михаил. — Сядем за столиком, в стороне.

Когда уселись, Андрей сразу взял быка за рога.

— Миша, ну что ты думаешь, как мне пробиться?

— Смотря куда и в каком смысле, Андрей. Даже не знаю, что тебе посоветовать.

— До сих пор мне так ничего и не удалось. Но ты же знаешь, что настоящий талант — от вечности. Рукописи не горят.

Михаил усмехнулся.

— Тогда не надо было уезжать. Хотя нам и было плохо там. Но плохо в социальном смысле, а не в духовном. Плохо, ну и пускай.

— Мы многого не знали. Хотелось, чтобы дело рук наших увидело свет при нашей жизни. Но теперь всё отрезано.

— Ну и ладно — отрезано и отрезано, нечего об этом говорить. Может быть, нам по судьбе надо было познать мир. Увидеть, какой он есть, лицом к лицу. Ведь там наши русские горе-интеллигенты ничего, ну абсолютно ничего об этом не знают.

— Ну, не все.

— Не все. Но даже эти «не все» только смутно предощущают то, что мы здесь узнали точно уже через месяц после приезда. Достаточно было только месяца или чуть больше, потому что за нами опустился непроницаемый занавес — и нет возврата, и ты один, — и тогда только познаётся настоящая, а не бутафорская реальность. Это, разумеется, не туристическая поездка и не командировка.

— Ну, хорошо. Ты здесь уже долго. Каков тут социальный механизм, как он работает?

— Ох, Андрей, да неужели ты сам ещё всё не видишь?

— Вижу, но не всё. Почему столько нищих, безработных, вэлферовцев, дегенератов, трущоб? Неужели государство, считающееся самым богатым в мире, не может для них сделать что-то лучшее?

— Ну, ты даёшь, — удивился Михаил и от удивления даже выпил сразу огромную кружку пива.

— Конечно, я понимаю, что здесь есть на то экономические причины. Но у меня такое ощущение, что это к тому же ещё и, так сказать, сознательно.

— Это механизм социального террора, и в этом плане это делается, конечно, сознательно. Это политика большого бизнеса и финансовой олигархии — чтобы держать в повиновении массы, особенно средний класс. Чтоб развить страх перед падением в нищету, чтоб каждый думал только о деньгах и готов был на всё, лишь бы удержаться на поверхности. Чтоб был наглядный пример, что ждёт каждого, если он оступится. И всё это на фоне всемогущего блеска золота.

Андрей слушал, немного подавленный, но возразить было нечего, слишком это было очевидно.

— И это очень удобно, чтобы держать в страхе средние, определяющие слои населения. Люди только и думают о том, чтобы не потерять работу, заработать как можно больше денег на будущее, на старость. Всегда есть страх за будущее, страх, что с тобой может случиться то же, что с ними, что ты окажешься в этой зоне… Работают, как обезумевшие; чтоб сходить в сортир, надо спрашивать разрешения у начальства. И деньги, деньги, деньги — только одно в сознании. После работы — телевизор. И вот так называемый свободный человек — иными словами, робот — испечён.

— Ну и картина, — угрюмо заключил Андрей. — Но всё-таки у них технология.

— Зачем нужна технология, если нет человека? Человек — вот смысл и цель цивилизации. А не технология. Можно иметь и технологию, и человека.

— Ну, естественно.

— Да, вот так и создаётся молчаливое большинство. А что за жизнь у этих людей? У теней в аду — и то более духовная, светлая и радостная. А если взять вообще историю Запада, не только Америки… Их колонии… Это же был мировой архипелаг ГУЛАГ, существующий столетиями. То тихий, то бурный геноцид. А зайди в любую книжную лавку — не очень-то там много книг об этом. Свобода, так сказать. То, что пишут в «Индия таймс», ты не встретишь на страницах «Нью-Йорк таймс»…

А та же Ирландия? Кто организовал в первой половине XIX века искусственный голод, проводил геноцид, уничтожив больше половины населения? Самая демократическая Великобритания с парламентом и конституцией. А инквизиция, потоки крови в Европе? Какой там Иван Грозный! Смешно. Конечно, везде были преступления, но эти, намного опередив всех, в последнее время ещё взяли себе в привычку какое-то слабоумное лицемерие: все свои злодейства им надо обязательно прикрывать. Переделывают историю, как хотят…

А геноцид православных в Югославии, а Индия… Да что тут перечислять, собьёшься… Говорят, что после Хиросимы и Нагасаки американцы сбрасывали с самолётов аспирин и не забывали это списывать с налогов. Бомбили немецкие города, сносили целые жилые массивы (вместе с жителями), только чтобы потом строительные компании могли строить новые дома и делать на этом бизнес.

— Да, я уже заметил, лицемерие — это их основа. Одни морды лидеров по телевизору чего стоят. Пуговичные глазки, тоненькая улыбочка на устах. А вид такой, аура такая, что в аду встретишь — удивишься. Особенно умилительно, когда они о Христе говорят…

— Сейчас всё меньше и меньше о Христе говорят. Ты вот обрати внимание на другое. Ясно, что их власть здесь — это диктатура бизнеса и банков. Диктатура за занавесом. Но какой ловкий занавес они скроили! Пишут, мол, что наш президент, наши выборы, а выбирать можно только уже проплаченных. Театр марионеток. А в газетах: демократия, свобода… На каждом углу визжат о своей свободе. Это уже само по себе подозрительно. А на деле — такой скрытый и откровенный контроль, что, может быть, Гитлеру и не снилось. Но, что интересно, камуфляж всегда соблюдается, ласково так, аккуратненько, с лицемерной улыбочкой: в газетах двадцать огромных статей, каких надо, но обязательно одна-две маленькие, где-нибудь в стороне, — против. Дескать, вот, у нас демократия, свобода.

— И всё-таки у меня порой вспыхивает надежда, — вдруг проговорил Андрей.

— Это потому, что ты недавно приехал, — холодно ответил Замарин. — И к тому же живо вспоминаешь то плохое, что было там. Но скоро ты будешь вспоминать только хорошее из той жизни. А что касается этой страны… — он махнул рукой. — Америка хвастается своим динамизмом, своим движением, и в ней действительно всё меняется, кроме одного — власти денег и людей, у кого есть деньги, в глобальном масштабе, конечно. И этим пронизано всё: от религии и искусства до воспитания в дошкольном возрасте и похорон.

— И что же делать?

— Что делать? — Замарин иронически развёл руками и посмотрел на Андрея. — Или исчезнуть. Или… Много «или».

— А я считаю, что всё же существует иная Америка. Не говоря уже о том, что здесь много хороших людей.

— Ну-ну. Но не в их руках власть, и не они делают здесь погоду.

— Всё может измениться.

— Кроме одного.

В бар вошли две проститутки. Довольно страшные по своей искусственности и разукрашенности. Они скорее отталкивали, чем привлекали, и походили на манекены. Деревянно подошли к стойке и разместились, так же деревянно крича. Андрей удивлённо загляделся на их искусственность и чуть-чуть испугался: за их клиентов.

— Но самое страшное здесь вовсе не в том, о чём мы говорили, а в другом, — прервал его изумление Миша. — Когда-нибудь ты узнаешь это на собственном опыте.

— А тебе не кажется, что эти проститутки пришли с Марса? — спросил Андрей.

— A-а… Я привык, — Замарин лениво отпил пива.

— Но всё-таки, чем ты здесь занимаешься, кроме живописи?

Замарин Миша ничего не ответил, только улыбнулся, но от его улыбки повеяло ещё большей неизвестностью.

— Ты сам в чём-то изменился здесь. Не во всём, конечно, — добавил Андрей.

— На том свете мы тоже не узнаем друг друга, — засмеялся Замарин. — За тот свет, старик!

И он поднял кружку.

14

Лена и Андрей сидели на неустойчивых стульях в большой, но дико запущенной, грязной, с пыльными стёклами квартире. В квартире уже год жили эмигранты из Москвы — отец и дочь.

Отец, семидесятилетний старик, лежал на диване, взятом с помойки, и кричал (на Андрея смотрели его большие, лихорадочные глаза):

— Вы видите этот шоколад?!! — в руках старика действительно была мокрая плитка шоколада. — Только в свободной стране может быть такой шоколад. Я купил его со скидкой двадцать процентов! Вы хоть понимаете, насколько вы счастливы, что живёте в такой великой демократической державе, как Америка?!

Андрей замер, но почти согласно кивал головой.

— Наконец-то мы на свободе! — старик поднял палец. — Надя, принеси кофе!

В другом тёмном углу комнаты на стуле сидела его дочь, сорокалетняя женщина, которая мечтала здесь кем-то стать. Она незаметно вышла на кухню.

Пальцем старик указал на свой лоб.

— Мы ещё не в силах понять всем своим умом, — сказал он и вытянулся на диване, — что такое свобода. Мы не в силах осознать всё величие Америки.

— Кем вы были в Москве, Дмитрий Константинович? — робко спросила Лена.

Старик повернул на неё уже красные глаза:

— Я был редактором. И мучился.

Надя принесла кофе.

— Я хотела бы вас попросить, Андрей Владимирович, помочь мне опубликовать тут мои статьи, — произнесла она. — В «Новом журнале»… У нас нет друзей…

— Как это у нас нет друзей, Надя? — поднялся старик. — Ты что?! В Америке у нас все друзья! Просто Андрей Владимирович, как писатель, мог бы тебе действительно помочь.

«Они воображают, что я многое могу», — с ужасом подумал Андрей.

— Ну, хорошо, потом поговорим о делах, — как-то забито и совсем тихо сказала Надя. — Попьём кофе…

Но Андрей всё-таки рассказал о ситуации в эмигрантских газетах и журналах, кому надо писать и так далее.

— Вы видите, какая свобода! — и Дмитрий Константинович опять как-то призрачно взглянул на Андрея.

…Через час Круговым надо было уходить. Надя отвела Андрея в другую комнату, чтобы дать свои статьи.

— Приходите, Андрей Владимирович, дня через два, — она судорожно сглотнула слюну. — Вы знаете, нас вчера опять ограбили. Это уже четвёртый раз за этот месяц. Хотя смешно — что у нас брать, что мы можем купить на вэлфер? Но здесь трущобы. Тащат даже поломанные стулья. Просто заходят, как на помойку. Сломали дверь днём и вошли. Мы идём и видим — дверь открыта. А в полиции заявили: «Скажите спасибо, что вас не было в квартире. Радуйтесь, что живы. Но мы такими делами не занимаемся, вы знаете, сколько в Нью-Йорке таких квартирных краж случается каждый день?» Так и сказали.

— Да, вот и я обратил внимание, что дверь-то у вас…

— Мы не знаем, что делать. Сначала надо немного отремонтировать квартиру. А денег нет, — тихо сказала Надя.

— Надя, мы придём к вам завтра. И я сделаю, что смогу. Я хочу с вами поговорить — наедине, — медленно сказал Андрей.

— Хорошо, хорошо. Спасибо. Значит, придёте завтра?

Надя вошла в комнату отца:

— Папа, Андрей с Леной придут завтра вечером…

— До свидания, друзья, — отозвался Дмитрий Константинович.

— Как ты думаешь, он верит в то, что кричал? Или он и нас, и всех боится? — спросила Лена у Андрея, когда они неслись в автобусе по нью-йоркской ночи.

— Конечно, он боится. Но он и верит — ты вспомни его глаза!

Дмитрий Константинович умирал — умирал в эту ночь. Нади не было — она убежала за врачом: там, через два квартала, жил их знакомый врач, но у него пока ещё не успели поставить телефон, а местного, американского, врача вызывать было бесполезно.

Отец — в одиночестве — подполз к дыре в окне и дышал. В эти последние минуты он ни о чём не думал: ни о прошлом, ни о будущем, ни о жизни, ни о смерти. Ни о чём.

Послышались тяжёлые, уверенные шаги по лестнице. Открылась дверь. Вошли грабители: двое молодых парней. Один из них быстро взглянул на Дмитрия Константиновича. Тот еле стоял у окна.

Парни, не обращая на него внимания, взяли стол и вынесли его вместе с чайной посудой. Дмитрий Константинович почти в той же позе остался у окна.

Когда Надя вернулась со знакомым врачом, отец был уже мёртв. Он лежал точно на том месте, где стоял вынесенный стол.

15

— Я не могу здесь больше жить! — этот крик на русском языке Игорь услышал днём, посреди грохота и воя Бродвея.

Кричала женщина, в полузабытьи, истерически, её длинные русые волосы разметались — рядом стоял толстый мужчина, видимо её муж, и довольно равнодушно её слушал. Было видно, что ему здесь более или менее нравилось.

Игорь уже привык к подобным и другим картинам. Цель его была тут, на углу, — встретить Андрея и повести его на Сорок вторую улицу, которую последний толком так и не знал до сих пор. Сорок вторая улица — по крайней мере внешне — считалась самой разнузданной в Нью-Йорке. По одну сторону — сплошная порнография: фильмы и прочее, прочее. По другую сторону — фильмы ужасов без прочего, прочего. Друзья решили заглянуть именно в эту сторону.

Андрей появился чуть-чуть весёлый.

— Ну, двинулись, — заявил он.

— Что-то тебя будущие ужасы так веселят, — недоверчиво проговорил Игорь. — Я не так уж люблю эти страсти. Ну уж ладно, тебя сведу.

Сорок вторая опять поразила Андрея своим динамизмом. Потоки автомобилей, людей, крутящиеся рекламы, крик — всё это с утра, днём. Прохожие на тротуарах пребывали всё время в какой-то ажитации; из порнографических закоулков выскакивали потные люди, во всю мощь шла торговля: соки и сосиски мгновенно поглощались. Но были и какие-то худые выжидающие типы, видно, совсем без денег. Реклама орала так победоносно, что, казалось, рёв машин превращался в её рёв. Мелькали и дети…

Игорь с Андреем купили билеты на какой-то ультрасовременный кошмар. Кинотеатров по бокам было много, но все маленькие; тёмный зал казался ещё меньше и ýже, чем был. Андрея удивило, что в самом зале, у входа, появились двое, как всегда, сверхвооружённых полицейских. Потом они исчезли. Но, прежде чем начался фильм, у Андрея опять возникло ощущение ловушки: зал незаметно, словно входили тени, заполнился, однако, вполне осязаемыми, но странными молодыми людьми. Они были наполнены какой-то тёмной энергией, некоторые покачивались — и Андрей не знал совершенно, чего от них можно ожидать. Он сталкивался — в далёком прошлом — с хулиганами и даже бандитами, но понимал их психологию. С ними можно было вступить в контакт, даже смягчить их, зная их в душе. Но здесь не могло быть никакого контакта, и это было самое страшное. Поэтому, если произойдёт нападение — на улице или здесь, — оно будет неотвратимым, безжалостным и внезапным.

Рядом с ним сел, например, человек, понять которого, казалось, не было никакой возможности. По понятиям Андрея, он вёл себя угрожающе, но, как потом объяснил все тонкости Игорь, намерения у соседа были совершенно нейтральные. И наоборот, женщина, сидящая сзади, могла в любой момент закричать, призывая к атаке. Они сидели в середине зала, и вокруг них были эти люди — разных цветов кожи, и, как чувствовал Андрей, они находились в каком-то непонятном напряжении. Было явно также, что некоторые из них вооружены.

Из-за непривычной кинотеатральной атмосферы Андрей не мог отдать должное фильму, и он не понимал, то ли он смотрит на то, что происходит в зале, то ли фильм ужасов. Тем более вдруг поднялись клубы дыма — курили марихуану или, возможно, что-то покрепче из наркотиков. Замысловато-синий дымок висел в зале, как тучка.

В общем, ужас фильма ужасов как-то стушевался по сравнению с тем, что происходило в зале. Правда, на экране непрерывно пожирали людей — какие-то мутанты от животного мира, черви и так далее. Медленное пожирание живых людей со всеми деталями и было темою фильма, технически блестящего. Но мешал насладиться фильмом непривычный страх за себя наяву. Игорь же был более спокоен. Андрей еле дождался конца фильма: он был в кино в первый раз и не совсем понимал некоторые нюансы того, что творилось в зале, — из-за непонятности трудно было сдержать воображение. К счастью, опять появились вооружённые полицейские, фильм кончился тотальным пожиранием всех и вся, встали и странные люди и, пошатываясь, а некоторые приплясывая в угаре своей энергии, поспешили на улицу…

— Ну и мерзкий же фильм, — вздохнул Игорь. — Можно всё что угодно изображать, если что-то стоит за этим. А тут я просто пришёл на бойню. Как будто облили ведром крови, и всё. Без всякого смысла и подтекста.

— Видишь, всё-таки полицейские были. Значит, в зале может происходить чёрт знает что, почище, чем в фильмах… А ощущение осталось острое, но не от кино.

Андрею казалось, что эта постоянная острота ощущений словно опутывала великий город на воде, но особенно его злачные и преступные места. Он решил, что эта острота — просто от ощущения повседневной опасности, войны нет, вроде все живут, но где-то реально на тебя всё время нацелен невидимый нож. Поэтому все так нервно искали наслаждений.

И они бросились дальше: впереди были важные свидания, встречи. Мелькали жующие челюсти, очки, блеск глаз, короткая выпивка в барах, пляска рук, ноги… И все кружились вокруг центра Манхэттена. Небоскрёбы стояли, тянулись вверх, уходя в небытие. Круговороты вокруг огромных дешёвых магазинов. Торжественная, почти ритуальная тишина в маленьких магазинчиках, где продавалось то, что могли купить только миллионеры. И опять улицы, улицы, улицы. Снова огромный магазин. Опять потоки людей среди машин. В глазах — ненасытный огонь потребления. Бегут. Но у многих другие глаза — померкшие, странно-безразличные ко всему, словно глаза умерших демонов. Жадные липкие руки, тянущиеся к соку, к пиву, к аромату, к еде. И каменные лица выходящих из огромных машин последних марок. Идущих в уходящие в небо банки. Казалось, можно было купить даже это высокое и холодное небо над Манхэттеном и чек уже лежал в банке. Но это небо мстило, вселяясь своим холодом внутрь людей. Манекены в магазинах странно походили на живых прохожих, и Андрей вздрагивал, не имея возможности отличить…

Наконец, надо было сделать что-то совместное для завершения дня. Но Игорь вдруг не захотел никуда больше идти: надоело. А Генрих был занят. И они разошлись: Игорь поехал к себе, а Андрей к Лене, которая была в редакции «Нового журнала».

Он, к счастью, её застал, до вечера ещё оставались часы, и они решили осмелиться и заглянуть в Гарлем. Ехать надо было на метро, с пересадкой, и выйти решили не в самом Гарлеме, а на его границе. К тому же Гарлем теперь — как им сказали — был вовсе не самый ужасный район Нью-Йорка.

В метро было не так уж много народу, но мест не было; их всегда поражало, что здесь никто не уступал места, даже глубоким старикам и беременным женщинам. На этот раз в их вагоне, еле держась, стояла беременная женщина. Но никто и не пошевельнулся, хотя сидело много молодых. Все словно застыли в каком-то эгоизме. Лица были совершенно равнодушные, и чувствовалось, что так уже узаконено и ничего изменить уже нельзя. Женщину вырвало, но всё равно поезд нёсся в полном безразличии…

Вышли на краю Гарлема: перейти улицу — и начинался ад, и это было опасно.

Всё-таки они решились войти в зону. Длинная улица почти опустошённых, разбитых трёх- или пятиэтажных домов. Грязь и пыль летели по ветру вперёд, вглубь улиц. Худые, как призраки, большие собаки еле двигались по мостовой, как люди. Но людей — пока нет.

Прошли чуть дальше — и вот первые люди лежат на земле, и непонятно, что с ними: наркотики, перепой или, скорее, просто так. Внезапно из-за дома вышла группа людей. Они обалдело и неподвижно уставились на Лену и Андрея.

— Нет, дальше идти невозможно, — спохватилась Лена. — Даже сердце бьётся. Чувствую: что-то не пускает. Почему они на нас так смотрят? Уйдём отсюда!

— Ну, это уже бегство. Мы прошли уже двести метров. Сделаем вид, что что-то ищем, не нашли и уходим.

— Мы — русские. Это не мы вас вывозили из Африки и торговали вами, не мы, — пробормотала Лена по-английски, но люди её не слышали, а если бы слышали, вряд ли бы поняли — здесь был уже другой английский. Но они и так видели: эти двое белых и не местные, и не американцы.

— Уходите отсюда, — вдруг крикнул один из группы, поменьше ростом. Сказал так, что это было понятно.

И они ушли.

— Что лезть в гибель заранее, — говорила Лена в метро, прижавшись к Андрею. — И метро мне это опротивело. Выйдем и доедем на автобусе…

Уже тьма объяла Манхэттен. Город хохотал огнями ночных реклам. На огромном небоскрёбе, на вершине его, горели огненные цифры: 666. Говорили, что это просто номер дома, но на других небоскрёбах не горели цифры их номеров. Этот был единственный, и кровавое сияние его было видно издалека…

16

Игорь Ростовцев, расставшись с Андреем и возвратившись домой, в этот же вечер сидел уже в своей конуре в гостинице. Окно конуры выходило не на улицу, а в какое-то каменное ущелье между домами. В каморке приютилась только кровать и маленький столик у окна. В стене — обычный шкаф для одежды. В углу — старый заржавленный холодильник и рядом, в комнате же, душ, отгороженный пластиковой занавеской. Три стула. И коммутаторский телефон. На стене висела картина, подаренная Ростовцеву Анатолием Зверевым, знаменитым московским художником-неконформистом. В углу — маленькая иконка. Но больше всего в комнате было тараканов. Коричневые, чёрные и тотальные, они появлялись неизвестно откуда; иногда, казалось, падали с потолка, со стен. Пол в «душевой» часто настолько плотно покрывался ими, что нельзя было ступать и приходилось принимать железные меры.

Но после смерти матери — она умерла полгода назад, одна, в Москве — Игорь вдруг полюбил своих тараканов, которых он обычно не выносил. Он приучился даже разговаривать с ними — какое-никакое, а общение. Он со своим английским (всё-таки кончал иняз) лихорадочно-инстинктивно обошёл всех американцев, в основном это была богема или иногда слависты — некоторые хотели с ним общаться. Но теперь, уже больше года спустя, он сам не хотел вступать с ними в контакт, ибо общение — это не обмен словами, решил он. Кроме того, он уже заранее знал, что они скажут. Лучше уж просто читать книги или беседовать с тараканами. Он даже привык к трём из них и отличал их среди массы других.

А сейчас он решил преподнести им свой первый поэтический вечер. Просто почитать что-нибудь своё, из раннего, что одобрял ещё Пастернак, а потом — что-нибудь из классики.

Трое тараканов эти, с, может быть, еле-еле приметной индивидуальностью, были уже на столе. Остальных не надо было и звать: они чувствовали себя в этой каморке хозяевами, в уюте, как будто жили не в Нью-Йорке и не в XX веке.

Ростовцев взял со стенной полки свой первый московский самиздатовский сборник и стал читать. Ему показалось, что тараканы насторожились. Он читал всё дальше и дальше, и ритм стихов как будто околдовывал — воздух вокруг, может быть, тараканов, а больше всего его самого. Искоса он поглядывал на тех трёх: они застыли, не двигались, что вообще, наверное, было несвойственно этим созданиям. Равнодушная ночь за окном сопровождала это чтение. Игорь взмахивал и двигал одной рукой в ритм его слегка футуристических стихов, и тень руки играла на стене, и тараканы послушно бегали взад и вперёд, по велению этого ритма.

«Они у меня как змеи», — думал он и продолжал читать. «А всё-таки лучше бы здесь жили не тараканы, а змеи, много змей, — решил он сам с собой во время небольшого антракта. — Змеи, говорят, глубже понимают музыку. Но и эти хороши, птенцы мои поэтические. И вовсе я уж не так одинок».

А те трое были по-прежнему неподвижны, и к ним присоединился четвёртый.

Шаги послышались за дверью: кто-то тащил себе в номер уличную проститутку. Игорь хорошо различал их сленг. После перерыва он решил начать классику. Те трое вдруг побежали и заняли другое место на столе — около чашки с чаем. Правда, прежде чем начать классику, Игорь прочёл одно своё любимое стихотворение поэтессы-эмигрантки, покончившей самоубийством:

Прислушиваясь к чуждым мне словам,

Уже слепая к вечной Красоте,

Я проклинаю выжженное небо…

На мгновение тараканы пропали, и Красота, вечная, но уже больная, вошла в эту комнату. «Я читаю сам, но как будто слышу её голос — голос из бездны, — окончив чтение, подумал Игорь. — Зовёт меня и зовёт… Но что с ней самой? Как ей теперь — после её последней и самой страшной эмиграции?»

После смерти матери Игорю часто казалось, особенно по вечерам, в одиночестве, что она заговорит с ним по телефону — из Москвы или из той бездны, в которой она очутилась теперь вместе с той поэтессой, погубившей себя. Но чёрный телефон на столе непроницаемо молчал, особенно днём. А по вечерам некому было звонить, но, когда изредка, раз в три-четыре дня, раздавался звонок, Игорь с трепетом брал трубку: ему всё время чудилось, что раздаётся голос умершей матери.

Сегодня не было звонка, и тараканы ползали, заполняя каморку. Вечер (поэтический) закончился глубокой ночью, а после для Игоря наступило забвение — до следующего утра.

17

— Ну что, живём?! Неплохо, а?! Ха-ха-ха! — говорил Андрею в кафе сытым голосом довольный журналист со «Свободы» Виктор — тот самый, который учил Андрея на вечере у переводчицы, как действовать «здесь».

— Ну, не очень-то хорошо, — отвечал Андрей. — «Манифест» наш полностью зарубили. Было тяжело для ребят. Мои вещи идут в русской прессе, в американских журналах. Но с книгой моей в нью-йоркских издательствах неважно: пока одни отказы.

— А чего ты хотел, старик? Не всё сразу. — И Виктор запихнул в рот полсосиски, еле прожевал. — О тебе и так все говорят, что тебе везёт. Сколько здесь вообще без надежды оказались — писателей, художников. А ты ещё жалуешься. Имей совесть. Ведь ты же не политический диссидент, а просто писатель. А некоторые, между прочим, приехали из тюрьмы или после громовых протестов, поддержанных мировой общественностью, да и раньше уже были известны — им и дорога, им и деньги платят, и книги идут, на политические темы, конечно. А ты здесь без году неделю и раньше нигде не печатался, вылез из самиздата.

— Да я ничего и не говорю. Терплю.

— Небось в Москве и не мечтал о публикациях, хотя писал легенды, высокую мифологию, а не антисоветские романы. А сейчас подавай тебе всё сразу. Учти, начинающим американским писателям здесь ещё труднее, чем тебе, например.

— Но так многие говорили — тут есть возможности, свобода.

— Возможно, но осторожно, — закашлялся Виктор. — Слышал про Корицкого? Его книги по политической социологии идут на ура, во всех газетах пишут о нём, в журналах — портрет. А знаешь, что он мне сказал? «Стоит мне сделать всего одну ошибку или просто не понять, чего от меня хотят, — и моя карьера полетит в тартарары, в издательствах захлопнутся двери и в университете всё будет кончено». Вот так. И не смотри на то, что он знаменит; здесь знаменитости, даже литературные, лепятся, как шарики, и, как шарики же, выкатываются со сцены, если надо. Те, о ком сейчас кричат по ТВ, — несколько месяцев, и их нету, и никто о них и не вспомнит, как будто их и не было вовсе. Сдуют. Вот это фабрика, старик! Я тебе больше скажу: технология умов и развлечений высшего качества. Будь ты хоть Данте — в порошок сотрут.

И Виктор поднял вверх жирный палец. Он весь сиял от самодовольства.

— Ну ладно, Витя, мне надо идти, — нетерпеливо проговорил Андрей.

— Дерзай! — Виктор похлопал его по плечу. — Главное, не теряй ни минуты. Время — деньги и слава. Я сплю по четыре-пять часов в сутки. И, слава богу, результат есть. Но ещё важней — секи ситуацию, старик, ой секи! Не то будешь вертеться, как бешеный, не спать по ночам, а всё останешься беден, как инвалид. Про таких говорят: у него ни времени, ни денег. Ха-ха-ха! Будь господином своей судьбы. А главное, не капризничай, хватай, что дают. Это касается не только политики — искусства тоже. Один тут — сценарист — по огромной протекции предложил свой сценарий одному знаменитому продюсеру. Тот говорит: «Я прочёл ваш сценарий, его надо переделать полностью: вот так, вот так и вот так. Тогда можно вложить деньги». Сценарист в крик: мол, какое «переделать», не буду я ничего переделывать. Продюсер посмотрел на него, как на сумасшедшего, и сказал: «Знаете, сколько стоит одна минута моего времени? Так что аудиенция окончена». Такие-то дела.

Андрей ушёл, вспоминая слова одного уже известного в Америке художника-эмигранта. «Здесь, — сказал он, — приходится тесно общаться с теми, с кем в Москве рядом в поле бы не сел». По дороге домой Андрей погрузился в размышления о своей ситуации на сегодняшний день, хотя подводить итоги было пока рано. Ну что ж, на работу в университете пока одни надежды. Сколько будет поддерживать Толстовский фонд — неизвестно. Но, видимо, скоро кончат. И тогда… С книгой в американских издательствах — тоже неизвестность; внутренние рецензии, как он слышал, хорошие, но… Хотя к отказам, как ему объяснили американцы, писателю на Западе надо заранее привыкнуть. И Хемингуэя печатали после десятков отказов.

Хуже всего, что стали сдавать нервы у Лены. Вот Любочка — другое дело, просто пышет оптимизмом. Да и английский блестящий. И ещё счастье, что Макферсоны их так любят и ценят творчество Андрея. Бывать у них — настоящая отдушина. Так было и в Вене — посреди всеобщего равнодушия вдруг нашёлся человек, который балдел от его легенд и рассказов, не веря глазам. И тогда этот удивительный писатель помог им, написав письмо в американский ПЕН-клуб и опубликовав его рассказы в своём журнале. Что бы они делали без звонков и писем из ПЕН-клуба в Толстовский фонд: уже бы давно от них отказались, работы нигде нет, квартиру бы не сняли — была бы каморка в гостинице и вэлфер. А те, кто его получают, уже одним этим вычёркивают себя из жизни: им уже никогда не получить нормальной работы. A гонорары в эмигрантской прессе — это смешно — на них не проживёшь…

Удивительно, казалось бы, на дюйм они были от катастрофы — не будь этого случайного писателя в Вене и такого же случайного в Нью-Йорке, — но этот дюйм перешагнуть не дала судьба.

Дома Андрея с нетерпением ждала Лена:

— Звонил Павел со своей американкой. Зовёт сегодня в закрытый ночной клуб. Приглашения на нас он сделал. Вот здорово! Всё-таки первый раз в жизни закрытый ночной клуб в центре мирового Вавилона, — и Лена подмигнула Андрею. — Понеслись!

Опять сумасшедшее метро. Рывок — и центр Манхэттена. Рядом — национальная библиотека, вокруг — банки, небоскрёбы, церквей почти нет. У выхода из метро — трое нищих; один молодой негр, скрючившись, сидел на тротуаре. Идёт дождь. Пробежали квартала два — и вот вход. Там Павел с американкой.

— Сколько можно ждать! Вперёд!

Роскошное модерновое помещение. Раздевалка. Буфет. Огни. Людей — достаточно. Один — почему-то в шубе, но не простой, а леопардовой, которая стоит дороже автомобиля.

Разделись.

— Будет просто вечер танцев. Но будет весело — сами увидите, — предупредил Павел.

И грянула рок-музыка. Огни то мгновенно гасли, то снова вспыхивали, бросая из тьмы в солнце, из солнца — во мрак. С мгновенной быстротой. Секунда — мрак, секунда — солнце. И опять. И рок. Все неистово плясали. У Лены слегка закружилась голова. Павел извивался не хуже американцев. Тот, в леопардовой шубе, — мужик лет пятидесяти — совсем обезумел. Вокруг кривлялось много старух — конечно богатых. Разукрашенные, кто в брюках, кто в мини-юбках, со вставшими дыбом искусственными волосами. Глаза — что свечи похотливому божеству. Они извивались и плясали не хуже молодых, даже как-то сладострастнее их: молодые были более спокойны. Но, несмотря на сладострастие, то там, то здесь маленьким заревом мелькала вставная челюсть.

Перерыв. С жадностью — напитки, вино, тоники — в семь-восемь раз дороже, чем в магазинах. И опять рок. С каждым ритмом всё бешеней и окончательней. Кажется — больше уже нельзя.

И опять перерыв. Изнеможение. И опять по новой. Странно, что среди девочек мало было женственных лиц и фигур. Кружится голова. Лица то возникают из тьмы, то тут же уходят в неё. И так без конца.

Результат — физиологическое превращение, эдакая алхимия: в тебе ничего нет, кроме дёргающихся импульсов и подчинённого им тела. Если такая «алхимия» повторяется часто, результат закрепляется. Но на душе хорошо.

Однако на Андрея и Лену это не так уж подействовало. Они больше наблюдали за людьми.

— Неплохо повеселились, — заключила Лена, когда они возвращались домой.

— Один раз можно сходить. Интереса ради. Другой раз, может, лет через пять, — смеясь, ответил Андрей.

— А видал этого, в леопардовой шубе? — спросила Лена и подала пятьдесят центов лежащему на земле нищему. Тот ничего не ответил. Он уже давно перестал о чём-либо говорить.

18

Дни опять пошли неразгаданной змейкой — вперёд. Странно-неженственные женщины на улицах, эмигранты с их спорами, крики детей, улыбки сумасшедших, офисы, дела, инциденты (опять напали на бедного Вайнштейна и ограбили на улице Павла), поездки к Макферсонам — всё крутилось, взвихрялось, но реальных сдвигов было мало.

Поездки к Макферсонам очень успокаивали, Джим всё больше привязывался к Андрею, обсуждалась проза; хватало времени и на поездки в лес. Писались письма, порой бросались с «неземных» небоскрёбов вниз помятые, туманные существа — в основном из-за денег: божество нуждалось в жертвоприношениях.

Но, что бы ни происходило, какие бы дико-марсианские сцены ни встречались на пути, как бы ни мучила неизвестность и привычный для всех здесь — эмигрантов и местных — страх перед будущим, в душе Андрея свершалось нечто тайное и сокровенное, что постепенно стало его второй жизнью, его внутренней, подпольной жизнью, ибо о ней здесь рискованно было говорить кому-либо, кроме, пожалуй, собственной жены. Да и не было желания говорить.

Это началось ещё раньше, и он шептал себе об этом среди мрака нью-йоркской ночи: «И это здесь хотят убить», но всё нарастало и нарастало, подобно бесконечному, грозному и в то же время в глубине своей странно-нежному гулу. Он был так охвачен этой любовью, что уже не мог ей сопротивляться. А некоторые сопротивлялись — чтобы выжить в чуждом мире.

— Это всегда будет с нами, — тайно, почти намёком, говорила ему Любочка. — С этим мы и умрём. Но до своей смерти нам надо жить. Если мы дадим себе волю в этом, то пропадём здесь навсегда. Мы умрём до своей смерти.

Но он не чувствовал, что «это» является препятствием для жизни здесь. Просто жизнь здесь была сама по себе, а «это» происходило в другой сфере, в другом измерении — и то, что происходило в нью-йоркской жизни, совершенно не влияло на него, был ли успех или неуспех, горе или радость, тоска или желание жить — всё это не влияло на ту сокровенную сферу.

Внезапно Андрей понял, что это вовсе не ностальгия, которая приходит и уходит, а просто постоянная любовь, которой нет конца. И она вовсе не всегда обозначена разлукой, а, наоборот, часто даёт ему силу жить — уже в другом измерении, но именно жить какой-то высшей жизнью. Ведь его страна всё равно существует, если даже он не находится в ней и не видит её физическими глазами. Она существует и в нём, и в близких людях, и в книгах, которые его окружают дома, и в музыке, которую он часто любил теперь слушать. И просто существует — пусть там, за океаном.

Но что ещё больше поразило и даже ужаснуло его, была сила этой любви, которую он ощущал даже физически — внутри души. Через некоторое время он почувствовал, что никакой «ностальгией» и даже никаким естественным патриотизмом это нельзя объяснить. По крайней мере, так ему казалось. Он чувствовал, что его душа еле вмещает какой-то океан чувств и реальностей, и имя этому было — любовь к России. И этот океан уходил в такие глубины его за-сознания и в то же время был так слит с ним, что он твердил самому себе: «Мне кажется, что это выходит за всякие пределы. Я просто всем своим существом, всей своей интуицией вижу, что здесь не просто любовь, ностальгия или тоска по родине, но ещё какая-то тайна…»

Он бросился наблюдать, читать, узнавать про «ностальгию», про «отрезанность от родины», «разлуку» — в разных временах и вариантах — и видел, что это далеко не совсем то, что он чувствует и, как он интуитивно догадывался, чувствовали другие.

О Лене нечего было и говорить — она вообще не могла и сказать слова об этом, только плакала.

«Это выходит за пределы, — опять говорил он самому себе. — И тем не менее с этим можно жить, но уже по-иному».

В поисках ответа, в чём причина, в чём тайна такого необыкновенного качества этой любви, он бросался к источникам, к культуре. Стараясь как можно больше контролировать себя, пытаясь даже — насколько это возможно — быть холоднее, он стал уже совершенно по-новому, как бы с иной позиции, читать всё то, что было уже давно прочитано, с юности. Классику, в основном Достоевского, Гоголя, Толстого, Гончарова, Есенина, Блока, Платонова, Белого, летописи древнерусской литературы. Чтобы понять, понять самые истоки, причины причин. Но «причины причин» уходили в какую-то космологическую, даже бездонную глубину, но зато ему удавалось — и совершенно неожиданно для себя — сделать много поразивших его открытий. Он увидел, что русская литература ещё до сих пор скрывает в себе неразгаданные подводные течения, целые острова-вселенные, о которых он и не подозревал раньше или просто не узнавал их духовные очертания. Некоторые фразы, намёки были как духовные иероглифы, пронзающие его душу насквозь.

Он начинал понимать священный для русских подтекст русской литературы. И вместе с тем он видел невоплощённость, незаконченность. Всю глубину русской литературы и, шире, России, её тысячелетней истории нельзя понять тем аппаратом мышления, которым он обладал (и сами писатели не понимали). Андрей видел, что её дух настолько велик, что ещё далеко не полностью воплотился в истории и в культуре. В этих русских произведениях его всегда поражала эта концентрация, это наличие «великого течения», его полноты и вместе с тем незавершённости, недовоплощённости, поскольку само течение было настолько таинственным, космологическим и неоднозначным, что оно и не могло воплотиться — за такой короткий исторический срок. Иногда ему даже казалось, что «это» не может даже воплотиться полностью и завершиться на этой планете — что для этого нужны другие пласты, другие миры и планеты. Он никак не мог охватить эту Вечную Россию своей душой (и вместе с тем он чувствовал, что она и в нём тоже), всегда оставалась даль неизвестного, простор, бездна.

Только страшный простор пред очами,

Непонятная ширь без конца.

Как будто и земля не могла вместить этого.

И, наконец, в подтексте всего того, что он читал, провидел, вспоминал, была какая-то еле уловимая бездна, «понять» которую он совершенно не мог… Да, действительно, причина его тоски, «причина причин» неизбежно ускользала, уплывала, не подчинялась разуму. Вообще, он интуитивно чувствовал, что с тем аппаратом мышления, каким он обладает, а это был обычный «евроаппарат», невозможно было многое понять в этом океане, в этом великом подводном течении, в этой тайне. Может быть, нужна Веданта, Индия, Восток, думал он, вспоминая Замарина. А может быть, действительно что-то новое, «новый русский ум».

Так говорил он себе среди ночи, в сабвее, дома, на улице. Упорно, чтобы понять то, что он так любил, он отдавался медитациям: русская природа, люди, строчки стихов, города, улицы при таком сосредоточении ума в одной точке вдруг открывались всё новыми и новыми сторонами, сливаясь с его душой. Особенно часто он вспоминал людей — не только друзей своих, но и других, кто восставал из тайников памяти… Казалось, в них каплями была сосредоточена сама Россия и это соединяло всех — несмотря на различие — в единое поле. Они были любимы так же, как Россия, и в их глазах Андрей вспоминал ту тайную нить, которая их всех соединяла — и которая соединяла его с ними. Не только их необычайная близость заставляла его любить их, но и тот океан, та тайна, то течение, та культура, которая так или иначе была и в них. Он жадно ловил в памяти их, казалось, уже забытые взгляды, и бесконечная нежность охватывала его… «В чём, в чём же дело? — говорил он самому себе. — Почему я их так люблю?» Он готов был целовать забытые следы их ног. Он уже не мог смотреть в их глаза — в своей душе — по-старому, как до разлуки, ибо теперь уже он видел их по-иному (хотя всё «это» присутствовало ведь и раньше, до разлуки, но, видимо, не открытое для него). В их глазах, в их прощальном шёпоте он теперь видел всё, что их объединяет и что он не мог понять раньше, да и не только он.

Всё окончательно и бесповоротно изменилось в его душе. А дни всё летели и летели, застывая иногда, мучая своей неопределённостью. Пытаясь определить свои чувства хотя бы на внешнем уровне, он почему-то остановился на слове «космологический патриотизм» — просто чтобы показать самому себе, видимо, что это духовный, бесконечный патриотизм, без берегов, включающий познание национальной самобытности. Ничто так не вызывало в нём насмешку, как термин «национализм», термин совершенно западный и не имеющий к русскому понятию о родине никакого приложения. Национализм — это нечто узкое, ограниченное, мелкое, агрессивное по отношению к другим народам, в то время как русский патриотизм во всех его исторических видах всегда был интернационален, открыт по отношению к другим народам и, кроме того, слишком духовен и широк, чтобы скатываться до уровня «национализма». В нём всегда был элемент «собратства», содружества с другими.

С другой стороны, подчиняясь этим его прозрениям, изменилось и его отношение к тому, что произошло в его стране в XX веке. Нет, он не мог забыть всё то страшное и тяжёлое, но изменилось отношение в целом и перспектива. Он чувствовал, что история не может повторяться, что, пока есть жизнь, исторически всё исправимо (и исправляется) и что его родина, ставшая в XX веке Советским Союзом, союзом великих народов, ещё начинает свою новую форму существования, начинает в фантастически трудных условиях, когда на карту поставлено бытие самой планеты. И что если будущее вообще будет, то его страна сможет реализовать своё предназначение. И поэтому — даже в самый трудный момент — надо видеть свою страну во всём её великом протяжении — и в прошлом, и в настоящем, и в будущем, и, может быть, даже по ту сторону самого времени.

Он также понял, что эта огромная, невероятная и таинственная, почти мистическая любовь к своей родине, которую он чувствовал, предполагает, между прочим, и соответствующее отношение к её государственности. Ибо то, что любишь, необходимо уметь защищать. И хотя русская государственность (как, впрочем, и любая другая), увы, не раз и не два грешила против своих людей, но в целом она надёжно защищала свой народ от озверелых захватчиков и обеспечила ему физическое и историческое существование, что в конце концов является решающим. И не будь её крепких стен — не было бы давно и русского народа. И это исторически необходимо правильный баланс — между самоопределяющейся, нестеснённой жизнью народа и суровой необходимостью защиты. И что, если этот баланс нарушается в ту или иную сторону, может быть катастрофа. Но особенно его тревожили мысли о защите, ибо он знал теперь, с кем Россия имеет дело.

Весь этот крутой и в то же время совершенно естественный для русского человека поворот в душе Андрея, несомненно, был бы квалифицирован в эмигрантской среде как просоветские настроения. Поэтому, само собой разумеется, он молчал обо всём, что происходит внутри его души, ибо отлично знал, к каким последствиям могут привести даже малейшие намёки на это. Он не решался говорить на подобные темы даже с Игорем и Генрихом — хотя чувствовал, что с ними, возможно, происходит нечто подобное. Может быть, в меньшей степени. Когда он оценил всё это, наблюдая за собой, то сказал Лене:

— Тебе в Москве когда-нибудь приходило в голову скрывать от лучших друзей собственные взгляды?

Та поняла сразу и сказала:

— Зато теперь мы узнали, как работает эта система свободы.

19

Между тем во внешнем мире тучи постепенно сгущались. Толстовский фонд был уже на пределе терпения, и никаких существенных источников дохода у Круговых не было. Несмотря на все вежливые улыбки, с которыми лучше было бы хоронить врагов, и на интеллектуальные профессорские разговоры, было ясно, что разразись катастрофа — никто не пошевельнул бы и пальцем. Божеству, хранящемуся в банках-храмах, нужны были человеческие жертвоприношения, и, когда это случалось, всё принималось как должное, порой даже с аплодисментами. Даже у некоторых эмигрантов Круговы стали замечать, к своему удивлению, некую тень злорадства (до «вежливых» им было, конечно, ещё далеко).

— Вы слышали?.. Потерял работу… Хи-хи… вы слышали? — передавалось по телефону. — Хи-хи.

Андрей решил про себя так: если ему суждено сделать в этом мире нечто фундаментальное, то судьба не допустит финальной катастрофы. Если же нет — туда и дорога. А потом сам смеялся над простотой этой дилеммы. И в то же время в глубине души он не верил, что простое отсутствие работы, невозможность её иметь может означать физическую гибель (во всяком случае, социальную). В Москве он только и мечтал о том, чтобы не иметь работы, и, когда действительно, к стыду своему, её не имел, был самым счастливым человеком, в том числе и социально. Фактически он до сих пор ещё жил в двух мирах: московском и нью-йоркском, и несовместимость их, абсолютная контрастность не позволяла ему до конца поверить в последний…

Но Любочка предупреждала (по телефону, встречаться часто времени не было):

— Андрюша, ты не представляешь, насколько это серьёзно — иметь работу.

И всё же Андрей в глубине души не мог поверить, что всё это коснётся его, а Лена, увы, уже почти верила…

Облезлый почтовый ящик на лестничной клетке всегда внушал Андрею ужас и отвращение: отказы со всех направлений и счета за отопление, за электричество, за то, что плюнул, за то, что ты живёшь, сыпались один за другим. Конечно, портки в лавках стоили недорого, но, если семьдесят процентов дохода сжирает квартира и отопление, от высокой зарплаты в случае, если эмигрант работал, остаётся призрак, в кино сходить — и то проблема.

И вот однажды, проходя мимо ящика, Андрей не удержался и заглянул всё-таки в него. Там лежал всего-навсего один маленький белый конвертик. Скромный такой — один на весь ящик.

«Опять какой-нибудь отказ», — с тяжестью в душе подумал Андрей и открыл конверт. Там значилось примерно следующее:

Дорогой господин Кругов, с большим удовольствием спешу сообщить Вам, что после Вашего посещения нашего университета мне удалось добиться разрешения принять Вас на работу.

Дальше следовало объяснение всей ситуации. Работа (пока временная) — преподавателя русской литературы (в основном на русском языке). Одновременно надо учиться в аспирантуре и так далее. Учебное заведение это находилось в трёх-четырёх часах езды от Нью-Йорка, в типичном американском университетском городке К., и было довольно известно, даже за пределами США. Многие знаменитости преподавали там.

Завкафедрой славистики этого университета профессор Майкл Стоун слышал об Андрее как о неконформистском писателе ещё в Москве во время одного из своих визитов в СССР. Кроме того, ему очень понравились рассказы Андрея, опубликованные в «Новом журнале». Он выслал — месяца два назад — Андрею приглашение: прочесть лекцию на русском языке у них в университете. Андрей получил — не без помощи Джима Макферсона — несколько таких приглашений от разных университетов. Он съездил в этот университет, к Майклу, и там, по его мнению, прошло всё как-то менее заметно и обыденно, чем в других местах. Только портрет Набокова в кабинете Майкла поразил его — глаза писателя, когда-то преподававшего в этом университете литературу, были одновременно и надменны, и грустны, но грусть была внутри, и она была больше, чем сами глаза, в которых она отражалась. И вдруг — такое письмо. Он принят на работу — и на какую! Узел разрублен, он может переехать в другой город, который считался одним из главных центров американской интеллектуальной жизни. «Здесь работает наша мозговая элита», — сообщил ему тогда Майкл после лекции.

Восторг Лены не нуждается в описании.

— Мы спасены, — только и смогла она прошептать.

Скрывать было нечего; посыпались поздравления — от тех, кто хотел поздравить.

— Попасть в Америке в университет — только именитые за своё диссидентство в СССР эмигранты или крупные учёные могут на такое претендовать, — говорил ему Виктор со «Свободы». — А я ведь тебе твердил, старик: ты удачливый. Помнишь? С тебя коньяк.

— Прекрасно устроились, — заявил Андрею, вызвав его к себе кабинет, главный редактор самой крупной эмигрантской газеты в США. — Здесь, в Нью-Йорке, вам было бы тяжело. А там узнаете иную Америку. Одноэтажную, благополучную. Это не Америка больших городов. Поздравляю! Откровенно говоря, не ожидал. Вы очень скромны, Андрей Владимирович, а американцы этого не любят. Здесь, увы, надо работать локтями. Правда, вы талантливы. По крайней мере, вам просто повезло. Наверное, напали на необычного покровителя… И всё время улыбайтесь, нельзя постоянно быть таким задумчивым. Каждую минуту смейтесь и всегда показывайте всем вашим видом, что вы — победитель! Таков закон…

Ну вот, извините меня за эту откровенность в последней беседе. Теперь уж не скоро увидимся. Там вам придётся много работать. Улучшайте английский, следите за этим… Бунин не был бы в восторге от ваших рассказов, а вот Ремизов — другое дело. Я их ведь всех хорошо знал… Да, и присылайте статьи о литературе. Но всё-таки помните, что сейчас политика превыше всего…

Занятия должны были начаться с 1 сентября. Ещё было время, но оно летело очень быстро, словно планеты ускорили вращение. Незадолго до отъезда собрались, как бывало и в Москве, у Кегеянов. Павел не пришёл: проблемы, дела, надо набить морду одному козлу (опять побили Вайнштейна).

Пять «жертв свободы» сидели за уютным маленьким столом. В окне ничего не было видно.

— Ну что ж, старик, читай теперь нас всех не тараканам, а американским студентам, — провозгласил Игорь первый, довольно своеобразный тост.

Потом пошло.

— Дурачок, главное, чтоб выжить, — опьянев, сказала Любочка.

— При чём здесь выжить!? — разозлился Генрих. — Мы что, уезжали, чтоб выжить? Что, там нам грозила смерть, что ли? Жили ещё лучше, чем здесь, и без всяких забот. Если бы не такие же запреты в искусстве — никто бы из нас и не выезжал.

— Да, дорогой мой. Но здесь, в ином мире, всё меняется — и реальность не та, и наши представления о ней. Что бы мы — ты и я — делали, если бы я не нашла работу? — сладко возразила Любочка. — Вот ты что бы делал?

— Копал бы могилу, — усмехнулся Генрих.

— Ребята, хватит, давайте о высшем, — заговорила Лена. — Хватит без конца об одном и том же. Что же мы здесь — забыли, кто мы? Может быть, просто почитаем стихи?

— Не до стихов, Ленка, не до стихов, — угрюмо отозвался Игорь. — Я вот прочёл книгу, где говорится, что поэзии вообще нет. И литературы тоже. Одни факты остались. Да!

— Ну и ну.

— А что?

Второй тост всё-таки был провозглашён за Андрея и за его успех. Любопытно, что раньше, в Москве, во время чтений Андрея все просто восхищались его легендами-рассказами, даже плакали, — и всё было совсем иное, и это и был успех, истинный. Здесь же само слово «успех» носило какой-то странный, зловещий характер: пресса, деньги, комбинации, связи, замаскированная политика, пропаганда, продвижение — всё что угодно, но только не литература, не душа, не искусство, не Бог. «Иметь успех» — просто значило быть удачливым хищником и ничего более. Даже в искусстве. И отблеск этого значения отражался даже в глазах их друзей, а может быть, и в их собственных. Нельзя же навязать «своё» этому огромному деловому миру! Но что делать, надо же жить. Не умереть же они приехали, не к этому же стремились. А настоящее, московское, пусть будет внутри.

— За Москву! — вдруг выкрикнула Лена.

— Ребята, не Москва ль за нами? — воскликнул Андрей.

Настала тишина. Только тикали часы в углу. И вдруг резко зазвонил телефон. Генрих подошёл.

— А, это этот, загадочный, бредун. Замарин. Хочет с тобой поговорить, Андрей.

Андрей взял трубку.

— Когда уезжаешь, Андрей?

— Через три дня.

— Но ты ведь будешь приезжать. Тогда увидимся. Это где? Не так далеко?

Андрей назвал.

— Понял. Знаменитое место. Только не сойди там с ума от скуки.

Он повесил трубку.

— Ну как, он тебя поздравил? — спросила Лена, когда Андрей, несколько ошалевший, вернулся на диван.

— Поздравил.

— Вот и отлично. Ну что, ребята, вперёд, к новым свершениям? — улыбнулась Любочка, поднимая свой бокал.

Часть II

1

Андрей и Лена сидели на террасе двухэтажного коттеджа, где жил профессор Майкл Стоун, или попросту Майкл.

Коттедж был расположен почти на вершине горы, и с террасы был виден весь город К. в лучах ещё не заходящего, обыкновенного солнца. Городок этот, залегающий между холмами (вмещал он тридцать пять тысяч жителей, из них двадцать тысяч студентов), был как игрушечный: двух- или трёхэтажные домики, а церкви и университетские постройки — под британские образцы, даже древние. Но, несмотря на «древность», имитация носила какой-то легкомысленный характер, и ощущение было такое, что вся эта красота вокруг — мила, несерьёзна, легковесна, но всё-таки очаровательна.

А вокруг Андрея и Лены были люди, американцы, очень много людей. Шёл третий день после их прибытия в К. У Майкла состоялась традиционная американская вечеринка, образец социальной жизни. Среди присутствующих были не только профессора и аспиранты, но и два-три студента. Были знаменитости и полузнаменитости, двое эмигрантов из СССР, принятые на работу в университет: один — биолог, другой — химик. У одного — жена, у другого — жена и дети.

Люди разбились на группы общающихся и переходили из одной группы в другую. В смысле еды и питья — самообслуживание: каждый подходил и брал с общего стола. В одном кресле сидела широкая, весьма обширная женщина средних лет и всё время хохотала; было даже непонятно, о чём она говорит, ибо между словами она так пышно и громко смеялась, что весь смысл уходил в хохот, хотя в нём особо и не было никакого значения. «Важная персона, — шепнул Андрею эмигрант Марк, биолог. — После Майкла — второе лицо во всей славистике университета. Специалистка по Андрею Белому. Есть учёные труды. Учтите».

Андрей помнил письменные заветы от благожелателя-слависта, полученные в самом начале его нью-йоркской жизни: никого не критиковать.

— Прочти её работы и похвали, — тут же успела тихо посоветовать Лена. — Но не при Майкле; мы не знаем, какие у них отношения. Всё-таки Майкл — главный и как учёный, и как администратор.

Действительно, некоторые книги Майкла по обэриутам были известны и за пределами США.

Все были в группах, отдыхая или завязывая отношения. Только одна одинокая фигура маячила в углу. То был человек в помятом пиджаке и какого-то неказистого, словно проглоченного вида.

— Знаешь, кто это? — шепнула Лена. — Я уже спрашивала. Эдвард Б. — один из лучших поэтов сегодняшней Америки. Авангардист. Он преподаёт на факультете английской литературы.

— Мне он симпатичен.

— Но он очень нелюдим. Так про него говорят. И это подтверждает Майкл. Ну, идём общаться, неудобно стоять вдвоём.

Андрей подошёл к группе, где меньше хохотали и меньше задавали вопросы «How are you?» и «Не правда ли, хорошая погода?». В этой кучке Марк расспрашивал о чём-то преподавателя французской литературы. И сам был явно ошеломлён. Речь шла почему-то о Фолкнере — и оказалось, что преподаватель не читал его. У Марка был такой растерянно-глупый вид, что его собеседник выручил его, пояснив:

— Моя специальность — французская литература, а не англоязычная. Вы, наверное, не знали об этом?

На лице преподавателя было написано лёгкое удивление.

— Ну да, конечно, — смущённо забормотал Марк. — Я знаю это.

У Марка стал такой поглупевший вид после этих слов, что Андрей по-своему выручил его, заведя разговор о погоде. Хотя сам стал чуть-чуть вне себя. «Видимо, для этих людей культура не есть жизнь, а просто профессия, — решил Андрей. — Да, это действительно уникальная цивилизация. Такого я ещё не встречал. Но надо всё-таки проверить на дальнейшем… Хотя, похоже, здесь всё, даже солнце — только средство заработка».

Поговорив минут десять, Андрей пошёл в другом направлении со стаканом сока в руке (Лена просила, чтоб алкоголя ни капли). «Это первая ответственная встреча с ними, ещё наговоришь спьяну каких-нибудь глупостей», — предостерегла она.

В другой группе его представили Уильяму Муру — большому человеку с нависшими бровями. Оказалось, преподаватель истории. Ценитель древних цивилизаций — сам с широким лицом и добродушной улыбкой. К Андрею он почувствовал — ни с того ни с сего — самую крайнюю доброжелательность. И тут же дал свой домашний телефон, просил звонить. Андрей пригласил его к себе: они ведь заранее сняли маленькую студенческую квартирку в деревянном двухэтажном домике и уже могли принять — по-простому.

Переходя из одной группы в другую и беседуя с гостями, Андрей всё время вспоминал своего бравого пастора в самолёте, когда они с Леной летели в Нью-Йорк из Вены. Нет, такого хохота и такого фамильярничания не было, но была странная внешняя доброжелательность при полном внутреннем холоде и безразличии. Даже не холод это был, а пустота — бездонная пустота при розовых преподавательских щёчках.

Но Андрей пытался найти что-то интересное, стараясь уйти от жутких, наплывающих и ясных, как дважды два четыре, негативных ощущений. Он искренне радовался толстому китайцу, который говорил что-то по-детски о китайской поэзии.

— О, Андрей, — появилась Лена. — С тобой желает познакомиться Джим Болдс, один из лучших американских индологов. Он в этом году читает здесь курс по Веданте. Вот, мистер…

Андрей пожал руку оптимистичному преподавателю, и тема полилась: о Шанкаре…

— Тебе интересно здесь? — спросил он потом Лену.

— Да, какое-то узнавание…

«Опять лица, лица и лица. Слава богу, с языком проблем нет. Но всё-таки явно скучновато, — подумал Андрей. — Если исключить индолога. Но всё-таки, может быть, что-то за этим стоит? Просто такая манера отдыха. Скучать и говорить о пустяках после работы».

Майкл периодически возникал перед ним и холодно-внушительно смотрел ему в глаза. «Дескать, какова моя реакция, — решил Андрей. — Ну, бог с ним. Он милый. Хотя очень какой-то холодный, отрешённый».

Вечер между тем подходил к концу. Все стали быстро разъезжаться. Лена с Андреем задержались ненадолго, Майкл провёл их в кухню и усадил за столик, чтоб поговорить втроём, наедине. Но разговор не особенно получался — перескакивал с темы на тему и был очень отвлечённым.

Но вдруг Майкл сказал:

— Я ведь знаю русских, это моя специальность… Вам будет здесь нелегко психологически. Это не динамичный Нью-Йорк, здесь живёт в основном средний класс. Вам они могут показаться скучными, неинтересными. Но не забывайте — они тоже люди.

Лена и Андрей не возражали. Так кончился вечер.

2

Прошло два с половиной года. Ранним зимним утром — выпал даже снег — зажглись окна в маленьком домике, где жили Андрей с Леной. Всё такие же, но чуть-чуть уже более решительные и подобранные, они вышли из дома, сели в небольшую синюю машину и поехали в университет — на работу. Андрей работал уже не на литературном отделении, а на факультете иностранных языков, где преподавал русский язык. Это было надёжное, но не постоянное место, в любой момент могли уволить, так что контракт должен был продлеваться каждый год. Но пока положение его в смысле работы было устойчиво. Ситуация у Лены была ещё лучше: она работала на постоянной основе в огромной библиотеке университета, в которой насчитывались миллионы томов, в отделе по обмену и закупке книг со всех концов мира.

В итоге: университет, медицинская страховка, отпуск две недели (у Лены), как и у всех американских служащих и рабочих. У Андрея, как преподавателя, отпуск был больше. Небольшой дом — три комнаты и кухня — был куплен в кредит, в кредит была куплена и машина. Существенная часть зарплаты Лены и Андрея уходила на оплату коммунальных услуг, но жить было можно, притом довольно-таки сносно.

Многие эмигранты из Нью-Йорка, исключая друзей, завидовали им и ругались.

— Пробились-таки. А нам здесь торчать, — говаривали некоторые. — А с виду такие тихие — не скажешь. Тихие, а за жизнь-то как борются!

— Да, странная парочка, — твердили другие.

Но за всё это надо было работать и работать.

Год назад здесь умер профессор немецкой литературы, освободилось место — и сразу было подано около двухсот заявлений. «Если есть смерть, есть надежда» — самая популярная поговорка в академических кругах. Труд, труд и ещё раз труд. И так жил весь американский средний класс, к которому теперь принадлежали Андрей и Лена.

Необходимо было создать какую-то крышу в новой жизни, и Круговы безропотно трудились, находясь в обычном, железном американском круге. Их жизнь внешне как будто даже не отличалась от жизни американцев среднего класса, правда, только в рабочие дни (вечером так уставали, что, как и все другие, точно в заведённом цикле, смотрели телевизор и ели). Андрею было чуть полегче, и он выбирал время, хотя и с трудом, чтобы писать. Лишь суббота и воскресенье у них были свои, другие, ни на что здесь не похожие. Тогда они принадлежали себе.

В главной сфере — в литературе — был тоже сдвиг, тоже добытый беспрерывными, нескончаемыми усилиями. Оказалось, что попасть в литературу, имея только талант, — дело безнадёжное. Писались сотни писем — литературным агентствам, издательствам, переводчикам и т. д. Высылались рукописи. Издательства, специализирующиеся по русской литературе, реагировали, но очень медленно и осторожно. В основном молчали. Но если были ответы, то они выглядели приблизительно так: «Это хороший роман, однако в настоящее время мы не имеем возможности его опубликовать».

Во многом помогал Джим Макферсон — почти ежемесячные поездки к нему на вечера, обеды утепляли жизнь, да и делом он участвовал: писал рекомендации, звонил… Другим союзником и другом стал Уильям Мур — тот самый широкоплечий историк, специалист по древним цивилизациям. Он не знал слова «нет», писал письма, рекомендации, всё что угодно. Андрея он считал интересным писателем — по публикациям в американских журналах. Шли, но очень медленно, словно во всём нужно было преодолевать какое-то упорное сопротивление, и публикации на русском языке.

Наконец, примерно через полгода — удача, солнце, перемена судьбы. Довольно крупное нью-йоркское издательство берёт книгу — сборник легенд, мифологическая проза. Это было единственное издательство, которое пыталось довольно часто публиковать что-то высшего качества и довольно некоммерческое. В их списке были латиноамериканские и европейские писатели, проза которых слишком сложна для рынка. Успех был тем более неожиданным (хотя Андрей был уверен: что-то должно случиться), что обошлось без всяких протекций и без всякой политики — это издательство было чем-то вроде «белой вороны».

К тому же попасть в так называемую «большую прессу» малоизвестному писателю было почти невозможно, причём даже для американцев. Молодые американские писатели — по той или иной причине малоизвестные, независимо от их таланта, — отсекались «большой прессой». Причины были как коммерческие, так и политические. Можно было, правда, надеяться на публикации в «малой прессе». Если была удача, то это означало печатные тиражи двести-триста экземпляров, порой чуть больше, отсутствие рецензий и вообще всякого внимания; с социальной точки зрения это было ниже любого самиздата в Москве.

Соотечественники из Нью-Йорка на сей раз не рвали на себе волосы: факт заключения договора Круговы заботливо скрыли от всех посторонних. Сам их американский друг Уильям Мур ласково предупреждал, что лучше «не разглашать», да они и сами понимали: одни доносы свели бы издателей в сумасшедший дом.

Победа есть победа — оставалось ждать, когда будет закончен перевод и книга явится в свет. Майкл, Джим и Мур обещали писать статьи, брать интервью. Более частыми стали поездки в Нью-Йорк: всё-таки там друзья, те, с кем делилась жизнь ещё в Москве.

Теперь грандиозный вид нью-йоркских небоскрёбов почему-то не производил на Андрея впечатления прежнего величия. В самом же городе — в жизни их друзей за эти два с половиной года — тоже не всё стояло на месте. Слава богу, у Кегеянов всё шло благополучно. Любочка, весёлая, такая русская, энергичная и в то же время наивно-доверчивая, тянула на себе всё. Продвигалась на работе: рекламировала в основном штаны. Генрих сосредоточился на живописи — казалось бы, интернациональный язык, но, кроме него, десятки тысяч американских художников, причём не без таланта, отнюдь не могли ничего продать.

Хуже всего, пожалуй, из друзей дела шли у Игоря. Он просто остался в том положении, в каком был два с половиной года назад: в маленькой пятиметровой комнатушке со своими извечными ценителями поэзии — тараканами — и с соседкой-проституткой, сошедшей с ума на внесексуальной почве. Но он почти перестал общаться со своими друзьями, и, что с ним происходило, было непонятно — то ли он ушёл в окончательную тьму, то ли наоборот. Может быть, он писал какие-то невиданные стихи. Только кто были слушатели?

Как молния среди ночного мрака, пронеслись эти два с половиной года в жизни Миши Замарина. Почти никто не знал его тайную жизнь, кроме, конечно, высших сил, и потому о нём трудно что-то сказать. Генриху он внушал абсолютный ужас. Но на внешнем плане его картины вдруг пошли. Умеренно, но жить было можно; они шли — при полном безразличии к этому Миши Замарина.

Зато на нью-йоркском небосводе появилась новая художественная русская звезда — Леонид Коротов — богема Новосибирска и Ленинграда, сюрреалист. Он был здесь, в Нью-Йорке, с женой и двумя детьми. Этот был вне всякого безразличия. Талант свой продавал, как только мог. Кутежи его гремели на весь Нью-Йорк. Дебошир, но в душе он был ребёнок. И хулиганил от внутренней беззащитности. Но по целому ряду серьёзных обстоятельств картины его были на хорошем счету. Андрей любил его, и Леонид отвечал тем же. Пресса в сфере искусства захлёбывалась в нём.

Павел, не докучавший бывшим друзьям своим общением, один пробивал себе дорогу в люди. Потрясённый лишением работы и спасённый гражданкой США, он был вскоре ею изгнан. Почти год мотался по трущобам, пил, голодал, целовал негров. Потом в его жизни появилась новая женщина — немецкого происхождения, кажется, очень богатая. Но что было потом — точно неизвестно. Генрих утверждал, что Павел заключил договор с американским издательством на публикацию грандиозного романа, написанного им в подвалах Нью-Йорка, — пародия на порнографический жанр. Чтоб американцы, таким образом, символически узнали себя в этом перевёрнутом зеркале. В романе — много насилия. Но толком никто ничего не знал, потому что Павел отмалчивался и только твердил, что он любой ценой добьётся успеха и докажет этому звериному миру, что он такой же зверь, как и они, а вовсе не идеалист. И тогда звериный мир встретит его с распростёртыми объятиями как своего пророка.

Меньше вестей было от других лиц. Бедный Эдик Вайнштейн перешёл на социальное пособие. Инна и Марк Гердеры едва сводили концы с концами — вкалывать, как известно, ещё не означало принадлежать к среднему классу. Была масса бедных вкалывающих — не только безработные и вэлферовцы жили в нищете.

Ничего не слышала Лена о судьбе Надежды — дочери несчастного Дмитрия Константиновича. Может быть, она удавилась. Может быть, стала поэтессой, как мечтала об этом в Москве. Стихи её нигде в эмигрантской прессе не появлялись.

Зато Виктор уверенно шёл от успеха к успеху. Его уже вовсю публиковали в американской прессе. Одна его статья вышла под таким названием: «Почему я ненавижу русских» (если бы заплатили, он написал бы статью «Почему я ненавижу уругвайцев». Но за это не платят).

Вадик уже более умеренно катался по полу, если в эмигрантской газете не упоминалось его имя. Зато он не писал статьи, наподобие тех, которые писал Виктор.

Поэт Саша — он один раз даже посетил Андрея и Лену — вдруг два года молчал (слава богу, у него были связи с торговлей и перепродажей), а потом разразился:

— Почему некоторые наши эмигранты не понимают всей широты американского идеализма? Ведь американцы способны давать деньги на самые странные мероприятия. Иногда смотришь — просто безумный жест, как в сценах у Достоевского. Большие компании здесь дают деньги на искусство, правда, списывая с налогов, но, познавая американский идеализм, не следует забывать его обратную сторону — здравый смысл.

У Андрея Саша пил так, что хозяева умаялись, убирая потом блевотину. Коты — а Круговы на редкость любили котов, их у них было два: чёрный и трёхцветный — и те сторонились поэта Саши и не обнюхивали его.

3

Оставалось всего несколько месяцев до выхода книги. В предчувствии этого Круговы пытались как-то усилить интенсивность своей жизни: посыпалась переписка с американскими писателями, показывались на встречах и вечерах в университете.

Между тем некоторые черты провинциально-университетского быта продолжали удивлять Андрея. Особенно изумляли его самоубийства среди студентов. Они обычно тянулись к мостам — место было гористое, и прыгать вниз означало: наверняка. Андрей сам был свидетелем одного случая. Он шёл по мосту, а в памяти почему-то гремел гумилёвский «Заблудившийся трамвай», летящий сквозь время. Как-то машинально Андрей остановил взгляд на двух деловито и беспокойно беседующих студентах. Казалось, они говорили о том, как лучше одеться во время дождя или просто договаривались о том, чтобы сходить в кино. И вдруг один из них — так же спокойно — перемахнул через перила моста и полетел вниз.

Всё это запечатлелось в сознании Андрея как некая сюрреалистическая картинка с того света… Впрочем, вскоре завыли сирены и подъехала полицейская машина. Внизу, в ущелье, лежал неподвижный и неправдоподобный комок того, что минуту назад было живым существом.

Андрей растерянно пошёл вперёд, а потом ему объяснили, что главная причина самоубийств среди студентов — неуспеваемость, «хвосты». Не все выдерживают плотность учёбы, а если сплохуют, всё кончено, потому что родители потратили на студента много долларов (одна учёба стоит огромных денег, не говоря об остальном). В родительский дом после провала хоть не иди, ибо не оправдал вложенных в тебя средств, следовательно, стал врагом семьи. Отсюда кризис и, поскольку нет будущего, — прыжок в вечность (хотя вечность в основном отрицалась, в этом плане всё заслонял агностицизм).

Андрею было очень жаль это неподвижное тело, которое он видел с моста. А про его собеседника студенты рассказали, что он, вероятно, был другом погибшего и, по всей видимости, отговаривал его на мосту от прыжка, но ему это не удалось.

Приезжавший в гости в университет по приглашению факультета искусств художник Леонид уверял Андрея, что, когда американцы произносят слово «деньги», с ними происходит своего рода микрооргазм.

— Вы заметьте, проследите как-нибудь по ТВ, — твердил он Андрею и Лене за гостеприимным столом в доме Круговых. — Ощутить не трудно: слово money произносится там каждые пять минут по любой программе, даже самой романтической. Отличие только в том, что в романтическом фильме не раздеваются и не насилуют… Заметьте, ребята, и сравните с тем, как произносится слово «Бог». Money — живо, эротично, всем нутром, а God — деревянно, тупо, механично, как упоминание о бревне.

Лена хохотала до слёз, но готова была признать правоту Леонида.

Впрочем, один местный эмигрант из СССР, профессор, убеждал Андрея, что, несмотря на неженственность девушек и женственность мужчин (что особенно возмущало Лену), несмотря на то что во многих семьях, даже интеллектуальных, оплата за электричество ведётся раздельно мужем и женой — каждый платит за своё, что нажгли, за свои лампочки, — сейчас в некоторых кругах возрос интерес к романтизму, на что указывает пусть скромный, но всё же успех некоторых романтических фильмов, где нет насилия, порнографии и скотоложства. И этот интерес замечен в продюсерских кругах Голливуда.

Круговы энергично участвовали во внешней социальной жизни «профессорского истеблишмента» — вечера, лекции, встречи; приезжал по поводу Чеховского фестиваля пьяненький Джон Чивер — знаменитый американский писатель — и провёл с Андреем несколько часов в баре, и ему понравились его рассказы. Решили продолжать общение.

Но всё-таки всё это было явно скучновато, за исключением пьяного писателя. Поэтому — как раз за несколько месяцев перед выходом книги — Круговы, после нескольких лет крутой работы на собственное спасение, стали лихорадочно общаться с иными кругами. К. — прославленный в академическом мире Америки университетский город — представлял собой образец: кроме «академического истеблишмента» здесь была и богема, и религиозные группы, и бизнесмены.

Круговых, конечно, потянуло на «богему» (аристократическую, конечно), и здесь их с радостью приняли — ещё бы: представители местной богемы соединились с неконформистами из Москвы! Правда, и Андрей, и Лена всё время мысленно жаловались самим себе, что, несмотря на кажущееся сходство, на бесконечные вечеринки в полуразрушенных домах, на ящики пива, всё-таки какая-то невидимая стена отделяла их от этих американских «богемщиков» — что касалось, конечно, «внутреннего», настоящего, «московского» общения. Внешне всё было «душевно», совершенно не так, как на профессорских вечерах, но внутренне чего-то не хватало. Лена даже плакала иногда…

Умирали ли в этом городе естественным путём? Разумеется, да, но скорее — исчезали. Ибо похорон стеснялись, боялись, избегали об этом даже упоминать. Как будто обыватели вдруг стали бессмертными. О менее естественных смертях приходилось, однако, иногда слышать: один знакомый аспирант сообщил Андрею, что их соседи на днях скоропостижно скончались от инфаркта — старик и старушка, — узнав, что умер в ветеринарной клинике их любимый кот.

Что же касается религиозной жизни, то здесь Андрея с Леной ждал полный сюрреалистический конфуз. Андрей всё время вспоминал самолётного пастора. Они пробежали и церковные, и полуцерковные, и неформальные круги. Ребята всё попадались молодые и розовощёкие; гремел джаз, рок; лихо плясал священник, толстомордые проповедники лаяли о любви к ближнему; повторялись кофе и чаепития, пели песни о Калифорнии и бизнесе во Христе. Политический подтекст очевиден был до неприличия, да это порой и не скрывалось. Всё было чинно и почти спортивно. Иногда, впрочем, появлялись провидцы вроде одного, который уверял, что слышит ангельскую речь (он говорил сам с собой во сне). Другой так прославился в своём кругу буквальным пониманием Библии, что, по его мнению, выходило: все уже спаслись, кроме русских.

Гомосексуалисты отстаивали свои права, и успешно. Америка вообще считалась самой религиозной страной западного мира. И всё же Андрею, когда он продавал плакаты на улице, чтоб подзаработать, один раз повезло: к нему привязался растерзанный молодой человек, правда лет уже тридцати, назвавшийся композитором. Он свёл его к себе в каморку, поставил записи своей музыки. Андрей ошалел: музыка показалась ему необыкновенной, почти гениальной.

— Я привёл тебя сюда потому, что ты русский, — сказал композитор. — Я никому уже не даю слушать свою музыку: всё безнадёжно. Но чтоб понять, почему эту музыку никогда не услышат, тебе надо об этой цивилизации знать то, что ты и не узнаешь никогда. Вот мой телефон. Ты сам страдал за своё творчество и приехал сюда. Но как я страдаю — никто не знает. Но когда я умру, я завещаю эту музыку тебе и твоей России…

Андрей ушёл, рассказал Лене, они отчаянно захотели увидеть странного незнакомца, пришли… На двери висела записка: «Уехал в Голландию».

Но в сутолоке встреч мелькнула одна добродушная пара: бывшие хиппи, теперь маленькие бизнесмены, владельцы бензоколонки, Боб и Каролина Фэксоны. Обоим лет уже за тридцать. Сошлись почему-то очень быстро. Каролина оказалась вдруг женственной — по-европейски даже. Боб, несмотря на бензоколонку, в душе сохранил верность идеалам хиппи. Самым ругательным словом для него было «буржуй», хотя сам он им был, в миниатюрном разрезе конечно.

— Так многие из нас кончили, — сознавался он потом Андрею в уютном кафе. — Через что мы только не прошли, от ЛСД до мистики. Но в Америке всё кончается одним — бизнесом.

Тем не менее Круговы видели, что и сейчас, после лихих шестидесятых, некоторые молодые люди страстно хотели порвать с этой системой, уходили в лес, жили с подругами в глуши, ведя натуральное хозяйство. Но таких было уже мало. Зато бывшие вожди разных альтернативных движений, продолжающие порой выступать, были уже куплены и по жирной лености плохо скрывали это.

В пародийно-французском ресторане Андрей и Лена совсем разоткровенничались с Бобом и Каролиной.

— Ребят, а что случилось с Америкой, а? — спросил Андрей.

— Андрей, мы пошли по новому пути, — ответил Боб. — Мы сказали: пуританизм — ханжество, чушь, маска. Давайте сбросим все запреты. Абсолютно все. Для нас не стало — даже мысленно — ничего запрещённого. Ничего. Всё стало возможным. Это ведь великий эксперимент.

— Но к чему это приводит? К торжеству низшего начала в человеке, к его захвату всего человека. Под предлогом свободы — рабство. Порабощение высшего низшим.

— Ах, да мы просто ещё слишком молоды, — проворковала Каролина, прижавшись к Бобу. — У нас нет мудрости, как у вас, в Старом Свете. Мы не различаем, что высшее, а что низшее. Но зато мы открыты всему. У нас демократия…

— Вы говорите, демократия, — возразил Андрей. — Но я нигде не видел такой иерархии, как у вас, основанной не на уме или личности человека, а только на деньгах… И более того, фактически бизнес, финансовая олигархия правит вашей страной, как своей колонией. Это фактически замаскированный тоталитаризм.

Боб вдруг смутился, а потом, вздохнув, как-то искренне произнёс:

— Ты прав, Андрей. Всё, что ты сказал, — это и есть самая страшная проблема Америки…

Лена, видя, что разговор стал опасным, особенно если его продолжать, быстро переменила тему. Но Боб заключил:

— У тебя есть сила, Андрей, сила твоего таланта, сила слова и духа. Он, может быть, даже сильнее силы денег… Я же, хоть я самый органический американец, желаю для мира одного: дружбы между Советским Союзом и Америкой. Мы — за! Лучше жить при различиях, но в мире.

— Господи, да какие бы ни были различия — разве стоит из-за них уничтожать друг друга? Все хотят жить, — вставила Каролина.

— Успеха тебе, Андрей! — поднял кружку Боб. — За твои книги!

4

Край любимый! Сердцу снятся

Скирды солнца в водах лонных.

Я хотел бы затеряться

В зеленях твоих стозвонных.

Игорь Ростовцев читал в своей каморке старый, потёртый томик Есенина. Громады Нью-Йорка еле виднелись за окном. Русь в есенинских стихах, то возникающая, то уходящая вдаль, неуловимая, синяя, бесконечная, приковала его душу к себе. Такая загадочно-отдалённая, но безумно родная, она была и в стихах, и в жизни. Не в силах оторваться, он прочитывал снова и снова знакомые, глубинные строчки — словно подаренные ему при рождении, при первом стоне. Он читал уже несколько часов, и не было ничего вокруг, кроме этой поэзии и России — такой огромной, манящей, захлёстывающей, околдовывающей.

Игорь уже не осознавал полностью, что означает Россия для него: да, конечно, Родина, но, может быть, — далёкая и родная планета, с которой он спустился в этот каменный Нью-Йорк, затерянная теперь в пространствах, но тем не менее бесконечно притягивающая, бездонно-таинственная, великая…

Последние дни он почти не выходил из своего номера: читал и перечитывал Есенина, слушал русские народные песни и музыку.

В дверь неожиданно постучали — словно били кастрюлей. С отвращением Игорь пошёл открывать. На пороге стоял Яков Герш — несчастный, внутренне заплаканный, одинокий эмигрант из Риги, слегка сдвинувшийся здесь. Был он худ, — глаза чуть-чуть горели, — лицо белее тумана, на вид лет тридцать.

— Игорь, извини, не помешал?! — и Яков забегал по замкнутому пространству каморки. — Ты не знаешь, Андрей Кругов скоро приедет? Я читал его рассказ в журнале, и у меня к нему много вопросов. Они с Леной прислали мне открытку, его новый приятель Боб будет звонить мне… Они хотят тут мне помочь. Но, может, пойдём к Генриху, поспорить хочется…

Игорь вдруг так пожалел его, что решил выйти из своей комнаты. Вместе с ним. Выйти, чтоб действительно поехать к Кегеянам и по дороге как-нибудь утешить Якова.

Они быстро вылетели из гостиницы в сверкающую тьму нью-йоркского вечера. Ехали на автобусе с пересадкой, перескакивая… Крики, толчея и бесконечный единый вой города мешал им говорить. Всё же в промежутках Игорь спрашивал:

— Что там у тебя?

— С работой неважно. Я ведь ночной сторож. Боюсь, уволят.

— Социальное страхование есть?

— Да какое там. Просто так работаю.

— Сходим. Идём туда.

— Игорь, ты читал «Махабхарату»?

— Ты живёшь там же?

— Боюсь, выселят, если работу потеряю. Ладно, обойдусь. Я начал читать «Махабхарату», «Бхагават-гиту». Но не понял… Многие, говорят, не понимают…

То их освещали огни, падающие неизвестно откуда, то опять покрывал мрак. Пешком пришлось идти долго — под тяжёлым взглядом стоявших по стенам.

— Ты не боишься ходить поздно вечером?

— Игорь, я ничего не боюсь. Я что-то перестал бояться. Ночами не спится, и я хожу по городу один. Как по кладбищу.

Генрих ворчливо открыл им дверь. И началось! Крики, вопли — вся квартира была заполнена эмигрантами. Не кричал, может быть, только Замарин и толстый американский журналист с нахально-бессмысленными глазами. Замарин привёл Клэр — свою старую американскую приятельницу, которая интересовалась всем русским. За эти годы она перепробовала многое: занималась переводами художественной литературы, рисовала… Но успех упрямо не шёл к ней. Ей приходилось довольствоваться скромной должностью в библиотеке. Грустная, нервная, она сидела между Генрихом и своим бойфрендом.

Где-то в стороне витийствовал ставший худым, как змея, Павел, подстриженный под заправского панка. До этого его еле оторвали от толстого американского журналиста, в которого Павел прямо-таки вцепился, точно обладал им навеки. Он и сейчас то и дело поглядывал на него. Журналист похотливо и безразлично кивал головой. Но особенную активность проявлял пухленький молодой человек (его звали Пастор Боря) — он не просто орал, но захлёбывался.

Эмигрант этот жил в Америке уже много лет и успел стать знаменитым, по крайней мере на сегодняшний день. Карьеру он сделал главным образом на проповеди «религии любви» и в основном где-то в Канаде: читал лекции там, публиковал книжки о Боге-Творце, и всё в крайне слезливых тонах.

Книжки неожиданно пошли, имели сбыт. Ещё Пастора Борю называли «наш Билли Грэхэм». До успеха он был худенький, тихий, скромный и, всё время надувая губки, говорил, что думает только «о неземном» (и этим-де объясняется его благородная нищета в этой жизни). Иногда умненько высказывался.

Но после успеха вдруг сразу поглупел, ещё более внезапно ожирел и стал так орать о своей значительности, что до смерти напугал этим свою жену, которая стала ему после этого окончательно покорна… Сравнивал себя с Билли Грэхэмом, с Мейстером Экхартом. Деньги текли рекой — от простодушных канадцев. Особенно он почему-то пользовался успехом у рабочих.

Когда Игорь и несчастный Яков Герш вошли, он верещал главным образом о бессмертии души и о том, что это бессмертие ему-де гарантировано. И по крику его получалось даже так, что именно он открыл человечеству, что душа — бессмертна. Бога-Отца он почему-то называл своим братом…

Звон бокалов, хохот, словно из-под стола, — и вот уже Игорь сидит рядом с Любочкой, которая как-то по-уютному смеётся и просит его почитать свои «безумные стихи».

— Если ты уж читаешь даже тараканам, — просит она. — Я всё-таки не сравню себя с ними.

Игорь немедленно читает, она плачет и, улыбаясь, поправляя Игорю потрёпанный пиджак, говорит ему, что он единственный, кто сохранил гордость во время краха.

— Тебя ничего не берёт — ни твоя каморка, ни небоскрёбы, ни тараканы… — бормочет она.

— Да ты бы, старик, нашёл работу, — рявкнул откуда-то всё слышавший эмигрант. — Вэлфер скоро сократят до минимума — что будешь делать? Попроси через эмигрантов, ведь есть влиятельные люди, чтоб пристроили тебя в контору какую-нибудь. Некоторым это ничего не стоит. Тебя же знают чуть-чуть, слышали…

Несколько стихов Игоря действительно были опубликованы в журналах — хотя сами редакторы отказывались в них что-либо понять. Но напечатали — кто из милости, кто на всякий случай.

— Вот закроют вэлфер, тогда и поглядим, — парировал Игорь. — Плевал я на них. Не за этим приехал.

— Отстань от него, — вмешалась Люба, повернув лицо ко всё слышавшему эмигранту. — Что ты его трансформируешь… Он прекрасен как он есть.

Эмигрант отполз. А Любочка шепнула Игорю на ухо:

— Говорят, он стукач. На ФБР работает. Но сейчас в нём совесть заговорила.

— Кто на кого стукач? — вмешался явившийся со стороны дивана Яков Герш.

— На ФБР, — шепнула Люба. — И не ори, тише.

Но Яков и так говорил тихо.

— Несчастный, значит, — ответил он. — Сколько их, таких несчастных! Я всех жалею!

— Ишь, христианин нашёлся… Чего их жалеть? Просто работа такая, — вставил Игорь. — Мне рассказывали американцы, что в пятидесятых, во времена Маккарти, за каждый донос платили наличными или чеком. Но всё равно определённую сумму. Так потом забастовки среди стукачей стали происходить. Требовали повышения ставки, отказывались писать доносы. Шумели. И добились своего…

— Игорь, — подошёл вдруг Замарин, — от Андрея ничего не слышно?

— Не слышал давно. С того времени, как пили в баре с Клэр твоей и с ним.

И вдруг запелась песня. Это Генрих взял гитару. Стихи были старые, московские, какого-то бредового поэта.

И тогда, оцепенев от холода,

Проклятые в этой злой стране,

Мы горстями сложим наше золото,

Медленно сгорим в его огне.

Но зачем нам быть там одинокими?

Лучше здесь сидеть и есть блины —

Может, за горами синеокими

Вовсе даже нет такой страны.

— Генрих, Генрих, ещё что-нибудь, — умолял Эдик Вайнштейн.

Мы с тобою не составим исключения,

И не будем мы иметь ни тел, ни душ,

Оба наших позабытых отражения

Встретятся в тумане чёрных луж.

На какой-то тёмной улице стояли мы

И стояли и смотрели все на нас,

И упали вдруг прохожие, отравлены

Сумасшедшей пустотою наших глаз.

Клэр, улыбаясь, ничего не понимала, но была по-прежнему красива.

— Ещё, ещё, ещё! — просила Инна Гердер.

Но Генрих продолжил другой песней:

А у него истерика:

Всюду, кричит, тюрьма!

Жажда иного берега

Сводит его с ума…

И потом:

В зеркале плавает мумия,

Синею бритвой грозит.

Шёлковое безумие

В нервах моих шелестит.

— Хватит, хватит! — закричал кто-то. — Всего хватает! Не надо…

…Поздним вечером Миша Замарин, уйдя от Кегеянов, ночным автобусом уехал от Нью-Йорка — в скалы, в индейскую глушь. Как только отъехал от пригородов, повеяло таинственно иным, и мгла в горах не была от Старого Света, и прежние властители Света сего словно стояли на горах — невидимые — и грозили пиками неслышно несущемуся вперёд по шоссе ночному автобусу. И хотя в автобусе было всего пять спавших пассажиров, шестой — Миша — грезил всей своей жизнью, вспоминая её. А автобус нёсся и нёсся — спокойный, величественный, такой же спокойный, как тени умерших предков, стоящие на горе.

И вдруг опять — гигантское шоссе, сеть разбегающихся дорог, огни, двадцатый век, автомобили, в них — владельцы, мощно-неподвижные, деловые, как смерть.

Утром Замарин приехал. То был небольшой городок, отрешённый в своей прозаичности. Уже был открыт деревянный кабак на углу, и в нём в разных углах сидело три человека, молча уткнувшись в виски. Холодно-хмурое утро обещало равнодушный денёк. Но, не обращая внимания ни на что, Замарин пошёл своей дорогой и, минут через двадцать оказавшись у калитки полуразрушенного здания, вошёл без звонка.

То была «Ассоциация изучения Востока» — таково было официальное название — но фактически здесь действовала небольшая группа, исследующая и практикующая мудрость Индии. Инициация была получена от Шри Рамана Махарши. Этот центр по праву считался несравнимо высшим — по качеству проникновения — из всех существующих на этом континенте.

Замарин вошёл, и, видимо, его здесь хорошо знали — поэтому и сразу провели в уготованную ему комнату.

Шеф организации — неизвестный пока миру философ — не раз бывал в Индии. Его глаза были темны, но спокойны. Все члены этой «ассоциации» порвали всякие связи с капиталистической цивилизацией. Только жена шефа, толстая дама лет пятидесяти, была более проста, и она как-то сказала Мише:

— На всём свете есть две величайшие и враждующие между собой силы: сила денег и сила духа. У нас, в Америке, те, кто у власти, ненавидят людей духа, ибо они ненавидят всё, что нельзя купить. Следовательно, больше всего они должны ненавидеть Бога.

Это было сказано давно, когда Миша только что оказался в США. И тогда такое сравнение шокировало его: презренные деньги и человеческий дух! У нас, в старушке Европе, сказали бы, по крайней мере, приблизительно так: сила власти и сила духа. А то деньги… Но сейчас это противопоставление не показалось ему таким уж необычным…

5

Тяжёлое всё-таки было похмелье наутро у Кегеянов. Собственно, в квартире их осталось только трое: Игорь ночевал там. И с тяжёлой головной болью, спасаясь от этого внутренним чтением стихов, Ростовцев рано встал, намереваясь уйти. А добрая Любочка сквозь сон тоже встала и приготовила другу по московской жизни кофе. Было семь часов утра, но вой уже стоял на нью-йоркских улицах. Улыбнувшись, прочтя что-то из Хлебникова, Игорь ушёл, осталась только память о нём на маленькой кухне, чем-то напоминавшей московскую.

А часов в одиннадцать в квартире Кегеянов зазвонил по-доброму звонок, и дальне-нью-йоркская Лена (городок К. находился в штате Нью-Йорк), объясняясь Любе в самых ласковых чувствах, позвала Кегеянов к себе в гости на уик-энд. Люба и Генрих решились приехать на пять-шесть дней. Выезжать надо было сегодня, автобусом.

Лена, забыв о некоторых обидах, прямо-таки похорошела.

— Хоть друзей увидим, — сказала она Андрею.

Кегеяны уже было совсем собрались, как неожиданно явился Яков Герш — совершенно растерзанный, не спавший. Провели его в кухню, напоили чаем.

— Люба, — сказал Яков, побледнев. — Ты знаешь, я того человека, которого ты сказала, что он работал на ФБР или ЦРУ, я в этом ничего не понимаю, — так вот, я этого человека обидел!!

— Чем?

— Подумал о нём плохо.

Генрих возвёл очи в потолок и сделал незаметный, но многозначительный жест пальцем по отношению к виску.

— В каком это смысле?

— Я понял, что он — стукач, но их не надо обижать. Я назвал его в уме «последним человеком».

— Почему же ты понял это?

— Потому что верю тебе, Люба. Потому что ты — лучше меня.

Накормив страдальца, Кегеяны уехали.

Был всего лишь четверг, и Андрей в это время слушал — в одном из лучших интеллектуальных центров Америки — лекцию о Данте. Профессор почему-то лихо напирал на то, что Беатриче была гёрлфренд Данте. Студенты одобряли его идеи гоготом. Добрая половина из них были гомосексуалистами, включая самого профессора.

— Во всё, что Данте написал о Беатриче, — продолжал профессор, — во всю эту средневековую мистику и возвышенность плохо верится. Мы должны подходить яснее и видеть только факты, а не вымыслы, согласно нашей американской традиции. А факт состоял в том, что Данте видел Беатриче. Всё остальное — уже воображение, пустяки. Но раз он её видел, то сработал, конечно, фрейдистский механизм подсознательного.

Снова гогот одобрения.

— Механизм идеализации сработал безотказно, — продолжал профессор. — Для нас важно, что Данте видел Беатриче один раз. Если бы он видел её больше, то, согласно психоанализу, может быть, никакой «Божественной комедии» не было бы написано. Помните, что Фрейд — великий человек, а Данте — до известной степени — вымысел.

Андрею показалось, что он присутствует при очередном театральном спектакле абсурда, и он незаметно вышел. Поплёлся в библиотеку и там, наконец, нашёл интересные книги, присланные из Индии.

Кегеяны нагрянули вечером, весёлые. «И такие наши», — подумала Лена. Уже был готов отменный русский стол, но Любочка ахнула, с искренним доброжелательством оглядывая изнутри маленький домик Круговых.

— Ну, молодцы, ребята, — сказала она. — Ведь всё-таки не снимаете, как мы, а купили, хоть и в кредит.

— Зато вы в Нью-Йорке, а мы в провинции, хоть и сверхинтеллектуальной, — оправдалась Лена.

Андрей тут же рассказал о Данте. Люба чуть не упала в обморок.

— Да ну, брось, Андрюша, — сказала она с дивана. — Не может этого быть.

— Ты разве не привыкла ещё видеть то, чего не может быть? — холодно вставила Лена.

— Да хватит вам со своей серьёзностью! — прервал Генрих. — Давайте лучше выпьем. Водка нью-йоркская, особая.

С хохотом, вместе с женой, ввалился профессор Уильям Mуp — единственный, кого Андрей решился пригласить в русскую компанию. Большеголовый и где-то осторожный, он тем не менее поражал своей добротой, правда умеренной.

— Леночка, Леночка, — заплакала Люба после двух полустаканов водки. — Мне так хочется с тобой поговорить наедине… Работаю ведь, живу, как со стенами там, в Нью-Йорке. А с тобой хоть можно не молчать…

— Но сейчас-то тебе хорошо, у нас, — улыбнулась Лена. — Видишь, даже ложки деревянные, наши, русские.

— Да, но почему же, почему я о матери родной меньше вспоминаю, чем об этих ложках…

Лена ничего не ответила.

Потоки воспоминаний и тосты, тосты, тосты. За глубинную армянско-русскую дружбу, за священный союз всех народов СССР, за будущую, невидимую и незнаемую ещё во Вселенной Россию. И Уильям Мур был, может быть, единственным американцем на всём их многолюдном пути, в присутствии которого поднимать такие тосты было относительно безопасно, к тому же он плохо понимал русский язык.

Вечер прошёл в любви и изобилии.

На следующий день была суббота. Мужчины ещё спали. Лена с Любой вышли в небольшой садик — полюбоваться осенней природой. Вынесли раскладные кресла, приготовили чай.

— А что ты думаешь сейчас про «это»? Как у тебя с «этим»? — неожиданно спросила Люба, резко подчёркивая слово «это», так что у Лены даже чуть-чуть сильнее забилось сердце. — Ты ведь понимаешь, о чём я говорю? Я же видела, как ты смотрела на эти деревянные ложки и на прочую символику.

— Люба, а как у тебя? Помнишь, ведь ты говорила — давно, когда мы только приехали, — что «это» надо на время заглушить в себе, иначе просто не выживешь здесь, пропадёшь…

— Ерунду я говорила, — нервно ответила Люба. — Ну, самое первое время, когда я боролась за жизнь, за работу, понятно… А как устроилась, отдышалась, «это» вспыхнуло неостановимо. Да я уже не могла и не хотела останавливать. И ерунда, что из-за «этого» здесь трудно выжить. Мы же привыкли к страданиям. Я прекрасно справлялась с работой, хотя в душе было совсем иное…

— Так, значит, у тебя так же, как и у меня… Вот как, — Лена слегка коснулась её руки. — И что же дальше?

— Откуда я знаю, что дальше? — голос Любы слегка задрожал. — Но сейчас, в данный момент, я просто стараюсь больше читать…

— Что именно?

— Наше. Всё без разбора. От Достоевского до Флоренского. Но особенно «Добротолюбие»… Потом, некоторых старцев. Софроний, например, очень помогает…

— Держись за это, — быстро сказала Лена. — Я чувствую, даже каким-то утробным инстинктом, что за это надо держаться… Но самую суть надо брать, самую суть… Не надо около…

— Но мне православие даже легче понять, чем саму Россию, — ответила вдруг Люба.

— Но важно душу спасти, а уж потом — или параллельно — можно будет и Россию понять. А иначе нечем будет понимать.

— Конечно. А понимать, может быть, и вообще не надо. Достаточно любить.

— Вот ты какая оказалась, Люба. А я грешным делом думала, что ты как-то целиком ушла в это выживание. И вид такой был порой у тебя — чересчур энергичный.

— Но ты же знаешь, я по натуре оптимистка… Да и потом, у многих это просто внешнее — подбадривают себя, а внутри… Но я-то теперь знаю, что настоящий оптимизм и состоит в том, чтобы «это» не забывать и жить «этим» — внутри.

— Это ты здорово сказала. Мне Андрей точно то же самое внушает. Но я не такая сильная, как ты…

— Ну теперь мы вместе. В Нью-Йорке, да и в Париже, среди эмигрантов кто так чувствует, даже боятся об этом заикнуться. Генрих встретил недавно своего этого Бориса… Знаешь, о поэзии пишет в эмигрантской прессе и сам поэт. Они знают друг друга по Москве лет десять. Ну вот, сели на скамейку около редакции, и Генрих вдруг заговорил о Есенине. Видит — Борис оглядывается. Два раза оглянулся, три. Генрих понял, но спрашивает: «Ты что?» Тот отвечает: «Слушай, ты же знаешь, что значит Есенин у нас в редакции. Это имя — табу. Ты слышал, чтобы в эмигрантской прессе писали о Есенине? Слависты разве что упоминают его, да и то редко».

И Генрих поймал себя на том, что сам стал оглядываться.

— Вот ведь до чего мы дожили. А ведь расскажи это нашим друзьям в Москве, ну никто не поверит. Никто не поверит, что двое русских интеллигентов могут сидеть в самом центре так называемого свободного мира и оглядываться, когда произносят имя Есенина или другие священные для нас имена.

— Никто не поверит.

— Поразительно, до какой степени можно не знать реального положения вещей. Не понимать, что происходит в мире.

— Ах, что говорить, — ответила Люба. — Я в Нью-Йорке знаю тех, кто чувствует так же, как мы… По взглядам, по еле слышным словам. По символам. И тогда что-то неимоверно родное соединяет нас всех. Даже голова кружится, когда видишь, что «это» не только в тебе.

Лена поцеловала её.

— А вот и наши идут.

Генрих и Андрей присоединились, не подозревая, о чём они говорили. Быстро собрали остатки вчерашнего пира, и Генрих первый активно заговорил:

— Ну теперь мы одни, Андрей. Что у нас в Нью-Йорке, ты знаешь. Расскажи хоть толком, что у вас, в университетской Америке?

— Ох, опять серьёзные разговоры. Я бы вот квасу выпил, да квасу нет, — вздохнул Андрей. — Потом, я же тебе не философ, как Миша Замарин. Я писатель. Я уж лучше расскажу тебе просто случай, а ты всё сам поймёшь.

— Валяй.

— Ну сначала о нашей жизни вообще. Надо сказать прямо: полегче, чем в Нью-Йорке. Нет такого стресса, напряжения, преступности. Внешне — спокойная, сытая жизнь. Хотя внутри — я бы не сказал, что легче, порой даже наоборот, потому что больше времени остаётся для размышлений. А они не всегда контролируются, — и Андрей поглядел на Лену. — Формально — общения хоть отбавляй, но ощущение такое, что общаешься с тенями: одни и те же слова, одни и те же улыбки, и за всем этим ничего не стоит. Словно всё заучено — и заучено из-за механизма самой жизни, а не потому, что просто льётся пропаганда из газет, с ТВ. Но это гораздо страшнее, ибо от обычной пропаганды легче избавиться, хоть она и льётся. Исключения, разумеется, есть, и они очень драгоценны и очень редки.

Зато книги в библиотеке — целые сокровища, бюджет этой университетской библиотеки во много раз больше, чем, наверное, Национальной библиотеки в Париже. На любых языках. Я тут отыскал такое… Я говорю, конечно, о гуманитарной сфере. Но, любопытно, самые интересные, на мой взгляд, вещи почти не читаются. Но и то, что читается из этих сокровищ, читается как-то формально, просто как источник информации. Такое ощущение, что поэзия Шекспира стала для них просто источником фактов. Я разговаривал со многими преподавателями, я это чувствую. Странным образом всё, что здесь лежит, — все эти сокровища от Данте и Шекспира до Бёлля, — проходя через эти современные мозги, то ли сознательно, то ли органически, неизбежно снижается, окарикатуривается. Это такая удивительная черта американцев — отсутствие глубины, стремление к крайнему упрощению и примитивизации всего и вся. Такого, по-моему, ещё не было в истории цивилизации.

И странная нелюбовь к абстрактному мышлению, а ведь в способности к нему — главный признак духовности. Читаешь даже самые изощрённые, самые, казалось бы, глубокие статьи, считающиеся перлами интеллектуализма, и ясно видишь всего лишь горизонтальный, поверхностный интеллектуализм, без всякого проникновения вглубь. Часто психоаналитические игры… В общем, какой-то сплошной псевдоинтеллектуализм.

— С культурой понятно. Но наука и технология у них сильны, ничего не скажешь, — заметил Генрих.

— Это совсем другое. Иная сторона медали. Они скупили огромное количество учёных: из Европы, Азии, отовсюду. Есть роскошные лаборатории, институты, ибо есть деньги. Дьявол должен быть в чём-то силён, иначе какой это к чёрту дьявол.

— Ну и картина, — удивился Генрих. — Но ты всё-таки обещал случай.

— Случай из другой оперы. Из рядовой жизни. Одиночество, — продолжал Андрей. — Муж и жена могут жить вместе и не говорить друг с другом месяцами. Вообще не произносить ни одного слова, кроме как по делу, когда это нужно. И иногда даже не потому, что отчуждение, а просто нечего сказать.

— Так сидят часто в барах. Молча, — добавил Генрих. — Царство абсолютного эгоизма.

— Смерть же как-то карикатурят, — усмехнулся Андрей. — Распространились бульдозерные похороны. Проезжают хоронить с бульдозером. Мгновенно — яма, мгновенно — зарывают. Процедура занимает минимум времени; потом тут же пить кофе. А одна девушка после похорон брата заявила Лене, что она «хорошо провела время». Ну ладно, хватит об этом. — оборвал Андрей. — В конце концов, это их дело. Нам-то что… Потом, здесь есть и приятные люди.

Решено было показать Кегеянам город, университет, побывать во всех кругах. «Богема» их приняла радостно-равнодушно, но художники заинтересовались работами Генриха. Устроили большой пикник на горе. Профессорские круги были более сдержанны. На вечере вокруг гостей ходили именитые люди. Расспросы, после неизменного «How are you?», в основном шли о погоде или о политике. Люба и Лена неусыпно следили за Генрихом и Андреем, чтобы те не напились.

На ланче в доме у Майкла Генрих, однако, не выдержал и неожиданно спросил хозяина, почему — как он слышал от своих друзей — американские литературные критики и специалисты так нелепо возвеличили одного известного диссидентского писателя? Да, он неплохой, средний художник, но при чём здесь Данте, Толстой, Достоевский и так далее? Внезапно один преподаватель русской литературы вспыхнул, покраснел и сказал:

— Вы что же, считаете нас некомпетентными?

Андрею удалось быстро замять сцену. Он сам растерялся от такого вырвавшегося признания.

Зато Боб с Каролиной восхитили Генриха.

Неформально вела себя только преподаватель славистики Барбара: пила больше нормы и больше нормы беспричинно хохотала, даже после очередного «How are you?», словно доказывая свой американский оптимизм.

Сводил Андрей Генриха и в библиотеку. Огромное здание — среди других корпусов университета — выделялось своей современностью.

— А вот, кстати, смотри — идут наши аспиранты. С ними тоже можно поболтать по-русски. Эти вот совсем другие, чем профессора. Молодые такие, открытые, вроде приятные… И никакой русофобии.

Поздоровавшись, аспиранты смеялись, один похлопал по спине Генриха, пригласил к себе.

— Видишь, они смеются естественно, — пояснил потом Андрей Генриху. — А то порой встретишь тут кого-нибудь, особенно женщину: «How are you?», «How are you?» — и сразу хохочут ни с того ни с сего, ещё двух слов не вымолвил, а если и сказал, то только: «Какая прекрасная погода», но всё равно хохочут. Здесь принято всегда смеяться или улыбаться — чтоб показать, что дела идут хорошо. Иначе не дай бог подумают, что дела плохи, а это уже может сказаться на работе. Они этого боятся, поэтому улыбаются автоматически.

— О, так вот почему. А я думал, что это какой-то сюрреализм.

— Нет, увы, подоплёка вполне рациональная. Но потом уже выработался автоматизм. Так сказать, философский автоматизм. Автоматические улыбки — в любых случаях. И старики тоже хохочут. Говорят, скоро, благодаря американизации, весь мир такой станет.

…В газетном читальном зале библиотеки посмотрели новейшие эмигрантские журналы.

На славистской кафедре они обошли уютные кабинеты с бесчисленными книжными шкафами по стенам.

— Вот уж где информация, — пробормотал Андрей. — Даже о родственниках поэтов есть целые исследования.

Но потом он подвёл Генриха к приколотым к стене листкам:

— Это простой перечень лекций по русской и советской литературе XX века, перечень тех писателей, которых проходят в течение учёбы. Прочти внимательно этот список. И обрати внимание на количество часов на каждого писателя. Сравним.

Генрих прочёл и рассмеялся.

— Тут и внимательности не надо. Всё понятно. Ну и ну. Во что же они хотят превратить русскую литературу?

Они вышли из здания.

— Да, так мы, пожалуй, сами себя не узнаем, — продолжал Генрих на улице. — А ведь мы пока ещё не оккупированная страна. И нагло треплются при этом, что их университет — независимый, светлый храм науки, здесь, мол, нет политики, пропаганды, пока не ткнёшься в обычную учебную программу.

— Ты знаешь, — разгорячённо добавил Андрей, — вот этого я совершенно не могу переносить.

Это был последний день пребывания Кегеянов у Круговых. Грустно было расставаться. Пока Генрих с Андреем бродили по университету, Лена с Любой сидели в студенческом кафе у подножия горы. Они тоже говорили о том, что открылись теперь друг другу.

— Включишь ТВ — вроде бессмысленно, но порой интересно, — говорила Лена. — А наткнёшься на политику — сразу начинается депрессия. И откуда столько злобы, причём именно против людей, против народа, а не против противоположного политического строя? И кем это всё изощрённо дирижируется? Начинаешь думать только о том, выживет ли Советский Союз или нет. И мучиться этим.

— Меня это тоже мучает.

Они помолчали.

— В конце концов, видишь, что социализм в принципе не сравнить с этими джунглями, с этим тоталитарным капитализмом.

— Да, мы здесь левеем не по дням, а по часам. Американизм кого хочешь выучит, — усмехнулась Люба. — Я тоже стала за социализм. А раньше мне было всё равно.

Прощальный вечер прошёл нежно, но не без надрыва.

— Приедем в Нью-Йорк, рванём на Брайтон-Бич, к одесситам, — заявила Люба. — Они грустят как-то добрее и лучше, чем наши так называемые интеллигенты. Исключая, конечно, Эдика Вайнштейна и Гердеров. Это друзья. Об Игоре я, конечно, не говорю. Но Мишу Замарина я не понимаю. Слишком закрыт.

Проводив друзей до автобуса, Андрей и Лена, возвращаясь домой лесной дорогой — уже спустилась первая тьма, — продолжали говорить о наболевшем. Вдали мелькали редкие огни коттеджей.

— Возьми эмигрантскую прессу, — говорила Лена. — Ведь иногда они говорят о фактах, о правде, и я помню, многие люди в самой России говорили то же самое, критикуя всё плохое, что было там. Но какая невероятная разница: здесь, в эмигрантской прессе, об этом говорят со злобой, со злорадством, с явным желанием, чтобы было ещё хуже… Причём хуже именно стране, людям, народу. А там говорят с болью, со страданием, желая добра своей стране, желая исправить положение в лучшую сторону…

— Почти то же самое и в американской прессе, с той лишь разницей, что американцы ведут пропаганду более умело. Они, даже когда говорят правду, лгут, ибо имеют замаскированную цель, — отвечал Андрей. — Можно вести самую злобную, человеконенавистническую пропаганду, используя факты, правду, как ты сказала. Главное не в том, сколько лгут и сколько говорят правды, а в намерениях. Если цель такой пропаганды «фактов» — не исправить положение к лучшему, как хотят многие в CCСP, а, наоборот, замутить мозги, настроить всех друг против друга, в конечном счёте — погубить страну, то это политика смертельного врага.

— Так что же делать? — воскликнула Лена.

— А я всё-таки думаю, что в Америке есть позитивные силы, а не просто хорошие люди. Рано или поздно эти силы пробудятся.

— Да неужели даже те, кто у теперешней власти, — возмущалась Лена, — не поймут, что им же самим выгодно быть в мире с нами. Что, они разве не понимают, что такое ядерная война? Или думают отсидеться в бункерах? Или думают поставить нас на колени другим путём: экономикой, политическим проникновением, идеологией… Но не выйдет, не знают они, что такое Россия в глубине своей…

— Вот когда они действительно поймут, что надо глобально договориться с Союзом, — они, может быть, спасут и себя, и войны на земле не будет. На их месте сам Гитлер бы договорился. Если только поймут… — твердил Андрей. — Но знаешь, я сейчас часто думаю о том, что мне, именно мне, делать в этой страшной ситуации, когда мы с тобой, наконец, всё поняли, и поняли до такой глубины, что её и не передать никому там, в Союзе. Но раз поняли — значит, надо как-то действовать. Нельзя же сидеть сложа руки…

— Что же мы можем сделать? — удивилась Лена.

— У писателя оружие — слово. Словом я могу сделать очень многое.

— Но как? — Лена расширила даже глаза. — Если ты выступишь сейчас, тебя раздавят. Да даже не раздавят, а просто нигде не напечатают. Все издательства, газеты — и американские, и русские — для тебя закроются. Из свободного, независимого университета нас выгонят. Ну, чёрной работы, может быть, не лишат — просто потому, что увидят, что мы беспомощны, ничего сделать не можем.

— Вот именно поэтому мне нужно завоевать сначала имя. Потом им будет труднее заткнуть мне рот. Нужна книга обо всём, что мы видели.

— А я всё-таки не ожидала, — сказала, наконец, Лена, — что Кегеяны так нам откроются. Страшно, что здесь все, даже давние друзья, становятся другими. Так действует эта цивилизация. Но всё-таки оказалось, что они чувствуют и думают по-нашему. Здорово! Правда, пока ещё они всё-таки не так далеко, как мы, зашли…

Они пришли домой, зажгли свет, включили ТВ — и выключили.

6

Между тем приближалось время выхода в свет книги Андрея. Это был долгий процесс. После заключения договора издательство нашло переводчика, заключило договор с ним, сам перевод занял не один месяц, и так далее. Но это было большое издательство (так называемое big press) — попасть в такое было почти невозможно для молодых незнаменитых американских писателей. Остальные довольствовались small press — маленькими издательствами, тиражи и возможность привлечь внимание которых были совершенно ничтожны.

За два-три месяца до выхода книги издательство оповестило об этом Андрея (как это обычно и делается в случае «большой прессы»), литературный мир, читателей — через специальные журналы и издания. Автоматически использовались все каналы — для будущих рецензий, рекламы и так далее.

Через два дня после отъезда Кегеянов Андрей получил целый пакет — ни больше ни меньше — приглашение на конференцию в Вашингтон. Звало туда Международное общество. Себя они называли «одним из самых престижных и влиятельных клубов в США». И действительно, членами этого клуба были сенаторы, писатели, журналисты, ораторы, государственные деятели и звёзды мирового бизнеса. Среди них — Марк Твен, Кеннеди, Генри Киссинджер, Дуайт Эйзенхауэр, Франклин Рузвельт, Нельсон Рокфеллер, Уильям Тафт, Арт Бухвальд, и так далее, и так далее, всё в этом же роде. «Люди слова» в широком смысле этого выражения, от дипломатов до писателей. Клуб издавал собственный литературный журнал «Талант» и доверительно предлагал Андрею стать членом этого клуба — в связи с выходом его книги.

Немного ошалевший от такой приятной неожиданности, Андрей решил осведомиться у старого своего друга, Уильяма Мура, что бы всё это значило — на языке реальности, а не рекламы. Добрый Мур покачал головой.

— Андрей, в целом я тебе объясню потом, когда вернёшься с конференции. Ведь она начинается через месяц? — сказал Мур. — Ты должен сам во всём разобраться. Для начала только скажу: особенно не обольщайся. Рядовых членов этой ассоциации очень много: недостаточно известные артисты, писатели, журналисты и так далее. Само же ядро почти неприступно. Поскольку твоя книга выходит в big press, это просто предложение тебе принять участие в спектакле, чтобы кое-что понять… Согласен дальше не спрашивать? Но это выгодная возможность — реализация же зависит от тебя, от меры твоей ловкости и понимания.

— Согласен.

Вечером обсуждали с Леной; решили — ехать.

— Пойми, тебе обязательно нужно сделать имя, — говорила она. — Без этого ты даже не сможешь сказать потом то, что хочешь, что наболело… Тебе легко закроют все ходы, все средства коммуникации. А если будет имя — это сделать труднее. Не говоря уже о публикации того, что написал раньше.

…Осень стояла жаркая, а путь был трудным. Лена относительно недавно научилась водить машину. Андрей наотрез отказался — по причине задумчивости. Скоростная трасса — это не катание в университетском городке. Хотя скорость шестьдесят миль в час, машины несутся, как механизированные сумасшедшие, ровным порядком — зато дороги идеальны. Опасны только олени — в провинции, между лесами. Остановиться можно было у столичных знакомых.

В назначенный срок синяя компактная машина Круговых понеслась в путь — завоёвывать имя. Лена вела хорошо, сосредоточенно, как высшая кошка, впившаяся в руль. Ещё бы: две жизни на весу. Расслаблялись всего два раза, но с наслаждением: в жару, в пиццерии, за холодной кока-колой.

Вашингтон поразил псевдоевропейством. Ничего общего с Нью-Йорком, но и с Веной тоже. Модерновая гостиница, где проходила конференция — она должна была длиться добрую неделю, — находилась наискосок от здания Конгресса, только перейти авеню.

Белый дом уютно приютился в другом месте, весь в зелени, как имение какой-нибудь милой старушки из доброй старой Англии. Охраняли «старушку», однако, изрядно: поговаривали, что среди кустов стояли и суперсовременные зенитки на случай непредвиденной опасности с воздуха. Колосс в честь Вашингтона возвышался, устремляясь в жарко-синее небо…

Конференция же ошеломила Андрея и Лену своим шумом и светом. Рестораны, залы, потоки людей, потные лица. Все шоу, все речи, все секции — распределены по графику. Перерывы — тоже.

Зачитано приветствие вице-президента США, знаменитый сенатор играет на скрипке. Речи, речи и речи — ассоциация создана в честь слова, «мощь которого непрерывно увеличивается в век радио и телевидения». Перерывы, встречи и рукопожатия со знаменитостями («у вас будет уникальная возможность познакомиться с людьми высших способностей» — так сказано в рекламе).

Первые впечатления — неопределённые, странные, но дух чуть-чуть захватывает. Потом — хуже. Андрей вглядывался — «незнаменитости» так и вьются вокруг «избранных», даже до неприличия: суют свои биографии, какие-то бумажки, бормочут что-то. Один бедняга чуть ли не на коленях играл на скрипке перед носом солидного «избранного», пока тот ел. Просил, видимо, чтобы заметили его талант (звук — это тоже слово, и музыканты включались в члены).

«Ну что ж, то же самое… Обычное», — отметил про себя Андрей.

Лена красовалась в нежнейшем платье и была как королева. Но шёл уже не XIX век, и красота не была здесь предметом пристального внимания. Зато бегали, бегали и бегали. Энергия перехлёстывала через край. Где? Что? Кто? Куда?

Зал знаменитого гипнотизёра из Англии. Он — на сцене, вокруг — столы, за которыми леди и джентльмены, включая Андрея и Лену. Творит такое, что все разом спят.

— Это же насилие над волей, — шепчет Лена.

После сеанса Лена подходит к гипнотизёру:

— Вы обладаете просто невероятной силой!

Гипнотизёр смотрит на неё и произносит:

— Но у вашего мужа тоже сила, и большая, — говорит он. — Только другая. Он — писатель.

Лена отскакивает от него:

— Ну и ну!

Дальше — перерыв, встреча с позолоченной артисткой; потом с кардиналом; потом с графологом. Наконец — поэтическая секция. Дни бегут; рывок утром на машине — в гостиницу; почти ночью — обратно, в ресторан отеля. Считается одним из лучших в столице. Самый изысканный; в Нью-Йорке — одна грубятина. Поёт гречанка. После пения на неё сыплются не цветы, а доллары. Она в восторге, в зале кричат: «Браво!» Стодолларовые бумажки сыплются на неё, как пыльца…

Опять поэтическая секция (ведь Андрей — не только прозаик, но и поэт-неконформист). Шеф этой секции — милый человек, большой поэт. Выступает Андрей. Читает перевод своих стихов. Стихи — об иных планетах. Вдруг встаёт худой, с пронзительными глазами.

— Скажите, господин Кругов, а в Советском Союзе вы за ваши стихотворения сидели в тюрьме?

Андрей не успевает среагировать, вскакивает шеф:

— Я требую немедленно прекратить провокационные вопросы!

Перерывы. Обмен телефонами и адресами.

— А вон, смотрите, там, — Андрею указали на круглый зал, где почти в одиночестве сидел необычайно толстый человек. «Наверное, звезда мирового бизнеса», — подумал Андрей Кругов.

— Это официальный поэт из Калифорнии, — шепнули Андрею. — А та дама берёт у него интервью. Вам к нему не пробиться.

Тут уже Андрей ничего не понял: что значило «официальный поэт»? Он вспомнил Б. из своего университета — тот был общепризнанным в англоязычном мире поэтом.

Следующий день. Заключительный обед. Музыка. Речь мировой звезды бизнеса. Полтора часа английских слов. Конец. Овации. Андрей с Леной выходят из зала. Наперерез — худой, почти раковый, с пронзительными глазами. Глаза горят:

— Ну, теперь, господин Кругов, вы поняли нашу свободу, вы поняли, как мы свободны?

Андрей не удерживается от хохота.

Лицо худого передёргивается.

Последний день. Последний обмен адресами. Связи, связи. Изюминка: выступление пророчицы (официальной гадалки Белого дома). «Наш Нострадамус!» — кричат газеты. Зал, женщина в золотом платье. Гадалка пророчествует…

Последний вечер. Сумерки над столицей западного полумира. Экскурсия в западногерманское и китайское посольства. Западногерманское — всё обычно, ощущение — подчинённые второго разряда. Китайское уже другое — некоторая независимость. Но их прощальные слова: «У китайского и американского народов много общего».

И, наконец, возвращение в К. Отдых.

На следующий день Андрей пошёл к Муру:

— Если честно, я не вполне понял, что значил весь этот содом.

Уильям добродушно расхохотался:

— Чего тут непонятного? Здесь нет прямых наёмников, а есть конкуренция. Вы должны сами понять, что от вас требуется, и предложить себя. Заинтересуются — купят. Если вы поняли, что требуется, — уже это будет говорить за вас. Здесь никто не стучит кулаком по столу и не кричит: «Делайте то-то и то-то». К тому же предложения превышают спрос. Если не понимаете — живите в безвестности, трудитесь, как клопы, найдутся другие. К тому же покров демократии должен всегда соблюдаться, не забывайте об этом.

7

Книга вышла. Начались молниеносные поездки в Нью-Йорк, подписи книги в университете, встречи; наконец, первые рецензии — осторожные, но положительные. Самые «основополагающие», политические газеты, журналы молчали — «не свой», но литературные отозвались довольно значительно. Майкл написал большую статью в леволиберальном журнале. Отмечалось сюрреалистическое своеобразие легенд, их странно-современный подтекст, элементы фольклора и вместе с тем связь с древней философией; и совершенно неожиданно гротеск, юмор, что не свойственно, в общем, этому жанру. Богатство фантазии. Необходимость подобного направления в литературе при современном оскудении её, сухом рационализме и бегстве от глубины…

Уильям утверждал, что откликнулись критики довольно известные, но в чём-то нетрадиционные для Америки. Джим Макферсон разразился блестящей статьёй, а к нему прислушивались. Литературный успех — тем более для первой книги, да ещё иностранца — был налицо. Американский ПЕН-клуб, который раньше просто помогал, неожиданно принял Андрея в свои члены, а это допускалось только после публикации двух-трёх англоязычных книг (и только в виде исключения после одной, если она экстраординарных художественных достоинств). Этот приём означал, что Андрей стал реальным членом американского ПЕН-клуба. Это сразу повысило его статус. Несколько литературных справочников (в том числе международных) обратились к нему с просьбой прислать биографию. От русскоязычных издательств тоже посыпались предложения.

В университете, правда, интересовались больше не сутью его книги, а самим фактом — важным камешком в дальнейшей карьере. Все в один голос твердили, что серьёзная литература, а тем более переводная здесь в убытке — даже лауреаты Нобелевской премии, если они иностранцы, мало продаются.

Но всё же спустя два-три месяца, когда стал очевиден скромный объём продаж, несмотря на большое количество рецензий, Андрей серьёзно огорчился. Конечно, он получил аванс, но оказалось, что на большее трудно рассчитывать. Это подрывало надежды на независимую жизнь. Но американцы в университете упрямо твердили ему, что это нормально, что первая книга — только начало, надо думать, что предложить дальше, и так далее. И что нужно правильно выбрать это продолжение, иначе всё пойдёт прахом — и первая книга забудется, и второй не будет… А литературный успех и успех коммерческий — совершенно разные вещи, крайне удивительно, что он добился успеха сам по себе, только за счёт литературы.

Тем не менее Андрею приходили письма, в том числе и из Англии, от знаменитого писателя (одного из самых прославленных и глубоких в Британии литературных критиков), который прислал — что для него было редкостью — подробное письмо на нескольких страницах (скорее литературный анализ), в котором заявлял, что для него ясно, что в современной англоязычной литературе он не может найти писателя, близкого по силе Андрею, по крайней мере если судить по этой книге.

Одно «местное» письмо от довольно известного американского писателя, правда не такого масштаба, рассеяло многие его иллюзии (он бережно хранил это письмо).

Дорогой Андрей!

Спасибо за Вашу книгу, которую я читаю с огромным интересом. Скажу честно: я люблю такую литературу! Я ещё не прочёл всё. Такая книга должна читаться медленно. Без сомнения, это настоящее искусство, проникающее в сердце. Такое — редкость в наши дни. Подтекст, символика — всё это замечательно…

Вы наверняка огорчились, обнаружив, что в этой стране невозможно жить литературным трудом. Я, конечно, имею в виду Литературу с большой буквы. Передо мной лежит книга Мартина С. «Московский парк». Я ничего не имею против него, но это безумие, что на этом диком убожестве (я уже не говорю о том, что он будет иметь с экранизации) автор заработал несколько миллионов долларов, в то время как Андрей Кругов должен быть счастлив, что его вообще напечатали.

Что-то ужасное случилось в этой стране с культурой (и в меньшей степени — то же самое в Западной Европе), с тех пор как я стал публиковаться здесь двадцать лет назад. Тогда ещё было возможно говорить с редакторами о стиле, о языке, о содержании… Сейчас об этом никто и слышать ничего не желает… Все говорят исключительно о деньгах. А последние годы ещё хуже: почти все крупные издательства скуплены компаниями и монополиями. Издание книг приравнено к производству башмаков. Всё мало-мальски талантливое, где есть хоть намёк на мысль, — беспощадно отбрасывается. Издательства выпускают только бессмысленное чтиво, на котором можно заработать.

И всё же старики продолжают публиковать тех нормальных писателей, которые выдвинулись раньше, — всё-таки слово «литературный престиж» ещё не совсем забыто… Но для новых пути заказаны. И я с ужасом думаю, что лет через двадцать само понятие о культуре исчезнет в нашей стране. Вы должны знать, Андрей, что вы ходите по лезвию ножа.

Ещё раз от души благодарю за удивительную книгу, и да поможет Вам Бог.

Искренне Ваш,

Роджер Свейн

8

Круговы решили всё-таки совершить фундаментальную поездку в Нью-Йорк, дней на десять. Выбрали подходящее время, праздники. Лена радовалась всей душой.

— Ах, как мне здесь всё надоело! Спасу нет. Я уже по Нью-Йорку скучаю, вот до чего дожила. Там хоть динамизм, отчаяние, восторг, сумасшествие… А здесь — что ни интеллектуал, то обыватель… Фермеры — те для меня интереснее, — помнишь тот бар?

— Лен, — произнёс Андрей, — поверь, я чувствую то же самое. Относись ты к этому проще! Ну какое тебе дело до них? Да, Америка — феномен. Ну хватит, Лена, хватит… Нью-Йорк так Нью-Йорк. Немедленно едем.

И они понеслись вперёд, в Нью-Йорк…

Дорога была тяжёлой. На их глазах два автомобиля врезались в опору моста. Видимости бытия — не осталось. И они неслись дальше и дальше, останавливаясь, целуясь, читая русские стихи в каком-то упоении внутренней Россией. Дальше и дальше. Горы совершенно не походили на Нью-Йорк: в них было что-то заколдованное, индейское. Шоссе извивалось среди гор — величавых, доисторических, и было это шоссе сделано по последнему слову техники: иначе все бы машины улетали в пропасть.

Останавливались больше, чем прежде, и Лена, обняв Андрея, грезила о Нью-Йорке. Когда останавливались в пиццериях или полубарах, поражала их обыденность и прозаичность на фоне древних гор.

— Дальше, дальше, — шептала Лена.

И, наконец, вот он — город жёлтого дьявола. Его контуры уже проявились при свете дня.

Громады уходили вниз, возвышались, грозили, уплывали вдаль.

И вдруг что-то случилось. Они не заметили, что проскользнули в иной район Нью-Йорка, в «район, откуда нет возврата». Лена свернула не туда, и они попали в самый жуткий район Нью-Йорка — Южный Бронкс, по сравнению с которым Гарлем — рай для аристократов. Через пять уже минут всё было ясно. Они в западне. Обратного пути нет.

По краям дороги — бесконечные ряды полуразрушенных зданий, и это было похоже на Хиросиму после атомной бомбардировки. Одни скелеты зданий — без стёкол — глядели на них. Но между тем в этих микромирах копошилась жизнь и из зданий выползали люди. Странные, завёрнутые в себя фигуры, по сравнению с которыми выходцы из ада Иеронима Босха выглядели бы небожителями. Какая сила могла так изменить человеческие существа?

Лена совершенно растерялась. Что делать? Как выбраться?..

Оцепенев, остановились у бензоколонки. Двое людей стояли там. Лена со слезами обратилась к одному из них.

— Мы сбились с пути, помогите нам! Нам нужно в Манхэттен.

Вдруг один из них отреагировал. У него был допотопный автомобиль.

— Гони за мной, — протрубил он. — Я вас выведу. Самим вам не выбраться.

— О Господи, спасибо вам!

И этот «южнобронксовец» повёл их, поворот за поворотом, бред за бредом, смерть за смертью — ни огня, ни пути, — а всё-таки вывел.

Лена подбежала к нему с благодарностью. Хотела сказать ещё что-то, но парень махнул рукой и скрылся. Причём под землёй. Его машина осталась стоять там, где он её оставил.

Лена села за руль, и они с Андреем рванули с места — и вот он, Манхэттен, родной, «нормальный» Манхэттен, впереди — небоскрёбы, центр.

Путь их лежал к Якову Гершу — в отель. Герш пригласил их к себе ночевать.

Наконец Лена загнала машину на подземную парковку под каким-то серебряным небоскрёбом, заплатила, и они с Андреем отправились к Гершу на метро.

Тот уже давно ждал их. Усталые, Андрей и Лена жаждали отдыха, вина и покоя.

— Привет, Яков! — расцеловал его Андрей. — Пируем! Будем продолжать отмечать мою книгу. Звони Игорю, Кегеянам…

— С Игорем я вчера ночью говорил телепатически. На Юпитер хочет эмигрировать. Говорит, там тяжело.

Лена и Андрей не обратили особого внимания на эти слова. Быстро всё раскупорили. Положили книгу. Выпили. За окном ещё был в самом разгаре вечер.

— Пью за Петра Великого! — отметил Яков. — У меня есть с ним что-то общее.

Вдруг, в каком-то вихре, Андрей с Леной принялись танцевать, точнее, плясать — русское, друг против друга. Между тем Яков подбежал к вмятине в стене и примерил к ней свою голову.

— Я бы уже давно пробил дыру, — и он стукнул головой во вмятину. — Всё бы хорошо, только индус шепчет мне в ухо: «Пожалей крыс».

Андрей и Лена, очнувшись, переглянулись: ситуация выходила за пределы юмора. А когда Яков надел на голову кастрюлю и с Данте в руках стал кружиться по комнате, Андрей и Лена поняли, что дело приняло серьёзный оборот и их отдых разрушен.

— Покой нам только снится, — прошептала Лена.

Заглянув в его глаза, Андрей ужаснулся. Между тем Яков выскочил из комнаты, крича; Андрей и Лена застыли. Вдруг появилась толстая баба с Яковом в руке. Это была хозяйка отеля.

— Давайте, забирайте его! Пусть катится ко всем чертям! С него нечего брать!

Лена пробормотала, что «мы устроим его к врачу, в больницу, только не выгоняйте его». Яков был весь обсыпан цветами.

— Слушай, его надо спасти, — сказала Лена. — Где тут ближайшая лечебница?

Хозяйка назвала.

Андрей и Лена вывели Якова на улицу. Он говорил о Шекспире и о болоте, в котором он плавал вчера. «Острый приступ шизофрении. Редкая вещь», — подумал Андрей.

Они шли по бесконечным нью-йоркским улицам, и сквозь толпы им сияли огни. Андрей тащил спотыкающегося Якова.

Наконец, больница. Регистратура. Вопросы. Какие-то люди.

— Возьмите его в ваше психиатрическое отделение, — убеждал Андрей. — Он же совершенно в невменяемом состоянии и опасен для себя и для других.

— Это невозможно, — сказала женщина из регистратуры. — У него нет денег и страховки.

— Но он работает! Сторожем.

— Сторожем? Вы что, смеётесь надо мной?

— Так что же делать?

— Вам самим требуется госпитализация, — неожиданно заявила женщина. — Если задаёте такие вопросы.

— Но дайте ему что-то, хоть какое-нибудь лекарство! — закричала Лена. — Вы видите, он уже ползает по полу!

— Вы готовы оплатить?

— Да.

— Хорошо.

Якову дали «лекарство»: оно было оглушающее. По дороге он затих.

— Я уже измучилась. Останемся одну ночь у него, — заявила Лена.

В отеле Якова было сумрачно, и остатки «пира» не веселили глаз. Среди ночи Яков просыпался и выл:

— Лена, Лена, почему ты кричишь на меня? Не кричи!

Андрей плохо спал: боялся, что Лена попадёт к Якову в бред — среди чёрных нью-йоркских сновидений.

Утром Яков стал кричать истошно, словно прорываясь сквозь оглушение:

— Статуя Свободы приходила ко мне! Сидела на кровати всю ночь! Колотила в стену! У-у, проклятая, лживая! Била меня по морде! Но потом мы целовались.

Пришёл знакомый Якова, из Риги; он всю ночь грузил ящики. Он удивился и сказал:

— Раньше с ним ничего подобного не бывало!

Хотя и сам он, надо сказать, был хорош. Андрей и Лена сдали ему Якова, но обещали звонить и навещать. Собрали вещи и уехали к Кегеянам.

9

На следующий день были сплошные визиты: к важным американцам (по делу), к дорогим одесситам (попеть и поплакать с ними в кабаках). Брайтон-Бич принимал Андрея и Лену на ура.

Какая-то грузная матрона помахивала перед Андреем листком, где было сказано, что она имеет право протестовать, если ей на дом присылают порнографическую рекламу. Потом к Гердерам, где уже сидел улыбающийся добряк Вайнштейн, и все весело провели время…

От Генриха узнали, что у Павла дела пошли в гору. Во-первых, его любовница — через связи — пристроила его на приличную работу. Была конкуренция на это место, но всё уже заранее было решено, хотя, как всегда, демократия (смеялась Люба) свято соблюдалась: с серьёзным видом приглашали на собеседование других «конкурентов» (и Павлу строго-настрого приказали не трепаться — однако же потом сболтнул). Но самое главное: на днях выходила в свет его первая книга на английском — эротический роман «В постели со слоном».

Уже появились в журналах первые рекламные листочки; вроде бы роману обещали дать ход, надеясь на продажу; критика относила роман к «эротическому гиперболизму»…

Ещё два дня ушло на деловые встречи: издательство, университет… Затем Люба объявила: завтра большая вечеринка у художника Леонида Коротова. Продажа его картин идёт блестяще, статьи сыплются одна за другой — редкий пример успеха среди эмигрантов. И он решил устроить приём «для своих» у себя в мастерской — обычно он устраивал вечеринки с целью установить деловые связи.

Вечер оказался, как и хотел Леонид, действительно внушительным: в основном были «свои» — эмигранты (художники, поэты, писатели, просто друзья Леонида), но среди них затесались и американцы. Мастерская могла вместить необъятное количество людей и к тому же вдохновляла своей модерновой изысканностью.

Андрей никогда не видел столько противоположных по своей сути людей в одном месте, но в общем, как ни странно, было дружелюбно: всё смиряло гостеприимство хозяина. Не было обычных эмигрантских вспышек и почти драк. Ругань возникала только иногда, и то не по делу. Андрей не нашёл Замарина, но словно вместо него — грустную Клэр.

— А где же Миша? — удивился Андрей.

— Его ещё нет в Нью-Йорке. А я вот пришла. Генрих известил меня об этом вечере. Я не одна — с Лиз Булвэр, — и Клэр показала на приближающееся существо.

То была старуха лет восьмидесяти, в джинсах, с размалёванными губами. Глаза — как голубые машины, в движениях — бодрость. Только руки мёртвые, словно из гроба.

— How are you? — страшно закричала она Андрею.

И прежде чем он успел пожать её холодные, как у мёртвой лошади, ладони, она принялась так хохотать, что Андрей нервно вздрогнул.

— Лиз — известная журналистка и писатель, — вздохнула Клэр. — Она знакомая моего брата, врача, иначе я бы и не удостоилась знать её.

За Лиз потянулась ещё одна старуха, помоложе, но похожая на неё.

— Очень, очень приятно, — выдавил из себя Андрей.

Лиз хлопнула его по спине.

— Ха-ха-ха. Больше энергии, молодой человек! — захохотала она уже другим голосом. — Спешите, спешите… Путь к успеху — это мистерия. Не теряйте ни минуты даром.

Она даже подпрыгнула на одном месте.

— Лиз работает как компьютер, — пояснила Клэр.

Андрей заглянул ей в глаза, но ничего не увидел, кроме склеротической бездны. «Для неё нет смерти», — решил он.

Лиз улыбалась. Её искусственная челюсть не могла скрыть натуральный язык (языки ещё не научились пускать с конвейера). Её язык — зубы же были белые, как с завода, — напоминал мёртвую половую тряпку и был опухший, как у вампира. Старуха, стоящая за ней, сказала:

— Моя Лиз — вполне секси. Её мальчики знают, сколько в ней либидо.

Тут уже Лиз так расхохоталась, что спугнула мёртвую голову Цезаря: голова отвалилась от гипсового туловища.

— Мой принцип — никогда не унывать, — отчеканила она. — Ни в постели, ни в бизнесе, ни в чём.

Подошёл Генрих и встал около Клэр. Она почти не видела никого, опустив голову. «Почему никто не замечает, как она красива, как она молода?» — подумал он.

Действительно, всё внимание других подошедших было сконцентрировано на Лиз. Другая старуха, несмотря на то что была помоложе, духовно являлась её тенью.

— Вы и на том свете будете такой же, — хотел сказать комплимент Андрей.

— О чём вы говорите? — механично сказала Лиз. — Какой тот свет? Есть только биохимическая энергия. Впрочем, Кэт, — она повернулась к старухе-подруге, — верит в тот мир. Там то же, что и здесь. Мы, американцы, — оптимисты. Этим и победим весь мир.

Впрочем, Лиз пошатнулась — годы брали своё — и вдруг… рухнула на пол. Крик, возня.

— Всё в порядке, в порядке, о’кей! — Лиз Булвэр вдруг встала и захохотала.

Лена, привыкшая ко всему, отозвала Клэр.

— Ты о чём-то страдаешь? Я чувствую это.

Клэр кивнула ей, как старой подруге.

— Клэр, но страдать — не значит жить плохо; страдания бывают светом.

— Ох, Лена, это всё ваше, русское… — прервала Клэр.

— Что с тобой?

Клэр замолчала, только развела руками; вид её необыкновенно отличался своей живостью и красотой от других американок, присутствующих здесь… Опять подошёл Генрих и увёл её…

Андрей ещё раз осмотрелся: «Это ерунда, ерунда… О, а вот и Игорь… Боже мой, как я его не заметил».

Подошёл. «Где… что… как?» Под конец Игорь не выдержал, обнялся.

Андрей осмотрел по существу всех: кого узнал, кого признал, кого не знал. К необъятному столу подходили, как всегда, сами, по-американски. Взгляд его падал с одного предмета на другой и вдруг замер: он увидел молодую женщину, лет за тридцать, светловолосую, стройную, которая одиноко курила в стороне. И внезапно она словно притянула его к себе всем своим существом, как будто она была больше, чем его сестра. Он даже не понял сначала, в чём дело, почему от неё исходит необъяснимое родное внутреннее сияние, и вдруг его поразило: да она русская, причём не эмигрантка! Вот в чём разгадка! Да, она русская, это было видно теперь по внутреннему сиянию, по лицу, по всему, но не было этой страшной печати, которую Андрей теперь хорошо знал, — печати путешествия в ночь отсутствия воздуха, печати смерти при жизни, печати эмиграции.

— Как вас зовут? — подошёл он к ней, спросив по-русски.

— Таня, — ответила та. — Из Москвы.

Таню Макарову привёл сюда Игорь. Но этому предшествовали небольшие события в его жизни. После чтения шедевров (от Есенина до Заболоцкого) тараканам его опять потянуло на попытки сымитировать поэтические чтения людям. Его потянуло на университеты — то есть период тараканов закончился. Он мечтал организовать подобное чтение среди студентов русского отделения одного нью-йоркского университета и частенько забредал туда.

Там он познакомился с Дядей Листом (как прозвал он его) — преподавателем университета. Дядя Лист был родом из СССР, но во время войны служил (правда, довольно умеренно) нацистам, а после войны — западной демократии. Был он — несмотря на свои годы — резв, криклив, с брюшком и даже с румянцем. Очень нервный, но не без эрудиции. На почве последней (Игорь ещё не знал тогда о его прошлом) они и сошлись. Но изумляли Ростовцева некоторые его выпады. К примеру, посреди их спокойно-учёного разговора Дядя Лист вдруг вскакивал со стула, топал короткими поросячьими ножками и кричал, что Достоевский — самый опасный человек на всей земле. Игорь отказывался тогда понимать, что к чему.

Но однажды прояснилось. Игорь как-то сказал несколько слов о маршале Жукове, потом о войне 1812 года, потом о Суворове, и вдруг старичок так затрясся, что Игорь оцепенел: подумал, что с ним припадок. Игорь так и пригвоздился к своему стулу. Старичок бегал вокруг него, обливаясь красной, точно кровавой, слюной, и кричал:

— Никакого русского патриотизма нет!

От сумасшествия он потом уже не мог выговорить что-либо членораздельное, и Игорь потерял связь в его речи… И вдруг старик опять подал крик:

— Русского патриотизма просто нет! — и рубанул рукой в воздухе.

Потом Дядя Лист — неимоверно, особенно по его возрасту, — затопал ножками и закричал, что он проклинает Пушкина и Достоевского… Что пора Москву переименовать в Гитлерград… Тьфу, в Американоград… И что тайным советским агентам нет места в свободных, демократических американских университетах.

Он захрипел; глаза его налились такой ненавистью, как будто от них остались пузырьки; больше слов уже не было, только руки тянулись — задушить.

Игорь тогда, наконец, понял — и сразу успокоился. Сила ненависти не испугала его: он знал, против кого она оборачивается — против её носителей, и втайне даже ликовал. Старичок же заорал, что надо познакомиться с Таней Макаровой — советской шпионкой по санскриту.

Так Игорь впервые услышал имя Тани Макаровой. Не составляло труда выяснить, что Таня приехала в этот университет по договорённости, из СССР, и была специалистом-индологом (в университете хранились какие-то уникальные коллекции, скупленные конечно, которых не было даже в Индии).

Они встретились в этом же университете. Странная это была встреча. Представьте себе Марс, населённый иносуществами, и вдруг там встречаются друг с другом два русских человека. Первый взгляд только что оказавшегося здесь говорит (с ужасом и изумлением): «Ну что, как ты здесь?» Второй взгляд отвечает: «Ты моя кровинушка, моя соломинка, мой свет. Я жив, потому что ты — оттуда — живёшь».

Взгляды, когда от единства сходят с ума.

Таня была всё-таки чуть-чуть трезвее. Им никак не удавалось спокойно поговорить, и оба нервничали, особенно Игорь — подозревая, что за ними следят. Они бросали друг другу слова урывками — в читальном зале, в коридоре, и если бы кто-то понял, увидел, как они смотрели друг на друга (такой взгляд нельзя было бросить ни на кого из окружающих людей), то ужаснулся бы, потому что познал, что есть на свете нечто большее, чем простая человеческая любовь, нечто, соединяющее сильнее, хотя определить это и сказать, что это такое в своей глубине, было бы очень трудно. Это чувство было неуловимо, огромно, но вне обычных рамок — и не всегда могло проявляться открыто. Для его проявления нужен был шок — шок пребывания на иной планете. Оно жило раньше внутри них — но они об этом не знали. И это уходило далеко-далеко — и в прошлое, и в будущее, в века — и было больше и таинственней материнского чувства… Они обменивались бессвязными словами, но для них исполненными скрытого смысла.

Таня уже несколько месяцев была в Нью-Йорке и почти не слышала родной речи, и теперь русская речь звучала для них как язык первобытия, как язык их внутреннего существа, на котором говорят даже после смерти (и до рождения), и то, что соединяло их, казалось, было больше самой жизни, хотя они даже не могли осознавать этого.

Наконец Игорь просто пригласил Таню на вечер к Леониду — она уже, конечно, слышала о нём как о художнике. И вот она пришла.

Андрей немного был ошеломлён теми мгновенными чувствами, которые вызвала в нём Таня, и он понимал, что это нечто иное, никогда им раньше не испытанное, — потому что явно это не было простым влечением мужчины к женщине, а чем-то иным, несравнимо более сложным, каким-то невероятным синтезом родства… Но он тут же постарался всё это немного подавить в себе — испугавшись новизны и неожиданности. Всё это пронеслось в его мозгу за те первые мгновения, когда он стоял перед Таней и говорил с ней о чём-то простом.

Потом подошёл Игорь, Андрея куда-то потянули в сторону, кто-то кричал ему в ухо, другой орал, что он во что бы то ни стало будет успешным. Андрей, подойдя к столу, выпил залпом фужер коньяку — от противоречивости.

Вечер принимал фантасмагорические формы.

На следующее утро — опять лихой день; разные встречи. Быстро навестили Якова. Их встретил его товарищ с остекленевшими от небытия глазами.

— Якова нет. Бродит один по Нью-Йорку, разговаривает с небоскрёбами.

Вечер прошёл с американцами.

На следующий день надо было возвращаться к себе. Провожать вызвался новый бородатый приятель Генриха Пётр. Сами Кегеяны были заняты. Но сначала Круговы попали на вечер в Американский ПЕН-клуб на Пятой авеню. Пили виски со знаменитостями. Джим Макферсон появился там и целовал их, что на многих других произвело соответствующее впечатление. Падали цветы, ароматы пронизывали залы. Были европейцы. Поздно вечером — вышли. Большинство — в машины, Круговы — на метро, чтоб доехать до Петра. От него надо было добираться до платного гаража.

И вот опять метро, но уже с Петром… Только подошли к платформе — удар судьбы. Огонь из автоматов. Пули, правда, как молнии, пролетели не над ними, а чуть в стороне. Лена истерически прижалась к стене. Андрей и Пётр оцепенели, разинули рты. Огонь — всего одну-две минуты, банда понеслась вглубь, полиция, стреляя, — за ней. Пётр махнул рукой — подходил поезд, надо было садиться. Не опоздать бы — поезда ходят редко по вечерам. Лена с расширенными глазами спросила Петра:

— Что это было???

— Так вы разве не привыкли? — ответил Пётр. — Я по вечерам уже четвёртый раз в метро попадаю под обстрел. Ничего страшного. Последний раз на платформе — все попадали на пол, кто за столбы. Десять-двадцать секунд. Потом улеглось. Все встали — как раз подошёл поезд — и сели в него, как будто ничего и не случилось. Обычное дело. Ну, конечно, иной раз случается, что и убивают в перестрелке пассажиров — не без этого, — и бородатый Пётр добродушно развёл руками.

10

Прошло несколько дней. У Андрея возникло упорное желание: опять увидеть этого таинственного Замарина. Где он?

Набрал номер и сразу попал, но автоматически спросил:

— Миша?

— Аюшки, — ответили на другом конце.

— Старик, тоска. Приезжай ко мне. Дом большой, разместимся. Покажу тебе в нашей библиотеке университетской коллекцию — книги по метафизике. Из Индии!

— Гм… Гм… Ну, уж если из Индии, то приеду.

…И вот они вдвоём — у Андрея был свободный день — среди американцев. Сначала пошли в библиотеку — на «коллекцию». Замарин восхитился.

— Да, Андрюш, здесь надо сидеть и сидеть. Ты ведь завтра работаешь — я лучше тогда и засяду здесь на целый день. А пока давай пообщаемся, пивка попьём.

И они очутились на холме, в открытом ресторанчике — весь город, подёрнутый лёгкой дымкой, был как на ладони.

Неизбежно разговор завершился погружением в наболевшие вопросы. Правда, им долго мешали два парня-студента, оравшие по соседству. Но потом они ушли.

— И всё-таки, какова бы ни была эта цивилизация, с ней надо сосуществовать. И с Западом в целом, — проговорил Андрей. — Но и они должны сосуществовать с Советским Союзом. И Америка должна понять, что иного выхода у неё нет. Иначе — погибель. И нам, Союзу то есть, тоже нужно примириться с бытием такой страшной, невиданной ранее цивилизации — ничего не поделаешь. Что есть, то есть. В наш атомный век — да был бы на их месте сам дьявол, и то надо было бы договориться. А потом, я всё-таки чувствую, что здесь есть живые силы, живые люди…

— Трусоват ты, однако, Андрюша, — усмехнулся Михаил. — Любишь всё себя утешать… Ну да ладно, вопрос действительно спорный. Но что касается меня — не пугаю, говорю только о своём мнении: я считаю, что здесь всё обречено. И никаких компромиссов. И вот почему: центр, цель и смысл любой цивилизации — человек, а не технология. И по этой цели высшие мировые силы истории судят и решают о цивилизациях. И никакая технология тут не поможет. А в отличие от последней, человек здесь — сам знаешь… На мой взгляд, произошла даже какая-то мутация: срезан некий высший пласт сознания — но как раз тот, который и делает человека человеком, а не видимостью человека. Назовём это «духовностью»… не важно, но без него здание человека рушится, как карточный домик. И человек превращается в робота, в живой труп.

Эта цивилизация — цивилизация зомби, ходячих трупов, одушевлённых машин капитализма: хватать, рвать, потреблять, кусать — пока не сдохнешь… И именно это самое, думаю, страшное, а вовсе не чисто социальные моменты… Тяжёлая жизнь в вечной борьбе за кусок хлеба, неравенство, нищета миллионов…

— Ох, Миша, — прервал Андрей. — Цивилизация зомби… Ты уж слишком…

Замарин даже не расслышал его шёпот.

— И к тому же, — продолжал он, — это вовсе уже не Запад… Все кричат: Запад, Запад, мерзкий Запад или хороший Запад… Но дело в том, что никакого Запада-то уже нет. Западная цивилизация бесповоротно кончилась, и кончилась незаметно — без фанфар, без Тамерлана. Эта цивилизация, которую мы видим, уже не западная, она трансформировалась, проросла, произошла в нечто страшное, как и положено. Бессмысленно ругать западную цивилизацию — как можно ругать то, чего уже не существует! Неужели ты этого не видишь? Те киты, те основы, на которых покоилась западная цивилизация, — исчезли, включая их пресловутый «гуманизм».

— Относительно Америки — согласен. Это уже не западная цивилизация. И американская культура — просто агрессия в культурной сфере. Но Европа…

— А что Европа? Я был там, слава богу, не раз. Франция ещё как-то сопротивляется, но и то… Америка беспощадно раздавила Европу.

— Миша, — возразил Андрей. — Чёрт с ними. Назовём это постзападная или антизападная цивилизация. Как хочешь. Может быть, мы останемся, как это ни забавно, единственными наследниками этой исчезнувшей цивилизации — вспомни Шекспира. Дело в том, что нам надо жить с ними. Вот в чём вопрос. Ты слишком уходишь в мистическую сторону проблемы. А я смотрю так: лишь бы не было войны, лишь бы Союз выжил… К тому же у них есть свои огромные плюсы: технология, дисциплина… Это частично надо перенять, чтобы выжить. Ситуация Петра Великого! Но надо взять только внешнее, а внутри остаться собой. Чтобы этим «внешним» защищаться от них же. А если эта новая, уже даже не западная, хотя и вытекающая из неё, вобравшая все её худшие стороны и отбросившая лучшие, цивилизация погибнет по каким-то высшим мировым законам — то это её проблема, лишь бы нас не трогали, во всех планах… Лишь бы вместе с собой и со своей технологией не потянули бы весь шар земной. Они же всё это начали. Может быть, в этом и есть их предназначение. Сначала — колонии, расизм, мировой архипелаг ГУЛАГ, а потом и точки над i.

Миша рассмеялся:

— Ценю твой реалистический юмор.

Американский городок под ними тонул в химерах.

— И вот ещё, Миша, — Андрей начал вдруг нервничать, срываться. — Я всё время думаю: сможет ли Россия не погибнуть? Мы должны быть очень сильны. Я имею в виду оборону. Здесь, в Америке, это особенно чувствуешь. Любой ценой сильны, иначе — погибель. Но кроме этого — дипломатия. Очень много зависит от этого, сумеет ли Советский Союз совершить чудо в этой сфере. Чтобы выжили все, и Советский Союз тоже.

— Я всей душой за… Само собой разумеется. Ты вот упрекнул меня в излишнем мистицизме… Но учти, история непредсказуема, сюрпризы сыплются неожиданно, и главное — логика тут полубессильна до конца… Господи, ты сам знаешь… На десяти праведниках, а не на логике держится мир. Хотя и логика необходима, но не только на неё надо делать ставку. Знаешь, что сказал один немецкий генерал? Примерно так: «Россию надо бояться, потому что у неё есть один покровитель — Бог, ибо только этим можно объяснить, что такая страна вообще существует». Иными словами, если у нас есть духовное будущее на этой планетке, оно должно воплотиться, и ничто не сможет это сорвать… А нет — найдём другие планеты…

— Миша, — Андрей по-прежнему нервничал. — Ну естественно, естественно, мы говорим просто о разных вещах. И логика необходима, и вера. Но, признаюсь, вот ещё что меня мучает. Может быть, я здесь немного сдвинулся. Вечный визг, пропаганда, «пророчества», нечеловеческая злоба — без конца и без начала. Бесы — и Пушкина, и Достоевского — ничто по сравнению с этим.

— О нет. Я уж не сдвинулся. Этому мешает моё презрение к ним…

— Значит, ты силён. Поздравляю. Я сам о них невысокого мнения, но нервы сдают… Но дело не в тебе и не во мне, а в России.

— Конечно.

— Ты знаешь, я не представляю себе этой планеты без России. Мне, во всяком случае, тогда здесь нечего будет делать — и это даже в самом духовном смысле, ибо Россия — не просто страна, но и духовная реальность… Может быть, нам удастся избежать — или вынести — войны. Но такое ощущение тут иногда, что так называемый конец мира — близок. Не за горами, как говорится. Ну может быть, в масштабах истории — не так уж скоро, но космологически и в принципе…

— Ты хочешь сказать, что делать, если России вместе с этим миром не будет? Как тогда жить? — усмехнулся Миша.

— Ну я просто не так выразился. Ты же понимаешь… Ты хотел сказать: мира не будет — невелика беда, но без России…

— Разумеется, понимаю. И я отвечу: Россия внутри нас. Что бы ни было с этим так называемым миром — это ничего не меняет. Душа бессмертна. И сущность России тоже бессмертна и выходит за пределы этого мира. Есть, в конце концов, космологическая Россия. Есть и вечная Россия. Тот, кто этого не понимает, — тот вообще не знает, что такое Россия. Историческая, «земная» Россия — не вся Россия.

— И в чём же тогда эта сущность?

— О, Андрей, это уже другой вопрос. Но это ещё никому до конца не открыто. Это — тайна. Даже Достоевский знал только на десять процентов…

— Ну и ну. Не все русские согласятся с твоей гипотезой, Миша. Ты уж, как всегда, слишком. Русские крайности… Ничего себе…

И Андрей погрузился в молчание. Молчал и Миша. А потом короткий тост, разлив теперь уже вино по бокалам, произнёс Миша:

— За Советский Союз!

Андрей поддержал, и выпили. Миша продолжил:

— За новый Советский Союз, без всего ужасного, что было, но при сохранении всего позитивного, что тоже было… Социализма, например. Плюс нечто новое. На этой базе может создаться новая цивилизация. И всё это вполне совместимо с Русской Идеей, понять которую до конца ещё никому не дано. Самое главное тут баланс между русским патриотизмом и союзом народов. Если русский патриотизм, русская Идея превращаются в русский национализм, это опасно, но, впрочем, это выдумано нашими врагами, чтобы удобнее было душить русское самовыражение. Но и крен в нивелировку, в сторону зажимания всего русского, угнетение русской самобытности — ещё более ужасен. И подобен смерти для России и для Советского Союза тоже, между прочим. Но баланс вполне можно найти — и как всегда путь к истине узок, между Сциллой и Харибдой. Итак, за новый Советский Союз!!

Помолчали. Потом Андрей прервал молчание:

— Миша, ещё один момент. Ты изучаешь… Ты погружён в Восток, как и многие в Союзе, особенно, естественно, в Индию — нашу Праматерь. И, между прочим, ты делаешь это, не покидая православия. Меня всё это тоже интересует. Что бы ты мог здесь сказать?

— Слишком многое. Но, чтоб продолжить нашу линию, скажу: Россию невозможно понять без знания Востока. Хотя Россия, конечно, выходит и за эти пределы. Но то мышление, которое создала Индия и по сравнению с которым все высшие духовные достижения Запада только жалкие антитени, «религия глупцов», должно быть естественной частью духовной культуры России, конечно творчески переработанной. Это было бы, кстати, мощным оружием против идеологического влияния Запада. И главное, этим «оружием» мы смогли бы лучше понять сами себя, больше проникнуть в себя, в свою тайну…

— О да, да, конечно!

— А теперь другая сторона. Спрашивается, как западный человек может называть себя универсальным, если он органически неспособен понять Восток, тем более Индию, то есть большую часть человечества? Чего орать о своём универсализме, если ты не в состоянии понять не пришельцев из космоса, а людей, живущих рядом с тобой, на одной планете, на одном материке фактически…

— А мы это можем, — продолжил Андрей. — Не только потому, что мы и Восток тоже, но и в силу нашего истинного универсализма, всеобщности, о которой говорил Достоевский…

— Фактически Запад — это периферия человечества, тем более в духовном плане, где Индия всегда была истинным центром нашей планеты. Смешно читать западных мыслителей, даже Платона, после индусов. Там есть вещи, которые просто не вмещаются в западный ум, а если бы вместились, то это означало бы его смерть. Правда, смерть довольно жалкого ума. Нет ничего более смехотворного и омерзительного, чем так называемый евроцентризм. Если они легко и массово — уже столетия назад — научились убивать людей, это ещё не значит, что они — центр человечества.

— Миш, я вот что скажу, — Андрей вздохнул. — Хочу возвратиться к тому, за что мы выпили. За Советский Союз. Видит Бог, было много, мягко говоря, тяжёлого. Мы все это знаем, это не секрет, и не будем сейчас бередить раны. Во-первых, потому что это в прошлом. А мы пили не только за настоящий, но и за новый, будущий Советский Союз. Важно, чтобы прошлое не отрезало будущее. Наши враги этого хотят — и потому так визжат о прошлом. Воют, потому что хотят, чтобы у нас не было будущего. Чтобы этим прошлым умертвить нас. Но в прошлом было, мягко говоря, не только плохое, и это важно сохранить. А отбросить действительно неприемлемое. А если заглянуть в совсем далёкое прошлое и взять всё в целом, то само наше бытие, само наше дыхание — от Куликовской битвы до Великой Отечественной — оплачено такой ценой, такими потоками крови — и кого? Наших братьев и сестёр, наших предков, давших нам жизнь… И неужели всё это пойдёт прахом и мы попадём в историческую западню? И предадим тех, кто отдал за нас жизнь с единственной целью: чтоб Россия стояла непоколебимо… Чтоб осуществилось всё…

Миша встал, и они поцеловались.

— Андрей, — сказал Миша, когда они опять расселись, — пойми, ты поцеловал меня как русского… А не просто как человека. И слава богу! Как человек, Андрюха, я сложноват, и в этой роли я не очень люблю себя. Это был поцелуй русских, и это лучше, чем человеческий. Я, Андрюша, в себе человека не очень люблю. Слава богу, мы не только люди, а нечто большее…

— Итак, за новый, уникальный союз великих народов: за Советский Союз! За его будущее! Он ведь только начал свой путь! За его славу! Ибо даже самые малые народы в нём — великие, потому что вместе…

— Да будет так. И за его покорителей космоса!

Кто-то опять закричал — там, в углу ресторанчика.

— И всё-таки, Миша, — опять заключил Андрей, — почему, почему нам здесь так тяжело? Ну конечно, это другая страна, но зато какая здесь колбаса! Для них колбаса и бытие — одно и то же. Но ведь я знаю самых простых людей, одесситов с Брайтон-Бич, и некоторые из них очень удачливые. Пусть таких мало, но у них не только колбаса, у них даже дома, а всё равно родину не забывают… Но это я так… Нам и дома не нужны… Может быть, легче б было, если бы мы жили в подземелье…

— Хватит бредить. Как будто ты не знаешь, почему нам здесь тяжело. Здесь нет правды для русского человека. А цивилизация — что ж? Самая обыкновенная. Ну разумеется, пародия на Антихриста. До самого-то, до главного, они, как ни пыжатся, явно не дотягивают. Мелковаты. На этом и погорят. Даже дьявол ими побрезгует.

Андрей расхохотался:

— Ну и точен ты, старик, в своих определениях!

— Да что с них взять! — горячился Миша. — Они думают, что душат людей, а на самом деле — душат самих себя. Они сами себе палачи, хотя не сознают этого. Банкиры правят миром и думают, что уже контролируют и вечность. Мир, которым правят банкиры… До этого человечество ещё не докатывалось. Уж лучше бы им правили вши…

Нет ничего хуже капитализма — это говорили с разных точек зрения. А их «свобода» — просто открыли ящик Пандоры под предлогом того, что свобода неделима, что для всего и для всех должна быть свобода, и выпустили на волю самые чёрные, низшие инстинкты, чтобы поработить человека и уничтожить в нём всё высшее. Вот и весь секрет их так называемой свободы. Кончили-то рабством, ибо что может быть более рабским, чем подчинение своей низшей природе? В этом суть Запада. Потому и визжат все их мадонны, нобелевские лауреаты, президенты и дегенераты с экранов ТВ.

— Что ж делать, Миш, мы здесь живём, хотя это нас не касается…

— Ещё не хватало, чтобы это нас касалось. И всё-таки, говоря об Америке, — ниже и чудовищней этой самой инфантильной и злобной цивилизации ничего не было в истории человечества. Всё, включая последние дни Римской империи, меркнет. Они себе уготовали действительный ад, но не для нас он… Ничего, Андрюша, приучайся жить в аду, тем более ад-то комический, хоть и пыжится. И умей жить в одиночестве. Да иначе здесь и нельзя.

— Насчёт одиночества я согласен. Но всё-таки где-то, на мой взгляд, ты не прав в отношении Америки. В том плане, что, по моему мнению, и она способна к кардинальным переменам к лучшему… По-твоему же, выходит какое-то жуткое предопределение. А где же свобода?.. Мы и не представляем себе, как всё в мире может перемениться, даже за короткий срок. Ты же всегда уходишь в крайности, хотя, конечно, и таким путём может открыться истина, но…

— Ну, надейся, надейся, если это тебя устраивает. Прости, я напрасно обвинил тебя в трусости. Я никому ничего не навязываю…

Так закончился их разговор на вершине горы, где некогда пировали и жгли свои костры индейцы, а сейчас продают кока-колу.

11

На следующий день вечером Лена решила устроить дома что-то вроде «неформального» стихийного поэтического чтения, как было когда-то в Москве. Собственно, приглашать было некого (Замарин и так был здесь), кроме одного молодого аспиранта, Нормана, а других действительно нельзя было звать — не в смысле знания русского языка, а в смысле души.

Норман же был удивительный: про него многие говорили, что он родился с русской душой. В первый раз ему это сказали, когда он мальчиком попал в эмигрантскую русскую семью. Он сам не понимал тогда своего влечения к русским, но, когда ему несколько раз в других эмигрантских семьях сказали то же самое, ему даже стало страшно… Что значит русская душа? И почему у него — не имеющего ни капли русской крови — русская душа? Разве душа — не только русская, может быть, она шире идеи национальной принадлежности? Может быть, она в каком-то смысле универсальна, космична и в то же время самобытная, особенная?

Россия и Советский Союз стали его настоящей страстью. Он несколько раз там бывал и ездил даже по деревням — ему казалось, что он вернулся на свою планету.

«Вечер» внешне был очень прост. В гостиной, рядом с кухней, за большим, каким-то крепким, внушительным столом расположились все «присутствующие»: всего четыре человека. Поэта ещё не выбрали. Андрей думал, что он должен быть из нашего века, и один из трёх самых центральных в нём (Блок, Хлебников, Есенин) — Блок, потому что создал свой космос, свой мир (в этом и отличие гения от таланта, скажем, Блока от Ахматовой). Русский Данте, в общем.

Хлебников — гениальный эзотерик, стоящий у истоков всей русской поэзии XX века. Есенин — понятно само собой. Ну ещё он бы где-то добавил Маяковского и Цветаеву — как сверхреволюционеров поэзии… Ну а остальных потом; их много, мощных и тончайших.

И вдруг, после быстрого ужина с водкой, начали читать — сразу и спонтанно. И поэт был выбран неожиданно и спонтанно, словно сам сошёл к ним, — Есенин. Стихи полились сами (читали, чаще наизусть, Замарин, Андрей и Лена), как из какого-то океана в душе. Начал Андрей:

…Я ведь знаю, и мне знакомо,

Потому и волнуй и тревожь —

Будто я из родимого дома

Слышу в голосе нежную дрожь…

За ним подхватила Лена, а затем чтение приобрело какой-то почти литургический характер:

Этой грусти теперь не рассыпать

Звонким смехом далёких лет.

Отцвела моя белая липа,

Отзвенел соловьиный рассвет.

…Цветы мне говорят прощай,

Головками кивая низко.

Ты больше не увидишь близко

Родное поле, отчий край…

Читали без всяких комментариев — внутреннее состояние, которое всё росло и росло, было самым лучшим комментарием. Словно уже не было ни этой комнаты, ни этого города, ни Америки. Словно они были опять в вечной России, которая победила пространство и время:

…Нездоровое, хилое, низкое,

Водянистая, серая гладь.

Это всё мне родное и близкое,

От чего так легко зарыдать…

В конце концов это действо превратилось в мистерию, в которой уже было только откровение, а не слова. Есенин виделся по-новому, всё такой же, но в иной глубине. Может быть, разлука обостряет слух, понимание, само проникновение, ибо нельзя разлучаться с тем, с чем разлучился по воле судьбы. Каждое слово точно входило в сердце, как кровь, капля за каплей:

…Гой ты, Русь моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосёт глаза…

Когда всё кончилось — после этой почти часовой мистерии, да время-то было ни при чём, — не произошло никакого «разговора», а почти единый поток сознания, выражаемый то шёпотом, то обрывками речи, то просто глазами. И в этом потоке многое стало ясным… А под конец Андрей неожиданно разразился целой тирадой:

— Кто он, Есенин? — начал он. — Великий поэт — конечно, да, но… Есенин — сама Россия или какая-то её часть; как сама Россия, как сама Родина — он выше всяких определений, в том числе и таких, как «великий поэт». Любые слова не в силах выразить это, кроме самой его поэзии. Это уникальный случай в мировом искусстве. Нечто аналогичное есть, может быть, в предсмертных словах «…маме…» Это рана, а не только поэзия. И как при самой ране, здесь нет отчуждения, и это исключительный случай: нет «искусства», нет «набоковщины». Это — искусство древних.

Ещё один случай — Достоевский. Предельная искренность, предельная русскость. Два полюса, но связанных между собой: Достоевский и Есенин, русский город и русская деревня… Все таинственные крайности их сознания сходятся. Вот предмет для познавания… При всей любви к нему, Есенин ещё не понят до конца. Как и русская песня, русские народные мелодии, Есенин — гораздо больше, чем великий поэт. Он выразил то, что не смог выразить и Пушкин и что недоступно западному уму.

Никаких аналогов Есенину в мировой поэзии быть не может, как не может быть «аналогов» России. Никакая это и не «поэзия» в банальном смысле — разве можно назвать поэзией, когда вскрывают твоё сердце? Любые эмоции в «нормальной» поэзии не идут так далеко. Одна из глубочайших тайн — это тайна есенинской интонации. Простейшие слова — благодаря этой интонации и тайной музыке в ней — становятся способными переворачивать душу… Такой любви к родине, иногда почти равной безумию, не было ни у кого, кроме, может быть, Достоевского…

Вся русская литература — священна, ибо она в последней глубине своей выражает величайшие сокрытые иероглифы русской души. Но Есенин именно здесь тоже уникален. Его поэзия — это шифр. Это священные национальные иероглифы, причём очень странно, но иногда это самые простые слова, без всякой, казалось бы, символики. Например, «как живёт теперь наша корова, грусть соломенную теребя». Боже мой, ведь вовсе не надо жить в деревне и даже так уж любить коров, чтоб эти стихи вызвали у каждого русского человека потоки внутренних слёз. Это слишком бьёт в сердце. Ясно, что дело в каких-то невероятных архетипических переживаниях, стоящих за этим… В каких-то тысячелетних пластах, которые живут в душе горожанина так же, как и в душе «деревенщика»… И все эти иероглифы, и вся есенинская поэзия говорит о тайне бытия России, о сущности этого бытия.

И, конечно, русская литература в целом. Но Есенин — это невероятная концентрация. Это удар — внутренними символами всей органики русской души. «Что навеки любил не один и калитку осеннего сада, и опавшие листья с рябин».

Эта поэзия вошла в нас до нашего рождения. И такой человек был сломлен своим жестоким временем, фактически распят. Распят, как распята была и вся Россия. Россия не нуждается в искусстве, в метафизических учениях, ибо сама Россия, даже её природа, слишком метафизична… «Если крикнет рать святая: „Кинь ты Русь, живи в раю!“ Я скажу: „Не надо рая, Дайте родину мою“». И всё-таки Россия. Ведь и Есенин, и Достоевский — величайший русский поэт и величайший русский писатель — не вмещали всю Россию… Да её и никто не вмещал и не вместит никогда. Да и сама вселенная её не вместит, ибо вселенная определена, а Россия — вне фиксации и вне определения. Мы — эмигранты, и Норман тоже эмигрант. На расстоянии многое видится лучше… И эта нежность, уходящая вглубь русская музыка…

И, наконец, вот мы. Сидим за столом. Раздаются русские голоса… Не только здесь, в этой комнате. Они раздаются везде… Они раздаются «там». Родные, бесконечно родные голоса… В чём, в чём же дело? Как будто не ясно… Может быть, Россия — больше, чем Родина… Дело не только в родстве, в родности, которая объединяет всех нас, а ещё в какой-то последней тайне, которая тоже объединяет. И эта тайна уже больше, чем этот мир, и конец его вовсе не означает разрешения нашей тайны. Ибо её не познать умом. Да, конечно, Родина, но и больше, чем Родина… И Норман — который там не родился — знает это. Но почему иногда, несмотря на все человеческие дрязги и истерики, мы так любим друг друга? Потому что в каждом из нас заложено «то»…

Давайте смотреть друг другу в глаза, и общность этой тайны осветит нас… И что может быть роднее этой общности? И почему эта «роднота» так пронизывает всё и поэтому мы не только «братья и сёстры» друг другу, но и нечто большее? …Ну и давайте беречь друг друга.

12

На следующее утро Замарин собрался уезжать. Он выглядел почему-то довольно суровым.

— Ну как… вообще? — с каким-то странно умоляющим вопросом обратилась к нему Лена, точно речь шла о жизни и смерти.

Он ничего не ответил. Пожал руку Андрею и сказал ему:

— Будь более жёстким и твёрдым, старик. Наша мягкость не всегда годится. На этот сюрреалистический мир надо тоже ответить необычным ходом.

И он ушёл.

И опять потекли дни своим извращённо-невероятным ходом. Когда в Москве было утро — здесь была ночь. Андрею надо было решить судьбу своей второй книги. Его издательство не нажимало особенно (они печатали в своё время даже великого Маркеса — в неприятное для него время в США), но категорически заявляло, что требуется роман. В остальном он волен. Форма легенд и даже рассказов почему-то мало находила сторонников в читательских массах, хотя, казалось бы, что может быть современнее рассказа с его концентрацией идей и образов.

Внутренне Андрей был согласен — роман так роман, он напишет его в своём духе, и это будет его первый роман. Но терять время было нельзя — нужно было сразу приступать к работе.

Спешка обуяла и нью-йоркских эмигрантов: они тонули в общем потоке. Почти ни у кого не было времени — посидеть и поговорить от души, забыться или, наоборот, уйти в другую жизнь. Даже если отдыхали, то по делу: ведь невозможно было все часы бодрствования бегать, как собака, высунув язык, «борясь», работая или ища работу… Отдыхали функционально, чтоб опять бегать. Последние остатки человеческих мыслей вылетали из головы при таком образе жизни.

Но не все эмигранты жили так. Бедный Генрих — картины его почти не продавались, как, впрочем, и у большинства других художников — влюбился, и влюбился самым странным образом, в Клэр. Они часто встречались в общих компаниях — Клэр приходила или одна (Замарин давно от неё исчез), или со своим старым любовником Джоном Вартом, который, впрочем, был довольно отчуждён. Генрих сам не мог понять почему. Красота, миловидность — смешно, мало ли красивых. Он не мог понять глубинно, что его влекло. Это даже пугало. Может быть, какая-то холодная, даже вещественная обречённость в глазах Клэр — но если так, то только подсознательно, потому что на уровне сознания он не видел в ней никакой обречённости.

Она совершенно к тому же не обращала на него внимания, впрочем, может быть, ещё меньше она уделяла внимания своему неизменному бойфренду. Однако же нельзя сказать, чтоб совсем не было контакта. Генрих, чувствуя её какую-то необыкновенную тревожность, спрашивал, что её мучает.

— Ах, Генрих, — отвечала она. — Я не могу жить, как все, рутиной… Я должна добиться успеха. Уже много лет я пробую всё, что могу, — живопись, переводы, лингвистика… Ничего не получается. Мне ведь уже под тридцать… Обо мне должен знать мир. Я должна добиться успеха. Иначе — какое-то отчаяние…

Он не вполне верил ей в этом плане. Точнее, верил наполовину.

— А духовная жизнь, религия?.. — робко вставил он однажды.

— А, — она махнула рукой. — Наша западная религия — что от неё осталось? Одна форма. Правда, я интересовалась Востоком — буддизм, индуизм, Веданта… Но это очень непонятно для нас. Это требует слишком большой силы абстрактного мышления. А я вот — какая есть, со своим телом и со своими желаниями… Что же мне делать, если я такая есть…

— Всё можно преобразить, — говорил Генрих, а про себя думал: «Почему она так себя ругает?»

Кроме того, он чувствовал, что если сделает рывок, пойдёт прямо, от всего сердца — к этой западной незнакомке, то лёд будет растоплен, плотина прорвана… И его страшно влекло сделать этот рывок. Волосы Клэр и её глаза, в которых было какое-то непостижимое сочетание эгоизма и очарования, приковывали его…

Но его абсолютно останавливала мысль о Любе. Эта непонятная страсть вовсе не означала отмену прежней любви. Но главное — в ударе для Любы, в ударе в спину; он знал, что значат в эмиграции подобные истории, которые могли бы ещё — в некоторых случаях — сходить без трагедий в Москве. Семьи рушились здесь (или, наоборот, укреплялись) — от ударов судьбы, и если действительно были удары, то были даже самоубийства по этим причинам. Или же полное омертвение. И для женщин — хуже всего. Одна эта мысль пригвождала его, как видение ада отвращает христианина от смертного греха. Он уже чувствовал себя бесконечно виноватым перед Любой и мучился из-за этой духовной измены, из-за новой страсти… увлечения… любви… Он и сам не знал, что это такое.

Усилием воли он сказал себе: категорически нет! Лучше мучиться самому, чем мучилась бы Люба. За что? Но он не мог оборвать эту цепь общений с Клэр, хотя бы и в кругу знакомых, и уже переживал, мучился, думал, что Люба уже поняла… Нет, не всё, ибо внутри он ощущал всю огромность своего влечения — но что-то, какую-то часть, хотя она и скрывала это от него самого… И это было ужасно. Нельзя наносить удар в спину на Марсе.

Некоторые между тем сходили от этой жизни с ума. Бедный Яков просто не выходил из своего бреда — где-то подрабатывал, вышел на социальное пособие, обитал в отеле, а лечить его никому даже и не приходило в голову. Не с его доходами тут лечиться, тем более возвращаться в ум.

Игорь, как и Генрих, был вне ритма этой погони всех и вся, в том числе и погони за сумасшествием. Не только Россия, но и Таня выводили его из этого ритма. Но Игорь не мог в точности определить своё чувство. Углубляясь в него, он поражался: это как будто даже не походило на то, что он испытывал раньше, ибо ему казалось, что в Тане он любит саму Россию, что он любит её просто как русскую, а его влечение к ней как к женщине — уже нечто сопутствующее. Такого он, однако, даже не ожидал… Впрочем, в этой отрезанности — всё могло быть. Больше всего его потрясало то, что это чувство казалось ему глубже и выше обычной любви… Это казалось ему математически точным.

Между тем Таня сама чем-то мучилась, встречаясь мимолётно с Игорем в университете, её мучила его судьба, как он всё это выдерживает, почему уехал и что же теперь делать… Она тоже чувствовала в нём родное, близкое, но уже заброшенное в межпланетное пространство. Встречи были затруднены, тем более что Тане приходилось ездить в короткие «командировки» в другие американские университеты. В одну из их «мгновенных» встреч Таня сказала ему:

— Я не знаю Америки так, как вы, но я чувствую… всем сердцем… Я бывала в очень многих странах, но мне нравятся восточные люди, а не западные. Вы знаете, Игорь, когда я была в Голландии, я видела страшную скуку, которую я запомнила на всю жизнь. Была выставка — промышленная, культурная, этнографическая — нескольких восточных стран. Это было страшно — там были устроены специальные площадки, на которых находились эти восточные люди, люди более древней культуры, кстати. Эти люди имитировали жизнь в родной деревне. И среди них сидел старик, плетущий циновку. У него был настолько отрешённый вид, что неожиданно я поняла, что он молится. Молится Богу, Абсолюту, как молятся все люди его народа. А вокруг ходили толпы обывателей в шортах и с фотоаппаратами, тупо разглядывая это «представление». И это стало для меня символом: Запад и порабощённое им человечество…

— Знаем мы этих «цивилизованных» ещё по 41 году. Только зря они торжествуют, — ответил тогда Игорь. — На самом деле именно они — мертвецы.

— Если есть «западники», — улыбнулась Таня, — то я «восточница».

И уехала.

Игорь томился этими странными то возникновениями, то исчезновениями. И когда Таня уехала, на следующий день он попал в компанию, на квартиру, где увидел восьмидесятилетнюю старуху Лиз Булвэр. Она опять хохотала — и зубы её светились в полумгле комнаты. И кричала:

— O’key… How are you… O’key!

13

Прошли ещё дни, ещё недели. Образ Клэр — равнодушный и в то же время ласковый — странно не выходил из головы Генриха. Но он уже был на каком-то пределе. Потом случилась неожиданность, полное «вдруг»: Люба заболела. Собственно, болезнь была не опасная, и она даже не знала, что делать: раньше она никогда не жаловалась на здоровье. Но Генрих стал так жалеть её, волноваться, что заставил искать пути лечения. Она обратилась к хорошему врачу, и тот сразу заявил: нужна операция. При американской хирургической технике — это ерунда, что зуб вырвать. Четыре дня в больнице — и на волю. Ведь у неё есть страховка, поскольку она работает в крупной компании. Люба колебалась, но врачам привыкли верить… Всё это немного отодвинуло образ Клэр в душе Генриха на второй план — к чёрту все эти соблазны…

А потом позвонил Андрей:

— Где Замарин? Звоню — его нет.

— Я слышал, он исчез, — ответил Генрих.

— Как «исчез»?

— От такого типа всего можно ожидать. Нету его нигде. Хотя картины продаются, и пресса есть. Немного.

— Как ты-то живёшь? Как Игорь?

— С тех пор как ты звонил, старик, — три дня назад — мир не перевернулся. Но вот новость: знаешь американскую журналистку Дину Клепейн?

— Слышал.

— На следующем уик-энде у неё грандиозный вечер. Она же пишет об эмигрантах. Многие приглашены. В том числе и мы с Любой, причём можем взять ещё двоих. Приезжайте с Леной!

— Сейчас спрошу… Да, да, едем, чёрт побери. Надо же развеяться…

— Ждём!

Квартира помещалась на верхнем этаже какого-то полунебоскрёба, с выходом на крышу, где стояли столы и цветы. Гудзон темнел вдалеке. Уверенным пламенем исходил Нью-Йорк.

Первое, что увидел Андрей, — это Лиз Булвэр, но оказалось, что это не Лиз Булвэр, а хозяйка квартиры, но очень на неё похожая. Правда, ей не было ещё восьмидесяти лет, значит, меньше, но на Лену и Андрея пахнуло всё той же безграничной улыбкой и такой же безграничной косметикой. Целый хор старух, разодетых, конечно, под молодых, почему-то ждал их — и среди них уже настоящая Лиз Булвэр. Но и других было тоже очень много.

«Скорей бы забыться», — подумал Андрей и потянулся к виски.

Лену тут же оттеснил от всех старый бойфренд Клэр — Джон. Они сели в уголок, на маленький диван.

— Вы слышали, Клэр покончила с собой? — как-то деревянно сказал он. — Три дня назад.

Лена оцепенела — в душе стоял только облик Клэр, живой. Бойфренд, как ни в чём не бывало, продолжал:

— Для меня это большое потрясение. Мы жили с ней пятнадцать лет — она была ещё ребёнком, когда я ею овладел. Ну, были, конечно, годы разлуки… А теперь она отравилась, заперлась в машине, включила газ — и всё…

— Но почему, почему?! Я её так обожала…

— Я знаю. Поэтому я вам первой это и сказал. Её брат убит горем.

— Но почему она сделала это?

— Она оставила письмо — подруге из Италии. Я и сам был удивлён тому, что там прочёл. Оказывается, ей не хотелось быть, как все. Она хотела успеха и славы. Её вымотала ординарная борьба. Она почувствовала, что всё бесполезно… И даже написала, что её судьба сейчас решается, что она идёт к какому-то большому решению. Она имела в виду, конечно, самоубийство. Безболезненное, впрочем.

— И это всё?!

— А что ещё? — удивился Джон. — Она очень гордая была. Её родной брат, кто может быть ближе по крови, предлагал ей деньги — знаете, они из южной Италии, там ещё семейные связи крепки — лишь бы она сидела и рисовала, не работала. Но она отказалась. И вот результат.

Лена ошеломлялась всё дальше и дальше. «И всё-таки так мало надо, чтоб покончить с собой, — подумала она. — Я буду за неё молиться, за неверующую… За всех неверующих».

— Ха-ха! — подхватила вдруг Лиз, оказавшаяся рядом. — Что вы будете делать в следующий уик-энд? Мне предстоят похороны моей подруги по детству. Но потом будет вечеринка и выпивка… Лена, я помню вас по тому вечеру — видите, какая у меня память? Ха-ха-ха. Кто такой Яков Керш? Меня познакомили только что с ним. Я интересуюсь советскими диссидентами.

— Боже мой, какой Яков… Что ей надо? — Лена встала и вдруг действительно увидела несчастного Якова, идущего к ним навстречу (оказалось, его привёл Игорь — из милосердия). Был он прилично одет — с чужой руки. По-английски говорил он плохо, но по-русски — хорошо.

— Полетим на луну, золотце! — кричал он по-русски. — Потому что у меня нигде нет дома!

— Что с тобой, что с тобой? — проговорила Лена, но в уме стояла Клэр: где сейчас её дом?

— Ничего со мной! I love my friend Lise, Lise is my friend. Is it true, Lise?

Лиз вдруг сделала какое-то сексуальное движение головой, и она повисла, словно мёртвая. Яков принял это за знак.

— How are you? — спросил он у Лиз.

— It’s mу business, — бодро ответила мёртвая голова.

— Я люблю тебя! — воскликнул Яков. — Ты моя молодая луна с Венеры. Пусть ты кажешься старой — в душе ты молодая.

Лиз опять кокетливо повернула голову, но она осталась на том же месте.

— Ну, что вы тут бормочете? — вдруг в толпу, окружавшую эту мёртвую голову, протиснулся Павел. Щёки его горели. — Андрей, ты хочешь знать? Моя книга вышла и уже имеет успех… А знаешь, Андрей, знаешь ты, «большой писатель», как я страдал? Как в меня плевали эти бессмысленные полуживотные-полулюди? В том числе профессора. Здесь, в Америке… И что ты хочешь? Чтобы после этого я писал о звёздах? Западное общество поклоняется двум богам: деньгам и разврату. Это оно и называет «демократией». В деньгах, тем более как в божестве, я ничего не понимаю. А разврат я знаю. И я знаю масштаб этого здесь… Тебе и не снилось…

— Ну тише, тише, Павел…

Но кругом шла какая-то невероятная вакханалия. Впрочем, американцы были полутрезвы, по-настоящему пьяны были только русские эмигранты. Но их было много — шатающимся кольцом они окружали остальных.

— Общество хочет разврата — и оно его получит — в моих книгах! Такое ни один американец не раскроет! — кричал Павел. — Жрите, жрите! Лицемеры! Пуритане жалкие! Поглощайте своё! Сейчас у вас модно насиловать детей, вы захлёбываетесь от восторга, ваши пуританские газеты воют, но я вам изображу такое, что вы захлебнётесь в собственной блевотине, которая мало чем отличатся от вашей спермы! Жрите, выродки, перед своими телевизорами, в которых вам морочат голову, чтоб превратить вас в слабоумных скотов. Я — крайний человек, и если я покажу вам разврат, то вы забудете даже свою любимую педофилию… До свидания, пародия на идиотов, то есть истинные американцы. Я иду пить.

И Павел засмеялся каким-то даже добрым смехом.

Многие эмигранты были возмущены.

— Что он — советский агент? — кричали некоторые. — Зачем он клевещет на Америку?

Американцы сдержанно улыбались.

— А я боюсь за него, — шепнула Люба, подойдя к Лене. — Рано или поздно Запад его сломит — вот увидишь. Он будет ему служить, думая, что бунтует… Такие — самые ценные для них.

Постепенно какое-то напряжение, переходящее в крик, нарастало в этой зале. Может быть, слишком много было выпито алкоголя. Хозяйка Дина — писательница и журналистка, маленькая, прозрачная, полугорбатенькая, но с голубыми, внешне бездонно-невинными глазами, — ходила от одной группы к другой — но не хохотала, а просто смеялась. И глаза её при смехе ещё больше леденели.

Хор старух окружал Лиз — знаменитейшую из них. Все остальные не были старухами творчества: ни художницами, ни журналистками, ни писательницами. Лиз горделиво возвышалась среди них. Каким-то рывком Яков оказался около неё.

— Смотреть надо за ним. Господи, кто его сюда привёл? — проговорил Андрей. — Ты, Игорь?

Но Игорь хранил молчание: лицо его словно ушло к его Тане.

— Его же лечить надо в больнице. А он бродит по Нью-Йорку.

Яков между тем непрерывно вглядывался, прямо коршуном, в лицо Лиз. В ответ лицо Лиз всё каменело и каменело, но это означало, напротив, заинтересованность. Её какие-то мёртво-могущественные глаза тоже всматривались в лицо Якова: какой ни есть, а всё-таки молодой, тридцати лет, а ей уже больше восьмидесяти… И то неплохо.

Грянула музыка — рок, танцы. Лиз Булвэр подхватила Якова и завертела его, хотя тот ничего не умел танцевать. Эмигранты не могли сдержать хохот.

— Яков, при, при к ней… Она богатая! — визжал в ушко Якову какой-то толстячок.

— У нас шизофреники — и те откусываются, — хохотал Виктор со «Свободы».

— Я люблю тебя, — сказал Яков ей по-английски. — Я вижу, какая у тебя душа чистая, и потому мне твой возраст не мешает. У нас в России главное, чтобы душа была чистая…

Лиз радостно каменела.

— Ха-ха-ха, у него нет времени и нет денег, — хохотал над ухом кто-то другой.

— Вперёд, вперёд, Яков. Она тебе лечение оплатит. Не будешь жить в каморке. В сумасшедший дом для миллионеров отправят! — пришёптывал третий, подмигивая.

Вдруг Яков разозлился. Остановился, отпав от Лиз.

— Ну что вы, что вам надо?! А?! — закричал он.

От него разбежались.

Он покраснел, хотел ещё что-то крикнуть, но Лиз, хохоча, подхватила его.

— Не теряйте ни минуты, молодой человек! — верещала она. — Энергии, энергии больше! Нет энергии — принимайте пилюли! У нас есть потрясающие пилюли. Но главное — не унывать. Помните, вы — победитель, вы — хозяин жизни. Смелее!

Дина — хозяйка квартиры — подошла сзади и хлопнула Лиз по спине:

— Молодец, Лиз! Это что, твой персонаж?!

— Ха-ха-ха-ха!

— How are you?

— Не правда ли, сегодня прекрасная погода?

— Погода сегодня прекрасная.

— How are you?

Английская речь мешалась с русской, и во всех этих криках и в спокойных разговорах было непонятно, кто кого понимал. Многие эмигранты, крича, не понимали английский, и многие американцы, тоже крича, не понимали русский. Единственно интернациональным и понятным всем был хохот.

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

— Старик, если бы ты знал, какая обо мне пресса, какая обо мне пресса!

— А мой портрет, ты видел мой портрет?!!

— Ха-ха-ха! How are you?

— Да что там о нём говорят! Вонючий коммерческий художник! Безмозглый купец!

— А я пробьюсь, всё равно, всё равно!

— Меня уже сравнивали с Дали. И заткни ты своё хайло, тоже мне художник!

— Лишь бы писали, писали. Пусть пишут, что педераст, педофил, идиот, — кричал кто-то совсем озверевший от злобы. — Я согласен кастрировать себе мозги, стать идиотом, потерять дар речи — лишь бы обо мне была пресса и телевиденье! Да, да! Если бы мне предложили, кем быть — безвестным гением или известным имбецилом, я не колеблясь выбрал бы второе! Тьфу, тьфу, тьфу! Только имбецилы сейчас знаменитости! Ну и пусть! Хочу быть имбецилом! — заявил он.

Этот покрасневший от злобы был не кто иной, как наш поэт Саша. Его еле уняли.

— А что — он говорит правду, — заявил Виктор.

— Успеха! Успеха! Успеха!

— Конечно, сказал правду. Правда, правда — вот что самое важное!

— Ну и зверинец. Игорь, что это с ними? — спросил, захмелев, Андрей.

— Ничего. Гуляют. Говорят правду, — спокойно ответил Игорь.

Всё время, будоража всех, подвывала, визжа, сумасшедшая музыка. В центре всего была почему-то Лиз Булвэр, может быть благодаря своей сверхамериканской энергии. Яков был уже отброшен, но он понял всё по-своему. Она танцевала теперь с какой-то молодящейся старухой — та падала ей на руки, извиваясь. Целый хор других старух, безвестных, зависящих от Лиз, кружился вокруг. Кто танцевал — одна подхватила Якова, — а некоторые даже пели какими-то странными, незвучащими голосами. От жары и пота стекала с лиц лихая разноцветная косметика, обнажая коричневую кожу со старчески-предсмертными, почти трупными пятнами, уходящую в гниение.

— Наслаждайся, наслаждайся, наслаждайся, — то тут, то там слышались голоса, точно сорвавшиеся с экранов телевидения.

У Лиз был даже свой приём, не применяемый, правда, в этот вечер: немножко раскрашивать себя, особенно брови, под цвет нежной девичьей крови — с намёком, что у неё есть ещё тёплая кровь и руки её, да и тело не так кладбищенски холодны, как это кажется при первом прикосновении.

— Наслаждайся, наслаждайся, наслаждайся, — шептала старуха вдали, и губы её тряслись от обязательного хохота. Рядом с ней, не слыша её языческого шёпота, орал взбудораженный эмигрант:

— Зато у меня есть деньги, деньги, деньги! Я могу купить вас всех, со всеми вашими картинами. Я работаю в нефтяном бизнесе. Завидуйте мне!

Между тем в других регионах было внешне прилично. Правда, бесконечные «how are you» и «не правда ли, прекрасная погода?» перемежались иногда с ядрёным и популярным одесским матом. Бутылки опустошались здесь с редкой быстротой — чему способствовала какая-то неформальность этой встречи эмигрантов и местной интеллигенции.

— Уедем скорее, — шепнул Андрей Лене, и вдруг они увидели Генриха.

У того был убитый вид, красные глаза — оказывается, Джон успел шепнуть ему, припав к уху, факт о самоубийстве Клэр, не добившейся успеха.

— О чём он думает? — спросила Лена. — Что с ним?

Никто этого не знал. Только тупые волны напряжения вдруг накатывались на людей в этой зале, сменяя привычную скуку.

Где-то в углу, совершенно бледная, в чёрном, измождённая фигура женщины вдруг напомнила Лене кого-то. Она подошла и с трудом узнала Надежду — дочь несчастного Дмитрия Константиновича.

— Как папа? — нелепо вырвалось у Лены.

— Откуда я могу знать? Ведь он умер, — с покорно-бессмысленным удивлением ответила Надежда. — Вы ведь слышали, наверное…

Между тем вечер заканчивался. Становилось всё приличней и приличней. С какой-то почти сверхъестественной быстротой гости исчезали один за другим — словно пришло время. Может быть, уже начинался рассвет.

Лиз подхватила с собой ошалевшего Якова и его приятеля, Вадима, запихнув их в свою машину.

— Везёт же парню, — со вздохом сказал Виктор со «Свободы», стоя на тротуаре. — Сумасшедший, а всё равно делец…

Что же произошло потом в действительности, никто из эмигрантов не знал. Был провал и у приятеля Якова. Известно только, что потом оба они ломились в дверь психиатрической больницы. Вадим, приятель, кричал перед взъерошенным врачом: «Моего друга надо спасать! Его надо спасать! Вы же видите, что он совсем сумасшедший! У него нет денег, но он тоже человек! Спасите его! Спасите!»

Подошёл огромного роста джентльмен в белом халате и двумя мощными пинками вышвырнул друзей на улицу, и оба они упали в грязь, на чёрную мостовую… Машины с грохотом неслись мимо них…

14

После этого бала наступило затишье — для некоторых страшное. Андрей и Лена мгновенно уехали и на следующий уик-энд укатили к Джиму — немного опомниться. Тот принял их радостно и как всегда с доброй улыбкой — вместе гуляли в поле, в далёких, мерцающих лесах… Кругом была тишина, лошади. Джим и его книги в уютном кабинете с камином и с новеньким писательским компьютером, облегчающим черновой труд писателя в несколько раз. Впрочем, компьютер здесь не нарушал покоя и идиллии — недаром Джима прозвали «современный Торо».

В Нью-Йорке Игорь был в отчаянии, грустил. Тани не было: она уехала надолго, в другой город, в другой университет в «командировку».

Воспоминание о Клэр недолго терзало Генриха, потому что удары сыпались на него один за другим и одно страдание исчезало только потому, что наступало другое. Одна только весть — посреди новых страданий — больно кольнула в сердце: пришёл Джон и сказал, что получено письмо из крупнейшего нью-йоркского издательства — Клэр брали переводчицей, для начала предложили заключить контракт на перевод знаменитого романа. Оказывается, присланные образцы её переводов заслужили высшую оценку. Она поторопилась, или просто устала ждать, или письмо опоздало — всего на четыре дня. Только четыре дня отделяли её гибель от её спасения. Но она думала, что у неё нет никаких шансов…

— Где её похоронили? — спросил Генрих.

— Я не знаю, — ответил Джон.

Люба попала в больницу — на операцию. Как говорил врач — несложную. Действительно, на следующий день после операции она чувствовала себя уже неплохо. Генрих тем не менее мучился — почти каждый день ходил к ней, носил цветы. Умудрились приехать даже Лена с Андреем, чтобы обнять и взбодрить свою Любочку. Приходил и Игорь…

Время прошло быстро, всего несколько дней; больше недели после операции не держали — восстанавливаться после операции можно дома, каждый день в больнице — огромные расходы, хотя у Любы и была страховка.

Выздоравливала она дома. Генрих ухаживал, как мог. С работы её не увольняли — она была там на хорошем счету. Настроение Любы быстро улучшалось. Заезжали Лена, Андрей, часто приходил Игорь. Вскоре она вышла на работу.

Как вдруг — удар, от которого у неё потемнело в глазах. Однажды она со всеми своими медицинскими бумагами забежала к знакомому врачу, русскому старику, эмигранту с далёких времён. Врач, внимательно всё просмотрев, с холодным ужасом сказал ей, что ей удалили целый орган — без которого, конечно, можно, скрипя, жить, но удалять который вовсе не было необходимостью.

Первые минуты Люба не могла прийти в себя и просто не поверила в то, что сказал ей старик. Но он объяснил:

— Дитя моё, вы ведь здесь давно, как же вы ничего не знали?! Об этом ведь даже пишут в газетах, но ничего при этом не меняется. Врачи здесь — мощная, богатейшая организация. По крайней мере, образованные американцы знают: с врачами надо быть настороже, консультироваться с несколькими, прежде всего когда речь идёт об операциях. Операции здесь стоят огромных денег, и врачи заинтересованы в том, чтобы оперировать по любому поводу.

— Боже мой, но я же ничего, ничего об этом не знала, — бормотала Люба, чувствуя, что от ужаса и от какой-то тучи сверху всё холодеет внутри и какая-то чёрная рука сжимает горло.

— Сейчас всё бесполезно. Абсолютно всё. Видите, вы подписали эту бумагу — и по ней дали врачу большие права. Любой суд его оправдает… Да и до суда не дойдёт.

— Какие права, я же ничего не знала… — Люба заплакала. — Я привыкла так доверять врачам! В Советском Союзе мне и в голову не приходило, что подобное может быть…

— Бедная, бедная, — говорил старик. — Если бы вы сразу ко мне обратились, я бы вас предупредил, без всяких денег.

— Но я же всегда думала, что врачи делают только то, что лучше для больного. Ведь они же дают клятву… Я им доверяла, как своей матери…

Старик с жалостью посмотрел на неё. Он подробно объяснил ей всю её ситуацию, успокоил её, как мог, сказал, что надо делать, как теперь следить за собой, чтобы жить нормально. Люба всё время чувствовала, что какая-то необъяснимая чёрная туча надвинулась на неё, но старый доктор под конец как-то вселил в неё силу духа.

Поздним вечером Люба возвратилась домой. И тогда они вдвоём с Генрихом поняли: произошло что-то бесповоротное…

Почти в то же время с врачами пришлось иметь дело и Андрею. От нервов, от постоянного стресса у него стало пошаливать сердце — обычная история среди эмигрантов, но не только среди них.

Толстый врач автоматически, не издавая ни одного звука, прописал лекарство. Вечером у Андрея разразился сердечный приступ. Дрожащим голосом Лена вызвала скорую — и сразу в больницу (университет обеспечил хорошую страховку). Оказалось, что, выписывая лекарство, врач ошибся в дозировке…

Потом, после выздоровления, Андрею объяснили, что врачи здесь потеряли способность понимать больного как целостный живой организм — всё делается механически.

На другой день после окончания всех мытарств Круговы поплелись к этому же врачу. Лена в бешенстве стала кричать на него. Толстяк вдруг оживился и грубо оборвал Лену, сказав, что она своей истерикой нарушает спокойствие в приёмной.

Покорно Андрей смотрел, как доктор переписывал рецепт, давая меньшую дозу.

15

Прошло ещё некоторое время. Лена стала чаще ездить в русский монастырь — иногда одна, без Андрея. Он оставался тогда на уик-энд один и писал роман для своего американского издательства или пил.

В монастыре они с Леной узрели даже своего старого знакомого, который грешил наркоманией в Москве, вырвался в свободную Калифорнию, чтоб наркоманить свободно, но, увидев «свободу» и познав её, круто решил, что единственный возможный путь — разорвать всё, что связывает с этим миром. И ушёл в монахи…

…Андрей с ужасом видел, что у Лены начинается тоска и она, естественно, ищет спасения, облегчения, поддержки в этих поездках в монастырь. Он знал, что это такое, и знал, что ни самые близкие люди, ни даже церковь не помогут, если начнётся «это», то есть необоримая, непроходимая тоска, которую можно испытать только вне родины. И именно у русских это бывало в крайней степени. Конечно, в крайней степени — у немногих, у тех, кого захватило. Почему захватывало именно одних, а не других? Никто не знает… Есть маленькая точка во всём этом бесконечном мире, и эта точка — Родина, Россия. Все космические силы для тебя сконцентрированы в ней. Ты в ней родился — значит, само твоё существо выражается в ней. Счастливы те эмигранты, которые жили этим и надеждой на конец страшного русского Рассеянья…

…У Андрея тоже была надежда, что у Лены это не так обречённо, что она сильна духовно и что и Родина, и Бог внутри неё не дадут воли тоске… Но вместе с тем он знал, что человек так таинственно и сложно устроен…

И в такое время — после одной лекции — к нему подошёл человек… Андрей сразу узнал его: то был его «Мефистофель», «Большой брат», шеф «секретного отдела психологической войны», «король мрака», Рудольф.

Это было в осенний, североамериканский дождливый день, словно кислотный дождь Хиросимы с того света проникал сюда. Андрей только что прочёл какую-то сумасшедшую лекцию — о Леониде Губанове, незабвенно-московском поэте — в маленьком провинциальном университете милях в ста от К., куда его пригласил заведующий славянской кафедрой, сочувствующий славянофилам, что уже было крайней редкостью.

Рудольф церемонно поклонился и сказал:

— Мой друг, не пора ли нам поужинать?

И Андрей согласился, что пора.

Они прошли в почти деревянный ресторан, в котором, впрочем, неплохо кормили. Улицы, однако, были пустынны, правда в относительном смысле, и, кроме природы, не было ничего от ощущения «деревни» — скорее это была пародия на город. Это и действительно был город, но мало отличный от «деревни». Всё застыло в нём в полном безразличии ко всему. Но огонёк в «деревенском» ресторане вдруг замигал европейским огнём.

— Вы ведь знаете, мой друг, что настоящие европейцы не выносят Америки, — сказал Рудольф, когда они рассаживались. — Американцы слишком примитивны для них. Это я, грешный, служу Мировому Бизнесу и терплю весь этот кошмар…

Опять Андрея поразило это до странности свободное владение русским языком и его интонациями: никакой западный учёный-славист с мировым именем не годился бы даже в подмётки Рудольфу.

— Но они, — продолжал между тем Рудольф, — могли бы платить мне втрое больше: за вредность. И нашим президентам они тоже платят позорно мало, мой друг, по сравнению, скажем, с доходами самого скромного финансового магната. Ну как вам сказать… Нечто вроде пособия по безработице самого низшего уровня. Какие-то несколько сот тысяч долларов — это вообще не деньги, а карманные расходы. К примеру, работа президента связана с риском для жизни — если что не так, они сами их же и ликвидируют, дезинтегрируют то есть. Хоть бы имели совесть платить за риск. Что и говорить, мой далёкий русский друг, служить этим людям — прямо скажу — непросто.

Андрей молчал, готовый ко всему. Ужин, заказанный Рудольфом, поразил его своей простотой и обилием. Начали с пива.

— Ну что ж, Андрей, — начал Рудольф. — «Всё сбылось, не правда ли?», как говорится в «Мастере и Маргарите». Вы сами видите теперь то, о чём я говорил вам несколько лет назад, при нашей единственной первой встрече: мы превратим этих борцов за свободу, ваших диссидентов, в стадо наёмников, в оплаченных имбецилов. Всё сбылось, не так ли?

Андрею нечего было возразить.

— Откровенно говоря, — задумчиво продолжал Рудольф, — я не ожидал той лёгкости, с какой нам удалось их подчинить. Это что-то поразительное. С нашей стороны не было даже особых усилий. Как мы их приручили! И вот что странно: там, в СССР, при этой страшной тоталитарной системе они ничего не боялись, открыто кричали, а здесь какие стали тихие, покорные… Если и рвут на себе рубашку, то только когда надо и когда оплачено: чтоб ругать Советский Союз. Что это значит?

Голубые глаза Рудольфа засветились искренним, только слегка безумным веселием.

— Это значит, — продолжал он, — что наша система страха несравненно эффективнее вашей… Не правда ли? Страх оказаться без денег, за чертой, гораздо сильнее, чем страх оказаться в тюрьме: там, по крайней мере, вы можете чувствовать себя героем. А здесь вас не сажают, а просто вычёркивают из жизни… Ох, как это эффективно, мой друг! Я был в Париже… Среди ваших…

— Не все же так. Есть те, которые не сдались, — вдруг резко возразил Андрей.

— Конечно, есть исключения. Эдакие упрямцы, — захохотал Рудольф. — Так вот, в Париже… Я обследовал их лицом к лицу… Забавно! Мы и не требуем от них той подлости по отношению к своей стране, которую они демонстрируют публично… в своих газетах… Мой Бог, нам вовсе не нужно, чтобы вы плевали на могилы собственных матерей… Зачем? Есть более тонкие методы… Так нате-с, плюют! Боятся потерять субсидии. Перебарщивают, как у вас говорят, — со вздохом заключил Рудольф. — Беседовал я там, в Париже, с одной поэтессой, диссиденткой. Она, согласно свободной прессе, — вторая Анна Ахматова. По мнению каждого нормального человека, она — полуграфоманка… Но это неважно, не будем упрекать человека за отсутствие таланта… Так вот, сидим с ней в мирном парижском кафе, беседуем; рядом Эйфелева башня… И вдруг вскакивает… Кричит: «Я не успокоюсь, пока на них — на Москву то бишь — не будет сброшена атомная бомба!» Я её тихо так спрашиваю: «А вы сами-то откуда?» «Из Москвы», — говорит. «И, поди, — говорю, — отец и мать тоже там?» «Конечно», — отвечает. «А как же бомба?» «Вы что, советский агент?» — и смотрит на меня расширенными от злости глазами.

— Рудольф, ну это же уже клиника… Психиатрия.

— Ну не скажите. В борьбе, как говорится, всё сгодится…

— Ох, какая мерзость. Вы это не выдумали?

— Езжайте в Париж — сами убедитесь. Они там работают отлично: прививают вам чувство вины, чтоб сдались нам, и, кроме того, любым путём создать вашу интеллигенцию, далёкую от России, от любви к ней… В европейских газетах та же линия. Один всемирно известный так и заорал в одном важном журнале: у них, мол, две линии обороны. Одна — социализм, партия, другая — православие, русский патриотизм. И впал в истерику: мол, нельзя прорвать две линии обороны, а то бы мы их давно подчинили, без всяких войн. Одну линию, по его мнению, прорвать ещё можно, сейчас… Вот вам прямое указание, что надо сохранять две линии обороны, как во время Великой Отечественной, а не делать так, чтобы эти две линии боролись друг с другом, освобождая путь врагу…

Андрей улыбался и думал в то же время: «Боже мой, кто же он, этот Рудольф? Как мне себя вести? Конечно, первое, что приходит на ум, это глобальная провокация. Но почему я? Я же не политик, не всемирный диссидент… И потом, не похоже на провокацию: здесь что-то посерьёзней. Но всё-таки: молчать и молчать. Не поддаваться на искренность. Знаем мы их…»

— Андрей, а теперь я хочу поговорить о вас, о ваших статьях. Откровенно говоря, я хохотал, читая. Как вы балансируете! Как вы ловко представляете себя служителем чистого искусства! Мол, не спрашивайте с меня антисоветских статей — я и там был вне политики, и здесь хочу оставаться таким. Это неплохая игра, во всяком случае, хоть какая-то логика есть. Но ведь этим вы отрезаете от себя путь к успеху, хотя и не лишаете себя возможности публиковаться. Вы не в «белом» и не в чёрном списке…

Оставалось одно: молчать. Но Андрей вдруг почти закричал:

— Я хочу писать только свои книги!

А потом, подумав, продолжил:

— Да, я безумно хочу славы. Но за счёт собственного творчества, а не наёмного…

— Андрей, поздравляю. Это очень хороший ход с вашей стороны, когда вы сказали мне, своему врагу: «Я безумно хочу славы». Одна поправка: вы должны это ваше заявление незаметно, естественно так, протащить в прессу… Эмигрантскую хотя бы. Ведь она внимательно читается нашими экспертами… Если вы дадите понять, что вы обуяны тщеславием, — это означает для них, что вы — свой человек. Что вы не опасны, что вами легко манипулировать. Это хороший ход, этим вы себя обезопасите и внушите Западу идею о своей приемлемости… Чтобы замаскироваться. Ведь не забывайте, что мы контролируем ваших борцов за демократию не только деньгами — фи, иногда это грубо, хотя, признаюсь, эффективно, — но и с помощью их жажды прославиться. Мы хорошо руководим этим театром марионеток. И вот так называемое западное общественное мнение знакомится с голосом свободной советской оппозиции, то бишь с голосом ЦРУ… Не только ЦРУ, конечно, есть круги в тысячу раз поважней ЦРУ, но признайтесь, это неплохой трюк! Да и что нужно для этой черни… Общественное мнение, хе-хе. Как же легко оно фабрикуется…

— Что говорить! — вздохнул Андрей.

— Вот именно. Даже сказать нечего. А вот всё-таки помните, Андрей: мои предсказания относительно борцов за свободу сбылись — за редким исключением, конечно…

И Рудольф, отпив пива, посмотрел на Андрея.

— А теперь я хочу предложить вашему вниманию другое предсказание, — произнёс он. — Вы напишете книгу, страшную книгу обо всём, что вы видели здесь…

Андрей похолодел: «Откуда он знает, что я хочу это сделать? Ведь я не говорил об этом даже Лене… Просто не произносил этого вслух даже в лесу, не только в стенах нашего дома…»

Он подумал и сказал:

— Рудольф, вы думаете, я похож на самоубийцу? Я ещё хочу жить.

— Ещё один ход. Теперь, после заявления о славе, вы пробуете меня убедить, что хотите жить? — захохотал Рудольф. — Признаюсь, в это я верю. Каждый хочет жить. Итак, я попался на вашу удочку… Дальше.

Андрей растерялся.

— Что «дальше»?

— Дальше — исполнение внутреннего долга. Перед Родиной. Я знаю силу русского патриотизма. Не возражайте мне, Андрей. Вы напишете книгу, чтобы сказать этим бедным людям, ничтожная часть которых если и бывала на Западе, то только в своих нелепых «командировках», сквозь которые и разглядеть-то ничего нельзя, кроме колбасы и кока-колы. Передадите им такую правду об этом мире, что, может быть, они скажут вам: «Не надо! Это слишком ужасно! Зачем? Лучше просто умереть вместе с этой планетой».

Андрей немного сдвинулся. Отчаянным усилием воли он заставил себя молчать.

— Одно только предупреждение, мой друг: никому, никому об этом не говорите. Что вы хотите писать такую книгу. Никому. Кроме Бога, само собой разумеется.

Внезапно Андрей не выдержал и дал реакцию — в другую сторону. Засмеялся.

— И что мне будет, если я выдам себя? Конечно, это шутка.

— Шутить тут довольно опасно. Это вам не Русь времён юродивых и святых… Знаете, Андрей, если говорить серьёзно, то это зависит от многих обстоятельств. От контекста книги, от глубины границ критики, от возможного её воздействия, распространения и так далее. Увы, мои хозяева ненавидят книги. Они видят в них соперников — тайной власти денег. В своих журналах и газетах они презрительно ухмыляются — мол, это всего лишь книга, чтобы вбить в голову мысль о несущественности, беспомощности книги… Но сами-то они отлично знают, что некоторые книги меняли всё направление жизни человечества… И они ненавидят дух. Нет, я не хочу сказать, что вы напишете такую великую книгу, как Достоевский, например, но всё-таки… — Рудольф захохотал. — Вероятнее всего, вашу книгу можно будет нейтрализовать обычным способом. И вас тоже. Но вдруг… Кто знает… Тогда уж не пеняйте на свою судьбу, Андрей, если вдруг окажется, что ваша книга действительно опасна и может войти в мир… Предположим, её прочтут в рукописи какие-то люди, — не забывайте, что Большой Брат всегда смотрит на вас, — и о ней станет известно заранее… Или она даже выйдет…

— Неужели убьют? — вдруг сказал Андрей.

Рудольф весело засмеялся.

— Что значит «убьют», мой друг?! Уже убивают, и по совсем ничтожному поводу. «Убьют»! Но ведь вы, надеюсь, как и я, верите в бессмертие души, сознания?.. Так что забудьте о подобной чепухе. Ну убьют, и что?..

Что касается техники, то она, увы, и у нас бывает допотопная. Автомобильная катастрофа, например. Порой это быстро, профессионально и безболезненно. И притом без потери для лица демократии — всё совершается закулисно… Даже такие мелочи… Не говоря о крупном. Но, надеюсь, что вы не попадёте в этот список смешных автомобильных исходов. К тому же есть столько других способов убрать человека — смешно, — всё дело в том, что это ещё надо заслужить. Не советую вам этого.

Андрей вдруг как-то холодно, но всё-таки взорвался:

— Рудольф, послушайте, я всё-таки не пойму. Вот вы говорите такие вещи… И служите им, как вы сказали. Но кому вы, в конце концов, в действительности служите?

И вдруг Рудольф не ответил своим обычным голубым хохотом. Его глаза увлажнились, и вместе с тем в них проглянула какая-то бесконечная насмешка.

— Уж не думаете ли вы, Андрюша, что я ваш советский агент?

— Такая глупая мысль даже мне не пришла в голову…

— Ну так вот…

— Я знаю, кому вы служите… Но…

— Ваше «но» изумительно, мой друг… Итак, что же мы предположим с этим «но»? Сначала без «но»: я творю свой маленький эксперимент с вами.

Андрей печально, хотя и не без иронии, склонил голову:

— А теперь с «но»… Кто вы?

— Ну, хорошо, Андрей, — Рудольф вдруг как-то похолодел, но, впрочем, с безразличием. — Если предположить «но», то ведь могут быть, как вы понимаете, многие варианты… Оставим, конечно, «советского агента». А вот, скажем, такой вариант: да, я действительно служу им… Но как служу?.. Вы, конечно, знаете Апокалипсис — я имею в виду не только христианский… Есть идея об ускорителях. Процесс должен быть доведён до конца. И чем скорее, тем лучше. Чем скорее лопнет этот смердящий гнойник, тем скорее наступит новая эра, поэтому надо работать на гнойник, но с ускорением, с абсурдом даже, чтоб скорее он прорвался. Иначе он будет гнить тысячелетия и всё отравлять вокруг. Это как хроническая болезнь — она хуже, чем острое заболевание, чем приступ. Я хотел бы не затягивать их хроническую болезнь. Ускорить её, даже расширить по мере сил. Ибо обычный исход хронической болезни — смерть. Гнойник лопнет, и чем скорее, тем лучше. Да здравствует смерть, ибо смерть равносильна новому рождению. Я просто великий Ускоритель, один из них. Они получат своё. Я один из тех, кто доводит до страшного конца то, во имя чего живёт эта цивилизация.

Андрей не поверил.

— Вы шутите, Рудольф? Человеку не по плечу такая задача.

— Конечно, шучу, Андрей. Натурально. Я просто ловлю вас. Но вы сделаете своё дело. Ведь там, в Советском Союзе, вы тоже много страдали, — зловещая улыбка мелькнула на лице Рудольфа. — От хорошей жизни не уезжают.

…И их вечер довольно сухо закончился. И только в последний момент, когда они расставались и Рудольф садился в свою машину, он обернулся и, усмехнувшись, сказал Андрею сквозь зубы:

— Я буду первым читателем вашей книги об Америке, Андрей. А пока прощайте!

Андрей возвратился в номер своего отеля. Включил свет и вынул из шкафа припасённую бутылку водки. Налил стакан — и выпил его. Но почему-то только протрезвел от этого. С отвращением вылил водку в раковину, пустую бутылку поставил обратно в шкаф. Голова была совершенно чистой.

До свиданья, друг мой, до свиданья.

Милый мой, ты у меня в груди…

Эти строчки не выходили из его головы даже тогда, когда он заснул.

16

Андрей, наконец, понял, что у Лены вовсе не смертельная и безнадёжная «болезнь», а только опасная — до судорог опасная, правда. Да, Россия была внутри неё, и была в душе какая-то внутренняя сила, и потому не могло быть «то»: когда останавливались глаза, не говорили губы и только одно желание — увидеть родину и умереть там — заполняло всё существо. Чтобы возвратиться в то, что дало тебе жизнь. Нет, Россия была в ней как бесконечная духовная реальность, которая была выше этой жалкой земли как планеты и этой жалкой и смешной жизни. И это, естественно, было в нём. Разумеется, духовное и историческое должны были соединиться, и была тоска от разлуки, но не смертельная. Россия для них была выше времени и физического пространства. Конечно, всё время хотелось увидеть её, но ведь он существовал, этот Советский Союз, и каждый день о его существовании визжало американское телевидение.

«Болезнь» Лены была другого качества: она уже не могла жить здесь, в Америке. Для всех, кроме русских, этот «феномен» было трудно объяснить. Андрей почти физически чувствовал, что его жене не хватает воздуха, духовного воздуха, не хватает жизни, человеческого общения, что она умирает душевно. Всё было кончено, порвался занавес, она увидела суть. Он тоже видел суть, но уходил в себя, в свой мир. А она не могла. Ей было нечем дышать, у неё мертвела душа. Андрей, в свою очередь, видел, как она меняется, как угасают её глаза.

— Я хожу, работаю, разговариваю, даже иногда смеюсь, но чувствую, что я увядаю. Наши американские друзья не помогают, это просто островки, вся эта цивилизация давит. Я чувствую даже, как что-то сжимает моё горло. Такого раньше не было.

Андрей чувствовал, что произошло что-то неизъяснимое, бесповоротное. Но тем не менее он делал отчаянные попытки вывести Лену из этого состояния.

На время это состояние отступало, но только на время.

— Но я хочу выразить, — говорила Лена, — что я чувствую в сердце своём… Тут невозможно жить, если не быть очень сильным человеком. Я не могу жить на Марсе, где всё не только чуждо, но и противоположно. Но я вижу, что и ты страдаешь…

— Ответь на один вопрос: ты хочешь жить или нет?!!

— Да, хочу. Жить я хочу.

— Тогда мы спасены! Если ты хочешь жить, надо искать выход.

— Какой выход?! Опять иллюзии, сказки.

— Почему сказки? Разве нельзя найти выход?

— Какой?!

— Чего ты хочешь? Скажи прямо: чего?

— Уехать отсюда.

— Куда? В Советский Союз нас не примут, ты знаешь… Да и не время сейчас.

— Я часто думаю о Западной Европе, о Франции, о Париже. Ведь там много наших друзей, особенно художников. Потом, я очень хорошо чувствовала себя в Вене; в Европе иной воздух, это — наш материк, Евразия; мы не были ещё в Париже, но Вена и Париж — это близко… Потом, я всё время вспоминаю слова: русские вне России могут жить только в Париже… Там наши могилы, Бунин, Ремизов… Там есть русский Париж, говорят, и сама Европа совсем другая… Там нет такой русофобии.

— Что ж, тогда надо действовать. Свой роман я могу прислать в Нью-Йорк и из Парижа.

— Но как действовать?! Что ты говоришь… Ты же знаешь, что творится в эмиграции… А у нас тут каким-то чудом две работы, твоя и моя, один из лучших университетов, дом, машина… Бросать это? Это же безумие… А во Франции? Там не найдёшь работы, у нас нет там права на жизнь, на работу, ничего… Мы не знаем ни одного слова по-французски… Найти выход?! Какой выход?!

— Но у меня уже есть там связи… Через ПЕН-клуб и через французских писателей. И можно наметить связи с французскими издательствами. Конечно, только мы как-то здесь осели, среди этого хаоса, с таким трудом, когда некоторые погибли… И опять бросать всё, куда-то бежать… На пустое место… Фактически это опять эмиграция, новая эмиграция… Когда же конец?

От Кегеянов не доносилось никаких слухов, словно они сами умерли. Было сказано только по телефону, что Люба вышла из больницы и что с ней всё в порядке. Да это они и сами видели, когда посещали её там… От Игоря тоже никаких вестей…

А здесь, в К., всё шло странным, размеренным шагом. Нелепые вечера с «how are you» и «хорошая ли сегодня погода?». Соседи кивали головой, величаво улыбаясь…

Дни шли. Но состояние Лены не менялось. Глаза её могли быть поняты тогда только русскими. Майкл, например, считал, встречаясь часто с Леной, что у Круговых всё о’кей.

Маша[1], живя Россией, не могла одновременно существовать на Марсе. Выход был только один: уезжать.

Андрей принял решение: бросить всё и отправиться во Францию, в Париж.

Эпилог

Полились письма в Париж, звонки и опять бесконечная «борьба», пробивание лбом стенки. Правда, «стенка» поддавалась — падали в почтовый ящик сочувственные ответы, надежды. Какую-то неожиданную сердечность проявил один французский писатель, который прочёл книгу Андрея на французском языке…

Посреди этих мятущихся событий Андрея ошеломило одно известие: Миша Замарин смертельно болен. Какая-то редчайшая, экзотическая болезнь нервной системы с неизбежным и скорым фатальным исходом. Самое удивительное, что об этом появились статьи в американской прессе, хотя Замарин вовсе не был известным художником. Правда, о нём писали не как о русском неконформистском художнике, а как о знаменитом больном.

Андрей, подавленный, позвонил Мише. Он ожидал не ответа, а тишины, к его удивлению, в трубке возник голос Замарина.

— Умираю, старик, — с еле приметной интонацией грусти и с ещё более незаметной интонацией иронии сказал он. — Так что наша встреча не состоится. Потому что «занят, умираю», как говорил один наш великий писатель. Извини. Принять пока не могу.

И он повесил трубку.

Андрей совершенно ошеломился. Маша[2] пробормотала Андрею: «Поезжай». И Андрей поехал в Нью-Йорк.

Остановился у поэта Саши. Андрей обзвонил за один вечер весь «интеллектуальный» русский Нью-Йорк. И толком ничего не понял.

Потому что другие тоже толком ничего не могли понять. Одни действительно говорили, что Замарин заболел уникальной смертельной болезнью и с этой точки зрения им заинтересовалась американская пресса. Что он получает массу писем (и даже деньги) с пожеланиями побороть болезнь.

Другие — правда, меньшинство, но зато более изысканное, элитарное — говорили совершенно противоположное. Генрих, например, каким-то помертвевшим голосом сказал по телефону:

— Ты же знаешь, Андрей, он великий мистификатор. На самом деле, как некоторые считают, он здоров как бык… Миша просто хочет сделать бизнес на своей смерти. И уехать в Индию. Он же настоящий йог и может внушить кому угодно, включая врачей, что он умирает, да ещё из-за какой-то невероятной болезни. Ну и создал рекламу вокруг своей смерти. А деньги текут.

Поэт Саша тоже поделился тайными сведениями:

— Всё это ерунда, — сказал он, выпив залпом кружку крепчайшего кофе. — Генрих лепит что попало, по слухам. А я тебе скажу то, что знают всего два-три человека в Нью-Йорке. Так вот… Миша создал общество людей, которые хотят делать бизнес на собственной смерти. Собственно, сам он не умирает, но зато даёт идеи. Эти люди — в основном одинокие старики, типичные бизнесмены, но заболевшие какой-нибудь редкой смертельной болезнью. Таково главное условие вступления в общество. Своей редкой смертельной болезнью (один из членов этого общества, кстати, славист) — так вот, о чём я говорю… своей экзотической болезнью они привлекают прессу, та делает рекламу, идут деньги (ну просто списывают с налога, тем более случай экзотической помощи). В общем, ребята перед своей смертью хорошо зарабатывают — на всеобщем инфантилизме перед феноменом смерти.

— Саша, — мрачно прервал его Андрей. — Но ты всё-таки понимаешь, где мы?

— Старик, ты начисто лишён чувства юмора… Хотя это чувство у нас, у русских, недалеко от кровавых слёз. Ну ладно. Я хочу закончить. Я говорю серьёзно: ни ты, ни я не понимаем, где мы. И никогда не поймём. Это же очевидно. Может быть, мы в аду. Я хочу сказать, эти ребята делают бизнес на своей смерти. Тебе это понятно? Ась?

— У них есть дети?

— Да нет, а если и есть — всё равно что нет. Они для себя делают деньги. И будут их делать после своей смерти. Вот тебе такая любопытная статья из провинциальной, но достаточно авторитетной американской газеты.

Андрей просмотрел.

— Новое общество… Организованное советским диссидентом, художником… Замариным… Условия вступления: смертельная болезнь… редкого происхождения… Общество уже получает солидную финансовую помощь… Люди хотят умирать, не теряя времени, превращая свои последние минуты в доллары… Вот он, наш оптимизм! Прогресс неостановим. Даже смерть уступает перед прогрессом.

На следующий день Андрей позвонил Мише.

Тот отозвался. Андрей упомянул статью из газеты и спросил:

— Это правда, Миша?!

— Конечно, правда. Но с большой, очень большой поправкой на газетный уровень.

— Скажи, ты болен? Тебе нужна помощь?

В ответ раздался хохот.

— Андрюша, это наш последний разговор. Я очень надеюсь, что для тебя не всё кончено. Я же тебе говорил, что ты не должен быть таким мягким, символически говоря. Дерзай… Неужели всё это, включая такую чушь, как смерть, ты воспринимаешь всерьёз? Прощай, но не навсегда.

Замарин повесил трубку.

В полной тоске Андрей бродил по Нью-Йорку, забредая в фантастически огромные, но пустые и безобразные пивные. Все смотрели на него равнодушными глазами. Он один пил пиво, глядя в небо…

А потом опять подполз к нему поэт Саша.

— Последние сведенья, Андрюша… Никто ничего не понимает…

— Это и есть последние сведения?

— Почти. Говорят, Замарин умирает. В действительности. И вместе с тем едет в Индию. А те деловые люди об том и не знают — просто делают бизнес на собственной смерти. Потому что общество новое, болезни редкие, и это привлекает внимание…

— Ничего он не помирает, — раздражённо отвечал один знакомый художник, которому Андрей позвонил. — Он просто сюрреалист и морочит всем, кого считает идиотом, голову. Уверяю тебя — соберёт кассу и смотается в свою Индию, в Гималаи, созерцать Божество… А бедные американцы останутся в дураках. Всю свою болезнь — по моим источникам — он создал из ничего и удивил этим всех врачей, как древние йоги могли создавать миры — тоже из ничего… Так, по крайней мере, я читал, хотя я в этом, конечно, ничего не понимаю… До скорого, старик.

Андрей пробродил ещё два дня и две ночи по бездонному Нью-Йорку. Под конец, в истерии, забрёл в каморку Игоря.

Захлебнуться бы в этом угаре,

Мой последний, единственный друг…

Такими словами встретил его Игорь. И вдруг сказал:

— Миша хочет уйти, уехать… Не навсегда. «Он ушёл бы навсегда», если б не Россия. Но почему он такой балаган перед своим уходом устроил?! Эти бизнесмены на собственной смерти не дают мне покоя. Вот опять новая статья и реклама. Мне, что ли, к ним пойти?!

Андрей возвратился в К. Там его ждало ошеломляющее письмо из великой и нежной Франции. Лене предлагали работу — как зарево, возникла надежда, возможность бегства.

— Смотрите, там без языка вы попадёте прямо в лапы эмигрантам — тупым и непримиримым, — предупредил Норман.

— Бог c ними. Франция есть Франция, — ликовала Лена.

…Решено было сообщить об этой новости университетскому начальству. Как ни странно, начальник Лены отреагировал на известие с грустью.

— Лена, продумайте всё до конца, — сказал ей шеф. — Бросить в Америке две работы — это безумие. Только русские на такое способны.

— Мы сначала ведь съездим туда…

— Что ж, поезжайте. Это ваше дело… как хотите, в конце концов. Мы сохраним за вами право вернуться на работу в течение трёх месяцев. Езжайте.

— Я в любом случае вернусь, чтобы закончить все дела здесь.

И Круговы стали собираться в путь. Видно, не кончилось ещё русское рассеянье — от Таиланда до Сан-Франциско разбросаны те, чья судьба быть вместе.

Опять приходил Норман.

— Не думайте плохо об Америке, — вдруг сказал он. — Несмотря на то что вы, конечно, здесь много пережили. Но поверьте, Андрей, здесь так много хороших людей! Они ещё скажут своё слово.

— Да я и сам это знаю, — ответил Андрей. — В отличие от моего друга Замарина. Я лично встречался здесь с простыми людьми, фермерами… Они наивны, конечно, но так естественны и неиспорченны. А Джим Макферсон! А вы! А другие!

— Мы здесь ещё создали общество дружбы с Россией, — сказал Норман. — Я уже переписываюсь с людьми, которые чувствуют то же, что и я.

— А я всем, кому мог, говорил одно: с плохими ли американцами, с хорошими ли — нам, русским, надо сосуществовать в мире. Иначе — всеобщая гибель. Почему, почему многие из ваших сильных мира сего этого не понимают? Неужели они надеются поставить СССР на колени? Тем или иным путём? Значит, они не понимают, с кем имеют дело.

— Я не сильный мира сего, Андрей. И я не могу говорить за них. Но мы тоже люди и скажем своё слово.

Над городком К. повисло не то лето, не то зима, не то осень — обычная западная погода. Страна заката, одним словом. Но в этом не было никакой грусти, ибо грусть здесь вообще отсутствовала. Двигались бесконечной цепью машины, изредка — автобусы, обыватели в пивных не грустили, а просто сидели одни за своей кружкой пива… Одни здания банков были непроницаемы для всего человеческого. Но, как и везде, явно ощущалось, что всё, что здесь существует, вертится вокруг них. Андрей делал отчаянные усилия, чтобы вырваться…

А Лена в своей библиотеке была поражена: как только её коллеги узнали, что она уезжает и, вероятно, уже не вернётся, посыпались сожаления, а в двух случаях даже слёзы. Она с удивлением узнала, что она довольно популярна среди своих сотрудниц, что некоторые к ней даже тянулись и она сама поражала других своей необычностью.

— Вы какая-то другая, — печально сказала ей Сюзанн, девушка из отдела книжных закупок. — Что-то в вас есть, чего нет в других.

Майкл же вдруг похолодел: он понял в Андрее маленькую часть того, что сам Андрей перед ним настойчиво скрывал.

А между тем в огромном Нью-Йорке дни боевой старухи Лиз Булвэр были сочтены: старость, рак лёгких, операция бессмысленна. Впрочем, подобное или близкое к этому происходило в большом количестве в больших городах и в маленьком количестве — в малых. Так что ничего в этом не было удивительного, особенно учитывая её возраст. Но для старухи это, однако, был шок. Не то чтобы она считала себя бессмертной (ум у неё был очень практический для этого), но всё-таки это событие ввело её в состояние какой-то нелепой озадаченности. Или, вернее, пародии на озадаченность. Она тут же потребовала к себе знаменитого психоаналитика.

— Я вам плачу большие деньги, — заявила она ему. — За такую сумму вы обязаны разрешить мне вопрос о смерти.

— Мне за час платили и больше, — обиделась знаменитость. — Я за полчаса до её смерти ввёл жену президента автомобильной компании в уравновешенное состояние. Она была верующая, и она боялась, что она попадёт в рай, где не будет ничего материального… Я убедил её, что там она получит то же, что имела здесь. А вы, простите, верующая?

— Нет. Никогда такой глупости не допускала.

— Будем исходить из этого. Итак, проведём первую беседу. Мой вам совет: наслаждайтесь. Да, да, наслаждайтесь. Каждую минуту, каждый час. Не теряйте времени. Наслаждайтесь всем, чем можете, к чему у вас есть привычка: воздух, чай, кофе, гимнастика, алкоголь — всё годится.

Второй совет: перестаньте думать. Ведь что такое смерть? Это ваша мысль о ней. Гоните её прочь! Думайте о чём-нибудь другом. Не думайте о смерти, как будто её и нет.

Лиз умерла спустя двадцать дней после первой беседы. Голова её совсем ссохлась и была похожа на маленький кулачок, положенный в гроб, но на губах была очевидная улыбка блаженства. А счёт в банке у психоаналитика заметно увеличился…

…Единственное, что в остающейся Америке интересовало Андрея перед отъездом, — это судьба Замарина (он и не подозревал о том страшном, что происходило с Любой и Генрихом). Неожиданно в университет нагрянул Павел, расплывшийся успехом своей книги. Андрей спросил его о Замарине.

— Разве ты не знаешь? — ответил Павел. — Эх, провинция! Он исчез. Его нигде уже нет целый месяц.

— Как исчез?

— Да так. Исчез, и всё. Его общество продолжает функционировать. Довольно успешно. Одинокие эти умирающие старики переписываются, идёт реклама их болезней, какие-то непонятные финансовые операции. Они хотят нажиться на своей смерти и наживаются как-то. Знаешь, тут некоторые из наших эмигрантов в этом участвовали — скупали подешевле у умирающих квартиры. А эти берут реванш. Хоть и деньги на себя не могут тратить, но всё-таки духовное удовлетворение, наверное… Или что-то ещё…

— А что же Миша? Что с ним?

— Привязался со своим Мишей. Его даже ищет полиция. Ибо считают, что он именно исчез. И старики его ищут. В некоторых газетах какие-то фантастические статьи появились. О баснословных деньгах, о сеансах гипноза… А если ты, Андрей, его друг, я тебе скажу то, чего никто не знает, а вот мне пришлось узнать — и через женщину, как всегда, — и Павел улыбнулся. — Есть в Нью-Йорке человек, близкий к нему. Я как-то спал с его женой. И знаю — Миша сейчас в Индии, но где точно, даже друг этот не знает. И никакая полиция его уже не найдёт.

— А как же его болезнь? Говорили, что он опасно болен…

— Да кто его разберёт! Я думаю, тут какая-то мистификация. Мне, старик, всё это не нравится. Я человек попроще… Но шум он произвёл совершенно какой-то внезапный и сумасшедший, — Павел ухмыльнулся. — Старики трясутся, что без него бизнес рухнет, ФБР его в чём-то подозревает, газеты некоторые визжат уже про что-то совсем немыслимое. В общем, оставил он после себя какой-то парапсихологический фейерверк, а сам скрылся, точно насмехаясь… Всегда был мистиком — таким и ушёл куда-то…

Андрей почувствовал какую-то правду во всём этом. И вдруг, в каком-то внезапном озарении — внутри себя, — ощутил, что он ещё увидит Замарина. И что-то необычное, судьбоносное разрешится этой встречей. И что Замарин — не только в Индии, но и ближе к России, на одном с ней материке, ближе к Её Сердцу… И вдруг стали понятны — в этом озарении — и некоторые намёки, которые давал ему Миша и которых он тогда не понимал. А теперь вдруг всё встало на свои места. Боже мой, ведь Миша даже говорил ему — в подтексте, — что произойдёт: вся эта история с «парапсихологическим фейерверком»…

Поздней, непроницаемой для света нью-йоркской ночью Андрей и Лена, с чемоданами, на такси, приближались к нью-йоркскому аэропорту. Лил дождь, выл ветер, и шофёр говорил, конечно, о деньгах. Он был весёлый парень, и пуленепробиваемой перегородки между ним и пассажирами не было.

— Господи, неужели мы отсюда уедем? — шептала Лена.

Ещё один круг бытия — и они в самолёте. Лена прижалась к Андрею: «Хоть бы не было крушения, хоть бы нам не погибнуть, а вырваться отсюда…»

Дико выли моторы стального чудовища, и через несколько минут Андрей увидел внизу Нью-Йорк: огненное, как золото, море огней и чёрные призраки небоскрёбов в пламени горящих точек, как столбы доисторических существ. Потом всё исчезло. Внизу — только облака, вокруг — почти безвоздушное пространство. И затем Андрей увидел в окне звезду — далёкую и спокойную, такую спокойную, как будто никакой человеческой жизни вообще не существовало. «Только жизни богов может завидовать человек», — говорили в далёкие времена.

А почти в то же время в Нью-Йорке заканчивалась ещё одна история. Таня Макарова прощалась с Игорем. Она улетала к себе на родину, в Россию, в Советский Союз. Они встретились в вечернем кафе, залитом светом.

Игорь теперь хорошо знал, что она для него значит. И знал, что если бы не было её — и вместе с ней всей России, — то и его бы не было. Одна только мысль противоречила в нём этому — мысль, услышанная случайно от Замарина, что Россия — не только здесь, на этой планете, что она — вне пространства и времени… Это жгло и волновало, но было непонятно, что тот имел в виду — духовные миры, вечную Россию или, может быть, космическую Россию, которая была проекцией вечной, но существовала в разных ипостасях по бесконечному пространству миров… Таня — в каком-то углу, за двухместным столиком, за кофе — застенчиво и решительно говорила ему:

— Игорь, будь мужествен. И готовься к возвращению. Я здесь тоже многое поняла. Наступит момент, когда Союз будет готов вас принять, тех из вас, кто любит Россию. Готовься, а если совсем не можешь — возвращайся сейчас… Но будь мужествен. Не уходи в забвение. Сделай что-то для себя — и для России.

Андрей и Лена уже были в Париже. Андрей даже получил весточку от Замарина: жив, здоров, об остальном — впоследствии. А в это время случилось непоправимое. Удар, который механически, по привычке, нанёс американский хирург Любе, сказался на ней роковым образом. Может быть, что-то надломилось в её сознании — скорее всего, сказались последствия нервного потрясения после того, как она узнала правду. Во всяком случае, причины вряд ли были прямые, как просто следствие «операции». К тому же она думала, что оправится, и не искала помощи ни у кого, кроме Генриха и того старого русского доктора. Но внезапно разразилась катастрофа: беспощадная, молниеносная, как гибель от пули, смертельная болезнь. Видимо, это было следствием нервного потрясения. Всё произошло в чудовищно быстрый срок — за один месяц её жизнь была сломлена.

Широкий, бездонно-огромный нью-йоркский небоскрёб. На двадцать первом этаже — больница. Маленькое окно, глядящее в узкую, как змея, каменную улицу. У окна лежит Люба. В четырёхместной палате, где никто не говорит на её родном языке.

Около неё стоят врач и медсестра — с приборами. Они следят за показателями.

— Умирает, — сказала медсестра.

Люба слышала всё, но эти слова уже не касались её сознания. Внезапно какое-то сверхъестественное бесконечное счастье охватило её. Она видела только Свет, бесконечный, всеторжествующий, бессмертный Свет, льющийся в её сознание… Или, может быть, он исходил из неё самой? Что было вне, что было внутри? Но главное — это был Свет, и гасли земные измерения — впереди было только то, что вечно…

И потом она увидела то, от чего ум её был словно затоплен потоком любви… Даже не любви, это было что-то выше любви, и это что-то было тождественно её существу, её сердцу… Кроме света, она увидела Россию. Да, да, это была её Родина, Россия, она знала это точно, но это была Россия в каком-то новом, изменённом виде, это была сама сущность России, её Вечность. Люба теперь поняла, что она «умирает» и её Родина принимает её; что, «умирая», она уходит туда, где родилась, где ей была дана жизнь…

— Вот Свет и там моя Родина, — были её последние слова, но никто из окружающих её не понял их значения…

Американские рассказы

Чарли

Было лето. Солнце на пустом небе светило, как раскалённая печка в аду. Нью-Йорк — низкий, приземистый, особенно по сравнению с бесконечным небом над ним, — задыхался, но каменные громады — непомерно большие, если смотреть на них вблизи, — были ко всему безразличны. Они застыли на жаре, как истуканы, лишённые тайного смысла.

Огромное каменное кладбище загромоздило пространство на берегу пролива Гудзона против небоскрёбов Манхэттена, надгробия походили на маленькие небоскрёбы; такие же монотонно тупые, с улочками между ними, непробиваемые… они теснили друг друга, словно им не было места.

Место действительно стоило очень дорого.

Рядом прорезалось шоссе, громыхали машины, но ни живые люди, ни мёртвые почти не слышали этот грохот, оглушённые своей жизнью и небытием… По ту сторону шоссе и города мёртвых громоздился город живых, уже не Манхэттен — а другой: скопище кирпичных двух-трёхэтажных безобразных домиков, напоминающих в целом прочный муравейник.

…Почти над всеми каменными надгробиями возвышались такие же тяжёлые кресты, похожие почему-то на молотки. Редкие изваяния ангелов у могил были на редкость стандартны и безличны.

Крэк вылез из ямы около одной такой могилы. Нет, он был живой и не похоронен ещё. Просто Крэк, ничего не понимая, любил жить около камней. Кладбище напоминало ему Манхэттен, но в Манхэттене могли убить, а на кладбище — реже. Поэтому Крэк очень любил его.

Был он толстоватый мужчина средних лет, в потёртом грязном чёрном костюме и с редкими волосами на голове. Юрковато оглянувшись, он направил свой путь туда — в бездну домишек за кладбищем. Скоро он очутился на улице…

Озираясь на подозрительных людей, он пошёл в местный бар, неотличимый от домов-коробочек на улице.

— How are you? — спросил он.

— How are you? — ответили ему.

Потом он просидел молча полтора часа за двумя стаканами пива. Молчали и все остальные, рассевшиеся на длинных стульях вокруг стойки бармена. Только орал телевизор в углу: кого-то резали.

Через полтора часа первая более или менее спокойная мысль вошла в голову Крэка: «А ведь скоро я буду хохотать».

С хохотом у Крэка было связано самопознание

Он знал, что всё у него началось с хохота и без хохота он бы вообще ничего не значил.

Что бы он делал после своего краха и безработицы, а потом больницы, если бы не мог хохотать? Хохот пришёл как избавление во тьме, но главное было то, что, хохоча, он провидел то, что недоступно ординарному уму (в этом был весь секрет и весь плюс). Лучше же всего он провидел собственную смерть. Когда приступ хохота только начинался, он обычно сразу видел собственные похороны, со всеми деталями, отмечая фирму, которая его хоронила, и сколько собак шло за гробом. Тогда он начинал ещё сильнее хохотать, как будто в хохоте было освобождение.

— Что ты хохочешь, дерьмо? — спрашивали его порой окружающие.

И он частенько отвечал:

— Я хохочу, потому что я — не дерьмо, а труп. Вот почему я хохочу.

И инфантильные любопытные разбегались от него.

Но он останавливал некоторых из них, рассказывая о своём пророчестве и о пышном гробе, в котором его похоронят. Он хотел возбудить у людей зависть.

Однажды Крэк, хохоча целый день, носился, как будто он был странным, но деловым человеком, по Манхэттену, плюясь и стараясь найти того, кто бы выслушал его. Дважды на него наставляли нож, но потом отпускали — не потому, что с него нечего было взять (взять было, конечно, нечего), а потому, что он хохотал.

Что же, в конце концов, видел Крэк во время хохота? Нередко в первой половине приступа точно сияние образовывалось в его мозгу, и тогда он начинал бормотать сквозь хохот, издавая бессмысленные звуки (он давно подозревал, что владеет ангельским языком, — заметим, что Крэк отнюдь не был чужд теологии). Потом в этом сиянии он прозревал собственные похороны. И картина была всегда одна и та же, правда не совсем ординарная.

…Крэк, призадумавшись в этом вонючем баре около кладбища, ещё раз вспомнил, заглянув в телевизор, обстоятельства своих будущих похорон. Он, как и все его современники, обожал статистику. Факты, факты прежде всего! Сначала факты! Вернее, сначала деньги, потом факты, а затем уж Бог. Вот и вся великая триада.

Но и в этом случае, как всегда, самая главная сложность — и это мучило его — заключалась в деньгах. На какие деньги он будет так помпезно похоронен? Но в видении об этом не было и намёка. Напрасно он потом перечитывал Библию, копаясь в её деталях, чтоб разрешить мучивший его вопрос. Никакие интерпретации, включая фундаменталистские, ему не помогли. Деньги были непроницаемы, недоступны даже путём таких толкований. Главная тайна его похорон и, следовательно, тайна смерти, оставалась неразгаданной: на какие средства его похоронят?

Ведь после потери работы он стал гол и одинок, существуя чёрт знает как и на что, а тем не менее в пророчестве похоронили его довольно шикарно. В общем, картина была такова. Он лежал аккуратный, где положено, готовый исчезнуть под землёй, а рядом стоял человек и три собаки. Потом подъехал огромный бульдозер и тут же около гроба стал рыть яму. Вырыл её молниеносно, по-научному, и гроб моментально уложили в яму и закопали. Всё это отняло минут семь, не больше. А человека и собак потом как сдунуло.

Впрочем, это были нормальные похороны — он нередко видел полуподобное. Правда, гробы провожали не собаки, а родственники, но они молниеносно тут же исчезали: все были занятые, дорожили временем, а процедура почти полностью автоматизирована. Зато гроб у него — в прозрении — оказался очень дорогим. В таких богатых гробах могли хоронить только сильных мира сего. Не исключено, что в нём налажен был кондиционированный воздух, — но ему, видимо, только так казалось, и Крэк не считал это фактом.

При его теперешнем финансовом состоянии нечего было и думать о кондиционере в гробу.

Тайна оставалась тайной, и Крэк обычно продолжал хохотать, даже после полного исчезновения видения. Не раз его били за этот смех.

И вот теперь в этом баре он чувствовал, что скоро опять будет хохотать, — а уж с видением или нет, заранее об этом ему не дано было знать.

«Самое главное на свете — это свобода», — подумал он.

Какой-то приличный человек подошёл к нему.

— How are you? — сказал он.

— How are you? — ответил Крэк.

Человек отошёл, а Крэк начал хохотать. Сначала он упал своим большим лицом (с тыла голову уже покрывала седина) на мокрую стойку, разбив рюмку водки («За это придётся заплатить», — сквозь бред мелькнуло в мозгу). А потом из его большого красного рта (такого контрастного по сравнению с невинно-бездонными голубыми глазами) полились звуки, называемые в просторечии смехом. Но в баре всё равно молчали и тянули виски. Крэк хохотал уже почти полчаса, а в баре всё молчали и молчали. Просто у людей не было мыслей. Зато в телевизоре творилось бог знает что: сначала появилось сухое, как испечённое яблоко, морщинистое лицо какого-то проповедника, предсказывающего победу добра над злом. Потом это сухонькое паралитическое личико исчезло и образовался человек, переменивший свой пол — с мужского на женский. Он так орал (а потом впал в интеллектуализм), что комментатор отказался от комментариев. Затем в телевизоре последовал взрыв…

Хуже всего — видение похорон не появлялось. И тогда Крэка взяли за шиворот; потом он почувствовал, как кто-то обшарил его карманы, толкнул, дал пинка — и он оказался на улице в грязи. Освобождение не приходило. Крэк плакал, потому что кончился хохот и хохот прошёл без прозрений и даже не принёс чувства «света», как бывало почти всегда. И он уже не бормотал на «ангельском» языке.

Нехотя он встал. Перед его взором была улица — всё те же бесконечные ряды уродливых кирпичных домов. Люди мелькали, как тени, спеша куда-то.

И тогда Крэк решил: если приступ смеха не принёс ему желанного облегчения, надо придумать что-нибудь ещё. Где же его пророчество, почему оно исчезло, почему он не видит свои собственные пышные и богатые похороны? Видно, Бог оставил его.

К счастью, в баре вынули не все деньги: самая большая сумма пряталась где-то в брюках, в укромном месте…

Но эти деньги ещё надо было вынуть из тайника. А Крэка потянуло напиться. Да, лучше не ходить в эти бары, где все молчат, лучше купить на последние гроши дешёвую бутылку вина и выпить где-нибудь у помойки, в стороне…

Чтобы вынуть деньги, лучше всего зайти помочиться, но бесплатных уборных не существует на земле, а в бар нельзя заглянуть просто так… Целый час Крэк шатался по улицам без успеха: двери клозетов были закрыты для него.

Наконец он решил помочиться на улице и под этим предлогом вытащить деньги. Крэк нашёл где-то в стороне кирпичную стену, упёрся в неё лбом, помочился и не без труда вынул зелёненькие. Потом стукнул два раза лбом по кирпичной стене, чтобы подтвердить своё существование.

Более весёлый, чем прежде, он пошёл дальше в поисках дешёвого вина. Красный огонёк и что-то гомосексуальное на витрине заманило его в маленький винный магазинчик. Владелец, оловянно оглядев его, сказал:

— How are you?

Крэк ничего не ответил: это была его высшая форма протеста. Ему пришлось нагнуться и унизиться, чтобы достать в углу дешёвую бутылку, он даже чуть не обнюхал её. Заплатив и обернув бутылку в носовой платок, Крэк двинулся к пустырю. Там, на отшибе, вдали от больших машин с манекенными людьми внутри, он расположился посвободней: расстегнул рубаху, отряхнулся. И прильнул к горлышку.

Когда он очнулся, рядом с ним, метрах в десяти, сидела на земле огромная старуха, прислонившись к бетонной стене (за стеной было частное владение), и мочилась под себя. Жёлтая, грязная моча необъятным потоком (точно мочилась лошадь) текла мимо Крэка, не достигая его. Старуха ничего не пела. Напротив, она тоже молчала.

И тогда Крэк закрыл глаза: эта старуха не пугала его. Хорошо, если рядом с тобой есть хоть одно живое существо.

Он стал вспоминать свою жизнь. Время, когда он обладал богатством и силой. Да, к слову сказать, Крэк в своё время считался преуспевающим священником и имел широкую паству, и звали его тогда не Крэк, а Грегори Дутт.

Это было не так уж давно, всего несколько лет назад. Но началась его карьера, по существу, гораздо раньше, почти в детстве. Грегори с родителями жил в маленьком, но довольно знаменитом провинциальном городке, известном своим университетом. Мелкий бизнес тоже процветал в нём и, конечно, американский футбол. Но молодой шестнадцатилетний Грегори избегал играть в футбол — такова была его странность.

И вот тогда, узнав об этом, друг их семьи, худой, длинный профессор истории Дик Робертсон, неожиданно захохотал — он, вообще говоря, редко хохотал и почти не улыбался.

— Грегори, ты, наверное, имеешь склонность к спиритуальному, раз ты не любишь футбол, — сказал он смеясь.

Молодой Грегори почему-то хорошо запомнил его слова (правда, обидело то, что Дик явно издевался над самой идеей «спиритуального»). Отец Грегори хотел, чтобы сын пошёл по бизнесу, но судьба распорядилась иначе. Грегори встретил протестантского священника (после службы, за чаем, в приходской церкви), которому очень понравился этот немного толстоватый добродушный парень с голубыми глазами.

— Грегори, — сказал священник, — советую тебе пойти по моему пути. Кто был наш Учитель? Прежде всего он был бизнесмен. Твой отец торгует автомобильными шинами, а он торговал бессмертием. И, скажу тебе, это была самая успешная торговля за всю историю человечества. Твой отец, я знаю, всегда молится Христу, чтоб успешней шло его дело и текли денежки. Так поступает каждый истинный американец. И когда твой отец хорошо молится — бизнес идёт отлично, отец признавался мне в этом. Он торгует шинами, а ты торгуй бессмертием. Это доходное и чистое дело. Тебя научат.

Грегори решил не откладывать бизнес в долгий ящик. Просматривая газеты, он наткнулся на объявление:

«Становись священником. За небольшую плату ты сможешь заочно обучиться у нас этому ремеслу. Выдаем диплом. Не теряйся. Пиши по адресу…»

Далее следовал адрес.

И Грегори написал. Так или иначе, окончив потом что-то «очное», он стал священником. И начал быстро продвигаться. Он был, как все преуспевающие священники, энергичный, бодрый, в меру начитанный и с необъятной белозубой улыбкой на лице. Его смех был нормальным смехом американца из среднего класса. Никакими озарениями этот смех не сопровождался, но, правда, он был чересчур монотонным, впрочем, как и у других. Но тогда Грегори не понимал характер такого смеха.

Зато теперь, около этой обмочившейся бабы, Крэк с тревогой отметил прошлую монотонность своего смеха. Он вспомнил, как он удивил им одного иностранца, когда подарил ему брошюру с проповедями и засмеялся… Да-да, тогда он смеялся, как все, и не было в этом смехе ничего.

Грегори быстро распознал некоторые секреты пасторской «спиритуальной» кухни.

Довольно сложно, однако, было с психологией масс. Массы плохо верили, всё более заражаясь индифферентностью. В церковь ходили, как в клуб, — пить чай, кофе и поболтать. Приход у него был в одном провинциальном городке, недалеко от его родного К., — и тоже университетский, благополучный, для среднего класса. Машины у «благополучных» были длинные и широкие, и после службы некоторые уезжали за покупками — в магазины, которые были красивее, чем храмы. Храмы же здесь больше походили на магазины средней руки.

Но Грегори подобрал некоторые ключики к сердцам прихожан. Самый верный ключик — это упор на то, что с молитвой бизнес идёт успешней. Грегори и сам верил в это и порой убеждал других. Гораздо реже он прибегал к другому средству — к страху перед смертью. Средний класс о смерти вообще не догадывался, но Грегори упирал на то, что, мол, «вы на своих автомобилях в рай не въедете». Эта фраза, правда, немного озадачила и его самого и даже настораживала: свой автомобиль он очень любил.

Он не прочь был поставить эту идею под сомнение, но вера не позволяла. Зато Грегори твёрдо знал: чтоб хорошо и уверенно жилось на этом свете, чтоб процветали дела и всегда было хорошее настроение, чтоб всё было прочно — надо всё-таки иметь уверенность, что на том свете что-то есть, даже не «что-то», а жизнь, причём как бы продолжение этой, если не совсем в форме автомобилей, то хотя бы в похожей.

И он чувствовал, что его прихожане тоже хотят — хотя бы в подсознании, — чтобы их холодильники, телевизоры и пылесосы были приобщены к вечности.

Поэтому сакральная фраза «вы на своём автомобиле в рай не въедете» смущала сокровенный пласт подсознания Грегори. Ведь его люди именно этого и хотели. Но что делать: бизнес Грегори был особенный — «спиритуальный», как похохатывал профессор истории Дик Робертсон.

Семейная жизнь его удалась. С женой он имел контакт, разговаривал — не в пример некоторым другим. К несчастью, их единственный ребёнок умер — Грегори сам отпевал его в церкви. В могилу положили его любимые игрушки — заводной автомобиль и автоматическое ружье.

Зато процветал дом, машина, сад. Была ли тайная кровоточина, скрытый порок, мордобой при закрытых дверях, сверходиночество — всё то, что подтачивает порой семейную жизнь среднего класса? Ничего подобного не было, но было другое: жена Грегори, Пэт, ревновала мужчин к долларам. Это была её личная, вполне интимная странность, черта, пожалуй, действительно необычная — умилялся Крэк даже теперь.

«Моя жена — экстраординарное существо», — твёрдо решил он в конце концов.

Началось всё с телевизора, за которым просиживали многие вечера и годы — после работы. Пэт ещё в юности обратила внимание на некоторые не в меру толстые, лоснящиеся, довольные, почти свиные физиономии, заполнявшие телевизионный экран. Это могли быть проповедники, бизнесмены, финансовые магнаты, преуспевающие писатели, актёры, сенаторы, журналисты — кто угодно. Но общим в них было то, что, когда они произносили заветное слово Америки, то в их голосе звучала похоть, бесконечная и бездонная (некоторые даже чуть повизгивали, произнося его). Это священное слово было, конечно, money.

Пэт даже казалось, что все эти люди испытывают микрооргазм, когда выговаривают money, несмотря на то что они «выговаривали» эти звуки довольно часто. О чём бы ни шла речь — о Боге, о Вселенной, о науке, о политике, о стариках, это слово всегда произносилось, оно было вездесущим, и им всё заканчивалось, и к нему всё сводилось. И оргазм, оргазм, оргазм — Пэт чувствовала его в каждом взвизге, оттенке, нюансе, с которым произносилось это слово. Кошмары мучили её по ночам. Ей снились эти бесконечные рожи — лидеров, мнимых оппозиционеров, проповедников, артистов, лауреатов премий для гениев — с маленькими холодно-бессмысленными глазками и сочными губами, с которых вместо слюны, казалось, текла сперма, когда они произносили название своего божества.

Надо сказать, что Пэт наполовину была европейка, да ещё ирландка, может быть, поэтому — так думал впоследствии Грегори — она оказалась подверженной сексуальным негоциям по отношению к долларам…

…На третий год их совместной жизни Пэт стала подозревать, что её муж с таким же сладострастием, как и коронованные долларовые знаменитости (впрочем, как и незнаменитости тоже), произносит это слово. Тогда она стала прислушиваться. Грегори никогда не забывал произносить money в разговорах с женой и на проповедях (но считалось неприличным говорить об этом среди знакомых, на вечерах и т. д.). В действительности он просто упивался этим словом. И на Пэт повеяло ужасом, — нет, она тоже преклонялась пред деньгами, но она строго различала деньги и любовь. Это был её романтический европейский предрассудок. Кроме того, главное заключалось в ревности…

Пэт начала следить за Грегори и сравнивать его интонации с телевизионными. По телевизору — когда гремел поток обычного промывания мозгов — все слова произносились всё-таки нормально, одинаково, но money — о, как Пэт чувствовала это — произносилось с придыханием, с молниеносным, почти неуловимым стоном, абсолютно идентичным стону при оргазме, только потише и незаметнее. И Пэт выла от злости: её Грегори — её лучезарный муж — был тоже во власти этого всемогущего микрооргазма.

И чем дальше, тем больше — его интонации стали совершенно совпадать с телевизионными.

Однажды они сидели вместе за утренним кофе.

И тут Грегори превзошёл сам себя. Произнося money, он даже закатил глазки. Да-да, закатил глазки, почти молитвенно. Этого Пэт не выдержала, она вскочила, разрыдалась и разбила чашку об пол. Тогда и произошло первое объяснение. Грегори был потрясён и счёл, что его жена чуть-чуть тронулась.

«Но всё-таки это романтическое сумасшествие», — решил он, а потом вдруг поймал себя на мысли о том, что он действительно испытывает нечто вроде микрооргазма, когда говорит money (причём наибольшее, подленькое содрогание он чувствовал на последнем звуке: «и», «и», «и»!). Как он раньше этого не замечал? И, несомненно, многие другие испытывали то же.

Но Грегори любил Пэт и тут же дал ей торжественную клятву никогда не испытывать больше этот «микрооргазм», как она деликатно выражалась. Он посмотрел в глаза любимой: они были в слезах.

Целая неделя прошла благополучно. Но потом мнительная Пэт стала жаловаться:

— Ты насилуешь себя, ты сдерживаешься ради меня, но на самом деле ты хочешь этого, хочешь! И твоё подсознание подчинено этому желанию!

Против таких доводов Грегори был бессилен: как доказать, что его подсознание чисто как стёклышко?! Да оно никогда не было чистым, даже в детстве, такого не бывает на свете. И тогда он наорал на Пэт и первый раз серьёзно побил её.

Потом они заключили перемирие (компромисс — это путь к счастью, учили их в детстве).

В конце концов у Грегори — из-за этой истории — постепенно действительно развился настоящий эротический вкус к деньгам. Это стало его тайной. Оргазм без мысли о деньгах стал для него не оргазм. Сексуальная жизнь его сопровождалась теперь этой мыслью. Но жена, конечно, не знала ничего, и, по видимости, компромисс продолжался. Грегори избегал произносить «это» слово.

Под большим секретом он обратился к знаменитому психиатру в Нью-Йорке. Но психиатр, выслушав его, взвыл от радости и заявил, что это вполне нормально и что он сам это испытывает. И, содрав с него порядочную сумму долларов, тут же отправил восвояси.

— У меня много клиентов, и я не лечу здоровых людей, в отличие от некоторых врачей и хирургов, — крикнул ему психиатр.

Грегори решил прикрыть «тайну» навсегда, по крайней мере для посторонних. «В конце концов, почти в каждой семье, особенно среднего класса, были свои секреты, подчас жутковатые, но многие продолжают жить вместе», — думал он. И он решил жить.

Катастрофа пришла из совсем другой сферы. Он потерял работу. Всё было кончено.

Грегори совершил ужасную, непоправимую ошибку, повлёкшую за собой цепь других. И виной всему была его эмоциональность, провалы в наивность, которые никогда себе не позволяли его коллеги…

— Ты ребёнок, Грегори, большой ребёнок. Кое-что очень важное ты не уловил в своей профессии и потому наказан, — сказал ему Дик Робертсон, историк.

Крэка трепал ужас при одном воспоминании о Катастрофе… И теперь, на этом пустыре, он тяжело вздохнул, пытаясь отогнать мысли… Женщина, что мочилась, кажется, ушла…

Дальше всё пошло, как полагается, когда американцы теряют работу (с вариациями, конечно) и не могут найти другую. Ступенька за ступенькой — вниз (к тому же он попал в чёрный список).

Он стал пить, от него ушла жена, его любимая (если не считать долларов) Пэт. Она сказала, что ей не нужны такие небожители, умеющие только любить деньги, а не делать их. Но не менее ужасной была вторая катастрофа как последствие первой. Выпивши, он сел за руль (раньше он никогда этого не делал) и попал в автомобильную аварию. Она не была очень тяжёлой, но потом он заболел: стресс, отчаяние. Лечиться пришлось по-настоящему, врачи драли три шкуры, с каким-то даже неистовством и озлоблением. Каждое их слово, каждый чих, не говоря уже о прикосновении, стоили потоки долларов.

Вскоре с молотка пошло всё, приобретённое за годы блестящей карьеры: автомобиль, дом (тем более он ещё был должен банку), мебель…

После болезни он перешёл на жалкое, полунищенское социальное пособие и скрылся от стыда и презрения в бездне и хаосе нью-йоркского мегаполиса. Больше того, именно там (а может быть, во время странной болезни) с ним произошла трансформация: он почувствовал, что его личность как бы заменена другой. Он стал не Грегори Дутт, а Крэк. В окончательном смысле это было связано с хохотом как с неким символом. Его прежний монотонно-торжествующий, но ничего не выражающий среднеамериканский белозубый смех, конечно, исчез. И вместо него появился другой хохот, с большими озарениями. В центре этих пророческих озарений стоял его гроб.

…Крэк очнулся. Да, да, эта паршивая баба ушла. Теперь он свободен, он один, он стоит, как вопрос, посреди пустыря, рядом с бетонной кирпичной стеной и жёлтой лужей. Он — Бог, ибо человек создан по образу и подобию Божию. Так чего же горевать? Надо сегодня взять своё.

Дело в том, что у Крэка оказались кое-какие деньги (долларов двадцать) и жетоны в метро. Около десяти странно приобретённых жетонов в метро. А это было существенно: проезд в сабвее стоит серьёзных денег. На это можно истратить всё своё пособие, если разъезжать слишком много.

Но сейчас он хотел себе это позволить: раз оказались под рукой жетоны. Крэк хотел вовсю погулять по Манхэттену.

День ещё только начинался. И солнце пекло неиссякаемо-яростно, словно прогнав все тени, — но Крэк любил жару: у него у самого внутри был сплошной жар. Особенно в мозгу.

И он неопределённо поплёлся к сабвею — направление на Манхэттен. Вон они маячат издалека, его небоскрёбы.

Откровенно говоря, Крэк — при всём своём знакомстве с трущобами Нью-Йорка — немного побаивался входить в метро или в подобные мрачные места. Взять с него было нечего, а убить могли. Такие мысли лезли ему в голову, возможно, от его природной нервности, но он никак не мог — в отличие от других — привыкнуть к постоянной опасности в жизни.

Однако на этот раз сабвей встретил его тихо. Несколько вооружённых с головы до ног полицейских оказались в вагоне. Крэк смотрел на рожи, разрисованные по стенкам. Ему повезло. Как ошпаренный он выскочил на Сорок второй улице — туда, туда, скорей в клоаку ощущений. Это был его мир, его добыча, с кровью по щекам.

Сорок вторая встретила его шумом, криком, калейдоскопом реклам и потоком истерических людей. Двое чёрных вслух читали на углу Библию. Направо были порнографические кинотеатры, где шли секс-фильмы на любой вкус. С рекламы прямо в лицо Крэку дышали две огромные лесбиянки. Налево — фильмы ужасов, и дым стоял на этой половине. В центре, на шоссе, — непрерывный поток машин, свистки и ругань водителей.

На сей раз Крэк завернул налево, где фильмы ужасов. Он любил попугать себя: клетки тела от этого становились здоровей. Он юркнул в открытую чёрную пасть кинотеатра и оказался в узко-длинной грязной комнате в клубах наркотического дыма. У входа стояли два вооружённых полицейских. Кинофильм уже шёл (только что начался), и показывали в нём, как черви пожирают изнутри молодое жирное тело женщины, вываливаясь из-под лопнувшей в некоторых местах кожи.

Весь фильм был про одержимых червей и про их пожирание — человеков.

Но то, что творилось в зале, было ещё страшней, чем на экране. Крэк даже вздрогнул: он давно не посещал Сорок вторую, не было денег. В зале сидели одуревшие от наркотиков молодые люди, многие ходили между рядами в полутрансе, раздавались какие-то стоны, взвизги, сумасшедший хохот. У Крэка было такое ощущение, что вот-вот начнется резня. Но полицейские по углам были невозмутимы.

Крэк осторожно присел с краю. И вздрогнул. Рядом расположился такой свирепый тип, что Крэка чуть не стошнило от страха. Крэк знал, что, если он покажет свой страх — попытается, например, сразу улизнуть на другое место, могут быть последствия. Могут даже прирезать — несмотря на полицейских; гарантий не было. И Крэк усилием воли заставил себя сидеть. Свирепый излучал такую звериность, что затмил всё, что происходило на экране. Во всяком случае, так показалось Крэку. Он сидел, стараясь не шевелиться, хотя сердце билось в предчувствии острия.

Но его пытка, к счастью, продолжалась недолго. Свирепый вдруг встал и ушёл в глубь зала — туда, где раздавались стоны. Крэк немного успокоился и незаметной жирной тенью пересел поближе к полицейским. Тут он вздохнул спокойно. Громообразные, с автоматическим оружием по бокам, были рядом.

Крэк, вспотевший, стал приходить в себя и наслаждаться ужасом и садизмом на экране. Там между тем угрюмо ели — человеческие тела переходили в небытие одно за другим. Весь огромный экран — перед этой курящей, орущей толпой — представлял собой клубок бесконечных червей, пожирающих и людей, и самих себя. Крэк ликовал: каждая клетка его тела отдыхала и вздрагивала в упоении. Освежённый, точно из турецкой баньки, он выскочил на улицу, готовый жить…

Поток жары встретил его на Бродвее. Небоскрёбы кричали рекламами, пускало дым изо рта огромное размалёванное бумажное лицо на тридцать втором этаже, выли машины, и бежали люди. На ходу что-то всовывалось в потные руки (рекламы «массажистских» кабинетов, дешёвых «салонов» и т. д.). От самой краски несло смрадом.

Крэк юркнул в закусочную — пиццерию. Пот заливал его, а в уме ещё были черви. «Что будет с моим задом на том свете?» — подумал он, садясь за трясущийся стол.

И черви исчезли из головы.

В пиццерии все наслаждались жарой, кока-колой со льдом и едой. Крэк жадно ел, впитывая в себя куски, каждый глоток придавал наслаждение внутреннему телу и уму, освежённому червями. Руки его дрожали, а голубые бездонные глаза неподвижно глядели на улицу, где неистовствовал поток ног — белых, чёрных, синих, красных, разноцветных. Пот проникал в глотку, не мешая наслаждению. Это была его доля добычи — простая, наиболее доступная (хотя пять долларов для него — большая сумма), но вместе с тем реальная.

Кругом — с реклам, с листов, с газетных обрывков, из пасти телевизоров — кричало, выло, вопило: «Наслаждайся, наслаждайся, наслаждайся! Пока ещё не пришёл твой час!» И в наёмном голосе, льющемся по радио, тоже звучала доверительность и сладострастие…

А кругом — в пиццерии — ели и жрали толпы людей — стоя, сидя, посреди узкого прохода. Всё пило, жевало, плевало. И солнце равнодушно светило в окно — как будто сквозь тела небоскрёбов.

Наконец Крэк, ошалевший от этих простых ощущений, забылся в грёзе о «массажистском» клубе. Ему это тоже было недоступно. Он бросил на пол назойливые рекламы — вместе с рекламой пророчицы, которая могла подсказать, сколько вы будете зарабатывать через десять лет. Только в желудке его ещё вилось змеёй последнее наслаждение.

Он приподнялся, схватил рекламный обрывок (он тоже призывал к наслаждениям — но уже другого, более закрытого рода), положил его в рот и начал грызть. Это было уже неадекватно: никто так не ведёт себя в пиццерийной толпе. Полусъев газету, Крэк выплюнул остатки на пол и пошёл — вперёд.

Теперь он знал, куда идти. Некая трансцендентность овладела им. Надо было — по этому зову — бежать, бежать: по прямым, но змеиным улицам Нью-Йорка — в сабвей — вокруг Нью-Йорка — кольцом — как змея. И искать, искать. Что искать? Удачи, счастья, лотерейного билета? Крэк не знал: что-то иное вело его теперь. Не до золота ему было — не до счастья, — но он знал: надо искать. Или просто бегать.

Он побежал по улицам, где из каждой витрины протягивались щупальца. Блеск золота переходил в трепет дерьма. Он дважды наступил на него — на тёплое, человеческое — рядом с дымом, идущим из-под земли. И тут же его оглушил завывшими рекламами небоскрёб. Слоновьи бивни поднимались вверх из окон фешенебельных магазинов. Унылый старикан целовал свой искусственный член, распластавшись в пыли на тротуаре. И тысячи ног равнодушно шагали около него.

Крэк исчез в подземном люке метро — на этот раз его понесло в далёкую сторону. В вагоне, съёжившись, он смотрел в глаза окружающим: вагон пошатывало, но вид людей пугал его женственную душу. Поезд приближался к самым плохим районам. С каждым новым пассажиром Крэк всё больше съёживался: убьёт этот или нет?! Каждым ударом своего сердца он считал потенциальных убийц. Какой он всё-таки неприспособленный! Ведь лица других пассажиров — он удивлялся им — были каменны и внешне равнодушны: даже если входили их будущие убийцы. Но на него, видимо, нападали приступы желания жизни — особенно после вкусной еды или фильмов ужасов. И, наконец, он жалел свой потерянный ум, который — после смерти — уже не сможет ни о чём думать. Вскоре он выскочил из метро.

На этот раз Крэк заплутался. Мелькали ярко-синие и красные рекламы, выли полицейские сирены, что-то неясное упало ему под ноги. Но он метался из одного тупика в другой, входил, выходил, прыгал — и наконец после многозначительных бессмысленных метаний оказался около трущоб. Он огляделся: это были необычные трущобы, Крэк ещё не видел таких: ведь Нью-Йорк бездонен. Но по ряду признаков он понял, что попал в Южный Бронкс — в трущобы среди трущоб, в огромный район, протянувшийся к северу от Манхэттена. Действительно, целый город окружал его, но он был как после атомной бомбардировки. Рядами, потоками стояли остовы четырёх-, пяти-, шестиэтажных зданий. На четверть разрушенные, они выглядели как вполне нормальное жильё. Лишь где-то по углам виднелись скопления людей, а в целом длинные, уходящие вдаль проспекты со скелетами домов по бокам были зловеще пустынны.

Крэк посмотрел направо — ни одного человека и тишина. Посмотрел вперёд — там, на углу, стояли люди, но такие, что Крэк не решался туда идти. Он робко взглянул налево — и увидел, что по этой улице бредёт вдалеке человек. И Крэк решил пойти по этой улице.

Но до человека было идти далеко. Кроме того, неясно, шёл этот человек или стоял. Стаи призрачных собак то и дело возникали в провалах между домами. Порой собаки пересекали улицу — были они худые и, казалось, грызли камни.

Иногда у дверей на ступеньках неподвижно лежали люди; их черты лица застыли в мёртвой грёзе без мысли.

Были ли это пьяные, или эти люди закоченели от дешёвых наркотиков, или они лежали просто так, перестав надеяться, — Крэк не знал.

Он шёл вперёд, оглядываясь, думая о том, что будет с его глазами после похорон. На перекрёстке показалась машина — похожая на те, которые, заржавленные, дырявые, стоят на огромных машинных свалках.

Крэк глянул в лицо водителя, и его отнесло. О да, он привык почти ко всему. Он видел и не такие лица — по выражению. Единственное, от чего его пошатывало, — это от деформации.

Он не был готов к таким лицам.

Потому и напугал его тот, далёкий, к которому он шёл. Крэк интуитивно понял, что у него, у дальнего, вообще нет лица. Видимо, он шёл покрытый покрывалом. Что же было скрыто за ним?

Крэк боялся таких ликов. Взять хотя бы того водителя — в нём Крэка особенно напугал нос, похожий на ногу здорового младенца.

— Ты бы, парень, лучше шёл отсюда, — послышался ему голос из здания, где всего лишь были выбиты стекла.

Но куда ему было идти, раз он сюда попал? Надо было притвориться, что он хочет покончить самоубийством, — как он слышал, к таким не приставали.

В разбитом окне появилась голова, и горб на лбу был, казалось, больше, чем само лицо. А глаз не было видно.

Но Крэк уже подходил к далёкой дикой фигуре человека, идущего на него.

Еле сдерживая дрожь, он пытался не глядеть на него. И вдруг существо сдёрнуло покрывало.

Крэк сразу же упал — задом на твёрдый грязный тротуар, покрытый костями разложившихся животных.

В действительности он не раз видел деформированных людей, но любил забывать об этом. Ещё вчера ему попалась, например, женщина с почти утиным носом. Три дня назад он встретил — на Тридцать второй улице — толстяка, фантастического не по величине (таких было много), а по очертаниям тела, принявшего форму птицы.

Но то, что он увидел сейчас, уже нельзя было назвать никакой деформацией. Это было «иное». Глаз мутанта, марсианина тускло глядел на него. Рта вообще не было, точнее, он был сдвинут почти к уху… Остальное не выразить. Страшен был череп своей абсолютной беспощадностью по отношению к жизни. Рук было как будто три.

Крэк чувствовал, сидя на тротуаре: ещё один миг — и он сойдёт с ума, а он и так уже был сдвинут после всех больших событий своей жизни. Но сейчас назревал последний, окончательный полёт. Сознание уходило от него. И в этот момент краем глаза Крэк увидел: его идут убивать. Быстро, уверенно размахивая руками, шёл к нему тот человек с горбом на лбу. В руках его был нож. И молния самосохранения пронзила бедного Крэка. «Спастись, спастись!» — выло всё внутри. Сознание вернулось на место.

Собственный крик поднял его на ноги. И в ту же минуту он, величественный и потаённый, сделал единственный ход, который мог его спасти. Он бросился в объятия мутанта. Три руки обвили его. Как сумасшедший, Крэк рвался поцеловать губы, но губ не было, может быть, находились где-то сзади или просто приняли иную форму. Язык лизнул что-то странное: не то ухо, не то нос, не то просто отверстие. А из нутра Крэка рвался один только крик:

— Мой друг!.. Мой друг!.. Наконец-то я тебя встретил!

Потенциальный убийца с горбом на лбу оторопел. Держа в руках нож, острие которого было направлено в нежную тушу Крэка, он застыл метрах в семи от него. Горб прикрыл глаза, так что их выражение трудно было разгадать.

Но потом из его рта полилась речь на чистейшем английском языке:

— Ты знаешь Чарли?.. Ты друг самого Чарли?! Ты друг Чарли?!

Кроме этого из его рта ничего не вырывалось. Человек с горбом на лбу повернулся, спрятал нож и пошёл в обратную сторону.

Крэк остался наедине с Чарли, только спина человека, хотевшего его убить, ещё маячила некоторое время на длинной улице.

Он отпрянул, чтобы взглянуть получше на своего спасителя. Тот ещё не произнёс ни слова.

Кто это перед ним? Невозможно было понять, какой он расы, пола, происхождения или просто цвета кожи. Цвет был почти скрыт полушерстью и, видимо, неопределён. Светился только один глаз — большой и безумный. Был ли это потомок рабов, вывезенных когда-то из солнечной Африки? Или, наоборот, потомок дворян, князей, уехавших из древней Европы, чтобы спастись от бесконечных революций? Или красных индейцев, их остатков, сохранившихся после истребления? Или просто это был потомок белых искателей свободы и счастья?

«Но не исключено, что Чарли — японец, переживший Хиросиму», — подумал Крэк.

Но внутри ёкнуло: нет, это мутант, пришедший из будущего — точнее, из светлого будущего. После своей трансформации Крэк ловил себя на склонности к мистицизму.

Чарли между тем как будто не произносил ни слова. Крэк всё ещё пребывал в некотором оцепенении. И вдруг холод прошёл по его спине — он почувствовал, что Чарли уже давно разговаривает с ним.

Правда, это был полушёпот, и так как челюсть была сдвинута, то еле слышные звуки выходили откуда-то сбоку. Крэк, как корова, обежал Чарли, сделав полукруг, и зашёл к нему со звучащего боку. Тогда ему явственно послышалась речь, но было непонятно, на каком языке говорит Чарли.

И вдруг Крэк ощутил всем телом: он спасён! Да, да, это было спасение не только от горболобого чудовища, но спасение вообще. Теперь с Чарли ему уже ничего не страшно! Он может спокойно пройтись по всему Южному Бронксу — а это огромный город, — по всяким его проспектам, и никто не тронет его. Конечно, пройтись вместе с Чарли. Возможно, что в Южном Бронксе есть существа и почище Чарли, а может быть, таких и нет, — но всё равно с Чарли ему открыты все двери. Он понял это по реакции горболобого. И может быть, в конечном итоге с Чарли ему открыты двери во все вселенные, ибо после того, как он увидел Чарли, никакого страха ни перед кем уже не может существовать.

Однако Чарли опять повернулся к нему лицом… шёпот стал раздаваться в стороне… и мутант медленно пошёл к Крэку, растопырив три морщинистые ладони. И тогда Крэк захохотал. Это был уже не прежний приступ хохота, когда он видел свою будущую смерть, комфортабельный гроб и богатые похороны с собаками. В этом новом хохоте было другое: чистое ликование, напоминающее последнюю грёзу о лучшем из миров — о нашем мире. Правда, на какое-то мгновение в его сознании проснулось обыкновенное, человеческое, и тогда Крэк закричал, схватившись за голову:

— Помогите!.. Помогите!.. Помогите!

Но крик его, последовавший после хохота, тут же оборвался, а обыкновенное, человеческое угасло, ибо оно было бессмысленным: помощи не существовало.

И снова в глазах его, обращённых к пустынному небу, засияло ликование, то первоначальное ликование, которое возникло с этим новым хохотом. Он поднял руки, словно устремлённые в безбрежность, и вдруг почувствовал, что Чарли обнимает его… Странный запах гнили проник в него. И Крэк опять захохотал — но уже полностью позитивно (без воя о помощи), пророчески, как хохотал всегда. Иными словами, Крэк был в объятиях Чарли. Дикая голодная призрачная собака подбежала и обнюхала их. Так и стояли они вдвоём в объятиях: мутант и толстый добродушный человек, когда-то торговавший бессмертием…

Вечерело. Их объятия были неподвижны, словно они превратились в окаменевших слонов. Крэк уже давно кончил хохотать: ничего не бывает бесконечным. Пророчества были неопределённы.

Надо было что-то предпринять, чтобы наладить контакты с Чарли. Утомлённый, Крэк слегка пихнул его в бок и наткнулся на острую, почти нечеловеческую кость. Чарли вдруг вздохнул. А потом начал пришёптывать, словно никакой иной речи не существовало…

И вдруг Чарли побежал. Одной рукой он сделал жест, чтобы Крэк следовал за ним. И Крэк знал, что ему некуда деваться: всё равно его прибьют, если он останется на месте. Только Чарли, внушающий трепет, спасёт его.

«Возможно, Чарли — идол какого-то культа», — подумал на мгновение Крэк. И чуть истерично побежал за ним. Мутант тут же свернул с проспекта, и они оказались в темноте зловонных просторов, окружённых домами-призраками (но «призраки» были наполнены людьми и крысами).

Крэк завопил: он считал, что нога человека из других регионов Нью-Йорка ещё не вступала в эти глубины. Теперь уже, несомненно, спасти его могла только близость Чарли. Если кто и входил сюда, то не выходил в прежнем виде.

А Чарли между тем очень быстро бежал — было удивительно, что это существо может так нестись. Крэк задыхался. Но он боялся передохнуть даже на минуту. В пустоте чёрных окон мелькали огни, шевелились у непонятных углов какие-то тени, стаи перебегали ему дорогу. Холодную тишину прерывали внезапные крики.

— Помогите!.. Помогите!.. Помогите! — это был первый членораздельный крик, услышанный здесь Крэком.

Опять мелькали тени — у деревьев, в окнах, валялись на земле скорченные люди — через них надо было перепрыгивать или обходить их. Но этот крик — «Помогите!.. Помогите!.. Помогите!» — не оставлял Крэка, звенел в его ушах, не отпускал его.

Крэк упорно держался за Чарли, порой они бежали бок о бок. Оскал света сменялся улыбкой тьмы. И стоны возникали то там, то здесь.

И вдруг они выскочили на проспект. Крэк понял, что Чарли куда-то ведёт его. Но куда?!

О Чарли, Чарли, он вёл его в свой дом, в свою конуру. Крэк почувствовал это.

Неживели здания, безответно рычали собаки, бежали люди, мертвецам сквозь тяжесть век и гробов виделось будущее — и своё, и этого города, а Крэк неутомимо трусил за Чарли — и вот они около огромной трущобы.

Окна напоминали выбитые глаза апокалиптического зверя. Лестницы не было, но лифт был. Друзья поднялись на пятый этаж.

Пискнула тварь, напоминающая птеродактиля.

И вот они — дома. В комнату вёл туннель с окнами по бокам, где бились птицы. Кучи кала стыли по сторонам, как волны цветов. Крэку почудилось, что внутри одной кучи — человеческая голова.

Он усмехнулся и помочился туда, рискуя потерять Чарли в темноте туннеля.

Но по шёпоту он находил друга. Внезапно шёпот остановился. Крэк заметил дверь — могучую и какую-то неподвижную. Чарли ударом трёх рук открыл её. Крэк почему-то ожидал увидеть внутри женщину — супругу Чарли или его сестру.

Но внутри не было почти ничего. Одно огромное зеркало висело на чёрной стене, треснутое и забытое даже своими отражениями. Может, оно и было сестрой Чарли. Две кровати. Стулья. Стола — нет. Не виделось и крыс. Одна тишина. И птицы не бились в окно.

Чарли подошёл к своему непомерному зеркалу: посередине проходила трещина, и в зеркале вместо облика Чарли отражалась одна тьма. Правда, тьма шевелилась и имела форму. Крэк различил даже две руки, но третью не мог уловить, точно она исчезла в зеркале.

Потом Чарли опять зашептал. Крэк понял это как приглашение лечь на кровать. Кивнув, он присел на одну. И погладил свою тень.

— Покушать есть ли? — спросил он вдруг.

Чарли моментально понял и нырнул куда-то почти в стену, там оказался шкаф, а из шкафа он вынул кастрюлю, и она — с помощью его руки — описала круг в воздухе и оказалась перед Крэком на табуретке.

Крэк снял крышку и увидел внутри что-то ярко-красное…

И тут же голубой свет озарил его лицо. Оказывается, в третьем углу стоял многолетний, наверное подобранный на помойке, с маленьким экранчиком телевизор — и Чарли включил его.

Сияли последние новости. Мелькнула чья-то вампирическая харя с невинно-стальными глазками.

— Выключи, — сказал Крэк.

Чарли выключил и отошёл в тёмный угол, где ничего не отражалось. А потом вдруг стал раздеваться.

Крэк лёг на кровать и закрыл глаза.

«Какая благодать», — подумал он, мертвея и погружаясь в сон.

И вдруг тёмный вихрь внутри поглотил его. У него не хватало даже слёз, чтобы заплакать о себе. Вихрь уходил вовнутрь, в провал, из которого нет выхода. Последним усилием жизни Крэк решил приподнять веки. Веки были тяжёлые, словно мёртвый сон о своём будущем охватил его. Всё-таки он приподнял одно веко. И увидел Чарли.

Чарли сидел рядом с ним на табуретке, и был он, по видимости, уже раздет…

Вот это и добило Крэка. Тела как тела у Чарли не было, но существовало такое, отчего сам Чарли вдруг запел, глядя на себя голого. Крэк слушал это пение как собственный приговор. То, что он видел своим единственным холодеющим глазом, выходило за пределы ужаса, и чудилось пастору, что он сам теперь, как свидетель, становится нежильцом, не входящим в рамки любых миров.

И постепенно кровь Крэка превращалась в её антипод. Он уже не чувствовал её всеохватывающей космичности, голоса богов и звёзд уже не звучали в его крови, она — по своему духу — становилась всё чернее и чернее, по мере того как Чарли пел… Крэк видел само живое тело Чарли — но, увы, всё смешалось в его мозгу, и глаз не мог дать окончательно сигнала в душу.

Один образ, один вопрос стоял на дне страха: что это — тело или проекция души Чарли?

Грегори Дутт закрыл свой единственный глаз, опять уходя в сон.

Тёмный вихрь внутри, точно получив энергию от присутствия обнажённого Чарли, уводил сознание в пропасть. Крэк (Грегори Дутт) на мгновение постиг наконец, что умирает, но умирает какой-то особенной, может быть нечеловеческой, смертью, недоступной даже крысам…

Впереди — туннель мрака.

И вдруг в конце туннеля он различил свет! Да, да! Вот они — его собственные напророченные похороны (он видит их), — только почему он не хохочет, почему нет последнего предсмертного хохота?!

Вот и странные голодные собаки, которые всегда плелись за его гробом, вот и одинокий неизвестный человек рядом, вот и крепкий гроб, в котором он лежит.

Всё было как раньше, как будет всегда…

Но некоторый сдвиг всё-таки есть. Ведь теперь он не хохочет, когда видит эту процессию, а умирает… И наконец появились другие черты: из гроба высунулась его голова, так любимая им раньше. Но один глаз был закрыт — словно уже смотрел в мир мёртвых. Зато другой был, напротив, живой и даже подмигивал. Как-то нагло подмигивал, с непонятным для ума значением. Впрочем, Крэк чувствовал, что человеческий ум его исчезает навеки и у него уже никогда потом не будет человеческого ума…

Голова спряталась в гроб, и на минуту обозначилась рука, белая, бесцеремонная, детская (словно Крэк превратился в ребёнка), и махнула собой в никуда примирённо и загадочно. Но кто же он, Крэк, на самом деле — тот, который лежит в гробу и машет рукой в неизвестность, или тот, кому это всё снится и который тоже умирает? Он сам не знал этого. Однако пророческий сон с крепким гробом, голодными собаками и неизвестным господином внезапно кончился, погас и свет в конце туннеля. Крэк — уже не человеческим умом, а каким-то другим, вдруг на мгновения появившимся, — понял, что возврата нет, что он уже не умирает, он умер…

Чарли продолжал сидеть на табурете около трупа Крэка, равнодушно помахивая тремя голыми руками.

Золотые волосы

Он — знаменитость — сидел в роскошном номере нью-йоркской гостиницы. И он не знал больше, что ему делать: у него было всё — и слава, и деньги.

На полу лежали пятьдесят пять разных газет с его портретами.

И вдруг постмодернистское озорство овладело им. Он стал разговаривать с собственным портретом.

И тогда захохотал.

Этот хохот был настолько сверхъестественен, что разбудил крыс, находившихся под землёй.

Он встал и, обнажившись, подошёл к зеркалам. Там, в этих зеркалах своего почти антикварного номера в волшебном этом отеле, он опять увидел свои портреты, разбросанные на коврах и диванах. Боже, как он был (и есть!) велик! Всемыслитель, автор сорока книг, каждая из которых на уровне Шекспира и Достоевского (так писали газеты), лауреат всех высших мировых премий, визионер (не уступающий Блейку), властитель самых утончённых женщин и вообще доступный сверхчеловек.

А эти цветущие (как блеск золота) волосы, к ним прикасались самые изысканные мальчики!..

Он подошёл поближе к зеркалу, пристальней рассматривая собственное тело. Знаменитость! Вместитель всех возможностей и сил! И подумал: «Моя новая книга будет называться „Секс и я“. Это станет мировым откровением. Весь мир купит книгу о моем теле».

Но вдруг ему захотелось надеть своё собственное фото из одной влиятельной газеты на орган своего тела, отнюдь не предназначенный для развешивания портретов. Это будет великий символ!

И символ получился. Портрет сиял, отражаясь в золотом зеркале! Вот она — подлинность Нарцисса! Вот она — преемственность между великой древнегреческой культурой и нашей суператомной цивилизацией Хиросим и полётов на Луну!

Портрет на органе — в зеркале! Снилось ли это Нарциссу, который к тому же не был знаменитостью, а всего лишь мифологической фигурой, не входившей в мир наличных фактов?! А его член и его портрет — это факт.

Несмотря на то что его фотопортреты сияли по всему миру уже много лет, он не прекращал их обожать!

Наконец знаменитость (и к тому же «гений» — по определению журналов) стала читать статьи о себе, вся обнажённая, перед своими отражениями. У него было орлиное зрение.

«О Достоевский! О Данте! О Толстой и Шекспир! Он — тот, кто их объединил. Он открыл нам эрос, неподвластный психоанализу! Он — первооткрыватель нас всех как Нарциссов». Так писали в газетах. В сущности, он был выше античных богов (хотя прямо он никогда не высказывал эту концепцию).

И вдруг странная мысль запала в его опьяневшую от величия (и чуть-чуть от наркотиков) голову: «Неужели я, сверхчеловек и гений, зависим от боссов, от подвластной им прессы, от тех, кто назначает, кому быть знаменитым, от властителей мира сего…»

Член его таинственно увял, и портрет упал на пол.

— Какой позор! Выходит, выбрав, они меня создали, сфабриковав, а не я! Не я творец своего величия!

Он посмотрел на себя в зеркало.

— Ненаглядный! — закричал он. — Какой удар!

Его глаза потемнели.

— Сжечь! Сжечь! Вот мой ответ. Огонь! Огонь! Я великий по своей природе!

И он поджёг газеты о себе. Это уже превосходило возможности Нерона.

— Вот он, подлинный нарциссизм! А не эта зависимость! — вскричал он.

Газеты пылали, отражаясь в зеркале. А он, всеобъемлющий, непостижимый, стоял сбоку от этого пожара. Газета, упавшая с члена, горела ярче всех, словно комнатное солнце. Она пылала, почти как новая звезда.

О великий диссидент!

…Через несколько дней газеты и журналы писали о нём примерно так: «Его бунт против несправедливости превзошёл всякое понимание. Он — революционер! Он — адепт современного восстания! Его нарциссизм — это синтез революции и контрреволюции. Его мятеж — полёт в двадцать первый век».

И всё это говорилось по поводу его последнего, яростного, бушующего всеми переливами гнева интервью, в котором, однако, содержался скрытый и расчётливый реверанс в ту сторону, куда надо.

И его «бунт» был дорого оценён и немедленно оплачен.

Вскоре появилось переведённое на восемнадцать языков, прогремевшее на весь мир его эссе о мастурбации младенцев в утробе матери. Это эссе публиковалось в самых элитарных журналах.

Спустя полгода возникла его поэма «Бе-бе-бе», состоящая только из комбинации этих звуков. Газеты восторженно известили, что эта поэма знаменует конец литературы.

Сёмга

Я всегда думал, что единственное существо, которое выше меня, — это крыса.

Но, к сожалению, я их никогда не видел — даже их синих чёрно-бездонных глаз, погружённых в протосмерть. Я их видел только во сне, и то в Нью-Йорке, хотя в Нью-Йорке много-много, даже слишком много видимых крыс.

Я живу в конуре, на шестнадцатом этаже в здании, которое через тридцать пять лет провалится. Но мне почти весело от этого.

Люблю крысиные глаза, уходящие вовнутрь. Я вообще люблю глаза, которые уходят вовнутрь. Прежде всего потому, что у людей, которых я вижу вокруг, глаза смотрят всегда вовне, как будто внутри у них ничего нет. Я разъезжал по всему свету и убедился, что это так. А я ведь — любитель необычайного. Хотя бы потому, что моя мать наполовину индианка. Но эти рыбы — необычные люди — так редко попадались! Одни бесконечно жующие морды, то разъезжающие на автомобилях, то спрашивающие: «How are you?» Некоторые из них считали себя спиритуальными, потому что часто употребляли такие слова, как «Бог» и т. д.

И всё-таки недавно я увидел необычайное. Это был человек-сёмга. Я уже давно забросил свою контору, ибо скука — царица этого общества — стала убивать меня окончательно. Впрочем, некоторые называли эту контору «реальностью». Гомосексуализм, порнография и т. д. были даже ещё скучнее, чем обычное и респектабельное существование типа «How are you?». Ещё некоторое время меня развлекали педофилы — я вошёл в их пуританское сообщество (в качестве наблюдателя), — но дети оказались такими же скучными, как и взрослые.

Бессмысленность доконала меня. И вот тогда я и бросил работу (два моих знакомых, один из штата Техас, другой — из Бостона, покончили с собой, когда их выгнали с работы). Но я плевал на всё, в том числе и на трупы моих знакомых.

Я решил уйти в трущобы. К обездоленным. С ними было не так скучно, зато страшно, ибо не раз за всё моё подпольное существование они хотели зарезать меня. Но не зарезали от избытка чувств. И всё-таки ничего в них не было необычайного. Ну, люди как люди, с другим меню.

В действительности необычным был он: человек-сёмга.

Стоял серый, пустой нью-йоркский день. Я тогда выполз из такой трущобы — прямо из окна, — которая напоминала труп, выставленный напоказ. Тараканы, другие мелкие твари, смердуны копошились в моём носу, горле, уме… Но я всё-таки вышел! В моих карманах было тридцать долларов — целое состояние, которое я вынул из брюк наркомана, уснувшего в углу.

Почти бегом, мимо грохочущих автомашин, воя обездоленных, мимо реклам общества «новорождённых в Боге», мимо патологических проституток и глаз ожиревших бизнесменов, видимых сквозь стену небоскрёбов, я уходил туда, туда… в дешёвую грязную пивную, около Сорок второй улицы, улицы кошмаров.

Вот, вот она, милая. Я знал там одного бармена: трижды — правда, за целый год — он подмигнул мне.

И я вошёл в этот райский мир. В углу зеленел телевизор, в котором кого-то насиловали. По другой программе выступали те, кто считал, что они живут в золотом веке.

Я сел за столик. Бармен — уже четвёртый раз за год — подмигнул мне. Я заказал себе пива и рюмку водки. На голодный желудок от этого можно сойти с ума. Я нарочно потому не ел ничего — даже своих крыс (ментально).

И вдруг появился этот человек. Толстый, красноватый, в руке у него был томик Шекспира. Это меня поразило больше всего.

Но истинная необычность его была в нежности. Только нежность эта внешняя. Души, как обычно, не наблюдалось, но внешняя нежность была. Он весь раздулся от этого, кожа лица, рук была у него красновато-тонкая, странная — одним словом, сёмга, воплощённая в человека.

Я запел. Я люблю, когда сёмги воплощаются в человеков. Раньше, бывало, боги (например, античных времен) принимали вид людей, а теперь даже сёмги воплощаются в нас. Это ли не чудеса? Богам, конечно, легко воплощаться в людей, а вот сёмге — это и есть подлинное чудо!

Глаза, какие у него были глаза! Синие, розовые, водно-небесные, разорванно-голубые, свирельные. Я тут же встал, как всё равно военный, отдал ему честь и упал перед ним на колени.

«Свершилось! — подумал я. — Тысячелетиями ждали этого! Что там боги! А вот возьми и чтоб сёмга — да в человека. Это тебе не поиски истины сквозь туман. А тут всё чисто: сёмга — и вот на тебе, человек».

«Он» (я о нём иначе как с заглавной буквы и не могу выражаться) издал своё великое: «Пуф-пуф!»

Как я потом понял, это был единственный звук, который он был способен (более или менее внятно) произносить.

В остальном — молчание, вернее, антимолчание.

Я почти заплакал, ибо не понял выражения его рыбьих глаз. Одним вздохом меня вынесло в сторону, к клозету.

Там было обычное: я видел сквозь щель, как огромный цветистый мужчина использовал в задницу молодого человека, а тот блевал в белоснежный толчок и рассматривал там — мне так интуитивно показалось — своё собственное вечное отражение.

Но мне было не до обычного.

Я встал и опять очутился около Сёмги. Он дышал ровно, ровно, и от его чистого дыхания веяло рекой, блаженством и сумасшествием. И тогда я поверил! Да, да, я обрёл веру. И не покину её никогда. Всё, что я говорил ранее о Нём, — в прошлом. Сейчас — я на дне. Я — один. Я превратился в сёмгу. И я обрёл веру. Я плыл по речным потокам. И потом меня убили.

И я видел — своими чистыми, речными глазами, — как меня едят.

Но я обрёл веру.

Прощайте.

Лицо

П. жил в маленькой засаленной комнатушке где-то в углу Нью-Йорка. Рядом был выход в метро. Из метрополитена всегда пахло мочой — полузвериной и на вид странно-грязной. Хотя мочились, падая внутрь, обыкновенные люди.

П. никогда не входил внутрь метро: боялся — убьют. Он слышал от эмигрантов — может быть, от эмигрантов с Луны, — как обстреливают в метро. И он боялся.

А чего, собственно, ему было бояться? После того как он пересёк заветную черту, себя он уже не помнил.

Неужели стоило бояться смерти тому, кто и так уже не существовал?

Иногда он выл по ночам. Но выл не оттого, что стал злобен, а наоборот — от пустоты. Правда, он пугался — сумасшедших, дыма из-под земли, вооружённых, как во время атомной войны, полицейских, акулообразных лиц в роскошных машинах, — но этот испуг скорее был от инерции, чем от его существа. Ибо его существо пропало.

Или, может быть, этот испуг от какого-то неведомого полуостатка его внутреннего существа.

Иногда он выходил в Нью-Йорк, присутствовал на некоторых вечерах — на квартирах. «Полуостаток» шарахался от хаотичных огней Нью-Йорка, от лиц с глазами как на долларовых бумажках. Возможно, эти люди были как-то счастливы, но особым счастьем, от которого П. становилось дурно.

Ровнообразные, толстозадые пасторы читали проповеди в «церквах». Проститутки и псевдовластители были идолами века.

Кроме того, пока полутайно цвела педофилия, но П. об этом не подозревал, потому что его существо ушло от него. Он считал, что везде царит пуританство, и даже «порнографию» он принимал за своеобразную форму пуританизма.

На вечерах — где бывали и профессора — он внутренне тоже отсутствовал. Толковать о религии, то есть о деньгах, считалось неприличным: нельзя говорить о самом интимном.

П. ничего этого не понимал и только безразлично плакал внутри себя.

Он удивлялся профессорам: они говорили о погоде и о том, что многие из них не читали Шекспира, считая это невыгодным. Интеллектуализм — обострённый — вращался вокруг проблем отчуждения между гомосексуалистами. Но это касалось только элиты.

П. не был в элите и к тому же ничего подобного не чувствовал, принимая всё за чистый пуританизм.

Он слышал только:

— How are you?

— How are you?

— How are you?

И не было кругом никакой порнографии. Раз только, между прочим, на улице огромно-толстый человек отозвал его за угол и вдруг обнажил свой член, закутанный в долларовую банкноту.

П. стащил доллар.

Больше таких историй не было.

— How are you?

— How are you?

— How are you?

— Is it nice weather?

Возвращался П. с вечеров как бы вознесённый. Это было потому, что его существо ещё более уходило от него.

И от этого ему становилось легче.

Какой-то тип записал на магнитофоне разговоры на одном из вечеров и советовал П. варьировать это на следующих вечерах — среди интеллектуалов. Но, оказывается, интеллектуалов нельзя было смешивать с профессорами: последние походили скорее на бизнесменов. Интеллектуалы же походили на фрейдистов. Ничего этого П. не понимал.

Возвращался он с вечеров (интеллектуалы принимали его за призрак, сошедший с киноэкранов), полуобъятый нью-йоркским воздухом, чувствуя себя богатым, хотя даже на еду не хватало денег… Он ничего себе не позволял. Один только раз механически помочился на неуклюжего человека, который лежал у метро, повернув свое брюхо к звёздному небу. Человек чувствовал себя свободным — разумеется, от жизни (и от этой, и от вечной). Помочился он на него, не ощущая ничего. А потом поклонился небоскрёбам…

И наконец, спустя много дней после всех своих историй, он увидел Лицо. Это случилось в день его рождения. Он включил TV. П. любил включать телевизор, ибо это заменяло ему мудрость. Мелькали там педики, сенаторы, знаменитости, проститутки, пасторы и наёмные интеллектуалы. Но это не так взволновало П. на сей раз.

Главное, что он увидел Лицо. Это был человек, то возникающий на экране, то исчезающий в нём.

Одним словом, это была полузнаменитость.

Но дело не в этом. Дело заключалось в Лице.

В конце концов, такие лица он видел много раз на экранах, на рекламах, на улицах…

Но в этом Лице всё было более чудовищно выражено. П. поразился: оно отражало то, что ниже Смерти. Это и ошеломило П. больше всего. Он всегда думал, смерть и ад — самое худшее, что нам предстоит. Он увидел нечто столь ординарное — в самой экстремальной степени, — что никакой распад, никакие страдания, никакой ад не мог коснуться обладателя такого Лица. Это было ниже ада, ниже дезинтеграции, ниже смерти!

И, следовательно, хуже всего. П. раскрыл тогда рот — в тот момент, когда обнаружил перед своим сознанием тайну выражения этого Лица.

Лицо между тем упивалось своей значительностью.

«Не умрёт он теперь никогда, — подумал П. — Так и останется навечно на экране счастливый, знаменитый и всемогущий».

П. любил этих «всемогущих», особенно их тень.

Лицо долго не давало ему покоя. Оно снилось ему по ночам — во всей своей широте и многозначительности. Иногда подмигивало ему — мол, будь как я.

И тогда П. сдался. Он стал как тот, который ниже Смерти. Проснувшись однажды днём, глянул на себя в зеркало и увидел, что родное его, почти детское где-то личико неотличимо по своей сущности и выражению от Того Лица.

Он сам стал этим Лицом, точнее, Анти-Лицом. И с этого момента начались для него счастливые дни. Он вдруг получил работу (что совсем уже походило на чудо). Более того, через семь лет оказался Наёмной Знаменитостью. Получил мировое признание, телевизоровался, поучал, разъезжал.

Но его Анти-Лицо поразило некоего П. П.

И этот П. П. перенял облик П. — во всей его невыразимой ординарности.

И через десять лет тоже вырос в Наёмную Знаменитость, телевизоровался, поучал, разъезжал…

П. уже давно пребывал в регионе, нижнем по отношению к аду, а П. П. по-прежнему разъезжал, телевизоровался, объяснял, просвещал и учил.

Кэрол

Он жил в дыре. И звали его женским именем — Кэрол.

Кэрол не понимал, кто он такой и что сейчас на самом деле — двадцатый век или двадцать третий.

И это было не потому, что он жил в дыре. Кэрол вылезал иногда наружу из этой дыры. Но то, что видел, душило его. Тёмная, страшная нью-йоркская ночь.

Когда он выходил наружу, то понимал, что погиб навек, проклят, погружён в геенну огненную, как и этот всежуткий Город Мечты. Хотя Кэрол и сам в некотором роде мечтатель.

Иногда он чувствовал, например, что на его голове вместо двух ушей вырастает два члена, огромных, длинных и всеобъемлющих. По особо уловимым движениям этих членов можно было предсказывать, как говорят, будущее. Но будущего не было. Чёрная ночь с руками длинными, как у спрута, душила его, лишь только он выползал из своей норы.

Он пытался петь популярные песни, но ничего не помогало.

Несколько раз, выходя из конуры, он познавал и радость.

Один раз, когда увидел человека, лежащего в луже кровавой мочи, и моча внутренне сияла над его головой. Кэрол и сам понимал, почему это ему так радостно.

Второй раз он познал радость, когда поцеловал кошку. На самом деле это вовсе была не кошка. На него смотрели два странных глаза, словно вознесённые в музыку сфер глаза селёдки. И он поцеловал эти глаза. И не почувствовал даже, что стоит на коленях и кто-то огромный и тёмный целует его сзади, погрузив в бред.

Всего два случая, когда он был объят радостью или просто смешлив…

Но чёрный стальной круг заковывал его в себя.

Он любил прятаться от него в своей норе. Там он находил вонь, крыс, тараканов и иное бытие.

Свернувшись калачиком, он засыпал в этой дыре, и лицо его касалось ног. Так было спокойней. Вокруг мелькали всякие смердуны, но это ничего не меняло.

Кэрол иногда плакал. Но он плакал, не зная, что плачет. Слёзы текли внутрь, а если текли вовне, то он принимал их за сопли. Простуда бывает везде.

Настоящий конец наступил, когда он вышел из дыры (вышел окончательно). В дыре смрад от выделений, тараканов и крыс стал настолько невыносим, что «оно» (Кэрол никогда не считал себя женщиной, потому думал о себе в среднем роде) сказало: «Хватит, больше не могу…»

И это «хватит, больше не могу» вывело его на улицу, на свободу. Но тогда чёрная нью-йоркская ночь стала душить его.

И нежно-воздушный Кэрол стал погибать. Сначала погибла память: Кэрол вдруг осознал, что он не знает, кто он такой. Родился ли он когда-нибудь или уже умер? Были ли у него отец с матерью, а если были, то кто они? Он ничего не знал, как будто существовал только сию минуту, а прошлого никогда не было. Помнил только своё имя: Кэрол. Желание памяти, правда, иногда вспыхивало. Он подошёл к собаке (к людям боялся подходить, считая их демонами) и спросил у неё, кто были его — Кэрола — отец и мать. Собачка зарычала, не соглашаясь ни с чем.

Вскоре Кэрол потерял представление о месте — где он находится. Огромный город показался ему чёрным лесом, оборотной стороной земли, а подземное метро — его обитателями.

«Как же я так подзалетел?» — подумал Кэрол.

На углу у храма и банка стало гибнуть его тело. Его крушение Кэрол осознал с нездешней такой, нечеловеческой тоской. Стали неметь ноги, потом немота поднималась всё выше и выше…

Он упал, а через него перешагивали демоны. Немота парализовала тело, словно оно превратилось в комок небытия.

А затем начало исчезать и сознание. Выплыло из ума имя, и Кэрол забыл, как его звать. Уходило ощущение и невиданного, высокого, устремлённого вверх к патологическим звёздам тёмного леса, находящегося на оборотной стороне земли.

В последний момент Кэролу захотелось шепнуть что-то ласковое автобусу — обитателю этого леса, и сознание покинуло его.

Похоронили его бог знает где. Но в могиле к Кэролу вдруг вернулась память, потом вернулось сознание (одно тело, увы, не вернулось: оно быстро гнило от присутствия других трупов в этой братской могиле для бедных).

И Кэрол, лёжа в могиле, мысленно и пышно хохотал. Он вспомнил имя, свою мать и отца, он знал теперь, где он находится (а именно в могиле) и что над ним раскинулся великий город.

Но Кэрол хохотал и оттого, что понял: он погиб навсегда и скоро его сознание трансформируется, так же как трансформировалось его тело.

Оно

«Оно» было большое, странное и мало походившее на человека. Да и человеческого жилья не было — всего лишь грязная клетка в «гостинице» для бедных в Нью-Йорке. «Оно» целыми днями хохотало, глядя на своё отражение. По существу, отражения не было, точнее, было пятно, походившее на него.

Кто он был? «Оно» называло себя «он», потому что у него был член, один-единственный, но до того опустошённый, что он считал его волосиком.

Итак, он не знал, кто он. Может, когда-то он был очень уверенным человеком, но уже несколько лет как он потерял всякое самоуправление.

С кем он совокуплялся? Определённо с тараканом. Тараканов в его конуре было много, даже избыточно, учитывая и самую пылкую любовь, но тот таракан был единственный. (Вообще, нашего героя не тянуло к изменам.) Таракан этот, кроме того, заменял ему домашнюю кошку. «Единственный» падал с потолка прямо на член, несмотря на то что член был как волосик. Не член, а именно таракан «делал» любовь…

— How are you? How are you?

— Ты меня любишь? — спрашивал он иногда своего таракана, когда тот ползал по его животу.

Нет, «оно» не был эмигрантом. Точнее, он стал эмигрантом, но с другой, более духовной стороны. И где-то он оставался местным жителем и, следовательно, оптимистом.

Он, например, всегда говорил «how are you» таракану, когда тот заползал на его член. Потом, после совокупления, напоминавшего крепкую дружбу, «оно» подносило таракана к глазам и плакало (потому что с женщинами-человеками «оно» чувствовало себя ещё более одиноко). Затем «оно» смотрело телевизор, подобранный на помойке.

В телевизоре мелькали белозубые божества. Их атрибутами были доллары. Потом стреляли, убивали и читали проповеди.

«Оно» пугалось. И в ответ опять хотело совокупляться с тараканом. Но «единственный» не всегда оказывался под рукой. Тогда «оно» выдумывало таракана…

Иногда «оно» ходило гулять. Особенно вечером, когда нью-йоркские полицейские, обвешанные пистолетами, автоматами и рацией, скрывались во тьму — под землю, искать убийц. Тогда он лез в помойное ведро, что находилось напротив отеля. Вёдер было много, но он облюбовал только одно. Возможно, потому, что в него испражнялась огромная чёрная негритянка, сошедшая с ума оттого, что увидела в витрине магазина большой бриллиант.

Запах её дерьма обволакивал «оно», так что он почти засыпал, окунувшись головой в ведро. Этот запах, видимо, был лучше, чем запахи в нью-йоркском метро, и он убаюкивал его. Но больше всего он любил мечтать в таком положении.

Ему чудился, например, член Сатаны — холодный и невообразимый, как небоскрёб, устремлённый к луне. Он сам порой взбирался на лифте на край какого-нибудь небоскрёба и тогда в ночных огнях видел тысячи таких живых чудищ… Между тем он любил Сатану. Любил также хохотать на небоскрёбе, склонив голову в ночь. Никогда ему не хотелось прыгнуть вниз, да и защитные решётки были внушительные. Зачем прыгать вниз, когда можно было прыгнуть вверх, высоко-высоко над этими супермаркетами, и летать этакой чёрной летучей мышью над городом…

Но однажды «оно» решило кончать со всеми этими грёзами. Началась жуткая нью-йоркская ночь с воем из-под земли, с криком проституток из пустоты и с золотом в витринах. «Оно» выползло из своей конуры. Океан жёлтых огней в чёрном ореоле горел вокруг. «Оно» заплакало — не потому, что ему не нравилась эта цивилизация, а потому, что «оно» вдруг решило умереть. Не всякое существо, решив умереть, плачет. Иные умирают, как манекены.

«Оно» знало это, когда было бизнесменом: его приятели по делам именно так и умирали.

Иногда раньше у «оно» были маленькие позывы к смерти, главным образом после оргазма, особенно с проститутками. Но его, скорее, тошнило от этих дешёвых проституток, на которых он порядочно тратился. Ерунда всё это, пора было кончать по-настоящему. Главное, впереди не ожидалось денег, а какая же без денег свобода. И кроме того, он увидел, что у его помойного бака уже не появлялась та странная негритянка (её потом видели мочившейся в метро). Около помойного бака стояла старая белая женщина, и она была ещё страшнее негритянки, словно выплыла из ночного нью-йоркского метро двадцать первого века.

Старая белая женщина (волосы её были окрашены в рыжий цвет — цвет золота) наклонилась над помойным баком, где уже не было светящегося дерьма негритянки, а лишь где-то в глубине копошились крысы.

Женщина пела в помойный бак какой-то гимн. «Оно» осторожно подошло к её заднице:

— How are you?

Когда «оно» повторило это приветствие десятый раз, женщина подняла голову и посмотрела на него.

И тогда «оно» поняло: вот и всё, сейчас пора кончать. Труба прогремела, хотя это был просто взгляд. Он не знал, какого цвета глаза этой женщины — синего, зелёного, чёрного или бледно-голубого? Разве дело в цвете и даже в выражении?

«Оно» завыло. Это был дикий, трупный вопль, не напоминающий, однако, обычный вой из-под нью-йоркской земли. На четвереньках «оно» поползло. Впереди был чёрный узкий проход — так называемая улица, зажатая небоскрёбами, и она была патологически длинная, эта улица, непрерываемая, так что виднелся далёкий горизонт. И на горизонте этом зияло зловещее кроваво-красное зарево. Словно пылало сознание дьявола.

«Оно» стало медленно превращаться в подобие этого огненного облака, а точнее, в его отражение. Сначала превратилась голова, потом запылало туловище.

И тогда — в огне — ему стало казаться, что множество людей на бесчисленных улицах этого города превращаются в маленькие огненные облачка и все они идут к своему Центру — к зловещему огромному зареву на горизонте… К зареву, в котором их не будет.

Сморчок

Сморчок возрос где-то между Тридцать шестой и Сороковой улицей. По нему — или, скорее, около него — ходили бесчисленные толпы людей, свежеоскаленные, бодрые, скрыто депрессивные, а в общем, нормальные люди.

Ещё до рождения в его до-сознании отпечатались следующие клише:

— How are you?

— I am OК.

— Вы профессор русской литературы?

— Yes.

— И я тоже.

— Is it nice weather?

— Погода хорошая.

— Вот встреча коллег!

— I am OK.

Сморчок слышал эти разговоры в подземелье, до своего появления на свет. А теперь он появился и возрос: в основном на свет появилось что-то маленькое, убогое, но жизненное — некий лепесток

Лепесток — на выжженной, оплёванной, обмоченной нью-йоркской улице. Как отмечалось, к нему стали ходить — душегубы, убийцы, бизнесмены, маньяки и обычные средние люди. Один из них упал на лепесток. Его, оказывается, выгнали с работы, и он знал: никогда уже не возвратят.

Он рыдал в лепесток.

Сморчок (в грусти подсознания своего) вообще не понимал, как такие существа могут быть, но сам он настойчиво произошёл.

Нью-йоркское солнце било в лицо.

Однажды рядом с ним лёг дегенерат.

Сморчок пошевелился. Тот очнулся и сказал:

— How are you?

— I am OK.

И тогда сморчок задал нелепый вопрос:

— Деньги?

Сморчок ничего не понимал в деньгах, но под давлением всей цивилизации мог произнести это заветное слово.

Дегенерат оживился, лизнул собачье дерьмо, лежащее рядом, и вдруг произнёс:

— Деньги — это власть. А у меня нет власти.

Сморчок удивился:

— Но я есть, и ты есть — и ведь мы не от денег?

Дегенерат от таких слов сошёл с последних остатков своего ума: он думал, что всё существует от денег.

Сморчок приподнялся, насколько мог. Ноги шли и шли. Они касались даже его внутренней сути. Поток ног. Поток победителей!

Но вдруг сморчок сказал:

— Не надо!

И тогда кто-то плюхнулся около его лепестка, освобождённый. Сморчок же опять ушёл в своё подземелье, в своё «подсознание», и слышалось ему:

— How are you?

— I am OK.

— I make money.

— I make love.

— Love is money. Money is love.

Сморчок утомился. Он стал пробиваться туда, где он ниже, чем он есть. Многие люди тоже падали туда, где он был ниже, чем он есть.

И это взбесило сморчка. «Эти твари задушат меня, — подумал он. — От них нигде нет отбоя».

И они задушили бы его, если бы не милосердие Божие.

Вечная женственность

Гарри М. знал: больше ему не жить. Жить было незачем. Он потерпел полное банкротство: дело его лопнуло, источник престижа и жизни иссяк. Можно было — не исключено — найти работу, но уже не престиж, не власть.

Он был выброшен из стаи волков…

Уже несколько месяцев он находился в полном низу, хотя и с безумными надеждами всё восстановить.

Восстановить, и не просто восстановить, а владеть, владеть этим похотливым земным шариком, сделать его золотым, чтобы ничего, кроме золота, не было бы во всей вселенной.

Деньги снились ему по ночам; они сыпались со звёздных путей, они обвивали его горло. Из долларов он бы сколотил себе гроб.

Но всё кончено. То были мечты, а Гарри М. знал: мечты — это признак смерти. Ибо жизнь — это только факт, и деньги ценны только тогда, когда они факт.

Он, как и все, кто окружал его раньше, был королём фактов. Теперь у него не было их. Он жил без фактов. Он решил с этим кончать.

У него нет больше нервов жить и бороться за престиж, власть и деньги. Он сломлен в этой борьбе.

Гарри М. стоял в тёмном колодце между двумя грязными нью-йоркскими небоскрёбами, которые были чернее ночи. И потому он их не видел.

Но он подошёл к двери. Она была открыта, и смрадная вонь (внутри лежал разложившийся труп собаки) не изменила в нём ничего. Надо было подняться на сорок первый этаж (лифт почему-то не работал) и оттуда броситься вниз: просто там было разбитое стекло. И кроме того, Гарри М., верящий в факты, считал, что прыгать надо только с высокого этажа — так вернее.

И он начал взбираться вверх по нелепой лестнице. Быстро очутился на десятом этаже. Там лежал труп человека. Уши у него были отрезаны, а нос съеден.

Гарри М. продолжил подъём. Сердце превращалось в буйвола, буйвола смерти. Трижды он засыпал, вдыхая вонь и пыль чёрной лестницы. Но потом вставал и упорно продолжал путь.

Крысы пугались его решимости.

Их было много, крыс, и пищи у них было много: они пожирали сами себя.

На двадцать шестом этаже он взглянул в неразбитое окно: внизу бушевал огнями Нью-Йорк и многие его небоскрёбы казались ещё выше того, в котором он находился.

И почему-то нигде не было сладострастия. Словно небоскрёбы поглотили его в себя.

Гарри М. торопился к цели. Он знал, что сошёл с ума, ибо у него не было денег.

Вот и сорок первый этаж. В чёрное окно дохнуло прохладой — из дыры. Он уже подошёл к ней, как вдруг из тьмы вынырнула туша.

— Я ждала тебя, мой ангел! — закричала туша. — Я ждала тебя много дней!

И огромная старая женщина поцеловала Гарри М. в ухо.

Он заорал:

— Кто ты?!

Туша ответила:

— Я женщина. Я знаю эту дыру. Не ты один. Но я ждала тебя. Почему тебе опротивела жизнь?

— Отвяжись, старая дура!

— Родной, не лезь в дыру. У тебя есть член. Дай мне только минуту, минуту твоей любви. Я хочу делать любовь с тобой! Дай!

— Старая, безденежная дура!

— Зачем тебе лететь с сорок первого этажа? Сделай любовь со мной! Сделай, сделай, сделай! Если даже хочешь — лети, но сначала сделай! Ведь твой член — сокровище, как банковский счет… Дай я его поцелую. Зачем ты хочешь его губить? Сделай сначала любовь со мной, а потом лети… Последний оргазм перед смертью — и потом в ад. Таков наш образ жизни.

И огромная туша объяла Гарри М. Он бешено сопротивлялся. Женщина тем не менее почти насиловала его; в рот потенциального самоубийцы входило старческое дыхание.

Вонь, пот и широта тела поглотили Гарри. А старуха шептала:

— Если бы я была богатая, я бы приказала врачам вырастить на моей ляжке огромный живой член. И у меня не было бы проблем в любом возрасте, мой любимый. А сейчас ты мне так нужен!

Гарри М. тошнило — но тошнило его от близкой смерти. Он знал, что должен умереть, ибо у него не было денег — единственной реальности, двигателя вселенной. И это ущемляло его самолюбие, даже его бытие. Неудачникам нет места на этой земле. Он сделал усилие и освободился от напора сладострастной туши. Лёгкий, он совсем приблизился к дыре. Но она — Беатриче, Вечная Женственность Нью-Йорка — цепко держала его за штаны.

— Отдай член! — заорала старуха. Ей было всего шестьдесят восемь лет.

Гарри М. рванулся. И тогда туша, разорвав ширинку, впилась в его член. Зубов у неё почти не осталось, но были старческие когти на руках.

Гарри М. завопил и рванулся опять — уже вниз. Кусок члена остался в когтях у женщины.

Пока Гарри М. летел, завершая свой победный маршрут, она пожирала член. Жрала легко, воздушно — из-за отсутствия зубов. Кровь самоубийцы стекала прямо внутрь туши. Единственный целый зуб во рту хохотал. А глаз вообще не наблюдалось.

Гарри М., пока летел, все эти секунды не терял сознания. И опять в эти великие мгновения думал о том, о чём думал всегда, — о деньгах.

Когда же он упал, то потерял сознание и сразу перестал думать о долларах.

Хоронили его шумно, помпезно, хотя и без частицы члена, — и конечно, в протестантской церкви, точнее, в клубе, называемом церковью.

Пастор говорил на церемонии:

— От нас ушёл человек, близкий к Богу. Он ушёл от нас, потому что обанкротился, а деньги для него были путём к Богу, материализацией исканий и надежд, прямой дорогой к раю на земле… Пусть он получит там то, что хотел иметь здесь.

Иное

Никто не говорил эмигранту Григорию, что ему надо умереть. Но он и сам кое-что постиг, взглянув из окна своей квартирки на нью-йоркское небо.

Небо было иным по сравнению с тем, что раскинулось над его страной. Но, в сущности, иным было всё: от людей до деревьев, от блеска глаз до звуков городов, от тишины до трупов на кладбищах. Всё было странно иным и в какой-то мере непонятно зловещим. В конце концов, дома как дома, земля как земля и люди тоже не с двумя головами, но почему же постоянно ощущается присутствие чего-то скрыто-зловещего, распростёртого во всём: от природы, трав, деревьев и цвета неба до городов и движений обитателей, точно земля и город этот навеки прокляты? Но кем? Индейцами, давно в основном уничтоженными, или высшими существами? Или так только казалось?

Но самое худшее началось, когда появилось синее существо. Оно, с ушами, возникло внезапно в его комнате, в грязном тараканьем углу, где висело бельё.

Сначала Григорий заплакал, увидев его, ибо почувствовал, что теперь он не одинок, что даже не сойдёт с ума, что у него есть друг и он не будет больше бегать как сумасшедший по чёрным и узким нью-йоркским улицам.

Но потом это синее создание запело. Глаз — в нашем понимании — у него не было, но слёзы текли. Впрочем, они не совсем походили на слёзы. Григорий захохотал и снял ботинки.

Вдруг иллюзии кончились. Он неожиданно для себя ощутил, что синее существо и есть как раз предельная концентрация того иного, что — невидимым образом — присутствовало во всём этом чудовищном городе, окружающем его. Это «иное» касалось не только иного языка, иных городов, иной земли, иных нравов — всё это ошеломило его сразу, но он ожидал подобное, в конце концов, не было так уж страшно. Дело в том, что за всем этим он увидел действительно иное — нечто внутреннее, тайное, не поддающееся разуму, холодное, даже космическое и уничтожающее всё человеческое. Это «иное» не было, конечно, чем-то высшим — наоборот, оно не укладывалось в его сознании и вместе с тем воспринималось им, и именно поэтому, из-за такого противоречия, он чувствовал, что действительно сойдёт с ума и всё будет кончено.

А теперь это иное сконцентрировалось и появилось в его комнате, в углу. На мгновение после своего открытия Григорий застыл: что будет дальше? Конец? Переход в тварь, подвластную этой тайной стихии? И тогда синее существо, точно познав его, подняло лапу. Они стали обмениваться мыслями, но не говорить. Синее существо что-то лепетало, а Григорий почти понимал его.

У существа был один глаз, и в нём не было успокоения. Внезапно Григорий стал готовиться к бою. Но в ту же минуту увидел около себя своего двойника. И понял: это какой-то невиданный аспект его личности, который уже никогда не реализуется. Это было его возможное духовное будущее.

Однако он почувствовал прилив сил. И вспомнил всё родное, «прошлое»; синее существо недовольно зашевелилось. Это родное (что было в нём от родной страны) вдруг тоже вышло из него и, превратившись во второго двойника, оказалось по другую сторону — он был окружен, таким образом, своими великими двойниками, вышедшими из него.

Старое дикое зеркало на стене отражало их и синее существо в углу. Сам же он стал почти невидим, точно не отражался в зеркале.

Пять мышей вдруг пробежали между ним и синим существом, и это насмешило Григория. Он, овладев остатком воли, начал вглядываться в синее существо. Оно изменилось, точно некий покров был снят. Григорий ощутил его живым «человеком» — о нет, теперь перед ним не только концентрация «иного», а живое создание, как-то связанное с иным — как, непонятно, — но отнюдь не простая концентрация «иного». Может быть, это был человек (вернее, в прошлом человек), живший теперь в «ином».

Тогда душа Григория притихла, и он подмигнул существу. Да, да, оно было живым, ибо в ответ захохотало, обнажая странные гнилые акульи зубы, в то же время призрачные. Это сочетание призрачности и явно ощущаемого запаха гнили изо рта — ужаснуло Григория.

Потом существо замкнуло рот и выпятило глаз — единственный, холодный, водяной, без крови внутри, но с длинной, как хобот, тоской.

Григорий улыбнулся глазу. Тот стал более суровым. Григорий прослезился — глаз стал сумасшедшим. Тогда Григорий захохотал в глаз, но тот ушёл в себя.

— How are you? — складно спросил Григорий.

— How are you? — вдруг явственно (а не умственно) ответило существо.

— Is it nice weather? — покорно спросил Григорий.

— Really, it is.

Это уже походило на какой-нибудь вечер в университете, среди профессоров.

Помолчали.

И вдруг синее существо, словно сдёрнулся очередной покров, заговорило.

— Спасите меня, — сказало оно.

— Как я тебя спасу? — ответил Григорий.

— Я хочу умереть. Помоги, приятель, мне умереть, — синее существо сверкнуло своим выпученным глазом.

— Но я тоже хочу умереть, — ответил Григорий.

— Поэтому я к тебе и пришёл. Мы обменяемся смертями. Ты дашь мне свою, а я тебе мою. едь у всех особенная смерть. А моей смерти мне ещё слишком долго ждать.

И тут Григорий взбесился.

— Я хочу умереть своей смертью, а не чужой! Я и так в чужом мире, который сведёт с ума и Будду. Вокруг меня — мои двойники, лучшее, что у меня есть, а я — один. Может быть, мне суждено навсегда покинуть не только свою страну, но и эту планету…

— Рано или поздно ты её покинешь, ибо ты умрёшь… Но давай поменяемся смертями. И ты уйдёшь туда, где должен быть я, и наоборот.

В ответ Григорий завыл. Он почувствовал себя сошедшим с ума дважды. Этот иной явно мучился. Надо его задушить, чтобы не страдал. И Григорий бросился к синему. Тот метнулся в сторону, стремительно взглянув в самое сердце Григория. И Григорий внезапно стал иным, потеряв своё имя, двойников, страну и свою смерть.

Новое рождение

Альфред Маратов жил в зловеще-обугленном — на самом деле такой был дизайн — здании на углу Сто девяносто восьмой улицы Манхэттена. Он жил здесь уже четыре года один и числился преподавателем одного захудалого колледжа Нью-Йорка: имел там несколько часов.

В его квартиру на шестом этаже вела сумасшедше-ободранная длинная лестница — лифта не было. Тьма там такая, что он часто натыкался, бредя по ней ввысь, на какого-нибудь дикого соседа. Бедные бродяги окружали его со всех сторон, но он давно потерял способность их бояться. Возможно, потому его никто и не трогал, если не считать двух-трёх ударов в живот и одного укуса.

Квартира была большая, двухкомнатная, но там жили тараканы — бесконечное количество тараканов. Они падали с потолка, с окон, заполняли остатки ванной, уплотняли его скромный суп.

Маратову нравилось читать стихи; но поэзию в этой стране никто не любил, кроме тараканов.

Тараканы вовлекались звуками и толпами заполняли стол, за которым он сидел, не оставляя на нём просвета, и слушали, слушали…

Но последнее время Маратову самому уже становились скучны все эти стихи, и он часто засыпал во время чтения, уткнувшись белым личиком в чёрный стол тараканов.

Никакой ветер не брал его, хотя иногда — через раскрытое в ночь окно — в комнату врывался неистовый нью-йоркский ветер.

Жена от Маратова ушла: повесилась два года назад в этой их полуванной, наполненной тараканами. Труп так и похоронили с насекомыми, с тараканом в ноздре и с помощью бульдозера. Маратов провожать её не пришёл: деловой, был занят своими уроками («Деньги, деньги превыше всего», — твердила ему перед смертью жена, сошедшая с ума за десять дней до повешения).

Маратов чтил отсутствие её могилы.

Каждое воскресенье (вместо того чтобы идти в церковь) он пускал к себе в квартиру огромного соседа — с почти бело-лысой головой, и тот аккуратно мочился по всем четырём углам. Таков был ритуал вечного новоселья.

Но Альфред не очень любил ритуалы. Десять лет назад в Европе он написал манускрипт «Смерть в двадцатом веке» и был жизнерадостен, но с тех пор, как приехал в Америку, обетованную страну, он ничего не писал, кроме статей. Он знал, что, если не реализует себя и не будет зарабатывать тысячу долларов в месяц, у него отнимется ум. А у него не было двух умов.

В сущности, в последние месяцы у него уже не было ни одного ума.

Это началось с ноги, когда он проснулся на кровати и стал кричать. Кричал он не помня самого себя. Но потом прислушался и заметил, что кричит уже не своим голосом. Голос был явно чужой. Он выпучил глаза: зеркало было застлано тьмой.

И тогда в нём из глубин его существа стала подниматься превращённая в душу чёрная тень. Тень росла и росла, отнимая у него прежнее существование. Маратов стал маленький, как абсолютный идиот, и оказался внутри своего чёрного существа, которое разрослось почти до потолка, так что исчезли тараканы.

И тень выла забытым нечеловеческим голосом, уничтожив его прежний ум и ощущение себя. От себя почти ничего не осталось.

Было страдание. Невероятное, чудовищное страдание. Ибо где-то на периферии прежнее сознание Маратова оставалось — и мучилось и корчилось, страшась разрастающегося изнутри чёрного существа, которое выло не своим голосом.

Это вой путал Маратова, ибо он означал подмену его самого.

Чёрная тень ползла по бытию Альфреда, убивая его своим бессмысленным ужасом…

Сегодня у Маратова был праздник. Он съел котлету, а последнее видение изнутри чёрного существа было два дня назад. Он отдыхал.

Но внезапно «оно» опять возникло. Это был блеск чёрного взрыва, всё бытие, вся реальность которого была заполнена сумасшествием и бесконечным — без вселенских границ — ужасом перед жизнью. Тысяча рук, как волосы, вставшие дыбом, выплеснулись из чёрной тени наружу.

Сознание, слившись с чёрной тенью, орало изнутри:

— Я не могу больше, не могу. Не могу!

Чёрная тень была полна ужаса не только перед этой жизнью, а перед всей. Эта казалась ей продолжением потустороннего ада — словно большая часть Нью-Йорка стала невидима.

И был в ней также бессмысленный ужас, которому нет ни названия, ни оправдания. Чёрное существо — внутри Маратова — орало так, что Альфред соскочил со стула и выбежал во тьму на улицу, почти не заметив длинную лестницу. Он пробежал её за секунды и выбежал в вечную нью-йоркскую ночь. Огромные нищие в ещё более огромных лохмотьях копошились у помоек. Один из них пел — что-то индейское. Другие молчали, уходя лицом в помойные вёдра.

Маратов же голосил. Но даже крысы не слушали его (то ли дело, когда он читал стихи Шекспира своим тараканам).

Он уже не знал, где он, а где чёрное существо…

Ни один нож не блеснул в его направлении.

Он, правда, споткнулся о лежащего человека, полуубитого. Тот судорожно мастурбировал, обливаясь кровью, тёкшей с его головы и изо рта. Он пытался поцеловать свой член — и в его глазах блеснула искра сознания, первая и последняя за всю его долгую жизнь.

Маратов же рвался вперёд, как некий спортсмен, как некий сверхчеловек.

Рядом сияла огнями пивная, где у стойки молчали десять человек, угрюмо поглядывая в голубой телевизор.

Кот, подвернувшийся под ноги Маратову, взвыл, надеясь на Бога.

И наконец чёрное существо поглотило Маратова: доживать остался только один атом его прежнего маратовскоподобного сознания. Всё остальное провалилось в чёрную тень.

И тогда оно — чёрное существо — вдруг перестало вопить, вернее, дикий вой ужаса превратился в форму существования и стал устойчив.

Маратов — по форме он остался им — вернулся домой.

Завернулся в голубое одеяло и заснул. Ему снилась его покойная жена, второй раз сошедшая с ума на том свете и потому ушедшая на третий свет. Но что это был за третий свет, Маратов не разгадал: туда вела длинная чёрная дыра или труба, из которой вытекали, как сор, потусторонние черви. На этом символика кончилась, и чёрное существо Маратова (или он сам, что теперь одно и то же) проснулось в холодном поту.

Утром Маратов сжёг портрет своей любимой жены.

Тараканы больше не залезали ему в ноздрю во время сна. Маратов почти стал чёрной тенью.

Но — даже будучи тенью — нельзя было не идти на работу, ведь надо зарабатывать знаменитые доллары. Без божества невозможно жить.

Но самым последним атомом своего сознания Маратов боялся идти преподавать (как раз кончился отпуск), ибо как может — думал он — чёрная тень преподавать? Это всё равно как если бы преподавал труп, скаля зубы и объясняя поэзию Байрона или Блока. Один только указательный палец был бы живым.

…С дрожью Маратов вошёл в храм просвещения. Кругом собирались по углам и по лестницам студенты.

Маратов вбежал в класс и вдруг преобразился. Чёрная тень осталась на месте, но надела маску — и вполне приличную.

В остальном было всё по-прежнему.

С этой маской потом получился смех и горе. Маратов надевал её — ведь она была «психологической», — как только входил в общество, особенно профессоров и преподавателей. Они устраивали вечеринки — часто на дому у кого-нибудь из учителей.

Пока чёрная тень выла внутри, Маратов, надев маску, говорил не «how are you», но и о погоде спрашивал, об автомобилях и о выборах даже…

Тем более везде были звёзды интеллектуализма.

Маска удобно сидела, прикрывая чёрное существо, которое выло, неслышно и незнаемо, а маска говорила, говорила и говорила…

О погоде, об автомобилях, о выборах…

И о Беатриче — так называли знаменитую актрису, заявившую, что успех значит всё и что Успех выше Бога.

И опять говорили о газетах, где стал мировой знаменитостью педераст-самоубийца, но об этом вскользь, больше о приличном: о погоде, об автомобилях и о выборах…

Маратов возвращался с этих вечеринок радостный, возвышенный.

Но однажды, после такой радости, проснулся — а чёрная тень (напоминающая теперь тень бегемота) сидит напротив него в кресле, а в нём, в Маратове, остается только малюсенький, тот самый последний атом сознания.

От такой малости Маратов тут же сгнил, но атом его сознания, напротив, сохранился и воспроизвёл себя в кипящих мирах Юпитера, по-прежнему одинокий и беспокойный.

А чёрная тень ушла преподавать. И долго-долго потом газеты писали о массовом помешательстве среди студентов.

Кругляш, или Богиня трупов

…В мире нужда по причудливой твари.

В. Провоторов. Из стихотворений

Долго хохотал кругляш, прежде чем умереть. Ему действительно было на всё наплевать: во-первых, он не знал — кто он (впрочем, об этом не знали и другие), во-вторых, если бы и знал, то не понял.

Валялся он на огромной помойке посреди Нью-Йорка, и никто его не замечал.

Кругляш только пел песни. Но какие же это были песни? О Боге он ничего не знал и о человечестве тоже.

Однако кто-то нашептал ему в ухо, что, мол, человечество совсем никуда, что оно пало, деградировало и имеет сейчас весьма далёкое и причудливое отношение не только к высшему, но и к просто нормальному человечеству.

Но кругляш об этом даже не думал. Да и до дум ли было ему, когда у него рук не было, ног тоже, а на лицо он и не претендовал.

Гном, ковыряющийся в помойке, определил его одним словом: «Бандит!»

Он уже почти разложился, когда вдруг рядом оказался теолог, увещевающий своего спутника, тоже священника, что, дескать, нельзя умирать, не понявши Бога, и что мы-де к этому пониманию давно предназначены. И что на земле есть бизнес, а на небе — Бог.

Кругляш удивился, покраснел на минуту, перестав разлагаться дальше, а потом единственным своим глазом, находящимся сзади, подмигнул.

Но кому — неизвестно.

Фактически он уходил под землю, сбрасывая свою оболочку, превращаясь уже в иного кругляша.

— Ничего не могу доказать, но верую, — продолжал между тем болтать теолог, обращаясь к своему товарищу. — Меня интересуют только факты. После молитв бизнес идёт хорошо. Это проверено статистически. Мой приятель, торговец легальным оружием, произносит обычно молитвы, которые я рекомендую. Он на редкость богатеет. Значит, он — избранник Божий. Таковы факты, Наслаждайтесь и обогащайтесь!

Кругляш медленно опускался вниз и наконец исчез за пределами физической земли.

А внизу отмечали его новоселье длинные насекомовидные твари с выпученными холодными глазами, похожими на глаза теолога. От их ума исходил пар, как дым из крематория. Но и здесь кругляш так же простодушно не знал, кто он и что с ним будет. Ему показалось, что вообще никаких изменений не произошло и что он по-прежнему там, где был раньше, то есть в Нью-Йорке.

В стороне, в каких-то мокрых подземельях, сновали полусущества с рыбьим выражением тела. Они завидовали кругляшу, и заряд их зависти и ненависти был настойчив и широк, но поражал их самих. Они были словно в огне и ели этот огонь, равнодушный к влаге.

Кругляш плавал среди этих подземных существ, иной по отношению к ним. А потом его стало тянуть дальше вниз.

То, что он увидел в этом низу, было неописуемо, но и это ни в чём не изменило его…

«Пора совсем утонуть», — подумал он.

Но безумие спасло его. Некий мутный свет ударил в сознание, и кругляш перестал быть кругляшом. Он превратился в бред Богини трупов.

Отражение

Виктор Заядлов уже почти не был человеком, даже по его собственному мнению. Жил он уже несколько лет оседлым эмигрантом в Нью-Йорке, в маленькой трущобной квартире. Работу он бросил (да её и не было), жену сдуло, и больше вокруг него ничего не стало. Кормился он на помойках и на социальное пособие, которого боялся. Неожиданно после многих лет нищеты получил он небольшое, но терпимое наследство — однако это уже ничего не меняло, и он позабыл о нём.

«Не всё ли равно как жить?» — подумал Заядлов в последний раз.

Да, не это было главное. Главное было в том, что начала изменяться его тень. Он заметил это впервые, когда писал письмо далёкой бабушке в Москву. Вместо тени от своих пальцев он увидел чёрные когти — сверхъестественно чёрные, ибо тень никогда не бывает так черна.

«Началось, началось, — в холодном поту подумал он, — я знал, что этим кончится… Это конец».

Но он дописал письмо, словно ведомый когтями.

Впрочем, письмо было довольно добродушным, оно началось так:

«Дорогая бабуся! Привет из Нью-Йорка, из всемирного центра будущего. Ты не умерла?! А я как будто бы умер, но в целом живой.

У меня всё хорошо. Часто по ночам любуюсь небоскрёбами. А как тётя Маня, тётя Катя и тётя Вика?» (На самом деле никаких таких женщин вообще не существовало.)

После того как Заядлов закончил писать, поставив последнее: «Не забывай меня, бабушка», он опять поглядел на тень и увидел, что она стала нормальная.

Заядлов страшно обрадовался этому.

«А не пойти ли мне погулять?» — решил он от счастья.

И он прямо-таки побежал — вперёд на Пятую авеню, к рекламам, педерастам и бизнесменам. По дороге он поблевал около большого клуба, который называли почему-то храмом.

И пошёл вперёд — мимо огромных причудливых тридцатиэтажных банков, малюсеньких церквей и теней об небоскрёбов. Там и сям появлялись нищие и сумасшедшие. Секс Заядлов любил, но сумасшедших — никогда. Их было много в этом городе будущего — но их некуда было девать…

Заядлов подмигнул раза два прохожим, на большее он не решался, хотя помнил, что как-то раз ему ответили:

— How are you?

Нет, он не был одинок. Заядлов вдруг юркнул в заведение, мокрое от пива и от раскрашенных, как на Марсе, проституток, и запил, наклонившись над единственной рюмкой виски. И тогда второй раз увидел свою тень, однако вместо обычной головы была голова льва.

«Да нет, это кутёнка, — успокоил сам себя Заядлов, наклонясь. — Всего лишь кошка — и всё».

Но потом вдруг вскочил, дико озираясь на невинных проституток. Тень исчезла, ушла в потолок, в лампу, повиснув над головами дев. И Заядлов выбежал из светоносного этого заведения.

Свернул в малолюдство; какая-то женщина одиноко свистнула — была она как привидение, сошедшее с ума. Заядлов глянул вверх: там были небесного света небоскрёбы, и в каждом окне было, может быть, по бриллианту.

Он не любил плясать перед небоскрёбами.

Итак, появилась какая-то новая, почти доисторическая тень, как будто раньше он вообще жил без подлинной тени, оставаясь золотым счастливым человеком.

Спустя три недели тень эта даже стала драться — словно из тени высунулся коготь. И тогда он захохотал.

— Боже мой, я всё понял, — кричал он в стену. — Это не сумасшествие, а, напротив, обратный процесс! Я наконец становлюсь нормальным!

И он юрко, несмотря на драчливую тень, засеменил к своей новой жене.

Действительно, когда сдуло жену-эмигрантку, он приобрёл вторую — из местных, старуху лет семидесяти, якобы почти без средств, но всё-таки с небольшими деньгами, которые она не тратила с детства. Потому и накопилось. Собственно, формально женат он не был, только — друг дома и полулюбовник. Приходил он к ней раз в полгода или, может быть, раз в три месяца — и это считалось большой неразлучной дружбой. Почти мечтой.

Вот перед ней-то Заядлов и любил плясать.

Старуха — Мэри — терпела и это, скаля не то звериные, не то стальные зубы, и всё время спрашивала Заядлова:

— How are you?

Тот отвечал грустным кивком.

Чужое небо Нью-Йорка с его ординарными звёздами уже не мучило его…

Следовательно, после появления драчливой тени он понёсся к Мэри — на забытом даже адом метро.

Мэри встретила его своей прежней, жизнерадостно-мёртвой улыбкой:

— How are you?

Много, много раз слышал это приветствие Виктор, от всех просвещённых людей Запада. И не всегда реагировал правильно на эти слова: ведь он был чужеземец.

На этот раз он просто поцеловал Мэри, и они стали смотреть телевизор. Иногда Мэри опять спрашивала: «How are you?» — или о погоде: «Не правда ли, хорошая погода сегодня?»

Потом, после выступления регбистов и литераторов, она сообщила Виктору, что скоро умрёт, так как у неё серьёзный рак. Заядлов промолчал, не веря, но Мэри добавила, что для неё это большая проблема и что к ней уже давно ходит (она тратит на это немалую сумму денег) приличный психоаналитик: он объясняет ей, что теперь делать и о чём думать. Виктор улыбался, как во сне, по-прежнему не веря, и ушёл, смущённый.

А через два дня его тень стала разговаривать.

У Виктора пот ушёл внутрь лба. А потом он разучился удивляться. Впрочем, слова тени были пророческими: «Не смотри на своё отражение в зеркале… Не смотри… Ты понял это?»

Утешило его только то, что на самом деле говорила уже не его тень, ибо трудно было назвать то, что он видел рядом с собою, его тенью — лица, например, уже не существовало, но грудь выделялась и особенно борода, хотя на самом деле никакой бороды у него в земной жизни не было.

Но всё-таки часто — на стене, в углу, где-то в полуклозете, среди смелых тараканов — мелькала и его бывшая тень, но опять-таки в ней то оказывался птичий нос, то коровье ухо, то горб демона, то ещё что-нибудь почище.

Если появлялся горб, то Заядлов обычно быстро бормотал, но горб — тот, как правило, упорно молчал. А пророчество тени несуществующей бороды (относительно зеркальца) Виктор запомнил на всю жизнь.

Собственно, зеркал в его комнате никогда не было (там вообще почти ничего из предметов не существовало), но Виктор стал теперь шарахаться от зеркал и на улице, и в кафе, и где-нибудь в рекламном бюро.

Но одновременно его стали манить к себе зеркала. И он, становясь на цыпочки, пытался заглянуть туда. Но в последний момент страх опрокидывал его назад, а ум свирепел: «Гляди, умрёшь, если увидишь своё отражение». Так и жил он многие дни, вздрагивая от возможности увидеть…

В конце концов он снова решил сходить к жене.

Мэри встретила его с доктором. Белый костюм сидел в комнате и оказался психоаналитиком.

Виктор ответил самому себе, что цивилизации непонятны друг другу.

Психоаналитик же твердил своё:

— Да, Мэри, согласно диагнозу, вы через недели три умрёте. Но у вас ещё много впереди: целые три недели. Живите активно. Гоните негативные мысли и не думайте о смерти. Наслаждайтесь! Самое главное: наслаждайтесь! Секс (но в меру), гипноз, хорошая еда — всё годится. Наслаждайтесь — чем можете!

Мэри улыбнулась:

— Я согласна. А как же на том свете, если он есть?

— Если он есть, то думайте о нём только в терминах наслаждения.

— О’кей, — ответила Мэри.

— О’кей, — сказал фрейдист.

— А как же деньги? — спросила Мэри.

— Деньги будут и на том свете, — ответил психоаналитик. — В символах. Косвенно. Но реально. Ибо деньги — не только деньги… Это — наше сверх-Я.

— Не понимаю о сверх-Я, но о деньгах понимаю, — ответила Мэри. — Милый, — обратилась она впервые за этот раз к Виктору. — Через три недели я умру. Всё, оказывается, подсчитано. У меня в банке останется немного денег. Доктор говорит, что это чудо, потому что даже у мёртвой у меня будут деньги! Ты знаешь, я счастлива!

Виктор промолчал.

— Ну хорошо, милый, — продолжила Мэри. — Приходи ко мне на ленч через три недели или около. Покушаем. Не знаю точно, сколько у меня времени будет тогда. А сейчас уходи. Я буду наслаждаться…

Заядлов мгновенно исчез, поцеловав высокий лоб Мэри. Больше он свою жену не видел (хотя один знак к нему пришёл). Тень сказала ему (правда, во сне), что его жену, Мэри, похоронили быстро, как-то даже чересчур моментально, за десять почти минут, новейшим передовым способом.

Но Заядлову было не до Мэри, превратившейся в труп. Его парализовал ужас перед своим отражением. Он порой чуть ли не нырял в зеркало, и тогда где-то на краю зеркальной безбрежной поверхности появлялось предостерегающее чёрное пятно, словно он сам в него превращался и видел свою смерть. Виктор отпрыгивал, как потусторонняя кошка, от любых зеркал, пугая самого себя.

Иногда на улице, отпрыгнувши, он долго хохотал, один, скорчившись на тротуаре среди небоскрёбов и ног механически бегущих людей. Однажды, правда, одна собачка залаяла, увидев его. Он приласкал собачку от всего своего больного ума…

Но один раз он поймал всё-таки взглядом своё отражение.

Это случилось, когда он пришёл как-то к себе в комнату. В ней никогда не было зеркала, словно зеркало равносильно небу. Но на этот раз оно висело — прямо посредине. Кто принёс его? Вероятно, уголовники, они часто заходили в его комнату, чтобы отдохнуть или просто унести от нечего делать последний стул…

И тогда Виктор увидел того, кем был он. Больше всего его поразили глаза — потусторонне-звериные и глядящие на него. Но убило его иное — чёрный за-ужас, исходящий от всей странно меняющейся фигуры…

Когда он очнулся — он был в зеркале, двухмерный и полоумный, а «оно», которое он видел в зеркале, гуляло по комнате.

Здравствуйте, друзья!

Гарри Клук тронул себя: «Бе-бе, как будто бы от меня ничего не осталось. Впереди, в окне, виден Нью-Йорк, а от меня ничего не осталось!»

Он ткнул в свою ногу вилкой и удивился: вилка вошла, как в потустороннее болото.

«У-у, — промычал он, — теперь мне не надо бояться, что меня зарежут в метро: вместо тела у меня жижа».

— А что у меня вместо сердца? — Он поднял ухо к потолку.

Сердце показалось ему мешочком, многоточием, бьющимся, как часы в аду.

Денег у него почти не было: безработица, неудачи. А какая же жизнь без божества? Без божества жить невозможно. В этой цивилизации деньги были не только временем, но и вечностью. И теперь он остался без вечности.

Была у него и семья — но семьи не было с самого начала, все жили сами по себе. Правда, один сын обещал прислать телеграмму, когда будет умирать. Два других отказались и от этого.

Итак, он не выдержал конкуренции.

К тем, у кого были деньги, сыновья писали раз в год и вовсе не перед смертью, а при жизни.

Божество исчерпалось, семьи — нет, а пить он не мог: блевал от одного глотка алкоголя. Впрочем, и раньше, когда он пил, то возбуждался только для того, чтобы считать себя преуспевающим.

Единственный, кто у него остался, — друг.

Но он не знал, кто он, этот друг. В его бедной каморке было так темно (к тому же он экономил на электричестве), что не виделся бы и самый преданный друг, если бы даже он стоял рядом.

Гарри целыми днями считал на бумажке — во что бы ему обошёлся друг, если бы он жёг свет, чтобы его видеть. Но решился бы он зажечь лишний раз свет для своего лучшего друга? Вряд ли. Даже если бы перед ним во тьме явился Богочеловек, он всё равно бы не зажёг: сэкономил. К этому его приучила жизнь.

Правда, он не всегда был такой. В молодости, например, жил широко, а потом пошли неприятности, денежные травмы… В сущности, он никогда не был жадным — свет, отопление действительно дорого стоили, и, кроме того, он чтил деньги сами по себе…

Но от идеи друга он упорно не отказывался, друг — это существо, а существо ведь можно любить. Долларам же лучше поклоняться: они выше любви. Тем более они дают тотальную власть…

И тела у него почти не осталось — от забот.

Клук задумался посреди темноты в своей комнате. Повернул голову вверх. Да, надо искать «его». Друг — это единственное, что у него осталось.

И он полез к нему, заранее любя. Само синее болотное тело Клука искало его. Гарри стал рыть и для этого зажёг свет — целый бунт против общества!..

Его давно преследовали шорохи, и он считал, что они от друга. Стуки и шорохи раздавались за стеной. Там, видимо, жил «он». И Клук стал рыть в том месте. Шорохи усилились. Он знал, что за стеной живёт сосед, но вряд ли именно сосед — его друг.

Тем более Клук никогда не видел его: вероятно, тот был почти невидим или просто стеснялся быть.

Но стуки усиливались и усиливались. В глубине своей души Клук — несмотря на то что с ним происходило — был рационалист. И поэтому все стуки невидимого соседа он принимал за шорох огромной крысы, ставшей, может быть, его последним другом. Попросту он не верил, что у такого бедного человека, как он, может быть друг в форме человека.

И он искал путь к своей крысе.

Сегодня он решился окончательно: бросив рыть, он взял инструмент и при свете стал долбить стену.

Шорох исчез.

Кто там был: сосед или крыса?

И кто из них был его друг?

Гарри, став на колени, пыхтел с инструментом, прибор работал, урча от электротока. Этот инструмент был последним богатством Клука, напоминающим о его прошлой принадлежности к среднему классу.

Сосед, видимо, сверхъестественно спал, забытый даже крысами. Клук не думал о соседе — нет, люди забыли о нём, о Гарри, и в этом смысле он, пожалуй, действительно одинок.

Но друг был, ибо были шорохи, стуки, и Клук искал путь к нему.

В конце концов, есть крыса, а значит, есть и друг. Он где-то близко, совсем рядом, он подавал ему знаки… К тому же одна крыса — во сне — своей улыбкой сказала ему, что он будет таким же, как она, на том свете, а Гарри верил в него, потому что был религиозен.

Наконец часть стенки рухнула. Перед ним действительно лежал друг. Увы, это была не крыса, а его собственный труп. Его ли? Конечно, да; открытые глаза, однако, были совсем детскими по выражению — такие же, какие были у него, ребёнка, когда он глядел на себя в зеркало. Но вместо с тем это был взрослый труп.

И тогда Гарри завыл, потом встал на колени перед собственным трупом и сказал ему:

— How are you?

Потом поцеловал его в глаза.

Сразу же он полюбил свой труп, и тот стал для него ценнее, чем доллары. Он не совсем даже осознал сам факт чудовищного переворота, незнакомого большинству: есть что-то более ценное, чем деньги!

Затем Клук выбежал в город, в его душные, пропитанные смрадом и духом золота улицы. И бежал, бежал. Даже уголовники, из чёрных, не убили его. И он внезапно почувствовал радость оттого, что его не убивают. Почему радость? А про себя он пролепетал, ответив: «Ведь у меня есть друг? Я нашёл его?»

Но потом другой уголовник, из белых, стоявших за углом, мазнул ему по горлу синей бритвой… Секунды через две-три Гарри опять превратился в труп — в желанный труп, в своего второго друга, в мечту, в романтика?

Кругом теперь во всей вселенной Гарри Клука окружали друзья: один лежал в стене, другой распластался как последняя тварь на мокрой нью-йоркской мостовой, третий, может быть, уже назревал…

И уходящая в подвал ада душа Гарри тупо хихикнула: в клоаке рта своего убийцы он увидел исполинское солнце любви…

Рекомендуем книги по теме

Блуждающее время

Юрий Мамлеев

Чёрное пальто: Страшные случаи

Людмила Петрушевская

Околицы Вавилона

Владислав Отрошенко

Исландия

Александр Иличевский

Примечания

1

Здесь автор имеет в виду Лену, прототипом которой была его жена Мария. — Прим. ред.

2

Здесь автор имеет в виду Лену, прототипом которой была его жена Мария. — Прим. ред.

Content

Юрий Мамлеев
СКИТАНИЯ
(роман; рассказы)

Скитания

Часть I

Часть II

Эпилог

Американские рассказы

Чарли

Золотые волосы

Сёмга

Лицо

Кэрол

Оно

Сморчок

Вечная женственность

Иное

Новое рождение

Кругляш, или Богиня трупов

Отражение

Здравствуйте, друзья!

Рекомендуем книги по теме

Примечания