Александр Куланов

Музей «Шпионский Токио»

Коллекционер — это первая ячейка музея, коллекционеры — актив музея. Это «кровеносная система», связывающая государственное хранилище с жизнью.

Ираклий Андроников

Если превратить вещи в миниатюры, удастся выскользнуть из временно́го порядка действительности и достичь своего рода состояния безвременья.

Ёмота Инухико

Предисловие

Как автор, я должен признаться, что создал довольно странный проект, ибо это не просто книга, не только книга и, возможно, не совсем книга. Это текстовое воплощение моей идеи о создании музея, посвященного долгой, удивительной и, как ни странно, где-то даже романтической истории противоборства российских и японских спецслужб. Сама же идея эта оформилась не сразу, а прошла в своем созревании несколько этапов и состоит из нескольких частей. Во-первых, мне когда-то довелось написать несколько книг, посвященных героям этого противоборства с нашей стороны. Сбор материалов для биографий сопровождался обязательными походами в архивы, встречами с родственниками, продолжателями дела героев по профессиональным линиям (все они были отнюдь не только мастерами тайных дел). У некоторых из моих корреспондентов сохранились уникальные реликвии — вещи, фотографии, документы, связанные с жизнью и деятельностью героев, — то, что теперь называется недавно пришедшим в русский язык словом «меморабилия». Своими меморабилиями делились и архивы: в некоторых из них разрешено заказывать копии интересующих исследователей дел, и эти копии поистине бесценны, ибо дают возможность прикоснуться к истории тем, кто по разным причинам архивы не посещает. Да, копии — это не вполне меморабилии, они не сохраняют запаха старой бумаги, не передают дрожащим кончикам пальцев ощущение ветхости, заставляющее трепетать и сдерживать дыхание настоящего исследователя. Но они сохраняют информацию, слог и даже почерк людей, многих из которых нет с нами уже около столетия, — сохраняют если не дух, то свидетельство времени.

По мере того как я читал и собирал эти документы, держал в руках вещи, которыми пользовались мои герои, крепло желание разрушить собственную монополию на это прекрасное чувство обладания историей, пусть и временного. Иногда это получалось. В 2013 году в Москве в Доме русского зарубежья имени А. И. Солженицына состоялась первая выставка меморабилий, связанных с именем японоведа и разведчика, выдающегося спортсмена и теоретика спорта Василия Сергеевича Ощепкова и его однокашников — русских выпускников Токийской православной духовной семинарии. В несколько измененном виде выставку удалось показать потом в Токио и Южно-Сахалинске. В 2016 году, снова в Москве, по просьбе ветеранов УФСИН (именно так!) в культурном центре при СИЗО-2 — печально знаменитой Бутырской тюрьме, где Василий Ощепков погиб в 1937 году, состоялся вечер его памяти с демонстрацией некоторых реликвий.

К тому времени я опубликовал книгу, посвященную японоведу, писателю и чекисту Роману Николаевичу Киму. Исследование биографии этого человека превратилось в настоящий детектив, точка в котором не поставлена до сих пор. И как в каждом правильном детективе, сюжет время от времени подбрасывал исследователю «улики»: документы, фотографии, вещи самого таинственного писателя Советского Союза. Словом, все те же меморабилии. В мае 2016 года, через месяц после выхода в серии «Жизнь замечательных людей» биографии Романа Кима, в Библиотеке-читальне имени И. С. Тургенева в Москве состоялась выставка «Роман Ким: пароль не нужен». Когда в скором времени началась работа над монографией о следующем персонаже — Рихарде Зорге, я посетил музей в московской школе № 141 имени Героя Советского Союза Рихарда Зорге на улице Зорге, а потом снова и снова возвращался туда. Это место до сих пор остается единственным в Москве собранием овеществленной памяти о человеке, достойном настоящего музея. И тогда у меня впервые возник вопрос: почему у нас нет нормальных, общедоступных экспозиций, посвященных не только Зорге, но и Ощепкову, Киму и многим, многим другим героям своего Отечества, при жизни на славу не рассчитывавшим, но своими делами эту славу, бесспорно, заслужившим?

Второй составляющей идеи создания коллекции «Шпионского Токио» стали мои многолетние путешествия по Японии. Путешествия не только в туристическом понимании, но и в исследовательском — с целью сбора материала для книг. Благодаря этим поездкам были, например, найдены интереснейшие документы, вошедшие в книгу «В тени Восходящего солнца», опубликованную в 2014 году[1], среди героев которой значились уже знакомые Ощепков, Ким, Зорге и другие — те самые — герои. При изучении разнообразных материалов, связанных с этими личностями, выяснилось, что многое для правильного понимания того, что, как и где происходило, может дать элементарная привязка имеющихся рассказов к местности. И тогда я, вооружившись всеми свидетельствами, в которых упоминались те или иные районы японской столицы и других городов, явки и адреса, отправился в поход по токийским книжным магазинам и лавкам — нужны были старые карты и справочники. Адресная система Токио в ХХ веке не раз менялась из-за пожаров, землетрясений и бомбежек, а потому, чтобы сопоставить старые адреса с сегодняшней топографией, понадобилось немало усилий и бумаги — карт и брошюр. В результате на свет появилась книга «Шпионский Токио: Топография Восточной столицы в истории советской разведки»[2], а в мой книжный шкаф мертвым грузом легли те самые японские карты и справочники. Увы, «Шпионский Токио», как многие «первые блины», не избежал «комов» ошибок. Основную их часть удалось исправить к его следующему изданию, вышедшему в 2017 году. Но оно увидело свет только на японском языке и под названием «Токио-о айсита супайтати» — «Шпионы, которые любили Токио». Благодаря необходимости исправления ошибок старые карты ненадолго были извлечены на свет, а потом снова — убраны в запасники.

В Москве тем временем удалось опубликовать биографию Василия Ощепкова в той же серии «Жизнь замечательных людей», и я задумался над одной из центральных тем творчества Романа Кима — ниндзя. Задумался и отправился путешествовать по Японии — по памятным местам знаменитых ниндзя. Оказалось, что таких немало, и один из главных факторов их популярности — наличие в каждом случае своего, местночтимого или известного на всю страну музея. Даже самые маленькие, со скромными экспозициями — они все равно становятся точкой притяжения для туристов, помогая развиваться небольшим провинциальным городкам, и для школьников, у которых таким образом тренируются историческая память и патриотизм. Сочетание размышлений о воодушевленности Кима идеей своеобразной реинкарнации ниндзя и совершенно очевидный тренд на ниндзя в современной Японии побудили заняться чуть более глубоким исследованием темы. Выяснилось, что в японской Википедии есть даже статья о «российско-ниндзевских отношениях» — невиданное для нас дело. На Кима там, конечно, тоже имеются ссылки, потому что именно ему принадлежала мысль о том, что ниндзя — понятие вневременное и вненациональное. Проще говоря, идея о том, что ниндзя — это просто шпион, только японский. И точно так же как слово «шпион» отнюдь не русского происхождения, но мы все чаще заменяем им куда более славянское «разведчик», так и термин «ниндзя» со временем может получить полные права на место в этом лингвистическом ряду. И уже в ходе этого исследования все новые и новые меморабилии буквально посыпались в мои руки. Стало понятно, что в музее «Шпионский Токио», если бы таковой существовал, помимо персональных экспозиций, посвященных Василию Ощепкову, Роману Киму и Рихарду Зорге, непременно присутствовали бы и другие залы. Было бы никуда не деться от виртуального павильона под названием «Штабс-капитан Рыбников», посвященного, ясное дело, спецслужбистской подоплеке Русско-японской войны 1904–1905 годов, и, конечно от зала «Ниндзя», ибо определение того, что есть ниндзюцу и имеет ли оно право на существование в рамках темы «Шпионского Токио», очень скоро превратилось в главную идею построения музея, а затем и написания книги о нем.

Сразу надо заметить, что в любом музее имеется экспозиция, открытая для посетителей, и есть запасники. Их размеры зачастую зависят от вместимости музейного помещения. Но не только. Представленные в экспозиции меморабилии необходимо атрибутировать, должным образом разъяснить, для чего эти вещи были предназначены, какую роль они играли в свое время, а значит, хотя бы в какой-то степени обрисовать и исторический фон. Если есть возможность, рассказать о провенансе — происхождении и истории владения каждым предметом. Желание проделать все это с имевшимися меморабилиями привело меня к знатокам коллекционного дела — Михаилу Михайловичу Тренихину и Алексею Анатольевичу Сидельникову, издателям и редакторам интернет-журнала «Sammlung / Коллекция». Внимание, оказанное читателями первым же статьям автора о некоторых предметах из моего собрания (например, о купленной в Токио визитной карточке владыки Николая, архиепископа Японского[3], с запиской дяде Михаила Булгакова), вдохновило на продолжение рассказа в более развернутом формате. Одна история следовала за другой, их становилось все больше, и все же… Часть (и весьма значительная) осталась в виртуальных запасниках, ибо нельзя объять необъятное. Более того, немалая доля описываемых экспонатов находится в руках многих владельцев, проживающих от Берлина до Окинавы, и порой только возможности интернета или печатной публикации позволяют желающим увидеть их.

Как и в настоящем музее, я в роли организатора такой публикации и ведущего кураторской экскурсии предваряю вступление в каждый зал разной продолжительности преамбулой. Например, для того чтобы понять, насколько обоснованно наше обращение к теме ниндзя в контексте российско-японского шпионского противостояния, придется довольно подробно поговорить о том, кто такие ниндзя, кого мы имеем право так называть и были ли эти люди действительно связаны с Россией.

В случае с залом «Штабс-капитан Рыбников» нет необходимости рассказывать о причинах, ходе и последствиях Русско-японской войны, но стоит сказать несколько слов о довольно сильно мифологизированной истории того же шпионского противостояния в тот период.

Вступление в зал «Монах», названный так по одному из оперативных псевдонимов его героя — Василия Сергеевича Ощепкова, предваряется краткой биографией разведчика, а если кто-то захочет узнать о нем больше и подробнее, я отсылаю любознательных к уже упоминавшейся биографии серии «ЖЗЛ».

Зал «Мартэн», посвященный Роману Киму, построен по тому же принципу, и о его герое тоже можно узнать массу интереснейших подробностей из биографии, изданной в «ЖЗЛ».

Что касается биографии героя зала «Рамзай», то я рекомендую обращаться не только к своей книге, также вышедшей в серии «ЖЗЛ», но и ее важному дополнению 2021 года издания под названием «Другой Зорге. История Исии Ханако», написанному в соавторстве с Анной Борисовной Делоне.

В каждом из этих залов не только представлено далеко не все, что собрано или, может быть, собрано хотя бы в нашей стране на соответствующую тему (зал «Рамзай» в этом смысле вообще стоит особняком). Важно, что экспозиция каждого не завершена и окончательно не сформирована в принципе. Она является лишь поводом для того, чтобы кто-то заинтересовался ею, ее героями и дальше уже самостоятельно получил шанс ощутить радость первооткрывателя, счастье коллекционера, удовлетворение экскурсовода и терзания исследователя, думающего о том, кто продолжит его дело. С точки зрения автора этого собрания, смысл существования музея в значительной мере заключается не только в демонстрации редкостей, но и в том, чтобы однажды очередной посетитель ткнул пальцем в экспонат и сказал: «О! Я знаю об этом больше!» Мне кажется, что особенно справедливо это в отношении тех музеев, где среди главных реликвий числятся не только вещи, но и бумаги — дела, записки, письма, воспоминания, забытые книги. Их много, но они невзрачны. Старый выцветший текст бывает нелегко прочесть, но сделать это необходимо: так раскрывается история. И если нет у нас возможности почувствовать терпкий запах подлинных архивных дел, то книги — это то, что сохраняет аромат старой бумаги, чернил, лекарственных трав, ядов, а порой и пороха. Именно поэтому впереди вас ждет множество цитат, обилие курсива — это курсив не автора, это курсив истории.

Конечно, эта экскурсия, этот музей были бы совершенно невозможны без труда и помощи их создателю со стороны большого количества людей. Помимо упомянутых, это прежде всего мой бессменный личный редактор — Мария Береснева и главные и единственные профессиональные ниндзюцуведы нашей страны Алексей Горбылев и Федор Кубасов. А также: Георгий Брылевский, Александр Будзинский, Анна Делоне, Руслан Демидов, Ёсида Синго[4], Татьяна Казнина, Галина Ким, Алексей Колесников, Татьяна Ксендзова, Татьяна Кузнецова, Наталья Лобанова, Миямото Татиэ, Василий Молодяков, Мурано Кэцуаки, Александр Налимов, Владимир Нехотин, Анастасия Плотникова, Владимир Семибратов, Дмитрий Соков, Андрей Федоров, Дмитрий Шин и многие другие. Спасибо вам всем!

И добро пожаловать — музей открыт!

Часть 1

Ниндзя против русских

Словарная форма

Первый точно известный нам случай, когда ниндзя столкнулись с представителями нашей страны, по счастью, являлся примером не вооруженного противостояния, а напротив: гуманитарного, филологического обмена. Правда, случилось это в характерной для XIX века приключенческой манере, а потому поверить в некоторые нюансы этой истории может оказаться непросто.

В конце славной эры Токугава, на излете эпохи добровольной самоизоляции Японии, а если точно, то в 1855 году, случилось так, что бывший бродячий самурай по имени Татибана Косаи познакомился с русским переводчиком и дипломатом Иосифом Антоновичем Гошкевичем. Оба они были людьми незаурядными, необычными, но при этом совершенно непохожими друг на друга ни по происхождению, ни по складу характера, ни по деталям биографии. Каждый из них пришел к судьбоносной встрече с другим своим затейливым путем.

Татибана Косаи родился в 1820 году в семье низкорангового самурая княжества Какэгава (это территория современной префектуры Сидзуока, недалеко от самого подножия горы Фудзи) и при рождении получил имя Кумэдзо. Позже сам он называл себя Масуда Косаи, но смена имени и фамилии для японцев тех времен — обычное дело. Их разрешалось менять по самым разным поводам — конечно, при вступлении в брак или при усыновлении, но еще и при смене профессии, места жительства, а учитывая отсутствие хоть какого-то централизованного учета — едва ли не по простому желанию владельца. Знакомых бывшего Кумэдзо это волновало мало. Окружающих куда больше беспокоили увлечения странного юноши, на взгляд нормальных японцев той поры и того окружения, безусловно, необычные. Позже японские исследователи писали, что «был он широкой души, любил военное дело и разбирался в артиллерии. Косаи учился в голландской школе (то есть изучал европейские науки, обрывочные сведения из которых в те времена доносили до Японии голландцы. — А. К.)…и выступал против политики изгнания иностранцев»{1}.

Последнее выглядело не просто удивительно. Это было вызывающе и даже опасно — антигосударственно. Следование наперекор популярной идеологии сонно дзёи — «почитать императора, изгнать варваров» вкупе с порочной в глазах вышколенного самурайского сословия тягой к свободомыслию сделали из Татибана маргинала в родном княжестве. Покинув его, он фактически стал ронином — самураем без хозяина и, следовательно, без гарантированного источника дохода. Такие отверженные нередко подавались в разбойники, связывались с мелким ворьем, занимались рэкетом, игорным бизнесом, создавая историческую базу для будущей японской мафии — якудза. Косаи пошел как раз по последнему пути: он увлекся азартными играми — сферой интересов преступных групп еще с феодальной эпохи — и трижды попадал в тюрьму. Судя по тому, что он так же трижды выходил из нее, проступки были невелики, но опыт Косаи приобрел немалый. Общаясь и с представителями сил самурайского правопорядка, и с теми, кого они ловили, он получил шанс близко познакомиться с традиционными японскими методами розыска и задержания преступников. Вот только выглядели перспективы такого знакомства весьма печально, и, выйдя, наконец, на свободу в третий раз, Татибана ощутил себя не только человеком с чистой совестью, но и отчасти даже просветленным. Ничтоже сумняшеся он принял постриг и стал буддийским монахом. Увы, скоро выяснилось: просветление оказалось лишь краткой вспышкой, после которой бессмертная душа Татибана вновь погрузилась во мрак. Как ни удивительно, но косвенно этому «поспособствовал» встреченный японцем дипломат из России.

Иосиф Антонович Гошкевич когда-то хотел быть священником. Он родился в 1814 году в селе Стреличеве на территории современной Гомельской области Белоруссии и в 1835 году окончил Минскую духовную семинарию. Отучившись следом еще и в Петербургской духовной академии, в 1839 году Гошкевич был назначен в Русскую православную миссию в Китае. Снискав за почти десять лет службы в Поднебесной славу не только как миссионер, но и как талантливый дипломат и энтомолог (его коллекция китайских насекомых и бабочек до сих пор хранится в Зоологическом музее Российской академии наук), Гошкевич получил за труды праведные орден Святого Станислава 3-й степени и по возвращении в русскую столицу был назначен на службу в Министерство иностранных дел Российской империи. В 1852 году он отправился в Японию в роли востоковеда. Людей со знанием восточных языков, а уж тем более китайского, да еще с опытом жизни и непосредственного общения с восточной государственной системой отчаянно не хватало. В МИДе сочли, что Китай от Японии отличается мало — кто тогда мог рассказать иное? — и для миссии в последнюю Гошкевич подходит как нельзя лучше. Так бывший семинарист занял место драгомана — официального переводчика с китайского языка — и одновременно советника главы русской делегации адмирала Евфимия Васильевича Путятина.

Переговоры об установлении торговых и дипломатических отношений между Россией и Японией, участником которых стал Гошкевич, успешно завершились зимой 1855 года. Это произошло уже после того, как в декабре 1854-го разрушительное цунами прямо в виду горы Фудзи отправило ко дну фрегат «Диана», на котором прибыла миссия из России. Спасенные русские моряки поселились в деревне Хэда, где по стечению обстоятельств как раз в это время находился бывший самурай, преступник и монах Татибана Косаи.

Обстоятельства знакомства дипломата-миссионера и монаха-авантюриста нам точно неизвестны. Вполне возможно, что Косаи, с юности тяготевший к западной цивилизации, изъявил желание давать уроки японского чужеземному толмачу, и так они и подружились. Местные власти не могли не заметить такого тесного общения соотечественника с иностранцем, и Татибана должен был почувствовать пристальное внимание к себе со стороны чиновников, надзирающих за русскими. Но тяга к неизведанному пересилила. Тем более подкрепленная материальными соображениями. В 1915 году еще один важный исторический персонаж — переводчик Сига Уратаро, лично знавший Иосифа Антоновича, писал, что однажды Гошкевич попросил Косаи купить материалы военного характера: топографические карты Японии. Это был, мягко говоря, подозрительный поступок для иностранца, особенно в закрытой, всего опасающейся и управляемой военными стране. Под еще бόльшим ударом оказался Косаи, из-за жадности не сумевший отказать Гошкевичу. То, что это была именно жадность, а не, скажем, благодарность за общение, подтверждает дальнейший ход событий.

Русские, прожившие в Японии несколько месяцев и целиком полагавшиеся в быту на местных жителей, плохо ориентировались не только в японской топографии, но и в туземных ценах. Дипломат снабдил своего нового знакомого гигантской суммой в 50 рё, на которую тот не только выполнил заказ, но и пустился во все тяжкие — в увеселения, несовместимые с его тогдашним монашеским статусом. Косаи вернулся к Гошкевичу с обещанными картами, лишь прокутив большую часть выданной ему суммы, и не один, а с… «хвостом». Сведущий в таких делах монах (пригодился опыт трех арестов) «срисовал» слежку по пути, не на шутку испугался и попросил у Иосифа Антоновича убежища: теперь дело могло кончиться не тюрьмой, а мучительной казнью, на выбор которых богата любая феодальная юстиция. Быстро оценив обстановку, Гошкевич рискнул собой и любезно предоставил беженцу свое жилье, укрыв его от преследования. Когда же русским пришла пора покидать Японию, Татибана оказался на вывозившем наших соотечественников американском судне «Грета» вместе со своим спасителем. В июле 1855 года, чтобы преодолеть самурайский пограничный контроль, на Татибана надели рыжий парик (японцы всех европейцев называли «красноволосыми», так что это было вполне обоснованно), укутали шерстяным одеялом, а для надежности еще и уложили лицом вниз, дабы черты лица под париком не вызвали лишних вопросов. Контролирующим погрузку чиновникам сообщили, что у матроса опасная инфекция, и брезгливые японцы не стали упорствовать в проведении личного досмотра{2}. Корабль благополучно покинул гостеприимные японские берега.

В Европе в то время шла Крымская война, но боевые действия, еще вполне в духе пиратских времен, распространялись и на колониальные владения. «Грету» перехватил английский военный пароход «Барракуда», и когда выяснилось, что на борту есть русские, они были немедленно объявлены пленными вплоть до окончания боевых действий. Десять месяцев, которые провели в невольной изоляции от соотечественников, но в компании друг друга Иосиф Гошкевич и Татибана Косаи, дали замечательный результат, вошедший в историю: первый печатный японско-русский словарь. Он был издан в 1857 году Азиатским департаментом Министерства иностранных дел Российской империи, куда Татибана поступил на службу переводчиком. Словарь удостоился Демидовской премии и Золотой медали Императорской академии наук. На его 369-й странице мы можем найти хорошо знакомое Косаи слово: «Синоби — шпион».

Трижды судимый, совершивший подозрительную закупку по просьбе представителя иностранной державы, бежавший из-под присмотра «контр-синоби» и скрывавшийся от властей японец наверняка не раз слышал и употреблял это слово. Да и не только его. На странице 348 встречается, например, термин мэцубуси с разъяснением: «Средство для поражения глаз, употребляемое при поимке» — понятно кого. Возможно, испытавший на себе действие этого самого «мэцубуси», Татибана приводит даже рецепт его изготовления: «Для этого высушивши яйцо наливают едкою жидкостею или насыпают песком и потом стараются бросить его в лицо тому, кого желают поймать». А для желающих не оказаться пойманными, пожалуйста, — страница 380: «Сюрикэн — род небольшого кинжала, которым бросают в противника». Даже немного скучно — никакой романтики, никаких метательных звездочек с краями, смазанными ядом, но таков исторический факт — просто маленький кинжал.

Через год Татибана Косаи крестился в православие с именем Владимир и стал Владимиром Иосифовичем Яматовым, приняв отчество от имени своего спасителя, а фамилией сделав происхождение — мол, человек из страны Ямато, как называли Японию в древние времена. Потом женился на русской девушке, родившей ему двоих сыновей, а в 1870 году Владимир Яматов стал первым штатным преподавателем японского языка в Санкт-Петербургском университете. В 1874 году он внезапно оставил семью и вернулся на родину, где жил затворником, и скончался в мае 1885-го.

Пройдет еще несколько десятилетий, прежде чем введенное им в японско-русский лексикон слово синоби в самой Японии трансформируется по иному чтению иероглифов в современный его вид — тот, в котором его знают сегодня миллиарды людей во всем мире: ниндзя. По меткому замечанию историка ниндзюцу Федора Витальевича Кубасова, открываемое сейчас наследие японского авантюриста оказывается столь неоднозначно, интригующе и расплывчато, что вполне годится как основа для захватывающей воображение «легенды о трофейной школе Косаи-рю, вывезенной Татибана и передававшейся из поколения в поколение в недрах МИДа Российской империи».

Если же говорить серьезно, то кто именно и как следил за Татибана и членами русской миссии в Хэда, пока остается тайной — как и многое из следующего эпизода использования ниндзя против русских моряков.

Боевой пловец Савамура

В год издания Японско-русского словаря Гошкевича — Татибана из Кронштадта в Японию отправился только что построенный 48-пушечный парусно-винтовой фрегат «Аскольд». Часть его экипажа была набрана из моряков, недавно вернувшихся из плавания в Страну солнечного корня. По пути на фрегат перешел и поднял свой вымпел главный герой первых успешных переговоров с японцами граф Евфимий Васильевич Путятин. 7 июля 1858 года по старому стилю и 19-го — по новому корабль вошел в знакомую и ему, и многим офицерам «Аскольда» бухту Нагасаки.

Еще через десять дней фрегат доставил адмирала Путятина в порт Канагава близ Эдо[5]. «Стоим в Канагаве, пришли сюда 18 (30) июля, — записал в своем дневнике участник тех событий гардемарин Павел Сергеевич Муханов. — Японцы не могли удержаться от своей старинной тактики, и несмотря на то, что успехи их по многим частям действительно заслуживают удивления, они все-таки доказали нам, что им долго придется перерождаться. Вчера не хотели пустить нас на берег и только сегодня, после долгого прения с адмиралом, согласились, чтобы наши больные поселились в городе, и то на каких-то стеснительных условиях. Переговоры начинаются; уполномоченные приезжали на фрегат; однако нам на берег ездить еще не позволяется»{3}.

Похоже, именно этот малозначительный, в общем-то преследовавший протокольные цели, связанные с переговорами о сходе русских моряков на берег, визит японских чиновников на русский фрегат имеет полное право претендовать на то, чтобы занять свое место в мировой истории разведки. Ведь одним из членов делегации был самый настоящий синоби — из тех, что упоминались в словаре Гошкевича — Татибана. Звали этого человека Савамура Дзиндзабуро Ясусукэ, и он уже не впервые инкогнито ступал на палубу корабля иностранной державы.

Ровно за пять лет до прибытия в Канагаву «Аскольда» означенный Савамура Дзиндзабуро посетил американское судно, но, возможно, при значительно более экзотических обстоятельствах. Когда в июле 1853 года американская эскадра коммодора Мэтью Перри внезапно вошла в залив Эдо и встала на якорь в бухте Урага[6], правительство Японии обуяла паника. Что делать с американцами, было непонятно. Согласиться на открытие и явно кабальные условия договора? Свои не простят, а многие из эдоских самураев еще хорошо владели искусством фехтования. Отказать незваным гостям? Сам внешний вид эскадры «Черных кораблей», как прозвали японцы американские парусно-паровые суда, оснащенные по последнему слову техники и вооруженные самыми современными орудиями, вселял в бестрепетные самурайские сердца священный ужас. Огромные корпуса, возвышающиеся над легкомысленными японскими суденышками подобно горам, вращающиеся колеса по бортам, позволяющие легко идти против ветра, торчащие жерла пушек, так непохожие на тупые рыльца средневековых японских орудий — все было внове, удивительно и пугающе. А наглый краснобородый Перри, прекрасно зная это, все настойчивее требовал незамедлительных переговоров с правительством об открытии Японии для торговых и дипломатических контактов. Его решимость, так выразительно подкрепленная огневой мощью эскадры, и полная японская неспособность к обороне требовали срочного поиска несимметричного ответа. Тогда японским властям и пришло в голову вспомнить о синоби и рискнуть в надежде собрать хоть какую-то информацию о потенциальном противнике и его подлинных намерениях — не блефует ли?

Была только одна проблема: после того как еще в XVII веке значительная часть профессиональных шпионов переселилась в Эдо, их потомки за 200 лет практически полностью утратили свою квалификацию, занимая передаваемые по наследству должности охранников, полицейских и чиновников сёгунского правительства. Посылать на корабль оказалось некого. За настоящим специалистом пришлось отправлять гонца в далекую провинцию Ига, где с давних времен проживали многие семьи синоби, тоже передающие мастерство шпионажа из поколения в поколение (нынешние эдоские в основном переселились как раз оттуда). Представитель одного такого рода — Савамура, служившего главе провинции князю Тодо Такаюки, и прибыл в Иокосуку для проведения военно-морской разведки.

Ему удалось пробраться на корабль (считается, что на флагманский), каким-то образом собрать несколько загадочных предметов, оставаясь незамеченным, изъять документ, начертанный, как долгое время полагали, рукой самого Перри на английском языке с явно совершенно секретной информацией, и после выполнения миссии вернуться на базу. До сих пор остается загадкой, насколько тайным был его визит. Разумеется, в более поздних преданиях Савамура предстает неуловимым и неустрашимым боевым пловцом. Незаметно, под покровом темной канагавской ночи он поднялся на борт пока еще вражеского корабля и точно так же тайно его покинул, с честью выполнив задание. Но так ли это было на самом деле, доподлинно неизвестно. В городке Цу бывшей провинции Ига, ставшей теперь префектурой Миэ (сейчас там расположен главный кампус местного университета — единственного в мире, где изучается история ниндзюцу), поныне существует старинная самурайская школа плавания Канкай-рю, в анналах которой находится упоминание, что ближе к концу периода Эдо, когда в прибрежных водах Японии все чаще стали появляться варварские корабли, местные синоби — ига-моно принялись изучать методы плавания этой школы, стремясь наловчиться незаметно подплывать и проникать на иностранные суда. Вот только имел ли отношение Савамура Дзиндзабуро к этой или другой подобной школе? Этот вопрос пока что остается открытым.

Трофеи Савамуры тоже не дают возможности понять, что именно и как произошло, поскольку предпринятая его командованием идентификация с риском для жизни добытых на американском пароходе вещей дала неожиданный результат. Среди доставленного им на берег имущества американцев оказались свечка, спички и кусок мыла. Осмотрев их, руководители импровизированного «разведцентра» ниндзя в недоумении погладили чисто выбритые лбы, сказали «мммм» и пришли к выводу, что такая добыча вряд ли поможет раскрыть секреты американской эскадры. Оставалась еще надежда на тот самый лист бумаги с таинственными письменами, но по какой-то загадочной причине переводчика тогда не нашлось. Как и не нашлось его в следующие… около 110 лет. Лишь в 1960-х годах «шифр», до сих пор, кстати говоря, хранящийся в семье Савамура, удалось прочитать. Оказалось, что великому синоби посчастливилось выкрасть текст разудалой и не совсем приличной морской песенки, начинавшейся словами: «Француженки хороши в постели, немки — на кухне…», написанной к тому же почему-то на голландском языке{4}. И вряд ли рукой коммодора Перри.

Еще один документ, тоже пребывающий ныне в семье Савамура, свидетельствует, что пять лет, минувшие после фиаско с американским кораблем, не прошли для ниндзя Савамура Дзиндзабуро даром. На этот раз, получив задание проникнуть на прибывший в Канагаву русский фрегат, Савамура совершенно точно не стал изображать из себя «воина ночи», что соответствовало бы низшему уровню мастерства ниндзя — гэнин. Вместо этого синоби перешел на следующий, средний уровень — тюнин. Задействовав возможности официального прикрытия, он поднялся на «Аскольд» легально — под личиной правительственного чиновника. Об этом прямо свидетельствует «Сообщение о досмотре русского судна в Канагава, в июле 5-го года Ансэй (1858)», написанное Савамура Дзиндзабуро. Рапорт синоби сходится с записью в дневнике русского гардемарина, подчеркивая формальный и слишком мимолетный характер нахождения японской делегации на русском военном корабле. Савамура остался крайне недоволен быстротечностью визита. Склонные к формализму местные бюрократы слишком быстро вернулись на берег, лишив тем самым ниндзя возможности тщательно осмотреть судно. Он успел лишь зафиксировать и без того открытые данные о численности экипажа и некоторых особенностях русских артиллерийских орудий. Его «Сообщение…» вообще вряд ли можно назвать полноценным разведывательным отчетом, способным принести практическую пользу японской стороне. Несмотря на рост мастерства в добыче сведений, в аналитической работе синоби по-прежнему отставали. Помимо перечисленных данных, особое внимание Савамура Дзиндзабуро почему-то привлекла военная форма моряков: его потрясли медные пуговицы, которых он, видимо, раньше не видел, и головные уборы, которые Савамура творчески сравнил с мисками для еды. Сообщение же о том, как командир судна «Футяси» (Путятин) предпринял высадку на берег, вряд ли могло иметь разведывательную ценность, поскольку все присутствовавшие явились ее свидетелями{5}.

Дальнейшее наблюдение за делегацией графа Путятина, отправившейся вскоре в Эдо для переговоров с японским правительством, поручили уже столичным синоби. Эти фактически полицейские по японской традиции не слишком таились, следя и за русскими, и за контактировавшими с ними японцами. Гардемарин Павел Муханов в своем дневнике отметил: «Приезжали двое полномочных и императорский Opziener (шпион). В Японии шпионство играет важную роль в общественной жизни; нет ни одного чиновника, к которому не был бы приставлен шпион, чтобы наблюдать за каждым его действием; но это не мешает им быть лучшими друзьями. Адмирал дал им несколько подарков»{6}.

На этой вполне мирной ноте история с борьбой синоби против русского флота образца 1858 года закончилась. Неудачи Савамура показали, что способы ведения разведки надо менять, а такие сложные технические устройства, как военные корабли, необходимо осматривать долго и тщательно. И надо сказать, со временем японцы всему этому отлично научились. Но предварительно им предстояло набить немало шишек. И не только на своих головах.

Врубиться в историю

Самый известный по степени неприятности и самый неприятный из известных инцидентов, связанный с русскими гостями Японии, случился в 1891 году. И до и после от ударов самурайских мечей, выстрелов револьверов и даже на виселице здесь гибли наши, но, как правило, моряки — народ простой и никому не известный. Поэтому то, что произошло на этот раз, шокировало весь цивилизованный мир. Еще бы: одним главным героем ужасных событий стал наследник российского трона, а вторым — японец смутного происхождения и, по некоторым данным, чуть ли не настоящий ниндзя. Что же тогда произошло?

23 октября по старому стилю, или 4 ноября по новому, сын русского царя Александра III, цесаревич (наследник престола) Николай Александрович, отправился в долгое заграничное путешествие. Маршрут пролегал в основном по странам Ближнего, Среднего и Дальнего Востока, а оттого иногда эту поездку называют Восточным вояжем цесаревича. Довольно подробно и по «горячим следам» она описана в книге служившего в свите князя Эспера Эсперовича Ухтомского под названием «Путешествие на Восток Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича. 1890–1891»[7]. Главные задачи вояжа — ознакомиться с жизнью удаленных от мест, где вершились тогда судьбы мира, но в то же время чрезвычайно важных для мировой политики регионов, показать свое благорасположение тамошним правителям и, по возможности, упрочить неофициальные контакты с ними. Конечной целью среди заморских стран должна была стать Япония. Отношения с ней складывались непросто, соперничество на китайском и корейском направлениях вырисовывалось вполне явственно, однако японских принцев в Петербурге и Москве к тому времени уже принимали и чествовали с большой помпой. Этим в глазах японской аристократии Россия выгодно отличалась от Великобритании или Соединенных Штатов, для которых Токио хоть и числился в друзьях и союзниках, но все же воспринимался несколько холодно и вторично: в то время на Западе царили весьма обидные для японцев расистские настроения. Общение цесаревича с тэнно — а в Японии Николай планировал встретиться с великим императором Мэйдзи, при котором страна сбросила с себя феодальное кимоно и облачилась в сюртук респектабельного буржуазного общества, — должно было подсластить Токио эту горькую пилюлю. Покинув их страну и достигнув берегов русского Приморья, Николай Александрович должен был дать символическое начало строительству Транссибирской магистрали (Великому сибирскому пути). А уж это, в свою очередь, должно было принести в Китай и Корею не только русскую цивилизацию, но и русские штыки — защиту от тех же японцев.

В начале путешествия Николай Александрович со свитой быстро пересек Европу с севера на юг, затем пересел на борт фрегата «Память Азова», поджидавшего его в сопровождении небольшой эскадры, в Греции навестил своих монарших родственников и захватил в путешествие одного из них — принца Георга, Джорджа или, как называл его сам цесаревич, кузена Джорджи. Георгу был 21 год, Николаю — 22, и молодые люди неделю за неделей весело проводили время вдвоем, посетив по пути Египет, Индию, Цейлон, Яву, Бангкок и китайские Ханькоу и Нанкин. 15 (27) апреля подуставшие и изрядно пресыщенные увиденным, попробованным и полученным в подарок, они прибыли в Нагасаки.

Трудно сказать, было ли в истории наших с Японией контактов время, которое абсолютно благоприятствовало бы визитам на высоком государственном уровне. Разве что краткий период с 1909 по 1917 год, часто называемый Золотым веком российско-японских отношений, когда градус вражды, резко подскочивший во время Русско-японской войны, упал, и побежденные русские уже не рассматривались как представляющие хоть какую-то опасность для Великой Японии. Во все прочие годы обязательно находились и те, кто приветствовал сближение с Россией, и те, кто яростно, порой ценой пролитой крови, готов был ему противостоять. Так получилось и с Николаем Александровичем. Узнав о том, что в Японию едет наследник русского престола, всполошились местные ультрапатриоты. В ноябре 1890 года они попытались атаковать русское посольство в Токио, но ограничились в основном криками и угрозами убить цесаревича. Посланник России Дмитрий Егорович Шевич не на шутку встревожился, а поскольку правые и не думали утихомириваться, 16 (28) февраля 1891 года доложил о крайне неспокойной внутриполитической обстановке и распространении среди японцев антирусских настроений. Он даже предложил японцам ввести в уголовное законодательство их страны статью, предусматривающую наказание за нападение на представителей царских семей и миссий иностранных государств. Посол верно оценивал перспективу развития событий и считал, что японское правительство должно «серьезно позаботиться о доставлении себе легальных средств для укрощения каких-либо поползновений со стороны японских анархистов оскорбить чем-либо неприкосновенную особу августейшего гостя Императора»{7}. Министру иностранных дел Японии Аоки Сюдзо удалось погасить зарождающийся конфликт заверением Шевича в полной безопасности Николая на время его пребывания в стране. Но министр ошибся.

Хорошенько отдохнув несколько дней в Нагасаки, принцы со свитой перебрались в городок Кагосима — столицу бывшего княжества Сацума, славного своими самурайскими традициями, невыносимо сложным диалектом (Сацума была тесно связана с королевством Рюкю на архипелаге Окинава и в местный говор проникла масса китайских и окинавских лингвистических закавык) и главным своим героем — великим маршалом Сайго Такамори. Один из творцов консервативной революции, приведшей к власти императора Мэйдзи и уничтожившей самураев как сословие, Сайго стал почитаем еще при жизни, но в 1877 году он возглавил восстание против действующего правительства, был побежден и погиб в бою (со многими оговорками можно сказать, что эти события послужили основой для сюжета голливудского блокбастера «Последний самурай»). Со временем слава Сайго перевесила его репутацию бунтовщика, и за два года до визита Николая его реабилитировали. Проблема заключалась в том, что далеко не все в Японии считали, что Сайго вообще нуждался в прощении. Некоторые особенно горячие головы верили, что он не погиб, а лишь был ранен, чудом спасся, бежал через Окинаву в Китай, а затем в Россию, и теперь русский принц привез его на родину, чтобы тот поднял новое восстание против бюрократов и казнокрадов. Была даже напечатана гравюра, реалистично (по японским меркам) изображавшая прибытие Сайго и Николая в Кагосиму. По тем временам это был практически репортаж, а уж верить в него или нет, каждый читатель решал сам.

Пробыв в Кагосиме всего один, хотя и чрезвычайно насыщенный день («много ли надо, чтобы высадить на берег одного человека?» — смекнули местные сторонники теории заговоров), Николай и Георг отправились дальше. «Память Азова» бросил якорь в порту Кобэ, и 27 апреля (9 мая) русские прибыли в древнюю императорскую столицу — Киото.

Бегло посмотрев в первые два дня на местные достопримечательности, 11 мая по принятому в Японии европейскому летосчислению утомленные путешественники отправились в маленький городок Оцу, отделенный от Киото высоким холмом. Хотя между Киото и Оцу уже действовала железная дорога, принцев покатили на рикшах. В итоге путь занял два часа, каждую повозку приходилось толкать вдвоем вверх, а потом придерживать при спуске вниз с холма. Добравшись, наконец, до Оцу, путники пересели на небольшой катер, совершили круиз по крупнейшему в Японии озеру Бива и посетили буддийский храм Мии-дэра, с территории которого открывался чудесный вид на озеро. Оба оставались совершенно спокойны, благостны и ничего не подозревали о том, что события, которые чрезвычайно дорого обойдутся будущему русскому царю, уже начались.

Для оцепления по маршруту следования высочайших гостей в Оцу стянули с окрестностей все имевшиеся в наличии силы защиты правопорядка. Одним из рядовых, охранявших порядок в пути, стал полицейский по имени Цуда Сандзо (русские газеты на следующий день передадут его должностной статус как «японский городовой»). Цуда был немолод, ему шел уже тридцать седьмой год, и он служил в армии, когда в 1877 году в Кагосиме случилось восстание Сайго Такамори. Цуда участвовал в его подавлении, несмотря на то, что для него, как и для многих японцев, Сайго продолжал оставаться настоящим героем Реставрации. Но война есть война, приказ есть приказ и, преодолевая серьезный моральный конфликт, будущий полицейский храбро сражался, потерял в боях нескольких товарищей и был ранен сам. Для оправившегося от ранения Цуда Сандзо память о том, что произошло в 1877 году, стала священной и очень личной. И теперь то, что было так дорого и свято для него, грубо и бестрепетно растоптали грязные сапоги чужеземных варваров. Мало того что, как судачили в японском народе, русский принц привез в Кагосиму Сайго, а это, как ни крути, вмешательство во внутренние дела империи, так еще и во время поездки в Оцу русский решил побывать в Мии-дэра! Там, в этом священном месте, стоял (и сейчас стоит, только передвинут чуть выше по склону Миюкиямы) памятник однополчанам Цуда, погибшим в боях с мятежниками Сайго. И вместо того, чтобы отдать им должные почести, эти принцы (в тот момент Цуда еще не знал, кто из двоих Николай) нагло повернулись спиной к монументу и принялись рассматривать озеро Бива и Оцу в подзорные трубы, явно выведывая секреты японской обороны!

Когда в воспаленном воображении ветерана сложилась вся картина чудовищного поведения чужаков, участь русского принца была решена. По мере того как свита на рикшах спускалась в город, полицейское оцепление позади сворачивалось, «японские городовые» быстро перебегали вперед и снова занимали свои места по пути следования кортежа на расстоянии 18 метров друг от друга.

Спустившись в Оцу, Николай и Георг отправились на завтрак в дом губернатора. Там, на выставке-ярмарке местных производителей, греческий принц купил себе красивую и прочную бамбуковую трость, после чего гостей снова посадили на рикш и повезли обратно — в Киото. Цуда Сандзо к тому времени уже узнал порядок следования кортежа. Нужный ему человек — цесаревич Николай ехал в пятой по счету коляске, Георг — в шестой, родственник императора Мэйдзи принц Арисугава — в седьмой, но это уже не имело значения. Цуда интересовал только номер пятый. О том, что произошло дальше, оставил запись в своем дневнике сам Николай Александрович: «Мы… повернули налево в узкую улицу с толпами по обеим сторонам. В это время я получил сильный удар по правой стороне головы над ухом, повернулся и увидел мерзкую рожу полицейского, который второй раз на меня замахнулся саблею: в обеих руках. Я только крикнул: “Что тебе?” И выпрыгнул через дженрикшу на мостовую; увидев, что урод направляется на меня и что его никто не останавливает, я бросился бежать по улице, придерживая кровь, брызнувшую из раны. Я хотел скрыться в толпе, но не мог, потому что японцы, сами перепуганные, разбежались во все стороны. Обернувшись на ходу еще раз, я заметил Джоржи, бежавшего за преследовавшим меня полицейским. Наконец, пробежав всего шагов 60, я остановился за углом переулка и оглянулся назад. Тогда, слава Богу, все было кончено: Джоржи — мой спаситель — одним ударом своей палки повалил мерзавца; и, когда я подходил к нему, наши дженрикши и несколько полицейских тащили того за ноги; один из них хватил его же саблей по шее»{8}.

Часто приходится слышать, что Цуда Сандзо напал на Николая с мечом. Это не так. «Урод» был вооружен штатной полицейской саблей, которую правильнее было назвать сабелькой и которая был отобрана у него рикшами после того, как Георг нанес решающий удар свежекупленной тростью. Она, кстати, вернулась потом в Грецию уже усыпанная бриллиантами — в знак благодарности Александра III за спасение жизни сына и будущего царя. Если бы в руках у Цуда был меч, последствия наверняка оказались значительно серьезнее. Но и так заключение придворного медика Рамбаха не оставляет сомнений в том, что Николаю крупно повезло:

«Удар сделан чрез фетровую шляпу… Поранение представляется следующим:

1) первая, или затылочно-теменная, рана — линейной формы, длиною 9-ть сантиметров, с разошедшимися краями, проникает чрез всю толщу кожи до кости… У заднего угла раны теменная кость, на протяжении около сантиметра, обнажена от надкостницы, по месту, соответствующему удару острия сабли.

2) Вторая, или лобно-теменная, рана — находится выше первой на 6 сантиметров и идет почти параллельно ей, имеет 10-ть сантиметров длины, проникает через всю кожу до кости; находится в области теменной и частью лобной кости, начинаясь приблизительно над последнею третью длины, или протяжения, первой раны и оканчиваясь на границе волосистой части головы, на 6-ть сантиметров выше средины правой бровной дуги»{9}.

Покушение потрясло Японию. Хотя Николай выжил и, по его собственному признанию, чувствовал себя весьма неплохо, это было вопиющее нарушение не только закона, но и всяческих норм конфуцианской этики — русский принц был личным гостем самого императора. Мэйдзи подтвердил чрезвычайность случившегося необыкновенным для Японии поступком. Император прибыл поездом в Киото, на следующий день в своей карете вывез Николая в Кобэ, где того ждал фрегат, после чего тэнно ступил на палубу иностранного корабля, чтобы лично выразить сочувствие своему высокому гостю. Историки отмечают: Николай курил папиросы, и в знак солидарности Мэйдзи покурил вместе с ним, чего никогда не случалось ни до, ни после. Цесаревич был осыпан подарками, которые вручались не только от имени императора и правительства, но и были присланы от чиновников, коммерсантов, губернаторов и самых простых японцев. Обыкновенная японская женщина по имени Хатакэяма Юко, решившая, что в отместку на нападение Россия объявит войну Японии, принесла себя в жертву, перерезав горло перед зданием мэрии Киото. В общем, как писал цесаревич венценосному отцу, «все министры, приехавшие в Киото, просили Шевича повергнуть пред Вашим Величеством извинения от имени всей страны, говоря, что пятно, наложенное на нее ужасным происшествием, никогда не изгладится. Вообще, все здесь, начиная с Императора, убиты горем»{10}.

Но войны не случилось. В том числе и потому, что тщательно проведенное расследование, а затем и суд не установили в действиях Цуда Сандзо признаков преступного сговора, политического мотива, выполнения чьего-то заказа и т. д. Проще говоря, он не был ниндзя, он был сумасшедшим, приступ болезни которого спровоцировали ксенофобские слухи и личная встреча с их предметом. Версия о том, что Цуда был как-то связан с синоби, вообще появилась уже много позже, в ХХ веке, когда на Западе стало известно, что родители Цуда происходили из того самого городка Ига, который уже известен нам как «родина ниндзя», и где сам Цуда начинал свою карьеру полицейского, уволившись из императорской армии. Кстати говоря, он и из Ига перебрался в почти что соседний Оцу, когда после словесной перепалки бросился с кулаками на сослуживца. Цуда Сандзо приговорили к каторге, но уже в сентябре того же 1891 года он умер то ли от болезни, то ли уморив себя голодом.

Николай Александрович сократил свой визит в Японию и из Кобэ прямиком отправился во Владивосток, где провез символическую первую тачку земли на строительстве Транссиба. В том же году Россия запустила в производство трехлинейную винтовку Мосина, с которыми русские солдаты спустя 14 лет, доставленные в Китай по этому Великому сибирскому пути, вступят в противоборство с солдатами японскими. Что же касается пресловутых синоби, то противостояние разведок не кончалось никогда. И пусть Цуда Сандзо не имел к ним никакого отношения, даже легкомысленный отдых Николая Александровича в Нагасаки показал настоящим ниндзя, как можно добывать информацию, одновременно со сведениями получая деньги и удовольствие.

Ниндзя-черепашечники

Простое сопоставление затраченных усилий, риска и полученных результатов скрытого (как, возможно, в случае с «Черными кораблями») и полулегального («Аскольд») шпионажа на иностранных судах неизбежно должно было привести японцев к мысли о том, что второй путь явно предпочтительнее. Даже при одинаковых примерно итогах, как это получилось у Савамура Дзиндзабуро, шансы провалиться во время разведки под прикрытием выглядели существенно ниже. А если исхитриться да иностранные языки изучить, чтобы прочитать то, что удалось добыть, или хоть разговоры иностранных офицеров понять… Конечно, романтика при этом совсем не та, что при ночных заплывах на тщательно охраняемый вражеский корабль, но верить в романтику в искусстве шпионажа — все равно что надеяться на воскрешение убитых на войне — себе дороже. Японцы и не верили — в отличие от многих наших соотечественников.

Так совпало, что «японский круиз» фрегата «Аскольд», заходившего в тамошние порты на протяжении еще и следующего, 1859 года, стал поводом для создания первого большого русского анклава в этой стране — так называемой «русской деревни» в Нагасаки. Повреждения, полученные судном во время ураганов, подхваченные во время странствий по иностранным портам холера и лихорадка, а затем, после высадки на японский берег, еще и повальный сифилис среди членов экипажа привели к решению о немедленном строительстве на японском берегу казарм для матросов, лазарета для больных и кладбища для невыживших. Чтобы после плаваний по тропическим водам русские моряки могли ремонтировать корабли, построили док, а для отдыха экипажей — рестораны и кабаки с экзотическими для Японии названиями типа «Волга» или «Кронштадт». Местные власти выделили под застройку деревни Инаса обширный участок земли, но не в самом Нагасаки, а на противоположном от основной части города берегу бухты. Сын старосты деревни из бедного самурайского рода Сига скоро начал учить русский язык — и под именем Александра Алексеевича вошел в историю как переводчик всех русских адмиралов, генералов и большинства офицеров, побывавших в этом замечательном городе в последней четверти XIX столетия.

Кстати, Алексеевичем бывший Сига Уратаро был наречен потому, что его крестным отцом стал посетивший Инасу в 1872 году великий князь Алексей Александрович Романов. Еще один из великих князей — Александр Михайлович в 1886 году перенял новомодный обычай иностранных моряков и «женился» (то есть заключил в Нагасаки контракт на временное сожительство) на местной конкубине. Его пример вдохновил племянника — цесаревича Николая Александровича, перед посещением Нагасаки писавшего: «Хочу жениться на японке, как дядя». Увы, посещение этого города во время восточного вояжа совпало со Страстной неделей, когда предаваться веселью, да еще в компании язычников, православным не очень уместно. Максимум, что можно было позволить себе открыто, — вызвать на корабль мастера татуировок, который нанес Николаю нагасакского дракона — символ города — на правое предплечье, чего русский царь потом никогда не скрывал. Но в целом упоминания об этих днях в дневнике цесаревича, выезжавшего в город инкогнито, сдержанны до скудности, а отчеты тех самых синоби, никогда не публиковавшиеся на русском языке, но время от времени появляющиеся в японском интернете, полны пикантных подробностей встречи цесаревича с местной жительницей по имени Митинага Эй. Впрочем, тема использования в шпионаже «сферы обслуживания» стара как мир. Совсем другое дело — магазин-мастерская изделий из панцирей черепах: побывавший в Нагасаки вскоре после цесаревича, в 1895 году, капитан торгового флота Дмитрий Афанасьевич Лухманов заподозрил его владельца в двойной игре.

«Заговорив о нагасакских ресторанах Ойя-сан[8] и Амацу-сан, нельзя обойти молчанием и знаменитого “черепаховых дел мастера” Езаки. Его мастерская действительно артистически выделывала из черепаховой кости самые разнообразные вещи: и модели, и силуэты кораблей, и всевозможные предметы роскоши. Модели кораблей выполнялись в точном масштабе и с изумительной тщательностью. От мастера не ускользала ни одна мелочь, даже снасти делались из тончайших черепаховых нитей. Это стоило дорого. Модели кораблей заказывались для подношений высокопоставленным лицам, и они являлись, бесспорно, музейными вещами. Но черепаховые портсигары с миниатюрными силуэтами кораблей продавались по вполне доступным ценам. Было в большой моде у моряков иметь портсигар с силуэтом своего корабля, и Езаки на них специализировался. Однако для выполнения заказанной модели или силуэта было необходимо или получить чертеж корабля, или его замерить и зарисовать различные детали. Для последней цели “подмастерья“ Езаки постоянно околачивались на кораблях русской Тихоокеанской эскадры с рулетками, масштабными линеечками и рисовальными принадлежностями. Езаки почти исключительно работал на русских моряков и широко их кредитовал»{11}, — писал капитан.

Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, была ли на самом деле мастерская Эдзаки (Езаки) Эйдзо причастна к военно-морскому шпионажу, но допустить подобный вариант не только не сложно, а даже наоборот — совершенно логично. Не будет, пожалуй, преувеличением и еще более общее предположение: русская деревня Инаса вообще послужила своеобразным полигоном, на котором японские, уже вполне официально существовавшие, синоби из военной и военно-морской разведок обкатывали разные системы получения информации от расслабленных отдыхом иностранных офицеров, чтобы потом воспроизвести эту модель в увеличенном масштабе в Хабаровске, Владивостоке и Порт-Артуре. Тем более что на некоторые приемы дал благословение наследник русского престола.

Побывавший в магазине «Эдзаки» цесаревич подарил тогдашнему владельцу мастерской свой портрет с автографом, золотые карманные часы с цепочкой и гербом Российской империи на крышке и два перстня с драгоценными камнями. Эдзаки же немедленно принялся за работу. Как мы помним, Николай Александрович прибыл в Нагасаки на паровом фрегате «Память Азова», и японские мастера тут же приступили к изображению этого корабля из черепахи. Фрегат не вставал в док, но в таких случаях японцы создавали модели по ватерлинию, а то и просто искусные барельефы. В профиль они смотрелись точь-в-точь как в артиллерийский прицел, а феноменальная скрупулезность исполнения позволяла — при некоторой тренировке, конечно — безошибочно определять в море силуэт любой единицы русского флота, который через 13 лет окажется для Японии вражеским.

В Центральном военно-морском музее Санкт-Петербурга и сегодня хранится, возможно, одна из самых больших в мире коллекций моделей военных кораблей, выполненных из черепаховых панцирей, — их там около сорока. Около десятка из них — подарок последнего российского императора в память о его невероятном путешествии на Восток, едва не стоившем цесаревичу головы{12}.

Усмешка судьбы: капитан Дмитрий Афанасьевич Лухманов, первым открыто высказавший подозрения по поводу чрезмерной инженерной активности мастеров магазина «Эдзаки», считается потомком московского купца Дмитрия Александровича Лухманова, во владениях которого на углу улицы Большая Лубянка и Варсонофьевского переулка в Москве страховым обществом с очень морским названием — «Якорь» было построено здание, в которое весной 1918 года вселилась Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК).

Мать Дмитрия Афанасьевича Надежда Александровна в Русско-японскую войну стала не только сестрой милосердия, что было привычно для благородных русских дам, но и едва ли не первой русской женщиной — военным корреспондентом. Ее же перу принадлежит очерк «Японцы и их страна», в котором она в основном повторила многочисленные пропагандистские клише своей эпохи («Они — враги серьезные, так как, несмотря на свое подражание европейцам, как истинные желтокожие азиаты и язычники ненавидят христиан. Кроме того, они враждебно относятся к нашему сильному, могущественному государству, с которым им, конечно, трудно бороться»){13}.

Сын бдительного капитана Николай Дмитриевич Лухманов учился в Нагасаки, освоил японский язык, потом, уже в Советском Союзе, окончил восточный факультет Военной академии, служил на Дальнем Востоке в военной разведке, специализируясь на работе против Японии. В 1938 году был арестован по ложному обвинению в шпионаже в пользу Японии и расстрелян{14}.

Что же до магазина по продаже изделий из панциря черепахи «Эдзаки Бэкко», основанного в год Полтавской баталии и признанного в 1998 году Национальным культурным достоянием Японии, то он закрылся в апреле пандемийного 2020 года из-за снижения спроса и невозможности использовать традиционное сырье: охота на морских черепах и иностранные военные корабли давно запрещены. Так что вернемся снова во времена более ранние — к первым встречам ниндзя и русских моряков.

Особый отряд правительственной связи

На одной из набережных Нагасаки сегодня можно встретить табличку, напоминающую, что в 1804 году на этом самом месте высадилось первое русское посольство графа Николая Петровича Резанова. Миссия будущего возлюбленного калифорнийской Кончиты окончилась тогда неудачей, которую камергер Резанов счел оскорблением и себе и трону (хотя посольство представляло лишь коммерческую организацию — Русско-американскую торговую компанию). Некоторые офицеры его экспедиции на японцев тоже здорово обиделись и даже разозлились. Вряд ли для этого у них были личные причины. Скорее всего, проснулось чувство корпоративной солидарности и индивидуальное понимание патриотизма. Но, так или иначе, Николай Резанов офицеров поддержал, вручив им секретные инструкции по действиям на юге Сахалина и Курилах: местных жителей — айнов — «обласкать», японцев изгнать, японские корабли и поселения в той местности — сжечь{15}. Так и вышло, что, пока граф следовал дальше, в Русскую Америку, а потом возвращался обратно (пробираясь через Сибирь, он умер), двое подчиненных его сиятельства — лейтенант Николай Александрович Хвостов и мичман Гавриил Иванович Давыдов на небольших суденышках — бриге «Юнона» и тендере «Авось» — по собственной инициативе, но с начальственного одобрения со всей моряцкой лихостью ворвались в историю российско-японских отношений. Совершив в 1806–1807 годах целую серию нападений на японские фактории на Сахалине и Курильских островах, бравые моряки напугали самураев на многие десятилетия вперед, заложив в Японии основы образа России как опаснейшего и вполне реального врага. Надо заметить, что вся территория, на которой Хвостов и Давыдов вступили в конфликт с японцами, тогда не имела государственной принадлежности — и Россия, и Япония считали их своими, но никакими официальными документами претензии на них закреплены не были — до первого межгосударственного договора оставалось еще почти полвека. Но у Резанова, Хвостова и Давыдова по этому поводу имелось свое мнение, и чтобы сведения о русских набегах не только передавались японцами из уст в уста, Хвостов, как старший по чину, подкрепил их письменным доказательством. Дойдя до острова Хоккайдо, лейтенант отпустил восемь из десяти захваченных им японцев, вручив им ультиматум японскому правительству: «Соседство России с Япониею заставило желать дружеских связей к благополучию сей последней империи, для чего и было отправлено посольство в Нагасаки; но отказ оному, оскорбительный для России, и распространение торговли японцев по Курильским островам и Сахалину, яко владения Российской империи, принудило сию державу употребить наконец другие меры, кои покажут, что россияне всегда могут чинить вред японской торговле до тех пор, как не будут извещены чрез жителей Урупа или Сахалина о желании торговли с нами. Россияне, причинив ныне столь малый вред Японской империи, хотели им показать только чрез то, что северныя страны оной всегда могут быть вредимы от них, и что дальнейшее упрямство японского правительства может совсем лишить его сих земель»{16}.

Ответ японцев был предсказуем. До того момента меры по обеспечению безопасности безмерно далекого, по самурайским представлениям, Хоккайдо и земель, лежащих к северу от него, полностью возлагались на местное княжество Мацумаэ. Теперь же обороной северных пределов Японии озаботилась центральная власть. В Эдо впервые осознали важность северных рубежей как пограничных пределов Японии и решили защищать их как исконно японские территории. На Хоккайдо из четырех других княжеств был переброшен воинский контингент из самурайских дружин общей численностью около 2600 человек, устроивших 80 сторожевых застав. В ожидании нового нападения в феврале 1808 года губернатор Мацумаэ направил в Эдо проект своего предложения в отношении России: «Необходимо уничтожать любые русские корабли, появляющиеся у берегов Японии, но при этом следует проявлять миролюбие и стремиться к установлению мирных добрососедских отношений. Тем не менее, садясь за стол переговоров с русскими, необходимо готовиться к войне. Ситуация — сложная, и ее трудно прогнозировать. Ясно одно — мир с Россией будет недолговечен»{17}.

Японцы тогда не знали, что поступок Хвостова и Давыдова подвергся осуждению в Петербурге, и офицеры были наказаны за свои действия. Петербург не относился к конфликту с представителем Русско-американской компании как к вызову своей внешней политике, а Курильские острова все еще оставались значительно дальше от российской столицы, чем от Эдо, но самоуправство даже на дальних рубежах поощрять не следовало. Хвостова и Давыдова отозвали в Петербург, где их ожидало суровое наказание за самоуправство и нанесение тяжелого ущерба репутации Российской империи за рубежом. Офицеров спасла Русско-шведская война. Смелые моряки, они отличились на ней, но — опять же в знак наказания за инциденты на Курилах — не были поощрены за свои подвиги и вскоре закончили жизни весьма печальным образом.

Самураи ничего этого не знали, каждую минуту ждали войны, всех русских считали Хвостовыми и Давыдовыми (у попавшего к ним в плен в 1811 году капитана Головнина требовали признания, кто он: Хвостов или Давыдов?), и в общем, их состояние было близко к панике. Как всегда бывает в чрезвычайной ситуации, последняя надежда возлагалась на спецназ — помочь японцам победить русских должны были ниндзя. Синоби из все той же легендарной провинции Ига по имени Хираяма Гёдзо предложил использовать местные отряды «крадущихся» для отражения русских атак, однако, насколько это сейчас известно, его план не был принят, и переброска спецназа из Ига не состоялась. Скорее всего, потому, что в этом не было логистического смысла. Уже в наши дни выяснилось, что недалеко от современного города Аомори, на северной оконечности острова Хонсю — прямо напротив Хоккайдо, во времена Хвостова и Давыдова действовал свой отряд синоби, перебравшихся туда еще в XVII веке из соседней с Ига провинции Кока.

Подтверждением этой версии может служить находка, сделанная недавно на территории бывшего призамкового поселения Хиросаки близ Аомори. В начале XIX века замок Хиросаки являлся центром самой северной провинции главного японского острова Хонсю — фигурально выражаясь, служил мостом в княжество Мацумаэ, на Хоккайдо. Сейчас это один из городов префектуры Аомори с одноименной столицей, и долгое время он не был избалован вниманием военных историков. Но внезапно выяснилось, что один из старых домов, сохранившийся в Хиросаки, может стать на севере Японии центром притяжения туристов. При детальном осмотре невзрачный домик оказался настоящей усадьбой ниндзя со всеми характерными для такого типа строений приспособлениями: крутящимися дверями, двойными стенами, тайниками, ловушками и знаменитой сигнализацией в виде «соловьиных полов», наступая на которые нельзя было остаться незамеченным. Подобные приспособления можно увидеть в Ига и в Кока, в Киото и в «храме ниндзя» Мёридзи в городе Канадзава. Но в подавляющем большинстве случаев это лишь реплики — макеты, созданные по старинным чертежам, хотя и с большим искусством. Да и далеко не всегда даже настоящие усадьбы — ниндзя-ясики оборудовались тайными приспособлениями, и, наоборот, в немалом количестве мирных японских жилищ (например, в домах аптекарей) можно было найти и тайники, и ловушки. В Хиросаки вроде бы всё оказалось подлинным. А главное, нашлись документы, удостоверяющие, что здесь, как минимум с 1669 года и до упразднения самурайского сословия в 1872 году, проживали члены отряда синоби, называвшегося Хаямити-но моно. В старейшем из известных сегодня списков приводится 19 фамилий воинов, чья разведывательная деятельность, очевидно, была направлена в первую очередь против коренного населения — айнов. Обычно местные ниндзя принимали участие в подавлении их восстаний, равно как и в «разборках» клана Цугару, правящего в Хиросаки, с соседями. Вероятно, прибытие русских кораблей в начале XIX века заставило пересмотреть стратегию использования этих отрядов и, возможно, даже повлияло на рост численности ниндзя — к концу эпохи в Хиросаки насчитывалось уже около шестидесяти бойцов-разведчиков.

Обнаруженный 12-страничный учебник для ниндзя образца 1756 года раскрывает некоторые тайны, с помощью которых синоби могли надеяться противостоять русскому нашествию. Среди них способы изготовления простейшего оружия, уже знакомые нам методики ослепления противника, рецепты снотворного на основе пепла сушеных жаб — верных помощников «демонов ночи» во всяческих тайных делах, снадобья из уток-мандаринок и, конечно, излюбленная техника «крадущихся» — использование магических заклинаний.

Серьезные специалисты по истории ниндзюцу считают, что группа Хаямити-но моно в действительности не полагалась на чары — эти записи были сделаны поистине для отвода глаз или как «дань традиции». На самом деле северные ниндзя отдавали предпочтение ведению разведки и изготовлению лекарств (на протяжении веков именно фармацевтика была основным бизнесом ниндзя, да и в доме в Хиросаки, как говорят, долгое время ощущался аромат снадобий). Более того, возможно, главным направлением деятельности синоби из Хиросаки была организация оперативной передачи информации военного характера в центральные области Японии. Само по себе название Хаямити-но моно, которое можно примерно перевести как «скороходы», свидетельствует о том, что ниндзя японского севера могли видеть свою главную задачу в скорейшем оповещении правительства о вражеском вторжении. Но такая задача стала действительно актуальной для Эдо только после рейдов Хвостова и Давыдова — первой и единственной в истории Японии попытки нападения с этого направления. По счастью, в будущем услуги особого отряда правительственной связи из клана Цугару так и не понадобились японским властям: до первой войны с Россией оставалось еще почти 100 лет — больше, чем просуществовали на свете «скороходы» из Хиросаки. А когда время войны все-таки подошло, выяснилось, что навыки северных ниндзя безвозвратно утрачены. В начале ХХ века именно в этой местности было решено провести учение по ведению боевых действий «в условиях Маньчжурии и Сибири». Теперь уже японцы готовились к наступлению — к решающему столкновению с русской армией на ее территории, и больше всего японцев пугал климат: знаменитые сибирские морозы. Хоккайдо и близкая к нему территория Аомори считаются в Японии очень холодными регионами — своеобразной «японской Сибирью». Поэтому в январе 1902 года именно сюда, к перевалу Хаккода отправились с тренировочными целями 210 солдат 5-го пехотного полка императорской армии. Стойкие, но не обученные бойцы попали в снежную бурю и заблудились. 10 недель остатки и останки боевой группы вытаскивали однополчане и местные добровольцы. Из двухсот десяти человек выжили 11. Первому из найденных — капралу Гото Фусаносукэ пришлось ампутировать обмороженные ноги и пальцы на обеих руках, а уже после войны ему был поставлен памятник.

Считается, что примерно в то самое время — в конце XIX — начале ХХ века эпоха ниндзя ушла в прошлое окончательно и бесповоротно. Интересно, а много ли сохранилось ее вещественных свидетельств, кроме экспозиций музеев в Ига, Кока, Нагано, Мацумото и других местах, где многие вещи часто просто придуманы местными пиарщиками, и если не брать в расчет трактаты по ниндзюцу, которые сами по себе, конечно, представляют музейную ценность, но мало доступны и зрителям, и даже исследователям? Что бы мы с вами могли найти в музее ниндзя, если бы он открылся, к примеру, в Москве?

Зал «Ниндзя»

Экспонат № 1

Японско-русский словарь Гошкевича — Татибана, 1857 год

На титульном листе этого издания 1857 года написано «Русско-японский словарь», но на самом деле это ошибка, которую заметили уже после того, как отдали словарь в печать. До этого существовали рукописные словари, и они были только русско-японскими{18}.

Пером и шпагой. Вариант ниндзя

Экспонат № 2

Ятатэ в стиле хисяку-гата, с нэцкэ в виде черепа

Экспонат № 3

Ятатэ хиоги-гата с накладным изображением дракона

Сегодня в антикварных магазинах и на блошиных рынках Японии можно найти очень много предметов, имеющих отношение к синоби. Там, например, в изобилии представлены слесарные инструменты, которые применяются как отмычки, портативные пилы для проделывания отверстий, через которые можно использовать подобные инструменты, разнообразное оружие вроде дзюттэ — небольшой металлической дубинки, внешне очень похожей на кинжал и бывшей в ходу у японских полицейских вплоть до ХХ века. Иногда встречается манрики-гусари — цепь длиною около метра с утяжелителями на концах (мне попадались такие с клеймами семьи Токугава, но, несмотря на уверения продавца в их подлинности, цепь стоила подозрительно дешево, а в Китае сто лет назад обожали подделывать японский антиквариат). Попадаются тяжеленные колеса-жернова ягэн для растирания снадобий (а там кто знает, как пойдет — и ядов, и противоядий) — с таким изображен синоби, стоящий памятником перед вокзалом городка Кока, и это многое говорит о том, чем на самом деле занимались ниндзя. Изредка в куче скобяного хлама попадаются тэцубиси — металлические звезды, похожие на пробники противотанковых ежей, которые так приятно было бросить под копыта преследующей вас кавалерии или просто под ноги полубосым самураям. Можно купить еще какое-нибудь «оружие ниндзя»{19}. Но чаще всего, проще и дешевле можно приобрести три вида артефактов, связанных с ниндзя:

1. Гравюры укиё-э.

2. Фонари синоби-гандо.

3. Пеналы ятатэ.

Рассмотрим их поподробнее и попробуем уловить эту самую тайную связь с миром ниндзя.

Впервые увидев ятатэ на блошином рынке в Киото, я принял их за футляр для кисэру — японских курительных трубочек. Форма изделия показалась странной, а представлена загадочная вещица была в таком заманчивом многообразии исполнения и цен, что я решил поинтересоваться у продавца, верна ли моя догадка, и, по возможности, купить симпатичную безделушку. Каково же было мое изумление, когда выяснилось, что это действительно футляр, но для… кисти, то есть, по сути, старинный японский пенал. Несколько лет спустя, узнав, что подобные аксессуары в свое время часто использовали синоби, я уже не удивился. Ибо если существует какой-либо футляр, ниндзя непременно засунут туда что-нибудь запрещенное. К тому же одна из парадигм японских воинских искусств гласит: бун бу ити — кисть и меч едины. Или, по-нашему говоря, пером и шпагой…

Эта милая деталь делового облика самурая называется ятатэ, и слово это записывается иероглифами, намекающими на историю ее происхождения: «стрела» и «стоять, стойка». Вместе получается очень просто: колчан. Почему именно колчан? В далеком японском Средневековье, в эпоху Камакура (1185–1333), к власти в стране пришло сословие воинов — самураев, буси. Сегодня для нас самурай — это человек в кимоно с двумя мечами за поясом. Однако в ту пору новоиспеченная элита выглядела несколько иначе: их главным оружием считались вовсе не острые клинки, а большой лук и набор хороших стрел к нему. В мирное же время — тонкая кисточка и тушь, с помощью которых можно было и отчет о поступлениях с подконтрольных территорий накропать (самураи выполняли и функции чиновников), и трогательное хайку зафиксировать для памяти, в очередной раз восхитившись тем, как «прекрасна сакура в горах Камакура».

Писать тушью непросто. Хотя бы потому, что ее сначала надо приготовить. Для этого требовалось растереть чернильную палочку (обычно из связанной смолой сосновой сажи) на смоченном водой точильном камне с небольшим углублением. Этот нехитрый, но совершенно необходимый для образованного человека, набор «канцпринадлежностей» воины древности носили с собой в небольшой коробочке, которую укладывали на дно колчана со стрелами (либо крепили за поясом под колчаном) и называли ятатэ-но судзури — «точильный камень из колчана», а потом просто ятатэ. Возвращаясь к процессу приготовления туши, легко заметить, что для начала использования ятатэ-но судзури требовалась еще и вода. Водонепроницаемых контейнеров в те далекие времена еще не изобрели, и хотя японские горы — не пустыня Сахара, но жидкость для разведения туши далеко не всегда оказывалась под рукой в нужный момент.

Выходом из этого положения стала корпия — комочек из шелковых или хлопковых волокон, напоминающих нашу современную вату. Достаточно было хорошенько пропитать его уже готовой жидкой тушью и убрать в более или менее плотно закрывающийся сосуд, и все: на некоторое время интеллигентный воин обеспечивал себя «чернильницей-непроливайкой». Ни камень, ни палочка туши, ни даже вода больше не нужны. Благородному воину оставалось только достать кисточку, вдавить ее в «ватку» и изложить свои мудрые мысли на бумаге, которую тоже, конечно, требовалось иметь в достаточном количестве под рукой. По окончании творческого процесса полагалось все это, за исключением бумаги, убрать — в максимально удобную для переноски форму — и для порядка присвоить ей специальное наименование.

Камакура была и остается центром школы дзэн японского буддизма. Решение относительно нового боевого аксессуара было принято в лаконичном — дзэнском — стиле. Общее название, без затей, оставили прежним: ятатэ. При этом первый и самый простой вариант пенала имел форму сложенного веера хиоги-гата (по сути, пенала в современном его понимании), где емкость открывалась путем сдвигания в сторону плоской верхней крышки. Со временем (к началу XVII века) форма ятатэ изменилась. Хотя и сегодня еще можно встретить в продаже старые чернильницы хиоги-гата, самым популярным вариантом стал хисяку-гата — с длинной трубкой, внутрь которой засовывалась кисточка щетиной наружу, и укрепленной намертво (или на шарнире) чернильницей сумицубо. Любовь к хисяку объяснялась просто: самураи крайне редко теперь, с наступлением долгого мира, обращались к луку и стрелам, не носили доспехи, ограничиваясь мечами, и класть хиоги-гата было некуда. А вот за поясом кимоно новый вариант ятатэ держался с легкостью и даже не без некоторой элегантности, которую донесли до нас гравюры Хокусай и Хиросигэ. Надежная крышечка при этом, в отличие от хиоги, не сдвигалась вне зависимости от того, на какую сторону она откидывалась.

Японцы, невероятно любящие окружать любое явление, каждый предмет своей жизни душистым флёром разъяснений, уточняют: те ятатэ, у которых крышечка сумицубо откидывалась на правую сторону, засовывались за пояс с правой же стороны (с левой самураи носили два меча), а те, что с крышечкой, открывающейся влево, предназначались для левшей. Проверить это уже невозможно, и не исключено, что это один из многочисленных самурайских мифов, но действительно, унификации этой функции у ятатэ не наблюдается. Более того, судя по некоторым изображениям, портативные письменные приборы очень часто носили заткнутыми за пояс строго позади — там, откуда руки растут только у японских монстров ёкаи.

Сегодня можно купить ятатэ самых разных размеров — от полностью ложащихся в ладонь и весящих несколько десятков граммов до полуметровых и килограммовых бронзовых приборов, напоминающих вычурно отделанные молотки. Неудивительно, что с давних времен ходили слухи о возможности использования самурайской чернильницы в качестве оружия. Отрицать саму такую возможность бессмысленно, ведь и палочки для еды, и заколки для волос в умелых ниндзевских руках могли стать (и становились!) опаснейшими средствами обороны и нападения (последнее — значительно чаще). Хранящийся в нашей коллекции ятатэ классической формы хиоги с драконом на крышке весит 580 граммов, и его вполне можно использовать как кастет — тяжелые травмы противнику гарантированы. Но, скорее всего, такой вес чаще использовался в мирных целях: для того чтобы придерживать на столе развернутый свиток тонкой и постоянно скручивающейся японской бумаги.

И все же таскать здоровенный и тяжеленный пенал за поясом только для того, чтобы в случае чего использовать его для самообороны, идея несколько странная. Другое дело, что пенал на то и пенал, чтобы вкладывать в него как то, что положено, так и то, что обычные люди в чернильницах не носят.

Известно, что существовали вполне, назовем их так, легальные ятатэ со специальными отделениями для складных линеечек, небольших ножей, пинцетов и прочего мелкого инструмента. Отдельная история — трубки для хранения кисти бинарного назначения. Разведчики, коим в докарандашную эпоху исключительно важно было иметь под рукой средства письменной фиксации наблюдений, не могли отказаться от самой кисточки с ее великой гуманитарной миссией. Однако ничто не мешало им с противоположной стороны в трубку ввинтить, например, длинное и острое шило — страшное оружие в умелых руках — или настоящий, пусть и не ужасающих размеров нож. В интернете можно найти изображение ятатэ с раскладывающимся вбок лезвием, принимающим форму серпа кама, и приделанной к нему цепью кусари, продающихся как изделия эпохи Эдо. С очень высокой степенью вероятности в подобных образцах страшного внешне, но неудобного и малоэффективного в реальном бою оружия можно подозревать имитацию, изготовленную в середине ХХ века на волне популярности фильмов о ниндзя. С другой стороны, такая простая штука, как «флакончик»-сумицубо, будто специально придумана для того, чтобы хранить в нем не только смоченную тушью корпию, но и немножко, совсем чуть-чуть, смертоносного яда, которым можно было при необходимости тайно устранить врага, а в самом крайнем случае и… себя самого.

Можно, но снова… Убийство, даже в целях самообороны — крайнее и самое нежелательное действие для любого профессионального разведчика, для ниндзя в том числе. Ятатэ действительно использовались ими давно и постоянно, и наставления по искусству японского шпионажа неизменно включают чернильницу из колчана в список шести самых необходимых атрибутов настоящего синоби. При этом основное предназначение пенала нам уже хорошо известно. Прекрасно, если у разведчика крепкая, развитая память, но совсем хорошо, если он будет записывать самые важные сведения на бумаге, пусть даже и для того, чтобы потом эту бумагу уничтожить. Записанное лучше сохранится в голове благодаря подключению механического запоминания — этому и сегодня учат и ниндзя, и нениндзя в любой начальной школе. Важнейшие факты, данные, имена синоби мог запомнить и так. Для мелочей же, которые, может быть, пока и не казались заслуживающими особого внимания, но потом могли стать таковыми при анализе ситуации старым и мудрым дзёнином, необходимы были бумага и кисть. Поистине в ремесле профессионального разведчика кисть и меч оказывались едины: бун бу ити.

Начальнику разведки прославленного полководца Минамото Ёсицунэ (во многом благодаря которому в японской истории и наступила та самая эпоха Камакура, с которой мы начали наш рассказ о ятатэ) по имени Исэ Сабуро Ёсимори приписывается следующее напутствие начинающим ниндзя:

Кисть и тушь

В тысяче случаев

Используются.

Синоби без ятатэ

Не следует работать.

Великий же поэт Мацуо Басё, которого людская молва настоятельно относит к сонму ниндзя и памятник которому стоит ныне на его родине в том самом городе Ига, однажды написал необычно длинное послание потомкам:

«Беру кисть, пытаясь запечатлеть на бумаге свои чувства, но способности мои так ничтожны! Хочу отыскать слова, но сердце мое сжимается и, опершись на подлокотник, я только смотрю и смотрю на ночное небо. И мысли расплываются в бескрайних просторах Вселенной. И до меня доносятся отблески Света с миллиардов звезд, с миллиардных расстояний за миллиарды лет. О, безмерный мир Вселенной».

Возможно, он это сделал с помощью ятатэ. И даже при свете особого фонаря, который обычно так и называют — «фонарь ниндзя».

Неверный луч синоби

Экспонат № 4

Гравюра Утагава Хиросигэ с иллюстрацией эпизода похождений благородного разбойника Дзирайя из цикла «картины сыновней почтительности и кровной мести», 1844–1845 годы

Экспонат № 5

Синоби тётин — «фонарь ниндзя», металлический, ориентировочно — начало ХХ века

Эти странные штуки, внешне больше всего напоминающие ведра (попадаются и очень старые, деревянные, похожие на бадьи), называются для русского уха нехорошо: синоби гандо, то есть «фонарь синоби». По сути, это и есть деревянные или жестяные ведра, но только совершенно иного назначения. С наружной стороны «дна» к ним прикреплена ручка, а внутри, на деревянных шкантах или обычных заклепках держится устройство, сильно напоминающее гироскоп. Закрепленный внутри источник света — обычная свеча — остается в устойчивом вертикальном состоянии, как бы этот фонарь ни вертели, при условии, что движения будут достаточно плавными и пламя не задует ветром. Поднимаем ли мы фонарь вверх, опускаем вниз, светим в сторону — свеча не падает, а раструб «ведра» дает более или менее четко сфокусированный луч, который плохо виден со стороны, но обеспечивает возможность его обладателю творить свое темное дело при свете.

Происхождение главной детали — «гироскопа» неясно. Привезли в Японию эту конструкцию китайцы или же она попала сюда с португальскими или голландскими мореплавателями, пока непонятно. Что же касается сугубо японской или даже ниндзевской истории этого аппарата, то обратимся за разъяснениями к историку ниндзюцу Федору Витальевичу Кубасову: «В книгах про ниндзя эти фонари обычно именуют просто гандохотя полное его название в словарях гандо-тётинилиВ первом случае — постамент под буддийской статуей (где порой прятали сокровища), так что возможно, этимология этого слова предполагает, что такой фонарь удобен для поиска (возможно, не совсем законного) сокровищ. При втором же написании перед нами оказывается фонарь (тё: тиндля ограбления (го: то:Хотя очень может быть, что гото/гаддо в данном случае обозначает не ограбление, а вращающийся механизм, поскольку в театре кабуки существует метод смены декораций, называющийся гандо-гаэсигде картинка с мизансценой для следующего акта лежит на полу (собственно картинкой вниз) и прикреплена под прямым углом к аналогичной декорации нынешнего акта, находящейся, как положено, на заднем плане сцены. Для смены декораций, таким образом, достаточно опрокинуть ставшую ненужной декорацию назад, и на ее место автоматически встанет новая… С другой стороны, существует гандо-дзукин“разбойничья шапка”, закрывающая все лицо кроме глаз). В работе историка ниндзюцу А. М. Горбылева этот же фонарь назван кюто-дзётин — вероятно, под влиянием японского исследователя Нава Юмио, который записывает это слово как

Как и в большинстве случаев, когда речь идет о каких-то материальных свидетельствах «уникальной традиции ниндзя», едва ли не все упоминания об этом фонаре именно как об инструменте синоби встречаются в авторской литературе уже ХХ века. А вот в старинных наставлениях и трактатах о ниндзюцу синоби гандо не фигурирует ни под каким из своих многочисленных названий. Зато его часто изображали мастера гравюр укиё-э как часть этой самой традиции. Возможно, именно поэтому к началу ХХ века не оставалось сомнений, что синоби без гандо просто не бывает. И на черно-белых иллюстрациях в книгах, и на пестрых отдельных листах укиё-э этот самый фонарь попадается нередко, а хронологический охват событий, в которых приняли участие обладатели секретного прибора, довольно широк: от легендарных схваток героев XVII–XVIII веков до вполне реальных, зафиксированных только что появившейся в Японии прессой инцидентов конца XIX века.

Вот, например, лист с работой великого Утагава Хиросигэ (Андо Хиросигэ, Итирюсай Хиросигэ; 1797–1858) с иллюстрацией эпизода похождений благородного разбойника Дзирайи. Несмотря на то, что работы Утагава Хиросигэ хранятся во многих престижных коллекциях мира, картины с изображениями ниндзя не относятся к числу известных шедевров мастера. Впрочем, в Музее изобразительных искусств Бостона хранится именно такая гравюра, купленная в 1911 году и подаренная Бостону американским коллекционером японского искусства Уильямом Стерджисом Бигелоу. Она относится к циклу под названием «Картины сыновней почтительности и кровной мести» и создана в 1844-м или 1845 году (1-й год Кока) в Эдо.

Текст на гравюре принадлежит кисти Рюкатэй Танэкадзу:

«По всем дорогам провинции Этиго гремит имя Дзирайя. Настоящее же имя его Огата Хироюки. Он отбирал деньги у беспутных богачей и раздавал честным беднякам. Хоть он и был разбойником, но разбойником благородным. В долине у горы Яхикояма, что в Этиго, он подобрал грудного младенца — сына Исами Гэнго, а младшему брату Исами, Масадзиро, помог расправиться с кровным врагом по имени Рокуяон Гумпати.

Отпечатано в Восточной столице издателем Вакасая Ёити, чья лавка находится перед Симмё»[9].

Дзирайя («Молодой гром») — один из наиболее популярных в конце XIX — начале ХХ века героев японского фольклора, напоминающий, с одной стороны, социальной мотивированностью своих действий японский вариант Робин Гуда, а с другой — использующий магию, волшебных жаб (любимое средство передвижения ниндзя в легендах), чудом побеждающий огромного змея, носитель тайных шпионских знаний и техник, выполняющий самые щекотливые задания. В период с 1839 по 1866 год тем самым Рюкатэй Танэкадзу было написано 44 (!) книжки о похождениях Дзирайя, ставших необыкновенно популярными в народе и, как мы видим, иллюстрировавшихся выдающимися мастерами японской ксилографии. И он был отнюдь не единственным певцом ниндзя Дзирайя. Но не только этого персонажа и не только с фонарем в руках изображали японские мастера прошлого, когда речь заходила о синоби. Встречались примеры и заковыристее.

Ниндзя Никки

Экспонат № 6

Гравюра укиё-э работы Кунитика Тоёхара с изображением актера кабуки Итикавы Дандзюро в роли ниндзя Никки Дандзё, 1898 год

«Твои крылья — локоны у ушей Никки Дандзё. Свечи, освещающие лицо актера, гаснут от одного их взмаха. Мордочка с острым носиком, внимательным взглядом, опущенными уголками рта на фоне темной поблескивающей слюды выглядит неприятно…» — писал об этом персонаже Акутагава Рюноскэ, и этот неприятный герой с внимательным взглядом, как ни странно, тоже ниндзя. Точнее, актер театра кабуки в образе ниндзя, перевоплотившегося в крысу, чтобы… Нет, давайте по порядку.

Перед нами гравюра работы Кунитика Тоёхара (1835–1900), изготовленная им в самом конце карьеры и в финале жизненного пути — в 1898 году. Кунитика Тоёхара— прославленный художник, оставивший о себе память практически во всех стилях ксилографии укиё-э: от изображения пейзажей до порногравюр сюнга, но, пожалуй, особую славу ему стяжали портреты актеров театра кабуки. Картина перед нами относится к серии «100 ролей Итикава Дандзюро», на ней этот актер в костюме ниндзя по имени Никки Дандзё.

Итикава Дандзюро — наследственное имя представителей ныне уже тринадцати поколений актерской династии театра кабуки. Начиная с 1675 года, сменяя друг друга и далеко не всегда приходясь друг другу родственниками, лучшие актеры своим талантом, трудом и готовностью преданно служить сохранению традиции японского театра завоевывают право назваться очередным Дандзюро, получая порядковый номер не по праву крови, а по заслугам. В 1898 году, когда была создана наша гравюра, в кабуки играл великий Итикава Дандзюро IX — один из самых успешных и знаменитых актеров Японии второй половины XIX века, настоящая суперзвезда — по современным понятиям. Помимо актерского дарования, Дандзюро IX обладал незаурядными организаторскими способностями, начав реформы кабуки в стремлении повысить убедительность сценического действия более точным соблюдением исторических деталей и со временем возглавив сам театр. Его талант высоко ценился самим императором Мэйдзи, перед которым Дандзюро доводилось выступать, а фанаты кабуки неаристократического происхождения доходили в своей любви к мастеру перевоплощений до исступления. Рассказывают, что после спектаклей, где по ходу действия герой, которого играл Дандзюро, прыгал в бочку с водой, эту самую воду, разлитую по маленьким пузырькам, продавали потом на выходе за хорошие деньги: местные красотки подмешивали ее в свою косметику, дабы улучшить цвет лица.

Удивительный факт: заставший появление кинематографа, Итикава Дандзюро IX в 1897 году был запечатлен на пленке во время исполнения женской роли в пьесе «Момидзигари». Но две минуты на старой пленке — не единственный памятник великому актеру. Похороненный на центральном токийском городском кладбище Аояма, Итикава Дандзюро IX удостоился еще и особой чести — в самом старом, известном и почитаемом буддийском храме Токио — Сэнсо-дзи ему открыт великолепный монумент, где мастер изображен в одной из прославивших его ролей — мужественного самурая Кагэмаса Гонгоро из пьесы «Сибараку». Однако на нашей гравюре великий актер в другой своей роли. Она сама по себе стоит особого нашего внимания, хотя и не принесла ему такой известности, как роль Гонгоро, однако этот образ вошел в «Большую сотню» Кунитика Тоёхара. Это роль ниндзя по имени Никки Дандзё.

Нередко случается, что между героем художественного произведения и его прототипом лежит неодолимая пропасть. Полевой маршал д’Артаньян, погибший под голландским Маастрихтом, и шевалье д’Артаньян из романа Александра Дюма — совершенно разные люди, Робинзон Крузо прожил 28 лет на острове в Атлантическом океане, но его прототип Александр Селькирк был спасен «всего» через четыре года одиночества в океане Тихом. Исторический Никки Дандзё жил во второй половине XVI века и не был оборотнем, но действительно имел самое непосредственное отношение к настоящим синоби.

В провинции Ига, что лежала на пути из Киото в Эдо и которую сегодня называют «родиной ниндзя», в эпоху Сэнгоку сложилась патовая ситуация. «Война всех против всех», как часто называют тот период истории Японии, привела к возникновению здесь своеобразной «республики синоби», управляемой не владетельным князем, даймё, как это было принято в других японских провинциях, а некой аморфной коалицией местных деревенских самураев — по сути, тех же самых синоби. Со временем коалиция договорилась о выборе даймё — в стане шпионов и специалистов тайных дел демократия победила на 300 лет раньше, чем в остальной Японии. «Президентом ниндзя» как раз и оказался человек по имени Никки Дандзё Томоумэ. Как часто бывает в подобных случаях, добравшись до власти, он решил действовать самостоятельно, вне зависимости от наказов своих «избирателей», за что немедленно подвергся остракизму и был… нет, не убит особо изощренным способом, а всего лишь изгнан за пределы провинции, после чего следы его потерялись. Впрочем, самой демократии Ига тоже скоро пришел конец. Могущественный полководец Ода Нобунага не любил проявлений народного волеизъявления, особенно подкрепленного вооруженной силой, и, пройдясь по провинции огнем и мечом, положил конец «республике ниндзя».

Много лет спустя события, связанные с именем Никки Дандзё, получили неожиданное переосмысление и воплощение в художественном ключе. В 1777 году на сцене театра Кёгэн появилась пьеса под затейливым названием «Драгоценные благовония и осенние цветы Сэндай», или просто «Сэндай хаги», не имеющая, однако, никакого отношения к любованию красотами природы. Постановка, перенесенная чуть позже и на сцену кабуки, относится к популярному в Японии (да и во всем мире) жанру пьес о вероломстве, предательствах и иного рода распрях, постоянно сопровождающих жизнь знатных семейств. Главная героиня пьесы — кормилица Масаока, приставленная к юному наследнику даймё соседней с Ига провинции Исэ, постоянно опасается убийства своего воспитанника. Она вынуждена следить за каждым его шагом, лично готовит ему еду и старается не допустить, чтобы в руки ребенка попало хоть что-то, не прошедшее ее проверки. Однажды она получает от синоби по имени Сакаэ Годзэн сладости для мальчика, но не решается сразу передать их ему. Она не верит Сакаэ и предлагает попробовать лакомство… своему единственному сыну. Контролировавшие операцию синоби поняли: Масаока подозревает, что сладости отравлены. Они убивают ее сына до того, как станет ясно, что причиной смерти могло стать отравление. Кровь одного преступления смывает следы другого. Ребенок погибает, но Масаока ведет себя совсем не как мать, убитая горем, и Сакаэ Годзэн совершает роковую ошибку. Он решает, что она в какой-то момент подменила детей и на самом деле погиб не ее родной сын, а воспитанник. Запутавшись, ниндзя решает открыться женщине и показывает ей свиток с текстом клятвы бороться против юного наследника, скрепленной кровью и подписями заговорщиков. Одним из первых имен там значится «наш» Никки Дандзё.

В конце концов заговорщики понимают, что несчастная мать ввела их в заблуждение ценой жизни собственного ребенка и теперь уже их жизни в ее руках. Свиток необходимо вернуть или уничтожить, и его похищает крыса. В самый последний момент самурай Арадзиси Отоконодзё (Отоконосукэ) пытается раздавить ее ногой, наступает ей на хвост, бьет по голове своим веером с железной рукоятью, но все тщетно. Мерзкой твари удается сбежать (в спектакле ее играет актер, одетый в совершенно детсадовский, по нашим представлениям, костюм мышки), и тут все видят, что крыса и есть сам Никки Дандзё, мастерски владеющий искусством магии и перевоплощения.

В сюжете «Сэндай хаги» сплелись и представления об истинной самурайской морали, покоящейся на фундаменте японского неоконфуцианства, когда долг перед господином ставится неизмеримо выше материнской любви, и подлинные события полной коварства истории Японии, и даже представления о сверхъестественном могуществе синоби, основанные на простых тактических приемах реальных ниндзя. Известно, например, что для того, чтобы внести суматоху, напугать противника при поспешном бегстве, японские разведчики использовали змей, которых бросали в комнаты (желательно в женские покои) или просто в лицо преследующим, разъяренных и специально надрессированных обезьян, и… крыс, которые были способны вызвать такую панику на женской половине дома, что его хозяину приходилось думать не о погоне, а о том, что такое страшное могло приключиться с его женой, наложницами, дочерьми. Специалисты указывают и на возможность использования синоби элементарных спецэффектов. Например, рядом с заранее припасенным и брошенным при бегстве животным — жабой или крысой — поджигался магний, дававший мощную вспышку. В проекции на белой стене отображалось не маленькое земноводное или грызун, а чудовищный монстр. И без того верившие в магические силы ниндзя, преследователи не сомневались, что те таким образом превращаются в этих самых жаб и крыс, и не торопились вступать в спор с силами зла. Так что ассоциация реального Никки Дандзё с крысой-оборотнем для японцев XVII–XIX веков имела вполне устойчивые основания и отнюдь не выглядела сказкой.

К тому же, когда Никки обращался в человеческую плоть, на лбу у него становилась видна кровоточащая рана, нанесенная веером Арадзиси (многие художники изображали ее на гравюрах, хорошо заметна она и на нашем экземпляре), а сам ниндзя облачен в одежды серых, мышиных тонов, что не только ассоциируется с цветом крысиной шерсти, но и в представлениях тех лет олицетворяло отрицательное, темное начало. Парик, который носит актер, играющий Никки, напоминает своей формой крысиную голову (вытянутое, аристократическое лицо Итикава Дандзюро IX как нельзя лучше подходило для исполнения этой роли), и одновременно является визуальным символом злодея при изображении характерных ролей в кабуки.

Наконец, на гравюре хорошо видна, как сказали бы сегодня, «пальцовка» ниндзя. Это мудра — особый способ сплетения пальцев, пришедший в Японию из Индии через Китай и служащий, согласно поверьям, действенным способом освобождения и управления внутренней энергией человека и энергией, его окружающей. Буддийские мудры или, в случае с ниндзя, кэцуин, после долгих изнурительных тренировок и при их правильном исполнении и в сочетании с телесными (например, дыхательными) и магическими (чтением заклинаний) практиками могут активизировать энергию, протекающую через тело человека и наиболее доступную для управления именно в пальцах. Японцы верили, что каждому из пальцев соответствует одна из первостихий. Мизинцу — земля, безымянному — вода, среднему — огонь, указательному — воздух и большому — пустота. Замыкая соответствующие энергетические потоки и читая тайные заклинания, синоби, как говорили, был вполне способен стать невидимым, мог летать или, при необходимости, превращаться в животное и обратно. Тем более что помимо стихий определенные мудры воплощали еще и космическую силу символов китайского астрологического цикла, в том числе, конечно, знака Крысы. Стоит ли говорить, что в спектакле Никки Дандзё, обращаясь в человека, держит в зубах заветный свиток, строит перед собой магическую решетку из пальцев под названием «кудзиин». А на гравюрах синоби изображается с мордой грызуна, символизирующей к тому же (вот совпадение!) тайные перемещения, скрытность и неожиданную атаку…

Самый простой экспонат

Но если бы пришлось подбирать самый простой экспонат для зала «Ниндзя» нашего музея, им стала бы не гравюра, не инструмент ниндзя, не средневековый трактат и даже не какое-нибудь замысловатое оружие вроде спрятанного в ятатэ кремневого пистолета. Им бы стала бутылка сакэ.

Согласно «Священным записям о деяниях древности», созданным в царстве Ямато в начале VIII века, Буйный бог ветра из местного синтоистского пантеона по имени Сусаноо-но Микото как-то повстречал на своем пути рыдающих старика со старухой и девушку. Причина скорби оказалась банальна для тех легендарных времен: раз в год появлявшийся в окрестностях восьмихвостый и восьмиголовый змей сжирал по случаю своего прибытия по одной юной местной жительнице. На этот раз подошла очередь встреченной ветреным божеством красотки.

Конечно же, Сусаноо-но не мог пролететь мимо против такого вопиющего случая человеконенавистничества и, заручившись согласием родителей несчастной на ее руку и сердце в случае успешного проведения операции, повелел им: «Вы восьмижды очищенное сакэ сварите, а еще кругом ограду возведите, в той ограде восемь ворот откройте, у каждых ворот помост сплетите, на каждый тот помост бочонок для сакэ поместите, в каждый бочонок того восьмижды очищенного сакэ полным-полно налейте и ждите!»[10]

Буйный бог ветра знал: нормальные драконы от сакэ не отказываются, тем более от восьмикратно очищенного. И действительно: каждая голова змея, увидев предназначенный ей персональный бочонок, пришла в экстаз и, как это порой случается у мужчин, забыла и думать об ожидавшей своей участи красавице. Пойло восьмикратной очистки произвело оглушительный эффект: змей налакался, распластался прямо у бочонков и уснул. Сусаноо-но оставалось только отделить главы от телес и заняться разделкой туши.

Специалисты называют эту легенду одной из первых японских демонстраций применения военной хитрости и использования слабых сторон противника для достижения над ним бескровной победы. В том числе с помощью алкоголя — важнейшего оружия шпионов всех стран и эпох — и «медовой ловушки» — девушки неземной красоты, у которой нет возможности выбора. И хотя место первого триумфа Сусаноо-но далеко от Ига, здесь тоже с давних времен готовят священный напиток.

Города Ига и Кока относятся к разным префектурам (Миэ и Сига соответственно), но они почти соседи и находятся недалеко от равнины Ямато, где когда-то зародилось централизованное Японское государство. Прекрасный рис зреет здесь в изобилии, колосья его тяжелы и наполнены, чистая и вкусная вода ручьями и реками сбегает с окрестных гор, зима по японским меркам прохладная (основная часть процесса изготовления сакэ приходится именно на зиму). А если есть все и сразу, то что еще нужно, чтобы спокойно, не торопясь, готовить этот чудесный ароматный напиток, более всего по своим органолептическим свойствам напоминающий белое вино, улучшая его вкус из года в год, от столетия к столетию? Ведь ниндзя приходят и уходят, а тяга людей к спиртному — вечна.

Несмотря на то что в Японии пьют все больше пива и вина, в одной только префектуре Миэ сегодня насчитывается 35 фабрик по производству сакэ. Понимающие толк в этом продукте люди знают и ценят сакэ из трех основных центров его производства в этом регионе: Хокусэй, что недалеко от Кувана, Тюнансэй из районов Цу, Исэ и Мацудзака, и собственно Ига. И уж точно японцы не были бы японцами, если бы не преобразовали возникшую в 60-х годах прошлого века популярность Ига как «родины ниндзя» в важный маркетинговый фактор. Сакэ может быть вкусным само по себе, без всякой этикетки. Но если на этой этикетке будет изображен ниндзя, продаваться оно будет лучше: быстрее и дороже.

Типичный пример: марка «Хандзо», принадлежащая сакэварне Ота Сюдзо, работающей в Ига с 1892 года. Мы знаем имя Хаттори Хандзо в абсолютно мифическом варианте: так звали кузнеца с Окинавы, выковавшего для героини Умы Турман меч, способный убить Билла, в знаменитом фильме Тарантино. Отец реального Хаттори Хандзо — знаменитого ниндзя XVI века, был родом из Ига. В честь Дьявола Хандзо — таково было прозвище сына, названы одни из ворот императорского дворца в Токио и, соответственно, линия метро, проходящая через центр японской столицы. Хорошее название и для сакэ. Существует даже напиток специального назначения: продающийся только в Ига и Кока (в том числе в местных музеях ниндзюцу) сакэ высшей степени очистки (практически восьмикратной) — дайгиндзё, разлитый в керамические бутылки с изображением ниндзя, присевшего на колено и готовящегося нанести смертельный удар.

За границей, и Япония тут, увы, не исключение, часто встречается представление о русских как о диких бородачах, которые вместо воды пьют водку. Но… Помните историю с каперскими рейдами «Юноны» и «Авося»? Отправляя Хвостова и Давыдова в сахалинские воды, граф Резанов несколько колебался — лейтенант Хвостов сильно пил. За три первых месяца командования судном он, по замечанию Резанова, «…на одну свою персону… выпил 9,5 ведра французской водки и 2,5 ведра крепкого спирта, кроме отпусков другим, и, словом, споил с кругу корабельных подмастерьев, штурманов и офицеров… Пьянство нимало не прекращается, ругательства и угрозы весьма неимоверные, стреляют ночью из пушек, на верфи за пьянством корабельных подмастерьев работы идут медленно, матросы пьют…».

Легендарный пропагандист ниндзюцу, один из «последних ниндзя» ХХ века, бывший преподаватель таинственной разведшколы Императорской армии в Нагано — Фудзита Сэйко писал: «Когда ниндзя пьют сакэ, то употребление 0,9–3,6 литра они называют “понюхать сакэ”. Прием от 5,4 до 9 литров называется “лизнуть”, от 9 до 18 литров — “немного выпить”, а свыше 27 литров — “выпить много сакэ”». Куда уж тут Николаю Хвостову — и «нализаться» бы сил не хватило. А одна из популярных марок сакэ называется «Кикусуй». Запомните это слово — пригодится сакэ напиться.

В размышлениях об относительности пропорций объема и времени и тренируя память, мы покидаем зал «Ниндзя» и переходим в следующий. В зал, названный именем, ставшим синонимом японского шпионажа в годы Русско-японской войны.

Часть 2

Имя им — легион?

О японском шпионаже в России накануне и во время Русско-японской войны написано очень много. В массе своей современные статьи и книги часто повторяют другие, более ранние издания. Те, в свою очередь, — еще более ранние, и так — до самых военных времен, где первые опубликованные комментарии еще основывались на докладах военных и полицейских чиновников, но нередко и на сугубо пропагандистских материалах той эпохи. А те произросли на слухах, на убедительных оправданиях провалов и ошибок, хвастливых рапортах и тому подобной питательной смеси для произрастания мифов. К счастью, исследовательская работа по изучению той эпохи не прекращается. Это означает, что все еще сохраняется надежда на то, что картинка тех событий со временем не будет становиться все более мутной, а, наоборот, увеличится ее резкость и прозрачность. Раз так, то, хотя в нашу задачу не входит обобщение действий японской разведки по проникновению в секреты Российской империи и результатов ее непосильного труда, надо сказать о них хотя бы еще несколько слов — перед тем, как проследовать в следующий зал музея.

В общем и целом средневзвешенные представления о том, как действовали в России синоби времен Русско-японской войны, можно свести к следующему: они были повсеместно, их было много и они работали на местах, интерес к которым со стороны японских шпионов нам трудно себе вообразить. «Полковник Генерального штаба в роли прачки», ну или, на худой конец, фотографа — стандартнейшее клише, изображающее работу японских разведчиков под прикрытием. Так ли было на самом деле?

К середине 1870-х годов молодое японское правительство задумалось об изменении отношений с нашей страной. В том числе о пересмотре заключенного совсем недавно, в 1855 году, Симодского договора. В начале 1874 года в столицу России был направлен первый японский посол — Эномото Такэаки. Как и Сайго Такамори, он был героем Реставрации Мэйдзи, но сражался на другой стороне и только за два года до того, как стать послом правительства, против которого воевал, освободился из тюрьмы. С ним в далекий Петербург направили переводчика и первого японского военного разведчика в нашей стране — майора Ямамото Киёката. Последнего определили поначалу на должность «ученика секретаря дипломатической миссии 2-го разряда», и только через пять лет Ямамото получил официальную аккредитацию как военный атташе Японии{20}. Со временем Токио начал отправлять на стажировку в воинские части Русской императорской армии так называемых военных резидентов — стажеров для прохождения службы в частях вероятного противника. Это являлось общемировой практикой, и хотя все понимали, что эти офицеры — разведчики, по умолчанию закрывали на это глаза. Некоторые из таких офицеров выполняли и функции помощников самого атташе. Одним из них стал и военный моряк Хиросэ Такэо, которому посвящена отдельная экспозиция в нашем музее. Но практически до самой войны, основные сражения которой развернулись на полях Китая, он же (Китай) оставался приоритетным направлением для японской разведки, а из российских регионов Токио прежде всего интересовали прилегающие районы: Приморье, Приамурье и Забайкалье. В русском форпосте Приморья — городе Владивостоке, основанном, как следует из названия, для того, чтобы владеть Востоком, к 1902 году проживало около четырех с половиной тысяч японских граждан, а под прикрытием учрежденного в 1876 году Коммерческого агентства Японии действовала резидентура ее Генерального штаба. Резидентами назначались офицеры Генштаба (как правило, от младшего лейтенанта до капитана), работавшие в России нелегально: под прикрытием коммерсантов, ученых, «стажеров русского языка», но один из них — капитан Муто Нобуёси действительно упоминается как портовый грузчик и служащий аптеки{21}. Не отсюда ли легенды о «полковнике-прачке»? Не только. Близкие по смыслу должности японцы использовали нередко, и время от времени — после провалов японской агентуры — об этом становилось известно «просвещенной публике». Вот, например, что пишет об этом исследователь Александр Геннадьевич Зорихин: «Владивостокской резидентуре также подчинялась группа квалифицированных агентов-японцев, собиравших разведывательную информацию под видом бродячих торговцев лекарственными средствами. 14 июля 1902 года русская жандармерия задержала на станции Черкасской Южно-Уссурийского округа трех таких “знахарей” — Судзуки Дзюдзи, Сёно Коносукэ и Сиоя Магосити. При личном досмотре у них был изъят молитвенник с записями разведывательного характера, содержавший сведения о составе и количестве русских войск в Маньчжурии и Приморской области с отметками о действительном наименовании, численности воинских частей, количестве и типах орудий, боевом расписании войск в Приамурском, Сибирском, Казанском, Московском, Одесском военных округах (ВО), Квантунской области и прочем. По ходатайству коммерческого агента Каваками Тосицунэ задержанные лица весной следующего года были депортированы в Японию»{22}.

С 1896 года японцы решили организовать нелегальную резидентуру «под крышей» легально действовавшего во Владивостоке буддийского храма Урадзио хонгандзи.

Случайно так совпало или нет, но в это же самое время о своем желании посетить российский Дальний Восток заявил помощник начальника Генерального штаба Японии генерал-лейтенант Каваками Сороку. Российское военное ведомство не сумело отказать высокопоставленному разведчику в его желании «познакомиться лично с начальствующими лицами и посмотреть страну». Поездка состоялась в период с 27 июля по 28 августа 1897 года и прошла чрезвычайно приятно, успешно и плодотворно для японской делегации. Генералу Каваками и сопровождавшим его офицерам: майору артиллерии Аоки — крупнейшему в Японии специалисту в области фортификации, имевшему европейское военно-инженерное образование и опыт разведки в Китае, пехотному капитану Фуруси, отвечавшему за делопроизводство делегации, и гвардейскому поручику графу Хисамацу Садакото[11] показали всё, что те только пожелали увидеть, — от Владивостока с его строящейся крепостью, казармами, доками и госпиталями до Благовещенска, с остановками во всех городах для проведения смотров войскам, наблюдения за учениями, изучения экипировки и даже ознакомления с только что принятыми на вооружение русской армии образцами стрелкового оружия{23}.

Еще раньше, в апреле 1897 года, новый нелегальный резидент — капитан Ханада Наканосукэ приступил к исполнению должностных обязанностей как буддийский монах по имени Симидзу Сёгэцу. Он даже совершил паломничество в Иркутск для «проповеди буддизма», посетив заодно потенциально важные места будущего театра военных действий. Российские власти об этом узнали прошлым числом, но и опасности, как выяснили власти японские, Ханада не представлял. Незадачливый резидент в самом деле так увлекся богослужением, что полностью забыл о своих прямых обязанностях и был отозван на родину — исправляться{24}.

Тем временем его более целеустремленные коллеги в Петербурге наладили устойчивые связи с офицерами, служащими в военных атташатах в столицах Западной Европы, а для изучения обстановки в России активно использовали джентльменское, доходящее до полной безалаберности отношение к ним русских властей и возможность беспрепятственно колесить по России.

Самыми известными разведчиками той поры стали полковник Акаси Мотодзиро, вложивший массу усилий в разжигание пожара первой русской революции, и капитан Танака Гиити, который, как говорили, для сближения с русскими даже принял православие, но известен стал позже — благодаря тому, что в 1927 году возглавил кабинет министров Японии. Пока же, в 1902 году, вернувшись домой из России, Танака встал у руля русского отделения военной разведки Японии. Назначению помогли не только рвение и талант капитана в познании России, но и успешно выполненное задание по изучению маршрута следования из Петербурга в Токио. Возвращался Танака по свежепостроенному Транссибу и с военной точки зрения сумел правильно оценить его пропускную способность. Как отмечает Александр Зорихин, «доехав до станции Карымское, затем по Китайско-Восточной железной дороге он добрался до Харбина, откуда речным и сухопутным путями проследовал по маршруту Хабаровск — Владивосток — Порт-Артур»{25}.

Танака Гиити был талантливым «путешественником», но не первым и не последним любителем бескрайних русских просторов. Но, прежде чем рассказать о некоторых его коллегах, вспомним об иных, не менее важных методах подготовки к войне. Тем более что первый же предмет, представленный в зале «Штабс-капитан Рыбников», отсылает нас к уже знакомой нам трагической истории 5-го пехотного полка, погибшего в пылу подготовки к войне с Россией…

Зал «Штабс-капитан Рыбников»

Экспонат № 7

«Сэйроган» — пилюли для завоевания России

Прямо перед железнодорожной станцией японского города Кока стоит памятник ниндзя — едва ли не единственный в мире. На постаменте застыла бронзовая фигура легендарного средневекового разведчика в облачении, привычном нам по кинофильмам: в штанах и куртке, напоминающих комбинезон, в капюшоне, с повязкой на лице и с мечом за спиной. Правда, в руке у него не метательная звездочка, не духовая трубка и даже не банальный кинжал.

Ниндзя из Кока держит в руках нечто вроде юлы. Это — уже упоминавшийся ягэн, своеобразный японский пестик для растирания трав, кореньев и прочих компонентов местных лекарств. Такой, странный на первый взгляд, выбор оружия для мемориала, посвященного ниндзя, не случаен. Яды и противоядия были здесь, как, впрочем, и везде, не менее эффективным средством достижения цели, чем меч или стрела. Отравить противника и спасти своих — что может быть более естественно, благородно и одновременно коварно на войне? И сейчас, в Новейшее время, медицинское и бактериологическое направления продолжают оставаться важнейшими составляющими деятельности современной военной разведки. Без учета их данных любой, даже самый талантливый стратегический замысел или тактический маневр могут оказаться обреченными на поражение. Если бы солдаты, замерзавшие на перевале Хаккода, имели аптечки, собранные специально для оказания помощи в случае обморожений, сколько жизней удалось бы спасти? А скольким гражданским, и отнюдь не только японцам, пригодился бы потом этот бесценный опыт? Результатами работы людей не в черных комбинезонах, а в белых халатах — военных фармацевтов очень часто, далеко не всегда это замечая, пользуемся и мы — простые обыватели. Пример тому — распространенное японское лекарство, простите, от диареи.

О причинах появления в широкой продаже этого «чудодейственного» снадобья рассказывают разные истории. Одна из самых популярных и удивительных такова: находившиеся в 1904–1905 годах в Японии русские военнопленные (а их со временем там накопилось более 75 тысяч человек) с трудом привыкали к японской пище. Посаженные на рисово-овощную диету наши соотечественники якобы жестоко страдали не только морально — от отсутствия привычного меню в стиле «борщ — водка — пирожки» (так видят японцы русскую кухню), но и физически — от расстройства желудка. Вот тогда-то им на помощь и поспешили японские врачи, в один миг создавшие волшебные пилюли под названием «Сэйроган».

В соответствии с этой же легендой, Сэйроган можно перевести как «пилюли для исправления русских», и это вроде бы правильно. Судите сами. На современных упаковках этого лекарства написано следующее:где первый иероглиф действительно можно трактовать как «исправление» в смысле «приведение к нормальному состоянию», средний — как обозначение нашей страны, хотя он может указывать на любое открытое пространство, способное покрыться росой (первоначальное значение самого знака), и, наконец, крайний справа, самый однозначный в данном случае, — пилюли, шарикообразные таблетки. Если так, то все вроде бы стыкуется: это таблетки, что помогали 100 с лишним лет назад «исправлять», то есть оздоравливать несчастных русских пленных, желудочно-кишечный тракт которых не справлялся с непривычной японской пищей. Однако толкования иероглифов в японском языке могут быть чрезвычайно многообразны и заковыристы, а сам японский язык омонимичен: одинаково воспринимаемые на слух звуки могут означать в нем совершенно разные понятия и записываться разными иероглифами. Вот и в случае с этим лекарством все оказалось не так-то просто.

На полках японских аптек можно найти множество его видов в схожих, но все же немного отличающихся упаковках. Разница — в дозировках, пропорциях некоторых компонентов, а главное — производителях. Уже редко, но встречается, например, «Сэйроган», выпущенный компанией Nihon Iyakuhin Seizō, где название того же самого лекарства на упаковке записано несколько иначе:

«Похож, только больше, но другой», — уверенно сказал бы генерал Бурдун из фильма «День выборов» о том иероглифе, что слева, сравнивая его с «генеральным» вариантом названия. И был бы прав: похож, но другой. Совсем другой. Иероглиф, еще и произносимый в данном случае так же, как в первом варианте, то есть сэй, означает весьма своеобразный вариант исправления: войну, боевые действия, захват чужой территории, ее завоевание, покорение. Получается, что на упаковке средства от русского поноса значится «Пилюли для завоевания России»? Пора, видимо, вернуться в историю и разобраться, что это вообще за такие странные таблеточки и почему отличаются иероглифы, если содержимое одно и то же.

В разных упаковках действительно одно и то же лекарство: в основе препарата, название которого как ни записывай, все равно звучит как Сэйроган, — простейший и чрезвычайно мощный антисептик — древесный креозот. Невероятно пахучий — настолько, что таблетки из пузырька лучше доставать пинцетом (иначе руки потом не отмоете), а вся ваша аптечка всенепременно пропитается острым запахом дегтя — ведь именно из него получают креозот. В Японии же необходимость обратиться к нему возникла лишь в конце XIX века (после знакомства с достижениями европейской химии), и это, как вы уже догадались, никак не было связано с заботой о русских пленных. В 1894 году Япония начала свою первую империалистическую войну — против Китая. Несмотря на ее победоносное завершение в следующем году, боевые действия в Маньчжурии выявили целый ряд проблем, с которыми японской армии явно еще предстояло столкнуться в будущем. Среди них оказался неприемлемо высокий процент небоевых потерь: из-за болезней, прежде всего желудочно-кишечного тракта, брюшного тифа и бери-бери (полиневрит, вызванный дефицитом витамина B1), строй покидали тысячи японских солдат и офицеров. Это японские, а не русские солдаты (пока еще) маялись животом от непривычной китайской пищи, неправильного питания и невозможности соблюдения в боевых условиях привычных для японцев гигиенических норм. Легендарные синоби-фармацевты из Кока к тому времени ушли в прошлое, а современная (и расхваленная специалистами всего мира) японская разведка не учла важности фактора медицинской подготовки армии к ведению боевых действий на чужой территории. Результат оказался плачевным: если на передовой в боях с китайцами погибли 1594 японских военнослужащих, то в тылу, от болезней и в том числе от дизентерии, число жертв достигло 11 894 человек{26}.

Теперь проблему надо было решать самым срочным образом — ведь несмотря на неоднозначную реакцию на японскую победу ведущих мировых держав уходить из материковой Азии Япония вовсе не собиралась. Наоборот, Токио готовился к решающей битве за Корею и Маньчжурию — схватке с Петербургом. Самые страшные, тяжелые и куда более масштабные боестолкновения были еще впереди, и за два года до начала войны с Россией японская императорская армия получила патентованное средство «от всех болезней»: «Сэйроган» — «пилюли для завоевания России».

Получить получила, но само «завоевание» шло неожиданно тяжело. В ходе Русско-японской войны едва ли не основную часть заболевших солдат Страны восходящего солнца составили жертвы проклятой болезни бери-бери. Некоторые источники говорят о более чем 27 тысячах вышедших из строя японских военнослужащих. При этом многие токийские медики в то время склонялись к ошибочному мнению, что бери-бери имеет инфекционную природу (на самом же деле виной всему был белый, очищенный рис, лишенный витамина В1), а значит, бороться с этим заболеванием нужно якобы с помощью антисептиков — как с диареей, например.

Один из членов исследовательской группы военно-медицинской службы майор Тоцука Мититомо уже несколько лет занимался поисками средства от поноса, косившего японскую армию во время Китайской кампании, и еще до войны с Россией доказал высокую эффективность древесного креозота при лечении брюшного тифа. Если же природа заболеваний одинакова, так почему бы не предположить, что чудесные пилюли помогают и от бери-бери тоже? На том и порешили. Совершенно как в армейском анекдоте: «Вот эта половина таблетки от головы, а эта — от живота. Смотри, солдат, не перепутай!» Оставалась, правда, некоторая проблема в том, что японские солдаты вонючие пилюли принимать не хотели, хотя теперь поставки лекарства в армию налажены были исправно. Не случайно распространена легенда, что командованию, для того чтобы убедить их в необходимости три раза в день глотать дурно пахнущие шарики, пришлось применить запрещенный прием: объявить, что употребление «Сэйрогана» «соответствует пожеланиям Его Императорского Величества». Говорят, хитрость удалась — с императором не поспоришь — и таким образом спасла многие сотни, если не тысячи жизней страдавших от кишечных инфекций военных. Изначально лекарство получило название «Курэосотоган» и его прием в японской армии начался с 27 апреля 1904 года, почти совпав с началом войны. Но уже не позже июня того же года оно проходило в военно-медицинских отчетах как «Сэйроган», и в разгар войны японские фармацевтические предприятия выпускали в день до миллионов пилюль под этим названием.

Было ли в русской армии подобное лекарство? Да. Это хорошо знакомый всем активированный уголь, применяемый еще с конца XVIII века и до сих пор не утративший своего значения в фармакологии. Увы, официальные данные о санитарных потерях обеих сторон во время войны до сих пор разнятся от исследования к исследованию в зависимости от методики расчета, в которую включались разный охват театра военных действий, периода ведения боев (как быть с теми, кто продолжал болеть и после войны?) и — нередко — всяческих конъюнктурных причин, что многими авторами исследований тоже замечено{27}. Одно из самых убедительных исследований показывает, что из 84 435 японских солдат армии, погибших в Русско-японской войне, только 23 093, или 27 процентов, умерли от болезней. Это означает, что по сравнению с Японо-китайской войной количество небоевых потерь упало с 88 процентов до 27 — всего за десять лет, и в значительной степени благодаря «Сэйрогану»{28}.

Можно предполагать, что будь у нас не только активированный уголь, но еще и «Сэйроган», а у японцев, соответственно, наоборот, множества жертв с обеих сторон можно было бы избежать. Но тайны военной фармакологии хранятся едва ли не пуще любых других, за исключением разве что секретов шифровальных.

Давали ли «Сэйроган» русским пленным в Японии? Весьма вероятно. Лекарство в огромных количествах поступало в японскую армию еще год после окончания войны, и по большому счету японцы не отказались от него до сих пор. Уже в наши дни, в 2007 году, японская миссия в Непале получала из Токио большие поставки чудесных пилюль для борьбы с инфекциями в горных условиях. Упаковки приходили под привычным нам вариантом названия: «Для исправления русских», а не завоевания России. Смена произошла не сама по себе. 20 января 1925 года были установлены дипломатические отношения между СССР и Японией, а 19 октября полпредство Советского Союза в Токио направило в Министерство иностранных дел Японии официальный запрос с просьбой обратить внимание на рекламу «Сэйрогана», опубликованную в газете «Иомиури», и принять меры в связи с тем, что название рекламируемого лекарства содержит упоминание о «покорении России». В запросе указывалось, что «сам факт присвоения такого названия товарам любого вида противоречит условию установленных нормальных отношений между двумя странами». Портить только что с большим трудом нормализованные отношения японцы не хотели, но юридический процесс смены названия оказался непростым и затянулся надолго{29}. Два десятилетия оба варианта названия использовались примерно в равной пропорции, а после окончания Второй мировой войны, в 1949 году, японское правительство само, уже без всяких запросов с советской стороны рекомендовало не использовать далее нетолерантный иероглиф в названии лекарства. Производители рекомендациям не сразу и не без сопротивления, но в целом вняли, и лишь одна небольшая компания продолжает выпускать пилюли с названием в их историческом, как мы теперь знаем, написании. Законодательно это не запрещено и сегодня выглядит лишь забавным анахронизмом, данью прошлому, да еще становится иногда, как в нашем случае, поводом заглянуть в историю и удивиться ее замысловатости.

Всадник Евразии

Экспонат № 8

Свиток, каллиграфия работы Фукусима Ясумаса

Перед большим свитком с мощно выписанными иероглифами висит фотография японского генерала. По «иконостасу» на груди этого человека можно изучать фалеристику. Он стал героем песен и картин, в честь его подвига отчеканена специальная и довольно редкая (строго говоря, не вполне ясного происхождения) медаль. Каллиграфия его работы в коллекции нашего музея — один из лучших экспонатов зала «Штабс-капитан Рыбников». Человек, о котором у нас слышали немногие, в Японии стал легендой разведки. Неутомимый всадник Евразии — генерал Фукусима Ясумаса.

Он появился на свет в мае 1852 года в небольшом городке Мацумото, недалеко от красивейшего замка, привлекающего ныне туристов со всего света. Сейчас на первых этажах самурайского форпоста выставлена на всеобщее обозрение небольшая, но любопытная коллекция оружия скрытого ношения. Выбор экспозиции не случаен: о ниндзя провинции Синано, на бывших землях которой стоит Мацумото, издревле слагали легенды. Ясумаса, старший сын служившего в замке самурая, эти легенды наверняка слышал или читал. Когда в возрасте пятнадцати лет он отправился в Эдо для изучения военной науки, они должны были подпитывать его честолюбие, но… Уже на следующий год Япония перестала быть феодальной страной, Эдо переименовали в Токио, а главным делом жаждущих славы отпрысков славных семей стало не сохранение самурайских устоев, а изучение иностранных языков и вообще следование прогрессу. Совсем как в уличной песенке тех лет, воспроизведенной Борисом Акуниным в одном из его романов:

Если стукнуть по башке

С лаковой косичкой,

То услышишь треск тупой

Косности дремучей.

Если стукнуть по башке,

Стриженной культурно,

То услышишь звонкий треск

Светлого прогресса.

Не остался в стороне от новомодных течений и молодой Ясумаса. Он взялся за иностранные (прогрессивные!) языки и, получив высшее образование, отправился на службу в министерство юстиции, а оттуда перевелся в министерство военное. В 1876-м — в год окончательного запрета «лаковых косичек» — юноша совершил краткий вояж в Америку еще как гражданский сотрудник, а в мае 1878-го сдал экзамены и облачился в мундир офицера сухопутных войск. Вероятно, уже в то время основным приложением сил лейтенанта Фукусима становится военная разведка. Известно, что сын самурая для начала занялся анализом состояния вооруженных сил потенциальных противников Японии в Азии. В 1882–1884 годах он получил назначение в военный атташат Японии в Пекине, затем посетил Индию и Бирму, составив для себя общую картину борьбы мировых супердержав за Азию и выделив в ней наиболее полезное для родины, а значит, приоритетное для себя направление. Отныне и навсегда в фокусе его основных интересов (как и всей японской военной разведки в те годы) оказались Китай и Россия.

В 1887 году Фукусима в звании майора продолжил службу в должности военного атташе Японии в Берлине, но и тогда ему не суждено было забыть о нашей стране. Во-первых, Япония уже приняла решение о войне с Китаем и понимала, что стратегическое развитие этого, неизбежно победоносного, конфликта приведет к куда более серьезной войне с Россией за Корею. В связи с этим начавшееся в 1891 году строительство Транссибирской магистрали сильно встревожило японский Генштаб, отдававший себе отчет: даже одна, но безотказно функционирующая нитка железной дороги, тянущейся из европейской части России на Дальний Восток, резко снижает шансы Японии на, казалось бы, неизбежную победу в грядущем противостоянии. В том, что самой войны ждать оставалось недолго, на Островах не сомневался уже никто. Многие были даже уверены, что в основу конфликта лягут не только споры за территорию: несмотря на личные извинения императора Мэйдзи и выкуренную сигаретку, цесаревич Николай должен был теперь хранить в своем сердце чувство ненависти ко всем японцам. Точно — войны не миновать.

Кроме того, в Российской империи ширилось и крепло революционное движение, а вместе с ним поднимал голову национальный сепаратизм, не в последнюю очередь — польский. «Враг нашего врага — наш друг», — рассуждали в Токио и одинаково внимательно следили и за революционерами, и за националистами. И те и другие могли и должны были пригодиться в случае войны с Россией. По версии польских историков, японский военный атташе в Берлине майор Фукусима вступил в контакт с поляками, используя их в качестве своих агентов, а когда срок его службы в Европе подошел к концу, решил лично проверить полученную от них информацию. Ему пора было поработать в поле — в буквальном смысле этого выражения.

Существует легенда, что незадолго до окончания командировки в Берлине Фукусима в состоянии подпития заключил пари с одним германским офицером, что сумеет верхом в одиночку вернуться на родину. Поверить в столь легкомысленную причину спора мешает статус японского разведчика — человек военный, при погонах, потратить время на какое бы то ни было героическое приключение мог только с разрешения своего командования. Но как прикрытие такое пари и правда смотрелось неплохо. Так что, судя по всему, майор Фукусима действовал совершенно трезво — получил приказ или разрешение на возвращение в Японию сухопутным путем через территорию Российской империи, включая потенциально интересную для агентурной японской разведки Польшу, а главное — вдоль строящейся Транссибирской магистрали.

К путешествию Фукусима Ясумаса готовился долго — несколько месяцев. Наконец 11 февраля 1892 года он выехал из Берлина. Никаких препятствий на территории скорого и вероятного противника ему не чинили, а если русские и стесняли свободу действий японского разведчика, то исключительно из традиций гостеприимства. 20 марта российская газета с характерным названием «Разведчик» сообщала дотошным читателям (орфография и пунктуация оригинала):

«Еще 22 февраля прибыл из Берлина в Сувалки, направляющийся через Сибирь, Манджурию, Китай на Японию, майор японского генерального штаба Фукушима (Foukoushima), верхом, один без вестового и заводной лошади. Фукушима выехал из Берлина 31 января (по нашему стилю) и сделал более 800 верст в 24 дня, в среднем по 36–37 верст в сутки, считая дневки в том числе.

Выехав 22 февраля в 11 часов утра, из Августова, при морозе свыше 12°, он в 2½ часа въехал в Сувалки, сопровождаемый командиром и офицерами 6-го лейб-драгунского Павлоградского Его Величества полка с музыкой, встретившими гостя на пути и предложившими ему завтрак, и вообще принявшими его с крайним радушием чисто по-русски.

Фукушима по прежнему роду службы пехотный офицер; родился в Японии, в Синано, много путешествовал в Америке, Индии, Китае и Европе; продолжительную поездку верхом делает первый раз. Ему 37 лет, вид чрезвычайно моложавый. Вес его около 63 килограммов, седла — 12 килограммов, одежда и снаряжение 21 килограмм, всего лошадь несет около 6 пуд. (5 пуд. 32 ф. = 95 килограммам).

Одет Фукушима во время езды в походную японскую форму: черная походная венгерка, чакчиры в роде казачьих, пальто на меху и холодная фуражка. Сапоги и перчатки не из теплых, башлык на плечах, голову не покрывает. В чемодане, притороченном сзади седла, — смена белья. Пищевой режим: утром чашек 6 чаю, во время пути ничего и по приезде обед и бесконечный чай (по-европейски, с лимоном). Вин никаких не пьет. Во время пути не курит. Седло желтой кожи, без потника, взамен коего фильцевая попона; лошадь на мундштуке, который снимается во время сильного мороза. Лошадь гнедая английская (не чистой крови)… 3 ½ вершков, 9 лет, готовлена к поездке 2–3 месяца. <…>

Переезд делается: небольшой, при хорошей дороге, с одним привалом в ½ — 1 час; усиленный с двумя тоже по ½ — 1 часу, причем первый привал после кратчайшего расстояния, последний перегон наибольший; примерно так: 15 верст — привал, 20 верст — привал и 25 — ночлег.

Переход ведется переменным аллюром: верста рысью, верста шагом. Видоизменяя в зависимости от пути. Из Сувалок Фукушима выехал в Мариамполь (59 верст) 23 февраля в 11 часов утра при морозе в 10° и при сильном встречном ветре, особенно резком в поле. Его сопровождали офицеры Павлоградского полка, причем подполковник Захаров проехал с ним вплоть до Мариамполя, одетый совершенно по-летнему (на другой день вернулся назад).

Дорога была занесена снегом, и единственная узкая колея была изрыта так, что двум рядом нельзя было ехать. На пути их встретили офицеры 5-го лейб-драгунского Курляндского полка и проводили до Мариамполя, где командиром предложен был обед и ночлег. По расстоянию в 59 верст для нашей кавалерии, привыкшей целыми частями свободно делать такие концы, переход этот ничего удивительного не представляет, но принимая во внимание адский ветер при морозе в 10° и скверную дорогу, можно отдать должное свежему виду обоих путников, у которых не было замечено ни малейшего утомления.

24 февраля Фукушима выехал в Ковно (59 верст), сопровождаемый корнетом Герне.

Владея тремя языками (английским, немецким, французским) и путешествуя по пунктам расположения войск, встречая везде русское радушие и прием, Фукушима не встречает пока неудобств, но в дальнейшем пути, зная только шесть слов по-русски, ему не миновать затруднений, если он не озаботится пополнить свой лексикон».

Майор Фукусима, видимо, озаботился пополнением лексикона (поздние легенды безосновательно приписывают ему «свободное владение» то пятью, то десятью иностранными языками), поскольку трудности похода «в дальнейшем пути» преодолевал успешно, часто с поистине стоическим упорством. Побывав в столице России, проскакав в русскую распутицу по более или менее приличным дорогам центральной части страны, лето он провел в изучении Заволжья и Предуралья. Места эти Фукусима решительно не понравились. На подъезде к Казани температура воздуха достигала тридцати градусов в тени. Фукусима ехал в шинели, и, судя по его описанию, у него случилось несколько тепловых ударов, пока он додумался изменить график и ехать по ночам, а отдыхать днем. Участок пути же от Казани до Перми — 618 километров по подсчетам Фукусима — был почти сплошь покрыт дремучим лесом. Местные жители прочили экзотическому путешественнику встречи там со стаями бродячих собак, волками и разбойниками, но места оказались настолько дикими, что Фукусима «…ни разу не увидал теней ни одного волка и дикой собаки, ни одного разбойника». Зато японец встретил представителя власти: 19 июня в поселке Кильмезь его пригласил на обед местный мировой судья Оттон Александрович Забудский, которому Фукусима подарил на память свою фотокарточку с дарственной надписью. Позже Забудский основал в находящемся неподалеку городке Малмыж первый краеведческий музей, где эта фотокарточка хранится и поныне{30}.

В начале сентября разведчик ступил на Сибирскую землю, открыв самую важную страницу своей поездки.

Японская газета «Иомиури» не баловала своих читателей описанием гостеприимства русских военных, зато живописала трудности сибирского климата: «Страшный мороз затруднял передвижение лошадей по льду рек и озер; из-за ураганов и снежных заносов копыта их глубоко увязали в снегу, пот тут же застывал, и лошадь вся покрывалась инеем. Выдыхаемый воздух на козырьке шапки, воротнике сразу же замерзал и как бы покрывал шапку сосульками; нос, брови, усы полностью покрывались инеем, и, если на какое-то время закрыть глаза, ресницы смерзлись бы. Кроме того, замерзали и покрывались инеем, как плесенью, металлические предметы в мешке и, конечно, сабля, шпоры и пистолет»{31}.

Жуткие русские морозы не мешали майору регулярно докладывать о своих перемещениях в Генеральный штаб. Так как в русской армии, полиции и жандармерии в те годы еще не было службы контрразведки, равно как и переводчиков японского языка, Фукусима мог делать это вполне открыто, используя свой родной язык как не поддающийся вскрытию шифр и отправляя письма обычной почтой. Ее никто не перлюстрировал, а если бы нашлись такие инициативные и грамотные работники, знающие иероглифы, возникли бы проблемы с чтением и переводом скорописи.

Новый год он встретил в Сибири, побывал в Иркутске, проехал вдоль всего строящегося Транссиба, как бы инспектируя его, в феврале 1893 года — к годовщине своего перехода — получил воинское звание подполковника и в конце концов прибыл в важнейшую точку своего маршрута — Владивосток. Здесь его ждал радушный прием не только русского командования, начитавшегося за год газетных статей об отважном кавалеристе, но и долгожданная встреча с представителями разведывательного сообщества Японии — резидентами Генерального штаба, военно-морской разведки и тайных националистических обществ, обосновавшихся в городе. Затем, хотя до родины оставалось рукой подать, если сесть на пароход, подполковник Фукусима, верный своему начальному плану, развернул коня и продолжил путешествие на юг — в район предполагаемого театра военных действий с Китаем и Россией. Он пересек Маньчжурию, проскакал через Внутреннюю Монголию, заскочил в Пекин и оттуда направился в Шанхай, из которого морем вернулся в Японию. «Конный пробег» по маршруту Берлин — Варшава — Ковно (Каунас) — Псков — Петербург — Новгород — Тверь — Москва — Владимир — Нижний Новгород — Казань — Омск — Семипалатинск — Улясутай (Улиастай) — Урга (Улан-Батор) — Иркутск — Чита — Нерчинск — Благовещенск — Хабаровск — Владивосток — Пекин — Шанхай — Токио завершился успешно.

29 июня 1893 года восторженная толпа встречала своего героя в центре Токио, на вокзале Симбаси. Газета «Асахи» сообщала в тот день: «Подполковник был одет, как обычно, в военную форму, которую надевают во время конных одиночных переходов. Местами она была порвана, запачкана и очень поношена. Когда он сошел с поезда на вокзале Симбаси, он нес небольшой кожаный саквояж и хлыст. Сапоги сильно порваны, обветренное лицо выражало человека отважного и выносливого. Все это должно было показать значительность его героического подвига. Но при этом у него было по-детски наивное и доброе лицо»{32}. Вечером того же дня человеку с «наивным» лицом устроили чествование на берегу пруда Синобадзу в районе Уэно, превзошедшее своим размахом празднование Дня конституции, совпавшее с возвращением героя.

Японцам было чем гордиться. За почти полтора года своего путешествия Фукусима Ясумаса в одиночку преодолел около 14,5 тысячи километров в сложных климатических и дорожных условиях, выполняя важнейшую разведывательную задачу по описанию русских коммуникаций, встречаясь с агентами, получая ценную информацию по дислокации, вооружению и боевой готовности российской и китайской армий. Япония по праву ликовала и заслуженно боготворила его. Фукусима стал знаковой фигурой японского общества за несколько лет до возникновения культа «воинских богов» — гунси. Ими были объявлены погибшие на полях сражений с Китаем и Россией солдаты и офицеры Императорских армии и флота. Один из овеществленных признаков такого обожания — упомянутая медаль Фукусима Ясумаса. Судя по всему, выпуск ее был чьей-то частной инициативой, но так или иначе, в списках неофициальных японских наград числится и этот необычный знак, по смыслу немного напоминающий более известную и существующую на законных началах британскую медаль Лоуренса Аравийского.

Экспонат № 9

Гравюра Утагава Ёсимунэ II «Фукусима Ясумаса. Одинокий всадник в снегу», 1892–1893 годы

Не прошли мимо подвига японского разведчика и представители творческой элиты. В те годы чрезвычайно популярна стала гравюра укиё-э работы Утагава Ёсимунэ II под названием «Фукусима Ясумаса. Одинокий всадник в снегу» из серии «66 историй, связанных со снегом», мастерски передающая крепость духа японского воина перед непреодолимыми, казалось бы, тяготами путешествия в морозной Сибири. Один из ее оттисков хранится в собрании японской графики Государственного музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве. Гравюра эта много раз воспроизводилась как иллюстрация в книгах, журналах и даже детских воспитательных пособиях, демонстрируя подрастающему поколению пример несгибаемой самурайской решимости. Как показали произошедшие вскоре события близ Аомори — в противовес обученности.

Появилась и песня, написанная в стиле гунка — военного марша, на стихи Отиаи Наобуми. Она называется «Порандо кайко», то есть «Воспоминания о Польше», и является частью поэмы «Путешествие верхом», посвященной Фукусима. Название не случайно отсылает слушателя к первой части поездки разведчика: в преддверии войны с Россией популярный тогда поэт акцентировал внимание японцев на экспансионистской политике империалистической России на Западе, от которой, по версии Токио, теперь предстояло спасать народы Китая и Кореи — на Востоке:

Пересек немецкую землю

И вошел в российские пределы.

А холод все крепчал,

И не проходило ни дня без метели.

Пришел он в одинокую деревню

И спросил, что это за место.

Спрашивает и с жалостью [думает]:

в давние времена

Польша была разрушена…

Сам Фукусима, пока о нем слагали стихи и песни, продолжал шагать по служебной лестнице. Много раз был награжден. Посетил Египет, Турцию, Персию и Аравию. Как офицер разведывательного отдела штаба армии, участвовал в Японо-китайской войне 1894–1895 годов, дослужился до полковника. Продолжил службу в Китае, занимаясь любимым делом — разведкой, а в 1902 году побывал в Великобритании. С началом Русско-японской войны, в 1904 году, вернулся в Маньчжурию — снова как офицер штаба. После победы стал генералом и аристократом — получил титул барона. Уже под закат военной карьеры узнал о подвиге оренбургской казачки Александры Кудашевой, в одиночку на монгольской лошадке покрывшей расстояние от Харбина до Санкт-Петербурга и совершенно забытой на ее родине сегодня. Подивился, наверно, храбрости и выносливости наездницы, а возможно, еще и отсутствию разведывательной составляющей в ее вояже, обессмысливавшему с точки зрения японского рационализма сам поступок. В 1912 году самый известный японский кавалерист-разведчик переместился в чиновное кресло губернатора Квантунской области — важнейшей для Японии колонизируемой территории Китая.

В 1914 году барон Фукусима Ясумаса вышел в отставку и возглавил Общество резервистов японской армии. Говорят, он много общался в те годы с заместителем начальника Генерального штаба японской армии генералом Акаси Мотодзиро — зловещим гением русской революции 1905 года. Им было о чем вместе вспомнить и поразмышлять (они и умерли в один год — 1919-й, во время пандемии «испанки»). Оба, как истинные японские аристократы, писали стихи. Кисти Фукусима принадлежат несколько произведений, в том числе на шпионскую тему. Например, о важности использования проституток в подготовке к войне — он когда-то посетил штаб-квартиру их профсоюза «Акэбоно» во Владивостоке, располагавшуюся в храме Урадзио хонгандзи на Семеновской, 19.

Фукусима оставил после себя несколько образцов собственноручной каллиграфии, в которых в максимально сжатой форме снова и снова возвращался к главному событию в своей жизни — к легендарному марш-броску, который, как он думал, вернет его на родину, но который вместо этого вознес Фукусима Ясумаса прямиком в историю. В коллекции нашего музея теперь хранится один из них — двухметровой высоты свиток, на котором всего семью иероглифами рассказана вся та самая длинная история, которую вы только что прочитали: «Один меч. Четыре копыта. Небо Евразии».

Дружить с драконом

Экспонат № 10

Знак Японско-русского общества дружбы образца 1906 года

В собрании японских редкостей историка из Хабаровска Алексея Сергеевича Колесникова есть уникальный знак. Значок. Металлический символ принадлежности к некоему Японско-русскому обществуНитиро кёкай). Со скрещенными русским и японским флагами, обилием растительности (Японию символизируют сакура и хризантема, Россию — дуб и лавр), в черной лаковой коробочке, в каких обычно в Японии держат награды. Он и выглядит как маленький орден на лацкане — фрачник.

Кому конкретно принадлежал именно этот знак, неизвестно. Да и с самим обществом все не очень просто. Подобного рода «народных» организаций существовало и существует в Японии несколько. В годы наибольшего сближения наших стран, когда полетел в космос Гагарин или разлетелся на куски Советский Союз, их стало особенно много. Но наш знак старый, очень старый. По некоторым признакам, он изготовлен в начале ХХ века, а значит…

Алексей Колесников в своем исследовании выяснил: меморабилия относится к первой подобной организации, созданной в Токио то ли в 1902-м, то ли в 1906 году{33}. Известно, что одним из учредителей-консультантов общества стал кадровый дипломат Андо Кэнсукэ — соратник министра и посла в Петербурге Эномото Такэаки (Такэюки), успевший еще в 1876 году послужить на Сахалине, а затем переехавший в русскую столицу. Весной 1906 года группу желающих дружить с Россией возглавил граф Тэраути Масатакэ — бывший военный министр и будущий премьер-министр Японии. Вице-президентом стал Гото Симпэй — бывший глава гражданской администрации японского Тайваня, будущий губернатор Токио и министр в нескольких кабинетах японского правительства. Как раз в то время, через полгода после окончания Русско-японской войны, Гото и Тэраути приступили к налаживанию работы в Китае Южно-Маньчжурской железной дороги (ЮМЖД). Возможно, это был главный трофей войны: грандиозная госкорпорация — один из основных инструментов осуществления колониальной политики Японии в Поднебесной, своеобразный пищевод Японской империи, соединяющий ее маньчжурский рот с токийским желудком. Дружить с Россией руководителям ЮМЖД, упиравшейся в нашу Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), требовалось по долгу службы, так же как и другим членам общества. Среди них числился дипломат Мацуока Ёсукэ, которому еще предстояло возглавить ЮМЖД, а потом — последнему в истории — представлять Японию в Лиге Наций, в 1941 году подписать советско-японский пакт о нейтралитете и жать руку Сталину на Ярославском вокзале, а в 1946-м умереть в тюрьме в ожидании суда. Дружили с нашей страной «отец японского капитализма» Сибусава Эйти и ветеран Русско-японской войны профессиональный разведчик и будущий военный министр Араки Садао. Последний с 1909 года служил в России в разных должностях, в 1913-м был арестован в Сибири по подозрению в шпионаже, но ненадолго, а в Первую мировую оказался награжден двумя русскими орденами. Участвовал Араки и в японской интервенции в Сибири, и по совокупности опыта работы против России мог считаться отличным военным экспертом по Советскому Союзу. После Второй мировой войны он был приговорен Международным военным трибуналом для Дальнего Востока к пожизненному заключению, но в 1955 году вышел на свободу. Числилось в этом обществе еще немалое количество любопытнейших персонажей, однако самое интересное заключается в том, что Алексей Колесников в итоге своего расследования пришел к абсолютно правильному выводу: изначально Японско-русское общество было основано не в 1906-м, а в 1902 году, а инициатором его учреждения стал человек по имени Утида Рёхэй.

Родившийся в 1874 году в семье бывшего самурая с острова Кюсю под именем Утида Рёгоро, он принял наследование семейной школой дзюдзюцу, так и называвшейся: Утида-рю, школа Утида. Мальчик с детства интересовался японской историей, воспитывался на еще не заглохшем в провинциальной Фукуоке, в отличие от Токио, культе бусидо — Пути воина, изучал разные виды единоборств и вообще рос чрезвычайно активным во всех отношениях пареньком. Несколько своеобразному направлению его развития способствовало то, что дядей ему приходился Хираока Котаро — один из создателей крайне правого националистического общества Гэнъёся (и заодно предок знаменитого писателя Мисима Юкио). Со временем Утида тоже вступил в Гэнъёся, но в 1901 году, когда ему исполнилось 27 лет, создал похожую организацию, с более свободными правилами и широкими задачами — Кокурюкай.

Об это название до сих пор спотыкаются многие авторы, ибо в первой половине ХХ века, когда общество стало известно во всем мире, с легкой руки американских исследователей оно переводилось буквально, по иероглифам: Общество Черного драконаили, в старом написании,Сам Утида Рёхэй был категорически против «кальки», а нынешние его последователи (Кокурюкай существует и сегодня) утверждают вслед за ним: буквальный перевод не отражает истинной сути названия. Заключается же она в том, что Черный дракон — это китайское название реки Амур. В начале ХХ века по-японски оно писалось как — Кокурюто. Следовательно, правильно было бы именовать Кокурюкай в переводах как Общество реки Амур или просто Амурское общество. Тем более что любивший, как истинный сын своего времени и своего социума, красивые выражения, Утида пояснял: «Название нашего союза происходит от местности, где ветер созывает облака над рекой, от местности, которую, как мечту, увидел наш отважный воин»{34}. На то, чтобы сделать мечту достижимой для «отважного японского воина», и была направлена вся последующая деятельность главы Кокурюкай.

Сам Утида Рёхэй (теперь его звали так) к 1901 году не только побывал на Амуре, но и очень неплохо изучил Сибирь и бόльшую часть Приморья с Забайкальем. Стимулом для этого послужила, как он считал, необходимость кровью смыть оскорбление, нанесенное Россией Японии. В 1895 году по итогам войны с Китаем Токио получил в качестве трофеев Тайвань и Ляодунский полуостров. Однако представители «великих держав» вмешались в перераспределение богатств и заставили вернуть полуостров Китаю, а Россия немедленно арендовала его у Пекина и приступила к строительству порта Дальний и крепости Порт-Артур. Из Маньчжурии на Ляодун потянулась железная дорога — та самая: Южно-Маньчжурская, ЮМЖД. Утида Рёхэй написал тогда, что это «не может не вызвать негодования»: «Прежде всего, я собираюсь изучить внутреннее положение России и отомстить». Причина понятна, цели ясны, осталось приступить к работе: с его тяжелой руки началась полувековая эпоха участия в разведывательной деятельности против России многочисленных националистических обществ Японии.

Вопрос этот еще не очень хорошо изучен{35}, можно предположить, что сильно мифологизирован за пределами узкого круга исследователей, но, бесспорно, Кокурюкай стал своеобразным знаменем подобной деятельности, а среди его активных членов «засветилось» немало как профессиональных разведчиков, так и добровольных фанатов-русофобов. Некоторые из них, вроде упоминавшегося в пройденном нами зале в связи с рекордами по поглощению сакэ, Фудзита Сэйко, открыли для себя охваченную хаосом и войнами Маньчжурию как полигон для испытания самых разнообразных навыков синоби.

К созданию Кокурюкай и Японско-русского общества дружбы Утида Рёхэй подтолкнули одни и те же события. В 1896 году он приехал во Владивосток, где на территории буддийского храма Урадзио хонгандзи открыл додзё — зал для занятий боевыми искусствами. Преподавал только японцам (их насчитывалось несколько десятков человек). Что именно, неизвестно. Возможно, Кодокан-дзюдо, в котором имел высокую степень мастерства. Возможно, свою школу — Утида-рю, в которой появились важные дополнения в духе синоби: например (пусть и не им изобретенные) приемы работы со шляпой-котелком и с зонтом в качестве оружия против полиции — русской, конечно же. Цель — знакомство со страной пребывания: «Я обучаю молодых людей дзюдзюцу, но в действительности я замыслил изучать Россию».

Выполняя эту задачу, 17 августа 1897 года Утида отправился из Владивостока в Санкт-Петербург. По тем временам путешествие стало кратким — всего десять месяцев туда и обратно, но позволило Утида сделать далекоидущие выводы о том, как Россия осваивает Сибирь: «Это действительно внушает трепет. Если все будет оставаться в таком положении лет десять, прямо над Японией нависнет мощное государство». Нашлись и резоны, которые должны были успокоить японцев. В них тоже нет для нас ничего нового: «Мораль в России находится на низком уровне, политика прогнила окончательно… Революционеры пользуются ситуацией в своих целях и планируют свержение самодержавия. В ответ российское правительство усиливает тайную деятельность за границей и еще упорнее берет курс на внешнюю агрессию. Следовательно, Япония не сможет решить проблемы, имеющиеся в отношениях с Россией, дипломатическим путем, и тогда крупные столкновения неизбежны. Как раз сейчас, если между Россией и Японией возникнет конфликт, нет сомнения в том, что нашу армию ждет верная победа, а Россия, исходя из того положения, в котором страна находится сегодня, будет разгромлена».

Далее Утида довольно подробно, по пунктам, описал, в чем он видит главные проблемы России, где находятся ее болевые точки, в которые следует нанести удар не только японской армии во время войны, но и японским тайным службам в период подготовки к ней. Деятельность военного атташе в Петербурге полковника Акаси Мотодзиро в этом свете выглядит как исполнение рекомендаций Утида Рёхэй: всяческая помощь извне российским революционерам — вплоть до снабжения их орудием и взрывчаткой, организация мятежей в крупнейших городах, развал страны изнутри с целью лишить ее возможности вести войну на Дальнем Востоке.

Из Петербурга во Владивосток Утида выехал с очередным «исследователем Сибири» майором Нонака Кацуаки, а по прибытии на родину с самурайской прямотой продолжил излагать свои мысли в большой статье, вывод которой был предсказуем для постоянных читателей «философа правого толка»: «Продвижение России на Дальний Восток невозможно остановить путем дипломатических переговоров. Наша страна должна выступить неожиданным для неприятеля образом. Необходимо быстро подняться и начать сражение». Россия — неприятель. Не друг. Недруг.

Утида Рёхэй был нетерпеливым (особенно для японца) человеком. Он настойчиво требовал от властей скорейшей реакции на свои сигналы, а в 1900 году, когда понял, что не дождется, решил сам, с группой соратников, организовать в Маньчжурии грандиозную провокацию, которая втянула бы Россию в войну — он вполне созрел для того, чтобы перейти к диверсиям. Однако японское правительство и военное командование, которые держались полностью в курсе намерений Утида, смотрели на это дело иначе и настойчиво посоветовали энтузиасту воздержаться от резких движений. Вот тогда, в январе 1901 года, вынужденный сидеть сложа руки Утида и организовал Кокурюкай, чьей «…первой неотложной задачей является война с Россией и изгнание ее войск из Азии». Название общества лучше и придумать было невозможно. Кокурюкай — звучит красиво, грозно, а для посвященных еще и сразу указывает на место действия — Общество реки Черного дракона: все туда!

Через месяц Кокурюкай приступил к выпуску агитационных материалов: информационных бюллетеней антироссийского характера, которые вскоре сами собой сложились в книгу «Гибель России». Презентацию назначил на сентябрь 1901 года. Цензоры, прочтя макет, схватились за голову: это была бомба — провокация против России не хуже той, что Утида задумывал в Маньчжурии. Его необходимо было остановить. Во время внезапного налета на типографию полиция изъяла все пять тысяч экземпляров, но и тогда Утида не сдался. Он вынужденно вычеркнул из рукописи наиболее одиозные пассажи, и в ноябре книга под совершенно нейтральным названием «О России» все же увидела свет. А дальше произошло самое удивительное: Утида Рёхэй обратился в полнейшего русофила.

Собственно, сам он утверждал, что являлся таковым всегда и до сих пор его просто неверно понимали: «Я никогда не испытывал враждебных чувств по отношению к славянам. Не произносил резких, неприятных слов в их адрес, не играл на чувствах японцев, содрогающихся от страха перед Россией. Я буду счастлив, если действия России внутри страны и на дипломатическом поприще будут гуманны. Человечество должно быть мирным. Поэтому неверно было бы считать, что я думаю только о тех опасностях, о которых писал».

Чуть позже он разъяснял свою позицию, которая спустя какие-то полтора десятилетия ляжет в основу чрезвычайно популярной в Японии мировоззренческой «вилки» — гармоничного сочетания советофобии и русофильства: «По отношению к России, к русским у нас нет никаких дурных чувств. Грех лежит на русском правительстве». Путь искупления греха Утида видел только один: разгром России в неизбежной войне и смена этого правительства на другое, приемлемое для Токио.

Поскольку миролюбивый глава Кокурюкай оказался не в силах развязать войну самостоятельно, он решил сосредоточиться на подготовке кадров, которые могли бы пригодиться на полях сражений. Например переводчиков. Утида не уставал критиковать официальные власти и в этом вопросе: «Если среди наших дипломатов и находятся те, кто говорит по-русски, уровень у них хуже, чем у бродящих по Сибири японских проституток», а потому сам открыл языковую школу. Логично, что следующим шагом стало создание общества дружбы с Россией.

Его проект Утида представил в сентябре 1901 года — одновременно с первым вариантом «Гибели России» — влиятельнейшему политику, четырехкратному премьер-министру и автору японской конституции Ито Хиробуми. Тот согласился, и в 1902 году Японско-русское общество появилось на бумаге. Утида Рёхэй вошел в состав его правления вместе с несколькими представителями токийского бомонда, а формальным главой организации стал экс-посол в Санкт-Петербурге Эномото Такэаки.

Но времени до войны оставалось слишком мало — подружиться с Россией глава Кокурюкай и его сторонники не успели. Хотя пытались. Весной 1902 года Утида решил вступить в переписку с Главным штабом Военного министерства Российской империи и прислал один из номеров журнала «Кокурю» с предложением и впредь обеспечивать наших военных своей продукцией. Трудно сказать, зачем ему это было надо, но в любом случае ситуация напоминала сказку про лису и журавля. В центральном аппарате русского военного ведомства не нашлось ни одного специалиста, способного прочитать то, что прислал Утида, а к университетскому преподавателю японского языка Куроно обращаться почему-то не стали. 31 марта 1902 года начальнику Главного штаба генерал-адъютанту В. В. Сахарову пришлось доложить военному министру А. Н. Куропаткину: «В виду того, что в распоряжении Главного штаба нет лица, знающего японский язык, непосредственное ознакомление, согласно резолюции Вашего Высокопревосходительства, с содержанием журнала “Коку-ли” (так «Кокурю» значился в переписке. — А. К.) для Главного Штаба является невозможным»{36}.

Журнал был отправлен для перевода в Хабаровск. Если бы Утида знал о такой реакции, он, возможно, окончательно разочаровался бы в возможностях дружбы с Россией и основал бы еще одну школу переводчиков — в Петербурге. Однако не похоже, чтобы он так уж разрывался между дружбой и войной. Он написал очередную брошюру, призывающую как можно скорее начать боевые действия, а чтобы правительство, как в прошлый раз, не нарушило его планов, опубликовал ее в корейском Пусане: «Сегодня, говоря о русских, мы можем говорить только о войне…»

О содержании «Гибели России» в российской столице стало известно от военно-морского агента в Токио капитана 2-го ранга А. И. Русина, который в мае 1902 года докладывал в Главный морской штаб: «Подобная деятельность Амурского общества достигла своего апогея в прошлом году изданием брошюры под заглавием “Гибель России”, стремившейся доказать, что Япония в случае столкновения с Россиею имеет все шансы на успех и потому должна без промедления вызвать войну. Брошюра была написана в таких резких выражениях, что японское правительство, вообще крайне снисходительное к подобным образчикам гласности (в особенности по адресу России), сочло нужным запретить и конфисковать издание, почему достать таковую брошюру трудно, разве за большую цену»{37}.

К тому времени, когда капитан Русин писал эти строки, Утида уже переквалифицировался в русофила. Но… «Поскольку инициатором учреждения этого ЯРО был не кто иной, как Утида Рёхэй, — заметил Алексей Колесников, — то ренессанс отношений и расцвет торговли должен был начаться… после ожидаемой победоносной войны Японии с Россией». Так и случилось. Но это уже другая эпоха, другой зал нашего музея, а мы еще здесь не всё посмотрели.

Капитан Сорви-голова{38}

Экспонат № 11

Триптих работы Ёсикуни «Самопожертвование капитана Хиросэ», 1904 год

У этого военного бога Японии с чудным для русского слуха именем — Хиросэ Такэо на первый взгляд не может быть ничего общего со средневековыми синоби. Хиросэ — историческая фигура, морской офицер, жил относительно недавно, свой подвиг совершил в 1904 году. Искусство ниндзюцу — в его традиционном понимании, как мы знаем, к тому времени окончательно кануло в Лету, и лишь формально этот человек занимался тем же самым, что и его профессиональные предшественники, — шпионажем. Но, собственно, этого и достаточно, ибо есть в Японии понятие, которое часто и легко объединяет несоединимое — Традиция. И пример Хиросэ Такэо — яркая иллюстрация этого явления в истории ниндзюцу.

В советское время людей, родившихся в 1917 году, принято было называть «ровесниками революции». Хиросэ Такэо родился в 1868 году и стал ровесником японской революции, вошедшей в историю как Реставрация Мэйдзи. Как раз тогда началась формальная передача власти от военного диктатора (сёгуна) императорскому правительству и стартовала грандиозная модернизация страны. При желании такое совпадение вполне можно объявить мистическим, тем более что в жизни Хиросэ оно отнюдь не единственное. Ему как будто суждено было стать героем новой, милитаристской Японии и бронзоветь в этом образе до конца Второй мировой войны, в определенном смысле продолжив линию судьбы «идеального героя» — полузабытого, но вновь возвеличенного в эпоху Мэйдзи полководца XIV века Кусуноки Масасигэ.

Когда сёгунат потерпел поражение, а монархия была «восстановлена» (потому и Реставрация, а не Революция), этот средневековый самурай был вознесен на пьедестал воинской доблести. Сначала в фигуральном смысле, а затем, после победы в первой Японо-китайской войне, в буквальном — в виде грандиозного памятника в европейском стиле, возведенного прямо напротив императорского дворца. Причиной внезапной героизации и всеобщего почитания в масштабах страны стала фанатичная верность Кусуноки императору Годайго во время непримиримого противостояния того с сёгунатом — прямая аналогия с событиями Реставрации напрашивалась сама собой. В 1336 году Масасигэ, его младший брат и небольшая дружина оказались окружены врагами и в этой безвыходной ситуации вынуждены были совершить сэппуку и пронзить друг друга мечами. Погибли оба, и, в соответствии с одной из легенд, перед тем как вскрыть себе живот, Кусуноки-младший признался Кусуноки-старшему, что хотел бы семь раз возродиться в мире людей, чтобы раз за разом поражать врагов страны. Со временем эту фразу приклеили к устам старшего брата (ему — более харизматичному, она шла больше, а может, и правда, это он ее придумал), а «страну» заменили на «императора». Лозунг «Семь жизней за императора!» стал девизом солдат Японии, сражавшихся и умиравших за своих божественных монархов, начиная с похода в Китай 1894–1895 годов и заканчивая безумными атаками камикадзе в конце Второй мировой войны. Когда Кусуноки был еще жив, император Годайго даровал ему необычный герб: хризантема (императорский символ), наполовину погруженная в воду. Эмблема, названная кикусуй (кику — хризантема, суй — вода. Вспомнили название сакэ?), означала, что род Кусуноки поддерживает императорскую династию подобно тому, как волны поддерживают на плаву цветок, и победить природу невозможно. С началом последней японской войны кикусуй стал особенно популярным символом среди военных, и сразу несколько подразделений смертников — моряков и летчиков получили такое название. Да и сегодня сувениры с кикусуй чрезвычайно популярны среди японских правых.

Обо всем этом не было бы смысла здесь вспоминать и рассказывать, если бы не сразу два важных обстоятельства. Во-первых, Кусуноки Масасигэ считается (и судя по имеющимся источникам, справедливо) одним из первых специалистов по использованию синоби в Японии. Строго говоря, сам по себе иероглиф — нин в японских исторических документах впервые появляется в воинской повести XIV века «Тайхэйки», рассказывающей о подвиге Кусуноки, и сразу в понятном нам значении: речь идет о задействовании Масасигэ диверсантов в войне против врагов императора{39}. «Тайхэйки», а следом и два специализированных трактата о ниндзя — «Бансэнсюкай» и «Сёнинки» с завидной категоричностью утверждают, что Кусуноки активно и умело руководил синоби. Поэтому, несмотря на неподтвержденность (и скорее всего, на неподтверждаемость) этой версии, Кусуноки возводят в число наиболее важных для развития ниндзюцу исторических персонажей. Сын же Масасигэ — Масанори, продолживший дело отца, упоминается и вовсе в связи с особой школой ниндзюцу, полученной в наследство: Кусуноки-рю.

Во-вторых, согласно той же «Тайхэйки», после самоубийств братьев Кусуноки их примеру последовали 50 самых близких (возможно, и самых информированных в отношении ниндзюцу Кусуноки-рю) их вассалов и сослуживцев. Однако среди тех, кто выжил и потом сопровождал Масанори и двух других его братьев — Масацура и Масатоки, наверняка нашлись и синоби — ведь кто-то же поддерживал на плаву не только императора, но и школу? Через 11 лет после смерти отца Масацура и Масатоки оказались в аналогичной ситуации и тоже погибли, а с ними еще три десятка его единомышленников{40}. Погибла ли при этом школа? Кусуноки Масанори прожил относительно долгую жизнь и теоретически мог оставаться хранителем тайного знания. До сих пор существуют люди, считающие себя наследниками этого знания, у них есть свои последователи, а в конце XIX века, при жизни Хиросэ Такэо, таких вряд ли было меньше. Вот с одним из таких дальних наследников клана Кусуноки спустя полтысячелетия и свела судьба молодого моряка.

Дом Хиросэ на острове Кюсю сгорел во время подавления восстания «Последнего самурая» — Сайго Такамори в 1877 году. Семья бывшего низкорангового самурая перебралась поближе к Токио, а восемь лет спустя юный Такэо поступил в столичное военно-морское училище Цукидзи. В 1888 году училище перевели в окрестности Хиросимы — на остров Этадзима. Там преподавателем Такэо стал капитан-лейтенант Рокуро Ясиро. Сошлись эти молодые люди (Ясиро был старше Такэо всего на восемь лет) на почве увлечения дзюдо. Оба были выпускниками недавно открытой школы Кодокан, которая быстро завоевывала популярность по всей Японии, оба показывали серьезные успехи в этом новом единоборстве. Можно предположить, что Рокуро рассказал своему младшему коллеге и о том, что является прямым потомком одного из вассалов знаменитого Кусуноки Масасигэ — из числа тех, кто выжил в бесконечной резне далеких времен. Именно Ясиро Рокуро стал первым наставником Хиросэ Такэо в искусстве шпионажа.

Окончив училище далеко не в рядах отличников (64-е место в рейтинге среди восьмидесяти выпускников), но с высоким третьим даном черного пояса по дзюдо, Хиросэ отправился на службу во флот, а Ясиро, тоже оставивший училище, во Владивосток — как разведчик, с документами прикрытия на имя одного из многочисленных в русском Приморье японских коммерсантов{41}. В 1894–1895 годах и Ясиро, и Хиросэ участвовали в войне с Китаем, оба были награждены, но мысли обоих устремлялись значительно севернее. Рокуро даже успел перед войной начать учить Такэо русскому языку и был приятно поражен упорством, пусть пока и бесплодным, своего бывшего курсанта.

Сразу после окончания боевых действий Ясиро отправился в русскую столицу — на этот раз как военно-морской агент (так тогда называли атташе) Японии, а Хиросэ, еще год промучившись с варварским наречием, в планах на 1897 год записал себе под № 1: «Самое усердное изучение русского языка»{42}. Его мечта сбылась. Руководство военно-морской разведки, впечатленное, как и Ясиро, рвением не самого способного, но добросовестного и усидчивого офицера и с учетом ходатайства его старшего друга, отправило его в июле 1897 года в Петербург — вслед за возможным наследником школы Кусуноки-рю исполнять завет ее основателя: «Когда не знаешь положения дел у противника, выработать план трудно. Поэтому знать положение дел у противника жизненно важно… И в мирное время следует посылать синоби в разные провинции, заставляя их собирать сведения о тамошних нравах и обычаях. Поспешно такие вещи не делаются»{43}.

Хиросэ и не спешил.

По пути к новому месту службы капитан почти повторил маршрут знаменитого восточного вояжа цесаревича Николая Александровича в 1890–1891 годах, только наоборот. Он посетил Китай и Индокитай, а в Россию въехал через Европу — через Францию, Германию в Царство Польское. Утомленного впечатлениями разведчика на вокзале в Петербурге тепло встретил старый друг и наставник — капитан 3-го ранга Ясиро, сопроводивший его на свою квартиру на Пушкинской улице. Следующие два дня ушли на представление японским дипломатам и сотрудникам Морского министерства Российской империи, против которого Хиросэ предстояло работать. На третий день — 28 сентября атташе посольства Отиаи Кэнтаро познакомил моряка с некой мадемуазель Сперанской — «старой девой двадцати девяти лет», преподававшей японским дипломатам русский язык{44}. Весь следующий год Хиросэ слыл ее примерным учеником. Но в конце лета 1898 года во время празднования своих именин учительница недостаточно почтительно высказалась в адрес императора Мэйдзи. Ученик, задетый словами неотесанной варварши, вспылил, нахамил ей и отказался далее считать ее своей учительницей. Сперанская плакала, каялась, просила прощения, но поздно: разведчик уже достаточно овладел русским языком, чтобы найти себе новую преподавательницу, а с весны 1899 года Хиросэ Такэо стал еще и студентом Санкт-Петербургского университета.

Здесь рассказ о биографии будущего покорителя женских сердец (под воздействием чар божественного капитана и по сию пору находятся некоторые отечественные дамы) необходимо поставить на паузу и кое-что объяснить.

Известные сегодня трактаты и наставления синоби прошлого, начиная с Фудзибаяси Ясутакэ, жившего в XVII веке, не подтверждают расхожего мифа о существовании традиции активного использования женщин в шпионском ремесле. До начала ХХ века ни как разведчики и агенты, ни как источники информации, получаемой от них «втемную», прекрасные создания не представляли особой ценности для разведки. Уж скорее в них таилась опасность непредсказуемости — главного врага любого системного занятия. А разведка — это именно система, служба. Случай с капитаном Хиросэ можно считать одним из первых примеров, когда свежесложенные легенды уверенно повествуют об успехах шпиона, достигнутых именно за счет умелого использования мужских чар. Правда, скорее всего, это именно легенды, а зафиксированный в документах и весьма удачный пример профессиональной эксплуатации женской темы появился много позже — лишь в ходе борьбы советской контрразведки против японцев, начавшейся четверть века спустя. Но эта история еще ждет нас впереди, а потому вернемся к Хиросэ Такэо.

Успехи бравого капитана в овладении языком (он даже пытался переводить на китаизированный вариант японского языка Пушкина) сопровождались карьерным ростом и победами на личном фронте. В марте 1899 года закончилась командировка у Ясиро Рокуро, он вернулся в Японию, и Хиросэ стал внештатным помощником нового военно-морского атташе капитана Номото. Вспыхнул и потух роман с голубоглазой, но бесперспективной в оперативном смысле дочерью выдающегося врача-дерматовенеролога Марией Петерсен[12]. Основатель колонии для больных проказой и вице-президент Русского сифилидологического общества Оскар Владимирович Петерсен несомненно интересовал японцев как источник знаний по борьбе с сифилисом — всемирным бичом той эпохи, но сам ученый этих знаний никогда не таил, много публиковался, а если бы и держал их в секрете, не самого высокого уровня развития военный моряк вряд ли разобрался бы в столь сложной медицинской теме{45}.

Оставив в покое Марию Оскаровну, Хиросэ Такэо одарил своим вниманием других интересных барышень, чье окружение могло представлять интерес для японской разведки. В июле 1899 года на приеме у морского министра в Петергофе блестящий офицер познакомился с полковником Анатолием Андреевичем Ковальским — старшим минным инспектором Морского технического комитета, чуть позже ставшим помощником главного инспектора минного дела Морского министерства{46}. Основа минного дела — электричество, и военный инженер Ковальский, автор учебника по минному делу и электротехнике, с 1890 года поддерживал тесные отношения с фигурой уж и вовсе стратегического масштаба — выдающимся изобретателем и преподавателем физики в Минном офицерском классе Александром Степановичем Поповым. Именно Попов и именно в это время занимался едва ли не самой насущной проблемой флота — внедрением радиосвязи на военных кораблях. Он был в курсе экспериментов Маркони и Эдисона, пытался усовершенствовать их аппараты и довести до уровня практического использования, работал в тесной связке с адмиралом Степаном Осиповичем Макаровым. Естественно, бурная деятельность русского изобретателя-оборонщика обратила на себя внимание главного на тот момент потенциального противника России на море — Японии. Как раз в 1899 году в японском морском министерстве появился Комитет по изучению беспроволочного телеграфа, где внимательно фиксировали любые новости из Петербурга об испытаниях этого технического новшества. Поступали они и от Хиросэ. Например, 10 ноября 1899 года он докладывал: «Согласно слухам и сообщениям печатных изданий, 20 ноября (по русскому стилю) между Кронштадтом и Ораниенбаумом установлено сообщение с использованием аппаратуры беспроволочной связи и проведены довольно успешно ее испытания»[13].

Ничто ни в этом, ни в последующих донесениях японского разведчика не говорит о том, что у него имелся источник информации в кругах, близких Попову или Ковальскому, — сплошь «слухи и сообщения». Однако близкое знакомство Хиросэ с 23-летней дочерью «минного полковника» Ариадной — установленный исторический факт. Учитывая служебное положение мужчин, в сознании последующих поколений он легко сопрягается со шпионской деятельностью Хиросэ. Тем более что японский разведчик действительно много занимался проблемой морской радиосвязи и даже, можно сказать, внес таким образом определенный вклад в разгром русского флота на Дальнем Востоке. Но Ариадна…

Можно было бы с чистой совестью считать, что Такэо связывала с ней чистая и светлая любовь, если бы как минимум не ходившие по Петербургу слухи о том, что невестой японского офицера была дочь другого русского полковника и, как на грех, тоже занимавшего очень интересную для японского Морского штаба должность. Очевидец этой истории военный врач Яков Кефели вспоминал: «Многие флотские офицеры хорошо знали Хирозе (Хиросэ. — А. К.). Он был до войны морским агентом в Петербурге. Ухаживал, но безнадежно, за красавицей-дочкой начальника Главного гидрографического управления, генерала Вилькицкого, сестрой мичмана Вилькицкого (впоследствии флигель-адъютанта), тоже очень красивого, моего соплавателя, первым пришедшего на “Таймыре” и “Вайгаче” из Великого океана в Атлантический через Северный Ледовитый»{47}.

Яков Кефели в своих мемуарах добавил служебного веса и Хиросэ, «назначив» его морским агентом, и Вилькицкому-старшему, раньше срока произведя его в генералы, но сама по себе попытка ухаживания любвеобильного японца, очевидно, имела место. При этом ключевое слово в приведенной цитате: «безнадежно». Внимание разведчика к дочери стратегически важного полковника Вилькицкого окончилось ничем: она вскоре вышла замуж за офицера-артиллериста Михаила Баскова. Теперь японец всерьез надеялся на благосклонность Ариадны Ковальской. Во всяком случае, о ней, а не о Вилькицкой он рассказывал своим родственникам, даже переводил для них (только ли для них?) на японский язык ее письма. Вот одно из них — очень трогательное и личное:

«Высокоуважаемый Такео-сан,

наконец-то я получила от тебя весточку, когда уже вконец отчаялась. Я очень обрадовалась, получив от тебя долгожданное письмо с открытками и фотографиями, что свидетельствует о том, что чувства твои ко мне остаются прежними и что ты не забыл о моем существовании. К сожалению, ты ничего не пишешь о себе — что ты, как ты, что делаешь. Мне ведь интересно, что ты делаешь, чем живешь.

Смысл моей жизни, радость моей жизни состоит в том, чтобы быть в курсе любой подробности твоей жизни. Мой брат Толя только что вернулся из путешествия на Восток, из путешествия в Японию. Он вернулся в совершенном восторге и говорит на каждом углу, что Япония — райская страна. И у меня нет оснований не думать так же — я тоже думаю, что Япония прекрасная страна. <…>

Мои домашние начинают вспоминать тебя все чаще и чаще. Мы до такой степени привыкли видеть тебя у себя и привыкли, что ты всегда с нами, что нам очень грустно без тебя.

Прежде всего, от всей души я желаю тебе всяческого счастья.

С глубоким уважением

Искренне твоя Ариадна Ковальская.

Целую.

P. S. Посылаю сделанные мною фотографии»{48}.

Наивность русской… нет, не девушки — наивность русской полиции в отношении иностранных разведчиков, действующих под легальным прикрытием, к числу которых относился и Ясиро Рокуро, и Хиросэ Такэо, и многие другие их коллеги, не перестает изумлять спустя даже сто с лишним лет после этих событий. Работа японцев над ошибками незадачливого синоби Савамура к началу ХХ века была выполнена с японским тщанием и старанием. Его наследники в погонах чувствовали себя на территории будущего противника как дома, с легкостью проникая в секретные министерства, становясь своими в домах секретоносителей и заводя романы с их дочерями. Им не было необходимости даже особо таиться, для переписки с Токио японцам не требовался шифр, как выяснил еще Фукусима Ясумаса. Мысль о том, что офицер — человек благородного происхождения, может одновременно быть «подлым шпионом», очень многим прекраснодушно настроенным русским военным и в голову не приходила. А если и приходила, то всегда находился кто-нибудь из генералов, кто подобным подозрением возмущался, и японские разведчики получали очередной карт-бланш на ведение своей деятельности в наиболее благоприятных условиях. Пример такого отношения — создание благожелательной обстановки для шпионов из Токио во время их путешествий по России. Одним из первых гостеприимством русских чиновных ротозеев по полной программе воспользовался Фукусима в 1892–1893 годах, а после него Сибирский тракт, Транссибирская магистраль стали привычным объектом для изучения японской разведкой транспортных и тыловых коммуникаций царской России — как раз на том направлении, которое интересовало Токио в первую очередь. В мае 1901 года шеф Хиросэ в Петербурге, капитан 1-го ранга Номото тоже решил вернуться домой этим путем. Начальник Заамурского отряда пограничной стражи генерал В. В. Сахаров, не испытывавший иллюзий в отношении «самурайского» благородства, попытался было воспротивиться и обратился к директору канцелярии Министерства иностранных дел В. С. Оболенскому:

«Милостивый государь князь Валериан Сергеевич!

…имею честь уведомить Ваше Сиятельство, что по военным соображениям нам крайне нежелательно разрешить офицеру военной службы проезд через все расположение наших сил на Дальнем Востоке, показывать ему наши пути сообщения и устройства тыла армии.

В случае если Ваше Сиятельство в силу иных соображений все-таки признаете затруднительным отклонить его ходатайство, то прошу не отказать мне в уведомлении о сем для соответствующих распоряжений об установлении за капитаном 1 ранга Номото негласного надзора во время его путешествия»{49}.

Бесполезно. Японский капитан получил разрешение, и чем ближе надвигалась война, тем больше все новых и новых «фланеров» из Токио пересекали Российскую империю из конца в конец. Вскоре после Номото, 16 января 1902 года по тому же маршруту отправился и Хиросэ Такэо. Прихватив с собою документы, коллекцию из 1100 марок, подаренную очаровательной Марией Петерсен, и даже любимые гантели, 4 марта он прибыл во Владивосток, а в конце месяца, в самый разгар цветения сакуры, вернулся на родину — чтобы подготовиться к приезду русской невесты.

К своему дому Такэо пристроил дополнительную комнату с паркетным полом, шторами на окнах и высокими — по-европейски — потолками, к которым подвесили люстры. Обустройством занималась сестра разведчика, которой он рассказал в письмах о своей русской возлюбленной. Племянница Такэо объясняла потом своей дочери: «…говорили, что дворянская барышня из России должна приехать вслед за дядей Такэо. Помнишь, там есть туалетный столик из красного сандалового дерева? Он тоже был заказан специально для той девушки»{50}. Похоже было, что бравый дзюдоист, моряк и ниндзя действительно собирался привезти Ковальскую в Японию. Возможно, даже обещал ей это, родственникам он показывал открытку с изображением девушки, напоминавшей, по его мнению, Ариадну. Это было невероятно мило, вот только, как известно, обещать — не значит жениться. Особенно если ты синоби, а невеста — дочь врага.

В ночь на 9 февраля 1904 года японский флот без объявления войны атаковал русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура. Через несколько часов, в полдень, мощнейший корабль эскадры контр-адмирала Уриу броненосный крейсер «Асама» дал первый залп по выходящим из гавани Чемульпо «Варягу» и «Корейцу». Началась Русско-японская война. Командовал «Асама» знаток России, покровитель Хиросэ и наследник клана Кусуноки капитан 1-го ранга Ясиро Рокуро.

Его протеже в это время находился под Порт-Артуром и в должности старшего минного офицера броненосца «Асахи» занимался проведением операций по блокированию в гавани русских кораблей. После первого месяца войны японцам стало понятно, что быстро справиться с осажденными не удастся и пора переходить к более изощренным тактическим приемам. Одним из одобренных вариантов стало выманивание кораблей противника на выставляемые по ночам минные поля или закупоривание выхода из гавани брандерами — тайно затапливаемыми в фарватере списанными японскими пароходами. Подобные операции абсолютно в духе ниндзя. Ведь по сути своей это были масштабные диверсионные акции, для удачного исполнения которых — в идеале — требовались специально обученные люди. Однако понятие «синоби» ушло в прошлое, а «спецназ» — еще не возникло. Ситуация напоминала не очень приличный анекдот: «Ж… есть, а слова такого нет». Но жизнь не анекдот, диверсии необходимо было осуществить, а для этого годились всего лишь смелые, решительные и исполнительные моряки — в определенном смысле «сорви-головы» (кстати, диверсиями же занимались и герои одноименного романа Луи Буссенара, написанного в 1901 году). Капитан 3-го ранга Хиросэ Такэо — любитель Пушкина, русских барышень и большой друг их братьев и отцов, некоторые из которых находились теперь в осажденной японцами крепости, подходил для такой работы как нельзя лучше.

Врач Яков Кефели в то время тоже находился в Порт-Артуре и оставил подробный рассказ о действиях японских морских диверсантов:

«Японцы сделали четыре попытки забить выход нашему флоту и принудить его к безактивности при подготавливаемых ими десантных операциях для захвата Квантунского полуострова. Каждый раз они увеличивали число брандеров, доведя их до двух десятков в последний раз, но не только не достигли цели, но чем дальше, тем легче отбивали их наши. Кажется, после третьих брандеров и я в числе многочисленных офицеров наутро поехал на один из них, выбросившийся под Золотой Горой. Погода была прекрасная, весенняя, солнечная. Опасались, что японцы заложили внутри брандеров адские машины, и так как они еще не дали о себе знать, то могут взорваться с опозданием под нами.

Опасение было чрезмерным. Эти взрывы им были нужны для утопления брандера в проходе. Они не заготовляли же их против случайных любопытных?!

Однако еще все боялись, с опаской входили и осматривались, ища электрических проводов. Для опасения налицо была странная приманка: на верхней палубе на стене машинного отделения крупными буквами по-русски мелом была сделана надпись, притом с грамматическими ошибками:

“Русские моряки, запомните мое имя! Я капитан-лейтенант Токива Хирозе. Мне (вместо я. — А. К.) здесь уже — в третий раз…”[14]

Офицеры, приезжавшие осматривать брандер, подолгу останавливались пред этим посланием своего мужественного противника, обсуждали его и даже снимали с него фотографии. Потом выяснилось, что для бедного Токива Хирозе это был последний раз… Он был убит в шлюпке, как мы потом узнали от японцев»{51}.

Первый рейд Хиросэ к Порт-Артуру оказался успешным. 24–25 февраля японцам удалось затопить на мелководье пароход «Хококу-мару». Вторая попытка была предпринята ночью 27 марта, когда Хиросэ вел к гавани пароход «Фукуи-мару» в сопровождении еще трех судов. Русские наблюдатели вовремя засекли все четыре брандера. Высланные на перехват эсминцы атаковали японские корабли, и «Фукуи-мару» стал тонуть раньше, чем предполагалось. Брандерной команде пришлось срочно покинуть судно, и когда все уже были в шлюпке, готовой отчалить от тонущего парохода, выяснилось, что не хватает старшины 1-й статьи Сугино Магосити, который закладывал на борту брандера взрывчатку, чтобы ускорить затопление корабля или подорвать русских моряков, если они приблизятся быстрее. Тогда Хиросэ совершил поступок, навеки прославивший его и приковавший внимание к его персоне куда больше, чем туманные достижения в деле военно-морского шпионажа. Храбрый офицер приказал подчиненным оставаться на месте до его возвращения, сам снова поднялся на борт парохода и, по словам ожидавших его матросов, трижды обшарил судно в безуспешных попытках отыскать Сугино. Решив, что того, видимо, сбросило в воду во время обстрела, Хиросэ наконец спустился в шлюпку. В этот момент русский снаряд оторвал ему голову (по другим данным, это произошло еще на пароходе).

Считается, что японские моряки подобрали фрагменты разбитого черепа Хиросэ — позже эти останки с беспрецедентными почестями были захоронены в Японии. Выловили и его окровавленную фуражку — время от времени она выставляется в Музее воинской доблести в Токио — и морские карты — тоже залитые кровью. Их подарили основателю и главе школы дзюдо Кодокан великому Кано Дзигоро. Узнав о гибели своего ученика, тот плакал, не стыдясь слез, и посмертно пожаловал Хиросэ 6-й дан дзюдо, минуя 5-й (в конце жизни у него был 4-й). Безголовое тело выловили русские моряки и со всеми возможными почестями похоронили в Порт-Артуре. Говорят, на церемонии прощания присутствовали братья Ариадны Ковальской и Веры Вилькицкой. Несмотря на все старания их «друга» и его однополчан, им удалось пережить войну и вернуться домой живыми.

Погибшего разведчика прославляли везде и как только можно. О нем писали русские газеты, и сам Александр Куприн восхищался подобными подвигами японцев в замечательном рассказе о пехотном синоби «Штабс-капитан Рыбников»: «Какая необъятная сила и какое восхитительное презрение к врагам! А морские кадеты, которые на брандерах пошли на верную смерть с такой радостью, как будто они отправились на бал? А помните, как какой-то лейтенант — один, совсем один, — пробуксировал на лодке торпеду к окончанию порт-артурского мола? Его осветили прожекторами, и от него с его торпедой осталось только большое кровавое пятно на бетонной стене, но на другой же день все мичманы и лейтенанты японского флота засыпали адмирала Того прошениями, где они вызывались повторить тот же безумный подвиг. Что за герои!»

В Японии в целях воспитания подрастающего поколения Хиросэ Такэо объявили Воинским богом. Ему установили три памятника. Самый помпезный и большой в 1910 году возвели перед токийским вокзалом Мансэйбаси. Один из главных персонажей этой книги — выросший в Японии той эпохи писатель Роман Николаевич Ким в 1933 году едко заметил по этому поводу: «…капитан Хиросэ, беспробудный пьяница петербургских салонов до войны, тонет на брандере и выплывает вскоре, облицованный медью, на одном из перекрестков Токьо…» В конце Второй мировой войны памятник повредила американская авиабомба, а когда пришли американцы, местные власти не решились беспокоить главнокомандующего оккупационными войсками союзников генерала Дугласа Макартура просьбой о его восстановлении, справедливо полагая, что монумент диверсанту не послужит убедительным доказательством лояльности покоренного народа. Впрочем, сейчас на месте снесенного в 1947 году памятника сооружен небольшой мемориал, напоминающий о том, что там находилось раньше: своеобразный памятник памятнику.

И, конечно, повышенный после гибели и в воинском звании (до капитана 2-го ранга) Хиросэ Такэо изображался на гравюрах, картинах, вазах — на всем, на чем только можно было запечатлеть его лик. Даже на запонках печатали его портрет, эмблему рода Кусуноки и знаменитый девиз «Семь жизней за страну». На превращенном сегодня в музей флагманском корабле адмирала Того «Микаса» хранится дзюдоистское кимоно Хиросэ Такэо. Одна из основных экспозиций «Микаса» посвящена успехам японского радиоперехвата и вообще беспроволочного телеграфа, боевым крещением для которого стала Русско-японская война. Именно благодаря возможностям радиосвязи и свежепостроенных радиопередатчиков эскадра Того была своевременно информирована о втягивающейся в Цусимский пролив 2-й Тихоокеанской эскадре русского флота, что предрешило гибель пяти тысяч русских моряков. Мы так и не знаем точно, какова оказалась доля усилий Хиросэ Такэо в успехе японского военно-морского радиошпионажа, но можем с уверенностью говорить, что по крайней мере он приложил все усилия для победы своей страны.

Вряд ли этот вклад оказался особенно велик — в историю Хиросэ Такэо вошел не как гений разведки, а, выражаясь терминологией автора «Искусства войны» Сунь-цзы, на учение которого опирались авторы всех трактатов о ниндзюцу, как «шпион смерти». Он выполнял отнюдь не самые головоломные задачи (вспомним, что и во время учебы он славился как спортсмен, а не как сообразительный курсант), однако и для их осуществления требовались люди. Такие, как Хиросэ Такэо — честные, преданные и абсолютно лишенные комплексов. Он не стеснялся влюблять в себя столичных русских барышень, ища профита для своей разведки. Бравировал оставленными на брандерах посланиями на русском языке, прекрасно понимая, что многие из прочитавших их вспомнят и Ариадну, и Веру и наконец-то сообразят, чем на самом деле занимался в Санкт-Петербурге человек, за которого дочь полковника Ковальского могла выйти замуж, а сын полковника Вилькицкого называл его «мой старший братец Таке»{52}. Вспомнят, и многие из них посмотрят и на эту историю, и на девушек другими глазами.

На волне почитания первого Воинского бога в Японии сложили песню, посвященную Хиросэ. До 1945 года вряд ли хоть один мальчишка в стране не знал ее наизусть, и сегодня перевод ее на русский язык доступен в интернете:

Грохочут пушки и летят снаряды,

А над омываемой бурными волнами палубой,

Пронзая темноту, [несется] крик капитана:

«Где же Сугино? Сугино пропал!»

[Капитан] обшаривает по три раза все закоулки корабля,

Он зовет, но не слышит ответа, ищет, но никого не видит.

А корабль потихоньку погружается в волны,

И снарядов вокруг него падает все больше и больше.

Вот [подошла] шлюпка, и капитан мог бы сесть в нее,

Но внезапно исчез, [снесенный] прилетевшим снарядом.

Глубока печаль у входа в гавань Порт-Артура,

Хоть божественная [душа] и имя [капитана]

Хиросэ останутся [с нами]{53}.

Многие наши соотечественники и относятся к японскому герою с, возможно, даже бόльшим пиететом, любовью и почитанием, чем современные японцы. Хиросэ в их фантазиях предстает умным, благородным, мужественным, романтичным героем — японским рыцарем. Причин тому множество. Вероятно, одна из главных заключается в великолепном героическом финале его довольно заурядной шпионской биографии. Он погиб как герой, на виду у всех, подвиг его был поднят на щит как идеальный пример воинской доблести — и в Японии, и, как ни странно, в России. Как-то само собой получается, что жизни тысяч наших соотечественников, оставшихся кормить порт-артурских рыб и червей, оказались не так уж важны, раз эти люди не выглядели столь возвышенными героями, как великолепный Хиросэ Такэо. Они всего лишь погибли, в том числе и из-за его действий, защищая свою родину. Такое отношение врага — высшая награда для шпиона, для одного из самых известных синоби в японской истории. А раз уж зашла речь о наших жертвах той войны, нельзя не вспомнить о гибели адмирала Степана Осиповича Макарова. Тем более что история следующей меморабилии тесно связана с русским флотом, Нагасаки и японскими переводчиками.

Загадка одной открытки

Экспонат № 12

Открытка с изображением С. О. Макарова и с его инскриптом на имя А. А. Сиги

Экспонат № 13

Триптих работы Тосимицу «Гибель адмирала Макарова», 1904 год

В токийском букинистическом квартале Дзимботё есть магазинчик, который я посещал, кажется, чаще, чем в нем появлялись новинки. После того как там уже было скуплено все, что мне было нужно и оказалось по силам, я заходил в него скорее по инерции, нежели с намерением приобрести нечто конкретное. И вот, в очередной раз перелистывая с ходу узнаваемые гравюры и перекладывая с места на место знакомые папки с фотографиями, я неловко поднял, чтобы переложить, не вызвавшее моего интереса толстенное целлулоидное хранилище европейских эротических открыток начала ХХ века. Скользкие страницы сами собой перелистнулись, выплеснув наружу черно-белую фотографию. Подняв ее с пола, я понял, что потянуло меня к европейской эротике не зря. Вложенная, скорее всего, в альбом не по теме, а исходя из географической привязки – японское к японскому, иностранное – в эту папку, в руках у меня лежала фотография адмирала Степана Осиповича Макарова с его автографом: «А. А. Сиги на память от Фл. А. Макарова. Нагасаки». [Далее неразборчиво.] И на первый взгляд главной проблемой атрибуции снимка было установление личности этого «А. А. Сиги». На деле же это оказалось самым простым.

Еще до того как в 1855 году адмирал Евфимий Путятин не без помощи своего переводчика Иосифа Гошкевича сумел заключить первый полномасштабный договор с самурайским правительством, японские власти начали искать подходящее место для русской миссии в гавани города Нагасаки, с XVI века специально выделенного для общения с иностранцами. Как мы помним, годный участок земли нашелся у подножия горы Инаса на малонаселенном западном берегу бухты. Он принадлежал буддийскому храму Госиндзи, который и должен был на время приютить сановных русских посланников. Для размещения матросов и «обслуживающего персонала» предполагалось использовать территорию маленькой деревеньки, спускающейся к бухте, старостой в которой служил человек из древнего самурайского рода… Сига.

С прибытием сюда на ремонт фрегата «Аскольд» наши моряки стали постоянными жителями «русской деревни Инаса», как они прозвали это место. Староста деревни Сига Тиканори выступал в роли доверенного лица в общении местных властей с заморскими арендаторами, а его шестнадцатилетний сын Тикамото взялся учить русский язык, да с таким рвением, что когда на противоположном конце Японии – в городке Хакодатэ на снежном острове Хоккайдо открылось русское консульство, юноша отправился туда служить официальным переводчиком при первом русском консуле – Иосифе Антоновиче Гошкевиче. В сентябре – октябре 1872 года Сига уже переводил на встрече великого князя Алексея Александровича с императором Мэйдзи, а двумя годами позже отправился в Санкт-Петербург – сопровождать того самого первого посла Японии в России Такэаки Эномото, что обратился к дипломатической деятельности вскоре после заключения за политические убеждения. Тогда же, видимо, в Петербурге и, по одной из версий, под влиянием встречи с великим князем, Тикамото принял православие и вернулся в родную Инасу уже как Александр Алексеевич Сига.

Русские тем временем продолжали прибывать в Нагасаки, быстро обживаясь в Японии как дома. По образцу и подобию многих других иностранцев наши офицеры принялись заключать «временные контракты» на совместное проживание с местными женщинами, поскольку иногда стоянка кораблей продолжалась здесь месяцами. Историй, положенных в основу романа Валентина Пикуля «Три возраста Окини-сан», в Инасе произошло немало. Самая громкая из них хорошо известна и связана с целым букетом громких имен.

Когда в 1891 году в Нагасаки прибыл русский крейсер «Память Азова» с цесаревичем Николаем Александровичем на борту, переводчиком наследника престола служил все тот же Сига. Ему ли потом пришлось переводить и на встрече уже раненого цесаревича с императором Мэйдзи – этот вопрос не вполне ясен, но такое вполне возможно. Зато мы точно знаем, что Сиге довелось выступить толмачом для другого участника той миссии – служившего на «Памяти Азова» лейтенанта флота Владимира Дмитриевича Менделеева. Сын великого ученого женился в Нагасаки по контракту на японке по имени Така Хидэсима, но вскоре продолжил плавание. О том, что произошло с его японской конкубиной, молодой Менделеев узнал лишь из письма, переведенного для него Александром Сигой (орфография и пунктуация оригинала сохранены):

«Нагасаки 6/18 апреля 1893 г.

Дорогой мой Володя!

Я нестерпимо ждала от тебя письм. Наконец, когда я получила твое письмо, я от восторга бросилась на него и к моему счастью в то моменту г. Сига приехал ко мне и прочитал мне подробно твое письмо. Я, узнав о твоем здоровье, успокоилась. Я 16/28 января в 10 ч. вечера родила дочку, которая благодаря Бога здравствует, ей я дала имя за честь Фудзиямы – Офудзи. Узнав о моем разрешении на другой день навестили меня с твои друзья-офицеры и кроме того от многих знакомых дочка наша Офудзи получила приветствующие подарки. Все господа, которые видели милую нашу Офудзи говорили и говорят, что она так похожа на тебя, как пополам разрезанной тыквы. Этим я крайне успокоился мрачный слух, носившийся при тебе. Теперь я получила от Окоо-сан присланные от тебя 21 ен.

Имея твоя дочка мне нельзя и не желаю выйти другим замуж и потому я с дочкою буду ждать тебя. Мне должно возвратить дом, где мы живем, и купить дом, где будем жить. Мы с дочкою будем ждать тебя от тебя извести. Я желаю послать тебе как можно поскорее фотографическую карточку нашей дочки, но теперь еще не сделана, а пошлю при следующем письме.

Мы с дочкою молимся о твоем здоровье и чтобы ты нас не забывал ибо ты есть наша сила.

Твоя верная Така»{54}.

Впрочем, связь семьи Менделеевых с Японией – отдельная и уже неплохо изученная тема. Нам же, зная теперь, кто такой Александр Алексеевич Сига, следовало установить главное: когда и при каких обстоятельствах адмирал Макаров мог подписать ему свое фото – ведь такой инскрипт дорогого стоит.

Хорошо известно, что весной 1895 года Макаров, тогда контр-адмирал и начальник штаба эскадры вице-адмирала Сергея Петровича Тыртова, побывал в Нагасаки. Значит, тогда же и встретился с Сигой, тогда и поставил автограф? Кстати, а что за странность такая была у японцев: выпускать открытки с иностранными полководцами? Пожалуй, к этому кусочку бумаги вообще стоит приглядеться повнимательнее, и тогда… нас ждет не самое приятное открытие.

Надписи, отпечатанные ниже портрета красноватым шрифтом, критически не совпадают по смыслу. По-английски там написано vice-admiral Makaroff (пусть и с окончанием фамилии на французский манер – в данном случае это непринципиально). По-японски же несколько иное: Макарофу тюдзё то дзихицу, что значит «вице-адмирал Макаров с собственноручной подписью», то есть с автографом!

Это может означать только одно: не открытка с портретом адмирала была подарена Макаровым Сиге, а с фотографии Макарова, подписанной им для Сиги, была потом отпечатана эта открытка. Получается, что в какой-то момент, – скорее всего, после Русско-японской войны (соответственно, уже после гибели адмирала), когда наши полководцы стали хорошо известны и в каком-то смысле даже популярны в Японии, там выпустили серию открыток с изображением побежденных, но уважаемых врагов. Напечатаны они с использованием инскриптов как минимум из одной частной коллекции – Александра Алексеевича Сиги. Техника печати оказалась столь высокой, что сегодня, глядя на подпись Макарова, даже не возникает мысли, что это не подлинник, а лишь его полиграфическое воспроизведение. И всё же…

Когда Макаров и Сига встретились? На фото плохо видно, но погоны Макарова выглядят странно и совсем не похожи на вице-адмиральские. Так и есть: Степан Осипович изображен на фото еще в мундире и при погонах флигель-адъютанта. Сокращение «от Фл. А. Макарова» означает не «от флота адмирала», как может показаться поначалу, а «от флигель-адъютанта», а значит, речь идет о значительно более ранних временах.

Действительно, во время службы капитаном корвета «Витязь», исследуя Тихий океан (он потом напишет об этом книгу, которую так и назовет: «“Витязь” и Тихий океан»), Макаров дважды заходил в Нагасаки: летом 1887 и 1888 года. В первом случае корабль ушел из Инасы в начале июня, а во втором – в начале июля, и раз это так, то плохо читаемые буквы в конце инскрипта могут означать «3 июня» или «3 июля», когда капитан 1-го ранга, флигель-адъютант Макаров и мог подарить на прощание свое фото лучшему знатоку русского языка и наверняка его добровольному гиду по Нагасаки Александру Сиге, не ведая, что спустя более чем век оно вылетит из эротического альбома букинистической лавки в Токио.

После Русско-японской войны Александр Алексеевич Сига тяжело болел. Архиепископ Николай Японский, посетивший Нагасаки в сентябре 1909 года для отпевания русских жертв войны, останки которых были собраны с разных частей Японии для захоронения на кладбище близ Инасы, упоминал: «…неожиданно встречен был здесь, при выходе из вагона, многими русскими и немогущим ходить, переносимым на спине японцем – Александром Алексеевичем Сигою». И на обратном пути: «…собрались проводить еще больше, чем было при встрече; несомый на спине слуги Сига также был, что тяжело видеть»{55}.

Логично предположить, что в последние годы жизни у старого переводчика возникали материальные проблемы, в том числе и по причине болезни. Если японские журналисты узнали о коллекции автографов Сиги, они вполне могли предложить ему немного подзаработать на использовании подаренных фотокарточек. В то, что был не один, а несколько снимков, заставляет поверить еще один инскрипт на имя заслуженного переводчика – на этот раз на аналогичном макаровскому портрете военного министра генерала Алексея Николаевича Куропаткина:

«Александру Алексеевичу Сига от А. Куропаткина»,

и дата – 1903 год. Тем летом будущий командующий русскими войсками в Маньчжурии посетил Нагасаки, судя по всему, встретился там со ставшим уже живой легендой Александром Сигой и подписал ему свое фото. Интересно, что открытка с этим автографом попадается в интернете в разных вариантах – и как погашенная почтовая (на одном из отечественных форумов), и без штемпелей – на зарубежном аукционе, проданная там за четырехзначную сумму в европейской валюте.

Из известных на сегодняшний день дарителей только Куропаткин и пережил Сигу. Старый переводчик скончался в 1916 году в Нагасаки и был погребен в семейной усыпальнице своего рода, где стоят столбики с именами двух десятков его славных предков – в двух шагах от обширного русского кладбища, многих нынешних обитателей которого он когда-то знал лично.

А о том, насколько важны бывают переводчики для разведки, расскажет следующий экспонат эпохи штабс-капитана Рыбникова.

Дело «Корейки»

Экспонат № 14

Дело № 2396 Департамента полиции Секретного отделения о японце Куроно и других японцах, корейском посольстве, «Корейце» и китайском посольстве и о «Корейке» – Надежде Тимофеевне Ким, копия

Когда я знакомился с этими документами, временами мне начинало казаться, что на столе передо мною лежит неопубликованный пока детективный роман, повествующий о шпионских приключениях времен Русско-японской войны. Слежка за таинственными азиатами, опасные связи с хранителями военных секретов, прозрачные намеки на адюльтеры, внезапный ночной обыск у подозреваемой и еще более неожиданный результат досмотра – все это оно: дело Секретного отделения Санкт-Петербургского департамента полиции «…о “Корейке” – Надежде Тимофеевне Ким»{56}.

27 января (по старому стилю) японский флот атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре и одновременно вынудил к бою наши корабли на рейде Чемульпо в Корее. 31 марта под Порт-Артуром погиб броненосец «Петропавловск» с командующим Тихоокеанской эскадрой адмиралом Макаровым на борту. 18 апреля японская армия форсировала реку Ялу, отделяющую Корею от Китая, разбила стоявший там Восточный отряд генерала Засулича и начала вторжение в Маньчжурию. 19 апреля сотрудники Секретного отделения Департамента полиции Санкт-Петербурга завели «Список лиц, выясненных наблюдением за сношениями жены 2 гильдии купца гор. Владивостока Надежды Тимофеевой Ким, 29 лет», проживавшей на тот момент в русской столице.

Можно предположить, что причина возникновения интереса правоохранителей к жене дальневосточного купца с корейской фамилией имела более или менее случайное происхождение. В феврале 1904 года, с началом войны, директор Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи Алексей Александрович Лопухин приказал собрать сведения «обо всех японцах, в Петербурге и Петербургской губернии проживающих, и об их занятиях»{57}. Добросовестные исполнители заодно взяли на карандаш еще и всех китайских и корейских дипломатов в Санкт-Петербурге, справедливо полагая, что отличить корейца или китайца от японца по внешним признакам может оказаться совсем не просто (в деле то и дело фигурируют обороты типа «по виду японец или кореец»). Надежда Ким могла попасть в широкую полицейскую сеть и как «азиатка», имеющая подозрительные связи с миссией корейского посланника при дворе русского императора.

Так или иначе, весной 1904 года полиция организовала «филерские проследки» за Надеждой Ким. Агенты Секретного отделения тщательно собирали информацию о том, кто она, как и на что живет, с кем контактирует, если удается – с кем и о чем разговаривает. Словом, всё, до самых мелочей. Зафиксировали, конечно, и последовавшую вскоре смену места жительства. Рапорт об этом составил 28 мая 1904 года полицейский надзиратель Рыбников (еще одно совпадение фамилий реальных и литературных героев из одной и той же эпохи и темы):

«Проживающая по Каменноостровскому пр. в доме № 19, кв. № 13, жена 2 гильдии купца города Владивостока Надежда Тимофеевна Ким, с племянницей Екатериной 11 л. и сыном Романом 6 лет 28 сего Мая выбыли на жительство по Большому пр. Петербургской стороны угол Бармалеевой улицы в дом № 59/2, кв. № 9».

Женщина получила от наблюдателей незатейливую кличку «Корейка» – видимо, спутать ее было не с кем. Одного из основных «контактеров» Надежды Тимофеевны обозначили как «Брата», явно исходя от родственных связей с «Корейкой». И сам по себе этот персонаж – чрезвычайно любопытная личность.

Братом таинственный тридцатилетний кореец доводился не самой Надежде Ким, а ее мужу – купцу 2-й гильдии из Владивостока Николаю Николаевичу Киму или, по-корейски, Ким Пёнхаку. Корейское имя «Брата» – Ким Пёнъок, а русское – Евгений Николаевич Ким, и служил он сразу в трех местах: преподавателем корейского языка на кафедре китайской и маньчжурской словесности в Санкт-Петербургском университете, в корейской дипломатической миссии переводчиком самого господина посланника и… с началом Русско-японской войны – в Военно-статистическом управлении Генерального штаба Российской империи, то есть в военной разведке – все в том же качестве переводчик{58}. На всякий случай (ну а вдруг?) негласное наблюдение было установлено и за ним, и за его русской женой Марией Матвеевной («30 лет, блондинка, среднего роста, с правой стороны носа небольшая родинка, черная короткая жакетка, черная юбка и черная шляпа с траурной вуалью, кличка “Бородавка”»), и за проживавшей с ними вместе сестрой жены Верой Коргузаловой.

Еще один встречавшийся с ними всеми кореец получил кличку «Шрам»: «Брюнет, лет 25, выше среднего роста, без бороды, длинные крученые усы, на левом подбородке (так в документе. – А. К.) шрам. Летнее сероватое пальто, сероватые брюки, черный котелок». Личность зловещего «Шрама» в котелке, как и многих других персонажей этого полицейского дела, установить пока не удалось. Вообще, несмотря на обилие подшитых документов: отчетов, рапортов, сводок – по прочтении дела складывается впечатление, что полиция несколько хаотично воспринимала фиксируемые ей события. Возможно, так кажется оттого, что в материалах дела нет результатов ее аналитической работы, если таковая вообще проводилась. Неизвестно, например, что удалось узнать сотрудникам Секретного отделения о дальневосточных связях семьи Ким, а там очень многое должно было бы заинтересовать российскую полицию.

Супруг Надежды Тимофеевны и старший брат Евгения Николаевича был не просто купцом 2-й гильдии. Николай Николаевич Ким – Ким Пёнхак имел репутацию одного из самых уважаемых людей Владивостока, столпа коммерции и образца порядочности, являлся совладельцем кирпичного завода, строительной компании и судовладельцем. А еще – хозяином своеобразного светского салона, который любили посещать не только (а может быть, и не столько) русские особо важные персоны, но и крупнейшие представители иностранного, в основном японского, бизнеса в Приморье. К тому же по крайней мере частью своих предприятий Николай Николаевич владел на паях с японским партнером – известнейшим коммерсантом Дальнего Востока Сугиура Рюкити, встречавшим когда-то на вокзале триумфатора Сибири подполковника Фукусима как представитель одного из японских националистических обществ. Вместе с Сугиура Ким-старший исполнял подряды не только местных заказчиков, но и Военного министерства Российской империи, в том числе на строительство Владивостокской крепости – объекта, как мы понимаем, сугубо секретного и для Токио весьма интересного, особенно в преддверии войны. Так что Надежда Ким была не просто купеческой женой, а супругой предпринимателя немалого регионального масштаба и на редкость запутанных связей. А брат его, будучи личным переводчиком корейского посланника в Санкт-Петербурге, имел доступ ко многим секретам российско-корейских отношений, да еще и трудился в штаб-квартире русской военной разведки. Поставим себя на место разведки японской: было бы странно, если бы она не уделила Надежде Тимофеевне толику своего внимания. Возможно, именно так рассуждали в Секретном отделении, если там уже тогда знали примерно то, что знаем сегодня мы.

Результаты наблюдения за «Братом» и «Корейкой» в Петербурге тревожили полицию, но не давали явного повода для каких-то решительных действий. Вела себя Надежда Тимофеевна странновато, порой даже предосудительно, но… Вот, например, в мае 1904 года полицейские от неизвестного нам источника получили сведения о том, что она «сошлась с сыном квартирной хозяйки вдовы кронштадтского мичмана Пелагеи Михайловны Мильц». Ну что ж, Надежде Ким 29 лет, дома она, видимо, не была уже давно, вот и закрутила роман – с кем не бывает? Но полицейских чинов, далеких от ханжеских взглядов на общественную мораль, беспокоил вовсе не нравственный облик кореянки. Их насторожило интересное совпадение: этот самый сын квартирной хозяйки оказался состоящим «на действительной военной службе писарем Спетербуржского (так в документе. – А. К.) окружного Артиллерийского склада» 23-летним Львом Федоровичем Мильцем. Писарь окружных артиллерийских складов – не самая большая величина. Так, канцелярская букашка. Но человек, занимающий такую ничтожную должность, оставаясь совершенно незаметным, может знать массу военных секретов, особенно важных во время войны. Он не привлекает к себе внимание людей, наивно думающих, что тайнами владеют только генералы в высоких штабах. Однако профессиональные разведчики к таким наивным представителям рода человеческого не относятся, а шпионы японские, прославившиеся своим умелым использованием в работе подобных неприметных технических исполнителей, тем более. Так что напряженный интерес полицейских к этой легкой интрижке (сообщение о ней в рапорте жирно подчеркнуто и еще отчеркнуто сбоку синим карандашом) вполне можно понять. Тем более что сама Надежда Тимофеевна, живущая с двумя малолетними детьми, дала повод усомниться в том, что ее возможный адюльтер с юным Мильцем является единичным примером прискорбной, но объяснимой сердечной страсти женщины бальзаковского возраста.

Причиной дополнительного недоверия полиции к чувствам кореянки могла стать необычная визитная карточка, оставленная Надежде Ким одним из ее знакомых. Строго говоря, необычно выглядит не сама карточка, а текст, написанный карандашом поверх данных ее владельца («Михаил Михайлович Нежданов. Инженер путей сообщения») и на ее обороте. Его можно назвать распиской или договором:

«1903 г. декабря 12 дня, мы, нижеподписавшиеся: М. М. Нежданов и Н. Т. Ким, поддержали пари. Я, Нежданов, утверждаю, что у Н. Т. будет в июле 1904 г. ребенок, а она – что не будет. Выигравший имеет право потребовать от проигравшего все, что угодно».

Надпись на карточке походила бы на милую шутку, вещественное доказательство еще одного романа без последствий (ко времени ее обнаружения стало очевидно, что М. М. Нежданов проиграл и ожидаемого им события точно не произойдет), если бы не одно «но». Заключивший пари с Надеждой Ким человек служил, как тогда говорили, по Министерству путей сообщения, а значит, тоже мог быть в курсе стратегически важной информации. Ему могли быть доступны сведения о перебросках войск, вооружения, средств обеспечения военных нужд на фронт, в Маньчжурию. Могли. Но действительно ли он знал что-то важное? И что именно Надежда Ким потребовала от него как от проигравшей стороны? К сожалению, сохранившееся дело и в этом случае не дает ответа ни на один из поставленных вопросов. Материалы наблюдения неожиданно обрываются в августе того же 1904 года.

13 июля японские войска вышли непосредственно к Порт-Артуру и началась героическая оборона русской крепости. 28 июля погиб новый командующий русской эскадрой адмирал Вильгельм Карлович Витгефт, а еще через три дня сама эскадра оказалась окончательно заперта в Порт-Артуре. 11 августа началось тяжелейшее арьергардное сражение при Ляояне. За неделю до этого сотрудники Санкт-Петербургского Охранного отделения получили ордер на обыск квартиры Надежды Ким и внезапно нагрянули на Бармалееву улицу, дом 2/59. Руководили обыском большие начальники: пристав 1-го участка Петербургской части, фамилия которого почему-то в протоколе не упомянута, и чиновник особых поручений при министре внутренних дел Иван Мануйлов – еще одна легендарная личность тех времен. Так же, впрочем, как и присутствовавший при обыске его заместитель – штабс-ротмистр Отдельного корпуса жандармов Михаил Комиссаров. Об обоих стоит рассказать чуть подробнее, чтобы оценить уровень заинтересованности властей делом «Корейки».

Иван Федорович Манасевич-Мануйлов – человек с темным и запутанным происхождением, еврей-лютеранин, журналист, и с 1890 года (по другим данным – с 1888-го, то есть с примерно восемнадцати-двадцатилетнего возраста) сотрудник Охранного отделения (агент «Сапфир»). Являл собой весьма распространенный по всему миру на рубеже веков тип авантюриста – храброго, находчивого, легко меняющего имена, места жительства, профессии и не изменяющего только одному – своей беспринципности{59}. Много и весьма успешно Мануйлов работал на благо себя и Российской империи в Европе, где стал основным тайным соперником легендарного японского разведчика полковника Акаси Мотодзиро. Наградой агенту послужили «всемилостивейшее причисление коллежского асессора Ивана Мануйлова к дворянскому сословию» и орден Святого князя Владимира от государя-императора. В Россию Иван Федорович вернулся в июле 1904 года, когда наблюдение за «Корейкой» было в разгаре. Вернулся с багажом сведений о действиях японской разведки у себя на родине (архивы переполнены его донесениями) и немедленно принялся за реализацию полученной информации. Сразу же по возвращении именно он – Мануйлов возглавил только что созданное Отделение по розыску о международном шпионстве, то есть стал первым шефом одного из подразделений русской контрразведки. Его заместителем был назначен второй участник обыска на Бармалеевой улице.

34-летний Михаил Степанович Комиссаров – кадровый военный, перешедший в жандармы, славился острым умом шахматиста, блестящим образованием, представительной внешностью и таким же, как у его шефа, абсолютным отсутствием каких бы то ни было комплексов – отличная рекомендация для работы «в области шпионства». К тому же потомственный дворянин Ярославской губернии служил облагораживающим фоном для выкреста и выскочки Манасевича-Мануйлова, вокруг которого к тому же постоянно крутились слухи о его нетрадиционной ориентации.

Почему сразу оба этих таинственных и могущественных шефа только вчера учрежденной русской контрразведки пришли на обыск к купеческой жене, подозрения против которой в документах никак не сформулированы? Может быть, они таким образом входили в курс общей ситуации, когда полицейское начальство требовало максимальной активности в разгар войны. А может, срочно реализовывали все имеющиеся результаты наружного наблюдения по потенциальным японским связям в Петербурге. Проверяли всех – в надежде, что сеть зацепит крупную рыбу, а остальных можно и отпустить. На эту мысль наводит и тот факт, что спустя четверо суток, точно так же ночью, эта же группа сыщиков произвела обыск в квартирах бывших приказчиков чайного магазина «Васильев и Дементьев», что на Невском, японцев Сиратори (философа по образованию) и Такаки (кадрового морского офицера), и скорее всего, таких обысков было несколько. В случае с Сиратори и Такаки контрразведчиков ждала удача: были обнаружены рисунки мин и минных заграждений, важные сведения о русской армии и служебно-конфиденциальная переписка. Оба японца и жена Сиратори Елена Никулова были арестованы{60}.

Специалисты знают и об успехе организованного в структуре Военного министерства весной 1903 года – перед самой войной – Разведочного отделения во главе с ротмистром Владимиром Николаевичем Лавровым. Военная контрразведка (а это именно она) была создана для установления «негласного надзора за обыкновенными путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов, конечными пунктами – лиц, состоящих на нашей государственной службе и занимающихся преступною деятельностью, и связывающими звеньями между ними». Именно ротмистру Лаврову с его людьми удалось обезвредить агента полковника Акаси в Петербурге – ротмистра Н. И. Ивкова{61}. Пока разворачивалось наблюдение за Надеждой Ким, Ивков был арестован, препровожден в тюрьму, но 14 июня повесился в камере. А прояснил ли что-либо обыск у Надежды Тимофеевны? Нет.

Во-первых, сразу же выяснилось, что хозяйка квартиры дома отсутствует, и как она скрылась от профессиональных филеров, неотрывно за ней следивших, тоже осталось загадкой. Со слов дворника, Надежда Ким с сыном Романом за 11 часов до обыска внезапно «уехала на ст. Сиверская Варшавской ж. дор. к своему родственнику» – Евгению Киму, а полиция, до сих пор необыкновенно бдительная, этого не заметила.

Во-вторых, сам обыск, начавшийся в 1 час 15 минут ночи и продолжавшийся два часа, тоже не дал практически ничего: «…явно преступного в политическом отношении не обнаружено. В запертом дорожном сундуке был найден безкурковый пятизарядный револьвер и переписка на одном из восточных языков». Контрразведчикам пришлось уйти ни с чем, но это ли конец истории? Ведь они знали, где находится Надежда Ким, понимали, что с маленьким сыном она не сможет уехать надолго, да и организовать наблюдение за ними и Евгением Кимом на этой самой станции Сиверская наверняка тоже было возможно. Наблюдение и, вероятно, последующее задержание? Раз уж такие люди, как Мануйлов и Комиссаров, пришли во втором часу ночи домой к «Корейке», значит, у них были вопросы, которые они хотели ей задать.

Хорошо бы и нам узнать эти вопросы и тем более найти ответы на них. Но, увы, на этом дело обрывается, и, закрывая истрепанную папку, сегодня мы только можем сказать несколько слов о том, как сложились судьбы некоторых упомянутых в нем людей.

Обескураженные результатом обыска у Ким сыщики продолжили свою работу в контрразведке. Иван Манасевич-Мануйлов считается автором нескольких успешных операций против японской разведки в России, но в 1906 году он был уволен за финансовые махинации. Неугомонный авантюрист пытался избежать царского суда вплоть до самой революции, а когда она произошла, занимался подделкой мандатов ЧК и шантажом от ее имени. Расстрелян чекистами в 1918 году.

Михаил Комиссаров дослужился до генерала, руководил охраной Распутина, что, как мы знаем, не спасло последнего от гибели. В историю вошел как настоящий фанатик контрразведки, для которого работа была важнее политики. После революции выдавал себя в Европе за спецпосланника барона Врангеля, собирая деньги якобы на борьбу с красными и складывая их в свой карман (видимо, сказалось давнее знакомство с Мануйловым), потом примкнул к этим самым красным и стал агентом ОГПУ. Работал в Европе и США. В 1933 году попал под трамвай в Чикаго.

Ким Пёнъок, он же Евгений Николаевич Ким, благополучно пережил тяжелые военные времена и новость о колонизации Кореи в 1910 году (его шеф, корейский посланник Ли Бомчжин, после этого покончил с собой) и преподавал корейский язык в университете Санкт-Петербурга – Петрограда вплоть до 1917 года. Это значит, что в 1904 году никаких весомых доказательств его вины у царской контрразведки не нашлось (и непонятно, насколько серьезны были подозрения вообще). О судьбе Евгения Николаевича после революции ничего не известно, но он почитаем ныне отечественными корееведами как первый в нашей стране профессиональный преподаватель корейского языка.

Его старший брат Ким Пёнхак (Николай Николаевич) в результате Русско-японской войны разорился, потом снова набрал силу, пережил революцию и закончил свои дни во Владивостоке в 1928 году – незадолго до того, как уже советские органы госбезопасности в полной мере заинтересовались его и поныне неясной судьбой и загадочными связями с японцами. По ряду косвенных признаков можно предположить, что он вел двойную игру: поддерживал эти контакты в интересах не японской разведки, а антияпонского корейского подполья в русском Приморье, в организации которого сыграл одну из ведущих ролей – похоже, что не без помощи «Брата». С Надеждой Тимофеевной Николай Николаевич развелся вскоре после Русско-японской войны и женился на другой корейской девушке.

«Корейка» Надежда Ким вернулась во Владивосток не позже 1906 года. Ее сын Роман – тот самый, что в крайне юном возрасте стал невольным участником шпионской драмы в Петербурге, позже не раз утверждал, что его мать происходила из аристократического рода Мин и была родственницей великой корейской королевы Мин Мёнсок, убитой в 1895 году японцами. Говорил он и о высоком происхождении своего отца, который купцом стал лишь в России, а в Сеуле служил при королевском дворе. Недавно стало известно, что эти сведения подтверждал и дядя Романа – Ким Пёнъок: «Долгое время я находился близко при особе своего императора…»{62} После развода с мужем Наджда Тимофеевна уехала на юг Приморского края и скончалась в Посьетском (ныне Хасанском) районе в 1930 году.

Спустя два года после описываемых событий маленький Рома Ким был отправлен своими родителями (при помощи влиятельных японских друзей) в престижную токийскую школу – «чтобы лучше узнал вражескую страну». Но об этом стоит рассказать отдельно – после того, как мы узнаем биографию советского разведчика, которого то и дело величают «православным ниндзя».

Часть 3

«Православный ниндзя»

«Православный ниндзя» – такого броского прозвища отечественная пресса удостоила удивительного человека, судьба которого как будто написана специально как киносценарий. Возможно, именно по этой причине снять о нем хорошего фильма никак не получается – ни сценаристы, ни режиссеры не могут сравниться с тем, кто рисовал линию судьбы этого героя. Актеры, выбираемые на его роль, выглядят беспомощными. Они с трудом пытаются отобразить лишь одну грань главного героя – показать его как борца, спортсмена. Но разве ниндзя – просто воин? И если он и вправду ниндзя, пусть даже православный – разве это все, что мы можем сказать о нем? Нет. Один из плеяды первых русских японистов, первый мастер и неутомимый пропагандист японских боевых искусств в России, выдающийся практик – тренер, спортсмен и в то же время теоретик борьбы, создавший новый ее вид – самбо. И, конечно, да – синоби в трактовке словаря Гошкевича – Татибана, то есть разведчик – все это он: Василий Сергеевич Ощепков.

Он родился 25 декабря 1892 года (по старому стилю) в поселке Александровский Пост (ныне город Александровск) на северо-западе Сахалина, в той его части, где не только климат куда суровее, чем в южной, но и нравы жителей несколько иные. Александровский Пост в конце XIX века в первую очередь – центр управления каторжных тюрем и поселений ссыльных. Рядом со страшной каторжной тюрьмой выросла и зажила, вокруг той тюрьмы вращаясь, как принято сейчас говорить, сопутствующая инфраструктура: дома и казармы ссыльных, охраны, мастерские, бани, почтовая станция. Родителями мальчика стали каторжанка (то есть заключенная, осужденная на каторгу за совершение тяжкого преступления) крестьянка Мария Семеновна Ощепкова и ссыльнопоселенец (человек, меньше провинившийся перед законом и либо сосланный на поселение в Сибирь, либо вышедший «на поселение» после отбытия срока каторги – обычно небольшого) высококлассный столяр Сергей Захарович Плисак.

Сахалин, зима, каторга. Простейшая логика подсказывает, что ребенка, родившегося в таком месте, в таких условиях и у таких родителей, должна была ждать незавидная судьба. И вроде бы тому есть немало подтверждений. Побывавший как раз в то самое время и в том самом месте Антон Павлович Чехов написал потом книгу «Остров Сахалин». Почитайте: в ней довольно подробно рассказано и о том, в каких условиях росли сахалинские дети. Многое из рассказанного Чеховым шокирует, например, упоминание о том, что рождение ребенка в семьях каторжных и ссыльнопоселенцев расценивалось как своеобразное наказание, а пожелание смерти собственному чаду не было большой редкостью среди сахалинских «отверженных». Но это только одна сторона медали.

Среди сахалинских каторжных встречались люди с очень разными судьбами, происхождением, уровнем образования, и на остров они попадали по самым разным причинам. Не только уголовники – воры, убийцы, насильники, не только случайно оступившиеся или не справившиеся с житейскими трудностями, но и «политические», нередко передовых для того времени взглядов, становились невольными обитателями Сахалина. «Вообще, здесь интеллигентные люди очень ценятся, – писал путешественник Иван Николаевич Акифьев, посетивший Александровский Пост в сентябре 1900 года и живший в доме отца Василия Ощепкова, – и интеллигентных каторжных и поселенцев не заставляют выполнять черные работы, а дают им мелкие канцелярские и другие должности, где они могут принести больше пользы»{63}. Сегодня мало кто об этом помнит, но именно там, на Сахалинской каторге, вырос исследователь Антарктиды, соратник Роберта Скотта Дмитрий Семенович Гирев, чьим именем назван один из пиков ледяного континента. Там работал востоковед и исследователь айнов «политический» Бронислав Осипович Пилсудский. Отец поэта Даниила Хармса, Иван Павлович Ювачёв, был народовольцем и, как результат, стал каторжанином, а выйдя на сахалинскую полуволю, – писателем. Так что не каждому родившемуся за «краем земли» была уготована однозначно скорбная участь – Сахалин знал примеры успеха. И, судя по некоторым свидетельствам, юному Васе Ощепкову повезло – он попал именно в такое окружение. Основа его благополучия была заложена отцом-столяром. Мебель работы Сергея Плисака, в том числе из так называемого «наплыва березы», высоко ценилась не только на острове, где покупательная способность населения была объяснимо низка, но и далеко за его пределами – вплоть до Владивостока{64}. В 1891 году изделия неизвестных сахалинских мастеров получил в подарок раненый цесаревич Николай Александрович, прибывший в Приморье из Японии{65} – не работы ли отца Василия Ощепкова? Невероятно затейливы бывают нити судьбы…

В 1902 году Сергей Плисак умер, а через два года скончалась и мать. Есть сведения, пусть пока до конца и не проверенные, что после смерти его родителей опекунам мальчика удалось устроить Василия в местное реальное училище. В те времена и в тех условиях это почти гарантировало хорошее будущее для ребенка, но… Начавшаяся Русско-японская война круто изменила судьбу и большой, и малой родины будущего японоведа. А он сам вскоре оказался в Токио. Как известно, по результатам этой войны новая государственная граница пролегла буквально перед домами сахалинцев – по 50-й параллели, делящей остров примерно пополам: на северную и южную части. Важная деталь, почему-то не учитываемая многими авторами, пишущими об Ощепкове: Северный Сахалин, где находился поселок Александровский Пост, не был занят Японией, граница прошла южнее. Соответственно, японская сторона не имела и не могла иметь никакого отношения к отправке Васи Ощепкова в Японию, и, забегая вперед, он никогда не был гражданином Японии. В Токио Ощепков поехал сам и совершенно по другой причине. Дело в том, что именно там находилось ближайшее учебное заведение, в котором он мог продолжить образование. Но имелись и другие резоны.

Сразу после окончания войны в военном руководстве России были приложены серьезные усилия для анализа причин военных неудач. Одной из главных проблем признали крайне слабо поставленную деятельность контрразведки и разведки. И не только в профессиональном – оперативном – смысле. В значительной степени наши «повелители ниндзя» наступили на грабли японских начальников «боевого пловца» Савамура: даже если секретную документацию на японском языке удавалось каким-то образом добыть, ее некому было прочесть и перевести. В начале войны на весь огромный маньчжурский театр военных действий имелось только два (!) квалифицированных переводчика японского языка. И хотя японские разведчики за несколько лет до войны своими действиями как будто прямо указывали нашим военным и полиции на необходимость решения этой проблемы, справиться с ней удалось только после поражения – ценой десятков тысяч жертв с русской стороны. В 1910 году полковник Генерального штаба Петр Иванович Изместьев в брошюре «О нашей тайной разведке в минувшую кампанию» объяснял причины поражения Русской армии в войне с японцами:

«1) Отсутствием работы мирного времени как в создании сети агентов-резидентов, так и в подготовке лиц, могущих выполнять функции лазутчиков-ходоков;

2) Отсутствием твердой руководящей идеи в работе разведывательных органов во время самой войны;

3) Полной зависимостью лиц, ведавших разведкой, от китайцев-переводчиков, не подготовленных к такой работе;

4) Отсутствием образованных военных драгоманов (то есть переводчиков с восточных языков. – А. К.);

5) Пренебрежением к военной скрытости и секрету…»{66}

Установить причину – значит, уже наполовину решить проблему. Но все же, как это планировалось осуществить на практике? В архиве российской военной разведки сохранился интересный документ – проект создания «Восточной коммерческой школы». Под этой совершенно нейтральной, ничего не говорящей вывеской в реальности должна была функционировать уникальная «Школа разведчиков Приамурского военного округа». Предложил невероятный, в значительной мере фантастический план человек вполне рационального мышления – ветеран войны с Японией капитан Генерального штаба Ипполит Викторович Свирчевский. Он, как и его начальство, изучал тяжелые уроки проигранной войны и поинтересовался действиями японской разведки в предвоенный период. Вывод сделал единственно верный: учиться, учиться и учиться! Пусть даже и у вражеских синоби.

«Минувшая кампания 1904–1905 годов показала, какую громадную пользу может принести тайная разведка, организованная заблаговременно и прочно… – писал Свирчевский. – Система японского шпионства, широко задуманная и осторожно, но твердо проведенная в жизнь, дала им возможность еще до войны изучить нас, как своего противника, будущий театр войны, важнейшие его пункты… Так как вряд ли можно высказаться с уверенностью против новой войны с японцами… безусловно необходимо, пользуясь временем, находящимся пока в нашем распоряжении, безотлагательно приступить к созданию кадра (так в документе. – А. К.) преданных нам людей, достаточно развитых и с известным объемом знаний, необходимых им при выполнении специальных задач шпионства в самом широком значении этого слова»{67}.

Свирчевский, не веривший, как и многие военные, в замирение японцев и предполагавший скорое возвращение к ожесточенным боям на том же театре военных действий, предложил немедленно создать этот самый «кадр» с помощью специальной школы, образованной из «детского сада, в котором воспитываются сироты-мальчики как китайские, так и русские от 5 до 10 лет», и «собственно училища, состоящего из 7 общих и 1 специального классов». Становление будущих разведчиков должно было осуществляться на основе подготовленного автором проекта «Особого нравственного уклада», в котором во главу угла ставилось бы «соответствующее воспитание в духе исключительного признания интересов своей нации и готовности применить все средства к достижению наибольшей выгоды своему отечеству…». Впоследствии Василий Ощепков в одном из документов воспроизведет этот «уклад» по смыслу очень точно, а всей своей жизнью докажет, что это были не только слова.

Ну а пока что решительно настроенный Генерального штаба капитан предусматривал возможность подготовки шпионов не только «с горшка», но и – в исключительных случаях – с 1-го класса школы, однако в любом случае – с возраста не старше десяти лет. Всего в специнтернате должны были обучаться 300–320 человек, из которых после различных отборов около трети могли оказаться «пригодными к предстоящей деятельности». Разрабатывая образовательный курс школы по образцу коммерческих училищ и имея в виду, что прикрытие коммерсанта для разведчика является универсальным, Свирчевский призывал «ни на одну минуту» не упускать из виду основную цель подготовки детей: «Почему явится возможность несколько сократить курсы почти всех предметов в тех их частях, кои не могут способствовать совершенству знакомства с Востоком или усвоению тех знаний, которые облегчат выполнение задач разведки».

Самым же необходимым для «спецсирот» считалось:

«1. Возможно более полное и подробное изучение государств Востока;

2. Твердое знание, до степени совершенно свободной разговорной речи, английского, китайского и японского языков;

3. Практические специальные знания:

а) чертежное искусство;

б) ремесла;

в) телеграфное дело;

г) железнодорожное дело в том объеме, который даст возможность определить при разведке технические данные устройства дороги;

д) некоторые отделы курсов топографии, тактики, администрации, фортификации;

е) хотя бы самые общие сведения об устройстве и организации военных флотов, что необходимо при разведке неприятельских портов».

Со свойственными ему практицизмом и предусмотрительностью капитан Свирчевский спланировал для курсантов старших классов школы летнюю языковую стажировку в Японии. После же окончания обучения выпускники на два-три месяца должны были прикомандировываться к штабу округа, где после нового этапа отбора лучшие направлялись бы в войска для подготовки к поступлению в военные училища и дальнейшей службе в разведывательных отделах штабов, а затем им следовало «отправляться по одиночке для выполнения служебного поручения», то есть в служебную командировку в качестве нелегалов на срок не менее четырех-пяти лет. Не забыты оказались и интересы «крыши» – двоечников надлежало откомандировать в МИД: признанные неспособными «для выполнения задач тайного разведывания могут, дабы не терять их для пользы службы, могут назначаться в распоряжение наших консулов Дальнего Востока».

Глядя сегодня на эти поистине наполеоновские планы, задумываешься: если бы то, что так скрупулезно прописал на бумаге капитан Ипполит Свирчевский, было бы претворено в жизнь, может, и судьбы мира тогда сложились по-иному? Вообразите: армия русских сирот-шпионов, вооруженных опытом Русско-японской войны и воспитанных «в духе исключительного признания интересов своей нации и готовности применить все средства». Они могли бы стать страшной силой на азиатских полях брани. Сотни, да пусть хоть десятки высокопрофессиональных агентов-нелегалов в Токио, Иокогаме, Кобэ, Шанхае, Урге, Пекине, Дайрене, Циндао, год за годом непрерывно отсылающие шифровки в Центр. Представляете эту фантастическую картину, что в страшном сне не приснилась бы никакому ниндзя из Ига?

Однако… в армии так часто бывает: капитаны предполагают, а генералы располагают. До сих пор мы можем только гадать о том, насколько предложение Свирчевского повлияло на схему дальнейшего развития отечественной разведки на Дальнем Востоке. Известно, что в предложенном виде его реализовать не удалось – «в силу недостатка ассигнований и должной настойчивости со стороны штаба округа». И все же идея эта не канула в Лету.

В конце 1906 года по инициативе начальника Заамурского округа для обучения японскому языку в Токио были отправлены восемь русских подростков{68}. Никакой специальной школы для них, да тем более с детским садом, устроить не удалось, но уже почти полвека живший в Японии первый православный миссионер в этой стране архиепископ Николай Японский пошел навстречу военным. Владыка Николай не как разведчик, а как японовед-практик на протяжении нескольких лет предупреждал Петербург о росте милитаристских настроений в Токио и о том, что японцы полны решимости воевать за Корею. Время показало, что он был прав. Когда же война началась, он отказался покидать японскую столицу. Ему грозили смертью разъяренные японские националисты, которых в то время поддерживала значительная часть японского общества, но покинуть паству ее духовный отец счел невозможным. Разделить тяготы и лишения нахождения в стране врага Николаю пришлось с двумя русскими учениками православной семинарии, основанной им при русской духовной миссии в Токио еще в 1879 году. Ехать сиротам было особо некуда. Лишь после войны юноши вернулись на родину и стали военными переводчиками, а глава миссии согласился взять на их место смену – сразу восьмерых «казачат». Кроме того, архиепископ Николай, вошедший позже в историю как святой равноапостольный Николай Японский, прекрасно знал, что сами японцы отнюдь не гнушаются обучением в семинарии ради достижения единственной цели – изучения русского языка. Впоследствии это знание становилось рабочим инструментом настоящих синоби: некоторые выпускники семинарии выбрали местом службы разведку, контрразведку и полицию Великой Японии. Для истинного миссионера, коим, без сомнения, являлся Николай Японский, такое положение выглядело неправильным, несправедливым, кощунственным и, по возможности, требующим если не исправления, то хотя бы уравновешивания ситуации.

Юный Василий Ощепков не вошел в состав той первой восьмерки. Он появился в Токио позже, 31 августа 1907 года, но место среди семинаристов занял заметное. Прежде всего, он блестяще освоил японский язык, методы изучения которого в семинарии были достойны школы Свирчевского. Русским ученикам дозволялось разговаривать на родном языке только на первом году обучения, пока они осваивались, привыкали и учили новую лексику, а со второго – уже ни-ни, ни слова по-русски даже друг другу, даже в свободное время. Это, как и строжайшую дисциплину, которой могло бы позавидовать военное училище, и аскетическую обстановку семинарии выдерживали примерно трое из десяти поступивших. Василий не просто сдюжил. Он показал себя с лучшей стороны как ученик. В его «Свидетельстве об окончании семинарии», выданном 23 июня 1913 года, сплошь хорошие и отличные оценки, а среди шестнадцати предметов 11, если так можно выразиться, «японистических», таких как «перевод японских газет» или «чтение японских писем». Не будет преувеличением сказать, что он стал одним из первых отечественных японоведов-практиков, получивших к тому же отличную лингвистическую подготовку непосредственно в Японии. И хотя в семинарии не учили хождению по потолку, метанию сюрикэнов или приготовлению ядов, физическая подготовка в жизни семинаристов занимала важное место, а назвать ее легкой никому не пришло бы в голову.

Николай Японский строил обучение по утвержденной в Японии с 1908 года программе, где занятия дзюдо были частью дополнительного физического воспитания в японских школах. Решение о включении дзюдо в программу принималось на местах, и лично глава миссии был убежден в необходимости таких занятий. В семинарии ребят тренировал один из инструкторов Кодокан – главного дзюдоистского додзё, уже знакомого нам: это спортивная alma mater Ясиро Рокуро, Хиросэ Такэо, отчасти и Утида Рёхэй.

«В 1 час пополудни семинаристы пригласили посмотреть их успехи в “дзюудоо” (или дзюудзюцу) – борьбе, которая преподается им приглашенным для того учителем, в гигиенических видах, как и гимнастика. Боролись сначала русские ученики, потом японские. Для зрителей мало занимательного, но для них очень полезно; действительно, такое упражнение для всех членов тела, что лучше быть не может. И есть приемы замечательные; например, один был задушен на несколько минут противником через стискивание живота ногами, точно клещами; но это не опасно; задушенного слегка поколотят по спине, и он оправляется»{69}. На «мало занимательные» тренировки как-то раз заехали посмотреть генералы из русской разведки, инспектировавшие Дальний Восток, и военный атташат в Японии. Больше показать в семинарии им было нечего, но вряд ли они остались недовольны: повальная мода на джиу-джицу уже охватила Европу и Россию.

Зал «Монах»

Экспонат № 15

Страница из Сэймонтё — «Тетради принесения клятвы» Кодокан о поступлении туда В. Ощепкова и Т. Попилёва, копия

На тренировках в семинарии впервые проявились особые борцовские таланты Василия Ощепкова. Точно известно, что он и его однокашник Трофим Попилёв (о дальнейшей судьбе которого мы ничего не знаем) 29 октября 1911 года получили разрешение продолжить дальнейшее обучение дзюдо в самой школе Кодокан. Копию страницы из Сэймонтё – «Тетради принесения клятвы» о поступлении Василия Ощепкова и Трофима Попилёва в «академию дзюдо», как часто называют Кодокан сегодня, автору прислали несколько лет назад из архива этой организации. Красивая, слегка пожелтевшая от времени бумага, на которой каллиграфическим почерком вертикально выведены имена поступивших с их адресами и социальным происхождением. Внизу – круглая красная печать каждого, заменяющая в Японии личную подпись. У японцев, естественно, на японском языке, у русских – на русском: «В. О.» и «Т. П.».

15 июня 1913 года, за неделю до выпуска из семинарии, обладатель штампика «В. О.» стал первым в истории русским и четвертым из европейцев, получившим начальную мастерскую степень – 1-й дан по Кодокан дзюдо. Принято считать, что в обоих случаях Василий Сергеевич сдавал экзамены, но недавно Алексей Горбылев, опираясь на открытые им материалы, рассказал, что вопреки нашим представлениям как таковой сдачи экзамена не было. В Кодокане подобная форма аттестации тогда вообще не предусматривалась. Кандидаты получали повышение в спортивных рангах методом экспертной оценки тренеров, которые наблюдали за учениками. Эта группа – «Комитет по оценке квалификации обладателей мастерских степеней» – годами придирчиво «вела» лучших из лучших и сообщала свои рекомендации главе школы – доктору Кано Дзигоро, а тот принимал окончательное решение. В результате лишь один из одиннадцати учеников Кодокана мог заслужить одобрение главы школы на ношение черного пояса. Василий Ощепков встал в этот ряд, повторимся, первым из русских и четвертым из европейцев, а этапы его спортивного прогресса сопоставимы с результатами лучших японских дзюдоистов тех времен. Это значит, что он боролся наравне с ними. Он был среди лучших. Очень скоро, уже 4 октября 1917 года, находясь, видимо, в командировке в Японии, Ощепков стал обладателем следующего – 2-го дана. Цели той командировки Василия Сергеевича в Японию нам неизвестны, но кое-что можно предположить.

После окончания семинарии и до октябрьского переворота в России Ощепков служил в звании унтер-офицера «Контр-разведочного отделения» в Хабаровске, Харбине и Владивостоке. На службе его главным объектом изучения стали японские разведчики, работающие против России. В свободное время – японская культура, культура единоборств, которую он пытался поставить на службу родине. С огромным энтузиазмом, даже рвением Василий Сергеевич продолжал заниматься дзюдо – и как борец, и как тренер, и как пропагандист. В 1915 году спортивный журнал «Геркулес», выходивший в Петрограде, писал о новостях из далекого (тогда еще не объявленного «нашенским») Владивостока: «Правление [местного спортивного] Общества, воспользовавшись пребыванием в городе специалиста японской борьбы джиу-джитсу г. Ощепкова, пригласило его в качестве преподавателя. Интерес к этой борьбе возрастает среди спортсменов, и они с увлечением принимаются за изучение одного из самых распространенных видов спорта в Японии».

Василий Сергеевич просьбу спортивного общества удовлетворил и до 1920 года руководил действовавшим во Владивостоке кружком дзюдо. Незадолго до получения 2-го дана, 4 июля 1917 года, Ощепков провел в этом городе первые в мировой истории международные соревнования по дзюдо, пригласив для этого в Россию дзюдоистов с ближайшего к Приморью острова Хоккайдо. Да, дзюдоистский кружок Ощепкова не был первым клубом японских боевых искусств ни в России, ни даже во Владивостоке. Как мы помним, еще в 1896 году Утида Рёхэй открыл здесь свое додзё, но доступно оно оставалось только для японцев. Наши соотечественники тоже имели возможность кое-что узнать об этих видах единоборств, но привычным для России «особым путем». Японскую борьбу в разных ее вариантах преподавали у нас в стране полицейским, служащим пограничной стражи и военным. И все же, судя по имеющимся документам, первое додзё, зал, в котором смогли приобщиться к боевым искусствам обычные гражданские люди (а только с этого начинается распространение спорта в массах), был открыт именно во Владивостоке, и это была школа Ощепкова. Соревноваться же его ученикам очень скоро пришлось уже не с коммерсантами с Хоккайдо, а с военными, и не со своими.

После двух революций 1917 года Василию Ощепкову пришлось оставить военную службу. Чтобы выжить, он открыл бюро переводов, занимался торговлей с Японией, продолжал преподавать дзюдо. Не прекратил Ощепков любимого занятия и после того, как 5 апреля 1918 года во Владивостоке высадился японский десант. Но еще раньше в бухте Золотой Рог встали на якоря военные корабли Японии и стран Антанты. А 23 февраля 1918 года, в день, ставший потом днем создания Красной армии, выходившая во Владивостоке на японском языке газета «Урадзио ниппо» («Ежедневная владивостокская газета») сообщала: «Под эгидой владивостокского общества спорта пройдут соревнования по дзюдо и боксу. Соревнования начнутся сегодня в 3 часа пополудни. Спортсмены – храбрецы с японских и английских военных кораблей»{70}. И тогда же командующий 5-й японской эскадрой, стоявшей прямо напротив здания общества «Спорт», контр-адмирал и дзюдоист Като Хирохару (1870–1939), записал в своем дневнике: «Смотрел дзюдо в [обществе] “Спорт”. Василий великолепен! Заставил меня продемонстрировать вместе с ним парное ката». На следующий день адмирал написал в дневнике: «Приходил Василий, 2-й дан [дзюдо]»{71}. Бывший царский контрразведчик Ощепков приходил к японскому флотоводцу не куда-нибудь, а на флагманский корабль, и контр-адмирал Като лично показывал гордость своей эскадры человеку, который скоро получит новую службу – в разведке красных. Савамура мог бы позавидовать: Ощепков знал язык противника.

После революции Василий Сергеевич был мобилизован в армию Колчака как переводчик востребованного тогда японского языка. Выполнял эту же функцию в Управлении военно-полевых сообщений японского экспедиционного корпуса, расквартированного во Владивостоке. Устроил его туда старый сахалинский друг и товарищ по семинарии Трофим Юркевич. Он же привлек внимание к Ощепкову руководителей большевистского подполья, чьим агентом Василий Сергеевич стал с февраля 1920 года. Позже, когда это самое подполье начало создавать четко оформленные структуры, Ощепков оказался в ее военном крыле, а затем стал сотрудником советской военной разведки под псевдонимом «ДД».

С 1921 года Василий Сергеевич служил на Сахалине форменным синоби. Свободно владеющий японским языком, имевший опыт жизни в Токио и массу знакомств с японскими дзюдоистами, в том числе с именитыми – вроде адмирала Като, он легко сходился с японскими офицерами, а для солдат во время киносеансов служил незаменимым окном в мир. Фильмы в Японии тогда были популярны в основном иностранные – по большей части европейские и американские, и происходящее на экране далеко не всегда было понятно без объяснений, которые давал специально подготовленный человек – бэнси. Вчерашним крестьянам из Тохоку и Фукуока содержание кинокартин растолковывал необычный бэнси – огромный русский, блестяще говоривший на столичном токийском диалекте.

Для Центра результатом такого общения становились донесения Ощепкова с Сахалина: «В г. Александровске: две роты пехоты – 4-я и 3-я численностью около 400 человек при 8 пулеметах системы “Гочкиса” без щитов и легкого типа (ружейного обрезания) с прикладом, при каждом пулемете 4 номера прислуги. Казармы расположены в центре города (фот. М240). 5 орудий 3 калибра, дальность стрельбы 7,5 версты (в настоящее время стоят в артиллерийском складе без употребления). Никаких укреплений нет. Кавалерии нет»; «Каменноугольный рудник Ф. Е. М. Петровского. Работал зиму 1922 г. Продажа исключительно частная и на электрическую станцию. Цена угля с доставкой 16 йен тонна. Рудник расположен в 6 верстах от города»{72}.

Отдельно прилагались снимки, сделанные резидентом «ДД», и подробнейшая информация о крупных военных чинах, почерпнутая явно из доверительных бесед с офицерами: биографии, родственные и карьерные связи, послужные списки, личные качества и фотографии японских генералов, служивших на Сахалине.

В 1924 году, когда состояние дел на оккупированном Северном Сахалине стало для советской военной разведки прозрачным, Василий Сергеевич двинулся дальше – на Японские острова, в Кобэ. Вместе с молодой женой Марией Ощепков прожил там около семи-восьми месяцев – до середины лета 1925 года, а затем, уже под новым псевдонимом – «Монах» – перебрался в Токио. За это время первый русский резидент советской военной разведки сумел полностью легализоваться в Японии, получить надежные документы и предложение стать официальным представителем германской кинокомпании «Вести». Переезд в Токио был необходим: разведывательные возможности в Кобэ не могли удовлетворить Центр. Этот город был средоточием русской эмиграции в Японии, но ничего особенно ценного бежавшие от большевиков бывшие офицеры, купцы и сибирские крестьяне сообщить не могли. Столица же сулила новые перспективы, и, переехав, «Монах» постарался доказать, что ожидания могут быть оправданны. Предварительно он составил план работы в японской столице из десяти пунктов, среди которых значились:

«1) Прежде всего, установить, в каких учреждениях служат учившиеся со мной в японской школе японцы.

2) Найти подходящую квартиру вблизи расположения какого-либо полка.

3) Записаться членом спортивного клуба “Дзю-дзюцу” в районе расположения полка.

4) Завязать знакомства с теми студентами, в семье которых имеется кто-нибудь из военных.

5) Завязать знакомство с фотографом, выполняющим работу для полка.

6) В случае необходимости поручить жене открыть курсы русского языка…»{73}

Ощепков сумел выполнить почти все намеченное, а в самом плане чувствуется опыт службы в контрразведке – метод съема информации путем расселения вблизи воинских частей и дружба с фотографами использовались японскими разведчиками в России. Продолжилась работа по укреплению личных, дружеских связей с японскими офицерами – новых друзей Ощепкова уже можно было называть представителями военной аристократии. Казалось, что советская тайная служба «на Островах», как Японию называли в сводках Разведупра, разворачивает сеть, которая в скором времени принесет долгожданный богатый улов. Однако крупные «специалисты» рабоче-крестьянского шпионажа, руководившие Ощепковым, то присылавшие ему бутыли с вылившейся по дороге жидкостью для тайнописи, то вдребезги пьяного курьера, даже не задумавшегося о возможной слежке, оставались недовольны – не собой, не курьером, а резидентом{74}. Командование обвинило «Монаха» в плохой работе, нецелевом расходовании средств и отозвало из Японии. 15 апреля 1926 года нелегальный резидент советской военной разведки в Токио № 1043/1 покинул страну, вернулся на родину и позже был назначен переводчиком Разведывательного отдела штаба Сибирского военного округа.

В 1719 году представитель одной из семей синоби из Кока по имени Тикамацу Хиконосин Сигэнори записал: «Использовать синоби – дело для искусного стратега либо для самого главнокомандующего… И даже сегодня из ста состоящих на службе синоби-но моно человек десять способны оказаться полезны в критической ситуации. Однако достаточно умелым стратегом, чтобы их использовать, и хорошим полководцем может оказаться лишь один из десяти тысяч. Такой умелый стратег и хороший полководец должен быть сведущ в военных науках, а учение об использовании шпионов постичь в мельчайших деталях»{75}.

Такого стратега на советском Дальнем Востоке в 1926 году не нашлось. Лишь спустя полтора года один из новых командиров, только что назначенный в разведку округа и получивший, в отличие от предыдущих, профильное образование, докладывал в Москву: «Я хочу выразить глубокое возмущение по поводу снятия с работы Ощепкова – этот факт не лезет ни в какие ворота… Я глубоко убежден, что если бы в свое время было дано надлежащее руководство, он во сто крат окупил бы затраты на него… Это тип, которого нам едва ли придется иметь когда-либо… Я полагаю, что если бы вы дали нам Ощепкова сейчас, мы сделали бы из него работника такого, о котором, может быть, не позволяем себе и думать»{76}.

В 1927 году бывший резидент «Монах» переехал в Новосибирск, где тогда был расквартирован штаб округа, и продолжил службу в должности военного переводчика. И снова немедленно приступил к пропаганде своего любимого дзюдо, но уже не среди спортсменов-любителей, как во Владивостоке, а среди военных. Однако теперь и этого ему было явно недостаточно. В октябре 1929 года Василий Ощепков отправился в Москву. Его назначили на должность инструктора дзюдо в Центральный дом Красной армии (ЦДКА). Уже декабрьский номер «Физкультуры и спорта» писал об открытии в ЦДКА курсов дзюдо:

«В программу занятий войдут:

1) броски, рычаги, удары руками и ногами и удушения;

2) приемы самозащиты невооруженного против вооруженного винтовкой, револьвером, саблей, ножом или другим холодным оружием ближнего боя;

3) приемы схватки двух невооруженных.

За основу будет принята японская система самозащиты “дзюудо”, как наиболее проработанная, а главное, представляющая собой уже готовый комплекс различных приемов самозащиты… курсами будет руководить инструктор т. Ощепков, окончивший институт “Кодокан-дзюу-до” в Японии (в Токио)».

Скоро «т. Ощепков» приступил к преподаванию дзюдо в Государственном центральном институте физической культуры имени Сталина (ГЦИФК), где, став штатным преподавателем, «пробил» дзюдо как обязательную дисциплину для всех студентов. Автору этой книги посчастливилось застать в живых некоторых из них, и они, более чем девяностолетние старики, с восхищением вспоминали, как 70 лет назад бегали на занятия к Ощепкову и как «самый интеллигентный из всех преподавателей» легко выдергивал их из борцовского ковра. В институте разрабатывали легендарный физкультурный комплекс «Готов к труду и обороне». Ощепков добился введения в ГТО приемов самозащиты и обезоруживания. Довоенный значок ГТО не такая уж редкость среди коллекционеров. Теперь, держа его в руках, взгляните на него иначе, зная судьбу одного из тех, кто создавал эту систему.

Ограниченный в изучении дзюдо, вынужденный вариться в собственном, советском «соку», лишенный возможности общения с иностранными инструкторами и спортсменами, но обладающий обширными знаниями, личным опытом и талантом аналитика, Ощепков вносил в родное ему Кодокан дзюдо одно изменение за другим. В СССР не было татами, и Ощепков заменяет его борцовским ковром. Изменяется стойка спортсменов, становится ниже, больше напоминая позицию цирковых борцов. О ковер ломаются пальцы ног, и Ощепков вводит специальную обувь – борцовки. Их использовали в борьбе и раньше, но не в дзюдо. Не было японской формы – кэйкоги. Кто знает, может быть, белые штаны рабоче-крестьянским студентам слишком явно напоминали кальсоны, и Ощепков начинает бороться в спортивных трусах и в белой куртке. Со временем куртка становится приталенной – постепенно складывается внешний вид того, что после войны назовут словом «самбо».

Пока же новое единоборство именуется в учебном плане на 1934/35 год «борьбой вольного стиля (дзюу-до)». Кстати, тогда же, в 1934 году, Ощепков открывает первую спортивную секцию по дзюдо в Москве – в обществе «Крылья Советов», и через несколько месяцев ее аналоги появляются в Ленинграде и Харькове. В марте 1935-го впервые прошло первенство СССР по борьбе вольного стиля (дзюдо), а в 1937 году Василий Сергеевич еще успел создать и Всесоюзную секцию этого вида единоборств, писал книгу, готовил статьи и методички. А дальше…

20 сентября 1937 года народным комиссаром внутренних дел СССР Николаем Ежовым был подписан приказ № 00593 – так называемый «приказ о харбинцах»:

«Органами НКВД учтено до 25.000 человек, так называемых “Харбинцев” (бывшие служащие Китайско-Восточной железной дороги и реэмигранты из Манчжоу-Го), осевших на железнодорожном транспорте и в промышленности Союза. Учетные агентурно-оперативные материалы показывают, что выехавшие в СССР харбинцы, в подавляющем большинстве, состоят из бывших белых офицеров, полицейских, жандармов, участников различных эмигрантских шпионско-фашистских организаций и т. п. В подавляющем большинстве они являются агентурой японской разведки, которая на протяжении ряда лет направляла их в Советский Союз для террористической, диверсионной и шпионской деятельности».

Ощепков был «харбинцем», он прожил в этом городе около двух лет, не раз бывал там, и харбинский след в его биографии прослеживался вполне очевидно. Более того, Ощепков служил в царской контрразведке, в терминологии того времени являлся «жандармом». Он служил у Колчака, был переводчиком в японском экспедиционном корпусе и, наконец, долго жил в Японии – и наплевать, что везде он был большевистским разведчиком. В довершение всего, в его характеристике в личном деле Разведупра навсегда осталась запись: «По убеждению Ощепков – сменовеховец Устряловского толка». Николай Устрялов – глава колчаковского «агитпропа», идеолог «национал-большевизма» и лояльный к советской власти служащий КВЖД, по представлениям 1937 года, да и последующих семи десятилетий, был лидером одной из «антисоветских политических партий», а значит – расстрел.

Ордер об аресте Ощепкова был подписан 29 сентября, а сам арест произошел 2 октября 1937 года. В его следственном деле нет ни одного протокола допроса. Выдающийся спортсмен и тренер давно страдал от стенокардии и не расставался с нитроглицерином. В 46-й камере 7-го коридора Бутырской тюрьмы, куда его доставили после ареста, никаких таблеток, конечно, держать не разрешалось, и в 18 часов 50 минут 10 октября 1937 года Василий Сергеевич Ощепков скончался от приступа, как тогда говорили, «грудной жабы».

Родившийся и выживший на Сахалинской каторге – там, куда отправляли умирать, он попал в Японию – под крыло святого Николая Японского – и стал учеником самого основателя дзюдо Кано Дзигоро. Потом не раз рисковал жизнью в раздираемом Гражданской войной и переворотами Приморье. Согласился стать разведчиком и снова рисковал жизнью на Сахалине, и вновь вернулся в Японию, в очередной раз увеличивая степень этого смертельного риска. Что ждало бы его в Японии, проработай он там, как Зорге, семь-восемь лет? Сегодня сложно об этом судить, но разве знали бы мы сегодня о том же Зорге, если бы руководители вернули его через год после начала командировки, как это произошло с Ощепковым? Точно известно только одно: вернувшись в Советский Союз и отдавая все силы изучению той части японской культуры, которая сейчас получила восторженное признание во всем мире, Василий Сергеевич Ощепков разделил судьбу большинства отечественных японоведов и множества разведчиков. Был ли он «православным ниндзя»? Каждый отвечает на этот вопрос по-своему – в том числе прогуливаясь по залу нашего музея, посвященному Василию Ощепкову – резиденту с псевдонимом «Монах».

По воспоминаниям приемной дочери Василия Ощепкова Александры Николаевны Казем-Бек, после ареста отчима в семье поспешили уничтожить все, что могло указывать на связь главы семьи с Японией. Сожгли тренировочное дзюдоистское кимоно. А один из учеников вскоре вынес основную массу книг, посвященных истории и теории борьбы, среди которых были не только редкие, но и уникальные издания. И тем не менее кое-что из меморабилий, связанных с именем создателя самбо, первого русского дзюдоиста и замечательного разведчика, сохранилось и сегодня находится в нескольких частных коллекциях.

Прежде всего, в семьях теперь уже наследников учеников Ощепкова сохранились фотографии. Их, этих снимков, множество – не меньше нескольких десятков. Среди них раскадровки выполнения приемов – пересъемки с тех пленок, по которым Василий Сергеевич, а затем его ученики создавали учебники и методички по борьбе. Большая часть собрана в альбомы одним из таких учеников – Андреем Александровичем Будзинским, а теперь свято хранится его сыном – Александром Андреевичем. Есть и отдельные, уникальные фотографии, о которых стоило бы поговорить подробнее. Дошла до наших дней как минимум одна книга с инскриптом Василия Сергеевича. В архиве историка борьбы Алексея Горбылева хранится «Сборник материалов по учебным дисциплинам Государственного центрального института физической культуры (ГЦОЛИФК) 1932/33 у. г.». На форзаце надпись:

«Одному из моих первых и лучших учеников Дзюудо Володе Кузовлеву. Изучай и углубляй свои знания по Дзюудо, осваивай ее технику и прорабатывай ее методику. Дзюудо должно послужить интересам нашей славной и непобедимой Красной Армии.

16/X—34 г. В. Ощепков».

Этой реликвии нет цены, но знают о ней пока немногие, ибо музея Василия Ощепкова в нашей стране просто нет.

Увы, пропала знаменитая пленка с первым рекламным роликом по «советской борьбе вольного стиля», как в предвоенные годы называлась система Василия Ощепкова. Эти кадры растиражированы в интернете, саму пленку в начале 2000-х я еще держал в руках, но где она теперь, неизвестно. Что же сохранилось еще? Благодаря потомкам приемной дочери Василия Сергеевича четыре меморабилии пережили лихое время и десятилетия забвения. Это столовый нож, фотография его третьей жены Анны Ивановны Казем-Бек, пепельница и настенное зеркало в деревянной оправе.

История одного зеркала, или Зеркало одной истории

Экспонат № 16

Настенное зеркало В. С. Ощепкова

Экспонат № 17

Керамическая пепельница В. С. Ощепкова

Экспонат № 18

Столовый нож В. С. Ощепкова

Довольно большое, очень тяжелое, рама из красивого японского дерева (кипарис? криптомерия?), зеркало с прекрасным толстым стеклом. На «подкладке» синий штамп на японском языке: изготовлено в маленькой мастерской в префектуре Сидзуока, что у подножия священной горы Фудзи. Возможно, Василий Сергеевич купил его, обустраивая свою жизнь с молодой женой в Японии в 1924 году. Если так, то оно висело еще в Кобэ и позже – в Токио. Зеркало видело их каждый день – растрепанных с утра и принаряженных к вечеру, собранных перед началом работы и растерянно мечущихся в поисках ответов на бесконечные «что делать?», которыми изобиловала жизнь первого советского нелегального резидента в Токио.

Оно могло видеть не только Марию и Василия. Посмотрите: точно так же в это зеркало заглядывал когда-то лейтенант от артиллерии, потомок древнего самурайского рода барон Датэ, поправляя рукой воротничок, перед тем как вручить букет алых роз хозяйке дома – Марии Ощепковой. Заскочив за хозяином квартиры, чтобы на своей машине отвезти его в клуб дзюдо в Адзабу, подмигивал своему отражению и задорно постукивал себя стеком по плечу будущий олимпийский чемпион герой битвы на Иводзиме, вечно куда-то спешащий бравый кавалерист барон Ниси. Васири-сан, как звали Ощепкова японцы, дорожил дружбой с этими людьми, и мы теперь знаем почему. Та самая военная аристократия – ценный источник сведений о японской армии для советской разведки.

По неизвестной нам причине хозяин не бросил тяжеленную раму в Японии, когда в срочном порядке бежал оттуда, вызванный во Владивосток бездарным шпионским начальником. А может быть, это слабая и хрупкая, заходящаяся в чахоточном кашле Мария тащила его с собой, следуя потом за мужем одна, но под пристальным наблюдением японских полицейских? Ведь Ощепкова отозвали из Японии так срочно, что жену пришлось оставить там – фактически на произвол судьбы, и выбиралась она на родину сама. Впрочем, вряд ли – уж очень тяжелое. Или они вообще не везли его с собой, а купили позже, в насквозь прояпоненном Владивостоке на рынке? Нет ответа. А быть может, за массивным деревянным задником, прикрученным к раме мелкими шурупами, было спрятано что-то такое, что очень надо было провезти через границу, и ради этого пришлось так надрываться? Все может быть…

Так или иначе, зеркало недолго оставалось во Владивостоке, отражая осунувшегося от переживаний героя. Целыми днями он писал объяснительные по поводу своей «неудовлетворительной» работы в Японии, которая позже будет признана отличной. Ждал – то ли оправдания, то ли ареста (грозили подвалами ОГПУ) и с тревогой смотрел в японское зеркало – чем-то это все кончится?

Потом оно продолжило свой путь по Советской стране – в холодный, облюбованный уголовниками Новосибирск, где хозяину пришлось обучать мастерству единоборства чекистов, милиционеров и военных, а однажды (а может быть, это случалось и не раз) самому противостоять вооруженным бандитам на улице. Там, в Новосибирске, уже не заглядывали в зеркало щегольские японские лейтенанты, а лишь всматривалась в него со все возрастающей тревогой двадцатилетняя Мария. Глядела, замечая, как день ото дня впадают щечки, как на заострившихся скулах начинает играть страшный, нехороший румянец. И тогда только она любила это зеркало, когда видела, что к ней сзади подходит муж, сильными руками обнимает ее худющие плечи, целует в шею и, улыбаясь ее отражению, говорит: «Не бойся. Все будет хорошо». А когда она успокаивалась и уходила, он сам подолгу стоял и смотрел на себя, удивленный тому, как нагло и бестрепетно он ее обманывает, и благодарный холодному стеклу за то, что оно все знает, но никогда не выдаст разведчика.

Вскоре Василию некого стало обнимать, и зеркало, погрустив о Марии, отправилось дальше в свое путешествие, на этот раз в Москву. Сначала висело в общежитии Центрального дома Красной армии – ЦДКА, а потом в нем вновь отразилась красивая женщина. На этот раз это была брюнетка с огромными глазами и тонкими чертами лица – Анна Казем-Бек. А рядом в зеркало заглянул ребенок – ее дочка Александра, Дина, которая полюбила Василия Сергеевича как родного отца, а он полюбил ее, и зеркало очень часто теперь видело не одно и не два, а сразу три счастливых лица.

Увы, прошло всего несколько лет, и эти люди снова стали смотреться в зеркало со все большим беспокойством. Сначала заболел глава семейства. Но нитроглицерин худо или бедно помогал, и Анна Ивановна время от времени останавливалась на ходу, чтобы облегченно поправить сбившуюся, пока искала лекарства и наливала воду, прическу – «Васеньке лучше». В зеркале отражались крепкие молодые мужчины – ученики мастера, сидевшие у постели больного: Галковский, Сагателян, Харлампиев, Сидоров, Будзинский. Все они тоже смотрелись в него, поправляя перед уходом свои гимнастерки, одергивая коротенькие пиджаки и толстовки. Потом зеркало отразило на мгновение совсем уж радостную картину: на 10 октября Василий Сергеевич достал билеты на «Дни Турбиных» – пьесу, которую любил, которая напоминала ему о таких же, как он, «бывших», и наталкивала на одну и ту же, больно сжимавшую ему сердце мысль: а правильно ли сделал, что вернулся? Он стоял к жене лицом, руку с билетами держал за спиной, но она увидела бумажки в отражении, и это был тот случай, когда опытный разведчик наивно «прокололся», но совсем тому не расстроился. Анна Ивановна улыбалась, Дина хохотала от радости, что они все вместе пойдут в филиал МХАТа (тут рядом, в соседнем переулке), и зеркало отражало радостные ярко-красные обои, абажур над настольной лампой, голубую пепельницу, державшуюся для гостей, и столовый нож, забытый Диной на столе. Все было хорошо.

А потом зеркало увидело другое. Ночью вспыхнул свет, и вошли они – в фуражках с околышами в тон обоям. С ними дворник. «Полностью изобличается в том, что является японским шпионом!» Обыск. Плач Дины и Анны Ивановны. Растерянное лицо хозяина. Из ящика достали японский штык, которым мастер пользовался на занятиях по рукопашному бою. «Оружие! Японский диверсант?! Паспорт! Руки назад!» И хозяин ушел. Даже не посмотрел на прощание в него – в кусочек стекла, который проделал с ним путь длиною в целую жизнь. Просто забыл. Растерялся.

Потом были другие люди, другие картины. Кто-то помогал Анне Ивановне упаковывать архивы, чтобы поскорее вынести, и зеркало видело, как стыдливо торчал из авоськи старинный фолиант с буквами на незнакомом языке. Вот она сама долго-долго, никак не решаясь, смотрела на его борцовское, еще из Японии, кимоно, наконец опустила голову, завернула тысячи раз собственноручно перестиранную спортивную форму в старые тряпки – жечь. И наступила другая жизнь. Другая. Лучше. Но… без него.

Теперь в это зеркало смотрим мы. Давайте не будем забывать о том, что оно видело. Может, для этого и нужен музей, нужна эта книга?

Фото на память

Экспонат № 19

Фото В. С. Ощепкова в кресле в шляпе и с тросточкой, подлинник, ориентировочно 1925 год

Экспонат № 20

Три групповых фотопортрета воспитанников Токийской православной семинарии разных лет – с 1907 по 1913 год, копии

Экспонат № 21

Материалы судебно-медицинской экспертизы по установлению изображения В. С. Ощепкова на предъявленных снимках, копии

Экспонат № 22

Фото В. С. Ощепкова с супругой Марией, ориентировочно 1925–1926 годы, подлинник

Экспонат № 23

Вырезка из японской книги с изображением броска «ката гурума», подаренная В. С. Ощепковым А. А. Будзинскому в 1935 году, подлинник

Сегодня это трудно представить, но еще в конце 1990-х годов не все, кто слышал имя Василия Ощепкова (а и таких было очень немного), точно представляли себе, как он выглядит. Интернет еще не стал тогда всеобщим благом, и узнать, кто на какой фотографии изображен, могли лишь те, у кого в распоряжении имелись и сами снимки, и рассказы ветеранов, пояснявших, кто где. Конечно, Ощепкова легко можно было узнать на портретных снимках. Самые известные из них тиражируются и сегодня («Ощепков с тросточкой в кресле» и «Ощепков на стуле, развернутом спинкой к себе»). Он фотографировался с учениками и для учебных материалов – там тоже нет проблем с опознаванием. А как быть с самыми популярными сегодня групповыми снимками первых русских дзюдоистов из Токио? На их копиях, не всегда самого хорошего качества, тогда, в 1990-е, надо было еще найти Васю Ощепкова. Найти и убедиться, сличив изображения с имевшимися его портретами, сделанными во взрослом возрасте и ранее четко атрибутированными родственниками и еще живыми учениками, что один из семинаристов – именно он. Конечно, можно было ткнуть пальцем в снимок и заявить: «Это точно он!» – но… То, что сегодня воспринимается как само собой разумеющееся, стало плодом большой работы спортивных журналистов и историков борьбы Михаила Николаевича Лукашева, Андрея Александровича Будзинского и Льва Семеновича Матвеева. Именно Лев Матвеев в свое время обеспечил нам уверенность в том, что коротко стриженный мальчик, с завидным упорством почему-то становящийся во время группового фотографирования третьим слева в среднем ряду, – и есть будущий гений русского дзюдо и основоположник самбо. Чтобы точно доказать это, понадобилось получить семь страниц убористого текста с подписью знаменитого в определенных кругах судебно-медицинского эксперта 111-го Главного государственного центра судебно-медицинских и криминалистических экспертиз Министерства обороны РФ С. С. Абрамова. И сегодня со всеми основаниями мы можем говорить: да, это он – Василий Сергеевич Ощепков.

Теперь, имея полную уверенность, что один из подростков – наш герой, именем которого называют улицы и которому ставят памятники, осталось самое малое: найти подлинники этих фотографий. Как ни странно, эта задача остается невыполнимой: местонахождение этих снимков и сегодня охраняется, как тайна – непонятно чья и от кого. По косвенным данным, подлинники находятся на японской стороне – в архивах некоторых служителей Японской автономной церкви, а в нашем распоряжении имеются только копии этих уникальных фотографий. Только о нескольких оригиналах снимков постсеминарских времен мы точно знаем, где они находятся и у кого. Тот, о которых упоминалось выше: с тросточкой и на стуле – в коллекции Андрея Будзинского.

Андрей Александрович еще в далекие советские годы сделал с него большой фотопортрет, который уже его сын – Александр Андреевич свято бережет и демонстрирует на немногочисленных, к сожалению, мероприятиях памяти Ощепкова. Сберегли в семье и маленькое фото своего учителя, явно хранившееся когда-то у самого Василия Сергеевича. На нем наш герой в косоворотке и пиджаке прижимает к плечу Марию – свою вторую жену. Где они фотографировались, неизвестно. Но, учитывая, что познакомились Василий и Мария осенью 1924 года в Харбине, пожив там недолго, переехали в Японию, в мае 1926-го оказались вместе во Владивостоке, вскоре отправились в Новосибирск, где в 1929 году Мария скончалась, выбор мест не так уж велик, а времени на совместное фото им было отведено совсем чуть-чуть. Мы даже можем позволить себе рискнуть предположить, что и это, и «фото с тросточкой» сделаны в Японии, в Токио. Ведь именно там резидент «Монах» планировал свести знакомство с каким-нибудь фотографом, работающим поблизости от расположения японских воинских частей. По данным М. Н. Лукашева, работавшего в архивах в эпоху рассекречивания в 1990-е годы и видевшего больше, чем нам доступно сегодня, задача эта была выполнена. Василий Сергеевич «поселился неподалеку от казарм Третьего полка (1-й пехотной дивизии. – А. К.), расквартированного в районе Адзабу, и свел доброе знакомство с хозяином соседнего фотоателье, сниматься в которое ходил весь полк от командира до последнего новобранца. Сердце фотографа разведчик покорил, предлагая тому выгодные заказы на изготовление рекламных фотографий с кадрами готовящихся к показу новых фильмов»{77}.

Спустя примерно десять лет, уже в Москве, когда Ощепков тяжело заболел и его мучили приступы стенокардии, ученики навещали учителя у него дома. Один из них – совсем молодой парень по имени Андрей Будзинский. К нему Мастер имел отдельный разговор. Зная, что Будзинский не только перспективный спортсмен (в 1939 и 1940 годах Андрей Александрович станет первым чемпионом Советского Союза по «вольной борьбе советского стиля», то есть де-факто по самбо), но и неплохой художник (он занимался в художественной школе), Ощепков попросил его об одолжении. Василий Сергеевич начал готовить книгу с изложением своей системы и предложил Будзинскому оформить для нее обложку. Для вдохновения Ощепков подарил Андрею вырезанные из японской книги два снимка с изображением броска «ката гурума», или «мельницы». Андрей Будзинский «мельницу» любил, бросок считался его «коронкой», так что подарок был символичным.

Книга так и не вышла. Ощепков погиб, всякие упоминания о японском прообразе самбо стали смертельно опасны, но Будзинский сохранил эти вырезки. Позднее он для лучшей сохранности наклеил их на картон, поэтому его сын, Александр Андреевич, долгое время был убежден, что это японские открытки. Лишь когда за дело взялся специалист, «открытки» заговорили на профессиональном языке.

Алексей Горбылев вспоминает: «Но когда он продемонстрировал одну из “открыток” мне, я сразу опознал в ней страницу из 3-го тома книги Ногути. Отслоив картон, по тексту на обороте мы легко удостоверились в правоте моей догадки. Итак, доподлинно установлено, что Ощепков располагал 3-м томом “Руководства по дзюдзюцу школы Синто рикуго-рю”…

Ощепков считал, что борец должен уметь бороться и без одежды, и потому ввел в программу своей системы дзюудо технику вольно-американской борьбы. Однако уже в 6-м томе труда Ногути, изданном тремя десятилетиями ранее, мы находим указание, что для старших учеников, имеющих мастерскую степень не ниже 1-го дана, курс борьбы без одежды обязателен. Для иллюстрации такой техники у японского наставника приведены три броска. Все это убеждает, что Ощепков располагал, по крайней мере, несколькими томами “Руководства по дзюдзюцу школы Синто рикуго-рю”. Это тем более вероятно, что эти книги многократно переиздавались и были сравнительно легко доступны, несмотря на все запрещения продажи и передачи, значившиеся на титульных листах»{78}.

Так по двум старым фото, сохраненным просто «на память», профессионал может установить некоторые из истоков огромного в своей широте явления, ныне называемого самбо.

Меморабилии досамбистской эпохи

Экспонат № 24

Раскадровка выполнения приемов В. С. Ощепковым с ассистентами

Экспонат № 25

Диплом за i место на соревнованиях по штыковому бою среди комсостава Московского гарнизона на имя В. С. Ощепкова, 1930 год, подлинник

Экспонат № 26

Самбовки, подаренные В. С. Ощепковым своему ученику В. В. Сидорову, ориентировочно – 1935 год, подлинник

Экспонат № 27

Деревянный тренировочный нож В. С. Ощепкова, ориентировочно – 1935 год, подлинник

По подсчетам Алексея Горбылева, снимков Василия Ощепкова, демонстрирующего приемы борьбы в разных фотоальбомах и у разных владельцев, насчитывается несколько сотен{79}. Партнеры-противники наставника позировали в разном обмундировании. Один из них даже имел свастику на погонах формы вымышленного государства. Самого же Василия Сергеевича на большинстве иллюстраций легко узнать по особой полувоенной одежде, на ногах в ботинках с крагами вместо сапог. В этой форме он запечатлен на фото еще в Новосибирске, позже – в Москве. В 1930 году в ней же он позировал во время исполнения приемов самозащиты для подготовки иллюстраций к учебному пособию «Физические упражнения в РККА», опубликованному годом позже, где в главе девятой – «Приемы рукопашного боя» – показывал свою систему. И не только показывал, не только участвовал в таких демонстрациях и объяснениях, когда заранее понятно, кто мастер, а кто ассистент. Едва придя в ЦДКА, никому не известный инструктор из Новосибирска 5 апреля 1930 года принял участие в спортивных соревнованиях по штыковому бою, и, как сообщала газета «Красная звезда», «по штыку в группе комсостава I место занял инструктор ЦДКА тов. Ощепков… Общее первенство в группах комсостава и курсантов по штыку занял инструктор ЦДКА т. Ощепков». Современному читателю трудно представить себе, что такое «штыковой бой по системе Калачёва», по которой проводились соревнования, а потому дадим слово очевидцу: «Соревнования представляли исключительный интерес, так как новые правила боя допускали комбинированные приемы для поражения противника. Сюда входили удары прикладом, удушения, вольная борьба, обезоруживание…»{80} По современным понятиям, это был почти что «бой без правил», как раз то, в чем Ощепков знал толк, в чем после бандитского Новосибирска был особенно силен и о чем мечтал как минимум несколько лет: бороться самому, учиться и тренировать, разрабатывать новую, эффективную систему боя, самозащиты, обеспечить этим новым оружием армию и милицию. Нарядный цветной диплом «Инструктору по дзю-удо (так в документе. – А. К.) ЦДКА тов. Ощепкову за I место на первенстве Московского гарнизона по штыковому бою для комсостава» тоже сохранился до наших дней, и это одна из ценнейших реликвий зала «Монах» нашего виртуального музея.

В конце 1931 года Василий Сергеевич стал преподавателем в Центральной высшей школе Рабоче-крестьянской милиции (ЦВШ РКМ), зал для занятий единоборствами которой находился на территории отторгнутого у церкви Иоанно-Предтеченского женского монастыря в центре Москвы. Рукопашному бою милиционеров обучали с учетом профессиональных требований. Это была сложная, важная и очень интересная работа на грани соприкосновения науки и прикладного преподавания. И выполнялась она на высочайшем уровне. Валентин Васильевич Сидоров, бывший ассистентом Ощепкова при демонстрации приемов, вспоминал, как нелегко ему приходилось в монастыре во время очередных съемок. Это совсем не было игрой в поддавки. По воспоминаниям Андрея Будзинского, когда Василий Сергеевич готовил для милиционеров специальное пособие, сам он надевал милицейскую форму, а Сидоров облачался в гражданскую одежду, изображая уголовника, снова и снова падая на землю при исключительно реалистичном выполнении приемов – до тех пор, пока у фотографа не получался удачный кадр.

Не случайно именно Валентину Сидорову Ощепков однажды сделал особый подарок. Как мы помним, Василий Сергеевич решил обуть своих учеников, выступающих на мягком борцовском ковре. Во французской борьбе и раньше использовали специальную обувь: мягкие кожаные сапожки с высокой шнуровкой и на тонкой кожаной подошве, которые спасают пальцы ног от травм, от выбивания на плохо натянутом ковре. Один из первых экземпляров укороченных борцовок, которые потом так и назовут: самбовки, Василий Ощепков подарил тому самому Валентину Сидорову, что многократно испытывал собой на прочность землю Иоанно-Предтеченского монастыря, помогая мастеру создать правдоподобную иллюстрацию приемов для милиционеров будущего. Тонкие, почти невесомые, эти самбовки, к счастью, тоже сохранились до наших дней. Как и еще один уникальный экспонат коллекции, связанной с именем Ощепкова.

В знаменитом рекламном ролике 1935 года Василий Сергеевич демонстрировал приемы защиты невооруженного от вооруженного противника. В том числе защиту от удара ножом. Если присмотреться, то видно, что отлетевший нож (или даже кинжал) – деревянный и весьма правдоподобных формы и размера. Если точно, эти размеры составляют 310 миллиметров в длину, 35 миллиметров в самом широком месте лезвия и 23 миллиметра максимальной толщины в рукояти. Он прекрасно ложится в руку взрослого человека. Те из читателей, кто занимался рукопашным боем в 1990-е годы (или даже раньше), а может быть и позже, наверняка сталкивались с ситуацией, когда для изучения приемов обезоруживания брались любые подходящие пистолеты (нередко игрушечные) и любые макеты ножей (самый распространенный вариант – короткая палка). Не так было в группах, которыми руководил Ощепков, а потом и его первые ученики. Василий Сергеевич, воспитанный в обстановке строжайшей дисциплины Токийской семинарии и долго работавший с японцами, вообще любил тщательность и упорядоченность в работе. Макеты кинжалов, подобные дошедшему до наших дней экземпляру, максимально приближались к установленным образцам и размерам. Позже ученик Василия Сергеевича Николай Михайлович Галковский утвердит очень близкий по характеристикам макет в своем «Учебном пособии для спортивных секций» по вольной борьбе 1940 года (мы помним, что так в последние предвоенные годы называлась система Ощепкова){81}.

Сделанный из легкого, но прочного дерева, наш кинжал отлично сохранился. Рукоять и гарда выкрашены черной краской, а на клинке кем-то проставлена дата: «1935 г.». Когда берешь его в руки, выпускать уже не хочется. Вкупе с дипломом за победу в штыковом бое и самбовками Сидорова это одна из самых важных меморабилий отечественного спорта, нашей истории. Кажется, в этом небольшом предмете еще хранится частица души его первого обладателя. Что же касается сухих фактов, то они содержатся совершенно в других местах.

Дела эти скорбные

Экспонат № 28

«Статейный список» на М. С. Ощепкову, 1890–1904 годы, копия

В течение жизни Василия Ощепкова на него было заведено множество дел. Наверняка существовал какой-то лист учета в Токийской семинарии, где японский сотрудник, возможно сам ректор Иван Акимович Сэнума, зафиксировал, когда и откуда появился сей ученик (по счастью, архиепископ Николай продублировал эти сведения в одной из своих статей, благодаря чему они дошли до нас). Сохранились несколько записей о приеме Василия в школу Кодокан, одну из них – с красными печатями – вы уже знаете. При зачислении Ощепкова на военную службу на него было заведено полноценное личное дело, но оно пока не обнаружено. Известно, что, вернувшись на родину, Ощепков дважды попадал в поле зрения русской полиции: в 1914 и 1916 годах. В первом случае это могло быть связано с выдачей ему российского паспорта после долгого пребывания за границей (возможно, первого паспорта, поскольку из страны он уехал несовершеннолетним). Что касается второго, тот тут и вовсе непонятно, что стало причиной внимания к Ощепкову со стороны полиции. Так или иначе, но на нашего героя оба раза заводились учетные карточки в Департаменте полиции МВД Российской империи, в том его разделе, где хранились материалы и на секретных агентов, а значит, было одно или даже два его дела. Увы, эти бумаги утрачены, и, судя по всему, безвозвратно. В ответе Государственного архива РФ на вопрос автора о том, где должны храниться эти документы, значится следующее: «В дни Февральской революции 1917 года материалы 8-го делопроизводства были практически уничтожены уголовными элементами при разгроме помещений Департамента полиции».

А потом были дела в Управлении военных сообщений японского экспедиционного корпуса в Приморье, при назначении на должность переводчика в Штаб Сибирского военного округа, при переводе в Москву на должность инструктора ЦДКА и в Государственном центральном институте физкультуры, где Василий Сергеевич проработал несколько лет. Существовали, вероятно, дело в «базе данных» Учета бывших белых офицеров (имелся в ОГПУ и такой) и дело оперативного учета, заведенное на него перед арестом. А потом – дело уголовное (оно же архивно-следственное – АСД) и дело, которое завели при доставке его в Бутырскую тюрьму… Вечное музейное увы: от всего этого бюрократического великолепия почти ничего не осталось. Что-то утрачено, что-то уничтожено, что-то, как мы надеемся, пока просто еще не найдено и ждет своих исследователей. Но кое-что все-таки можем подержать в своих руках и мы. В полном объеме доступно архивно-следственное дело НКВД, и в нашем музее есть его полная, заверенная Государственным архивом Российской Федерации копия. С невероятным трудом, но все же удалось получить копии части дела, заведенного на агента «Монаха» советской военной разведкой. А Государственный исторический архив по Дальнему Востоку прислал даже дело… Марии Семеновны Ощепковой – матери нашего героя{82}.

Называется оно «Статейный список». Строго говоря, это не уголовное дело, а лишь специальный сопроводительный документ, с которым приговоренная к каторге Мария Семеновна Ощепкова прибыла на Сахалин. Составлен «Список» 15 сентября 1889 года, и из него нам теперь известно, что осужденной на тот момент исполнилось 40 лет и родом она происходила из Воробьевской волости Оханского уезда (ныне – в современном Пермском крае).

В «Статейном списке» указаны приметы женщины: «Рост 2 аршина 6 вершков (1,69 метра. – А. К.), лицо чистое, широкое, глаза карие, волосы на голове и бровях русые, лоб крутой, нос длинный, рот большой, подбородок круглый, зубы все». Вероисповедание («православная»), семейное положение («вдова после первого брака»), профессия («мастерства не знала»). Судя по словесному портрету, внешне сын был похож на мать (даже рост ее довольно велик для русских женщин середины XIX века, а Ощепкова в Японии называли «русским медведем»). Из этого же документа мы можем сделать некоторые выводы о том, за что именно получила свое наказание Ощепкова. Впервые Мария Семеновна была осуждена еще 31 марта 1884 года за неуказанное в документах преступление, совершенное в сентябре 1883 года. Тогда ее приговорили «к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на заводах на семнадцать с половиною лет». В соответствии с действовавшим в то время «Уложением о наказаниях уголовных и исправительных» от 1845 года, лишь очень немногие правонарушения могли повлечь за собой такую страшную кару. Какое именно? Вряд ли малограмотная (если грамотная вообще), не обученная ремеслу пермская крестьянка участвовала в антиправительственном заговоре или собиралась стать террористкой. В преступление против православной веры тоже верится слабо. Остается только убийство с отягчающими обстоятельствами. В таком случае что толкнуло ее на преступление и было ли оно вообще? И этого мы пока не знаем: в картотеке Департамента полиции МВД Российской империи карточка на Ощепкову Марию Семеновну тоже, увы, не сохранилась.

Сегодня мы можем только констатировать, что, судя по «Статейному списку», Мария Семеновна на заводы то ли не попала, сбежав «по пути следования на каторжные работы» в феврале 1886 года, то ли под «путем следования» имелась в виду какая-то конкретная дорога от казарм, где жили заключенные, до завода, и она ринулась в бега из-под конвоя по этой дороге. Так или иначе, но Мария Ощепкова успешно скрывалась от правосудия в течение двадцати месяцев, то есть более полутора лет! Задержать ее сумели только в сентябре 1887 года в городке Камышлове Пермской губернии. 20 июля 1889 года Мария Семеновна получила свой второй срок: еще 15 лет каторги за побег (всего набралось 32,5 года) и 60 ударов плетьми.

В 1890 году заключенная Ощепкова была отправлена на Сахалин из Одессы пароходом Добровольного флота – такова была обычная практика по доставке каторжан на окраину империи, куда не дотянулись (и по сей день) линии железных дорог. Следуя, как особо отмечено в сопроводительных документах, «без оков» (куда она денется посреди моря из трюма парохода «Доброфлота»?), Мария Семеновна меньше чем за год до восточного вояжа цесаревича Николая Александровича проследовала почти тем же маршрутом: через Средиземное море, Индийский океан, мимо Африки, Аравии, Индии, Сиама и Японии в «столицу каторги» – поселок Александровский Пост на Сахалине. Только компания у нее была другая – без царственных «кузенов», принцев и князей свиты.

На каторгу Мария Семеновна прибыла не позже 23 октября 1890 года – именно тогда местный врач засвидетельствовал получение ею тридцати из назначенных шестидесяти ударов плетьми. О том, как это выглядело, можно судить по рассказу маститого журналиста Власа Дорошевича, побывавшего на Сахалине позже, в 1897 году:

«На кобылу (деревянную опору. – А. К.) клали особенно строптивого арестанта, клявшегося, что он ни за что “не покорится начальству”.

И каторга с интересом ждала, как он будет держать себя под розгами.

Стиснув зубы, подчас до крови закусив губы, лежал он на кобыле и молчал. Только дико вращавшиеся глаза да надувшиеся на шее жилы говорили, какие жестокие мучения он терпел и чего стоит это молчание перед лицом всей каторги.

– Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать! – мерно считал надзиратель.

– Не мажь!.. Реже!.. Крепче! – кричал раздраженный этим стоическим молчанием смотритель.

Палач бил реже, клал розгу крепче…

– Пятнадцать… Шестнадцать… – уже с большими интервалами произносил надзиратель.

Стон, невольный крик боли вырывался у несчастного.

– Срезался! Не выдержал!

Каторга отвечала взрывом смеха. Смотритель глядел победоносно:

– Сломал!»{83}

«Сломал» на шестнадцатом. Мария Ощепкова только в первой партии наказания получила сразу 30 плетей…

За десять дней до ее экзекуции Сахалин покинул писатель Антон Павлович Чехов. Он уехал, завершив первую в истории Острова перепись населения – и каторжан и ссыльнопоселенцев. Чехов совсем немного, но все же разминулся с матерью нашего героя, иначе она бы обязательно попала в его картотеку, которую он так кропотливо составлял на Острове более двух месяцев.

Каторжанка Ощепкова осталась на Сахалине навсегда. Из того же «Статейного списка» мы знаем, что «Ощепкова Мария умерла в селении Рыковском 24.04.1904 в возрасте 54 года. Причиной смерти явилось заболевание – рак почек и туберкулез пузыря. Погребение совершил священник Александр Винокуров 27.04.1904 на Рыковском сельском кладбище». Уже два месяца шла Русско-японская война. До первого путешествия их сына – Васи Ощепкова – в Японию оставалось меньше трех с половиной лет. Началось новое дело.

Экспонат № 29

Дело № 1043 на «Секретного агента Развед. отдела штаба Сибирского военного округа тов. “Монаха”», 1923–1926 годы, копия

Ниндзя, пусть и православным, у современных журналистов Василий Ощепков прослыл благодаря своей деятельности в Японии в качестве одного из первых нелегальных резидентов советской военной разведки. Сотрудничество Ощепкова с Разведывательным отделом штаба дислоцированной в Приморье 5-й армии документально оформили в сентябре 1923 года. Бывший агент красного подполья по кличке «Японец» превратился в агента военной разведки под псевдонимом «ДД». 1 сентября Василий Сергеевич поставил свой автограф на документе под названием «Подписка на агента». Вот текст этого удивительного документа, с сохранением орфографии оригинала.

«Секретно

Подписка

Действительно на один год

1923 года, сентября 1 дня

На агента Василия Ощепкова [подпись]

Я, нижеподписавшийся Василий Сергеевич Ощепков, поступивший в Отдел Агентурной Разведки 5 армии, даю настоящую подписку в том, что

Все возложенные ею на меня обязанности я обязуюсь точно и скоро исполнять.

Не разглашать никаких получаемых сведений.

Все сведения после тщательной проверки обязуюсь передавать своему начальнику или лицу, указанному им.

Не выдавать товарища-сотрудника, служащих Отдела Агентурной Разведки, хотя бы под угрозой смерти.

Не разглашать о деятельности Отдела, а также о штате вообще и не произносить слов “Агентурной Разведки”.

Признаю только Советскую власть и буду работать только на укрепление добытой кровью трудового народа Революции.

Мне объявлено, что в случае неисполнения указанного в подписке моя семья будет преследоваться наравне с семьями белогвардейцев и контрреволюционеров.

Требую смертного для себя приговора, если разглашу какие-либо сведения и буду действовать во вред Советской власти, в чем и подписуюсь.

Подпись: Василий Ощепков

Настоящую подпись удостоверяю:

Уполномоченный для поручений [подпись неразборчиво]»{84}.

Месяцем позже, 1 октября, на Ощепкова оформили личное дело № 1043 (это же был и его номер как агента). На обложке множество грифов:

«Хранить без срока»;

«Сов. секретно»;

«4 Управление Штаба РККА. 2-ой отдел».

Завели дело на «Секретного агента Развед. отдела штаба Сибирского военного округа тов. “Монаха”», видимо, прошлым числом, потому что на последней странице анкеты есть запись: «С согласия Н-ка Отдела работать буду под псевдонимом (кличкой) ДД».

Как мы помним, работал «ДД» под «крышей» кинопрокатчика. Современным историкам кино оказалось небезынтересным донесение Ощепкова с Сахалина, отражающее общую картину популярности синематографа у японских военных начала 1920-х годов:

«Подбор сюжетов должен быть следующий:

3 драмы из жизни сыска, расследование какого-нибудь запутанного уголовного преступления,

3 – лирического содержания (как картина “Родные души” в исполнении русских артистов: Коралли),

3 – из жизни какого-нибудь патриота, героя, отличившегося на войне на пользу отечества (для демонстр. в воинских частях),

3 – сказки Гримма, Гауфа, Андерсона, фон Ошенбаха, Вегнора (в общем, такую как картина “Сказка о 7 лебедях” в 7 или 8 частях, шедшая в “Глобусе”),

3 – из жизни диких племен (как картина “Пламя ‘Сахары’ ”).

К каждой драме должна принадлежать комическая в 2 отд. с участием Чарли Чаплина или толстяка “фети…” (неразборчиво. – А. К.) и одна или две видовых, а если есть… (неразборчиво. – А. К.), то одну… (неразборчиво. – А. К.) и одну видовую.

Картины должны быть если не новые, то, во всяком случае, вполне целые по своему содержанию и перфорации.

Следовательно, 15 программ будут составлять приблизительно 180 отделений.

К каждой картине пришлите рекламный материал и содержание картины…»

Как стало известно позже, обеспечить в полной мере запросы «Монаха»-кинопрокатчика разведотдел не сумел. Значительную часть картин, оборудования, расходных материалов Василий Ощепков покупал за свой счет. Центр же всячески «подбадривал» его, и эти сохранившиеся письма, посылаемые резиденту вместо денег и оборудования, тоже очень много говорят о той эпохе, тех условиях, тех людях. Вот, например, депеша от 28 сентября 1924 года (орфография и пунктуация оригинала):

«Уважаемый товарищ

Работа необходимая государству еще в зачаточном состоянии, намечаются только ея вехи, насчупывается почва, а потому Ваше предложение, бесспорно хорошо но при отсутствии материальных средств в настоящее время не выполнимо, тем более, что Дальний Восток еще оправляется от нанесенных ему экономических разрушений интервенцией. Наша цель при минимальных затратах, подробно осветить нашего врага Империалистическую Японию. В этом отношении Вы поможите как человек знающий быт и условия жизни Японии. Всем, чем можем мы содействовать Вам, в Вашей трудной работе мы представим, но больше можем только обещать в будущем, с восстановлением нашего экономического быта. И так Уважаемый Товарищ – РСФСР ждет от Вас гражданского долга…»

Автором этого душещипательного воззвания явился куратор Ощепкова в Разведывательном отделе 5-й армии Леонид Бурлаков («Аркадий») – профессиональный революционер, отучившийся три года в церковно-приходской школе, но с высоким классовым чутьем и полным отсутствием понятия о конспирации (в результате чего сам в итоге оказался в китайской тюрьме). Вскоре после бодрящего письма, в октябре 1924 года, Бурлаков составил на Ощепкова характеристику:

«Хорошо развит физически, а потому имеет большую склонность к спорту и как борец небезызвестен в Японии. Кажется, имеет первый приз за борьбу. Имеет большую склонность к разведработе, на которой довольно изобретателен и смел. К систематической работе непригоден и небрежен. С людьми общителен и быстро завоевывает расположение. Как качество Ощепкова можно указать на его правдивость и честность. Конечным своим стремлением Ощепков ставит изучение Японии в военно-бытовом и политически-экономическом отношении…»

Трудно сказать, что имел в виду «товарищ Аркадий», когда писал о небрежности Ощепкова. Всей предыдущей и дальнейшей жизнью Василий Сергеевич опровергал это утверждение, а его работа в 1924–1926 годах в Японии осуществлялась строго по утвержденному плану. Долгое время никаких претензий к нему не возникало, и 1 октября 1925 года в Центре подвели короткие итоги работы «Монаха», которому к тому времени решили вернуть прежний псевдоним – «Японец» (полет фантазии разведначальников Ощепкова не может не поражать):

«Источник № 1/1043, кличка ”Японец”, беспартийный, русский, профессия – переводчик с японского языка. Имеет связи во всех кругах Японии. Служит представителем германской кинокомпании “Вести”. Окончил японскую гимназию. Владеет японским, русским и английским языками. Знает Японию, Сахалин и Маньчжурию. Бывший контрразведчик штаба Амурского военного округа. Смел, развит, честен. Ведет военно-политическую, экономическую разведку… и держит связь с источником № 2/1044. Постоянное место жительства Токио».

Когда в апреле 1926 года Василия Ощепкова внезапно отозвали из Японии, то сделали это, нарушив все меры конспирации, приказав получить в советском полпредстве «Свидетельство о возвращении в СССР» (оно тоже есть в деле). Потребовали отправиться домой не каким-нибудь затейливым путем, чтобы сбить с толку японскую контрразведку и сохранить пусть и эфемерную, но надежду вернуться и продолжить работу, а просто сесть на пароход и приплыть прямо во Владивосток. Василий Сергеевич подчинился приказу.

Экспонат № 30

Циркуляр главы японской полиции о «подозрительном русском» В. С. Ощепкове, 1926 год, копия

Даже в такой ситуации, когда Ощепков был вынужден оставить в Токио больную чахоткой жену Марию, он, как профессиональный разведчик, сумел обмануть наружное наблюдение и исчезнуть незаметно.

Об этом свидетельствует документ из другого дела, полученный автором уже не в Москве, а в Токио, в фонде специальной высшей полиции – Токко, относящемся к Архиву министерства иностранных дел Японии. Из этой рукописной бумаги следует, что японская полиция спохватилась лишь через несколько недель после отъезда Ощепкова – настолько ее внимание было усыплено «благонадежностью» бывшего семинариста. Только 10 мая 1926 года на имя министров внутренних и иностранных дел, глав портовых префектур Канагава, Осака, Хёго, Ямагути, Фукуи, а также губернаторов колоний – Кореи и Квантунской области поступил секретный циркуляр от главы японской полиции Ота Масахиро:

«Касательно подозреваемого лица российского гражданства.

Акасака-ку, Аояма, Минами-мати, 3-60.

Кинопрокатчик ОЩЕПКОВ Василий Сергеевич. 34 года.

9 апреля в полицейскую часть токийского округа поступило секретное сообщение № 811 касательно вышеназванной персоны о том, что он, вместе с кинопрокатчиком “Клаузовым” (Клавзовым, Краузовым? – А. К.), проживающим в Кобэ, российского гражданства, намерен создать кинокомпанию “Фильм”…

16 апреля Ощепков отправился в деловую поездку в Кобэ, однако выяснилось, что на данный момент он находится во Владивостоке, а также он вызвал туда свою жену Марию, пребывавшую в тот момент в Токио. Мария уехала из Токио 7 мая и отправилась во Владивосток через город Цуруга. Внезапная поездка Ощепкова во Владивосток показалась неестественной, так как до этого он жаловался, что у него большие трудности с получением советского паспорта. Кроме того, близкие к нему люди, в том числе сотрудники компании “Фильм”, и его домашний персонал, полагали, что на данный момент он находится в Кобэ. Исходя из этой подозрительной ситуации, мы провели разведывательные действия.

Мария [Ощепкова]:

“Поскольку японской публике не очень нравятся европейские (английские, французские и пр.) фильмы, которые абсолютно не конкурентоспособны перед американской продукцией, мой муж в последнее время стал серьезно изучать русскую литературу с тем расчетом, что от показов русских кинофильмов в Японии можно ожидать больших успехов. И, так как цель его визита во Владивосток заключалась в деловых переговорах с советской кинокомпанией, вопреки ожиданиям ему сразу выдали паспорт, а также разрешение на выезд из пределов Японии. После этого в своем письме он приказал мне тоже отправиться во Владивосток. В письме не было никаких подробностей, но я предполагаю, что там, во Владивостоке, рассчитывают, что мой муж мог бы принести пользу, поскольку он в совершенстве владеет японским языком”.

Кобаяси Итиро и Кимура Хидэкити (Эйкити? – А. К.), сотрудники компании “Фильм”:

“Ощепков уехал туда без предупреждения, и мало того, он в своем последнем письме приказывает нам обсудить с “Клаузовым” вопрос о дальнейшем существовании компании, ссылаясь на то, что он не в состоянии вернуться в Японию в течение ближайшего времени. Мы глубоко смущены и подозреваем, что все это лишь оправдание: он до этого говорил, что готов устроиться в советскую кинокомпанию, и это находится в зависимости от размера гонорара (который ему там предложат. – А. К.). Мы предполагаем, что, скорее всего, он уже устроился туда, и считаем его оправдания неуместными”»{85}.

Экспонат № 31

Дело № 2641 УНКВД по Московской области по обвинению В. С. Ощепкова в шпионаже в пользу Японии, 1937 год, копия

На этом японская история «православного ниндзя», казалось, закончилась. К сожалению, о ней пришлось вспомнить спустя 11 лет и совсем не так, как хотелось бы. Об этом рассказывает следующая папка нашего собрания документов: Дело № 2641 УНКВД по Московской области{86}. Перелистаем страницы копии этого тоненького архивно-следственного дела еще раз.

В среду 29 сентября 1937 года прокурор Юлий Берман утвердил «Постановление об аресте Ощепкова Василия Сергеевича, 1892 г. р., уроженца Александровска на Сахалине. Беспартийного, русского, преподавателя Института физкультуры имени Сталина». К этому времени в дело еще не было подшито ни единого документа, что наводит на мысль о существовании еще одной – не дошедшей до нас папочки, в которой могли содержаться данные о том, что Ощепков состоит на учете как бывший белый офицер и как «харбинец», а также доносы. Нельзя полностью исключить, что на него доносили и некоторые из учеников. Документов не было, а в постановление уже вколотили черным по белому: «…достаточно изобличается в том, что, проживая в СССР, занимается шпионажем в пользу Японии… привлечь обвиняемым по ст. 58 п. 6».

Статья 58 пункт 6 – это шпионаж. Вести дело было поручено начальнику 2-го отделения 3-го отдела НКВД по Московской области старшему лейтенанту госбезопасности и «почетному чекисту» Иллариону Вольфсону – одному из основных московских палачей по делу «харбинцев». Спустя два года, 11 февраля 1939-го, придут и за ним самим. Вольфсона приговорят к расстрелу по такому же липовому обвинению, какие он фабриковал сам, но ему, в отличие от его жертв, сразу же заменят приговор на более мягкий. В июле 1956 (!) года во время следствия по пересмотру дела «харбинцев» Вольфсон снова будет вызван в суд, но только как свидетель. Там, давая показания по делу коллеги и близкого знакомого Василия Ощепкова, тоже царского и советского военного разведчика – Василия Николаевича Крылова, которого по обвинению, подписанному Вольфсоном, расстреляли вместе с женой, бывший чекист подтвердит, что на каждого из арестованных имелось еще одно дело: «Сейчас я не помню хорошо дело Крылова за давностью времени, но во всяком случае утверждаю, что агентурные материалы были на харбинцев… В те времена ссылки на оперативные материалы не делались в обвинительном заключении»{87}.

Поздно вечером 1 октября, в пятницу, за Василием Сергеевичем приехал наряд под командованием сотрудника 3-го отдела НКВД Черкасова. В разных документах об аресте дата его «плавает» в пределах двух суток – делалось это не быстро, без спешки. Начали забирать 1 октября, увезли только 2-го, ночью, ведь еще нужно время на обыск! В протоколе обыска короткая запись: «Взято для доставления в 3 отдел УГБ НКВД МО… Паспорт МС № 729784. Штык-тесак». Так в протоколе назван плоский штык к японской винтовке Арисака образца 1905 года, который Ощепков использовал на показательных выступлениях как орудие вероятного противника. Жалоб при обыске заявлено не было, в протоколе, под записью «В комнате осталась проживать жена Ощепкова» Василий Сергеевич расписался собственноручно. Последнюю в своей жизни подпись он поставил несколько часов спустя, когда в Бутырской тюрьме на него была оформлена «Анкета арестованного». В графе 21, «Состояние здоровья», сделана запись: «Порок сердца, грудная жаба». Потом – на восемь дней – пустота.

Вечером в воскресенье, 10 октября 1937 года, в 18 часов 55 минут, за пять минут до начала спектакля «Дни Турбиных», билеты на который ему с трудом удалось достать, Василий Сергеевич Ощепков умер.

Его смерть до сих пор вызывает массу вопросов как у поклонников мастера, так и у оппонентов. Всех их можно понять: реальная биография Василия Сергеевича без всяких приукрашиваний и преувеличений сложилась как сказка о русском богатыре – Василии Великолепном. Вот только финал получился совсем не сказочным. Трудно позволить себе поверить в то, что все оборвалось вот так: такой человек – махина, настоящий былинный герой, умер от какого-то удушья в переполненной тюремной камере. С точки зрения очень многих людей, Василий Ощепков мог погибнуть только эпическим образом: «дать последний бой палачам и мучителям и сложить свою голову в неравном бою». Суровая реальность проще и страшнее: в Бутырской тюрьме Ощепкова поместили в 46-ю камеру 7-го коридора. Попавший сюда на рубеже 1940—1950-х, Александр Исаевич Солженицын писал об одиннадцати часах приемных процедур (просто постойте в очереди 11 часов – попробуйте) и о камере, рассчитанной на 25 человек, в которую «было натолкано не чрезмерно, человек 80»{88}. Это после войны, когда условия в Бутырке считались почти комфортными. За полтора десятилетия до этого все было намного хуже, жестче, и солженицынское «не чрезмерно» не случайно. Стояли в камерах, где не просто свежего, а никакого не хватало воздуха, и от удушья умирали и совершенно здоровые люди, а не то что больной стенокардией стокилограммовый великан, которому сил на борьбу за жизнь требовалось в разы больше, чем многим из остальных, а взять их было негде. Убивала духота, убивало, сдавливало сердце чувство бессилия, понимание, что с тобой, вчера еще таким большим и сильным, могут сделать все что угодно и вряд ли получится сопротивляться и даже умереть достойно, скорее всего, не удастся. А впереди ждали допросы, которые проводили тот же Вольфсон и его подручные.

У смертельно больного Василия Ощепкова не было сил сражаться против тюремщиков, потому что не осталось их даже на борьбу за себя. Вся его жизнь была – борьба, а вот теперь – не хватило. И лишь в одном любители «былин» безусловно правы: Василий Ощепков не умер, а был убит в тюрьме. Пусть не на допросе, хотя и такого варианта исключить полностью нельзя. Могли просто не успеть допросить, дело до этого не дошло – некогда было. Вольфсон и его палачи тогда, осенью 1937-го – зимой 1937/38 года, оказались завалены работой так, что не успевали руки от крови отмывать, и даже первого допроса жертвам приходилось порой ждать неделями. Его убили, уже просто арестовав, изъяв из жизни. Не гражданской, а просто – из жизни. Убили, оклеветав, взяв ни за что, ибо никаким шпионом он, конечно, не был, а был настоящим русским патриотом и очень больным человеком, не выходившим на улицу без нитроглицерина. В камеры Бутырского замка с таблетками не запускали…

11 октября дежурный врач тюрьмы Миляева отстучала на пишущей машинке акт о том, что «3/Х— с.г. арест. ОЩЕПКОВ В. С. был… на приеме, причем установлено заболевание сердца и сосудов (грудная жаба). ОЩЕПКОВУ было назначено соответствующее лечение. Можно предположить, что смерть ОЩЕПКОВА В. С. наступила во время приступа грудной жабы».

Постановление о реабилитации Василия Ощепкова было подписано 2 февраля 1957 года. В нем, помимо всего прочего, сказано (орфография источника сохранена):

«Из материалов дела видно, что ОЩЕПКОВ был арестован органами НКВД без наличия доказательств, подтверждающих проведение им враждебной деятельности против СССР… Произведенной в настоящее время проверкой в Учетно-Архивных отделах УКГБ по Московской области, гор. Москве, Государственном Особом Архиве МВД СССР, Приморском краевом государственном архиве, Центральном Государственном Архиве СССР Дальнего Востока, Хабаровском Крайгосархиве данных о принадлежности ОЩЕПКОВА к иноразведорганам не имеется…

Постановление УГБ УНКВД МО о прекращении дела ОЩЕПКОВА В. С. за смертью последнего отменить.

Дело по обвинению ОЩЕПКОВА Василия Сергеевича прекратить по п. 5 ст. 4 УПК РСФСР за отсутствием в его действиях состава преступления»{89}.

Когда в 1926 году Василия Сергеевича Ощепкова обвинили в развале работы в токийской резидентуре и фактически предательстве, пытаясь сохранить свое доброе имя, он написал: «Я истинный русский патриот, воспитанный хотя и в японской школе, но эта школа научила меня любить, прежде всего, свой народ и Россию, я воспитывался на средства русской армии, чтобы посвятить себя вечному служению родине, что я и делаю с 1914 года…»{90} – точно передав по смыслу «Особый нравственный уклад» Генерального штаба капитана Свирчевского, придуманный им когда-то для русской «школы ниндзя».

Часть 4

Советский ниндзя Роман Ким

История Советского Союза, далекая, казалось бы, от восточной экзотики, до сих пор хранит тайну одного из самых загадочных персонажей ХХ века, человека, которого по праву можно назвать советским ниндзя. Это писатель и японовед Роман Николаевич Ким, в довоенные годы известный японовед, а в послевоенные – популярный автор «шпионских детективов». Это тот самый мальчик Рома, попавший в 1904 году в поле зрения петербургской полиции из-за подозрительного происхождения, странного поведения и чрезвычайно запутанных связей своей мамы – Надежды Тимофеевны Ким, жены купца 2-й гильдии из Владивостока Николая Николаевича Кима.

В постсоветской России Роман Николаевич Ким оказался почти забыт как писатель, а напрасно: его произведения, хотя и не являют собой вершину литературного мастерства, все-таки стоит внимательно изучить. Понятно это стало совсем недавно, в связи с тем, что биографы получили возможность обратиться к его нелитературной деятельности: оказались рассекречены некоторые документы советской эпохи. Из них стало известно: Роман Ким был не только недурным литератором и очень хорошим востоковедом, но и сыграл важнейшую роль в противостоянии советских и японских спецслужб в первой половине ХХ века. Парадокс, однако, заключается в том, что и после рассекречивания многих документов вроде бы раскрытые детали его судьбы и профессиональной деятельности остаются настолько многослойны по смыслу и неоднозначны по содержанию, что нам часто приходится говорить не о реальной биографии живого человека, а о странном наборе сведений, представляющих собой особое явление: «Миф Романа Кима».

И вот первая экзотическая деталь: герой этого мифа темой ниндзя не просто увлекался – она оставалась одной из главных в фокусе его интересов на протяжении всей взрослой жизни. Правда, при наступившем ныне, пусть лишь кажущемся, обилии информации о Киме именно тема изучения им ниндзюцу долгое время специалистами не рассматривалась как отдельная. С одной стороны, это довольно странно: ведь Роман Ким, скорее всего, – первый исследователь в России, а возможно и в Европе, написавший о ниндзя (строго говоря, о синоби, так как сам термин «ниндзя» в то время – в 1926 году – еще не использовался). Написавший несколько шире, чем в словарном варианте, – как это сделал в 1857 году переводчик российского МИДа Татибана Косаи. И «простые читатели» на протяжении десятилетий в Киме видели как раз почти исключительно автора редких книг, в которых упоминаются ниндзя. С другой – это вполне понятно, ведь при обилии фанатов кинониндзя и адептов различных школ единоборств счет специалистов по истории ниндзюцу ограничен пальцами одной, к тому же сильно травмированной, руки. Разбираться сегодня, насколько сведущ был в этой теме Роман Николаевич, не только непросто, но некому и некогда.

Верность же самого Романа Кима своему увлечению привела к заметной эволюции его взглядов на ниндзюцу: от представления, основанного на популярной японской литературе, до попыток научной систематизации разных уровней освоения и понимания искусства синоби. Причем эволюция эта была связана не только с накоплением им теоретических знаний, почерпнутых из литературы, но и с возможностью использовать его богатый личный опыт разведчика и контрразведчика – не самый частый случай в истории. Возник чрезвычайно интересный, порой невероятный, но очевидный эффект экстраполяции опыта на знания и наоборот. Поэтому изучение трансформации взглядов Кима на ниндзюцу есть смысл начать с краткого знакомства с его биографией.

Мугэй мумэй

Сегодня опубликовано несколько относительно полных исследований, посвященных биографии Романа Кима, как на русском{91}, так и на японском{92}, и на английском языках{93}. В 2016 году в Москве прошла даже интереснейшая международная конференция, посвященная этому человеку, на которой с докладом о связи Кима и ниндзюцу выступил исследователь из Санкт-Петербурга Федор Витальевич Кубасов{94}. Благодаря этому мы имеем возможность воздержаться от пересказа подробной хронологии жизни Романа Кима, ограничившись лишь перечислением основных дат, в том числе – в той или иной степени – спорных.

Сербский писатель Бранислав Нушич писал в автобиографии: «О смерти говорят, что она является самым достоверным фактом в жизни каждого человека, однако каждый пишущий автобиографию предпочитает начинать ее с менее точных данных о рождении». Сказано как будто о Романе Киме, в биографии которого наиболее бесспорный факт – дата его смерти: 14 мая 1967 года этот человек скончался в Москве. Что же касается даже даты его рождения, то существуют документы, с примерно равной степенью достоверности подтверждающие три варианта. В сведениях о составе семьи его отца – Николая Кима, хранящихся в Государственном архиве Дальнего Востока, днем появления на свет зафиксировано 15 сентября (по старому стилю) 1897 года{95}. В списках учеников токийской школы Ётися образовательной системы Кэйо, где он получал начальное образование, – 19 апреля 1898 года{96}. В личном деле студента Государственного Дальневосточного университета, где он это образование завершал, – 1 августа (по старому стилю) 1899 года{97}. Последняя дата пока считается официальной, так как именно ее указывал сам Роман Ким во всех документах. Однако уже известно, что Роман Николаевич сознательно и неоднократно, как будто следуя легендарной методике ниндзя мугэй мумэй-но дзюцу, когда настоящий разведчик должен всячески скрывать свою биографию, свои навыки и умения – свое подлинное «я», прикидываясь не тем, кем является на самом деле, тщательно запутывал сведения о самом себе, а поэтому к его собственным свидетельствам приходится относиться с большой осторожностью. Например, в последние годы жизни, став известным писателем, Роман Ким то говорил по-японски, используя обороты и словечки, характерные для выпускников университета Кэйо, и работал переводчиком на встрече японских журналистов с лидером Советского Союза Никитой Хрущевым, то производил (на плохо знавших его людей) впечатление человека, вообще слабо владеющего японским языком. Поэтому неудивительно, что в деле изучения биографии Романа Николаевича открытие следует за открытием, и недавно историком корейской диаспоры в России Дмитрием Владимировичем Шином была обнаружена запись в метрической книге, дающая четвертый и, возможно, единственно верный вариант даты рождения Романа Кима: 1 (13) марта 1897 года{98}.

Близким людям Ким иногда рассказывал о своем необычном происхождении, хотя знал, что ему мало кто верил. Он не раз утверждал, например, что его мать – Надежда (ее корейское имя неизвестно) Тимофеевна (видимо, по имени крестного отца) Мин – была родственницей «Великой королевы» Мин Мёнсок, убитой японскими заговорщиками в 1895 году. Так это или нет, мы не можем сказать до сих пор, но женщиной она была сильной, волевой и весьма самостоятельной – мы помним это по делу Особого отдела жандармского управления Санкт-Петербурга. Отец Романа – богатый корейский купец из Владивостока Николай Николаевич Ким (Ким Пёнхак, Ким Пеаги), человек ненамного более прозрачной судьбы. Похоже, что он действительно был одновременно тесно связан и с японской разведкой в русском Приморье, и с антияпонским корейским подпольем. Как и почему – расследование продолжается. Есть версия, что Ким Пёнхак явился одной из важных фигур заговора, жертвой которого в 1909 году пал экс-премьер Японии и бывший генерал-резидент Кореи Ито Хиробуми. Юный Роман Ким в это время как раз учился в Токио, в школе Ётися, а затем поступил в колледж Фуцубу, тоже относящийся к Кэйо, под именем Сугиура Киндзи. Позже сам он рассказывал, что тем самым добросовестно выполнял наказ отца: «изучить врага изнутри», чтобы стать самым подготовленным, самым законспирированным и самым опасным противником «колонизаторов», то есть японцев. Верить ли ему? И верить ли словам одного из однокашников Кима, согласно воспоминаниям которого приемным отцом корейского мальчика из Владивостока стал одиозный Сугиура Дзюго, чье стихотворение вынесено как эпиграф к этой главе[15], – видный теоретик националистического учения кокусуй-сюги, хранитель императорской библиотеки и наставник принца Тогу – будущего императора Сёва (Хирохито). Ни доказать, ни опровергнуть это утверждение до сих пор никому не удалось, но интересно, что сам Ким называл своим приемным отцом совершенно другого японца, хотя с той же фамилией – Сугиура, купца Сугиура Рюкити. Снова запутывал следы?

В 1913 году Роман Ким по семейным обстоятельствам был отчислен из Фуцубу и бесследно исчез на четыре года. Есть свидетельства нескольких людей, уверенно утверждавших, что он в это время был: а) в России; б) в Японии; в) в Европе. До сих пор не обнаружено ни единого доказательства ни одной из этих версий. Точно известно только, что не позже 1917 года Роман объявился во Владивостоке, где экстерном окончил местную мужскую гимназию. В апреле 1919 года Кима, как и Ощепкова, мобилизовали в армию адмирала Колчака и отправили служить в разведку – переводчиком японского языка Военно-статистического бюро. По какой-то причине вчерашний гимназист не захотел воевать против большевиков и вскоре предъявил документы о том, что является гражданином Японии. Кима сразу же демобилизовали, после чего он немедленно поступил в Дальневосточный университет, представив там столь же подлинные свидетельства о том, что он – гражданин России и имеет право на обучение в ДГУ.

В дальнейшем, с 1922 года и, по-видимому, до самой смерти, Роман Ким на разных условиях и в разном качестве сотрудничал с ГПУ – ОГПУ – НКВД – КГБ под оперативным псевдонимом «Мартэн»{99}, а в период с 1932-го по 1937-й находился на действительной военной службе как штатный сотрудник госбезопасности (позже период с 1937-го по 1945-й ему тоже зачтут в срок действительной военной службы). Он был необычайно талантливым мастером тайных операций советской контрразведки, направленных против японской разведки в СССР, который, несмотря ни на какие сложности, явно получал удовольствие от своей работы. Неизбежное противостояние неуклюже скрываемой любви к японской культуре с ненавистью к японской политике (как тут не вспомнить про японских советофобов-русофилов?) и вынужденная необходимость работать порой против своих друзей – тема для большого психологического исследования. Как и изучение продолжения этого противостояния в кардинально изменившихся условиях.

В 1937 году старший лейтенант госбезопасности Ким был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Японии – к сожалению, приходится признать, что в те годы это было обычной практикой в отношении имевших контакты с иностранцами советских людей, и чекисты отнюдь не становились исключением (скорее даже наоборот – опасность им грозила в первую очередь). По Уголовному кодексу и неумолимой логике тех лет Киму, обвиненному в шпионаже, грозила смертная казнь, и все же он сумел выжить.

После 1947 года Роман Николаевич стал профессиональным писателем, работающим в жанре «шпионского детектива». Перу Кима принадлежат более десятка романов и повестей, изданных общим тиражом более миллиона экземпляров и издающихся до сих пор (правда, с несравнимо меньшим размахом). Кроме того, он до самой смерти много выступал с лекциями и докладами, основной посыл которых сводился к необходимости более внимательного отношения общества к приключенческой литературе вообще и важности создания в Советском Союзе героев, которых можно было бы противопоставить знаменитому Джеймсу Бонду – в частности. И повторимся: без всякого преувеличения, тема ниндзя и ниндзюцу интересовала Кима на протяжении всей его одновременно яркой и тайной и запутанной жизни.

От синоби к ниндзя

В начале 1927 года в СССР была издана книга недавно вернувшегося из Японии известного и модного писателя Бориса Андреевича Пильняка «Корни японского солнца: Путевые впечатления». Комментарии к ней (настолько обширные, что они получили собственное название – «Ноги к змее», а имя их автора было вынесено на обложку) написал Роман Ким, да и в самой книге многие мысли, идеи, размышления о Японии, очевидно, появились благодаря рассказам Кима. В полной мере, думается, это имеет отношение к упоминанию Пильняком ниндзюцу: «…сыск, выслеживание, шпионаж: в Японии это не только почетно, – но там есть целая наука, называемая Синоби или Ниндзюцу, – наука незамеченным залезать в дома, в лагери противника, шпионить, соглядатайствовать…»{100} Цитата отсылает нас к переводу слова «синоби» как «шпион» в словаре Гошкевича – Татибана, становится первым более-менее подробным разъяснением на русском языке, что такое ниндзюцу, и, вероятно, заметим еще раз, одним из первых таковых – на языках европейских. Помимо этого, обращает на себя внимание то, что Пильняк пишет о ниндзюцу не в прошедшем времени – как о какой-то утраченной или почти утраченной японской традиции, которых было множество и говорить о которых не уставали другие путешественники. Для определения средневекового искусства шпионажа Пильняк оперирует временем настоящим. Ниндзюцу современно ему, оно реально, оно существует просто как методика работы тайных служб в той Японии 1926 года, из которой он только что вернулся. Весьма вероятно также, что Борис Андреевич, не будучи японоведом и вообще являясь человеком далеким и от Японии, и от шпионажа, почерпнул это определение у своего консультанта – Романа Кима, который, наоборот, одинаково прочно был привязан и к тому, и к другому. Уверенность в этой мысли укрепляет наличие специального комментария Кима по поводу ниндзюцу. Точнее, «трех выписок вместо комментария», как называет это сам Ким. Под выписками же он имеет в виду цитаты на тему ниндзюцу из трех источников:

1. Определение «синоби (ниндзюцу, дзиндзюцу)» из толкового словаря Оцуки (издательство «Ёсикава Кобункан», Токио, 1922), которое почти дословно воспроизводит Пильняк.

2. Цитата из книги о Нэдзумикодзо Дзирокити (издательство «Хакубункан», Токио 1922), в которой говорится о «пяти способах ниндзюцу» и упоминается, что по состоянию на 1832 год это искусство еще существует.

3. Цитата о «паутине японского шпионажа», опутавшей Дальний Восток России перед войной 1904–1905 годов, из советской книги В. Латынина «Современный шпионаж и борьба с ним», вышедшей в Москве в 1925 году, то есть менее чем за два года до публикации Пильняка и Кима.

Дополнительно Роман Николаевич рекомендует заинтересованному читателю обратиться еще к трем произведениям о ниндзюцу, причем одно из них опубликовано на французском языке, второе на польском, а третье – на японском{101}. Федор Кубасов при этом отмечает, что, за исключением словаря Оцуки, остальная упомянутая Кимом литература делится на две категории: приключенческая (художественная) и специальная, причем, что особенно интересно (и не менее странно), к первой категории относятся тексты на японском языке, а ко второй – на европейских.

Таким образом, первое развернутое упоминание о ниндзюцу и синоби на русском языке, относящееся к 1926 (год написания) и 1927 (год издания) годам, характеризуется двумя важными особенностями.

Во-первых, ниндзюцу для Кима не является только лишь средневековым искусством шпионажа. Оно живо по состоянию на начало ХХ века и существует как методика разведывательной/полицейской работы, как на международном уровне, так и внутри страны – Японии;

Во-вторых, истинный автор сообщений Пильняка о ниндзюцу – Роман Ким странным образом опирается при этом на легковесную приключенческую японскую литературу и серьезные исследования европейских авторов на тему японского шпионажа, хотя, учитывая особенности его биографии, все должно было быть наоборот. Наверно, логично будет предположить (если не рассматривать совсем уж романтическую версию, что Ким в Японии сам учился на синоби), что знакомство с темой ниндзюцу Роман Николаевич начинал в юности и имел под рукой только развлекательную литературу, потому что не планировал заниматься темой серьезно. Так европейские дети читают про пиратов, американские про героев Дикого Запада, а японские – про ниндзя. Когда Роман Ким оказался в России, интерес к ниндзюцу у него не только не угас – его искра разгорелась с новой силой. Он продолжил читать о синоби, но теперь ему попались уже серьезные научные труды европейских авторов. И, кстати, он не только читал. Бывший еще в школе отличным борцом сумо по кличке «пушечное ядро», в Москве Роман Ким познакомился (или возобновил знакомство, если оно произошло во Владивостоке) с Василием Ощепковым, у которого брал уроки дзюдо. В процессе же сотрудничества Романа Кима со спецслужбами интерес стал научно-прикладным, высокопрофессиональным.

Зафиксировав для себя эти нюансы, обратимся к дальнейшей истории изучения Романом Кимом ниндзюцу. Сегодня мы знаем, что его интерес к теме синоби после выхода книги Пильняка «Корни японского солнца: Путевые впечатления» с комментариями Кима «Ноги к змее» не угас. В середине 1930-х годов он просил знакомого переводчика из советского полпредства в Токио – Александра Клётного (мы еще встретим его портрет в нашем музее) привезти из Японии публикации на эту тему и вроде бы даже собирался писать монографию о синоби. Сначала чрезвычайная загруженность на работе (как ни жутко это звучит в отношении чекистов эпохи Большого террора), а затем собственный арест не дали Киму возможности реализовать этот план, а библиотека Романа Николаевича, в которой, очевидно, хранились очень интересные материалы, судя по всему, утрачена навсегда. Однако, как только судьба предоставила ему такую возможность, Роман Ким вернулся к теме ниндзюцу. Произошло это очень не скоро и получилось совсем не так, как он планировал.

В октябре 1962 года Роман Николаевич подал заявку в издательство на подготовку своей новой книги под абсолютно «ниндзевским» названием «Искусство проникновения». По задумке автора, это должна была быть «автобиография специалиста по науке “синоби” (теория разведки, созданная в Японии), который учился в школе Накано, затем в “Спай скул” в Америке, по окончании которой стал действовать на фронтах тайной войны»{102}. Помимо названия обращают на себя внимание очередное определение, данное Кимом ниндзюцу, и предполагаемый им глобальный характер действий современных синоби, давно уже совершенствующих свое искусство по всему миру, хотя и опирающихся в своей работе на средневековую японскую базу. Но даже в случае с Японией речь шла не только о преданьях старины глубокой. В силу своих профессиональных обязанностей Роман Ким много знал о японской Разведывательной школе сухопутных войск в токийском районе Накано – Накано рикугун гакко. Он даже был знаком с некоторыми ее выпускниками и, не исключено, преподавателями, оказавшимися после войны в советском плену, владел совершенно секретной информацией (в том числе до сих пор для нас не раскрытой) о предметах, изучавшихся в этой школе, и о методиках их преподавания. Для Кима, как для японоведа, задумка книги была идеальным поводом изложить свои знания и представления о ниндзюцу, которые довольно сильно трансформировались за 30 с лишним лет, прошедшие со времени публикации «Корней японского солнца» и примечаний к ним. Однако руководство издательства «Советский писатель», принимая во внимание тот факт, что советско-японские отношения только-только начали развиваться в положительном ключе (в 1956 году были восстановлены дипломатические отношения), запретило писать книгу о японских разведчиках и диверсантах. Роман Ким вынужден был изменить первоначальный замысел и в результате в 1964 году сдал в печать рукопись романа «Школа призраков», посвященного вымышленной разведывательно-диверсионной школе АФ-5, находящейся где-то в Северной Африке. Для поиска деталей и рекогносцировки местности Роман Николаевич Ким дважды выезжал в это время за границу – в Нидерланды и в Африку (в 1963 году!), что и затянуло процесс написания.

Удивительное дело: в то самое время, когда советскому писателю и бывшему контрразведчику Киму запретили писать о японских ниндзя, британский издатель Джонатан Кейп опубликовал книгу английского писателя и бывшего разведчика Яна Флеминга «Живешь только дважды», в которой Джеймс Бонд попадает в Японии… в школу ниндзя. Нет, конечно, они не могли списывать друг у друга и вообще вряд ли знали о параллельной работе, но за «бондианой» в целом Роман Николаевич следил внимательно, Флеминга не ценил, называл «писакой», а портрет ниндзя, созданный англичанином, Кима наверняка раздражал:

«Парни, которых вы увидите, уже овладели, по крайней мере, десятью из восемнадцати основных принципов “бусидо”, или “пути воина”, и сейчас тренируются, как “ниндзя-невидимки”: веками так готовили шпионов, убийц и диверсантов. Вы увидите, как ходят по воде, по стенам и потолку, вам покажут, с помощью каких приспособлений можно просидеть под водой целый день. Много чего покажут. Не считая отличной физической подготовки, ниндзя, разумеется, никакие не супермены, как это приписывают им легенды. Конечно, секреты “ниндзюцу” и сейчас тщательно оберегаются, владеют ими две основные школы, Ига и Тогакуре, из них же мои инструкторы».

Книга Флеминга вышла на полгода раньше «Школы призраков» – в марте 1964 года. В августе скончался ее автор, и Ким еще успел вставить в свою повесть упоминание об этом:

«– В газетах писали, что Ян Флеминг незадолго до своей неожиданной смерти ездил в Японию изучать ниндзюцу и заявил, что эта самурайская наука совсем устарела и утратила всякое значение.

– Он поторопился с выводом, – тихо сказал Командор».

В коротком ответе «Командора» – законспирированного начальника «школы призраков» – выражена суть представлений Романа Кима о ниндзюцу. Книгу предваряет эпиграф из японо-английского словаря Кацумата: «Ниндзюцу – искусство быть невидимым» – далеко не самое емкое и не самое толковое, но зато дающее простор для писательской фантазии и заочной дискуссии с Флемингом определение. Рассказывая об этом искусстве от лица слушателей школы и преподавателя по кличке «Утамаро» (с более чем очевидной аллюзией к Японии XVIII века), автор сообщает нам несколько важных умозаключений и формулировок. Во-первых, для разведывательной школы «ниндзюцу – наука номер один».

Во-вторых, ниндзя (а здесь Ким использует это слово уже наравне и даже чаще, чем синоби образца 1926 года) в данном случае – «это самураи, усвоившие эту науку».

В-третьих, автор в отдельной главе, названной так, как, по его первоначальному замыслу, должна была называться вся книга – «Искусство проникновения», дает короткий исторический обзор и довольно четкую характеристику ниндзюцу, бесконечно далекую от флеминговского «искусства ходить по стенам, воде и потолку».

Ким сжато рассказывает (или придумывает рассказ) об истории получения американцами как широко известных ныне трактатов «Бансэнсюкай», «Сёнинки» («Сэйнинки»), «Синоби-мондо», так и знакомых только специалистам «Ниндо кайтэй-рон» и «Ниндзюцу-хидэн-сэцунин-мокуроку»[16] и – главное – накрепко связывает знания, изложенные в этих древних свитках с современным искусством разведки. Затем он делит всю историю ниндзюцу на три периода. Первый чрезвычайно сильно протяжен во времени. По мнению Кима, он продолжался с XIV до конца XIX века, и такая трактовка сегодня не принята: наоборот, внутри этого периода исследователи выделяют еще несколько. В отличие от подавляющей массы историков, первым периодом и ограничивающихся, он считал, что постмэйдзийская история ниндзюцу – не эпилог истории средневековой, не ее отголоски, а полноправное продолжение и развитие системы ниндзюцу, если понимать под ней специфическое искусство шпионажа. Как о том и написано в словарях, включая уже почти родной для нас словарь Гошкевича – Татибана. Это был совершенно новый подход к изучению этой темы.

Следуя своей теории, Роман Ким заявлял: второй этап, связанный с модернизацией ремесла при помощи западных методик и техники, начался после Реставрации Мэйдзи (1868 год) и продолжался до конца Второй мировой войны, и Ким напрямую связывает его расцвет с деятельностью Накано рикугун гакко. Этот этап характеризуется тем, что ниндзюцу, не в силах игнорировать перемены, произошедшие под влиянием «открытия» Японии во всем обществе, трансформируется, но в основном все еще остается сугубо внутрияпонским, практически неизвестным за рубежом феноменом. Окончательный перелом в истории наступает с началом третьего этапа – после окончания войны, когда «…в Японии офицеры оккупационных войск охотились за выпускниками школы Накано и литературой по ниндзюцу». Ким, скорее всего фантазируя, рисует картину этой охоты и называет уже известные нам сочинения и говорит о «ниндзюцуведах»:

«Так, например, майор Мактаггарт обнаружил в одном монастыре секты цзен в горах Кисо древнейший трактат по ниндзюцу – “Бансенсюкай”, где говорится об основных приемах внедрения агентуры к врагу, способах маскировки агентуры и дезориентации врага. Настоятель монастыря – потомок знаменитого ученого-ниндзюцуведа Ямасироноками Кунийоси – запросил 50 тысяч долларов за эту уникальную книгу, но после двух выстрелов из кольта в статую богини Авалокитешвары снизил цену до пяти консервных банок спаржи».

Более того, Роман Ким впервые применяет термин «ниндзя» к современным разведчикам. Он пишет о… «нацистских ниндзя», рассказывая о знаменитом Отто Скорцени, а говоря о Японии и явно руководствуясь своими определениями, упоминает, что в этой стране «…американцы взяли в плен несколько сот ниндзя высшей квалификации и много старинных секретных монографий чрезвычайной ценности»{103}. Таким образом, в 1964 году для Кима, значительно расширившего свои знания о ниндзюцу, ниндзя по-прежнему не только исторические персонажи, но и современные ему исполнители тайных миссий: третий период существования ниндзюцу современен автору.

Что же такое ниндзюцу ХХ века по версии Романа Кима? Вот как он сам подробно отвечает на этот вопрос:

«1. Ниндзюцу делится на три части: низший, средний и высший ниндзюцу. Низший – это комплекс знаний и навыков, нужных для войсковых разведчиков, диверсантов, террористов, солдат специальной, то есть антипартизанской, войны.

Средний – это наука об агентурной разведке в широком смысле слова: о методах вербовки, о типах агентуры, о видах агентурных комбинаций, о встречном использовании чужой агентуры и т. д.

Высший – наука об особых политических акциях: о том, как подготавливать и организовывать инциденты, столкновения, волнения, мятежи и перевороты, как создавать чрезвычайные ситуации для форсирования хода событий»{104}.

Сегодня это выглядит интересной попыткой необычной, практически апокрифичной, интерпретации расхожей триады дзёнин – тюнин – гэнин. Благодаря кино – от японских черно-белых фильмов 1960-х годов до выросших из них голливудских кинопродуктов – мы уже давно привыкли к ставшей классической точке зрения, согласно которой уровни «дзё», «тю» и «гэ» обозначают социальное и политическое положение их обладателей среди синоби – от высшего к низшему. У Романа Кима такой привычки не было и быть не могло, а потому, по большому счету, он развивает и осовременивает постулаты автора трактата «Бансэнсюкай» Фудзибаяси Ясутакэ о двух уровнях ниндзюцу: ёнин (светлое, янское «нин» – ниндзюцу) и иннин (темное, иньское) мастерство. Как и следует ожидать от культуры, ориентированной на мужское начало – ян, ёнин – высший уровень, искусство оперативного мастерства и стратегических игр. По меткому замечанию Алексея Горбылева, это то, что японские историки иногда называют «…дзуйно ниндзюцу – то есть “мозговое ниндзюцу”, поскольку в него входят методы организации шпионских сетей, анализа полученной информации, разработки долгосрочных стратегических планов на основе учета разнообразных факторов – политических, экономических, военных, географических и т. д., прогнозирование ситуации. Это уровень политика высшего эшелона, командующего армией и руководителя организации разведки и шпионажа – дзёнина»{105}. Не правда ли, похоже на определения Кима в отношении высшего и среднего уровней ниндзюцу?

Что же касается иннин, то оно «…имеет дело с конкретными приемами добывания секретной информации. В него входят способы проникновения на вражескую территорию с использованием легенды, различные уловки для обмана бдительности стражи, приемы подслушивания и подсматривания, ускользания от погони и многое другое»{106}. По классификации нашего героя, вышеперечисленный арсенал соответствует навыкам, необходимым в службе войскового разведчика, партизана и, наоборот, специалиста по контрпартизанской борьбе, то есть – тактическому уровню ведения разведки. Так что, если мы продолжим умозрительное сравнение повести Кима с книгой Флеминга, Джеймс Бонд – мастер женского (иньского) ниндзюцу.

В «Школе призраков» Роман Николаевич переосмысляет уровни ёнин и иннин, соединяет их и снова делит, но уже на три части в соответствии с представлениями военной науки ХХ века: на уровни тактического, оперативно-тактического и стратегического командования – и, разумеется, оснащая эти определения современной лексикой. В сочетании с использованием старого, в наших представлениях, слова «ниндзя» и заново строя триаду дзёнин – тюнин – гэнин, он как бы заставляет их существовать уже в настоящем времени.

Так возникает странный феномен. В «Бансэнсюкай» нет триады, но есть дзёнин и тю/гэ-но-синобиилии однажды встречающееся слово «гэнин»в значении «слуга». Из них, по всей видимости, крупнейший популяризатор ниндзюцу середины ХХ века, основатель музея ниндзя в Ига и мэр этого города Окусэ Хэйситиро сконструировал в свое время схему дзёнин — тюнин — гэнин. Благодаря своей простоте она стала необыкновенно популярна. Каждый уровень в этой схеме характеризует личное мастерство каждого конкретного ниндзя в определенных сферах его деятельности и не всегда напрямую влияет на его позицию в обществе ниндзя[17]. Роман Ким же в своих размышлениях об искусстве синоби видит не две, а три качественные характеристики уровней ниндзюцу как области специальных знаний — как и Окусэ. Но в противоположность Окусэ, дзё, тю и гэ по Киму — уровни использования этих самых знаний и навыков в военной и политической областях жизни современного мира, а не показатели профессиональной квалификации каждого конкретного исполнителя.

Вообще для Кима в анализе ниндзюцу, а «Школа призраков» – это именно попытка такого анализа, принципиально важным является возможность экстраполяции классического, древнего ниндзюцу на ниндзюцу современное. Естественно, что в таком случае автор сразу забраковывает и отправляет «на свалку истории» так называемые техники «среднего» и «низшего» классического – средневекового ниндзюцу, потому что современные методы работы разведчиков, контрразведчиков и диверсантов, их техническая оснащенность шагнули слишком далеко вперед. Кто сейчас будет использовать тэцубиси или меч? И наоборот, самое пристальное внимание Ким уделяет «высшему» ниндзюцу, потому что стратегия – всегда искусство. Оказывается (по Киму), что военно-политические комбинации «вывернутый мешок», «горное эхо», «спускание тетивы», «плевок в небо» и другие, которые в эпоху японского феодализма осуществляли Ода Нобунага, Мори Мотонари, Такэда Сингэн и прочие полководцы времен Сэнгоку{107}, имеют право на актуальность и жизнеспособность в наше время с той только разницей, что «воюющими провинциями» стали теперь многие государства Африки и Азии, а полем битвы – Земля. Не случайно поэтому одним из талантливых и удачливых адептов ниндзюцу, «идеальным ниндзя», знакомым с сочинениями Ито Гингэцу и Фудзита Сэйко, Роман Ким называет знаменитого разведчика-геополитика ХХ века Рихарда Зорге{108}. Ким и Зорге не были знакомы лично, но Роман Николаевич хорошо знал сотрудника 7-го отела Разведупра Штаба РККА Владимира Михайловича Константинова, выдающегося японоведа и офицера военной разведки, имевшего отношение к подготовке Зорге к жизни в Японии{109}. Как и Ким, Константинов был репрессирован, но выжил и мог после войны многое рассказать своему другу о Зорге. Что именно – неизвестно, но в «Школе призраков» Ким делает вывод: «Исходя из того, что он (Зорге. – А. К.) изучал основательно японскую литературу и историю Японии, можно полагать, что ему, конечно, было известно ниндзюцу хотя бы по книгам Ито Гингецу, Фудзита Сейко и других современных популяризаторов этой самурайской науки».

В этой же цитате стоит обратить внимание не только на включение ниндзюцу в общий пласт культурного наследия Японии (если изучать культуру этой страны, то хотя бы специалисты должны исследовать и ниндзюцу), но и на четкое определение сословной принадлежности синоби. В отличие от многих последующих авторов, Роман Ким даже мысли не допускает о возможном противопоставлении ниндзя и буси: ниндзюцу – наука самурайская. Правда, тут возникает новый вопрос: кого Роман Николаевич имел в виду под самураями? Сегодня это может показаться надуманной «заковыкой», но в советской лексике 1920—1940-х годов, к которой Ким был привычен, самурай – не принадлежность к сословию военного дворянства Японии, а нечто значительно более общее: воплощение милитаристского духа Японии. Тогда становится понятно, почему, изучая историю ниндзюцу, Ким игнорировал рассказы о ниндзя – народных заступниках. Этот ракурс его не интересовал, поскольку не вписывался в схему «ниндзя на службе милитаризма».

Что же касается адаптации ниндзюцу к современности, то, по мнению Кима, нам есть чем заняться. Развиваются информационные технологии, но контролировать уровень правдивости информации становится все труднее. Теория и практика управления – руморология – Кимом виделась как одна из самых перспективных составляющих высшего уровня ниндзюцу, а ведь он мог только догадываться о будущем с интернетом и социальными сетями. Востребованным – опять же с учетом позднейших модернизаций – остается технология политических и военных переворотов, изложенная в древних трактатах, дополненная в Накано рикугун гакко и развитая в послевоенных разведшколах до уровня науки – кудеталогии. Снова получается, что осовремененное, но базирующееся на древних и средневековых принципах и знаниях ниндзюцу, по версии Романа Кима, живо. Оно существует, развивается и по-прежнему является уделом узкого круга способных постичь его лиц.

Но все же – насколько сам Роман Николаевич Ким был знаком с классическим ниндзюцу? Действительно ли он так глубоко изучил доступные для того времени средневековые трактаты, о которых упоминал в «Школе призраков», или только слышал о них? Пытаясь найти ответы на эти вопросы, мы снова и снова упираемся в особенности изощренного ума этого человека. О чем бы ни писал Роман Ким в своих книгах, какую бы из узкопрофессиональных тем он ни поднимал, эксперты в соответствующих областях, оценивающие его работы сегодня, неизбежно приходят в недоумение. Если Ким рассказывает о фехтовании, то придумывает совершенно нереалистичные приемы. Если говорит о контрразведке, то современные специалисты убеждены: автор никогда не был даже близко связан со спецслужбами. Если повествует об искусстве шифровки и дешифровки, криптологи хватаются за голову: такое просто невозможно! Так может быть, и в случае с ниндзюцу Роман Ким всего лишь один из талантливых мистификаторов? Дилетант, никогда в своей жизни не сталкивавшийся с подлинным современным ниндзюцу, о котором так много и столь вдохновенно писал? Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, еще раз вернемся к биографии этого человека.

Профессионал

Как ни странно, советские спецслужбы ОГПУ – НКВД – КГБ своего сотрудника до конца так и не разгадали. Как он сам утверждал, к чекистам его привели любопытство и интерес к авантюрам и детективам. Все началось во Владивостоке в ноябре 1922 года. Учитывая особенности полученного образования, Ким сразу стал агентом-осведомителем «на японском направлении». Вскоре японский журналист Отакэ Хирокити, исполнявший тайное поручение правительства своей страны, сделал Романа своим личным секретарем и оказался важным источником секретной информации для ОГПУ. Одновременно молодой человек продолжил штудии на ниве японистики. В частности, первым перевел на русский язык новеллы Акутагава Рюноскэ, преподавал японский язык и историю Японии в Московском институте востоковедения и на восточном факультете Военной академии. К тому же периоду относится упоминавшееся сотрудничество Романа Кима и Бориса Пильняка, закончившееся выходом книги и первой публикацией о ниндзюцу в Советской России.

К 1928 году Роман Николаевич становится внештатным сотрудником госбезопасности, и нагрузка теперь так возрастает, что гражданскую работу приходится оставить. У него за плечами имелся опыт участия в важных операциях, в том числе в Крыму с японской экспедицией, а главное, при участии Кима были вскрыты шифры японского посольства в Москве. Ряд историков, в том числе профессор Куромия Хироаки из Индианского университета (США), считает, что к числу главных заслуг Романа Кима следует отнести проведенную им вербовку японских военных разведчиков, работавших в Москве. Таких успешных эпизодов в карьере Кима было не менее пяти, но самым важным достижением профессор Куромия называет привлечение к сотрудничеству военного атташе в Советском Союзе подполковника Комацубара Мититаро в 1928 году{110}. Именно Комацубара, ставший позже генералом, командовал 23-й японской дивизией, вынесшей на себе основную тяжесть боев у реки Халхин-Гол в Монголии, и он же принял на себя ответственность за разгром японских войск, после чего внезапно скончался. Еще один японский офицер – военно-морской атташе капитан Коянаги Кисабуро, отказавшийся работать на чекистов, был скомпрометирован Кимом и совершил сэппуку в рабочем кабинете в Москве.

Интересно, что в своей оперативной (не переводческой) работе Роман Ким специализировался в двух направлениях, и оба они полностью совпадают с его представлениями о деятельности современного синоби. Во-первых, он лично занимался тайным изъятием секретных бумаг из сейфов японского посольства и военного атташата в Москве, что подтверждается имеющимися архивными материалами{111}. Ким в одиночку или в сопровождении других специалистов незамеченным проникал ночью в посольство, вскрывал сейфы, переснимал на фотокамеру документы, убирал их на место, после чего исчезал незамеченным совершенно в духе киношных ниндзя.

Во-вторых, как легко догадаться, для того чтобы осуществить данные операции, нашему герою необходимо было располагать как минимум ключами от этих сейфов и печатями, которыми те опечатывались. Добывала эти принадлежности целая команда женщин, работавших на советскую контрразведку под непосредственным руководством Кима. Как здесь не вспомнить спорный опыт общения с русскими дамами капитана Хиросэ во время его службы в Санкт-Петербурге тремя десятилетиями ранее? Только теперь стороны поменялись местами, и по уровню своего образования, кругозора, интеллекта советский ниндзя был не чета японскому наследнику школы Кусуноки. Советские женщины – молодые, симпатичные, имевшие хорошее образование, преподавали русский язык японским дипломатам и офицерам и одновременно, по заданию Романа Кима, вступали с ними в более тесный контакт с целью вербовки на основе шантажа или даже искренней любви. Иногда все получалось – как в случае с майором Адати Хисаси, будущим генералом и начальником токийского района ПВО в 1945 году, или с допущенным к дипломатическим кодам Идзуми Кодзо{112}. Иной раз вербовка срывалась – как в случае с капитаном Коянаги. Но промахов с хотя бы временным изъятием из карманов японцев ключей и печатей, с которых технические специалисты контрразведки быстро изготавливали копии, судя по всему, было не много. Вся эта деятельность, осуществляемая девушками под руководством Романа Кима, сильно напоминает легенды о куноити – женщинах-ниндзя, с той только разницей, что работа советских куноити зафиксирована документально, а ее полные результаты до сих пор засекречены.

К середине 1930-х годов Роман Ким был переведен в штат на высокую должность и считался главным специалистом по борьбе с японской разведкой в европейской части СССР. За достигнутые успехи он получил именное оружие (дважды), был награжден орденом Красной Звезды и знаком «Почетный сотрудник ОГПУ».

И все же с самого начала, несмотря на все его успехи, коллеги Кима не особенно доверяли ему из-за его корейского происхождения и темного прошлого, связанного с жизнью в Японии. Материалы неоднократных проверок не приносили никаких компрометирующих фактов, но в начале 1937 года на самом старте чисток в НКВД советский ниндзя одним из первых был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Никаких доказательств предъявлено не было, но обычно в таких случаях все заканчивалось расстрелом, до которого еще надо было дожить, перенеся жестокие пытки. И Ким не выдержал. Сначала он пытался покончить с собой, а когда это не получилось, прибегнул к хитрости в стиле ниндзя (если не вообще из их арсенала): заявил следователю, что является не одним из многочисленных японских агентов в СССР, а руководителем всей японской разведывательной сети, временно затаившейся, но готовой к действиям (диверсиям и терактам) в случае начала войны Японии с Советским Союзом. Роман Николаевич назвался подполковником Генерального штаба и сыном бывшего министра иностранных дел Японии Мотоно Итиро, мастерски используя для убеждения малограмотного чекиста свое знание реалий токийского бомонда. Следствие было сбито с толку, принуждено разбирать многочисленные выдуманные Кимом детали и застопорилось. В результате расследование его дела затянулось на долгие три года, что сохранило будущему писателю жизнь. Когда выяснилось, что подследственный попросту лжет, стало понятно и то, что он на самом деле является не японским шпионом, а чрезвычайно талантливым и не просто важным, а уникальным для советской контрразведки сотрудником. Большую часть периода ведения следствия и последующего нахождения в тюрьме Роман Ким продолжал выполнять функции специального переводчика, работая со сверхсекретными японскими документами, кодами и шифрами. Более того, в 1938 году, во время конфликта в Монголии, он был отправлен из тюрьмы в служебную командировку (!) по личному приказу Лаврентия Павловича Берии. Нельзя не отметить, что время этой командировки загадочным образом совпадает с разгромом дивизии Комацубара.

В 1940 году Роман Ким был осужден на 20 лет тюрьмы, но уже в 1945-м, после нападения СССР на Японию, приговор изменили. Ким снова отправился в секретную командировку, из которой вернулся в тюрьму, но 29 декабря вышел на свободу, а в мае 1946 года был награжден медалью «За победу над Японией». И снова приходится признать, что об истинной роли этого человека во Второй мировой войне мы не знаем до сих пор.

Уже после окончания войны наш герой опять ненадолго исчез, после чего появился, и не с пустыми руками, а с рукописью своего первого детективного романа «Тетрадь, найденная в Сунчоне». В сильно сокращенном виде эта книга немедленно была переведена на японский язык под странным названием «Штабные офицеры, совершившие сэппуку, живы» и, сокращенная на четверть, издана в Токио. Переводчик предпочел скрыться за псевдонимом (его имя не установлено до сих пор), а на рекламной вкладке, помещенной в книге, написано: «То, что не знают японцы, знает иностранный писатель». Знал же он о совместной деятельности американских спецслужб и бывших офицеров японской разведки в борьбе против коммунистов и северокорейских войск.

После этого Роман Ким быстро стал популярным советским автором-«приключенцем» и написал еще немало книг, но недавно выяснилось, что до самого конца жизни он оставался связан с советскими органами госбезопасности, объединенными в 1950-х годах в структуру под названием КГБ. Молодые в ту пору офицеры, коллеги Кима, ставшие потом полковниками: Алексей Алексеевич Кириченко (служивший в японском отделении советской контрразведки) и Юрий Хангереевич Тотров (девять лет проработавший в резидентуре КГБ в Японии) – вспоминали, что еще в середине 1960-х годов Романа Кима задействовали в операциях спецслужб как уникального специалиста по японскому языку, и он с удовольствием – именно с удовольствием! – принимал участие в очередном раскрытии секретов японской разведки[18].

Многие собственные секреты Романа Николаевича Кима остаются нераскрытыми до сих пор. Многие факты его жизни противоречивы, загадочны и специально запутаны им самим. Его действия, вся его биография напоминают сложнейшую комбинацию ниндзюцу, исполненную настолько мастерски, что даже профессионалы не могут ответить на вопрос: оставался ли Роман Ким талантливым дилетантом, всю жизнь с мальчишеским фанатизмом изучавшим ниндзюцу, или был высоким мастером своего дела, сумевшим запутать свою биографию так, чтобы казаться неофитом и неумехой, применяя при этом излюбленную тактику ниндзя: мугэй мумэй? Ну что ж, тем более интересно войти в зал нашего музея под названием «Мартэн» и посмотреть на меморабилии, связанные с именем этого загадочного человека.

Зал «Мартэн»

Из всех героев музея «Шпионский Токио» Роман Николаевич Ким оказался наиболее близким к нам по времени жизни. Он скончался в 1967 году, и еще живы люди, которые хорошо помнят его. Кроме того, Роман Ким был писателем. Пусть и не самым известным и плодовитым, но все же оставившим свой след в отечественной литературе, ее архивах и в воспоминаниях современников – читателей и собратьев по перу. От соратников по оружию они, рассказывая о Киме, отличались заметно большей словоохотливостью. Благодаря сочетанию этих факторов зал «Мартэн» стал наиболее насыщенным в нашем виртуальном музее (разве что «Штабс-капитан Рыбников» может с ним соперничать, но тот и посвящен не одному человеку, а целой эпохе, войне). К счастью, у нас сохранились некоторые личные вещи Романа Кима с установленной историей – провенансом, книги с его дарственными надписями – инскриптами, экземпляры его первых изданий на русском и японском языках, множество фотографий, копии дел и другие ценные материалы. Экспонатов так много, что их хватило бы на отдельную выставку. Пока что единственная такая, под названием «Роман Ким: пароль не нужен», и была организована в 2016 году в Москве. Формат этой книги не позволяет рассказать обо всех меморабилиях, а потому сосредоточимся на тех из них, которые могут помочь узнать о Романе Киме что-то новое, по возможности – то, что еще не публиковалось в книгах и статьях, или дает шанс по-новому взглянуть на этого загадочного персонажа российской истории. Но начнем, как и принято, с хорошо изученного старого.

Эта вещь не только один из самых важных экспонатов «Шпионского Токио», но и материальное напоминание о том, как причудливо порой собираются в одну картину паззлы самых разных событий. Глядя на нее, беря ее в руки, я вспоминаю роль, которую сыграла в моей жизни эта дешевенькая и давно не чищенная курительная трубка.

Трубка Кима

Экспонат № 32

Курительная трубка Р. Н. Кима

Мне очень долго не хотелось писать книгу о Романе Николаевиче Киме. Исследование биографии главного советского ниндзя изначально было не моей идеей и долгое время меня не захватывало. Даже «накопав» уже немалое количество материалов и документов, я все еще не был уверен, что возьмусь за это дело всерьез и доведу начатое до написания монографии. Но работа продолжалась, в какой-то момент я решил найти могилу писателя-контрразведчика и по возможности установить его наследников или людей, которые ухаживают за захоронением. Задача оказалась не из легких, и всё же в конце концов со мной на связь вышел один из дальних родственников Романа Николаевича – пожилой, очень спокойный и открытый человек, сразу согласившийся прогуляться со мной на Ваганьковское кладбище и показать, где похоронен наш герой. Встретившись у метро и познакомившись лично, мы отправились в путь, и, пока шли, я рассказал ему все, что мне к тому времени удалось узнать о Киме. За разговорами мы дошли до надгробия. Когда я замолчал, мой визави запустил руку во внутренний карман куртки и достал оттуда небольшой целлофановый пакет. Развернув его в кладбищенском молчании, извлек на свет божий курительную трубку. Протянул мне: «Держите. Это трубка Романа Николаевича. Я берег ее полвека. Все ждал, что она кому-нибудь понадобится. Вижу, время пришло – понадобилась».

Стоит ли говорить, что после этого жизнь изменилась? Роман Ким стал моей манией, idee fixe, он захватил меня целиком, и вскоре в серии «Жизнь замечательных людей» на свет появилась книга о нем. Время же изучения само́й полученной реликвии настало позже.

Мне, как человеку, не знакомому с такой специфической темой, это казалось целым исследованием. К тому же у трубки Кима имелась интригующая загадка, странность: крупный и неровный срез с одного бока на чубуке. Не надо быть детективом, чтобы понять: срезана, уничтожена какая-то надпись. Но какая именно? И зачем? Чем грозила она своему хозяину, если бы он ее не срезал? Ответа на эти вопросы сразу найти не удалось. Известно было только, что Роман Николаевич слыл человеком аккуратным, даже несколько педантичным, а что касается своего внешнего облика, то щепетильным до крайности. Все, кто знал его, говорили об одном и том же: Ким был необыкновенным франтом, не допускавшим в своей одежде ни малейших изъянов. Он даже дома за печатной машинкой работал в костюме и в сорочке с бабочкой, а вне дома надевал такие выходные брюки, что о их стрелки, простите за избитое сравнение, можно было порезаться. И вдруг – то ли небрежно, то ли впопыхах, мелкими движениями и явно не самым острым перочинным ножом выполненный срез. Что он хотел скрыть?

Разгадка оказалась до обидного простой. Достаточно было показать трубку специалисту, чтобы тот, едва успев взять ее в руки, индифферентно констатировал: «Трубка формы “бильярд”, обычная. Советских времен. Производство фабрики “Ява”, 3-я улица Ямского Поля. Видите, у нее сбоку срез? Это хозяин непонятно зачем советское клеймо срезал».

Вот как раз теперь понятно зачем. Теперь все встало на свои места. Роман Николаевич Ким, профессор японоведения, секретный агент Контрразведывательного отдела ОГПУ «Мартэн», а позже сотрудник госбезопасности Особого отдела НКВД, в 1937 году был арестован, пытан, приговорен, но выжил и под новый, 1946 год вышел на свободу. С того времени он резко поменял амплуа, став вскоре известным писателем, признанным мэтром приключенческого жанра и весьма авторитетным в Союзе советских писателей человеком. Именно ему, в частности, братья Стругацкие обязаны своим приемом в эту престижную тогда организацию. Один из самых необычных писателей послевоенной поры, он, еще не будучи реабилитированным (!), начал разъезжать по заграничным командировкам. Со временем посетил Южный Китай, Эфиопию, Египет, Великобританию, Данию, Францию и США. Общаясь с иностранными коллегами по литературному цеху, он мог обратить особое внимание на «гламурную» привычку столпов иностранного детективного жанра вроде Жоржа Сименона или Сомерсета Моэма (кстати, бывшего сотрудника английской разведки) курить трубку. Похожая – фасона «бильярд» – вечно торчала в зубах и у шефа ЦРУ Аллена Даллеса.

А может быть, это увлечение пришло значительно раньше, еще до войны. Ведь и у советской элиты трубка числилась в непременных аксессуарах. Курили ее и давний знакомец Романа Николаевича и его соавтор писатель Борис Пильняк, и Константин Симонов, и Михаил Шолохов, и даже сам Сталин. Потомки Кима говорят, что курил он не часто, в послевоенные годы совсем редко, больше для шика или, как сказали бы сегодня, для поддержания имиджа. Трубку, произведенную недалеко от бывшего дома своего соавтора – Бориса Пильняка на Ленинградском шоссе, он, скорее всего, захватил с собой в командировку из Москвы с теми же целями. Захватил спонтанно, возможно даже случайно (при всем своем педантизме он был довольно рассеян и во время службы в НКВД дважды наказывался за утерю чекистских удостоверений), и не подумал вовремя о клейме. Человек совершенно несоветской внешности – франтовато одевающийся азиат, свободно говорящий на английском и, как на родном, японском, Роман Николаевич явно не стремился к тому, чтобы там, на Западе, в нем узнавали советского гражданина. На помощь пришли перочинный нож и кардинальное решение проблемы.

Впрочем, мы вряд ли когда-нибудь узнаем доподлинно, что именно хотел скрыть замзавсекцией приключенческой литературы Союза советских писателей, обтесывая свою любимую трубочку, – очень уж загадочного склада ума был этот человек. Только и осталось воспоминаний о его маленькой слабости: эта самая трубка да два рисунка, выполненные в разное время его знакомыми художниками[19].

Один – работы Григория Георгиевича Филипповского, иллюстратора «Одесских рассказов» Исаака Бабеля, арестованного в 1938 году и, по его собственному признанию, «ставшего в лагере как камень», а позже вытащенного на свободу Кукрыниксами. Его рисунок уже после смерти Кима был размещен в сборнике воспоминаний Льва Славина «Мой чувствительный друг». Роман Николаевич там – с трубочкой в левой руке, в полосатом костюме, рубашке с галстуком, слегка загадочен и полностью соответствует описанию автора очерка «Не все можно рассказать»:

«Это был человек-айсберг. На поверхности мы видели корректного моложавого джентльмена, одетого с изысканной элегантностью, даже модника. На узком смуглом лице Романа Кима играла любезная улыбка, в глазах, прорезанных по-восточному, немеркнущая наблюдательность».

К описанию остается только еще раз добавить, что первая встреча Кима и Славина состоялась в доме Пильняка, как раз там, у фабрики «Ява».

«Ким с трубкой» № 2, работы Иосифа Ильича Игина, – совсем другой. Он худ, волосы на голове уже не так густы, как прежде, и на осунувшемся лице лежит отпечаток страшной болезни, которая вскоре сведет писателя в могилу. Но в уголке рта у него по-прежнему торчит трубка. Та самая, что была передана мне там, на кладбище, над его могилой.

Трубка Чена

Экспонат № 33

Корейская телескопическая трубка, начало хх века

«Человеком, который дал мне сорвать запретный плод, но не яблок, а сигарет, был Кин Кирю», – писал в своей «Биографии болвана» японский архитектор Сига Наодзо. Кин Кирю – одно из имен Романа Николаевича Кима, под которым он был известен в первые годы своего обучения в японской школе. То, что он курил сигареты в юном возрасте, совсем не удивительно: тогда это было модно и на Западе, и на Востоке. Но вот что интересно: сигареты в Японии все курили примерно одинаковые, а трубки – разные.

И сегодня в любой японской табачной лавочке за совсем небольшие деньги можно приобрести традиционную японскую трубочку кисэру – тонкую, не очень длинную (сантиметров двадцати), с длинным чубуком и изумительно миниатюрной чашей на одну «понюшку» табаку. Это старинный, традиционный японский фасон, привычный островитянам с тех давних времен, когда первые европейцы завезли табак на Божественные острова. Не случайно сам глава клана ниндзя Момоти Тамба, по свидетельству автора «Алмазной колесницы» Бориса Акунина, «курил свою маленькую трубку, то и дело заправляя ее новой порцией табаку».

На японских же блошиных рынках в наши дни можно встретить самые разные их модели, порой весьма затейливой формы, с гравировками, подвесками, из привычных и неожиданных материалов, вплоть до слоновой кости. Общее у них одно: все они либо маленькие, либо очень маленькие с характерной крохотной чашей, что является результатом их адаптации к местной эстетической и практической традиции. А вот трубки, которыми пользовались родители Романа Кима, пришедшие в конце XIX века в русское Приморье с Корейского полуострова, совсем иные.

Китайские и корейские курительные приборы тоже в изобилии представлены на японском рынке антиквариата. В память о корейском происхождении своего героя несколько лет назад я приобрел одну такую: металлическую, с золотым узором на темном фоне, в который вписаны разные благопожелательные иероглифы, с широкой (по сравнению с японской) бронзовой чашей. У моей есть одна особенность: она телескопическая, легким движением руки раздвигается в середине и становится длиннее почти вдвое от первоначального размера, достигая 39 сантиметров. Время изготовления ориентировочно —1910-е годы.

Местные эксперты говорят (впрочем, не вполне уверенно), что длинные трубки предпочитали дамы (совсем как у нас, добавляя себе нотку элегантности красивым мундштуком), а короткие выбирали мужчины. Отнюдь не являясь специалистом в вопросах табакокурения, все же позволю себе усомниться. Длинные, аж до метра длиной, корейские и китайские трубки – обычный элемент старых картин и фотографий, запечатлевших эти курительные приборы в руках у представителей обоих полов. Впрочем, чтобы увидеть такие трубки, даже не обязательно рассматривать старинные изображения. Например, подобный предмет постоянно мелькает в малоизвестном у нас китайском фильме «Железнодорожные тигры», посвященном борьбе китайских партизан с японскими захватчиками в 1930-е годы. Любимый аксессуар главного героя, роль которого исполнил сам Джеки Чан, – длинная трубка. Правда, у него она явно не складная, и, судя по тому, что он пользуется ею не только на манер маршальского жезла, указывая соратникам ориентиры на местности и направления атаки, но и наносит удары по «кумполам» японских захватчиков, изготовлена трубка из какого-то особого прочного и тяжелого металла вроде чугуна.

Похожую трубку курит во второй части сериала «Исаев», рассказывающего о приключениях будущего Штирлица во Владивостоке, его связной Чен по кличке Марейкис в исполнении Андрея Мерзликина. И это трудно назвать совпадением.

«Товарищ Исаева по борьбе, чекист Марейкис, он же Чен, списан мною во многом с замечательного человека, хорошего писателя и мужественного борца за революцию Романа Николаевича Кима. Нелегал, работавший во Владивостоке всю оккупацию, человек, днем посещавший университет, а по ночам выполнявший головоломные операции против белых, Роман Ким еще заслуживает многих страниц в книгах и многих метров в новых фильмах…» – так говорил о нашем герое автор Штирлица Юлиан Семенов{113}. Трубка Кима оказалась трубкой Чена, а сам Чен – Кимом. «Змея съела свой хвост», – говорят на Востоке: история закольцевалась.

Наверно, трубка – это не просто аксессуар. Это предмет, позволяющий его обладателю почувствовать себя человеком непростым, необычным, способным на нечто большее, чем исполнение предначертанных ему функций. Трубка – символ индивидуальности, она сопровождает тех, кто хочет подать сигнал окружающим: «Я – из племени вершащих судьбы мира». Не случайно же говорят, что, например, у индейцев при принятии решений по важнейшим жизненным вопросам (в том числе о войне и мире) исполнялись ритуалы, связанные с курением табака. В русский язык вошло выражение «трубка мира», и если писать его в дореволюционной орфографии, где кроме «и» была еще «i», то еще придется задуматься, о каком именно мире идет речь.

Японский мастер хайку и современник Романа Николаевича Кима Миёси Тацудзи написал однажды трехстишие, к которому нечего добавить и остается только еще раз взглянуть на нечищеную трубку старого шпиона со срезанным клеймом на боку:

Обращаются в пепел минувшие весны.

Разгорается весна нынешнего года.

Это Трубка Мироздания – кто ее курит?[20]

Встреча принцев в Балаклаве

Экспонат № 34

Картина К. К. Зефирова «Водолазы. ЭПРОН», репродукция

У советского художника с простым именем, но замечательными отчеством и фамилией – Константина Клавдиановича Зефирова есть серия живописных работ, посвященных морякам (их нельзя без разрешения публиковать, но несложно найти в интернете). Среди них особо выделяются картины с несколько технологичными названиями: «Водолазы. ЭПРОН», этюд к ней под тем же названием, но частью картины не ставший, и даже «Водолазное снаряжение». Все они написаны в одно время – в 1932 году и в одном месте – в крымской Балаклаве, неподалеку от Севастополя. Город, бухта, водолазы в ней и даже их снаряжение – все это локации, персонажи и предметы, культовые для 1920—1930-х годов. Да, пожалуй, и позже. Вспомним, например, финал многим известной детской повести Анатолия Рыбакова «Кортик», опубликованной в 1948 году:

«– Так, – моряк перебрал папки и развязал одну из них, – Черное море. Вот оглавление: “ ‘Трапезунд’, корабль крымского хана Девлет-Гирея”… “ ‘Черный принц’ – затонул 24 ноября 1854 года в Балаклавской бухте, разбившись во время шторма о прибрежные скалы, груз – пять миллионов рублей золотом”… Да тут целый список!

Он перелистал бумаги, покачал головой. – Какие сведения! Точные координаты места гибели, показания очевидцев, огромный справочный материал…

– Крепко! – весело сказал Свиридов. – Для нашей новой организации “Судоподъем” все это пригодится.

– Да, – подтвердил моряк, – материал неоценимый».

«Неоценимый материал» имел вполне себе определенную цену, а к его своеобразной калькуляции был причастен главный герой этого зала: секретный агент ОГПУ «Мартэн».

И еще Анатолий Рыбаков немного ошибся в датах. Новехонький английский парусно-винтовой транспорт «Принц» налетел на скалы и затонул во время сильного шторма в гавани Балаклавы 14 ноября 1854 года. На протяжении нескольких десятилетий предполагалось, что на его борту помимо груза теплой одежды[21], в которой остро нуждалась осаждавшая Севастополь британская армия, находилось и ее жалованье в размере то ли 200, то ли 400 тысяч фунтов стерлингов золотом – с годами сумма становилась все больше. Сокровища много раз пытались найти и поднять, но окончательно легенды о золоте «Черного принца» – под таким мрачным прозвищем вошел пароход в историю кладоискательства – были развеяны лишь в 1927 году. Тогда дно Балаклавской бухты с японской тщательностью прошерстила экспедиция из Токио.

Как ни странно, самое полное и, похоже, исторически достоверное описание работы этой самой экспедиции было выполнено в середине 1930-х годов знаменитым сатириком Михаилом Зощенко. Вышедшая в 1936 году повесть «Черный принц» содержит подробный рассказ обо всей истории парохода, а главы с 16-й по 26-ю посвящены непосредственно работе японских водолазов. От кого и каким образом получил Михаил Зощенко поразительно точные сведения о том, что происходило летом 1927 года под Севастополем, до сих пор остается загадкой. Скорее всего, он использовал не сохранившиеся до нашего времени воспоминания Льва Николаевича Захарова-Мейера – бывшего начальника Экспедиции подводных работ особого назначения (ЭПРОН), расстрелянного в августе 1937 года по ложному обвинению в шпионаже. В любом случае эту увлекательнейшую повесть необходимо прочитать, но вкратце ее канва такова.

Осенью 1926 года находившийся в Москве представитель японской водолазной компании «Синкай когёсё лимитед» (так ее название пишется по современным правилам транслитерации) некий господин Като предложил Главконцесскому – государственной организации, руководимой Львом Троцким и выдававшей разрешения на проведение работ с иностранным участием, организовать подъем затонувших в советских морях судов и заодно прикупить у СССР рыболовную концессию. Русские заявили, что с водолазными работами вполне успешно справляется ЭПРОН, созданный в 1923 году под крышей правопреемника ВЧК – Объединенного государственного политического управления – ОГПУ. Работы ведь предполагалось вести не какого-нибудь народно-хозяйственного, а особого назначения! Что же касается концессии, о ней вообще разговор отдельный. Но если господам японцам уж очень хочется, ответили в Главконцесскоме, то можно попробовать достать со дна Балаклавской бухты золото парохода «Принц» вместе – так сказать, общими усилиями. Тем более что ЭПРОН уже пытался совсем недавно выполнить эту задачу самостоятельно. Советские водолазы нашли корпус судна и констатировали, что он засыпан огромными скальными обломками, видимо, рухнувшими сверху во время очередного землетрясения. До клада было не добраться. Японцы же в это самое время в Средиземном море как раз сумели поднять крупный груз золота с другого затонувшего английского корабля. В работе они использовали водолазную экипировку, которой у наших подводников в наличии не имелось, взять ее было негде, а очень хотелось бы.

Заручившись согласием Москвы, в марте 1927 года в советскую столицу прибыл лично глава «Синкай когёсё» господин Катаока с морским инженером и тремя водолазами. Отправившись в Балаклаву, японцы немедленно осмотрели место предполагаемого крушения и сразу же удивили советских подводников уникальным снаряжением.

«В этой маске (без скафандра) водолаз мог спуститься на глубину пятидесяти саженей, – писал Зощенко. – Причем устройство этой маски было в высшей степени оригинальное. Маска закрывала только глаза и нос водолаза. Рот же и уши оставались открытыми. Причем водолаз брал в рот какие-то небольшие щипчики, которые соединялись с маской. Весь секрет этой маски заключался в умелом и особом дыхании. Воздух качали по шлангу, и водолаз вдыхал носом и, не разжимая рта, выбрасывал его в воду. В такой маске водолаз без всякого для себя вреда мог находиться до десяти минут на значительной глубине»{114}.

Результаты рекогносцировки воодушевили японцев. Вернувшись в Москву, Катаока 2 июля подписал договор с ЭПРОН. За сам факт производства работ на чужой территории «Синкай когёсё» обязана была заплатить советской стороне 110 тысяч рублей и самостоятельно покрыть все текущие расходы. Предполагалось, что поднятое золото с лихвой окупит издержки даже при том, что японская сторона получала лишь 40 процентов от общей суммы клада, а ЭПРОН – 60 процентов. Японцы были настроены оптимистично, полны решимости, ясно осознавали трудности, которые могут ждать их на дне, и просили у Советского государства только одного: риса – чтобы нормально питаться. Четыре тонны его были специально закуплены Внешторгом в Харбине и отправлены в Крым на нужды глубоководных профессионалов. Следом в Балаклаву прибыли еще 18 опытных японских подводников, и 15 июля экспедиция приступила к работе.

Зощенко поименно назвал нескольких участников грандиозного, по тем временам, проекта. С японской стороны, помимо уже знакомого нам Катаока, в Балаклаве находились главный инженер Уэкки (Уэки?), водолазы Вакино, Иси (очевидно, Исии) и Ямомато (явно Ямамото). Отдельно от экспедиции (ей был выделен особый дом, прозванный «концессионным»), в гостинице «Россия», проживал московский представитель фирмы Като. Там же остановилась приехавшая понаблюдать за экзотическим действом поэтесса и племянница главы Главконцесскома Льва Троцкого Вера Инбер (ее «Девушка из Нагасаки» уже была написана, но пока что прошла мимо внимания читающей публики). В «России» поселился и приехавший в Балаклаву из Москвы знаменитый писатель Борис Пильняк со своим тамошним знакомым – журналистом Курода Отокити. Оба совсем недавно вернулись из Японии. Атмосфера в гостинице, по воспоминаниям Пильняка, царила самая экзотическая: «И мы погрузились в Японию. Японец-прислужник принес нам чаю и повел нас в ванну, сделанную за кухней, в японскую бочку, где вода почти кипит. Дом был пуст, пахнуло морем и тушью. Канцелярист передал мне свою визитную карточку. В коридоре распялены, ногами вверх, водолазные костюмы, – скафандры похожи на уэллсовских марсиан. В ванной нам дали японские полотенца, которыми надо одновременно и мыться, и утираться. В столовой нас ждал завтрак – соленая слива, зеленый чай, рыба в сое, рис. Палочками вместо ножа и вилки, вкусовыми памятями я был погружен в Японию»{115}.

Из непосредственных участников экспедиции Зощенко упомянул главного врача ЭПРОН Константина Алексеевича Павловского и «замруководителя ЭПРОНа тов. Хорошкина» – скорее всего, имея в виду комиссара Якова Михайловича Хорошилкина, ставшего помощником руководителя этой организации. Мы же, благодаря недавно рассекреченным материалам ОГПУ{116}, можем назвать сегодня еще несколько человек, чьи имена тщательно избегали упоминать хорошо знавшие его Вера Инбер, Борис Пильняк и Курода Отокити.

Перед нами «Перевод личного письма представителя японской судоподъемной компании Синкай Когиоссио Лимитед господина Катаока господину Хара» (орфография и пунктуация оригинала):

«1) Г-ну Хара, Токио. Фирма “Синкай-Когьо”.

От Катаока

Сообщает что все приготовления к работе были окончены к 20 числу августа и с 24 стали работать 3 водолаза и ежедневно убирали камни от 70 до 100 тонн.

Русские рабочие совсем к работе не пригодны и поэтому работающие японцы испытывают большие затруднения.

Показан чертеж.

Предполагается вести работы от А до В. К 28 августа удалось в общем закончить съемку камней и после этого приступили к расчистке песка.

По линии А – С теперь начали расчистку камней. В пункте С нашли палубную доску корабля.

28 августа в пункте А нашли большую медную монету 1854 года.

5 сентября в пункте Д под громадным камнем нашли золотую монету 1821 года с изображением короля Георга 4-го, по-видимому, эта монета отлетела в сторону при катастрофе.

Во всяком случае, корпус корабля разбит в мелкие куски.

Все работают с отчаянной энергией. Если к концу сентября ничего не будет видно, думаем начать соответствующие переговоры с ЭПРОНом.

Если до 1 ноября мы уплатим ЭПРОНу 27 500 рублей, то с прежними это составит 40 000 рублей. На сентябрь и октябрь еще понадобится 20 000 и на обратный путь нужно оставить 1[3]000 иен.

Если в октябре положение будет оставаться таким же, то придется считать эту работу неудавшейся и начать с ЭПРОНом переговоры относительно другой концессии.

В Черном море система “Огуси” не годится, потому что здесь вода холодная.

Во втором письме сообщает, что получил из Лондона 1937 фунтов 10 шил[лингов].

2) Лондон отделению Йокохам-Банк. Расписка в получении 1937 фунтов 10 шил[лингов].

3) Г-ну Симада Токумацу Япония преф. Чиба. От Симада Балаклава

4) Г-ну Одзава Япония – Преф. Чиба. От Сиодзи Балаклава

5) Г-же Нонака Токио Япония. От Симояма Балаклава

6) Г-ну Осаннам Токио. От Симояма Балаклава

Вложено письмо г-ну Иваи в Токио.

Эти четыре письма семейного характера, ничего делового не содержат.

Пер[евел] Мартэн».

Сегодня понятно, что самый интересный персонаж в этом письме не Катаока и даже не Хара из Токио, перед которым он отчитывался в «частном» письме, а переводчик – «Мартэн», Роман Николаевич Ким. Бывший ученик Кэйо, он должен был производить сильное впечатление на японских водолазов даже своим аристократическим выговором. Дело в том, что в многослойном и многосложном японском языке начала ХХ века его носители легко различали слова и обороты, по которым определялось социальное происхождение и образование собеседника. Даже в 1960-х годах Ким, переводивший на встречах высокого и высшего уровня, не мог скрыть от японцев того, что являлся выпускником элитной токийской учебной системы, а в 1927 году его язык был еще более свеж. И, конечно, в связи с названием затонувшего в Балаклаве корабля нельзя еще раз не упомянуть милую деталь: Роман Николаевич называл себя родственником корейской королевы Мин, убитой японцами в 1895 году, то есть фактически корейским принцем.

К сожалению, мы не знаем, что думали о нем участники подъема английского «Принца», но известно, что по дороге в Крым «Мартэн» едва не провалил всю операцию. Вдохновленный, видимо, августовским путешествием к морю, важной миссией и встречей с соотечественниками, он расслабился и рассказал попутчику больше, чем надо. Нет, не о своем королевском происхождении, а о том, что является чекистом и направляется в Севастополь с оперативным заданием. Попутчик оказался… агентом ОГПУ, работающим под прикрытием. Он рапортом доложил начальству о не в меру разговорчивом коллеге с экзотической внешностью, но 1927-й – не 1937-й. Киму повезло: он отделался «внушением с предупреждением».

В Балаклаве Роману Николаевичу лучше было помалкивать о своих делах, тем более что он оказался не единственным «московским гостем», выдающим себя не за того, кем был на самом деле. Как мы помним, в столице Ким курировал группу агентесс, работавших с японскими дипломатами, военными и журналистами под видом преподавательниц русского языка. Как минимум две из них – Мария и Ольга скрашивали досуг руководителям японской экспедиции и в Балаклаве: гостей обложили так плотно, что ни одно сказанное ими слово, ни одно письмо, ни одна техническая идея не могли проскользнуть мимо людей с Лубянки{117}. Всего за несколько месяцев до операции в Балаклаве Пильняк и Ким вместе выпустили книгу о Японии, но о встрече под ласковым крымским солнцем умолчали оба. Борис Андреевич лишь вскользь упомянул: «Около буфета на перроне, под пальмами, стоял японец, переводчик, который выехал нас встретить. Он махал нам своим канотье. Мы поменялись визитными карточками». Японец это был на самом деле или кореец, маскирующийся под японца, или вообще ни тот ни другой – кто сейчас скажет?

Солнечные надежды господина Катаока на плодотворную осень не сбылись. Совсем недавно, отвечая на вопрос Бориса Пильняка о шансах найти золото, японский водолаз хотя и допускал возможность неудачи, но оставался оптимистичен: «За его работой следит весь водолазный мир – Англия, Америка, Япония, весь земной шар. Если он не найдет золота “Черного Принца”, он погасит легенду о “Черном Принце”. Это ему кажется стоящим денег».

Так оно и вышло. Всего через неделю после обнаружения золотого соверена, 11 сентября 1927 года, случилось знаменитое Крымское землетрясение, красочно описанное Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях». В тот день водолаз Ямамото нашел вторую золотую монету, но дальше работать отказался – дно уже уходило из-под ног. Ночью, во время землетрясения, японцы в панике покидали выделенный им особняк. Директор Катаока выпрыгнул в окно, повредив себе ногу и голову. Когда все успокоилось, работы продолжили, но настроение японцев как-то резко сменилось на пессимистическое. Не помог ни рис, ни даже ритуал очищения солью от злых духов баржи, с которой осуществлялось погружение, и шлюпок – в них залезала вездесущая и любопытная Вера Инбер, а это точно было не к добру.

Уже 28 октября разочарованный Катаока написал Льву Захарову письмо:

«Мое мнение сводится к следующему:

1. “Черный принц” погиб на том самом месте, где мы производили обследование.

2. Морское дно настолько твердо, что нельзя предположить, что пароход зарыт в нем.

3. Камни упали со скал после крушения “Черного принца”. И я не могу предположить, что пароход зарылся под уже лежащими камнями.

4. После того как пароход затонул, союзная армия оставалась в течение восьми месяцев.

5. Главная часть кузова весила приблизительно тысячу восемьсот тонн, а мы нашли всего двадцать тонн. Таким образом, большая часть кузова кем-то была унесена.

6. Сломанные части кузова, по-видимому, сломаны искусственным путем…

7. Ввиду изложенного я пришел к заключению, что главная часть кузова, золотые монеты и прочие ценности были взяты англичанами вскоре после крушения…

Я очень сожалею, что Ваши ожидания не оправдались, а также что наши надежды не сбылись… Надеюсь, Вы согласитесь с моим предложением прекратить работу и спасете меня от дискредитирования, ибо я слишком стыжусь теперь перед всем миром.

В заключение я выражаю сердечную благодарность от имени моей команды Вам и Вашим сотрудникам за то содействие, которое Вы нам оказывали, и за поощрение нас в то время, как мы производили работы.

Остаюсь с совершенным почтением

Катаока»{118}.

14 ноября – ровно через 73 года после гибели «Принца» японская экспедиция подвела итоги, на следующий день свернула работы, а 20 ноября в полном составе убыла на родину.

«Японцы не нашли золота “Черного принца”, – констатировал Пильняк. – Японцы нашли “Черного принца” и погасили его легенду».

Сохранившие уважение к ним советских коллег, но оставшиеся без добычи, японцы четко выполнили все свои обязательства по контракту. А чекисты, в том числе с помощью корейского принца, на всякий случай тщательно проследили за тем, чтобы владеющие техническими секретами иностранцы ничего не утаили.

Руководитель ЭПРОН Захаров-Мейер с удовлетворением доложил заместителю председателя ОГПУ Ягоде о главной тайне, которую удалось раскрыть во время поиска английского золота – тайне, которая принесет СССР намного больше пользы, чем презренные желтые кружочки:

«Летом 1927 г. в Балаклаве над “Черным принцем” начала работать японская компания во главе с гр. Катаока, который закончил собой длинный список неудачных охотников за золотом, затратив не менее 300 000 рублей. От работы японцев Экспедиция получила большую пользу: после ликвидации предприятия мы купили у Катаока все привезенное им оборудование (в том числе мотокомпрессора, закупленные им в Англии), и тогда же мы разгадали тайну спуска в масках, которую теперь широко и используем»{119}.

Борис Пильняк, жить которому до расстрела оставалось чуть более десяти лет, резюмировал то же самое, но без деталей и со свойственным ему изяществом: «В России некое учреждение имело талант видеть не только в пространствах и вперед, но и на многие сажени, а не на три аршина, под землю и под воду. Учреждение это – ОГПУ»…

История о том, как красноармеец, чекист и панцирный демон Японию изучали

Экспонат № 35

Книга Л. В. Рубинштейна «Тропа самурая», 1934 год

В 1924 году журнал «Восточные сборники» опубликовал первый опыт Кима в качестве переводчика – Роман Николаевич переложил на русский язык несколько новелл не известного тогда еще у нас писателя Акутагава Рюноскэ и написал предисловие к своему переводу – надо признать, весьма слабое. В 1927-м вышла книга Пильняка «Корни японского солнца: Путевые впечатления» с комментариями Кима «Ноги к змее», где Роман Николаевич заявил о себе как серьезный и нестандартно мыслящий японовед с отчетливыми корейскими корнями в изучении темы. Затем агента «Мартэна» завертело в вихре бурной чекистской жизни, но литература не просто оставалась важна для Кима. Ее в его жизни становилось все больше. Не случайно и в зале «Мартэн», где, кстати говоря, хранятся и экземпляры тех самых «Восточных сборников», и первое издание соавторской работы с Пильняком, книгам отдано особое и немалое место. И не только книгам самого Романа Кима. Следующий рассказ – о том, как работа другого автора создала серьезную угрозу для жизни и благополучия нашего героя и как он ее сумел избежать.

В 1934 году по страницам журнала «Знамя», ставшего официальным рупором свежесотворенного Кремлем и Максимом Горьким Союза писателей СССР (Союз советских писателей), прокатилось эхо спора двух начинающих литераторов, «выступивших на тему Японии». В роли непримиримых противников выступили Лев Владимирович (Вольфович) Рубинштейн, только что принятый в Союз писателей (по рекомендации в том числе самого Виктора Борисовича Шкловского), и Роман Николаевич Ким, которому до обретения заветной красной книжечки оставалось еще 13 невероятно тяжелых лет. Впрочем, у последнего в то время уже имелась другая красная книжечка, не хуже, чем у Шкловского и Рубинштейна, но те об этом еще не знали. Причина конфронтации: только что состоявшаяся публикация книги «Тропа самураев», хвалебные отзывы на нее критиков и абсолютно разгромная рецензия Романа Кима в газете «Вечерняя Москва» от 26 апреля 1934 года. Поскольку экземпляр «Тропы самураев» есть в нашем музее, возьму на себя ответственность поддержать Романа Кима и заявить: книга плохая. Такой она выглядит сегодня, и такой же она казалась почти столетие назад. Но только тем, кто не оценивал незнакомую страну и ее армию с классовых позиций, а тем, кто понимал, в чем разница между Японией, описанной Рубинштейном, и Японией настоящей. Понимали не все, и Роман Ким сразу перечислил некоторых из тех, кто не понял: «Часть критиков… наградила роман эпитетами в превосходной степени: “роман проникает в сокровенную сущность японской армии”, “сослужит большую службу нашему командиру при изучении японской армии” (П. Уральцев, “Кр. звезда”), книга, “буквально открывающая армию вероятного противника”, “ценная военно-политическими познавательными элементами” (Вишневский, “Лит. газета”)».

По тону Кима видно, как он взбешен и самой поделкой, и тем, что ему приходится ее разбирать. А сделать это надо, потому что отзывы опасные: если кто-то решит, что японская армия действительно выглядит и готовится так, как это описал Рубинштейн, подобная вера в сказки может стоить жизни. Не в силах сдерживать в рамках рецензионных приличий, Ким рубил:

«Автор злоупотребляет экзотикой… Откуда это? Может быть, из письмовника психиатрического санатория в Сугамо? <…>

Особенностью рубинштейновского романа является, пожалуй, огромное количество веток клюквы, висящих над страницами…

Лакированные небылицы. Не надо приписывать японской военщине несуществующих глупостей. У них достаточно своих, настоящих…» и так далее.

Но удивительнее всего в этой рецензии ее финал. Точнее, то, что редакция «Вечерки» поместила ниже, под подписью Кима:

«Предоставляя место т. Киму, редакция считает, что отмеченные критиком недочеты романа Л. Рубинштейна не зачеркивают основной ценности этого произведения, которую и т. Ким считает бесспорной (курсив мой. – А. К.)».

Легко представить, что Роман Николаевич, увидевший в публикации такое «послесловие», оказался потрясен им еще больше, чем неуклюжей поделкой Рубинштейна, и, вероятно, слухи о неудовольствии Кима быстро достигли ушей «правильных людей». Во всяком случае, роль рефери в заочном поединке между Кимом и Рубинштейном вызвался исполнить не кто-нибудь, а известный литератор и авторитетный критик Виктор Шкловский, автор ушедшего в народ выражения «по гамбургскому счету», означающего «бескомпромиссно, всерьез, по справедливости».

Виктор Шкловский, выступивший в сентябрьском номере «Знамени» с большой нравоучительной статьей под названием «Что мы знаем о Японии»{120}, сегодня известен либо благодаря все тому же «гамбургскому счету», либо тому (может быть, даже более), что стал прототипом одного из героев булгаковской «Белой гвардии». Амбициозный, но старомодный Михаил Афанасьевич не любил дерзкого, авантюристичного по натуре, однако быстро научившегося осторожности Виктора Борисовича. К тому же, как говорят, они были соперниками в делах сердечных, и в результате Шкловский превратился в Шполянского – важного, но «темного» персонажа «Белой гвардии», прапорщика автопанцирного дивизиона (то есть подразделения броневиков) с лицом, вымазанным машинным маслом и с демоническими бакенбардами: «Он молод, однако ж мерзости в нем, как в тысячелетнем дьяволе. Жен он склоняет на разврат, и трубят уже, трубят боевые трубы грешных полчищ и виден над полями лик сатаны, идущего за ним».

В отличие от фантазийного Шполянского реальный Шкловский воевал в Первую мировую, был ранен в живот и получил Георгиевский крест из рук генерала Лавра Корнилова. Участвовал в Февральской революции и Гражданской войне, будучи убежденным эсером и противником большевиков. Скрывался от последних в психиатрической больнице, работая над теорией прозы (возможно, в те времена там было самое подходящее для этого место в стране). Виктор Борисович вообще всегда, несмотря ни на какие перипетии – ни в личной жизни, ни в мировой, много занимался теорией литературы, писал. Еще в 1916 году он стал одним из создателей ОПОЯЗа – Общества изучения поэтического языка, тесно общался с футуристами, был дружески близок с Владимиром Маяковским, пытался эмигрировать (брата, тоже эсера, расстреляли в 1918-м), однако так и не нашел себе места среди «бывших». Вернулся в, как некоторые тогда говорили, Совдепию, в 1923-м и, вовремя покаявшись в недостаточном внимании к марксистским установкам по линии литературоведения, за следующие десять лет вырос в заметную и авторитетную фигуру советской литературной критики. Поездка с группой других советских мастеров культуры на строительство Беломорско-Балтийского канала упрочила положение Шкловского в высоких писательских кругах, хотя сам он, навестивший во время чекистского круиза сидевшего в лагере другого своего брата-эсперантиста, почувствовал себя «живым соболем в меховой лавке»{121}.

Соболя в этом афоризме Шкловского часто подменяют в пересказах лисой, и совершенно напрасно – ему бы не понравилось. Виктор Борисович цену себе знал, писательский мех выбирал статусный, подороже. В разборе японоведческих познаний молодых писателей он выступал как признанный мэтр, хотя, кажется, не всегда ощущал себя достаточно уютно в этой роли. Возможно, потому что был ненамного старше противников по возрасту (Кима на четыре года, Рубинштейна – на 12). Порой Шкловский даже пытается, несколько неуклюже, сгладить менторский тон дружеским подбадриванием соперников, особенно Романа Кима, который явно «проигрывал» (с точки зрения «соболя») в заочной дуэли.

С Романом Николаевичем Виктор Борисович был знаком как минимум с весны 1929 года, когда писал Юрию Николаевичу Тынянову: «Просится в ОПОЯЗ один кореец, “опоязовец” Ким. Ты его мог знать по примечаниям, им сделанным к Пильняку. Под названием “Ноги к змее”…»{122}

По состоянию на 1934 год в списке публикаций «одного корейца» значились не только «Ноги…» и уже довольно многочисленные переводы, печатавшиеся в том числе и в «Знамени», но и вполне самостоятельное исследование современной японской литературы «Три дома напротив, соседних два». Однако разбор творчества Кима Шкловский начинает не с «Корней…».

В 1933-м вышел русский перевод книги Фредерика Льюиса Эллена (Аллена) «Только вчера», и чуткий до мелочей Виктор Борисович счел эту книгу образцовым примером того, как особое внимание к «второстепенным признакам» должно помочь автору раскрыть любую заявленную тему. Даже если автор в теме и не разбирается вовсе. Примером такого добросовестного – по Шкловскому – отношения к деталям он называет творчество своего попутчика по «канальному туру ОГПУ», молодого литератора Григория Гаузнера (умершего от туберкулеза незадолго до выхода статьи). Побывавший в 1927 году в Токио Григорий Гаузнер, пишет Виктор Борисович, «…написал рассказ “Гаузнер у японцев”. Он пережил этот японский дух, ходил по гибким полам, восхищался тем, что в японской фразе глагол на конце, восхищался всеми теми второстепенностями, которые заменяют для иностранцев или для собственного обывателя знание страны.

Потом Гаузнер рассердился и узнал, что самое простое понимание страны, то понимание, которое ему давал корреспондентский билет “Нашей газеты”, выше этого знания японского духа. Тогда он разбил какую-то фарфоровую вещь о потолок, потому что полы в Японии слишком мягкие…».

Дав пример гаузнерского вскрытия сути вещей о твердый японский потолок, Шкловский, никогда в Японии не бывавший и тамошних потолков не видавший, переходит непосредственно к критике Кима. «Соболь» сразу совершает обманное движение пушистым риторическим хвостом, обращая внимание читателей на то, что если Борис Пильняк не только написал «Корни японского солнца», но затем и «разоблачил» их, покаявшись в «Антикорнях» в своем недостаточно пролетарском отношении к японским реалиям, то Роман Ким ничего такого не сделал. Он лишь выступил комментатором к первым, теперь уже разоблаченным откровениям Пильняка. А раз комментарии эти (глоссы) настолько важны и обширны, что получили свое название – «Ноги к змее», вынесенное вместе с фамилией Пильняка на обложку книги, то не пора ли покаяться и Киму?

Сам Роман Николаевич в комментариях к Пильняку держался подчеркнуто скромно, разъясняя, что «ноги к змее», в соответствии с древней дальневосточной мудростью, всего лишь «то, что не нужно, в чем нет необходимости». Шкловский точно подбирает аналог в русскоязычной мудрости – «пятое колесо» – и хвалит: глоссы Кима – «превосходные примечания». Но чем же они хороши? Деталями, считает верный элленовской концепции Шкловский. Он легко соглашается с утверждением Кима о ненужности глосс, именно потому, что это всего лишь детали, лишенные классового подтекста по вине недостаточно подкованного по части идеологии автора.

«Здесь есть великолепные второстепенности об японской стыдливости, – передает Шкловский слова Кима, – о культе лисицы, китайских иероглифах, дороге цветов, Пильняке, землетрясениях – и в конце совет: взять две дельные методологически выдержанные книги “Япония” проф. О. Плетнера и “Япония в прошлом и настоящем” доцента К. А. Харнского. Всякий, кто честно прочтет эти книги, может со спокойной совестью выступить на следующий день в Политехническом музее на Лубянке с публичной лекцией на тему: “Судьбы японского капитализма, или Куда идет Япония”. Успех гарантируем».

Последний совет, кажется, неожиданно сильно задел Шкловского, и он упрекает Романа Николаевича в том, что в примечаниях тот пишет… примечания: «Ким очень талантливый человек, он превосходно рассказывает, много знает, много видит, но у него еще нет змеи, к которой бы стоило пририсовать ноги, ноги у него ходят отдельно. Знание о Японии нужно получать где-то отдельно. У Плетнера. Ким не умеет делать подробности ключом к познанию целого».

Впрочем, даже когда автор глосс спустя годы берется за самостоятельное произведение, у него, по мнению Шкловского, все равно не получается с помощью второстепенных деталей «вскрыть» суть предмета. Виктор Борисович не пытается объяснить, что он при этом понимает под этой самой сутью. Он лишь констатирует, что Ким «написал занимательную книгу “Три дома напротив, соседних два”. В этой книге много подробностей, много знаний», и обращается к Роману Николаевичу, предлагая ему породить чудовище: «…разрешите мне, товарищ Ким, написать здесь несколько слов и пририсовать к змее такие ноги, чтобы она могла на них бегать».

Хитрый «соболь» замечает, что «Япония у Кима рассказана очень интересно», и приводит массу отсылок к столь любимым им, Шкловским, деталям в исследовании Кимом современной ему японской, если так можно выразиться, элитарной литературы. Но, удивляется Шкловский (искренне ли – вопрос!), «система вскрытия у вас не достигает высоты системы Эллена. У вас непонятно, почему эти книги читаются. Другие литературы – рассказы пролетарских писателей и японская массовая шовинистическая литература – даны без второстепенных показателей, и ваша книга не вскрывает сегодняшней Японии».

Конфуций не говорил о четырех вещах: о чудесах, силе, беспорядках и духах. Роман Ким много о чем писал в своей жизни, но в книге «Три дома напротив, соседних два» он не ставил своей целью специальный разбор пролетарской литературы и литературы милитаристской направленности. Этому были посвящены другие его произведения (одновременно в журнале «Залп» вышла его большая статья под заглавием «Военно-шовинистическая пропаганда в японской литературе и задачи советских оборонных писателей»). В прошлом демонический георгиевский кавалер, а ныне осмотрительный член Союза советских писателей либо не знает об этом, либо (и в это верится больше) настойчиво старается уберечь себя от упреков в возможных симпатиях к недостаточно, по его мнению, советскому автору: «…у Вас две Японии рядом с разными методами вскрытия – и дух Японии “Бусидо”, и культ лисиц существуют нераскрытыми, вещи поставлены рядом, но старые фальсификаторы народного духа все еще оказываются победителями в Вашей книге».

Наконец, Виктор Шкловский вспоминает, что́ именно послужило поводом для всего этого литературно-критического разбора: «Мне давно хочется вмешаться в спор между Кимом и Львом Рубинштейном по поводу “Тропы самураев”…»

В отличие от жизненного пути Виктора Борисовича Шкловского в биографии Льва Владимировича Рубинштейна нет героических поворотов или авантюрных всплесков, что отчасти объясняется возрастом этого автора. В 1928 году, когда он окончил исторический факультет Московского государственного университета, где изучал историю Дальнего Востока, ему исполнилось всего 23 года. Позже он трудился в Ленинградском отделении Академии наук CCCР, откуда в 1930 году был неожиданно мобилизован в армию и некоторое время служил в штабе Особой краснознаменной дальневосточной армии. Демобилизовался, написал несколько идеологически выдержанных вещей в стиле пролетарского шинуазри, после чего с помощью Шкловского стал членом Союза писателей. По какой причине маститый критик так симпатизировал молодому историку, не вполне понятно. Книги Рубинштейна (до 1934 года сплошь о Дальнем Востоке) теперь все до единой по достоинству забыты. Предметом же спора с Кимом (детали дискуссии сегодня, увы, неизвестны), арбитром которого выступил Шкловский, стала самая свежая – «Тропа самураев».

Из авторского предисловия к этому странному произведению можно почерпнуть несколько интересных подробностей: первая редакция повести (с ошибками «в ряде бытовых деталей») была опубликована в том же журнале «Знамя», что и последовавшая статья Шкловского. Тот же Шкловский критиковал журнальный вариант, за что в предисловии к отдельному изданию Рубинштейн выражает ему особую благодарность (а также «тт. Вишневскому, Никонову и Радеку»). Справиться же с ликвидацией «бытовых» ошибок автору помогли некие японисты, из которых персонально он поминает одного – «т. Асика».

Асик – псевдоним военного разведчика Михаила Кирилловича Покладока, сотрудника и некоторое время начальника японского отделения Разведупра Штаба РККА, внесшего большой личный вклад в создание атмосферы недоверия к Рихарду Зорге, деятельность которого он курировал в середине 1930-х. Мы еще поговорим подробно о нем в другом зале музея. Похоже, что именно Асик помог Рубинштейну задуматься о переработке «типов японских мужиков, роли финансовой плутократии, роста военно-фашистского движения и т. д.». Покладок, стажировавшийся в Японии, мог пересказать Рубинштейну и некоторые японские легенды (тот, еще раз исказив их, вставил свой вариант преданий в книгу), мог поправить что-то в описании каких-то бытовых мелочей, и все равно получилось не просто плохо, а где-то за пределами человеческого понимания о том, что такое хорошо и что такое плохо. И если Рубинштейна по вопросам изображения японской армии действительно консультировал Покладок, нетрудно представить себе уровень знаний о Японии и японской армии в советской военной разведке образца 1934 года. Представить и ужаснуться. В любом случае книгу помощь Покладока не спасла. И дело не только в развесистой сакуре, свисающей с ее страниц. Невнятный сюжет, клишированные образы («Баронесса… свирепо обернувшись к собранию, взмахнула рукой. В зале закричали “банзай”»), вымученность темы и по-прежнему бесконечная далекость от настоящей Японии – все это было настолько очевидно, что говорить о «раскрытии» Японии тут мог только критик, который сам Японии не знал, не понимал. Или тот, для кого это «раскрытие» заключалось в должном количестве классово выдержанных лозунгов и типичных для большевистской литературы оборотов вроде «японских мужиков».

Создается впечатление, что напуганный путешествием по лагерям Беломорканала демонический «соболь», прочитав книгу Кима, в которой, кстати, и классовый подход, и антипатия к капитализму присутствуют, испугался снова: слишком уж тонко у товарища Кима все это выписано, недостаточно просто, не квадратно, не так чтоб сразу – весомо грубо, зримо: осилил текст и воспылал ненавистью… И вдруг этот кореец, прочитав книгу Рубинштейна о Японии, о самураях, книгу, уже снискавшую хвалебные отзывы тех, кто японцев в глаза не видел, позволил себе наивность возмутиться: нет там ни Японии, ни самураев, да и вообще обсуждать художественные достоинства этой книги… трудно. Для Шкловского сама постановка вопроса подобным образом могла показаться пугающе недопустимой.

Уже тогда, на исходе 1934 года, надо было уметь быстро и четко соображать, кого стоит поддержать, а кого лучше одернуть или совсем утопить. И не важно, кто при этом разбирается в предмете изучения лучше. Важно, кто показывает большую преданность партии. Товарищ Рубинштейн, по мнению Шкловского, понимает, как надо писать про Японию, значительно лучше, чем товарищ Ким, по той простой причине, что красноармеец Рубинштейн служил на Дальнем Востоке пулеметчиком, а товарищ Ким имеет темное дальневосточное происхождение. Прав не тот, кто знает Японию, а тот, кто понимает, что про нее надо писать! Шкловский констатирует: «Лев Рубинштейн знает Японию значительно хуже, чем знает ее Роман Ким…», при этом немедленно и испуганно оговаривается: «“Тропа самураев” – книга более правильная, чем “Три дома напротив”. Она и книга Гаузнера – книги настоящего недоверия, а недоверие Кима теряется, когда он видит разнообразную игру литературной блесны».

Предварительный итог поединка понятен: существуют книги «правильные» и книги правдивые. Верить последним нельзя, если они не «правильные». Нельзя доверять тому, кто не громкоголосен, не пафосен, кто знает больше, чем говорит.

Роман Николаевич Ким к финалу своей биографии все же взобрался на советский олимп писательской славы, став уважаемым автором нескольких шпионских детективов, опубликованных общим тиражом более миллиона экземпляров, и одним из первых теоретиков этого жанра в нашей литературе. При этом всю жизнь он оставался человеком, который говорил намного меньше, чем знал. А если и говорил, то… мугэй мумэй. Для Кима японский язык – второй родной, Япония – вторая родина, научиться «раскрывать» ее – профессиональная задача, а уж справился он с ней или нет… Вряд ли об этом мог судить Виктор Шкловский, будь он хоть трижды демоничен.

Виктор Борисович и сам сознавал это, поскольку, критикуя Кима, ставя ему в пример Рубинштейна, не просто замечал непреодолимую пропасть в степени понимания авторами японского материала, но и констатировал значительно более высокий уровень Кима как писателя:

«Ким талантливый, большой человек, мы с него можем спрашивать не повесть, он не беллетрист старой школы, мы можем спрашивать с него книгу, превосходящую книгу Эллена, такую книгу, в которой, работая собственным методом, передавая конкретные знания о сегодняшней Японии в мелочах и подробностях, в таких подробностях, которые знает Ким, о том, какие часы на руке носили продавцы рыбы в 1920, скажем, году, в этих подробностях мы узнали бы о настоящем духе народа, чтобы классовая борьба в Японии стала для нас реальной без ссылки на Плетнера, чтобы, рассказывая о ней, Ким не переходил бы на схему».

В итоге осторожный «соболь» дает важный совет неофиту:

«Ким должен оторваться от той культуры, которая его создала. Это ему трудно. Нужно перерасти иероглифы.

Пусть горе Корейской Диаспоры (имеется в виду аннексия Кореи Японией. – А. К.) и сила советской страны помогут Киму написать такую книгу, которая вызвала бы у Эллена горечь кризиса.

Пускай новая задача поможет Киму вырасти так, как помогло Льву Рубинштейну вырасти в писателя звание красноармейца.

И пускай не будут эти пожелания ногами к змее».

Роман Ким в отличие от Льва Рубинштейна никогда не был красноармейцем. Вскоре после публикации статьи Шкловского он стал старшим лейтенантом госбезопасности. Шкловский похвалил бы такую деталь: Григорий Гаузнер, которого «панцирный демон» ставил Киму в пример, был сыном агента самого Кима, а в некоторых строках книги Гаузнера узнаётся рука Романа Николаевича…

Так или иначе, урок, преподанный ему в статье «Что мы знаем о Японии» Виктором Шкловским, Роман Ким, кажется, усвоил и постарался добросовестно исполнить, – к сожалению. Один из самых больших недостатков его последующих книг заключается в педалировании темы все той же классовой борьбы в ущерб художественным достоинствам, а порой и сюжету.

Победивший в споре судейским решением Лев Владимирович Рубинштейн благополучно пережил страшные 1930-е, хотя оказался в опале по национальному признаку в послевоенные годы. После смерти Сталина, как и Роман Николаевич Ким (возможно, что и вместе с ним), от Союза писателей СССР выезжал в загранкомандировки. Мечтал попасть в Японию, о которой, ни разу ее не видев, столько писал, но так и не добрался: перед самой поездкой свалился с инфарктом. Романа Кима в Японию тоже звали, а он по загадочной причине не поехал и в 1967 году скончался, оставив массу нереализованных планов по развитию советского детектива и благодарные воспоминания Юлиана Семёнова, верившего, что со временем о Киме напишут книги и снимут фильмы.

Теоретик литературы Виктор Борисович Шкловский закончил свой земной путь в 1984 году. Он успел увидеть точку в споре, начавшемся в 1934 году, и вряд ли она ему понравилась. В 1980 году бывшего красноармейца Льва Владимировича Рубинштейна, чье классовое чутье так высоко ценил создатель ОПОЯЗа, исключили из Союза писателей СССР в связи с предстоящим выездом за границу, в США. Экс-пулеметчик мирно скончался в Нью-Йорке в 1995 году. Кто знает, может быть, тихо посмеиваясь над всеми своими бывшими друзьями и недругами, которых он сумел пережить.

Дракон – Соколу

Экспонат № 36

Инскрипт Р. Н. Кима на имя Е. Г. Сокола

Автограф обычного человека – просто подпись. Несколько в разной степени затейливых до путаности букв, позволяющих идентифицировать его личность. Кассир, взглянув на эти закорючки, может выдать деньги. Графологи попытаются сказать по кудрявым завитушкам кое-что о самой личности, тщательно стараясь не выходить за рамки аккуратных предположений: «не исключено»; «возможно»… Автограф звезды уже куда интереснее. Греющее сердце свидетельство мимолетной близости к ней, отблеск сияния эстрадных или каких-нибудь других лучей – у нас еще будет подобный экспонат.

Но куда больше может рассказать инскрипт – дарственная надпись на книге, журнале, пластинке – на чем угодно: «с любовью», «дорогому А», «милой N», лишь завершающаяся автографом. А какие тайны способен раскрыть инскрипт исторического персонажа, которого даже его знакомые называли «человеком с тремя лицами», – Романа Кима?

В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) хранится необычный документ{123}. На листочке ученической тетради в линейку иероглифы в две строки:иИ расшифровка-пояснение карандашом по-русски:

«Проф. Ким. Из Конфуция:

“Большой сосуд изготовляется не скоро”».

Обе надписи выполнены (уподобимся графологам – скорее всего) одной и той же рукой – того самого «проф.» – профессора Московского института востоковедения Романа Николаевича Кима. По сведениям архива, инскрипт выполнен не позднее 1933 года и адресован поэту Евгению Соколу. И если о Киме мы знаем уже довольно много, то имя его адресата сегодня знакомо только библиофилам и историкам литературы.

Евгений Григорьевич Соколов родился в 1893 году в провинциальном Болхове, что в Орловской губернии. Уже в гимназические годы начал печататься в газете «Орловский вестник». Побывав в этих местах, поэт Саша Чёрный (столичная знаменитость!), лично знавший Максима Горького, учившийся в Германии и уже имевший неприятности с цензурой (можно представить, какими глазами смотрели на него неофиты, а особенно неофитки, из Черноземья), ознакомился со стихами юного Жени Соколова и оказал ему протекцию для публикаций в Москве и Петербурге. Даже начавшаяся мировая война лишь ненадолго прервала литераторский полет автора, взявшего себе романтический псевдоним – Сокол. Молодой человек был мобилизован в армию, контужен, вернулся домой, где счастливо поправился и укрепился в своей решимости стать поэтом. В 1917-м вышел его первый сборник стихов – «Триолеты и мадригалы», но перо снова пришлось на время отложить: революция, служба в ревкоме, в ЧК, участие в подавлении крестьянского восстания – вехи судьбы, которые поэтам чаще всего потом неприятно вспоминать. К счастью, и это тоже продолжалось недолго. Евгения Григорьевича откомандировали на работу в местные «Известия», и в 1919 году увидели свет уже сразу три его поэтических сборника. Но в историю как мастер пера он так и не вошел.

В 1923 году, перебравшись в Москву, Сокол из Орла познакомился с таким же, как он сам, выходцем из русской провинции – Сергеем Есениным, и сегодня главные основания для упоминания орловского поэта в трудах литературоведов – многочисленные инскрипты Сергея Александровича, адресованные ему:

«Евгению Соколу дружески Сергей Есенин. 28 сент. 1920»;

«Соколу Евгению с любовью С. Есенин. 1921»;

«Терпи, Сокол, Свобода – о кол! С. Есенин. 1922»

и еще много подобных записей.

Посвящения Соколу оставлял не только Есенин и не только в книгах. У Евгения и его жены – поэтессы и переводчицы Екатерины Васильевой, взявшей себе псевдоним Лада Руст, в условиях аскетичной сталинской Москвы сохранилась салонная привычка провинции XIX века – держать альбомы для автографов, стишков, рисунков знаменитых, да и просто интересных гостей или знакомых. Говорят, Сокол даже носил с собой тетрадку для автографов, листы из которой потом подклеивал в альбом. Надеялся, наверно, что когда-нибудь придет время и к нему самому будут подходить молодые поэты, чтобы получить вожделенный автограф. Но пока что на таком листочке расписался Роман Ким. Тогда еще даже не писатель, зато ужасно экзотичен: кореец по происхождению, переводчик, преподаватель японского языка. Рациональный «будда» Роман Николаевич прекрасно понимал причину интереса к себе и старался не отказывать в такой мелочи друзьям и их знакомым. Вот и в этот раз, похоже, Сокол попросил его написать что-то необычное, и Ким порадовал поэта.

Инскрипт оказался многослойным. Удивительным образом он перекликается с надписью Есенина: «Терпи, Сокол…» Дело в том, что первая строка иероглифов представляет собой известное в дальневосточном мире изречение китайского философа VI–V веков до н. э. Лао-цзы, позаимствованное из 41-й главы его поэтического трактата «Дао дэ цзин» (и довольно странно, что Ким приписал ее Конфуцию). По-японски (а Роман Николаевич все-таки вырос в Японии, а не в Китае) оно звучит как тайки бансэй, что обычно переводят так, как это сделал Ким («большой сосуд изготовляется не скоро»), но смысловая нагрузка у этого выражения значительно глубже и шире: все лучшее приходит в конце, для большого дела требуется время, Москва не сразу строилась и т. д. и т. п. Словом, «терпи, Сокол…».

Особенности же именно иероглифической записи дают еще один странный эффект. Конечно, переводить иностранные имена и фамилии – дело неблагодарное, но поставленные рядом с цитатой из Лао-цзы иероглифы корейского имени Кима невольно провоцируют на это: Ким Гирён – «Ким (что само по себе золото, деньги, драгоценный металл), Взращенный Дракон». Или, если угодно, «Взращенный Драконом», что немедленно отсылает нас к невероятной биографии автора с его «ниндзевскими» поворотами и абсолютно «драконовскими» личностями. Но вернемся к Евгению Соколу.

Его литературная карьера в Москве так и не заладилась, и вполне успешные друзья, прежде всего Есенин, как могли, успокаивали Евгения Григорьевича. Со временем у Сокола и его жены накопилось три альбома с автографами исторических гостей, и наверняка их было бы больше (некоторые листы в середине остались пустыми, видимо, для чего-то или кого-то резервировалось место), если бы не 1937 год. Начавшиеся репрессии заставили заметно поредеть ряды дарителей добрых слов. 2 апреля взяли «Дракона» Кима. А в конце 1938 года был арестован и отправлен в Бутырскую тюрьму сам Евгений Григорьевич Сокол. Страдавший от туберкулеза, ходивший с палочкой и уже полуслепой, он был обречен и скончался во время следствия, не дождавшись официального предъявления обвинения. Его даже не пришлось реабилитировать: 9 декабря 1939 года дело в отношении Евгения Сокола было прекращено, только ему это уже никак не могло помочь.

«Мои читатели»

Экспонат № 37

Книга Р. Н. Кима «Три дома напротив, соседних два» с дарственной надписью автора, 1934 год

Еще один необычный инскрипт Романа Кима хранится в частной коллекции. На титульном листе книги «Три дома напротив, соседних два» знакомым, слегка дерганым почерком выведена надпись: «На память о встрече с читателями. Р. Ким» и проставлена дата: «15/II 55 г.».

В свое время, готовя книгу о Киме, я предположил, что с этими самыми читателями в Ленинграде он встречался во время скандальной поездки на защиту кандидатской диссертации по филологии Раисы Григорьевны Карлиной. Скандал возник из-за темы, выбранной соискательницей: «Роман Фтабатэй “Плывущее облако” и романы Гончарова и Тургенева». До обращения к ней Раиса Григорьевна уже занималась похожим исследованием под названием «Японский перевод романа М. Шолохова “Тихий Дон”» и доказала тогда, что взгляды одного из основоположников японской русистики Футабатэй (принятое написание на русском языке – Фтабатэй) Симэй «целиком заимствованы из работ В. Г. Белинского и в некоторых частностях Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова». Все прошло бы гладко и на этот раз, если бы не внезапно объявившийся в Ленинграде Роман Ким. На защите он, уже известный в то время автор повести «Тетрадь, найденная в Сунчоне», внезапно и категорично выступил против самой темы диссертации, объявив Футабатэй японским шпионом, работавшим против России. Имел ли он на то основания? Похоже, что да, как минимум – косвенные.

Футабатэй Симэй – псевдоним писателя и переводчика Хасэгава Тацуносукэ, родившегося в 1864 году. В детстве изучавший китайскую литературу и английский и французский языки, он трижды пытался поступить в военное училище. Безрезультатно – подобно многим своим современникам, Хасэгава был сильно близорук. Тогда он выбрал Токийскую школу иностранных языков, куда поступил в 1881 году, а в ней отделение русского языка, поскольку сомнений в неизбежной и скорой войне Японии с Россией ни у кого из японцев не возникало. История похожа на случай со «шпионом смерти» Хиросэ Такэо, только у Футабатэй здоровье было слабое, а интеллект, наоборот, сильный. Сам он позже в духе Утида Рёхэй или просто в стиле царивших в Японии той эпохи настроений вспоминал: «С детских лет мною владели патриотические чувства, поэтому возникшее среди общественности патриотическое негодование было мне понятно. Я решил, что Россия представляет большую угрозу для Японии и это надо предотвратить, а для этого необходимо знание русского языка»{124}.

Долгое время считалось, что преподавали Хасэгава Лев Мечников – брат будущего нобелевского лауреата, гарибальдиец и революционер, географ и социолог, давно уже вынужденный покинуть Россию, Николай Гурэ – еще один эмигрант, гражданин США, пылко ненавидящий царский режим, и несколько японцев, в числе которых был Куроно Ёсифуми (Ёсибуми, Иосибуми). Однако первый уехал из Токио за пять лет до поступления Хасэгава, а насколько был знаком будущий Футабатэй Симэй с остальными, до сих пор неясно. Замечу только, что Куроно в 1888 году отправился преподавать японский язык в Петербург и остался там надолго. С началом Русско-японской войны он стал объектом негласного наблюдения Охранного отделения и проходил по одному делу (по подозрению в причастности к шпионажу в пользу Японии) с… Надеждой Тимофеевной Ким и ее шестилетним сыном – еще один узелок на макраме истории.

Что же касается Хасэгава, то надо сказать, что даже если он напрямую и не слишком много общался с преподавателями – выходцами из России, сама обстановка в школе иностранных языков способствовала укреплению в его сердце любви к русской культуре и ненависти к России как к державе. Доучиться ему не удалось – в 1886 году школу закрыли. Как раз тогда юноша занялся самостоятельным творчеством и в 1887-м под псевдонимом Футабатэй Симэй представил публике свой первый роман – тот, что ляжет в основу анализа Раисы Карлиной, – «Плывущее облако». Позже начинающий литератор проработал восемь лет переводчиком в журнальном вестнике кабинета министров Японии, а в 1897 году недолго побыл в должности секретаря военно-морского министерства. В 1902 году Футабатэй, оставивший на время службу, перешел в коммерческую компанию, занимавшуюся торговлей с Россией, и, как многие его соратники, изрядно поколесил по русскому Дальнему Востоку: Владивосток, Харбин, Дальний, Порт-Артур. В Пекине Футабатэй остановился на девять месяцев, снова поступив на службу, но теперь в местную полицейскую школу, руководимую японским чиновником, вместе с которым учился в Токио. Наконец, когда началась Русско-японская война, выдающийся переводчик стал корреспондентом газеты «Осака Асахи». Опять ирония судьбы: 30 лет спустя это место займет ближайший помощник Рихарда Зорге Одзаки Хоцуми.

В 1908 году Футабатэй впервые добрался до европейской части России. По приглашению Василия Ивановича Немировича-Данченко, военного журналиста и брата известного драматурга, он отправился в Петербург. На торжественной церемонии в Токио по случаю отъезда Футабатэй произнес речь:

«Я думаю, что правильным направлением является достижение понимания сути японской культуры, которая русским пока не известна; необходимо убедить их в том, что японцы не дикари. Несомненно, было бы глубоким заблуждением надеяться, что это легко сделать. Но поскольку мне выпала возможность поехать в Россию корреспондентом “Асахи”, я буду всячески содействовать знакомству России с культурой нашей страны и тем самым прилагать усилия к тому, чтобы возможные недоразумения не привели вторично к войне между Японией и Россией»{125}.

Не получилось. Едва ступив на питерскую землю, Футабатэй простудился, заболел, вынужден был пароходом отправиться обратно в Японию и скончался в Бенгальском заливе. Тело его кремировали в Сингапуре.

Работал ли на самом деле Футабатэй Симэй или, вернее, Хасэгава Тацуносукэ на японскую разведку? Убедительных доказательств этому нет, но точно так же нет у многих историков сомнений в его контактах с японскими спецслужбами: такая была эпоха и такова была выбранная им специальность. Возможно, Роман Ким действительно знал о Хасэгава что-то такое, чего не знаем мы. А может быть, и не знал, а только предполагал, не в силах это доказать. Ведь в общественном сознании Футабатэй Симэй был и остается верным другом России, энтузиастом переводов русской литературы, одним словом, типичным интеллигентом: тихий человек в очках, больной туберкулезом, увлеченный, как и положено, идеями свободы, равенства и братства. И в то время только Киму могло быть известно, что помимо своего туманного военно-полицейского прошлого Хасэгава – Футабатэй отметился еще и тем, что на протяжении нескольких лет дружил с Брониславом Пилсудским – замечательным географом, антропологом, энтузиастом изучения Дальнего Востока и одновременно бывшим террористом-смертником и заядлым русофобом. В Японии он с другими антироссийски настроенными поляками и при посредничестве Хасэгава пытался активизировать борьбу против Петербурга, но безрезультатно. И тогда «тихий интеллигент» Футабатэй написал о бывшем террористе-смертнике Пилсудском и его товарищах: «…все они хотят совершить подвиг пустыми теориями и ведут дела только на словах. Я был разочарован в них: они ничего не смогут делать»{126}.

Раиса Карлина в итоге успешно защитила свою диссертацию. За нее вступился ее учитель – профессор Николай Иосифович Конрад, совсем недавно сидевший в соседней с Кимом камере Внутренней тюрьмы на Лубянке. Кто-то из присутствовавших на защите представил некую заметку в японской коммунистической газете, изображавшую Футабатэй страстным и совершенно бескорыстным любителем русской словесности, и вопрос был решен.

Случилось это 25 мая 1950 года, так что имеющийся у нас экземпляр книги «Три дома напротив, соседних два» Роман Николаевич подписывал в Ленинграде в другой свой приезд, пятью годами позже. И да – мы знаем, кем были те самые читатели, на память которым он оставил свой инскрипт. Внизу страницы, как и положено, сохранился штамп: «Библиотека клуба УНКВД ЛО. Инв. № 2026» – Управления Наркомата внутренних дел по Ленинградской области.

Ордена по цене лома

2 апреля 1937 года у подъезда дома 6А во 2-м Троицком переулке на северной окраине Москвы остановилась машина, из которой вышли четверо сотрудников ГУГБ НКВД СССР: начальник Контрразведывательного отдела старший майор госбезопасности Михаил Горб, его заместитель капитан госбезопасности Михаил Соколов, сотрудник японского отделения лейтенант госбезопасности Павел Калнин, сотрудник Оперативного отдела капитан госбезопасности Алексей Шошин. Брать приехали своего коллегу – старшего лейтенанта госбезопасности Романа Николаевича Кима, работавшего «по японцам». Основание для ареста в ордере не указывалось (его вообще придумают только через несколько месяцев), постановление предъявлено не было{127}. При обыске, длившемся всю ночь, у Кима изъяли несколько мешков книг (по воспоминаниям Мариам Цын, брали и таскали к машине именно так – мешками), три единицы огнестрельного оружия: наградные маузер и вальтер, служебный браунинг с патронами к ним, чемодан с документами и книгами на японском языке, серебряные часы на простом ремешке, кожаный портфель. И награды – орден Красной Звезды и знак «Почетный чекист». Награды после ареста сдали в финансовый отдел по цене лома серебра: 51 грамм их совокупного веса принес родине 6 рублей 63 копейки, соответствующую квитанцию аккуратно подшили в следственное дело.

Иногда хочется спросить: думали ли те, кто его арестовывал, что их собственные награды тоже скоро могут «принять по цене лома»? Высокопоставленному чекисту Горбу жить оставалось несколько месяцев, его подчиненному Шошину – пару лет. Но почему-то кажется, что не думали…

Почетный чекист

Экспонат № 38

Знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)»

Знак «Почетный работник ВЧК – ГПУ (XV)» за номером 857 был вручен Роману Киму во исполнение приказа начальника ОГПУ СССР от 8 апреля 1934 года. Официальная формулировка пока неизвестна, да и в любом случае она вряд ли что-то может нам прояснить. Роман Николаевич в то время был оперуполномоченным Особого отдела ОГПУ. По статусу – «невелика шишка», но фактически именно Ким с 1925 по 1936 год являлся главным специалистом по тонкой, деликатной и весьма своеобразной работе против японских разведчиков в Москве. Факта награждения он не скрывал, ходил порой по городу в форме, встречался так и со знакомыми японцами, а «чекистским орденом» гордился. В архиве его семьи сохранилось фото, на котором таинственный предок запечатлен в щегольском костюме, с папироской в руке (время трубки еще не пришло – трубка для писателей, а не для опера) и с этим самым знаком на левом лацкане пиджака. За что же он мог его получить или, выражаясь другими словами, сколько на самом деле весил знак «Почетный чекист» № 857?

Официальная биография в органах госбезопасности для Романа Кима началась в 1922 году и своей насыщенностью и противоречивостью походит на жизнеописания многих его современников-коллег, видевших тогда в чекистской работе «суровую романтику будней». Явный взлет агента «Мартэна» случился в 1927-м, когда, судя по ряду косвенных свидетельств и прямых показаний, данных им на следствии в 1937–1940 годах, Роман Ким из секретного сотрудника вырос до профессионального вербовщика японских разведчиков. Тогда же, в 1927-м, он не только работал с японской экспедицией в Балаклаве, но и был прикомандирован к легендарному и загадочному шефу Спецотдела ОГПУ Глебу Бокию, «где выполнял работы по анализу японских шифров». В том же году Спецотдел доложил Менжинскому, а тот – Сталину об успешном взломе японских шифров.

Что же касается завербованных Кимом агентов, то, несмотря на то что и наши и иностранные исследователи склонны считать успехи Романа Николаевича более чем впечатляющими, сам он оценивал их сухо, без эмоций: «Я проводил вербовки японцев… заставлял идти на вербовку, располагая на них материалами». Скептически, но столь же безэмоционально отзывался о неудачах вроде доведения до харакири отказавшегося от сотрудничества с чекистами военно-морского атташе капитана 1-го ранга Коянаги: «В процессе этой комбинации одно японское официальное лицо даже распороло себе живот».

Начальники Романа Кима (и те, что проследовали на суд раньше, чем он, и те, которых взяли позже), отзываясь о нем, выражались многословнее: «Участвовал в операциях сугубо чекистского порядка с прекрасными результатами (по контрразведывательной линии). Операции требовали большой чекистской выдержки и оперативной сноровки».

Возможно, речь идет об участии в грандиозной истории под названием «Генерал». Ее детали не раскрыты до сих пор, но известно, что суть многолетних усилий чекистов, советских генштабистов и военных разведчиков состояла в целенаправленной передаче, «сливе» японским военным разведорганам дезинформации о состоянии Красной армии. А может быть, речь в характеристике шла совсем о другом эпизоде бурной деятельности Кима? Например, о похищении им сверхсекретной инструкции № 908 («Бойтесь русских женщин!»), составленной военным атташе Японии подполковником Хата, который придумал свой способ противодействия советской контрразведке, не зная, что каждое написанное им слово очень быстро становится известно на Лубянке. Хотя способ борьбы с русскими красотками вряд ли можно счесть оригинальным:

«V. Как вести себя в отношении женщин.

Без женщин мы жить не можем. Они предмет первой необходимости. Женщины – орудие удовлетворения естественных потребностей.

Мы не хотим забывать той истины, что для успешного выполнения наших задач нужно бороться с неврастенией на почве воздержания. Однако женщина не все для нас. Пожалуй, больше всего следует остерегаться любви, симпатии и родства душ. Мы должны ограничиться лишь щедрой материальной оплатой услуг женщин. Я считаю, что люди, которые полагают, что их сожительница ни при чем, являют собой симптомы третьей стадии.

На основе вышеизложенного, предлагаю:

1) Не ограничиваться лишь одной женщиной, иметь не менее двух.

2) Ничего не говорить женщинам.

3) Ни в коем случае не разговаривать ни с частными, ни с официальными лицами о делах, касающихся канцелярии атташата, военного атташе и его помощников.

4) Обращаться с женщиной, как с вещью, вознаграждая ее материально, но избегая духовного общения.

Бойтесь женщин!»{128}

Методы, которыми пользовались чекисты, для того чтобы быть в курсе всех нововведений японской разведки в СССР, тоже не назовешь инновационными, но работали они безотказно. Есть официальные свидетельства того, что начиная с 1932 года Роман Ким постоянно лично участвовал «в технических операциях по выемкам документов из сейфов японского военного атташата в Москве».

Тот самый 1932 год, когда был утвержден новый вариант знака «Почетный сотрудник органов госбезопасности», вообще стал для Романа Кима особенным. В декабре года предыдущего на стол Сталина лег перевод расшифровки материалов секретной встречи в японском посольстве высокопоставленных разведчиков – генерала Харада и подполковника Касахара с хитроумным послом Хирота. К протоколу, который Касахара вел вручную, присовокупили еще несколько документов, чуть более ранних. На одном из них Сталин красным карандашом отчеркнул фразу военного атташе: «Я считаю необходимым, чтобы Императорское правительство повело бы политику с расчетом как можно скорее начать войну с СССР» – и распорядился ознакомить с документом членов политбюро. Когда же в феврале 1932 года стало известно о потенциальной готовности Квантунской армии «предупредить» удар советских войск по Маньчжурии, газета «Известия» опубликовала незатейливую по стилю, но убийственную по содержанию статью о «текущем моменте» в отношениях СССР и Японии. В передовичку были вставлены целые абзацы из протокола «тайной вечери» у посла Хирота и рекомендаций Касахара с замечанием: «Мы располагаем документами, исходящими от представителей высших военных кругов Японии и содержащими планы нападения на СССР и захвата его территории».

На следующий день Хирота сам явился на срочную аудиенцию в Народный комиссариат иностранных дел СССР и попросил более таких документов никогда не публиковать. Напряженность в отношениях начала спадать, и вооруженного конфликта, по сути – локальной войны, на этот раз удалось избежать. Через две недели Роман Ким был награжден именным маузером, а когда спустя еще несколько дней у него родился сын, назвал его необычным, но, видимо, наиболее подходящим моменту именем: Виват.

В феврале 1934 года глава ОГПУ Ягода направил Сталину очередной «японский документальный материал, изъятый нами агентурным путем». «Материал» был написан рукой нового военного атташе подполковника Кавабэ, почерк которого хорошо был известен Киму. Документ содержал статистические данные о численности и вооружении РККА – как обычно, имеющие довольно слабое отношение к реальности. Вскоре на стол генсека ложится еще один документ того же Кавабэ. В перехваченной и дешифрованной телеграмме от 13 февраля в японский Генеральный штаб от московского атташе на этот раз нет статистики, зато много интересного лично для Сталина:

«Не подлежит сомнению, что как военные, так и гражданские противники Советской власти единодушно настроены в пользу того, чтобы избежать войны. Из видных военных, которые говорили со мной лично, могу привести начальника Штаба РККА Егорова, инспектора кавалерии Буденного, начальника ВВС Алксниса и других, которые определенно говорили о необходимости установления японо-советской дружбы. Только один Тухачевский, по-видимому, выступает против этой точки зрения…»{129}

Через два месяца Роман Николаевич Ким стал «Почетным чекистом». И да, очередная маленькая деталь: следующим после Кима в списке награжденных стоял его подчиненный Павел Калнин – тот, который приедет арестовывать своего шефа три года спустя.

Красная Звезда

Экспонат № 39

Орден Красной Звезды, копия

Президиум ЦИК СССР учредил орден Красной Звезды постановлением от 6 апреля 1930 года, и первое время награждения им производились по четко определенным правилам. В нашем, кимовском, случае – с общей, статутной для сотрудников госбезопасности формулировкой «За заслуги в обеспечении государственной безопасности и неприкосновенности государственной границы СССР». Решением закрытого заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 27 июня 1936 года по совместному представлению наркома обороны Климента Ефремовича Ворошилова и наркома внутренних дел Генриха Григорьевича Ягоды орденом № 1108 был награжден старший лейтенант госбезопасности Роман Николаевич Ким. С уточнением: «За выполнение особых заданий государственной важности».

Узнать, за что конкретно Ким получил свой первый и последний орден, мы тоже вряд ли когда-нибудь сможем. Со времени награждения знаком «Почетный работник ВЧК – ГПУ» прошло два года. Что успел сделать Ким за это время или, точнее, что мы знаем о том, что он успел?

Историк Евгений Александрович Горбунов в своей книге «Схватка с Черным драконом» («Кокурюкай» Утида-сэнсэя до сих пор остается в нашем сознании символом японской разведки) констатировал:

«Под руководством Артузова и его помощника Пузицкого оперативные работники [японского] отделения Тубала, Чибисов, Пудин, Маншейт, Кренгауз, а впоследствии Николаев, Калнин, Ким локализовали деятельность японских разведчиков, прикрывавшихся работой в японском посольстве, консульствах и в военном атташате, имевших дипломатические паспорта и пользовавшихся правом дипломатической неприкосновенности. Их деятельность на советской территории была взята под жесткий контроль. В результате успешной работы отделения КРО располагал итоговыми обзорными материалами самих японцев по агентурной разведке… Поэтому можно считать, что КРО, а впоследствии Особый отдел (с использованием крокистов) был не только аппаратом контрразведки, ставящей задачей выявлять разведывательную сеть противника, чтобы ее ликвидировать, но и подлинным разведывательным аппаратом военно-политического профиля. При помощи своей агентуры КРО сумел получать сведения не только об агентуре противника в СССР, но и ценные материалы о деятельности и намерениях военных и политических органов Японии, Генштаба, МИДа и даже самого правительства»{130}.

Сам Роман Николаевич пояснил причину награждения в привычном ему лапидарном стиле: «…по инициативе Наркома обороны за добычу особых документов». Вот только уточнять это Киму пришлось уже во время допросов в Лефортовской тюрьме, а затем во Внутренней тюрьме на Лубянке. После трех лет допросов, обвинений, пыток, попытки самоубийства, привлечения арестованного к делу Тухачевского (Ким дал экспертное заключение о невозможности работы маршала на японскую разведку, и этот пункт из обвинения Тухачевского был снят, но утяжелил участь самого эксперта) и даже загадочной командировки неизвестно куда Киму был вынесен приговор: 20 лет тюрьмы с конфискацией имущества и последующими пятью годами поражения в правах.

При пересмотре дела Романа Кима в 1945 году привлеченные для его экспертной оценки сотрудники Контрразведывательного (2-го) и Шифровально-дешифровального (5-го, бывшего Спецотдела) управлений НКГБ СССР насчитали две тысячи документов, добытых в период с 1926 по 1937 год «при непосредственном участии Кима», «лично Кимом через находившуюся на связи агентуру» или другими оперативниками отдела и переведенных Кимом на русский язык. В том числе «…им были добыты документы, которые свидетельствовали об активной подготовке японцев к нападению на Советский Союз и которые были в свое время сообщены Правительству. Подлинность документов, по оценке соответствующего управления НКГБ, не вызывает сомнений».

В последнем слове Роман Ким сказал: «…с 1937 года по сегодняшний день я работаю на той же работе, что и до моего ареста, только лишь разница в том, что меня не отпускают ночевать домой». Главное – он выжил. А ордена – что? Лом…

За победу над Японией

Экспонат № 40

Медаль «За победу над Японией», копия

Сидя в тюрьме, Роман Ким стал автором двух учебных пособий – по контрразведке и по японскому языку. Оба они засекречены и сегодня. Но основная работа оставалась прежней: дешифровка японских сообщений из посольства. Когда оно, перед угрозой сдачи Москвы немцам, переехало в Куйбышев, заключенный Роман Ким переселился в камеру тамошней тюрьмы НКВД.

В 1990-х годах бывший генерал госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов (носивший «Красную Звезду» на лацкане, как Ким – «Почетного чекиста») в своих нашумевших мемуарах вспоминал: «…наша дешифровальная служба перехватила и расшифровала 27 ноября 1941 года телеграмму японского МИД от 24 ноября 1941 года посольству Японии в Берлине, в которой, по существу, сообщалось о скором начале военных действий [на Тихоокеанском театре]. Перехват этой телеграммы был доложен Берии из Куйбышева, по-моему, немедленно»{131}.

Речь идет о ключевом моменте битвы за Москву, а значит, и об одном из главных эпизодов Второй мировой войны, когда Ставкой было принято решение перебросить к столице войска с Дальнего Востока. Широко известно, что важную роль в принятии этого решения сыграла информация, полученная от Рихарда Зорге из Токио. Судоплатов в воспоминаниях назвал работу разведчика из конкурирующей организации героической, но отметил, что одна из главных заслуг, приписываемых Зорге, – вовремя переданные сведения о том, что Япония не вступит в войну до конца 1941 года, может быть преувеличена:

«Если… информация Зорге при этом и учитывалась, то не играла существенной роли в принимаемом решении. Сообщения о том, что японцы не намерены воевать с нами, регулярно поступали с 1941 по 1945 год от наших проверенных агентов, занимавших должности советника японского посольства в Москве и начальника службы жандармерии Квантунской армии, который передавал нам документальные данные о дислокации японских соединений в Маньчжурии. Кроме всего прочего, нам удалось расшифровать переписку японского посольства в Москве с Токио, из которой следовало, что вторжение в СССР в октябре 1941 года Японией не планировалось{132}.

Не будем судить Судоплатова, в 1941-м не знавшего ни о Зорге, ни о том, как принималось решение о переброске войск. Интересно другое. Как минимум два пункта из трех названных были связаны с деятельностью бывшего вербовщика, а ныне переводчика и дешифровщика – Романа Кима. А если так, то разве тот, кто сделал это, не должен быть – по справедливости – и награжден, пусть и с опозданием, так же как Зорге – Звездой Героя Советского Союза? А ведь так же как и в случае с Зорге, деятельность Кима отнюдь не ограничивалась каким-то одним эпизодом Второй мировой войны. Те же японцы вплоть до середины 1942 года всё еще колебались: а не хватит ли сил, параллельно с битвой флотов на Тихом океане, двинуть армию еще и в Сибирь – навстречу войскам Гитлера? Вот еще один недавно опубликованный документ:

«11 июля 1942 г.

Привожу содержание перехваченных НКВД СССР телеграмм министра иностранных дел Японии Того в Куйбышев японскому послу. Телеграммы переданы открытым текстом (клер): В Куйбышев японскому послу. Передаю телеграмму из Мадрида № 0620. Информационное бюро военного командования Англии опубликовало сегодня, 1-го числа, сообщение о том, что Япония за последнее время стягивает большое количество войск к границам Сибири, что рассматривается как подготовка к нападению на СССР. Считаю, что в тот же день, когда Германия откроет генеральное наступление на всех фронтах, Япония займет советское Приморье. В настоящее время Япония сгруппировала в Маньчжурии и Монголии до тридцати дивизий. Передал в Германию и Польшу.

Того»{133}.

Роман Ким не стал Героем Советского Союза. Он получил другие награды. В 1943 году ему удалось вытащить из лагеря свою жену, тоже сотрудника НКГБ, переводчицу с японского Мариам Самойловну Цын. Она вернулась в Москву с новым мужем, с которым познакомилась в заключении. Горячо любимый сын Виват, Вива, который остался после ареста родителей сиротой и был отправлен в школу для детей «врагов народа», умер в 1944-м. Роман Николаевич сделал все, чтобы спасти жизни близких, но не все оказалось в его власти.

Он продолжал оставаться в заключении и после начала советско-японской войны, когда его ценность оказалась слишком высока, чтобы Лубянка и Кремль могли позволить ему и дальше просто сидеть на нарах. В августе 1945 года Военная коллегия Верховного суда СССР опротестовала собственный приговор пятилетней давности. Состоялся пересуд, который признал дело по обвинению Романа Николаевича Кима в шпионаже в пользу Японии сфабрикованным и приговорил его к восьми годам и девяти месяцам заключения по обвинению в халатности. Как раз этот срок Роман Николаевич и отбыл к тому времени. 29 декабря 1945 года он вышел на свободу, а 15 мая 1946-го получил медаль «За победу над Японией» – весьма скромную награду, истинный вес которой, как мы сегодня понимаем, на самом деле был очень близок к Золотой Звезде Рихарда Зорге.

В соответствии с действующим российским законодательством мы не можем приобретать и хранить без соответствующих документов награды советских времен. Поэтому в коллекции «Шпионского Токио» – только копии наград Романа Кима. Стоят они копейки. Не дороже лома, и всё же…

Поволжские сказки

Экспонат № 41

Личное дело Р. Н. Кима в издательстве «Иностранная литература», копия

Экспонат № 42

Справка УФСБ по Самарской области

Экспонат № 43

Газета «Арзамасские вести»

Эпизод биографии Романа Кима, связанный с его «поволжским сидением» в Куйбышевской тюрьме, получил неожиданное продолжение уже в послевоенные годы. Собственно, о пребывании Романа Николаевича именно в Куйбышеве мы узнали совсем недавно. До этого ходили самые разные слухи о том, где находился Ким во время войны, чем занимался, а сам он активно их поддерживал. Хотя, надо признать, даже не все друзья «Мартэна» верили ему. Знавший Кима-писателя японский журналист Кимура Хироси довольно точно называл его «человеком, имевшим три родины и ставшим игрушкой в руках судьбы». Он вспоминал, что Роман Николаевич однажды даже поведал ему, как «…долго сидел в лагере в Северной Африке»{134}. Кимура не сомневался, что Ким был в заключении, но в историю с Африкой все же не поверил, решив, что тот таким образом замаскировал свое воспоминание о лагере на Колыме (где же еще быть тому лагерю, с точки зрения нормального японца?). Сегодня многие документы, связанные с делом Кима, рассекречены. В них пока что не обнаружено упоминаний ни Магадана, ни Магриба. Есть ожидаемые Лефортовский следственный изолятор и Внутренняя тюрьма НКВД на Лубянке. И есть тот самый Куйбышев, где был организован перехват и перевод телеграмм японского посольства. Новый документ по этому периоду поступил в наше распоряжение совсем недавно.

В 1947 году освободившийся, но нереабилитированный Роман Ким устраивался на новую работу в одно из московских издательств. При оформлении документов ему пришлось установленным порядком заполнить анкету и написать автобиографию. Свое чекистское прошлое Роман Николаевич скрывать не собирался, хотя и несколько переформатировал информацию для отдела кадров – тому не следовало знать слишком много: «В конце 1922 г. поступил в органы ОГПУ, в которых беспрерывно проработал до апреля 1937 г.». События, связанные с арестом, афишировать не стоило, и он подал их так, чтобы заранее снять у кадровиков все потенциальные вопросы.

«В апреле 1937 г. был арестован по обвинению по статье 58-1, в 1940 г. был осужден, но в 1945 г. в результате пересмотра дела приговор был отменен, и я был освобожден 29 декабря. 15 мая 1946 г. получил от Министерства Гос. Безопасности СССР медаль за участие в боевых действиях против японских империалистов…» – написано в автобиографии Кима, набранной машинописью.

Рукописный ее вариант, подшитый в то же самое дело, выглядит несколько иначе: «В апреле 1937 г. был арестован, находился под следствием до 1940 г., затем дело было прекращено. С 1940 по 1945 г. находился на Дальнем Востоке на работе по военной линии. Получил от Министерства Гос. Безопасности СССР медаль за участие в войне с Японией».

Поинтересовался ли отдел кадров, почему эти два варианта автобиографии одного и того же человека в одном и том же деле не совпадают, неизвестно, но отметим следующий факт: машинописный вариант значительно ближе к истине. Дело Романа Кима действительно отправилось на пересмотр с началом советско-японской войны, и приговор 1940 года был отменен. То, что Кима тут же осудили по другой, не политической статье и дали ровно тот срок, который он к тому времени уже отсидел… или отвоевал – каким-либо способом, судя по формулировке награждения медалью, мы знаем сегодня, имея доступ к его следственному делу. А тогда, в 1947–1948 годах, кадровики обязаны были поверить в версию рукописную – о работе против японцев «по военной линии» в 1940 году. Обязаны по той простой причине, что Роман Николаевич подкрепил ее документально. В деле подшита копия справки, выданной Министерством госбезопасности СССР о том, что Роман Ким (сохранены орфография и пунктуация оригинала) «…с 1937 г. по 1940 г. находился в заключении в 1940 г. из под стражи освобожден за прекращением дела». Значит, все-таки не Колыма, не Северная Африка, а Дальний Восток с секретным заданием?

Материалы следственного дела констатируют: в 15 часов 20 минут 9 июля 1940 года Р. Н. Ким был приговорен к тем самым двадцати годам заключения и пять – поражения в правах. В тюрьме он продолжал работать, а когда в середине октября 1941 года из Москвы в Куйбышев были эвакуированы важные правительственные учреждения и иностранные посольства, за своими «подопечными» отправился в путь и Роман Ким. Это подтверждается другой справкой, выданной уже в наше время:

«Сообщаем, что в Архиве УФСБ России по Самарской области находится на хранении карточка Внутренней тюрьмы в отношении Кима Романа Николаевича, 1899 года рождения. Из карточки известно следующее:…17.10.1941 года прибыл в г. Куйбышев из г. Москвы… 16.08.1943 года выбыл во внутреннюю тюрьму НКГБ СССР г. Москвы…»

Дальнейшее мы знаем из истории о медали «За победу над Японией». Похоже, что ни Дальнего Востока, ни Магадана, ни, конечно, Северной Африки в тот период жизни Романа Николаевича не случилось. Но московскому издательству, принимавшему на службу бывшего репрессированного чекиста, такие детали были ни к чему. Тем более что и реабилитирован новый сотрудник был только в 1959 году. Брать в штат неоправданного перед буквой закона политического зэка могло оказаться рискованным. Сам Ким это понимал, и опыт оперативной работы подсказал ему решение, облегчающее жизнь всем: в очередной раз составить автобиографию так, чтобы она примерно наполовину состояла из правды, наполовину из выдумки, а подтвердить выдуманную часть ему, очевидно, помогли коллеги, которые после увольнения Кима из органов отнюдь не стали бывшими. В издательство Кима приняли. Приказ об этом подписал исполняющий обязанности директора Семен Александрович Ляндрес – сын бывшего русского солдата, побывавшего в японском плену, и отец еще учившегося в школе будущего писателя Юлиана Семенова, сам будущий политзаключенный, которому еще предстояло отбывать свой срок на Волге – в тюрьме города Ярославля.

В Поволжье вскоре вернулся и Роман Николаевич – уже после войны, без японцев, но в полном блеске писательской славы: с крабами и в кимоно.

Арзамас

Этот небольшой город в 112 километрах от Волги и Нижнего Новгорода в 1954 году стал областным центром не только со своими музеями (здесь в ссылке жил Максим Горький и родился Аркадий Гайдар – есть что показать), но и с собственным педагогическим институтом, где «разумное, доброе вечное» сеяли преподаватели вполне столичного уровня. Один из них – профессор, кандидат филологических наук, специалист по творчеству Льва Толстого Николай Николаевич Арденс (Апостолов). Ему, члену Союза писателей СССР, и пришла в голову идея пригласить в Арзамасский пединститут коллегу по литературному цеху – замзавсектором приключенческой и фантастической литературы Романа Николаевича Кима. Бывший чекист приехал в город в конце мая – начале июня 1954 года, сразу же произведя необыкновенный фурор.

Библиотекарь пединститута Р. А. Шибалина вспоминала: «…в дверь вошел невысокий, крепкого телосложения, элегантно одетый мужчина явно не русской национальности. Подойдя к моему столу и видя мое удивление, пояснил, что приехал он из Москвы с профессором Арденсом для встречи со студентами. Решил познакомиться с библиотекой: какими читательскими возможностями располагает молодежь. Спросил, какова популярность книги среди студентов, какие авторы наиболее читаемы, регулярно ли получаем новые книги. Спрашивал о трудностях в работе… С ним было приятно общаться. Он оказался очень разговорчивым, многое знал. Был знаком с рядом советских и зарубежных писателей»{135}.

Арденс поселил коллегу в той же семье Халтуриных, у которых снимал комнату и сам. «Домой мужчины пришли в обед. Войдя в дом, гость представился: “Ким Роман Николаевич. Кореец по национальности. Член Союза писателей. Живу в Москве, в многоэтажном доме по улице Филевской”», – вспоминала хозяйка. Несмотря на ее беспокойство по поводу того, сможет ли загадочный постоялец питаться простой русской пищей вроде картошки и сала, с этим затруднений не возникло. Тем более что, наскоро пообедав, Роман Николаевич отправился на встречу со студентами в институт, где «послушать корейского писателя пришли даже студенты и преподаватели с физмата. Более двух часов проходил интересный и содержательный разговор. Р. Ким рассказывал о себе, своем творчестве, товарищах по перу. Ему было задано много вопросов, в частности, о только что вышедшей в свет его книге “Девушка из Хиросимы”… Главная героиня повести, японская девушка Сумико, – реально существовавшая личность. С ней автору приходилось встречаться, как и с многими другими героями этой повести…».

Где и как встретился с Сумико, Роман Николаевич не сказал, а о себе поведал много. И опять так изрядно подправил реальную биографию, что есть смысл прокомментировать едва ли не каждый пункт этого рассказа:

«Родился в Корее (на самом деле в русском Приморье. – А. К.). Там учился (в реальности – в Японии. – А. К.). Затем семья переезжает в Советский Союз (жила в России с 1890-х годов. – А. К.) и поселяется в Москве (осталась в Приморье. – А. К.). Женился на русской девушке. Растет сын Илья (первого сына звали Аттик, второго, умершего в 1944 году, – Виват, и рождены они были разными женами, всего которых у Кима было четыре. – А. К.). Писать стал рано. Первые шаги на писательской стезе приветствовал Максим Горький, с которым Кима связывала крепкая дружба (да, Горький знал о Киме, но сам факт их знакомства до сих пор не подтвержден. – А. К.). Много ездил по странам мира (это правда, но первая известная нам командировка Кима за границу как писателя, а не чекиста состоялась только в 1958 году – четыре года спустя. – А. К.). Черпал материалы для своих произведений. Книги его общеизвестны, переведены на много языков. Через несколько лет после бомбардировки американцами японских городов он побывал на месте трагедии (об этом до сих пор не известно совсем ничего. – А. К.)»…

Студенты и преподаватели остались под впечатлением. И не только они. Многие современники, лично знавшие Романа Николаевича, отмечали его склонность к внешним эффектам в расчете на малознакомых людей. В провинциальном Арзамасе Ким остался верен себе: «Хоть и жил он в России, но постоянно был верен корейским национальным традициям. В его походном портфеле всегда находились кимоно, веер и даже палочки для еды…»

Нам сегодня понятно, что никогда не живший в Корее писатель не мог быть «верен национальным традициям», да и кимоно корейской одеждой не назовешь, но Роман Николаевич совершенно не стеснялся произвести столь ожидаемое его гостеприимными хозяевами впечатление. Они хотели экзотики, и он не отказывал в такой малости. Однажды хозяйка дома, обеспокоенная внезапным исчезновением своего кота, «…вошла в комнату и увидела такую картину: Роман Николаевич в национальном халате “по-турецки“ сидел в кресле, в руках он держал красивую консервную баночку и палочками кормил Барсика крабами. Консервированные крабы были любимым кушаньем гостя…».

Пробыв в Арзамасе всего несколько дней, Роман Ким успел поразительно много. Посетил с деловым визитом партийное руководство города и области, произведя на него сильное впечатление и получив в подарок «оригинальный арзамасский сувенир, изготовленный в артели металлоизделий, и благодарственное письмо». Встречался со студентами не только пединститута, но и техникума механизации и электрификации сельского хозяйства, рассказывая слушателям о войнах и вооруженных конфликтах («…особенно восточных. Имел хорошее представление об Америке. Был в Саудовской Аравии, Сирии и т. д.»), посещал «технические училища», школы, воинские части. Словом, летом 1954 года в Арзамасе не осталось мало-мальски солидной организации, где не побывал бы с насыщенной лекцией или с ярким выступлением писатель из Москвы.

Арзамасцам можно было позавидовать. Вне зависимости от того, какую часть рассказов Романа Николаевича составляла выдумка, это была продуманная, как в случае с куйбышевской историей, обоснованная, правильно организованная фантазия. «Поволжские сказки» Романа Николаевича Кима не были банальной выдумкой чудом выжившего в тайной войне ветерана. И нам остается только жалеть, что до наших дней не дошло ни одного конспекта тех удивительных встреч и лекций, которые по-новому открывали мир жителям небольшого, но такого гостеприимного волжского города. Роман Николаевич, верный традициям синоби, неизменно после прочтения сжигал свои конспекты. Привычка – ничего не поделаешь.

Полковник Дзинтан

Экспонат № 44

Рекламный плакат пилюль «Дзинтан»

Экспонат № 45

Книга Р. Н. Кима «Штабные офицеры, совершившие сэппуку, живы», 1952 год

Одна из лучших книг Романа Кима, посвященная вымышленной истории вскрытия американскими дешифровщиками японских военных кодов и отсылающая нас к опыту самого Кима, называется «По прочтении сжечь». Но появилась на свет она только в 1962 году, и путь к ней Кима-писателя не был легок. Случались у Романа Николаевича и взлеты, не избежал он и явных провалов. Первая большая работа, написанная вскоре после освобождения, оказалась удачной. Возможно, случись иначе, Ким-писатель и не состоялся бы вовсе. Его дебют как «приключенца» достоин того, чтобы не только вспомнить об этой книге сегодня, но и поместить некоторые меморабилии, связанные с ней, в наш музей.

Повесть «Тетрадь, найденная в Сунчоне» была опубликована в Советском Союзе в 1951 году. Практически мгновенно, хотя и с огромными купюрами, достигающими примерно четверти оригинального текста, ее перевели на японский язык под громоздким названием «Штабные офицеры, совершившие сэппуку, живы», а потом переиздавали и здесь и там. Читать это произведение в наши дни непросто. С одной стороны, с распадом социалистического лагеря и прекращением холодной войны между коммунизмом и капитализмом «Тетрадь…», как и большинство когда-то острополитических книг Романа Кима, устарела морально. Слишком много в ней коммунистической риторики, чересчур откровенно заявлены симпатии и антипатии автора, и читатель всегда точно знает, кто победит, а сегодня вдобавок еще и понимает, что в жизни все произошло не совсем так… С другой стороны, книга написана относительно легким и понятным современному читателю языком, сюжет ее плотно сбит и лихо закручен, а тема – козни японских и американских спецслужб – остается модной и актуальной даже в начале XXI века. Для почитателей же творчества именно Романа Кима главное в другом. Как и все книги этого автора, сегодня это уже не просто текст – вне зависимости от его достоинств и недостатков. Теперь для нас это – шифровка из прошлого. Загадочный код, который совсем не просто разгадать, не случайно ведь его автор когда-то получал награды именно за свое умение делать тайным даже самое явное. «Тетрадь, найденная в Сунчоне» – несколько сотен страниц сплошных загадок, и одна из них – обыкновенный рекламный плакат, какие в начале ХХ века встречались в Японии буквально на каждом углу.

Многие герои повести, а большинство из них – японские генералы и офицеры разведки, имеют вполне реальных прототипов. Точно известно, что с некоторыми из них Роман Николаевич свел личное знакомство в силу обстоятельств своей службы. Например, с представителем министерства иностранных дел Японии Огата Сёдзи, бывшим когда-то советником посольства в Маньчжоу-Го, а еще раньше – секретарем посольства в Москве: «Не жалея красок, он нарисовал страшную картину усиления коммунистического влияния во всем мире. И так увлекся, что сам во время доклада дважды пил валерьянку с камфарой. Слушатели последовали его примеру».

Или вот некоторые другие визави нашего героя, внешность которых он в разных местах книги коротко, но емко описывает: бывший начальник разведки Квантунской армии, заместитель начальника Генштаба Японии Кавабэ Торасиро («с толстыми выпяченными губами и надутыми щеками»), бывший шеф советского направления разведки Генштаба и начальник штаба Квантунской армии Касахара Юкио («лысый, с глазами навыкат»). Оба в прошлом отметились как военные атташе в Москве, а уже знакомый нам Кавабэ, ставший автором добытого чекистами многостраничного «Плана политико-стратегических мероприятий против СССР», однажды был даже задержан часовым при попытке проникнуть на территорию секретного авиационного завода в Филях{136}. Упоминает автор и генерала Миядзаки Масаюки – бывшего руководителя разведывательного бюро в Сяхаляне-на-Амуре (сейчас это китайский город Хэйхе напротив Благовещенска), и адмирала Маэда Тёку – в прошлом военно-морского атташе в Москве, сменившего несчастного капитана Коянаги. Знакомство же с майором Ямаока Мититакэ («загорелый, круглолицый») стало для самого чекиста одним из пунктов обвинения в шпионаже в пользу Японии в 1940 году, а к 1945-му японский разведчик заметно вырос по службе:

«Генерал Ямаока был известен как один из самых правоверных исихаровцев. Начало войны между Германией и Россией застало его на посту военного атташе в Москве. Говорили, что он каждую неделю извещал Генштаб о том, что, судя по всем данным, русские прекратят сопротивление к концу недели, затем стал предсказывать падение Москвы и трижды назначал срок. Наконец “предсказателя” отозвали в Токио и через некоторое время послали на китайский фронт…»

Читая эти строки, «те, кто в теме», обязательно вспомнят, что «предсказания» господина Ямаока так же еженедельно, как тот их писал, читал и переводил на русский язык чудом выживший заключенный Роман Ким.

Некоторые герои «Тетради…» встречаются и в других произведениях Кима, как, например, «Малайский тигр» Цудзи Масанобу. Интересно, что при этом писатель зачем-то смешивает двух реально существовавших людей. Исторический «Малайский тигр» – это генерал Ямасита Томоюки, командовавший войсками, захватившими Малаккский полуостров и Сингапур, – настоящая гроза и местного населения, и англо-американских войск. За свои военные преступления он был повешен по приговору американского трибунала 23 февраля 1946 года. А вот полковник Цудзи Масанобу, служивший в армии «Малайского тигра» и, подобно своему шефу, прославившийся крайне жестким отношением как к собственным солдатам, так и к пленным и туземцам, бесследно исчез. После разгрома Японии, как главный автор плана «малаккской резни» 1942 года, он справедливо опасался обвинения в злодеяниях военного времени и некоторое время скрывался в Таиланде, но потом не без удивления осознал (процесс этого понимания по сути и есть одна из главных тем «Тетради…»), что никто его преследовать не собирается. Бывший полковник Цудзи вернулся в Японию, где написал трогательные воспоминания и стал… депутатом парламента. Правда, ненадолго. В 1961 году неутомимый авантюрист отправился на партизанскую войну в Лаос, где, наконец, и сгинул. Официально Цудзи был объявлен умершим в 1968 году, и на его родине полковнику-садисту ныне поставлен памятник.

Все эти персонажи Тихоокеанской войны в большей или меньшей степени узнаваемы в книге Романа Кима, понятна история превращения их в литературных героев и попадания в повесть. Но вот прототип другого героя – да еще из главных! – найти долго не удавалось.

Не удавалось, несмотря на то, что автор четко и однозначно указывает его происхождение: «Наша группа – чины армейского отдела главной квартиры и офицеры штаба Восточного района – была послана на Миурский полуостров инспектировать укрепления, возведенные на побережье Токийского и Сагамийского заливов. Группу возглавлял полковник из адъютантской части главной квартиры, мой старый приятель Дзинтан. Эту кличку ему дали еще в военной академии за сходство с изображением на рекламе пилюль “Дзинтан”».

В начале ХХ века эти самые пилюли «Дзинтан» производились в колоссальных масштабах. Тогда считалось, что они помогают от всех болезней – совершенно по уже упоминавшемуся принципу лечения в Советской армии. Осакская компания «Морисита», выпускавшая «Дзинтан» и существующая поныне (и пилюли производятся, только теперь они честно называются «средством для освежения дыхания» и не более), получала огромные барыши с продаж «чудо-лекарства» и значительную долю собранных средств вкладывала в рекламу, ставшую неотъемлемой частью японского городского пейзажа тех времен. Один из символов Токио начала ХХ века, известный вид грандиозной «Башни, достигающей небес» (еще бы – 12 этажей!) в токийском районе Асакуса, навсегда сохранил для нас сюжет борьбы искусства архитектуры (башня) с капиталом (реклама «Дзинтан», закрывающая ее почти наполовину).

Не сами пилюли (видимо, они так никому и не помогли), а именно яркая реклама «Дзинтан» оказалась запечатлена классиками в литературе. Вот Акутагава Рюноскэ, с творчеством которого советских читателей впервые познакомил все тот же Роман Ким, в рассказе «Отец», написанном в 1916 году, как будто указывает дорожку своему будущему переводчику:

«– Ох и зануда же этот Дзинтан! – Дзинтан-Красномордый, было прозвище, которым Носэ наградил учителя Умабу».

А в новелле «Лук» тремя годами позже Акутагава видит типичный облик японского города таким: «Звуки оркестра на предновогодней распродаже товаров, назойливая световая реклама пилюль “Дзинтан”, рождественские украшения из веток криптомерии, паутинная сеть бумажных флажков всех стран, Санта-Клаус в витринах магазинов, открытки и календари на уличных лотках».

Реклама «Дзинтан» как часть японского визуального ряда существовала практически до наших дней. Культовый Харуки Мураками в «Дэнс, дэнс, дэнс» образца 1983 года в буквальном смысле прошел рядом: «Постепенно я добрался до Харадзюку, прошагал по Сэндагая мимо бейсбольного стадиона, через кладбище Аояма свернул к музею искусств Нэдзу, миновал кафе “Фигаро” и вновь очутился перед супермаркетом “Кинокуния”. Затем обогнул небоскреб Дзинтан – и вернулся на Сибуя».

Пока не культовый, но, на мой взгляд, куда более интересный наш соотечественник Вадим Смоленский в рассказе «Сатиновая кукла» полутора десятилетиями позже свидетельствовал: «Мой притиснутый к окну левый глаз продолжал фиксировать проносящиеся мимо объекты: группу крестьянских домишек, высоковольтную линию, храмовые ворота, белый щит с рекламой пилюль “Дзинтан”, кладбище на пригорке, автостоянку, рощицу, мостик, снова поля…»

Совершенно особая история связана с крупномасштабными поставками чудесных пилюлек и сопровождавшей этот процесс рекламной кампанией «Дзинтан» в завоеванной части Китая в 1920—1930-х годах. С точки зрения собирательства, именно там, в Китае, существуют ныне наиболее высокие шансы найти столь редкий в Японии плакат, ибо именно туда, в Маньчжурию, «Морисита» продавала свои снадобья в гигантских количествах, предлагая китайцам лечить ими все, что болит. Может быть, не так уж и удивительно поэтому, что в исторической памяти этого народа война с японскими оккупантами визуально тоже четко ассоциируется не только с винтовкой Арисака в руках японского солдата, не только с синтоистскими воротами-тории, что ставили оккупанты на каждом завоеванном клочке земли, или с самурайскими мечами, которыми приверженцы бусидо лихо сносили головы местному населению, но и со вполне мирным «Дзинтаном». В уже знакомой нам китайской патриотической драме 2016 года «Железнодорожные тигры» тамошние партизаны, во главе с Джеки Чаном в главной роли, совершают нападения на японские поезда, следующие по территории Маньчжурии. В нескольких сценах хорошо виден на торцевой стене вагона – там, где у нас обычно размещают схемы и рекламы, – постер с рекламой пилюль «Дзинтан».

Мы никогда не узнаем точно, откуда бывший советский контрразведчик Роман Ким почерпнул идею для внешнего вида полковника Дзинтана. Углядел ли он подсказку в рассказе Акутагава или действительно знал когда-то в Токио человека, до боли похожего на луноликого обладателя шикарных усов в треуголке – теперь уже не установить. Но зато мы хорошо представляем, как этот герой выглядел, благодаря историческому артефакту – рекламному постеру компании «Дзинтан», который оказалось так трудно раздобыть. Покидая зал «Мартэн» и переходя в следующий, мы поэтому как будто и не замечаем смены эпох. Ее и нет – ведь те же японские плакаты, вывески, рекламу 1930-х годов на протяжении восьми лет почти каждый день видел перед собой наш следующий герой.

Часть 5

Рихард Зорге. Музей, которого нет

Кто такой Рихард Зорге? Этот вопрос мне, автору нескольких книг о нем, приходится снова и снова задавать тем, кто говорит, что уже и без того все знает о Зорге. С ответом, как правило, выходит заминка. Большинство знатоков читали работы Юлиуса Мадера, Юрия Королькова и еще пары авторов в старых, еще советских времен изданиях, включая первую книгу о Зорге в серии «Жизнь замечательных людей», написанную супругами Марией Васильевной и Михаилом Сергеевичем Колесниковыми. Это сокровенное знание советских времен иногда всплывает из глубин памяти совершенно фрейдистским образом: осенью 2021 года в Казани на улице Зорге обнаружилась мемориальная доска с надписью «Улица названа в честь Героя Советского Союза Рихарда Адольфовича Зорге». Последовали возмущение в Сети, обвинения чиновников в безграмотности и пренебрежении историческими фактами, если не в искажении истории, но почти никто не заметил, что отчество Адольфович взято как раз из книги Колесниковых, и точно такое же отчество с советских времен значится на мемориальной доске на улице Зорге в Кургане…{137}

Более продвинутые читатели знакомы с книгами «Репортаж о докторе Зорге» Юлиуса Мадера, «Сталинский разведчик: Рихард Зорге и его токийская группа» Роберта Вайманта, «Человек, для которого не было тайн. (Рихард Зорге)» Юрия Михайловича Королькова или «Дело Зорге» Ханса Отто Майснера. В общем и целом – не самый плохой набор, надо признать, но не свободный в то же время от двух главных недостатков. В одном случае, например в работах Майснера или Королькова, мы имеем дело с произведениями художественными, лишь в общих чертах основанными на документальной базе. И разобраться, где там правда, где то, что происходило на самом деле, а где творческий вымысел автора, бывает очень непросто. А если автор начинает выдумывать и добавлять что-то от себя, сразу рождается вторая проблема: появляется крен в подаче биографии в зависимости от идеологической позиции исследователя: Зорге все-таки – разведчик или шпион? От этого, впрочем, не до конца свободны и книги сугубо документальные, как у того же Мадера или Вайманта: даже если автор не выдумывает, он обычно отбирает информацию в соответствии не только с идеологической позицией, но и с этической. В обоих вариантах в конце концов возникает очередной миф о Зорге, от обилия которых герою уже никогда не избавиться и которые, как ни странно, появляются вновь и вновь. Для меня тоже стало бы чрезвычайно самонадеянной глупостью считать свои исследования о знаменитом разведчике полностью лишенными симпатий, антипатий и легендарных наслоений. И тем не менее давайте попробуем оставаться максимально объективными и вспомним еще раз те эпизоды жизни этого человека, которые так или иначе связаны с коллекцией музея. Не исключено, что именно они помогут раскрыть историю «Рамзая» в не совсем привычном ракурсе. Итак…

Рихард Зорге родился 4 октября 1895 года (дату он указывал во всех документах и у нас, и в Германии, и если бы она была по старому стилю, наверно, перевел бы) в городке Сабунчи недалеко от Баку – нынешней столицы Азербайджана, тогда являвшейся нефтяной столицей Российской империи. Он стал младшим ребенком в семье немецкого инженера Рихарда Зорге-старшего и русской женщины из Рязанской губернии Нины Семеновны (есть непроверенный вариант – Степановны) Кобелевой. До него на свет появились Вильгельм, Маргарита, Герман, Наталия, Георгий, Мартин, Анна, то есть Рихард оказался младшим из пяти братьев и восьмым по счету из всех детей.

Кем он был по национальности? В Японии раньше таких детей называли «хафу», то есть «половинка», имея в виду, что в них по половине от отца и от матери. Сейчас их же принято именовать «даббуру» – «двойные», подчеркивая, что они взяли лучшее от обоих родителей. В 1898 году семья Зорге покинула Баку, перебравшись в Берлин, и бóльшую часть жизни Рихард провел среди немцев. Было бы странно поэтому, если бы он в таких обстоятельствах считал себя русским. Тем более нет никаких документальных оснований считать, что Зорге мог говорить что-то о своем азербайджанском или кавказском происхождении, хотя фантазии на эту тему чрезвычайно популярны в определенных кругах интернет-пользователей и азербайджанских краеведов.

Однако во всех его документах, от свидетельства о рождении и до свидетельства, подтверждающего получение докторской степени, указано место рождения: Россия (и далее варианты: Баку или Гянджа, тоже азербайджанский город, недалеко от которого находилась дача семьи Зорге, – возможно, он родился именно там). Скрыть российское происхождение советскому разведчику было невозможно. А главное – незачем: после революции 1917 года в Германию переехали тысячи немцев из России, со всех ее концов – из Прибалтики, Москвы, Баку, Петрограда, даже с Дальнего Востока. Особенного внимания на это никто не обращал. Главное, чтобы они приняли родину, которая приняла их. В этом смысле Рихарду Зорге было проще – он приехал в Германию совсем маленьким и был воспитан в приличной и обеспеченной (в Берлине его отец вошел в руководство одного из банков) немецкой семье, проникнутой духом любви к родине его отца. От России остались воспоминания родителей и старших братьев и сестер о Кавказе да медный самовар в качестве зримого свидетельства русского происхождения матери. И если по-немецки «родной язык» – Muttersprache, буквально – «материнский язык», то для Зорге таковым стал язык Vaterland’а – родины его отца. По-русски в семье почти не говорили, а на берлинском диалекте полное имя нашего героя Рихард звучало как Рикард. Есть версия, что так появилось короткое имя Зорге – Ика, которым он сам себя называл долгие годы. Причем не только в узком, домашнем кругу, но и вполне официально. Во всяком случае, в коминтерновской анкете середины 1920-х годов он значится как Ика Рихардович Зорге.

И, если даже во времена своей работы в Москве на русском Ика изъяснялся крайне слабо – есть письменные свидетельства об этом, то уж когда жил в Германии – тем более. Он ощущал себя немцем, был воспитан как немецкий патриот и вел себя как верный сын Германии. Неудивительно поэтому, что, когда в августе 1914 года началась война между двумя его родинами, молодой человек, не колеблясь, выбрал германскую сторону: «Пулю в лоб французу, штык – Ивану в пузо!» – как учили тогда немецких добровольцев.

Рихард Зорге стал одним из них. Он ушел на фронт сам, по собственному желанию, даже не окончив школы, и менее чем через год получил свое первое ранение на полях сражений в Бельгии. В госпитале он впервые задался вопросами, которые изменят всю его жизнь: «Ради чего это все? Война, смерть, увечья, кровь и страдания – кому все это нужно? Кто в этом виноват? И что надо сделать, чтобы это прекратить?» Едва начавшийся поиск ответов и первое знакомство с работами социал-демократов пришлось прервать. Рану залечили и молодого, но уже опытного солдата отправили на другой фронт – в Россию. И в том же 1916 году – второе ранение. Рядом разорвался русский снаряд, и Зорге снова попал в госпиталь. Теперь, выздоравливая, Зорге пытается продолжить свои попытки постижения мироустройства уже более системно. Он заочно окончил школу и на больничной койке получил аттестат о среднем образовании, после чего… снова отправился на фронт – теперь во Францию, в верденскую мясорубку. И снова ранение. На этот раз тяжелейшее: перебита кость, множественные осколочные ранения, большая кровопотеря. Он, только вчера претендовавший на место в национальной олимпийской сборной по легкой атлетике, перспективный многоборец, бегун и дискобол, стал инвалидом и вообще чудом выжил. Госпиталь в Кёнигсберге, койка с растяжками и грузом для искалеченной ноги. Дикие боли и невероятная жажда жизни. Трижды раненный, хромой, с трудом спускающийся по лестнице (одна нога навсегда осталась короче другой), но награжденный Железным крестом 2-го класса, известный своим буйным и неукротимым нравом (на фронте не стеснялся дать в зубы фельдфебелю, если считал себя правым), Зорге не мог успокоиться. Здесь, в Кёнигсберге, Ика познакомился с опытными марксистами, и ему показалось, что он наконец-то понял, почему гибнут и остаются калеками такие молодые парни, как он, почему тех, кто вернулся с войны, отвергает общество. Он понял, в чем причина войны. Теперь Зорге бросается на поиски путей борьбы с главным, как ему представляется, злом эпохи – с империализмом. Со всей своей невероятной энергией он ищет и находит нужные ему инструменты борьбы в трудах основоположников марксизма. Личную ненависть к войне и страсть к новому учению подпитывает и юношеское тщеславие: Рихард знал, что секретарем Фридриха Энгельса и одним из создателей Коммунистической партии США был его двоюродный дед Фридрих Адольф Зорге. Теперь повзрослевший Зорге-младший в полной мере осознал правоту предка, понял логику его жизни и решил превзойти во всем – стать, как он сам потом говорил, «апостолом революции».

Следующие несколько лет прошли в учебе и подпольной работе. Зорге постоянно колесил по стране, что было вызвано его участием в деятельности Независимой социал-демократической партии Германии, членом которой он стал, и постоянной опасностью попасть в тюрьму, а то и под расстрел (несколько раз его задерживала полиция, но без серьезных последствий). Приобретая, таким образом, навыки конспиративной работы, Рихард учился и во вполне традиционном смысле слова: вынужденный трижды сменить университеты и не окончивший ни один из них, он в сентябре 1919 года успешно защитил в Гамбурге диссертацию на тему «Имперские тарифы Центрального союза немецких потребительских обществ» – это допускалось действовавшими тогда законами. Зорге получил степень доктора социологии, что соответствовало степени Ph.D в англосаксонской системе образования или кандидата наук в нашей. Вскоре после этого ему пришлось полностью уйти в подполье: и в переносном, и в буквальном смысле – вступивший в Коммунистическую партию Германии (КПГ) доктор Зорге работал на шахтах Рурского угольного бассейна, и возможно, это был самый дипломированный шахтер того времени.

В марте 1921 года Ика переехал в Золинген, где сотрудничал с коммунистической прессой, читал лекции рабочим и впервые зажил семейной жизнью. Его первой супругой стала Кристина (Кристиана, Христиана) Герлах – тоже коммунистка и… жена преподавателя Зорге, у которого наш герой ее увел. Надо сказать, что профессор Курт Герлах не испытывал недружелюбных чувств по отношению к своему бывшему ученику даже после этого поступка или, во всяком случае, не выказывал их – он страдал тяжелым хроническим заболеванием и вскоре скончался. Кристина Герлах при помощи мужа защитила диссертацию об учении Льва Толстого и стала официально именоваться «доктор Герлах-Зорге».

В период с 1920 по 1924 год Ика Зорге до предела активизировал свою деятельность в Коммунистической партии Германии. В 1923-м он стал связным ее лидера Эрнста Тельмана, а год спустя обеспечивал размещение и безопасность высокопоставленных гостей из СССР, прибывших на IX съезд КПГ, поселив их в своем доме и прогуливаясь по периметру с овчаркой, а потом оживленно участвуя в формальных и домашних диспутах. Зорге не мог не привлечь внимания эмиссаров Кремля. По мнению лидеров Коминтерна, столько энергии, знаний, опыта не просто пропадали в Германии впустую, но внучатый племянник классика марксизма еще и находился на грани ареста, и – Рихард получил предложение перебраться в Москву.

С января 1925 года Ика начал работать в Коминтерне, перемещаясь там из отдела в отдел и страшно раздражая начальство своим желанием переделать все к лучшему (во всяком случае, в его понимании). Почти два года спустя, в октябре 1926 года, Зорге остался один: Кристина покинула советскую столицу – по официальным объяснениям, ввиду того что не смогла «прижиться» в Москве и свыкнуться с советским бытом. Сохранив фамилию мужа – Зорге, Кристина отправилась сначала в Великобританию, оттуда вернулась домой в Германию, а во время Второй мировой войны переехала в США. Фактически это был развод, но развод необычный. Объявленные всем причины отъезда Кристины Зорге из Москвы на самом деле являлись прикрытием, легендой. Жена Рихарда была завербована советской военной разведкой. Первую же цель поездки – Англию определил Разведупр. Более того, когда в 1929 году Зорге оказался в Берлине и встретился с переехавшей туда Кристиной, именно она познакомила его с главой нелегальной резидентуры Разведупра в Германии Константином Басовым и рекомендовала своего бывшего мужа в качестве будущего перспективного сотрудника. Так, благодаря первой жене Рихард Зорге стал советским военным разведчиком.

Это не было абсолютно новым делом для Зорге. За спиной был опыт работы в подполье, и не только. С 1927 года он служил в Отделе международных связей (ОМС) Исполнительного комитета Коминтерна (ИККИ) – то есть в разведке этой всемирной коммунистической организации, чья штаб-квартира располагалась прямо напротив Московского Кремля. Но и в этой грандиозной шпионской сети его карьера не задалась, как прежде в других подразделениях Коминтерна, – он по-прежнему пытался сделать все так, как представлялось правильным именно ему, чем выводил из себя уже освоивших правила бюрократической игры чиновников от коммунизма. Встреча с Кристиной в Берлине случилась как нельзя вовремя.

Распространено мнение, что Зорге был «вычищен», то есть удален, изгнан из Коминтерна по причине возникшего к нему политического недоверия из-за связи с попавшим в опалу Николаем Бухариным, одним из лидеров Советского государства. Сохранившиеся документы никак этого не подтверждают, а сама логика событий опровергает: вряд ли человека, которому было высказано политическое недоверие и появились сомнения в его надежности, отправили бы служить в святая святых тайных служб – в военную разведку.

В своем новом качестве – агента IV (разведывательного) Управления Штаба Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) в конце 1929 года Зорге уехал в Китай. Тогда же появился самый известный из его агентурных псевдонимов, которым он пользовался до мая 1941 года, то есть почти до самого ареста, – «Рамзай».

Зорге, направленному в Китай рядовым агентом, очень быстро пришлось возглавить резидентуру в Шанхае – важнейшей точке пересечения мировых интересов, противоречий, интриг – и, как следствие, оказаться в фокусе внимания многих разведок. Его предшественник с работой под настойчивым присмотром полиции национального правительства Китая не справился, не сумев наладить достаточно конспиративных связей с китайскими красными – представителями Мао и других лидеров китайской гражданской войны. Противостоять английской и французской разведкам (у каждой из этих стран в городе были свои сеттльменты с правом экстерриториальности) оказалось невероятно сложно. Организовать эффективную работу в таких экстремальных условиях теперь предстояло «Рамзаю». Помочь и научить было некому, тогда как желающих дать «ценные указания» и всячески усложнить жизнь оказалось множество. Зорге приходилось неоднократно нарушать правила конспирации – чаще всего по приказу Москвы, непрерывно фонтанировавшей идеями по поддержке китайских коммунистов, – и за это же выслушивать упреки. В Центре плохо представляли реальную обстановку в Китае, однако требования продолжать рисковать во имя великого дела социализма не прекращались. Вот тогда «Рамзай» и доказал свою уникальность и незаменимость. В его невероятно разветвленной агентурной сети состояли около девяноста человек, в основном китайцы и немцы (последних немало служило в Китае в качестве военных советников), из самых разных слоев общества и областей деятельности. Он имел информаторов среди военных и крестьян, инженеров и журналистов, и даже среди членов семьи лидера китайского правительства и партии Гоминьдан Чан Кайши.

Уровень компетентности Зорге в дальневосточных вопросах поражал: уже 30 марта 1932 года, почти за десять лет до Перл-Харбора, он отправил в Москву доклад о том, что главным вопросом будущей войны на Востоке станет выбор Токио направления главного удара: на север, против Советского Союза, или на юг, против Великобритании и США. Его резидентура решала массу текущих, но оттого не менее важных задач. Зорге, как мог, пытался спасти Москву в провальном для нее «деле Нуленсов» и найти рычаги воздействия лично на Чан Кайши. Он познакомился с атаманом Григорием Семеновым и верно оценил возможности военной «реинкарнации» русской эмиграции в Китае.

«Рамзай» снова и снова вынужденно нарушал конспирацию, помогая хорошо знакомой ему разведке Коминтерна (у них не было своей рации, и Москва возложила эту заботу на военную резидентуру). Он непрерывно колесил по Китаю, выезжал в Японию и общался, общался, общался… Все это очень помогло ему в дальнейшем – и как разведчику, и как востоковеду. С точки зрения прикрытия Зорге уже тогда, в Шанхае, создал себе реноме крупнейшего знатока Дальнего Востока среди германских журналистов. И… едва избежал ареста: английские разведчики, в конце концов, вычислили его как большевистского агента, но сначала затянули с арестом, а потом ошиблись, приняв за «Рамзая» другого журналиста по фамилии Зорге, и в итоге совсем потеряли цель.

Зорге повезло: на исходе 1932 года его отозвали из Китая. Срок его командировки истек, а резидентура отчаянно нуждалась в «переформатировании». В Москву «Рамзай» вернулся победителем, а в середине мая отправился в новую командировку – в Японию.

6 сентября 1933 года резидент «Рамзай» сошел с борта трансатлантического лайнера «Императрица России» в порту Иокогама и отправился в соседний Токио, чтобы создать одну из самых эффективных разведывательных сетей в мировой истории. К началу 1934 года ядро резидентуры в Токио было собрано. Поначалу их было всего пятеро: Рихард Зорге, японский политолог, специалист по Китаю Одзаки Хоцуми, с которым Зорге познакомился в Шанхае, французский журналист сербского происхождения Бранко Вукелич, японский художник, присланный советской разведкой из Америки, Мияги Ётоку и радист, которого вскоре пришлось заменить на знакомого Зорге по Шанхаю немецкого коммуниста Макса Клаузена. В будущем эта сеть разрастется до тридцати пяти человек. Возможно, их было больше, но когда в первые послевоенные годы американская разведка начнет свое расследование деятельности советских разведчиков в Японии, именно это количество агентов, входивших в так называемое «шпионское кольцо Зорге», будет названо официально.

Почти два первых года пребывания в Японии резидент потратил на создание базы для легальной деятельности – к большому неудовольствию Центра, требовавшего активности и немедленных результатов. Однако ощепковские времена прошли, и Москва нашла в себе силы понять, что для работы нелегала в столь сложной стране, как Япония, ему требуется обжиться, стать своим, снять подозрения. Скрепя сердце IV Управление Штаба Красной армии разрешило Зорге более-менее спокойно работать над упрочением своих позиций специалиста по Дальнему Востоку. Это чрезвычайно важный момент для понимания причин успеха деятельности «Рамзая» в Японии, и вот почему.

Существует представление о Зорге как о светском льве, который целыми днями и особенно вечерами фланировал под руку с роскошными дамами по токийским посольским раутам, ночным клубам, застольям, в стельку напивался в элитных ресторанах и вообще приятно проводил время, каким-то загадочным образом попутно «добывая» сверхсекретные сведения у лопухов-собеседников. Такой образ, мягко говоря, далек от действительности. Приводимый в воспоминаниях его японской жены Исии Ханако, прожившей с ним шесть лет, примерный распорядок дня Зорге служит отличной иллюстрацией того, насколько он был собран и занят отнюдь не выпивкой:

«Просыпался Зорге обычно в шесть утра. После пробуждения у него была привычка принимать о-фуро. Приняв ванну в японском стиле, он поднимался на второй этаж, в свой кабинет, где он работал, там доставал эспандер и делал зарядку. После того, как он заканчивал зарядку, спускался завтракать. На нижнем этаже дома, в столовой он ел завтрак, приготовленный горничной. Там он потом читал газеты, бумаги, разную корреспонденцию, а если было время, читал также и книги. После того, как он заканчивал завтракать, он поднимался на второй этаж и работал. Он практически постоянно печатал на печатной машинке. Если в первой половине дня ему не нужно было ехать в министерство иностранных дел или в немецкое посольство, то до обеда он практически все время стучал по печатной машинке и работал. Когда ему не надо было уходить после обеда, он примерно час после обеда спал. После дневного сна он опять приступал к работе: печатал на машинке, или ехал в министерство иностранных дел, или на Центральный почтамт, выполняя работу журналиста, специального корреспондента газеты “Франкфуртер цайтунг”. Если не было необходимости уезжать, он до вечера работал дома, печатая на машинке. После того, как он заканчивал, вечером отправлялся в агентство “Домэй цусин”, позже ставшее “Киодо цусин” и находившееся в 7-м квартале района Ниси Гиндза. Иногда поздно вечером в посольстве или еще где-то устраивались приемы или пресс-конференции. Зорге отправлялся и туда в качестве журналиста. Таким образом он мог работать и до глубокой ночи»{138}.

Важнейшими личными качествами Рихарда Зорге были отмеченные Исии Ханако чрезвычайно высокая работоспособность, железная воля, отличная память и постоянная жажда знаний. В первую очередь именно эти составляющие и сделали его сначала звездой германской журналистики на Дальнем Востоке, а затем самым незаменимым человеком в Японии для немецкого посольства в Токио.

Еще в Китае Зорге начал уверенно писать для немецких газет на темы, в которых мало кто, кроме него, разбирался (да и сегодня подобных специалистов не так уж много). Он стал глубоким аналитиком в сфере сельскохозяйственного производства, разбирался в вопросах ценообразования (вспомним тему его диссертации), экспорта и импорта сельскохозяйственной продукции, в том числе соевого шрота из Китая и в Китай. Это чрезвычайно скучные, с точки зрения обывателя, но невероятно важные для немецкого рынка темы стали «коньком» Зорге в Шанхае и помогли ему освоиться в Токио.

Но, отправляясь в 1933 году в японскую столицу, «Рамзай» сменил приоритеты и определился в иной главной теме будущих исследований. Это была геополитика, что более соответствовало его научным интересам и складу ума. Специалистам давно было ясно, что Япония стала не просто крупнейшим игроком Азиатско-Тихоокеанского региона, но и весьма агрессивным претендентом на вхождение в клуб Великих держав. Тогда эта страна даже называлась Дай Ниппон (так писалось и по-русски в эмигрантской прессе, книгах и учебниках), то есть Великая Япония. А специалистов, способных разобраться в коллизиях внешней и внутренней политики Великой Японии, в Германии не хватало. Поэтому, проезжая через Мюнхен, Зорге нанес визит в редакцию журнала, который так и назывался – «Геополитика», рассчитывая получить редакционное задание на время пребывания в Токио.

Отцом-основателем германской геополитики как науки и одноименного издания был бывший баварский офицер, одно время прикомандированный к воинской части в Токио, генерал Карл Хаусхофер. В 1914 году он написал книгу, название которой звучало как тема нового исследования Зорге: «Дай Нихон: Анализ военной мощи Великой Японии в будущем». Позже Хаусхофер стал известен как идейный наставник наци № 2 Рудольфа Гесса. Очевидно, генерал читал в немецкой периодике статьи Зорге, присланные из Китая, потому что он с радостью согласился получать из японской столицы материалы доктора Зорге, специально подготовленные для «Геополитики». Более того, он принял решение публиковать их без редакторской правки. На прощание Хаусхофер снабдил журналиста рекомендательными письмами, которые в итоге позволили тому быстро занять важное положение в германской колонии в Токио.

Таким образом, те самые почти два года, затраченные Зорге на изучение Японии и создание своей репутации как крупнейшего специалиста по ее политике и экономике, стали залогом его дальнейшей успешной разведывательной работы. Напрасно Москва со слезами на глазах подсчитывала убытки от содержания пока что малоэффективной, но дорогостоящей резидентуры – все это еще окупится сторицей, и процесс этот уже начался. Умели бы смотреть шире, видеть перспективу – не скорбели бы в отчетах над потраченными на «Рамзая» долларами, а глубже задумывались над заданиями, которые давали, и над информацией, которая отправлялась из Токио в Центр.

Зорге, обладавший сложным, неуживчивым характером и бывший, по своей сути, одиночкой, всегда плохо ладил с начальством. Но пока им руководили профессионалы, признававшие и его профессионализм, регулярно возникавшее напряжение разрешалось к обоюдной пользе, даже если взгляды каждой из сторон не совпадали. До начала в СССР Большого террора шефами Зорге оставались военные разведчики и чекисты (перетекание кадров из одной службы в другую Кремлем приветствовалось), имевшие опыт и разведывательной, и контрразведывательной службы. Поэтому, например, когда в феврале 1936 года во время армейского мятежа в Токио Зорге был задержан японской полицией как журналист и потом дисциплинированно сообщил об этом в Москву своему шефу Артуру Христиановичу Артузову, тот сделал «Рамзаю» выговор за неосторожное поведение. Резидент огрызнулся в стиле «сам знаю, не маленький», но в целом их взаимопонимание не пострадало.

Той же весной Зорге передал в Москву выясненные им детали подписания японо-германского Антикоминтерновского пакта. Артузов по достоинству оценил возможности агента и, правильно понимая основы построения разведывательной работы Зорге, официально разрешил тому выступать в роли эксперта по японским вопросам для германского посольства и военного атташе Ойгена Отта, проходившего в секретной переписке под кличкой «Кот»:

«…И Кота и друзей Вы… можете снабжать всевозможными статьями и прогнозами касательно положения в Ваших краях. И чем добросовестнее и аккуратнее Вы будете это делать, тем прочнее свяжетесь с ними. Не дублируйте только полностью работы. А то может получиться, что Кот поделится с друзьями и обнаружится, что “ласковый теленок двух маток сосет”. Могут получиться неприятные компликации».

И далее в тот же день, 25 июля 1936 года, но другой шифровкой:

«Помните, что самой основной Вашей задачей продолжает оставаться – сохранение и укрепление исключительных отношений, созданных Вами с Котом, наиболее глубокое врастание в немецкие круги, которые в моменты наиболее тяжелой обстановки окажутся Вашими единственными источниками информации исключительной важности и обеспечат в то же время наиболее надежную для Вас крышу. Эту важнейшую и решающую задачу Вы всегда должны иметь перед собой»{139}. Весь этот абзац был подчеркнут в письме самим Артузовым.

Хотя в декабре того же 1936 года за успехи в создании нелегальной разведывательной сети в Японии Зорге был представлен к награждению орденом Красной Звезды, но июльское разрешение Артузова сработало миной замедленного действия не только в деле «Рамзая», но в истории оценки его работы последующими поколениями. Именно из этого документа «растут ноги» популярной легенды о том, что Зорге являлся двойным агентом, работавшим не только на Москву, но и на Берлин. На самом деле, разрешая крупному немецкому журналисту, пишущему из Токио для десятка германских и голландских изданий, консультировать полковника Ойгена Отта и посла Герберта фон Дирксена, Артузов и его начальник – шеф разведки Семен Петрович Урицкий понимали, что таким образом Зорге серьезно укрепляет свой научный авторитет востоковеда и становится незаменимым специалистом для высокопоставленных германских дипломатов, а в перспективе и для немецкого МИДа. Это ясно и точно выражено во второй части письма, подчеркнутой Артузовым. Он, как и другие профессионалы, курировавшие в то время работу резидентуры «Рамзая», понимал, что такой шаг вызовет рост доверия к Зорге со стороны секретоносителей в немецком посольстве и заставит их неосознанно делиться с журналистом интересной для Москвы информацией, включая материалы конфиденциального характера. С этим вроде бы все понятно. Но что Зорге мог дать им взамен? Ничего, что хоть как-то подрывало бы позиции СССР. Разрешение Артузова не предусматривало снабжения немцев секретной информацией о Советском Союзе или его планах, тем более что Зорге такой информацией никогда и не владел. Со своими германскими источниками он мог делиться сведениями, которые собирал в Японии, используя свою японскую агентуру, – у него имелось на то формальное разрешение от Центра. Это подсказывалось и здравым смыслом, а Рихард Зорге был очень умным и по-немецки рациональным человеком. За все восемь лет его работы в Японии у немецких дипломатов и сотрудников служб безопасности, включая гестапо и контрразведку РСХА, ни разу не возникло подозрения в том, что Зорге причастен к шпионажу в пользу кого бы то ни было, включая сам Берлин. Когда летом 1941 года военная жандармерия кэмпэйтай обратилась к полицай-атташе германского посольства Майзингеру с просьбой разрешить им арест влиятельного журналиста, гестаповец высмеял японских коллег и посоветовал выбросить подобные глупости из головы. Авторитет Зорге оказался непререкаемым прежде всего потому, что сведения, которыми он потчевал своих немецких друзей, являлись результатами именно его аналитической работы как японоведа. Так что, если угодно, Зорге был не двойным, а полуторным шпионом: Берлин не знал о его связи с Москвой и получал от него только ту информацию, которую он считал нужным дать. Москва же прекрасно знала, кто такой Зорге, на кого он работает, и полностью контролировала его деятельность как разведчика.

Был ли при этом Центр удовлетворен работой Зорге? Как ни странно, на этот вопрос однозначного ответа нет. Даже в том же 1936 году, когда «Рамзая» представили к ордену за успешное внедрение в немецкое посольство в Токио, на одной из сводок материалов, полученных от Зорге по вопросу о заключении германо-японского пакта, Сталин написал: «По-моему, это дезориентация, идущая из немецких кругов»{140}. Орден Зорге не дали, и недоверие к резиденту в дальнейшем только усилилось.

Что сам Верховный знал и думал о Японии, мы поймем в следующем зале музея, но надо отчетливо понимать, что из тысяч присылаемых «Рамзаем» донесений и аналитических записок до собственно Кремля долетали единицы. Сначала написанные по-английски материалы попадали на стол к дешифровщикам, потом (часто спустя много дней и даже недель – подтверждено проставленными на документах датами) – к переводчикам, затем – на рассмотрение руководства 7-го отделения Разведупра, которое курировало резидентуру в Токио. Долгое время возглавлявший отделение полковник Михаил Кириллович Покладок и его заместитель майор Михаил Иванович Сироткин слыли авторитетными специалистами по Японии – оба не только занимались изучением вооруженных сил этой страны из Москвы, но и прошли стажировки в качестве иностранных офицеров, прикрепленных к действующим частям японской императорской армии. Оба испытывали жгучую, трудно объяснимую ненависть к Зорге и никогда ему не верили. Их не устраивало в этом человеке все: от внешнего облика («…бегающий взгляд, избегающий встречи со взглядом собеседника, чрезвычайная суетливость, горячность и поверхностность суждений. Наряду с этим чрезвычайны апломб и развязность», – писал о нем Сироткин{141}) до его профессиональной компетенции («…весьма слабо знает политическую и экономическую обстановку в Японии, является, в известной мере, дилетантом», – делал вывод Покладок{142}). При этом оба – и Покладок (которому внешность Зорге тоже категорически не нравилась), и Сироткин относились к информации, поставляемой Зорге, с некоторым оттенком шизофрении: одни и те же материалы оценивались ими то как «не имеющие ценности», то как «весьма ценные»{143}. Возможно, дело было не в Зорге…

С началом репрессий в Красной армии обстановка стала еще хуже. Михаил Покладок был расстрелян. Михаил Сироткин попал в страшную Сухановскую тюрьму. Под пытками оба они дали показания о том, что Зорге является германо-японским шпионом и протеже агента всех разведок, тоже приговоренного к расстрелу, Артура Артузова. Их нельзя за это осуждать тем, кто не прошел тот ад, через который протащили их. Однако, так или иначе, доверие к токийскому резиденту было утрачено практически полностью, а он… Он продолжал работать.

В начале 1938 года друга доктора Зорге, ставшего генералом Ойгена Отта назначили послом Германии в Японии. Агентурные возможности резидентуры «Рамзая» взлетели до небес. Он предупреждал Москву о готовящихся провокациях Квантунской армии на дальневосточной границе и в Монголии, сообщал об антикоммунистической направленности созданного Тройственного союза Германия – Италия – Япония и грядущем начале войны в Европе, заранее и точно раскрыл причины и направление предстоящей экспансии Японии в Азии.

Окрепли позиции и основного источника «Рамзая» среди японцев. Его агент «Отто» – политолог и специалист по Китаю Одзаки Хоцуми вошел в круг неформальных советников принца Коноэ Фумимаро, дважды возглавлявшего японский кабинет министров. Вращаясь в высших политических кругах и став признанным специалистом по международным отношениям, Одзаки получил не только доступ к эксклюзивной и конфиденциальной информации. Теперь он мог опосредованно влиять на политику Коноэ, просто высказывая свое мнение по таким животрепещущим вопросам, как определение главного удара в неизбежной войне: на север – против СССР или на юг – против США и Великобритании.

В январе 1940 года донесениям Зорге ненадолго вернули маркировку «Источник, заслуживающий доверия», а в феврале новый куратор резидентуры предложил ее вовсе упразднить – чехарда в Москве и страх перед принятием решений, вызванные разгромом кадров разведки во время Большого террора, продолжались.

Несмотря на то что, вопреки распространенному мифу, Зорге никогда не сообщал в Центр точной даты нападения гитлеровской Германии на СССР, его вклад в достижение победы огромен. И даже не только потому, что в сентябре – октябре 1941 года он отправил шифровки с уверенным сообщением: войны с Японией в текущем году не будет, – что помогло принять решение о переброске к столице дивизий с Дальнего Востока. Мы помним заявление Павла Судоплатова, что других резервов в то время у Ставки не было, а сообщение Зорге являлось отнюдь не единственным источником информации по этому поводу. Всей своей восьмилетней работой в Японии Рихард Зорге создал возможность четкого понимания взаимоотношений стран, явно враждебных СССР. Он сделал японскую внешнюю политику и военные возможности гитлеровской Германии прозрачными для разведки. Другой вопрос – насколько его руководство и сам Кремль воспользовались этими сведениями, но тут со времен Сунь Цзы мало что изменилось: только совершенномудрый может быть повелителем шпионов.

К середине осени 1941 года нелегальная резидентура советской военной разведки в Токио практически исчерпала свои возможности и запас конспиративной прочности. 10 октября сразу несколько японских спецслужб начали аресты группы Зорге. 18 октября взяли его самого. 29 сентября 1943 года Рихард Зорге и Одзаки Хоцуми были приговорены к смертной казни. Их повесили 7 ноября 1944 года – специально в день Октябрьской революции, в праздник, остававшийся для «апостола революции» Рихарда Зорге очень значимым{144}. Из основной группы агентов выжил только радист Макс Клаузен. Спаслась и его жена Анна, выполнявшая функции курьера. Японский художник Мияги Ётоку, добывавший в основном военную информацию, умер от туберкулеза во время следствия. Сербский журналист Бранко Вукелич скончался от истощения в тюрьме. Но большинство японских субагентов «кольца Зорге» пережили заключение и были освобождены американскими войсками в 1945 году. В будущем они предпочитали никогда не вспоминать о том, что работали на советскую разведку: коммунистическая идея не стала популярной в послевоенной Японии. Однако история Рихарда Зорге на этом не закончилась. Его японская возлюбленная Исии Ханако почти в одиночку 20 лет сражалась за увековечивание памяти о нем. Она организовала эксгумацию его останков из общей могилы, кремацию их и перезахоронение на кладбище с подобающими почестями. Именно Исии Ханако установила надгробный памятник Рихарду Зорге и ухаживала за ним до своей смерти в 2000 году. Более полувека она боролась за восстановление доброго имени Зорге, и лишь со временем к ней присоединились другие люди, а с 1964 года о Рихарде Зорге узнали граждане Советского Союза. Впрочем, обо всем этом лучше рассказать в другом зале нашего музея.

Зал «Рамзай»

16 апреля 1989 года газета «Советская Россия» опубликовала статью корреспондента в Берлине Михаила Николаевича Кубеева «Ваша биография продолжается, доктор Зорге». Основную часть материала составили интервью с немцами: Рут Вернер – соратницей Зорге еще по Шанхаю и Юлиусом Мадером – автором отличной, не утратившей своей актуальности и сегодня книги о нем. «В беседе с Рут Вернер и Юлиусом Мадером я задавал еще один вопрос, на который все они единодушно ответили утвердительно. Речь идет о создании, например, в Москве общественного музея группы Рамзая. Именно в таком музее можно было бы представить и обширную библиотеку о Зорге, фотографии, подготовить и выставить макеты зданий в Китае и Японии, где он жил и работал. Уверен, для такого музея нашлись бы и другие экспонаты. Вспомним хотя бы Исии Ханако, которая владеет очень ценным архивом и имеет к тому же еще ряд настоящих реликвий группы Рамзая», – мечтал советский журналист.

Со времени той публикации минуло более трех десятилетий. Музея Зорге – ни общественного, ни государственного как не было, так и нет (есть несколько школьных, существующих с 1960-х годов, но о них будет особый разговор). Ушли в мир иной Рут Вернер, Юлиус Мадер, Исии Ханако и многие другие люди, знавшие Зорге лично. Последний участник тех событий – бывший связной группы генерал Михаил Иванович Иванов умер в 2013 году в возрасте 101 года. Коллекции документов и меморабилий, связанных с делом Зорге, либо исчезли совсем, либо развеялись по миру, и лишь отдельные потенциальные экспонаты изредка мелькают в сводках новостей. Но это не единственные изменения, произошедшие с тех времен в мире. Появился интернет, благодаря которому, помимо всего прочего, стало доступно многое из того, что раньше оставалось за пределом мечтаний. Попробуем же прямо сейчас собрать на страницах книги те развеянные по миру вещи Рихарда Зорге, о существовании которых нам известно, и сделаем это по географическому принципу.

Москва – Чебоксары

Экспонат № 46

Удостоверение члена КПГ Р. Зорге

Логично предположить, что реликвии, связанные с именем военного разведчика Рихарда Зорге, должны храниться в одном из военных музеев российской столицы. Главный из них – Центральный музей Вооруженных Сил Российской Федерации подтверждает: в его экспозиции представлено удостоверение члена Коммунистической партии Германии Рихарда Зорге. Дата вступления в партию: 15 октября 1919 года. Как раз перед этим молодой коммунист защитил в университете Гамбурга диссертацию, так что перед нами – членский билет уже доктора Зорге. Конец 1919-го и весь 1920 год новоиспеченный ученый «работал в штабе парторганизации Гамбурга в качестве руководителя учебной секции», а затем перебрался в Аахен, там женился на Кристине Герлах, потом переехал снова, и еще раз. Когда в декабре 1924 года Ика Рихардович переехал в Москву, он оставил КПГ (кажется, не без некоторого удовлетворения и уж точно в предвкушении новых свершений на родине социализма). Вскоре он вступил уже в другую партию – РКП(б), а впереди было еще и членство в НСДАП – Национал-социалистической немецкой рабочей партии («Характер стойкий, нордический, беспощаден к врагам рейха») – партбилет, вероятно, изъят при аресте, но где хранятся эти документы, неизвестно. Кстати говоря, довольно много документов Зорге периода его работы в Коминтерне сохранилось в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ). Там и анкета нового сотрудника Ики Рихардовича Зорге – именно в ней он назвал себя, излагая автобиографические данные на русском (и нет смысла ломать копья по поводу того, какое отчество – Адольфович, Густавович или Вильгельмович – было у разведчика на самом деле), и пропуск, и разрешение на ношение оружия[22], и многие другие интереснейшие документы, часть из которых опубликована в интернете.

Экспонат № 47

Карта из домашнего кабинета Р. Зорге в Токио

Удостоверение члена компартии Германии интересное, красивое, но… документ вряд ли подлинный. Похоже, перед нами хорошая цветная копия, переданная в музей, как следует из пояснения, «из ГРУ в 1967 г.». Где же оригинал? Вероятно, там, откуда передали копию и где хранится одна из самых свежеобретенных по этому делу реликвий – карта, висевшая в домашнем кабинете Зорге в Токио.

20 ноября 2019 года ТАСС уполномоченно сообщил:

«Министр обороны Сергей Шойгу принял от директора Службы внешней разведки Сергея Нарышкина настенную карту Юго-Восточной Азии, которая была привезена разведчиком Рихардом Зорге в Японию в сентябре 1933 года и размещалась в его рабочем кабинете. Торжественная церемония передачи исторической реликвии прошла в Национальном центре управления обороной РФ».

Карта большая (120×94 см), а для торжественной церемонии ее еще заключили в роскошную раму общим весом около десяти килограммов. И все же куда больше, чем размер, впечатляет ее провенанс.

Исии Ханако вспоминала обстановку дома разведчика: «На столе стояла печатная машинка, рядом лампа, здесь же были разбросаны книги, бумаги, печати. В нише токонома[23] висел свиток и стояли цветы, а заодно она использовалась как место хранения портативного патефона и книг. По соседству на стеллажах и в выдвижных ящиках стояли книги, часы, лежал фотоаппарат. И повсюду, включая стены и фусума[24], сплошняком висели карты, карты…» Эта – одна из них. Что на ней изображено? ТАСС приводит подробную справку:

«Карта Юго-Восточной Азии на английском и японском языках JAVA – CHINA JAPAN LYN изготовлена британской компанией Edward Stanford Ltd. <…> Карта публиковалась по заказу голландской судоходной компании JAVA – CHINA LAPAN LYN, осуществлявшей пассажирские и грузоперевозки в Юго-Восточной Азии с 1902 года.

По оценкам специалистов, карта была изготовлена в период с 1924 по 1932 годы, так как острова Сайпан и Палау, присоединенные к Японской империи в 1919 году, указаны как японская территория. В то же время Маньчжурия, превращенная под японским воздействием в 1932 году в марионеточное государство Маньчжоу-Го, еще не выделена в отдельную государственную единицу. Кроме того, на карте указана Монголо-Бурятская республика, образованная в 1923 году.

Впечатанные жирные голубые линии представляют собой основные торговые маршруты того времени между Японией, Китаем, Явой и Голландской Ост-Индией. Тонкими синими линиями выделены Китайская восточная железная дорога, Транссибирская магистраль и Южно-Маньчжурская железная дорога, по которым осуществлялась доставка грузов из Европы через Советскую Россию в Китай».

До дня ареста Зорге – 18 октября 1941 года эта карта висела у него дома, а во время обыска была изъята вместе с остальными личными вещами разведчика. По загадочной причине возглавлявший расследование сотрудник токийской прокуратуры Ёсикава Мицусада к материалам дела ее не приобщил. Как не внес в опись и многие другие предметы из дома Зорге, включая бытовые. Они пригодились в хозяйстве ему самому. Плетеные кресла советского разведчика, «приватизированные» служителем закона, со временем пришли в негодность, и, по рассказам его токийских знакомых, экс-прокурор их просто выкинул. Карте повезло больше – она оказалась в руках представителей японской компартии и в 2019 году перекочевала в Москву. Где она теперь? Вероятно, там, куда ее передал министр обороны. Ее копия (далеко не самого лучшего качества, но все же) годом позже выставлялась во временной экспозиции в Музее современной истории России на Тверской, 21, и, вероятно, по-прежнему находится там.

Экспонат № 48

Самоварный набор с подносом и чашей

Судьба следующей меморабилии оказалась еще более затейлива – так же как и ее форма. В октябре 2018 года Министерство иностранных дел РФ сообщило следующее: «Германский гражданин Хорст Метцлер, руководствуясь волей ушедшей из жизни супруги и в соответствии с ее завещанием, 24 октября передал в дар музею Рихарда Зорге в Москве находившейся (так в источнике. – А. К.) в его семье старинный русский самоварный набор с подносом и чашей.

Самовар, принадлежавший семье Зорге, был передан супруге господина Метцлера ее коллегой по совместной работе в Институте Макса Планка по исследованию угля в Мюльхаймена Руре Рут Зорге, которая приходилась племянницей Р. Зорге.

Самовар семьи Зорге обогатит экспозицию музея Героя Советского Союза Р. Зорге в Москве. В нем собрано множество предметов, имеющих отношение к жизни и деятельности советского легендарного разведчика»{145}.

Долгое время оставалось неясным, что за экспозицию и какого музея обогатил бесценный артефакт. Самовар успел появиться в кадре одной из передач на телеканале «Звезда», посвященной нашему герою, и логично было предположить, что он составил компанию карте великого разведчика. Однако Министерство обороны его дальнейшую судьбу никак не комментирует, а единственная московская экспозиция, посвященная Рихарду Зорге, – музей в средней школе № 141, носящей имя разведчика и находящейся на улице Зорге, по-прежнему остается без самовара. Осенью 2021 года, в период празднования восьмидесятилетия разгрома немецких войск под Москвой, стало известно, что военные вроде бы готовы передать самовар школе, но вместо самой меморабилии школа получила… ее фотографию в рамке.

Конечно, то, что можно увидеть сегодня в средней школе № 141 имени Рихарда Зорге в Москве, не совсем музей или совсем не музей. Это очень хороший, бережно сохраняемый, лелеемый, но – школьный зал памяти. Музейная комната, где благодаря вовремя реализованной инициативе («музей» открылся в 1967 году по инициативе автора первой книги о Зорге в серии «ЖЗЛ» писателя Михаила Колесникова и представителей школы), помимо сюрреалистического «самовара в рамке» собрана масса любопытных и часто, за давностью лет, уже антикварных сувениров, копий документов и даже предметов. Имеются, к примеру, весьма неплохая копия передатчика Макса Клаузена и макет дома в Сабунчи, где Зорге провел первые три года своей жизни.

Экспонат № 49

Кресло из квартиры Е. А. Максимовой, другие вещи

Настоящая меморабилия в школьном музее одна, но, безусловно, ценная – кресло из комнаты московской жены героя Екатерины Александровны Максимовой. Правда, принесено оно уже с ее второго и последнего московского адреса – с Софийской набережной, а потому непонятно, садился ли в него когда-нибудь сам Зорге, который в этой квартире не бывал. В любом случае, этому школьному музею есть чем гордиться, в том числе тем, что и кресло, и все остальное хранится в относительно приемлемых, хотя и не музейных, условиях. Определенный интерес представляет замечательный стенд с фотографиями, сделанными в Токио в конце 1960-х – начале 1970-х годов. Тогда еще существовали любимые Зорге рестораны «Кетель» и «Ломайер» (ныне исчезнувшие с карты), сохранялась в первозданном виде цветочная лавка «Хибия кадан», где журналист покупал букеты своим женщинам и которая ныне перестроена до неузнаваемости.

Хранятся здесь и копии документов, никогда не публиковавшихся, но сохранившихся благодаря тому, что сюда приходили и приходят ветераны военной разведки, время от времени оставляя в дар довольно интересные свидетельства своей службы. Часть экспонатов (повторюсь – сувенирного уровня) получена от бывшего радиста группы Макса Клаузена, курьера резидентуры «Рамзая» в Шанхае Любови Ивановны Римм и Марии Александровны Максимовой, сестры жены Зорге Екатерины. В школе бывала Наталья Владимировна Звонарева, служившая секретарем репрессированного начальника Разведупра Яна Карловича Берзина. Но, конечно, ни о какой исследовательской работе по профилю «музея» речи здесь не идет и идти не может. Школа есть школа, и учителя просто лишены возможности этим заниматься, не умеют этого делать и не должны.

Похожая ситуация, но, по всей видимости, несколько худшая, сложилась в средней школе № 3 в городе Чебоксары, тоже, кстати, расположенной на улице Рихарда Зорге. Начиналось, впрочем, все очень хорошо. В том же 1967 году, когда было положено начало экспозиции в московской школе, на 1-м Всесоюзном слете «юных зоргинцев» в Ленинграде старшая пионервожатая школы из Чувашии Мария Александровна Краснова познакомилась с упомянутыми выше Любовью Римм и Марией Максимовой. Педагогу было чем впечатлить ветеранов: «В 1965 году школьники начали сбор материалов о разведчике Рихарде Зорге. Юные следопыты установили связь с его двоюродной сестрой Марией Тимофеевной Прокопьевой, проживавшей в Азербайджане, и по ее приглашению съездили в Баку. Ребята посетили дом, где жила семья Зорге, и механические мастерские, где трудился отец разведчика»{146}.

Группа экспонатов № 50

Мотоциклетные очки Р. Зорге в футляре, ваза-конфетница, комод-тансу

Позже завязалась переписка с Японией: много лет бывшая пионервожатая поддерживала связь с Исии Ханако[25], со школой при советском (позже российском) посольстве в Токио – часть этих писем сохранилась. Но уже тогда, в 1967 году, Мария Александровна Максимова, видимо растроганная неподдельным и глубоким интересом к истории Зорге со стороны Марии Александровны Красновой, подарила гостье из Поволжья ценнейшие, уникальные вещи: мотоциклетные очки Зорге в футляре японской или китайской работы (иероглифы неразборчивы), вазу-конфетницу и предмет, который в школе называют «шкатулкой». Очки особенно красивы, и вполне возможно, что, возвращаясь в 1933 году из командировки в Шанхай или в 1935-м из первой поездки в Токио, Зорге мог захватить их с собой и оставить Кате на память. Ваза-конфетница из прессованного стекла имеет либо европейское, либо советское происхождение, более точно ее атрибутировать сложно, особенно учитывая, что она находится в Чебоксарах. Возможно, она была куплена Екатериной Максимовой или самим Зорге. Но еще более загадочная история связана со «шкатулкой», которая более напоминает достигший ужасающего состояния китайский или японский комодик (в Японии подобные предметы обстановки называются тансу). Ящички из него утрачены, а дерево достигло такого состояния, что непонятно, удастся ли его отреставрировать или нет. Не совсем ясно, когда этот комодик-тансу превратился в развалюху, но вряд ли сестра жены Зорге дарила его школе в таком состоянии, а учитывая трепетное отношение к теме Зорге со стороны Марии Красновой, можно с уверенностью предположить, что она берегла экспонаты как зеницу ока. Теперь будущее этих меморабилий представляется весьма темным.

Возвращаясь с берегов Волги в Москву, остается заметить, что в столице, разумеется, хранятся архивные дела, связанные с жизнью и деятельностью Рихарда Зорге: начиная от недостижимых для обычных исследователей материалов военного архива, относящихся к разведывательной деятельности героя, и заканчивая доступными в некотором объеме документами из фондов РГАСПИ. Несмотря на имеющиеся прецеденты разовых доступов к ним особых исследователей, до сих пор не рассекречены дело русской жены Зорге – Екатерины Александровны Максимовой в Центральном архиве ФСБ РФ и дело НКВД, заведенное на самого Зорге.

Поскольку, к сожалению, увидеть этого документального великолепия мы не можем, остается перенестись дальше – в Северную столицу, где собрана самая внушительная коллекция вещей нашего героя, и в Петрозаводск, откуда родом Екатерина Максимова и где продолжают жить ее родственники и их потомки.

Санкт-Петербург – Петрозаводск

Экспонат № 51

Кожаное пальто Р. Зорге

Экспонат № 52

Шелковое кашне Р. Зорге

Экспонат № 53

Тэнугуи

Экспонат № 54

Металлическая и деревянная пепельницы

Экспонат № 55

Золотые женские часы с браслетом

Экспонат № 56

Будильник

Группа экспонатов № 57

Фотоснимки видов Москвы работы Р. Зорге; письма Е. А. Максимовой сестре, копии; подборка сообщений советской прессы по делу Р. Зорге за 1964–1965 годы

Группа меморабилий из Петрозаводска

Открытки, присланные Р. Зорге Е. А. Максимовой в Москву, и другие вещи из семейного архива родственников Е. А. и М. А. Максимовых

Государственный музей политической истории России (ГМПИР) когда-то назывался Государственным музеем революции. Поэтому неудивительно, что именно в его фондах сконцентрированы многие интересные артефакты по делу доктора Зорге – члена Коминтерна. К тому же у ГМПИР есть специальный «шпионский» филиал в первом историческом здании ВЧК на Гороховой, 2, постоянная экспозиция которого называется «История политической полиции и органов государственной безопасности России в XIX–XX вв.» и где хотя бы временную выставку, посвященную «Рамзаю», представить несложно. Что на ней можно было бы увидеть? Не считая большого количества разного рода и уровня ценности документов, список которых занимает около трех печатных страниц, в музее хранятся уникальные личные вещи Зорге: его кожаное пальто, при взгляде на которое кажется, что он только что снял его и повесил на вешалку, перед тем как войти в лобби отеля «Империал». Роскошное шелковое кашне, как будто вчера привезенное из Токио. Две японские пепельницы – металлическая и деревянная (или одна, разобранная на две части?). Красивый, даже стильный будильник, золотые наручные часики, приобретенные им в подарок жене – Екатерине Максимовой, тэнугуи (хлопковое полотенце), привезенное с Тайваня в подарок Исии Ханако, несколько фотоснимков Москвы, сделанных им собственноручно в начале 1930-х годов (требуется проверка, чтобы установить, отпечатаны ли они с оригинальных негативов).

Большая часть фонда Зорге в ГМПИР, как правило, недоступна для обозрения, хотя совсем недавно многое из перечисленного находилось в открытой экспозиции, в том числе в упомянутом филиале на Гороховой. Более того, по условиям музея я не имею возможности воспроизвести в этой книге фото экспонатов – ни официальные, ни сделанные мною в зале музея, когда меморабилии еще демонстрировались там. А значит, их мало кто вообще может увидеть. Данные экспонаты поступили в музей главным образом от родственников Екатерины Максимовой, живущих на ее родине, в Петрозаводске.

Именно в этом семейном архиве, судя по изданной в 2017 году в Петрозаводске книге журналиста и краеведа Юрия Викторовича Шлейкина «Катя и Рихард: Тайны жены Зорге»{147}, остается часть их переписки, и точно – обширный фонд фотографий Кати Максимовой (главным образом времен ее юности и периода жизни на Капри, но не только) и открыток того времени, присланных в том числе из «Самоедии», как кодировалась Страна восходящего солнца в переписке военных разведчиков. Всего более шестидесяти (!) документов, часть из которых еще нуждается в атрибуции.

Япония

Экспонат № 58

Поздравительный адрес рейхсминистра Риббентропа на имя Р. Зорге

Весной 2015 года работавший в токийском букинистическом магазине «Тамура» 71-летний менеджер Окудайра Ёсио при регистрации новых поступлений обнаружил приветственный адрес министра иностранных дел нацистской Германии Иоахима фон Риббентропа на имя пресс-секретаря немецкого посольства в Токио Рихарда Зорге, подписанный в 43-й день рождения последнего – 4 октября 1938 года.

Поздравление дополняли высокая оценка «выдающегося вклада» Зорге в работу посольства и фотография Риббентропа (29×23 сантиметра) с автографом рейхсминистра. Пресса сообщила о находке 19 мая 2015 года, после чего поздравительный комплект исчез из поля зрения журналистов – даже его фотография сохранилась только одна и плохого качества. Предполагалось, что вскоре он поступит в продажу с аукциона, но никаких новостей на эту тему не последовало. До сих пор неизвестно, куда делся адрес после обнаружения и откуда он вообще взялся в лавке «Тамура». Впрочем, на последний вопрос есть два наиболее вероятных ответа.

Первый: он был найден при обыске в доме Зорге во время и после его ареста 18 октября 1941 года, когда часть документов и предметов быта, включая уже известную нам карту, оказалась в личной собственности членов следственной группы, и сохранен кем-то из них. Потом реликвия почти 80 лет «путешествовала» по домам самых разных людей. И только ли она?

Отвечая на этот вопрос, нельзя забывать и о том, что немецкий журналист и советский разведчик оставался искренним почитателем японской истории и японского искусства. У «Рамзая» хранилось много интересных вещей, включая небольшие коллекции японской гравюры. Исии Ханако воспоминала:

«Когда у Зорге находилось свободное время и он был дома, он читал, рассматривал коллекции укиё-э[26],открывал энциклопедию по истории японской культуры, занимался даже изучением музыки гагаку[27]. Укиё-э в жанре бидзинга[28] у него имелось мало, и по большей части это были гравюры Хиросигэ, однако он являлся обладателем многочисленных старинных японских жанровых гравюр с изображением сцен уличной торговли и альбомов с историческими иллюстрациями. Он подарил мне две-три гравюры в жанре бидзинга работы Утамаро из своей коллекции.

Зорге собрал много изображений Будды; он брал один снимок за другим, рассматривал их, рассказывал мне о Наре и храме Хорюдзи, но так как я никогда там не была, то могла лишь смотреть на фотографии и кивать. Со словами “Как красиво!” Зорге подарил и мне четыре-пять снимков, среди которых были фотография статуи Будды Мироку босацу из храма Тюгудзи и статуи охранителя Будды Гонгорикиси в храме Тодайдзи. Статуя Ниёрин Каннон была действительно красивой. Вероятно, Зорге она тоже нравилась, потому что в углу кабинета он булавкой прикрепил одну фотографию. Статуя охранителя Будды Гонгорикиси периода Тэмпё была крашеной, в правой руке Страж высоко держал меч, глаза и рот были широко открыты, выражение его лица демонстрировало праведный гнев и внушало страх, однако если приглядеться, то рот его был почти мальчишеским и ничуть не страшным, а если посмотреть еще внимательнее, то казалось, что демон как-то сам собой начинал улыбаться».

Второй вариант ответа на вопрос, откуда взялся автограф Риббентропа, еще проще: он мог храниться у самой Исии Ханако. Однако, несмотря на кажущуюся естественность, эта версия наименее вероятна. Во время войны дом Ханако сгорел, и, по всей видимости, тогда же были утрачены многочисленные подарки, которые делал наш герой своей возлюбленной.

Экспонат № 59

Скульптурный портрет Р. Зорге работы Исии Ханако

Обширная коллекция разного уровня меморабилий, связанных с именем Рихарда Зорге, появилась у Исии Ханако после 1945 года. Бывавшие у нее дома японские и советские журналисты описывали обстановку как «маленький домашний музей». В нем хранились уникальные вещи и, прежде всего, изъятые Ханако при эксгумации праха разведчика его очки и пряжка от ремня, бывшие на нем во время казни (причем видели их только японцы). Это не означает, что другие предметы из коллекции Исии Ханако не имели никакой исторической ценности. Многие сами по себе давно стали реликвиями. Например, скульптурный портрет Зорге, бюст, который Ханако вылепила сама в 1950 году после нескольких месяцев трудов, творческих мук и на фоне сильнейшего физического и психического истощения. Это портрет, выполненный человеком, который знал Зорге лучше многих, своеобразный автограф, позже отлитый в бронзе:

«Мое произведение тоже несколько отличалось от оригинала – нос был немножко коротковат, лбу недоставало напряжения, – однако создавался психологический портрет и настоящего ученого, погруженного в себя, и революционера, обладающего мощным боевым духом. Несмотря на то, что присутствовало некоторое количество внешних различий, я решила на этом успокоиться. Хотя сперва цвет мне не понравился, но, как и сказал хозяин мастерской, он постепенно потускнел и стал приятным для зрения».

Экспонат № 60

Первое издание книги Исии Ханако «Нингэн Дзоругэ»

Экспонат № 61

Брошюра «Правда о деле коммунистической шпионской группы Одзаки – Зорге»

Хранились у Исии Ханако и первые экземпляры всех трех томиков ее книги (один из них есть в моей коллекции), позже объединенных в одну: «Нингэн Дзоругэ» («Зорге как человек»). Наверняка берегла она и спецвыпуск журнала «Нихон дзиппу» под названием «Правда о деле коммунистической шпионской группы Одзаки – Зорге», из которого в октябре узнала подробности казни своего возлюбленного. Да, теоретически Исии Ханако могла сберечь (благоразумно не показывая советским гражданам и никогда не упоминая о нем в интервью и воспоминаниях) и автограф Риббентропа, но все же поверить в это довольно сложно.

В любом случае, мы знаем, что 4 июля 2000 года Исии Ханако скончалась, а в 2017-м умерла ее племянница, тоже помнившая Зорге и хранившая в своем сердце благодарность ему. Их наследницы не хотят упоминаний о себе в связи с советским шпионом и в 2020 году даже уступили права на могилу Зорге и Исии (их прах захоронен вместе, как и часть праха Мияги Ётоку) посольству России в Японии. Вряд ли они заняты тем, чтобы сохранять в семье какие-то артефакты, связанные с этой историей. Куда же тогда делся домашний «музей Исии Ханако»? На этот вопрос нет ответа. К сожалению, наша страна ни к судьбе пропавших вещей, ни к будущему обнаруженной реликвии интереса пока что не проявила.

Возвращаясь к событиям 18 октября 1941 года, следует иметь в виду, что в обыске в доме Зорге принимал участие не только прокурор Ёсикава. 5 августа 2007 года ТАСС сообщил:

«Несколько тыс. уникальных документов японской тайной полиции по делу легендарного советского разведчика Рихарда Зорге переданы в хранилище Международного университета на острове Окинава, где решается вопрос о помещении их в открытый доступ.

Эти материалы были собраны следователем Хидэо Охаси, который руководил допросами “Рамзая”, арестованного в октябре 1941 года. Среди них есть ранее неизвестные документы Особой высшей полиции Японии с грифом “совершенно секретно”, а также написанное по-английски личное письмо Зорге…

Этот бывший сотрудник японской контрразведки собирал материалы по делу Зорге до конца своих дней. Охаси скончался в 2002 году в возрасте 99 лет и завещал передать документы в Международный университет Окинавы. Не исключено, что выбор связан с антивоенными традициями этого учебного заведения».

Возможно, Окинавский университет в городе Гинован, где, кстати, расположена значительно более известная американская авиабаза Футэмма, действительно свято хранит свои антивоенные традиции, но уж совершенно точно, что год до ста не доживший инспектор Охаси всегда был человеком феноменальной искренности.

Экспонат № 62

Письмо Р. Зорге инспектору полиции Охаси

Это именно он – инспектор Ивао Охаси 7 марта 1942 года, когда полицейское следствие по делу Зорге было закончено, устроил мини-вечеринку для заключенного, принеся ему немного фруктов и чая. Зорге поблагодарил полицейского в письменной форме (на английском языке):

«Мистеру Охаси.

В память о его чрезвычайно глубоком и самом доброжелательном следствии по моему делу в течение зимы 1941/42 года. Я никогда не забуду его доброту, проявленную им в самое трудное время моей полной событий жизни».

Всего через четыре дня искренний и доброжелательный Охаси в своем заключении по делу настойчиво рекомендовал повесить человека, которого кормил фруктами и от которого только что принял подарок: «Вред, причиненный нашей стране, огромен и ужасен по своим последствиям. Соответственно, рекомендуется наказать преступление смертной казнью»{148}.

Упомянутая благодарственная записка Зорге, лист бумаги, на котором в тот день оставили автографы все, кто участвовал в этом расследовании, включая самого «Рамзая», и чудесная фотография улыбающегося Охаси поступили в архив университета. Но какие еще «несколько тыс. уникальных документов» были переданы бывшим инспектором на Окинаву, пока неизвестно.

Группа экспонатов № 63

Картины Мияги Ётоку

И как тут не вспомнить, что как раз оттуда, с Окинавы, из города Наго был родом один из главных агентов Зорге – художник Мияги Ётоку. Самоотверженно работавший, несмотря на то что страдал туберкулезом, после ареста он пытался покончить с собой – выбросился из окна во время допроса, выжил, но только для того, чтобы умереть во время суда в 1943 году.

В 1964 году, на волне популярности истории Зорге и возвеличивания его подвига в СССР, Мияги был удостоен ордена Отечественной войны 2-й степени. Позже часть его праха была подзахоронена братом Ётоку в могилу Зорге. Орден же остался тогда в Москве – было непонятно, кому его вручать. Лишь спустя полвека окинавский журналист Оминэ Ринъити разыскал в США родную племянницу советского разведчика – Токуяма Тосико – и сообщил ей о награде.

Оминэ, вдохновленный подвигом земляка, еще в 1990 году организовал выставку картин Мияги, которых сохранилось на удивление много, в музеях Наго и столицы Окинавы – Наха. Это оказалось не самым простым занятием, и не только по организационным причинам. «Когда я впервые поехал исследовать историю Мияги на Окинаве, атмосфера вокруг этого дела была плохой, – вспоминал Оминэ, – Мияги считали предателем. Одни просто не хотели о нем говорить, другие обливали меня водой из ведер».

Красота спасла образ советского разведчика: выставка картин Мияги и просветительская работа Оминэ изменили отношение островитян к своему земляку. На Окинаве его стали называть «художником, жаждавшим мира». Настало понимание, что целью работы группы Зорге было предотвращение войны, а не ее развязывание. В 2006 году в небольшом парке возле музея Наго даже установили мемориальную доску в память о Мияги.

Затем Оминэ нашел Токуяма, и вместе они приступили к поискам ордена. Это тоже оказалось весьма непросто, но в 2010 году российский посол в Японии Михаил Белый вручил забытую награду дяди его племяннице прямо на Окинаве, куда она ради этого прилетела из Калифорнии.

«Мияги-сан называли изменником и американцы, и японцы. Я помню, бабушка очень сильно переживала по этому поводу. Я решила, что доброе имя моего дяди не будет восстановлено до тех пор, пока я не получу орден из России», – сказала Токуяма Тосико на церемонии награждения, после чего передала орден в музей Наго.

Теперь на Окинаве находится не только один из самых больших документальных фондов по «Делу Зорге», но и собрание живописи его помощника Мияги Ётоку, его орден и даже мемориальная доска, представить установку подобную которой в Токио практически невозможно. К сожалению, у нас нет ни каталога той выставки, ни описания фонда. А ведь некоторые работы своего агента Зорге хранил у себя дома и высоко ценил их. Об этом тоже вспоминала Исии Ханако:

«В столовой висела картина в стеклянной раме. Эта пастель производила необыкновенно сильное впечатление: на кобальтово-синем фоне резко выделялась алая целозия серебристая. Она словно какой-то необъяснимой силой завладевала сердцем смотрящего. Прищурив глаза, Зорге посмотрел на эту картину и сказал:

– Меланхолия. Я очень люблю. Вы любите? Да, вы, как и я, любите. Вместе любить лучше всего, – он пригласил меня подняться на второй этаж и показал мне три картинки, нарисованных на специальной рисовальной бумаге.

На них были изображены эпизоды из жизни детей, и это были очень радостные рисунки.

– Зорге, это кто нарисовал?

– Японский молодой человек. Мой друг. У молодого человека нет папы и мамы. Здоровье слабое. Бедный. Несчастный человек. Картины всегда немного меланхоличные. Вы любите меланхолию? Да, хорошо. Это красиво. Человек если понимает меланхолию, правда красоту понимает. Вы умная девушка, хорошо. Думаю, правда хорошо.

– У вас много японских друзей?

– Нет, много нет. Хороших друзей один-два человека. Хорошие друзья – трудно. Вы самый лучший друг…

Уже намного позже я узнала, что это были картины художника Мияги Ётоку…»

Где-то

Экспонат № 64

Письменный стол Б. Вукелича

Рихард Зорге был гражданином Германии, и, естественно, часть материалов, связанных с его биографией, находится в этой стране. Однако ситуация с местами их хранения еще более непрозрачная, чем в Японии, и мы можем только предполагать, что тот или иной предмет, документ или фотография могут находиться в Европе. Исключением, пожалуй, является небольшой письменный стол журналиста Бранко Вукелича, за которым работал и сам агент «Жиголо», и его шеф – «Рамзай». В 2020 году младший сын Вукелича, родившийся в Токио, но живущий в Сербии, переправил стол из Токио в Белград, и теперь реликвия хранится в библиотеке «Адлигат».

Экспонат № 65

Фото Р. Зорге в юката работы В. Клингеберга, октябрь 1937 года

Широко известно (и продается одним из фотобанков за немалые деньги) фото Зорге в японском халате юката и с повязкой тэнугуи на голове. Происхождение фото не указывается, хотя это совсем не секрет. Снимок сделал чиновник германского Национального олимпийского комитета Вернер Клингеберг, когда осенью 1937 года посещал Японию в связи с планировавшимися на 1940 год Олимпийскими играми в Токио. Там он близко познакомился с будущим немецким послом и генералом Ойгеном Оттом и его «тенью» – журналистом Рихардом Зорге. Известно даже, где и когда сделана фотография: октябрь 1937 года, летний домик посла Германии в пригороде Дзуси – поселке Акия на полуострове Миура.

Под фото две подписи. Одна, видимо более ранняя, поясняет, кто на нем запечатлен: «Зорге и Зузи» (Сузи, Зюси – Сузанна Кноллер – секретарша Клингеберга). Вторая нацарапана явно после 18 октября 1941 года: «Шпион Зорге» (Spion Sorge). Вероятно, оригинал фото хранится либо в семейном архиве Клингебергов, либо в архиве НОК Германии. Интересно, что полностью снимок воспроизводится исключительно редко. Обычно из него вырезают фигуру Зорге, который, лишенный расслабленной окружающей обстановки, выглядит неестественно и несколько странно, возможно, подвыпившим. Не поэтому ли его и стараются публиковать именно в таком варианте?

Группа экспонатов № 66

Фото Р. Зорге с принцем Титибу; материалы из японской газетной хроники

Гораздо больше известен чрезвычайно атмосферный снимок, сделанный 6 апреля 1935 года в порту Иокогамы, когда в Японию впервые прибыл император Маньчжоу-Го Айсиньгёро Пуи. Зорге там на заднем плане, как будто выглядывает из-за кулисы, видно его плохо, но тут как раз нет сомнений в том, что это он. Точно так же четко идентифицируется посол Германии в Токио Герберт фон Дирксен, пожимающий руку… кому?

Легенда, прилагающаяся к снимку, отсылает к работе уважаемого японоведа – Юрия Владимировича Георгиева. Согласно ей, Зорге, во-первых, прислал это фото в Москву в 1937 году с сообщением о том, что на первом плане с Дирксеном – император Японии Хирохито.

Во-вторых, мнение Центра не могло порадовать Зорге: «Тот факт, что “Рамзай” на представлении Дирксена японскому императору был допущен в личную палатку императора, доказывает, что он считался там полностью своим человеком. Если бы он был вскрыт и использовался вслепую, то отношение к нему было бы как к советскому агенту (хотя и вскрытому тайно от него), и он ни под каким видом не был бы допущен в палатку императора. Следовательно, если считать, что “Рамзай” вскрыт, то приходится заключить большее: что он не только вскрыт, а и работает на японо-германцев в качестве дезинформатора советской разведки».

Вполне вероятно, Георгиев видел какой-то документ с приведенной выше цитатой. Но по-прежнему неясно, на что именно ссылался Юрий Владимирович, когда это писал и в связи с чем. Упомянутого им заключения Центра не нашлось ни в одном из сборников материалов по делу Зорге, равно как нет там сообщения об отправке снимка в Москву. В интернете же по меньшей мере сразу несколько авторов, дословно и аккуратно, как школьники младших классов, переписавших друг у друга этот кусок, ссылаются все на того же Георгиева. Все они одними и теми же словами замечают, что японский зоргевед Ватабэ Томия даже исследовал эту историю специально и установил, что на снимке руку Дирксену пожимает не император Сёва, а его младший брат – принц Титибу (до англоязычного интернета сообщение Ватабэ не дошло, и в западной версии Дирксен здоровается с императором Сёва).

Но точно ли это принц Титибу? Почему он знакомится с германским послом во время визита императора Пуи? А главное, почему Зорге прислал это фото в Москву спустя два года после встречи в Иокогаме, после того как сам «Рамзай» уже побывал в Москве, и с чего вдруг это обычное журналистское фото привлекло такое внимание разведки? – ответов на эти вопросы нет. Возможно, помогло бы установление местонахождения оригинала, но… Как обычно в истории с меморабилиями Зорге, нам об этом остается лишь мечтать – как мечтал в 1989 году советский журналист об общественном, частном или государственном музее Рихарда Зорге. С той только разницей, что некоторые вещи и документы мы утратили навсегда из-за ухода их хранителей, а некоторые, наоборот, стали доступнее благодаря интернету, так надоевшей многим из нас виртуальной реальности, но не только.

Кинозоргиана

В доинтернетовскую эпоху в роли главного симулякра реальности подвизались кинематограф и его ученик и конкурент – телевидение. Самые яркие, выпуклые и настолько популярные образы, что многие из них живы до сих пор, создавались именно для больших белых и маленьких голубых экранов. Неудивительно, что, когда мир и царящие в нем «мастера искусств» узнали о феноменальном разведчике с по-киношному драматическим характером и трагической судьбой, экранизация истории о нем оставалась вопросом времени. Удивляет другое: попыток перенести образ Зорге на экран мало. Если не считать картин, снятых о друзьях и агентах Зорге, где он не является главным героем (например, о Рут Вернер в Восточной Германии или о Одзаки Хоцуми в Японии), по состоянию на конец 2021 года их всего-навсего четыре (в 1970 году появилась еще одна – «Дело Зорге» («Der Fall Sorge») Германа Кугельштадта, но это телевизионный фильм и весьма своеобразный. Актерский состав в нем выглядит так, как будто подбирали актеров в коридоре киностудии по принципу кто свободен, а не кто похож. Актеру Арно Ассману, исполнившему роль Зорге, в момент съемок было 62 года. Стоит напомнить, что Зорге погиб в 49. В роли основных персонажей-японцев (Исии Ханако, инспектор Охаси, прокурор Ёсикава) снялись немцы, во второстепенных – китайцы, говорящие по-немецки, и только Одзаки Хоцуми сыграл японец, а в основу сценария были положены многочисленные, изначально выходившие как бы сериями, публикации журнала «Шпигель». Понятно поэтому, что телевизионный Зорге был почти все время пьян, большая часть действия происходила в немецком ресторане «Рейнгольд», выглядящем на экране как обычный хороший европейский ресторан 1960—1970-х годов, и где Исии Ханако работала гейшей. Начинается фильм с того, что Зорге вместе с Одзаки убивает японца, пробравшегося в квартиру, а рассказывать о московских сценах – тратить время впустую. Достаточно упомянуть, что главе Разведупра Урицкому помогает полковник реально существовавший Борович, а после его ареста – совершенно фольклорный полковник Петрович. Жена Рихарда – Екатерина Зорге (так!) работает в месте, на котором висит вывеска на неизвестном науке языке: «Объявить нефтяноN общетво»… Не случайно даже в германской прессе рецензии на телефильм выходили сдержанные:

«Очень мало удалось узнать о том, что заставило Зорге служить Советам… Непонятно, что привлекло его в коммунизме, которому он столько лет оставался верен… В фильме он, как положено герою боевика, выполняет свой долг и обязанности… Прекрасная игра актеров (особенно Арно Ассмана) компенсирует отсутствие глубины сюжета»{149}.

Последняя фраза применима к большинству фильмов о Зорге. Беспомощность именитых режиссеров разных стран, стоящих на отличных друг от друга (порой противоположных) идеологических и художественных позициях, в изображении на экране тех событий и главного героя вызывает непроходящее изумление. Посмотрим еще несколько примеров кинозоргианы.

Практически неизвестная отечественному зрителю первая попытка запечатлеть художественный образ Зорге на экране принадлежала Файту Харлану – немецкому режиссеру, у которого имелось даже нечто общее с его экранным героем. Как и Зорге, Харлан участвовал в Первой мировой войне (и оба пошли на фронт добровольцами под влиянием националистических лозунгов), в начале 1920-х годов симпатизировал левым идеям, а позже стал членом нацистской партии. На этом их крайне зыбкое сходство заканчивается, ибо Зорге нацистом был мнимым, в НСДАП вступил для легального прикрытия нелегальной работы и с одобрения московского Центра. Файт Харлан искренне и всей душой симпатизировал Гитлеру. Зорге долгие годы проработал бок о бок с евреями – в советской разведке их было особенно много. Харлан ненавидел сынов израилевых всеми фибрами души. Это о его картине 1940 года «Еврей Зюсс» (слово Jud, стоящее в оригинальном названии, у нас обычно переводят как «еврей», хотя в отличие от современного Jude оно имеет оскорбительный оттенок) Геббельс написал: «Антисемитский фильм, какой мы только можем себе пожелать». Сын Харлана Томас, став писателем, посвятил свою жизнь обличению нацизма и о фильме отца говорил, что «простил бы ему, если бы он снял дрянную заказуху, но тот снял именно мастерский антисемитский фильм, который мог оправдать скотство миллионов».

В 1942 году Харлан-старший вошел в историю с картиной «Великий король» – самой дорогой на тот момент в истории немецкого кино. Получив за нее Кубок Муссолини, он уже в 1945 году побил собственный рекорд фильмом «Кольберг», в съемках которого были задействованы части вермахта и, говорят, даже власовцы. Отчитываться за рекорды пришлось уже после войны, когда Харлана – одного из немногих деятелей культуры Третьего рейха дважды (!) отдавали под суд по обвинению в «преступлениях против человечности».

Экспонат № 67

Мини-постер с рекламой фильма «Предательство Германии. Дело доктора Зорге», 1955 год

Чудом избежав тюрьмы и получив отказ в денацификации, Харлан обратился к скандальной истории о советском шпионе. Возможно, он хотел, как сказали бы сегодня, «улучшить свой имидж», показав, кто «настоящий патриот», а кто нет. Соавтором сценария стал его сын Томас, конфликт которого с отцом тогда еще, видимо, не был настолько острым. Однако само название этой киноверсии приключений «Рамзая» не оставляет сомнений в том, на чьей стороне стоял режиссер, хотя его и подвергли жесткой критике в журналах «Шпигель» и «Цайт» за недостаточно жесткую, по их мнению, позицию по отношению к разведчику-коммунисту. Известно, что под влиянием извне Харлан даже изменил название с немного личного «Предателя Гитлера» на обобщающее, а потому более понятное «Предательство Германии. Дело доктора Зорге».

На самом же деле, Харлан, считавший себя наследником традиций германской лирики и мастером трагедийного кино с выраженной любовной линией, постарался сделать ее главной и в фильме о Зорге. Главная героиня – секретарша германского посла в Японии Катарина фон Вебер (вымышленную героиню сыграла красавица жена режиссера Кристина Зёдербаум) искренне любит Зорге, роль которого исполнил много и успешно игравший «роковых злодеев» Пауль Мюллер. Любит настолько, что не только ворует для него секреты родины, но и уничтожает улики, когда тому грозит разоблачение после знаменитой мотоциклетной аварии в 1938-м. Любовная линия если и не затмевает шпионский сюжет, то выступает на равных с ним. Это ожидаемо разочаровывало тех, кто знал о съемках и являлся свидетелем подлинной истории Зорге.

Исии Ханако потом вспоминала: «…сообщалось о том, что будет снят совместный японо-немецко-итальянский фильм, что известный западногерманский режиссер привез актера в Японию и сейчас находится в процессе создания фильма о деле Зорге. Все это сопровождалось фотографиями. Почему-то я забеспокоилась. Какую они создадут экранизацию “дела Зорге”… С исполнительской точки зрения, наверное, они смогут умело отразить характер, так как они профессионалы, но нельзя исключать возможность того, что сама суть дела окажется искажена в зависимости от позиции авторов. Хотя этот фильм и должен был выполнить функцию обычного коммерческого проекта – запасть в душу простым людям, показать шпионскую историю, то есть должен был получиться мощный триллер, полный алкоголя, женщин и денег, но все же я не могла дождаться, когда он выйдет.

Дело это затевалось в Японии, и в Японии же сообщалось о его окончании. О том, что там происходило на самом деле, знала лишь небольшая группка японцев, связанная со съемками картины. Они хранили молчание и не делали заявлений. Но без участия в работе многих людей сама по себе съемочная группа не сможет создать правдивую экранизацию. Я не питала надежд».

Идеологическая позиция Файта Харлана была понятна тем, кто его знал, а документальная основа «дела доктора Зорге» самому режиссеру стала известна, скорее всего, по книге шефа военной разведки американского экспедиционного корпуса в Японии генерала Чарлза Эндрю Уиллоуби. Можно предположить, что оттуда же режиссер взял и некоторые подлинные фразы «Рамзая», не стеснявшегося признаваться в верности коммунистическим идеалам, находясь в японской тюрьме, и ставшие лишним поводом для обвинений бывшего наци в симпатиях к «красным». Оттуда – из книги Уиллоуби пришла в фильм и идея о том, что именно Зорге является главным виновником нападения Японии на США. Думается, именно масштаб «предательства», когда главный герой, хоть и злодей, но злодей поистине вселенского масштаба (на что, естественно, способен только представитель расы «сверхлюдей», то есть истинный ариец Зорге), в сочетании с желанием снять грандиозную любовную трагедию и подтолкнул Харлана к созданию этого фильма. Впрочем, у Зорге по версии 1955 года есть и недостатки, которыми герой обязан своим рязанским корням.

Картина Харлана стала одним из первых этапов масштабного конструирования устойчивого образа Зорге как вечно пьяного дебошира, у которого парадоксальным образом что на уме (немецком – с размахом, отточенностью и вниманием к деталям), то и на языке (русском – пьяный шпион не стесняется разговаривать в германском посольстве на наречии своей матушки, и арийский разум в это время мирно спит). Карикатурная анекдотичность подобного поведения во многом способствовала тому, что ныне фильм этот практически забыт даже на Западе, а Восток с ним и вовсе не знаком, хотя при желании можно заказать копию на DVD.

Наконец, для настоящих знатоков кино интереснее попыток Харлана скрестить политическую интригу с любовной оказалось то, что японского контрразведчика Осаки в этой картине сыграл советский невозвращенец, звезда еще немого кино Валерий Инкижинов, мама которого, как и в случае с Зорге, была русской, вот только папа – не немец, а бурят. Буддоподобный лик Валерия Инкижинова – выходца из Бурятии, ученика Льва Кулешова, Всеволода Мейерхольда и Сергея Эйзенштейна – виден на заднем плане нашего рекламного постера. Актер, сыгравший главную роль в картине Сергея Пудовкина «Потомок Чингисхана», в 1930 году не вернулся из командировки в Париж, успешно изображая потом в ненашенском кино и всякого рода азиатов, и просто советских комиссаров, и, как видим, главного противника советского разведчика Зорге[29].

Экспонат № 68

Афиша французского фильма «Кто вы, доктор Зорге?», 1961 год

Следующая попытка подступиться к делу Зорге была предпринята не справа, а слева, и возможно, как профессиональный киноответ на «Предательство Германии». Во всяком случае, когда в 1955 году немецкая картина увидела свет, там же, в Германии, вышла книга лично знавшего Зорге немецкого дипломата Ханса Отто Мейснера «Дело Зорге». Для последовавшего за этим французского фильма работа Мейснера отчасти послужила основой, а ее автор снялся в ней в роли… самого себя, резко усилив иллюзию достоверности в кинокартине «Кто вы, доктор Зорге?».

Французский режиссер Ив Сиампи, известный у нас как Чампи, во время войны сражался с гитлеровцами в Африке и во Франции, а потому его трактовка событий не могла быть двусмысленной. Зорге – настоящий коммунист, рыцарь без страха и упрека, для которого не могло быть цели выше, чем спасение мира и построение счастливого общества трудящихся. Это дало возможность показать совместный франко-итало-германо-японский фильм Сиампи «Кто вы, доктор Зорге?» в Советском Союзе, что неожиданным образом сделало картину в нашем Отечестве легендарной.

Рассказывали, что еще на закрытом показе фильм увидел Никита Хрущев, поразился мощи и масштабам образа советского разведчика в исполнении Томаса Хольцмана и потребовал отчета: где герой и что с ним? О результатах поиска ответов на эти вопросы вы узнаете из рассказа о соответствующих экспонатах, а пока еще один фрагмент из воспоминаний Исии Ханако:

«В апреле 1960 года меня посетила госпожа Киси Кэйко, супруга режиссера Ива Сиампи. Как только Сиампи приехал в Японию для съемок совместного японо-французского фильма “Шпион Зорге. Ночь перед Пёрл-Харбором”, в журналистских кругах поднялась шумиха. Сценарий был создан при участии Ханса-Отто Майснера, автора ставшей известной в Европе книги “Человек с тремя лицами”, которую называли рассказом очевидца о Зорге. Его книга была переведена и издана также и в Японии в октябре 1958 года под названием “Шпион Зорге”. Поскольку я читала эту книгу, беспокойство мое усилилось.

Киси приехала в Японию чуть раньше режиссера Сиампи и настроилась пообщаться с людьми, причастными к делу Зорге, с тем чтобы фильм получился как можно более правдивым. В моем случае все ограничилось разговором с красивой актрисой, пришедшей в сопровождении фотографа журнального издательства. Однако у меня осталось хорошее впечатление о ней, как о нисколько не жеманной, привыкшей к популярности, умной женщине. Я заняла ее тем, что показала ей альбом и подарила ей один том своей книги. Она сказала, что познакомит меня с мужем и сценаристом господином Майснером, когда те приедут в Японию, мы договорились о повторной встрече, после чего она ушла.

Вскоре в Японию приехал режиссер Сиампи, и примерно с июня в газетах стали появляться сообщения о том, что начались съемки. Мы… отправились в штаб-квартиру кинокомпании “Сётику” в надежде, что нам дадут разочек взглянуть на сценарий. Там нам ответили, что все сотрудники выехали на натурные съемки в Токио, на месте никого нет, сценарий взяли с собой, поэтому сказали, чтобы мы подходили, когда будет готов дополнительный экземпляр, и что стиль работы этой съемочной группы сильно отличается от привычного нам японского. Мы договорились, что еще придем, и на этом распрощались…

В конце того года картина вышла во Франции под названием “Кто вы, доктор Зорге?”, по сообщениям корреспондентов, имела ошеломляющий успех и долго шла в кинотеатрах. Фильм был дублирован на японский язык и показан кинокомпанией “Сётику”. Назывался он “Шпион Зорге. Ночь перед Пёрл-Харбором”. Хотя и здесь он был довольно хорошо принят критиками, но хитом не стал. Возможно, из-за разницы менталитетов».

Несмотря на нежелание французского режиссера работать со свидетелями дела Зорге, его фильм вошел в историю. Звание Героя Советского Союза, присвоение его имени улицам, школам, кораблям, установка бюстов и монументов – все это началось с картины Ива Сиампи. Получается, что именно ему мы во многом обязаны тем, что у нас сегодня есть образ Рихарда Зорге как несгибаемого большевика, сыгранного, впрочем, Хольцманом довольно своеобразно и, думается, не без влияния западной литературы. Зорге Сиампи и Хольцмана – холерик с чертами невротика, и не вполне понятно, как такой человек сумел держать в заблуждении спецслужбы Германии и Японии на протяжении восьми лет. При этом ему тоже не чуждо ничто человеческое, хотя роман главного героя с опять же вымышленной баронессой Сакураи (ясное дело, в исполнении жены режиссера Кэйко Киси) выглядит безупречно платоническим.

Вопреки многим недостаткам и режущей глаз идеологической заданности, приходится признать: фильм Сиампи пока что остается самой убедительной попыткой киновоплощения дела Зорге, за исключением показа некоторых деталей истории вроде той же баронессы Сакураи и, конечно же, советских реалий. К счастью, последних в картине немного, и на время демонстрации Владивостока как бескрайней снежной равнины у Северного полюса лучше закрыть глаза и поберечь нервы.

Экспонат № 69

Буклет о съемках фильма «Шпион Зорге» с автографами режиссера Синода Масахиро и актрисы Ивасита Сима, 2003 год

История появления следующего экспоната в коллекции несколько комична. Толстый буклет (больше двухсот страниц и множество фото) фильма «Шпион Зорге», снятого в 2003 году классиком японского кино Синода Масахиро, пару лет простоял на витрине небольшого книжного магазина в центре Токио, не востребованный покупателями. В самом деле, кому интересно читать про съемки фильма о русском шпионе в Японии? Стоила книга совсем недорого, но, каждый раз беря его в руки, я не мог для себя решить, зачем она мне нужна, и после коротких раздумий с некоторым разочарованием ставил ее на место. Когда же появилась идея создания музея «Шпионского Токио», за сценарием пришлось срочно вернуться. Вот только… на полке его уже не оказалось. Вероятно, со стороны мои метания по магазину выглядели смешно и нелепо. Сделав по тесному и запутанному помещению несколько кругов, я, наконец, обратился к продавщице. «Буклет фильма о Зорге? Нет, он еще не продан. Просто мы уценили его на 30 процентов и убрали в шкаф. Вот он, пожалуйста». На радостях я упаковал тогда книгу в чемодан, даже не сняв с нее целлофановой обертки. Когда же, вернувшись в Москву, достал покупку и решил повнимательней изучить, удивлению моему не было предела. Помимо замечательного качества печати и отличных снимков со съемок, я увидел, что одна из последних страниц отведена описанию достижений режиссера, где перечислялись его многочисленные награды, а второй разворот оставался чистым, подготовленным, что называется, «для заметок». Подготовленным по-японски: разграфленным на две части не горизонтально, а вертикально, и с приложением промокательной бумаги на случай, если кто-то будет писать пером или кистью, изящно вынутой из ниндзевского ятатэ, а не банальной шариковой ручкой или карандашом. «Кто-то» и воспользовался, а точнее, воспользовались – или фломастером, или специальной японской кисточкой, похожей на фломастер. На пустой странице стояли два автографа: справа – угловатый, напоминающий корейские знаки, и слева – другой, запутанной бечевкой скорописи, слегка под наклоном. Для меня оба инскрипта выглядели безнадежно нечитаемыми, и лишь моя японская подруга смогла распознать: справа расписался режиссер Синода Масахиро, а слева – его жена, актриса Ивасита Сима.

Зачем живому классику японского кино на склоне лет понадобилось снимать фильм о Зорге, до сих пор остается загадкой. Причем, возможно, и для самого режиссера, который после выхода картины на экран в 2003 году навсегда оставил прославившую его профессию. Если картина Харлана и коммунистический привет ему от француза Ива Сиампи имеют под собой более или менее выраженную идеологическую основу, то в работе Синоды можно углядеть лишь некоторую личную симпатию автора к главному герою в исполнении шотландца Иэна Глена, а в большей степени – к его другу и основному агенту Хоцуми Одзаки (его сыграл красавчик Масахиро Мотоки, не без помощи режиссера легко перетянувший на себя эмоциональное «одеяло» картины). Это вполне объяснимо. Изначально Синода задумал фильм не о Зорге, а об Одзаки: японцам, понятное дело, японцево. С другой стороны, маркетинг правит бал в любой стране, и Япония не исключение. Зрителям трудно продать историю о человеке, которого они не знают или знают плохо. А главный помощник «Рамзая» Одзаки все-таки не фигура мирового масштаба – в отличие от самого Зорге, который попал в список «100 самых известных исторических персонажей Японии ХХ века». Значит, фильм про Одзаки будут смотреть, если назвать его фильмом о Зорге – достаточно режиссеру наступить на горло собственной песне.

Что же касается сюжета этой странной трехчасовой картины, то он наводит на мысли о желании проиллюстрировать в стиле, напоминающем перелистывание комиксов-манга, книгу крупного японского зоргеведа Сираи Хисая «Бесконечное продолжение дела Зорге».

В результате возникают некоторые проблемы с восприятием показанного. Даже с поправкой на всегдашнюю своеобычность японского кино понять, что происходит на экране, зритель может только в случае, если ранее уже был хорошо знаком с историей группы «Рамзая» и больше интересуется внутренними переживаниями Одзаки и Зорге, а не предсказуемым сюжетом. Ускоренный, клиповый способ показа событий, происходивших на протяжении примерно 30 лет, сочетается с бесконечной затянутостью многих эпизодов и оригинальным подходом режиссера к истории, фактам, реальности вообще. Например, русская жена Зорге Катя беременеет от него в 1935 году и теряет еще не родившегося ребенка в 1938-м – да, мы знаем, что японцы иначе относятся к самому понятию времени, но не до такой же степени?

Продолжая разговор о любовной линии, надо заметить, что она в фильме ограничена действительно имевшими место связями главного героя с Екатериной Максимовой, с женой германского посла в Токио Хельмой Отт, с Исии Ханако и – намеком – с его шанхайской подругой Агнес Смедли. Как тут не вспомнить предыдущие две картины о «советском Джеймсе Бонде» и не порадоваться, что расписавшаяся на сценарии красавица-супруга режиссера Ивасита Сима родилась еще до ареста Зорге, в 1941 году, а потому никак не могла сыграть его пассию на экране, удовлетворившись малозаметным эпизодом.

Японские сцены «Шпиона Зорге» безупречны, подбор деталей, аксессуаров – от костюмов до копии книги, использовавшейся «Рамзаем» в качестве ключа к шифрам, – выше всяких похвал. Не случайно к премьере фильма был выпущен еще один отличный буклет, посвященный вниманию авторов картины к подобным мелочам, тоже хранящийся теперь в коллекции «Шпионского Токио». Там подробно рассказано о том, как выглядел радиопередатчик Макса Клаузена или во что любил одеваться Зорге (но вот марка любимого мотоцикла нашего разведчика указана неверно). Тем более непонятно, куда внезапно исчезает все это внимание и японская дотошность, когда речь заходит о спецэффектах и особенно о «русских» эпизодах, смотреть которые невыносимо. Это относится и к сиротской обстановке комнаты Кати Максимовой, где интерьер исчерпывается железной кроватью, на которой она предлагает только что приехавшему Рихарду «заниматься любовью до самого отъезда» (он пробыл в СССР несколько месяцев), початой бутылкой водки с граненым стаканом на столе, самоваром и балалайкой (злые языки говорят, что в шкафу должен прятаться дрессированный медведь), и к сценам в НКВД и ГРУ, снятым в стиле бессмертного «Какие ваши доказательства?!», да вообще ко всему, что в фильме есть «русского».

Пересматривая все эти картины, невольно задаешься вопросом: почему ни у кого из режиссеров, некоторые из которых прославили свои имена другими работами, не получается снять фильм об этом разведчике? Мы слишком много о нем знаем и хотим, чтобы высокий художественный уровень сочетался с исторической достоверностью? А может быть, дело еще в том, что человеку, не связанному с разведкой, трудно понять, как работает разведчик (особенно разведчик гениальный), и, соответственно, реалистично снять его работу? И если бы это получилось, возникла бы новая трудность: смотреть такой фильм простому зрителю было бы скучно, а режиссер вынужден думать и о кассе тоже. Тем не менее время идет, и вот уже и эта картина стала историей[30]. Историей, а значит, и частью нашей коллекции.

Япония в сталинском шкафу

Один из самых распространенных мифов, связанных с именем Зорге, касается якобы имевшей место личной неприязни Сталина к разведчику. Серьезные историки, в том числе глубоко исследовавший деятельность Зорге в Коминтерне Юрий Георгиев, знали и знают: Сталин и Зорге могли видеть друг друга в конце 1920-х годов на мероприятиях Коминтерна, но нет ни единого свидетельства о том, что они общались лично. Как нет ни одного подтвержденного факта знакомства Сталина хотя бы с личным делом Зорге в Разведывательном управлении. Правда, есть история, происходящая из мемуаров сотрудника легальной (под «крышей» советского полпредства) резидентуры в Токио Михаила Иванова, которую любят цитировать некоторые авторы.

«…Рабочий день клонился к вечеру, – вспоминает он. – Я сидел в комнате один и, как обычно, закончив текущие дела, изучал материалы агентурной сети. Тревожно зазвонил телефон. Порученец Проскурова (главы военной разведки с 14 апреля 1939-го по июль 1940-го. – А. К.) распорядился, чтобы я принес “главному” “Личное дело № 1”, как мы называли досье Зорге. Через несколько минут я уже был в приемной комдива. 33-летний Проскуров, как всегда свежевыбритый и бодрый, обычно встречал гостей, поднимаясь из кресла… Вот и тогда комдив вышел из-за стола и, протянув руку, сказал: “Здравствуйте, Михаил Иванович. Звонил товарищ Поскребышев. ‘Хозяин’ интересуется, ‘что там выдумал ваш немец в Токио’? К ночи ждет моего доклада”…

Проскуров взял личное дело Зорге и, закончив чтение, неожиданно спросил: “Скажите, капитан Иванов, а вы лично верите Зорге?” <…> Я об этом думал уже не раз и поэтому сразу ответил: “Да, верю!” Он тут же задал следующий прямой вопрос: “А почему?”

Мне предстояло не просто дать ответ, а фактически поручиться за человека, лично мне не известного… “Я верю Зорге, потому что он информирует нас заранее о событиях, а все его наиболее значительные информации были впоследствии подтверждены жизнью. А это в деятельности разведчика самое главное”. Я тут же назвал его упреждающие сообщения, поступившие за предшествующие заключению “Антикоминтерновского пакта” шесть месяцев, о начале войны Японии в Китае в 1937 году, о событиях в Монголии летом 1939 года.

Проскуров перебил меня и сказал: “Верно, товарищ Иванов! Так в большом деле не обманывают. Будем Рихарда защищать”».

Упоминающийся в этом отрывке Иван Иосифович Проскуров – военный летчик, участник войны в Испании, Герой Советского Союза (медаль «Золотая Звезда» № 33) – возглавил 5-е (разведывательное) Управление РККА 14 апреля 1939 года. Почти ровно через год, 11 июля 1940 года, его сняли с должности за просчеты в организации военной разведки, а еще через год – 27 июня 1941-го (на пятый день войны) его арестовали по фиктивному обвинению в принадлежности к «антисоветской военно-заговорщической организации». 18 октября 1941 года, во время эвакуации из Москвы государственных учреждений, Проскурова расстреляли. Капитан Иванов пришел в Разведупр в июне 1940-го. Когда и каким образом он успел в деталях изучить дело нелегальной резидентуры так, чтобы ручаться за Зорге, не вполне ясно, а учитывая аналогичные несоответствия в воспоминаниях Михаила Иванова по другим эпизодам его военной службы, еще и очень сомнительно. Ветераны военной разведки, в том числе работавшие с делом Зорге (никто и никогда не называл его «делом № 1»), утверждают, что имя резидента-нелегала не раскрывалось никогда и никому – даже Сталину. Это имя знал чрезвычайно узкий круг сотрудников: глава разведки (в переписке с Токио – «Директор»), его заместитель («Вице-директор») и два-три человека, работавшие над проблемами резидентуры. Это подтверждается опубликованными спецсообщениями Зорге, доложенными лично Сталину – ни на одном из них нет его фамилии, только псевдоним: «Рамзай» или «Инсон». Почему глава службы так запросто обсуждает со своим только что пришедшим на службу сотрудником личность сверхсекретного нелегала и просит, чтобы молодой капитан, никогда Зорге не видевший, за него поручился?..

Верить сегодняшним ветеранам и опубликованным документам, бывшему капитану Иванову или не верить никому – вопрос выбора каждого конкретного читателя. Но если Сталин не знал Зорге или не знал, что «Рамзай» (именно с такой подписью он получал бумаги из Токио до мая 1941 года, позже – от «Инсона») – это Зорге, то что вообще Сталин знал о Японии? И откуда?

Экспонат № 70

Книга О. Танина и Е. Иолка «Военно-фашистское движение в Японии», 1933 год

Горький – Сталину, февраль 1934 года:

«Было бы очень полезно выпустить к первому августа книгу на тему “Проблема Тихого океана”, пригласив к участию в работе по этой книге революционных литераторов Японии, Англии, Франции, Китая, С.Ш.С.А., представителей наркоминдела, “Красной армии”, а редактором Радека. Включить в работу по этой книге наших литераторов, которые работали на Дальнем Востоке, в Китае и Японии, я имею в виду: Далецкого, автора книги “Концессия”, Льва Рубинштейна, автора “Тропы самураев”, корейца Кима, т.т. О. Танина и В. Иогана, авторов “Военно-фашистского движения в Японии” (на полях напротив всех указанных фамилий Сталиным поставлен знак вопроса. – А. К.) и др. Книга должна дать массовому читателю точное представление, почему и за что будут грызть и рвать друг друга псы империализма, а также – и главным образом: – о Советском Китае, о Японской армии, корейском пролетариате и т. д.».

Когда после смерти Сталина специальная комиссия разобрала его личный архив, личные вещи, материалы, находившиеся в сейфе, библиотеку, часть обнаруженного отправилась в хранилище, известное сейчас как Архив Президента РФ, часть – в музеи, кое-что осталось на «рабочем месте» в его кабинете. При сортировке книг личной библиотеки советского вождя выяснилось, что из нескольких сотен наименований лишь три посвящены непосредственно Японии. Все три испещрены его пометками, многие слова, предложения, даже отдельные абзацы подчеркнуты и прокомментированы (!). Это не только говорит о том, что владелец их внимательно изучал, но и позволяет предположить, что именно эти издания являлись основным, помимо новостей и докладов, источником представлений Сталина о вероятном противнике на Востоке после 1933 года – времени выхода в свет этой «микробиблиотеки».

Первая из книг, «Военно-морские силы Японии», издана в Москве в 1933 году. Подготовлена специалистами IV Управления Штаба РККА, то есть военной разведки, и в продажу не поступала, распространяясь по особым спискам. Это объяснимо: издание сугубо утилитарное, для специалистов, для работы. Вот небольшой отрывок из него:

«Личный состав [японских кораблей] одет чисто и опрятно, хотя и в недорогие ткани. Рядовые ежегодно получают зимнее и летнее обмундирование, стоимость которого… для строевых матросов – 99 иен и для матросов механических специальностей в 105 иен. На службе отношения офицерского состава с рядовыми моряками простые – нет натянутости. У большинства рядовых… уважение к офицерскому и унтер-офицерскому составу. Жилые помещения на кораблях… содержатся в отменной чистоте.

Пища для команды – смешанная, для офицеров – европейская. В смысле калорийности японская пища значительно ниже европейской. На кораблях пить саке… воспрещено. Весь личный состав… флота по тренировке, выносливости и дисциплине представляет большую боевую ценность. Политико-моральное состояние… в общем вполне устойчивое. Подготовка… ведется на традициях войн 1894 и 1905 годов. По качеству личного состава японский флот несомненно должен быть поставлен выше флотов Англии и США».

Неизвестно, пригодились ли Верховному данные о рационе японских моряков (хотя, думается, фраза о подготовке к новой войне на традициях Русско-японской войны могла значить для Сталина немало), а потому перейдем сразу ко второй книге. В отличие от первой, она широко известна сегодня (даже выложена в интернете): «Военно-фашистское движение в Японии». Выпущена в Хабаровске в том же 1933 году, и тоже «для узкого круга специалистов». На обложке значатся два автора: О. Танин и Е. Иолк. Оба – военные разведчики. Первый – Оскар Сергеевич Тарханов. Его настоящее имя Сергей Петрович Разумов, но он был известен также под именами: Оскар Эрдберг, Оскар Таубе, Оскар Танин, Карио, Ян Чжу-Лай. Работал в Китае и Монголии. Специалист по воспитанию подрастающего поколения, один из учредителей издательства «Молодая гвардия». Расстрелян в начале 1938 года по ложному обвинению. Второй – Евгений Сигизмундович Иолк, он же Е. Иоган, Е. Иогансон, Йота, Е. Барсуков, Яо Кай. Востоковед, тоже работал в Китае, тоже расстрелян, но раньше – в конце 1937-го.

«Военно-фашистское движение…», как ясно из названия, – политическое исследование, отчасти сохранившее свое значение и сегодня (особенно для заинтересованных историков и политологов). Сталин, судя по пометкам, усердно прорабатывал его как пособие, которое могло таить в себе ключ к пониманию политики Японии.

И все же самый примечательный в этой трилогии том третий. Судя по количеству и содержанию замечаний, сделанных на ее полях владельцем, эта книга не просто заинтересовала Сталина. Обширные подчеркивания, отчеркивания, весьма эмоциональные замечания, разворачивающиеся порой в обширные реплики, – все это позволяет судить, с каким вниманием и увлеченностью советский вождь пытался понять психологию японского народа, вчитываясь в это, скажем прямо, не слишком затейливое произведение.

Экспонат № 71

Книга Т. О’Конроя «Японская угроза», 1934 год

Книга «Японская угроза», изданная в 1934 году, в отличие от первых двух, предназначалась для максимально широкого круга читателей. Она написана не разведчиком, или, во всяком случае, разведчиком не советским. Ее автор некий Тэйд (в некоторых источниках – Тэйг) О’Конрой – человек с не самой прозрачной биографией, родившийся в 1883 году в Ирландии под другим именем: Тимоти Конрой. Будущий автор книги, так захватившей Сталина, служил в Королевском флоте в Южной Африке, Сомали и в Персидском заливе. Уволившись, взялся преподавать английский язык иностранцам и выбрал для этого сначала Данию, а затем Российскую империю, повсюду с легкостью заводя связи и обрастая контактами порой на высоком уровне. В 1916 году, преодолев русские просторы по Транссибирской магистрали, где он «изучал быт сибирских крестьян», Тимоти Конрой оказался в Японии, но еще долгое время не мог найти там постоянной работы и пристанища. Побывал в русско-китайском Харбине и участвовал в интервенции в Сибири. Лишь в 1920 году ирландец окончательно осел в Токио, где женился на некоей Кикуко Тэрао, которую представлял как наследницу древнего аристократического рода. На самом же деле девушка, судя по некоторым свидетельствам, работала обычной хостес (как и Исии Ханако) в клубе «О-кику» в центре Токио.

Сам же Конрой нашел себе место преподавателя английского языка в системе престижного и старейшего Университета Кэйо – alma mater Романа Кима, а затем в Военно-морской академии и, по его собственному утверждению, в полиции. Одновременно произошло его превращение из перебивающегося случайными заработками ирландского авантюриста Тимоти Конроя в респектабельного британского профессора Тэйда О’Конроя. Показателен вариант его биографии, приводящийся в предисловии к книге и, похоже, написанный им самим:

«Четырнадцать лет назад профессор О’Конрой женился на японке из аристократической семьи, которая может проследить свое происхождение за много столетий. Его брак состоялся после того, как он преодолел невероятное противодействие со стороны родственников жены. Он в то время преподавал в Кеиоском университете в Токио, который является Оксфордом Японии, и его ученики были будущими правителями империи. В течение нескольких лет он был тесно связан с иностранным отделом центрального полицейского управления в Токио, где имел возможность усвоить японскую точку зрения на различные политические проблемы и на отношение к иностранцам. Во время своего продолжительного пребывания в стране профессор О’Конрой жил почти исключительно среди японцев. С внешней стороны он перенял их образ жизни. Он стал стопроцентным шинтоистом и японцем».

В 1932 году «шинтоист и японец» внезапно вернулся в Альбион, оставив жену в Токио (чем обрек ее на серьезные неприятности), и немедленно издал свою «Японскую угрозу», заслужившую позже столь пристальное внимание самого Сталина.

Больше всего пометок главный советский читатель сделал в разделе книги, посвященном как раз национальной религии японцев – синто или, в том варианте перевода, шинто. Красным карандашом Сталин пометил абзацы в книге, где разъяснялось различие понятий «шинто» и «новое шинто». О’Конрой делал это следующим образом:

«Ныне существуют не две школы или секты, а два рода шинто. Один род – это шинто алтаря, где справляются все ритуалы… Другое шинто не проявляется ни в каких ритуалах и является собственно неошинто, алтарь которого находится в глубине души каждого современного фанатического патриота Дай Ниппон (Великой Японии)».

С религиозными воззрениями японцев бывший семинарист из Гори разбирался упорно. Жирно выделил, обведя несколько раз и написав сверху «Это лицо Японии» следующие размышления О’Конроя:

«Нет никакого сомнения в том, что изучать японский народ, не учитывая шинто, совершенно невозможно. Неоспоримый авторитет этого культа находится под защитой конституции, которая в некотором смысле является письменным оформлением шинтоистского понимания национальной жизни Японии. Этот факт больше, чем что-либо другое, придает конституции величие и неприкосновенность в глазах всего народа. Верховным правителем страны и народа является император. Император – это божественная и неприкосновенная особа – предмет национального обожания и уважения. Император представляет собой центральную фигуру шинто. Он в то же время является предметом поклонения в различных церемониях как олицетворение всех божеств. Следует понимать, что он представляет собой все, чем страна была и будет – он вместилище Аматэрасу О-Ми-ками. В ее лице представлены все боги шинто, и, происходя от богов, она возвышается над ними и занимает особое положение. Все другие боги существуют как ее проявление или как проявление ее высшей божественной воли… Пока живет шинто, будет существовать и Япония, умрет шинто, погибнет и Япония – такова другая аксиома этой расы. При таких взглядах, привитых народу, можно себе представить, насколько крепко последний придерживается своего примитивного культа и насколько он готов до конца следовать за своими правителями».

Сталин явно никак не мог оторваться от обсуждения связи японского язычества и национального характера и сделал пометку «Япония» у следующего фрагмента:

«Сознание того, что они являются детьми богов, что Япония есть страна богов, управляемая божественным императором, помогает японцам стоически выносить их лишения. С самого рождения японцу внушают, что патриотизм является его первой обязанностью по отношению к божественному императору, что Япония всемогуща, что со временем она станет владычицей мира».

К середине книги генсек, похоже, начал даже сопереживать автору. Эмоциональный читательский накал достиг апогея к главам, в которых О’Конрой описывал японские привычки, повседневную жизнь, быт и… обращение с женщинами. Дойдя до фрагмента с рассказом об издевательствах монахов секты Нитирэн над японками, «друг всех советских женщин» не выдержал и вывел на полях гневное: «Ужас», а пример обычной в общем-то для Японии тех времен ситуации, когда муж приходит домой с проституткой и приказывает жене обслуживать их, сопроводил репликой на полях: «Вот мерзавцы», а рассказ о детской проституции: «Вот же сволочи». Страницу, посвященную описаниям кошмарным «водяным» тюрьмам, вождь почти всю заключил в жирную красную скобку и подписал: «Жестокость!» Рассказ о психологическом и физическом подчинении женщины в цирке пометил: «Садизм».

Первым выполнивший анализ чтения Сталиным литературы о Японии Юрий Георгиев обратил внимание, что помимо этих трех книг в библиотеке не нашлось никаких других материалов об одном из самых вероятных военных противников Советского Союза в 1930—1940-е годы. Очевидно, помимо них советский лидер пользовался материалами прессы, аналитическими докладами и оперативными сообщениями спецслужб, активно «обрабатывавших» Японию. На самые интересные он накладывал резолюцию «В мой архив», и среди таких документов, сохранился, например, доклад за подписью «Рамзай», отправленный Сталину руководством военной разведки 14 декабря 1937 года. И это факт, с которым не поспоришь. Хотя загадок в книжной экспозиции нашего музея еще множество.

Люди гибли за словарь

Экспонат № 72

Военный русско-японский словарь, 1934 год

Помимо упомянутых в коллекции «Шпионского Токио» еще немало книг. Это естественно: продукт массовый, до наших дней сохранилось множество экземпляров тех или иных изданий, и стоят они, учитывая время публикации (в основном это довоенный период), недорого. Правда, как музейный экспонат книга выглядит неброско, неярко, непритязательно. Ценность музейная книга обретает при определенных условиях, далеко не всегда напрямую связанных с ее внешним видом. Особое, улавливаемое только ценителями историческое сияние от каждого сохранившегося томика начинает исходить, если удается проследить его судьбу, связать с биографией персонажа, находящегося в фокусе интересов каждого конкретного музея, установить провенанс, как сказали бы профессиональные искусствоведы. С адресными, авторскими экземплярами это просто, как было, например, с книгами из личной библиотеки Сталина. Ставим такие же на полку, рассказывая, что, как и почему важно было прочесть в них «вождю народов». Куда сложнее с изданиями, авторское владение которых не установлено. Вроде бы и вещь в целом интересная, и тема близкая, но отраженного света исторической личности не ощущается. Зачем такая в коллекции? Только место занимать – ведь кому надо, найдут соответствующее издание в библиотеке. Все так, все верно, и все же… бывают исключения. Следующий экспонат – книга, которая могла стоить очень дорого – целых жизней своих авторов, хотя это всего лишь словарь. Она не принадлежала Сталину, на ней не осталось впечатляющих инскриптов, но кое-что о ней тоже известно.

Изучая материалы архивно-следственного дела Центрального архива ФСБ РФ на сотрудника японского отделения Разведупра Владимира Михайловича Константинова, я наткнулся на невзрачный серый листок. Это «Собственноручные показания» другого арестованного – видного советского японоведа, заведующего кафедрой японского языка Военной академии имени М. В. Фрунзе Александра Леонтьевича Клётного, дело которого было объединено с делом Константинова. В отличие от профессионального разведчика Константинова, Клётный не являлся таковым вообще. Ему просто не повезло преподавать японский язык «специальным» слушателям вроде Константинова, и этого хватило для того, чтобы сломать Клётному жизнь.

К общей канве довольно запутанного следствия листок с показаниями не относился практически никак, за исключением упоминания нескольких фамилий. Обвинение Клётному и другим героям этой записки были предъявлены еще до ее написания. И обвинения более чем серьезные: участие в контрреволюционной организации плюс шпионаж в пользу Японии. Судьба арестованных по большому счету считалась решенной (потом окажется, что это не так, но пока что ни судьи, ни подсудимые этого не знали). И тем не менее в пятитомное дело попал этот довольно странный документ от 19 ноября 1938 года. Вот отрывок из него с сохранением орфографии и стиля оригинала:

«Этот словарь был очень нужен японской разведке, так как представлял собой наиболее полное издание из имеющихся на всех языках японских военных словарей и был редактирован сотрудниками Разведупра (японскими агентами: ПОКЛАДОКОМ, КОНСТАНТИНОВЫМ) и отчасти мною, по заданию же японской разведки, довольно тщательно в смысле правильности терминологии (есть несколько незначительных ошибок, но в таком большом деле совсем ошибок избежать трудно).

Дефекты этого словаря: транскрипция японских слов, затрудняющих пользоваться словарем советскими японистами, привыкшими к определенной транскрипции (так называемой “ромадзи”), и загромождение словаря общей лексической частью без всякой на то надобности и, вдобавок, с большим количеством ошибок (эта работа, я полагаю, умышленно проделана самим издательством в лице КРАСНОЙ, которая в то время ведала данным отделом) – японская разведка восприняла не отрицательно, а положительно, [так] как для самих японцев эти дефекты не имели никакого значения, но зато дали им повод через МАЦОКИНА и КРЫЛОВА подвергнуть словарь критике и требовать его полного изъятия из потребления в СССР, что мне стало известно после.

Японская разведка стремилась получить словарь для себя. Пришлось выставить перед японцами тот аргумент, что такой результат издания словаря может прежде всего ударить по нас, т. е. по японской агентуре, так как мы были редакторами, и нас могли привлечь к ответственности, а впоследствии и расшифровать как японских агентов. После этого японская разведка согласилась, что мы правы, и отказалась от первоначального намерения. В редакции иностранных словарей было созвано совещание (участвовали: я, КРАСНАЯ, КОНСТАНТИНОВ, БОГОВОЙ и МАМАЕВ), в котором на критику МАЦОКИНА и КРЫЛОВА была дана соответствующая отповедь.

По приезде в 1936 году в Токио я от ФУСЕ узнал, что японский генеральный штаб и вое[нный]мин[истр] АРАКИ признал “Японо-русский военный словарь” составленным хорошо и дал распоряжение немедленно передать его в Японию фотографическим путем».

Конечно, по прочтении этой бумаги возникла масса вопросов, но прежде всего надо было выяснить, что за словарь «одобрил» одиозный японский военный министр Араки и чем таким ужасным эта книжица могла навредить Красной армии. Авторство ее не вполне понятно. В «признании» указаны лишь редакторы – сотрудники советской военной разведки, настоящие фамилии которых в целях конспирации могли на титульном листе и не значиться. Из косвенных данных упомянуты: время выхода – до 1936 года и некий узкопрофессиональный скандал с участием двух крупных японоведов той поры: Николая Петровича Мацокина и Василия Николаевича Крылова. Немного, но уже что-то.

Историки востоковедения, да и языкознания вообще, наверняка слышали об инциденте, приключившемся в 1935 году на филолого-марксистской почве. Тогда бывший агент Иностранного отдела ОГПУ (оперативный псевдоним «Профессор») и действительно блестящий японовед и настоящий профессор Николай Петрович Мацокин, только что досрочно освобожденный из тюрьмы, где он отбывал наказание за разглашение государственной тайны, обрушился с критикой на вышедший в 1934 году учебник японского языка. Его авторами являлись Петр Антонович Гущо и Григорий Соломонович Горбштейн – оба сотрудники советской военной разведки. Современный российский японовед Александр Сергеевич Дыбовский по этому поводу точно заметил, что высказывания Мацокина характеризовались «высокой политизированностью» и приближались «по своему стилю к распространенному в советской прессе того времени жанру политического доноса, с навешиванием ярлыков и стремлением уличить кого-то в отклонении от принципов классовости, партийности или иных вредительских действиях».

Напуганный предыдущей отсидкой, Мацокин рвался в бой за чистоту партийного языкознания, но Большой террор в 1935 году не успел развернуться в полную силу. Неосторожные люди еще не боялись говорить правду, и совершенно неожиданно для себя Мацокин получил жесткий отпор от сплотившихся вокруг Гущо и Горбштейна других японоведов, в том числе имевших значительный вес в научных кругах: «…на защиту авторов “Учебника” встала востоковедная общественность обеих столиц в лице Н. И. Конрада, Н. А. Невского, А. А. Лейферта, Романа Кима и многих других известных или получивших известность впоследствии востоковедов тридцатых годов». Позже, в 1937-м, Гущо и Горбштейна добьют уже без помощи Мацокина, а тогда профессор нашел новую жертву. Он обрушился с критикой на «Словарь наиболее употребительных в современном японском языке иероглифов» Андрея Алексеевича Лейферта (тоже сотрудника военной разведки), сделав, правда, в конце рецензии неожиданный вывод о… полезности книги. Наконец, Мацокину попала в руки антология китайской и японской средневековой литературы, составленная профессором Николаем Иосифовичем Конрадом, по которой он тоже не преминул ударить с классовых позиций.

Все это довольно любопытно, однако… Под описание Клётного ни один из этих случаев не подходит. Во-первых, в этих скандалах ни разу не фигурировал (или, во всяком случае, остался незамеченным) профессиональный военный разведчик, с дореволюционных времен работавший против Японии, Василий Николаевич Крылов. Во-вторых, попросту не совпадает название. Да и существовал ли вообще этот «Военный русско-японский словарь»?

Да, существовал, и не один. Вот, например, словарь, изданный в 1935 году ОГИЗ РСФСР. На титульном листе значатся авторы-составители: Д. П. Жуков и Б. И. Манзгур. Незадача: ни один из них в «признании» Клётного не упоминается. Даже несмотря на то, что Манзгур – это псевдоним, его носитель – «чистый» японовед Борис Израилевич Язгур, он нам тоже не подходит. Словарь был опубликован под редакцией будущего академика Н. И. Конрада в Главной редакции государственного института «Советская энциклопедия». Состав редакции перечислен: знаменитый полярник О. Ю. Шмидт, старый революционер-шлиссельбуржец, доживший почти до ста лет, Ф. Н. Петров, Я. Старка (этого человека пока не удалось идентифицировать), военный разведчик В. Г. Боговой. Непосредственно выпуском словаря занимались: руководитель японской группы В. Е. Фомичев и его сотрудники А. Е. Дроздова, К. Л. Морской, Г. Я. Мыльников, М. И. Себекин.

Самый примечательный из них – Виктор Евдокимович Фомичев: «из крестьян», в феврале 1935 года допрашивавшийся в НКВД по делу Василия Николаевича Крылова («Ведет себя весьма скрытно и о своем прошлом не распространяется…» – заявил он о коллеге). Тогда, в 1935-м, расследование в отношении «подозрительного» Крылова было прекращено. Чекисты выяснили, что Василий Николаевич столь немногословен, поскольку принадлежит к числу нелегальных сотрудников военной разведки Красной армии, которых пришлось срочно эвакуировать из Харбина в связи с резко возросшей активностью японской контрразведки. И нельзя не обратить внимания на интересную логику тех лет: в компании профессора, будущего академика, Конрада и «почетного академика» Петрова руководителем научной группы по выпуску словаря назначается именно Фомичев – всего-навсего аспирант Института востоковедения, бесследно канувший со временем в Лету…

Что касается других их коллег, относительно точно удалось идентифицировать только майора Германа Яковлевича Мыльникова, вскоре после публикации книги переведенного в Читу на должность начальника штаба разведки Забайкальского военного округа. Можно предположить, что и Морской – это тоже псевдоним, но все же пофамильных пересечений с людьми, перечисленными Клётным, маловато: только «свежеиспеченный» по состоянию на 1934 год выпускник оперативного факультета Военной академии имени М. В. Фрунзе Василий Григорьевич Боговой (разведчик, но не японовед). Тогда… может быть, речь о другом издании?

«Военный русско-японский и японско-русский словарь» вышел на год раньше первого – в 1934-м. «Общая редакция» и состав редакторов примерно тот же: О. Ю. Шмидт, В. Г. Боговой, Я. Старк и присоединившийся к ним латыш Ян Вилюмович Лоя. Но самая примечательная фигура тут не они, а составитель словаря – некто А. С. Игар.

Удивительно, насколько необычные имена и фамилии встречались в Советском Союзе довоенной поры. Листая старые дела, уже не удивляешься Слепоглуховым, Сухомокровым и Чельнальдинам с Оюшминальдами. Несложно предположить, что фамилия Игар тоже существовала. Но… поверить в это мешает такая мелочь, как ее сочетание с инициалами. Причем именно А. С. Игар, а не Игар А. С. Дело в том, что в японском языке есть слово асигару. Так в феодальной Японии называлась пехота – легковооруженные пешие воины (в буквальном переводе асигару и есть – «легконогие»), набираемые, как правило, из крестьян или низкоранговых, бедных самураев. А. С. Игар – АСИГАР – асигару. Рядовой пехотинец советского японоведения. Как будто кто-то из сотрудников военной разведки, кем бы он ни был, обладая чувством юмора, таким образом указал на свой не самый высокий статус в команде военных японистов. Упоминается А. С. Игар и в словаре 1935 года в статье «От редакции»:

«К словарю приложены списки важнейших географических названий Японии, Кореи, Манчжурии, Внутренней Монголии и Южного Сахалина, составленных бригадой А. С. Игар».

Кто же это мог быть? По большому счету наиболее перспективными кандидатурами выглядят лишь двое, если исключить самого Клётного, который о себе писал как лишь об «отчасти» задействованном в этом проекте: Владимир Константинов и Михаил Покладок – те самые «японские агенты», с упоминания которых и начинается «признание» Клётного. Оба, служа в 7-м отделении Разведупра, ведающем Японией, имели возможность составить свою «бригаду» для выпуска словаря. Но кто из них?

Блестящий японовед и сын подпольщика с дореволюционным стажем, Владимир Константинов в 1927 году окончил японское отделение Московского института востоковедения, где в то время преподавал Роман Ким. В следующие шесть лет, служа в военном атташате советского полпредства в Токио, прослушал одновременно полный курс японской истории и классической литературы в университете Васэда. В августе 1933 года вернулся в СССР и до поступления в Академию имени Фрунзе в 1935 году находился в распоряжении Разведупра, где как раз мог успеть заняться словарем. В пользу его кандидатуры говорят живой японский язык, с которым он вернулся из командировки, и незаурядные лингвистические способности. Спустя много лет, в 1961 году, ему будет присвоена ученая степень доктора исторических наук – без защиты диссертации и минуя степень кандидата наук – за уникальный перевод со старояпонского языка книги XVIII века «Сны о России». Пока состоял на военной службе, публиковался также под псевдонимом «М. Аирский». Может быть, еще и как А. С. Игар?

Начальником Владимира Константинова в японском отделении Разведупра был тот самый Михаил Покладок, который по непонятной причине, но искренне и пылко невзлюбил Зорге. Кадровый военный, участник Первой мировой и Гражданской войн, он в 1929 году окончил восточный факультет Военной академии имени М. В. Фрунзе, где, как и Константинов, изучал японский язык. Но во время выхода словаря Покладок в Москве отсутствовал. Весь 1934 год он был прикомандирован к одной из японских воинских частей, чтобы, вернувшись в 1935 году, возглавить японское направление советской военной разведки. Под псевдонимом «Михаил Иванович Асик» в 1935 году Покладок опубликовал книгу «Вооруженные силы Японии», а в 1936 году в журнале «Библиография Востока» присоединился к другим японоведам в вопросе «По поводу рецензии Н. М. (на самом деле Н. П. – А. К.) Мацокина», и это как раз в целом соответствует истории, изложенной Клётным.

Так кто же он – загадочный А. С. Игар, словарь которого якобы так заинтересовал японского военного министра Араки, – Константинов или Покладок? Увы, это по-прежнему остается тайной. Таинственным асигару мог оказаться любой из них, равно как и автор «признания» Александр Клётный, или даже все они вместе – псевдонимы бывают и коллективными. Загадкой остается и причина, побудившая Клётного на самооговор. Следствие близилось к концу, и липовых доказательств причастности практически всего коллектива японского отделения советской военной разведки, а также всех агентов Разведупра на Дальнем Востоке к шпионажу в пользу Японии, Германии, частично – Польши и других стран накопилось более чем достаточно. Следователю захотелось еще и он потребовал от Клётного придумать что-нибудь простое и понятное? «Мы составили словарь, которым нельзя пользоваться, и теперь никто не понимает японского языка»? Но почему Александр Леонтьевич ничего не написал о втором издании того же словаря, вышедшем в начале 1937 года, где большинство действительно грубых и очевидных ошибок первого издания были исправлены? Почему переиздали его, а не бывшую изначально лучшей работу Манзгура и Жукова? Ответа пока нет.

В любом случае Клётному и Константинову повезло. Приговоренные к двадцати годам тюрьмы и пяти – поражения в правах за шпионаж, после суда они немедленно были затребованы чекистами и отправлены в Читу, где не только до конца войны, но и долгое время после нее – пока в нашем плену находились японские военные – работали переводчиками. Освобожденные, как и японцы, в 1956 году, Клётный и Константинов расстались. Первый остался в Чите, но, тяжело больной, прожил на свободе всего три года. Второй вернулся в Москву, успешно устроился на работу, завел семью. Много общался с Романом Кимом – им было о чем вспомнить и что обсудить. Когда в мае 1967 года Роман Ким скончался, Константинов забрал у его вдовы завещанный ему чемодан японских книг. Воспользоваться ими не сумел: тем же летом поехал в первую с 1933 года «спецкомандировку» в Японию, а вернувшись, через несколько дней умер от инфаркта в московском троллейбусе.

Что же касается остальных людей, упомянутых в этом рассказе, то судьбы большинства из них известны лишь в общих чертах. Но то, что известно, как раз и дает возможность понять, почему начальство Рихарда Зорге в Разведупре после 1937 года с такой настороженностью, с таким испугом относилось к его донесениям, не верило ему и боялось принять хоть какое-то решение. Ведь каждый самостоятельный шаг, любая инициатива могли поставить этих людей в список фамилий, упомянутых в этой главе:

ПОКЛАДОК Михаил Кириллович (М. И. Асик), военный разведчик, японовед. Арестован в 1937 году, РАССТРЕЛЯН;

МАЦОКИН Николай Петрович, японовед, агент Иностранного отдела ОГПУ. Арестован в 1937-м, РАССТРЕЛЯН;

КРЫЛОВ Василий Николаевич, японовед, военный разведчик. Арестован в 1937-м, РАССТРЕЛЯН;

БОГОВОЙ Василий Григорьевич, военный разведчик. Арестован в 1937-м, РАССТРЕЛЯН;

МАМАЕВ Иван Кириллович, военный разведчик, синолог. Арестован в 1937-м, в 1938-м УМЕР ПОД ПЫТКАМИ;

ГУЩО Петр Антонович, военный разведчик, японовед. Арестован в 1937-м, РАССТРЕЛЯН;

ГОРБШТЕЙН Григорий Соломонович, японовед. Арестован в 1937-м, РАССТРЕЛЯН;

ЛЕЙФЕРТ Андрей Алексеевич, японовед, военный разведчик. Арестован в 1937-м, РАССТРЕЛЯН;

ЖУКОВ Дмитрий Петрович, японовед. Арестован в 1937-м, РАССТРЕЛЯН;

МАНЗГУР (Язгур) Борис Израилевич, японовед. Арестован в 1940-м, РАССТРЕЛЯН;

КОНРАД Николай Иосифович, японовед. Арестован в 1938-м, ОСВОБОЖДЕН в 1941-м;

МЫЛЬНИКОВ Герман Яковлевич, военный разведчик. Арестован в 1938-м, РАССТРЕЛЯН;

КРАСНАЯ (Старке) Елена Адольфовна – разведчик, арестована в 1937-м, РАССТРЕЛЯНА.

ЛОЯ (Туркс) Ян Вилюмович – латышский стрелок, подпольщик с дореволюционным стажем, журналист, редактор. Затем – ученый-лингвист, автор русско-латышского словаря.

* * *

Дела всех репрессированных из этого списка после ХХ съезда КПСС были пересмотрены. КГБ при Совете министров СССР произвел проверки содержащихся в них сведений, в том числе их собственноручных признаний, материалов очных ставок, представленных «доказательств», и на основании вновь полученных данных эти люди были реабилитированы. Все. А выживший заместитель Покладока, еще один гонитель Зорге Михаил Сироткин написал замечательно хвалебное заключение о своем бывшем подопечном: «Опыт организации и деятельности резидентуры “Рамзая”». Времена сменились, а с ними сменились и мнения.

Возвращение «Рамзая»

Экспонат № 73

Дело № 34-А/2-б/7 ГРУ ГШ ВС СССР о Р. Зорге, копия

История рассекречивания Рихарда Зорге в Советском Союзе описана не раз и не два, ибо она привлекательна, как детектив.

Претендентов на звание первосказителя о Зорге, поведавшего о нем самому первому секретарю ЦК КПСС Никите Сергеевиче Хрущеву или хоть опосредованно – через Гагарина, например, – хоть отбавляй. Проверить их рассказы трудно – сообщали-то ведь устно, протоколов не вели. Хотя, конечно, где-то лежит еще и ждет своего часа самый первый протокол сообщения официального – того самого, в котором записано, как один человек сказал другому – тому, от которого все зависело: «Был такой товарищ Зорге. Может быть, настало время рассказать о нем нашим людям?»

Время настало давно, и тянуть дальше было нельзя – о Зорге весь мир знал с конца 1940-х годов. Шли на экранах кинокартины. Ставились спектакли (только в Японии – сразу несколько), писали книги, проводили выставки, и этому не было конца. Не знали о Зорге только на его родине – в Советском Союзе. Да и то незнание это было относительным. Ученик Романа Кима по контрразведывательной линии, позже долгие годы курировавший Институт востоковедения полковник КГБ в отставке Алексей Алексеевич Кириченко рассказывал мне, как однажды в начале 1960-х годов Ким в этом институте выступал. Между делом упомянул и Зорге – как гениального советского разведчика, о котором когда-нибудь обязательно узнают советские люди, сравняясь таким образом в правах с людьми несоветскими. На Кима немедленно поступил донос в КГБ. Писала женщина, до войны работавшая в одной из советских миссий в Китае. Она встречалась с Зорге лично, знала его как члена НСДАП и «фашистского газетчика». Возмущенная свидетельница требовала принять меры против профессора Кима, якобы популяризирующего нацистских ублюдков. Адресаты доноса правду уже знали – тот же Ким регулярно переводил для руководства КГБ материалы японской прессы. Наказывать его, конечно, не стали, но и сделать ничего не могли: «Не пришло еще время, товарищи». Все изменилось только летом 1964 года, и мы действительно до сих пор не знаем точно, с чего все начиналось, кто стал первым, кто произнес в этой истории «а». А вот по поводу «б» недавно появилась некоторая ясность.

Только что рассекреченные материалы Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ) свидетельствуют о том, что бывший в 1964 году главный редактор газеты «Правда» товарищ Павел Алексеевич Сатюков 1 сентября обратился к заведующему Общим отделом ЦК КПСС Владимиру Никифоровичу Малину с просьбой разрешить опубликовать в «Правде» очерк о Рихарде Зорге, тем более что предварительная подготовка к этому уже была проведена и увенчалась положительным вердиктом:

«…Фактическая сторона этого материала проверена работниками КГБ. Товарищ Семичастный В. Е. считает целесообразным опубликование материала, особенно в связи с тем, что в ближайшее время на экраны советских кинотеатров выйдет французский фильм о Зорге».

Получается, что к 1 сентября фильм о Зорге был уже разрешен, но рассказывать о его герое все еще было нельзя – надо признать, довольно глупая ситуация. И очевидно, что путь к рассекречиванию начался именно так – когда советские бонзы узнали, что снят правильный фильм, не вражеский, а кино – «важнейшее из искусств», и с этим надо что-то делать. Когда началась подготовка к публикации и проверка КГБ, неясно, но еще 13 августа 1964 года на пороге дома Исии Ханако в Токио появились корреспондент «Правды» Всеволод Владимирович Овчинников и обозреватель той же газеты Виктор Васильевич Маевский в сопровождении известного ученого-слависта Кимура Хироси и Каваи Тэйкити – бывшего субагента Зорге, а в послевоенные годы агента американской разведки.

Собственный корреспондент газеты «Правда» в Японии Всеволод Овчинников потом вспоминал: «Летом 1964 года в Японию прилетел политический обозреватель “Правды” Виктор Маевский. Он рассказал, что на даче у Хрущева показывали французский детектив “Кто вы, доктор Зорге?”. После фильма Никита Сергеевич риторически изрек: “А разумно ли мы поступаем, что открещиваемся от такого выдающегося разведчика?..”». Получается, стратегическое решение было принято где-то в конце весны – начале лета, и оно действительно было связано с показом фильма Ива Сиампи.

Журналисты, посетившие могилу Зорге в сопровождении Исии Ханако, много вопросов ей не задавали. Маевский с ней вообще не разговаривал, но очерк написал, а дальше заработала бюрократическая машина. Владимир Малин одобрил инициативу Павла Сатюкова, и 4 сентября статья Маевского появилась в «Правде». Уже на следующий день об этом стало известно в Токио, и в каждой не только советской, но и во всех японских газетах стали появляться заголовки вроде «Переоценка Зорге», «Одобрение деятельности Зорге в печатных органах советской Коммунистической партии».

На родине героя начался настоящий «бум Зорге». Причем если обычные люди могли узнать о нем только из газет, театральных постановок, телепередач и фильмов, то представителям советской чиновничьей элиты предстояло ознакомиться с документами, какой бы формальностью это ни выглядело. В ответ на обращение бывшего начальника ГРУ и «Директора» Зорге в 1941 году Филиппа Ивановича Голикова к советскому лидеру Никите Сергеевичу Хрущеву 10 сентября на заседании Президиума ЦК КПСС было принято совершенно секретное решение:

«Поручить т.т. Брежневу, Шелепину, Семичастному, Ивашутину[31] провести выявление всех материалов и изучение по ним всех обстоятельств, связанных с провалом и гибелью советского разведчика в Японии и свои выводы и предложения доложить ЦК». Вторую часть письма Голикова, в которой содержалось пожелание перезахоронить прах героя в Москве, в ЦК проигнорировали.

19 сентября 1964 года министр обороны СССР Родион Яковлевич Малиновский внес в ЦК КПСС предложение «о присвоении товарищу Рихарду Зорге звания Героя Советского Союза и сооружении ему памятника в Москве, присвоении одной из московских улиц его имени и оказании материальной помощи его родным и близким». Отдел административных органов, Секретариат и Международный отдел ЦК КПСС поддержали это предложение, оговорившись, что «провал нелегальной резидентуры Рихарда Зорге произошел, главным образом, вследствие неправильно установленных связей с работниками Советского легального аппарата в Японии», и переложив, таким образом, вину с больной головы на здоровую – с руководства Разведывательного управления Красной армии, которое навязало такую связь «Рамзаю», на него самого. Теперь оставалось оформить предложение так, чтобы оно исходило не от министра Малиновского, а… от рядовых советских граждан, взбудораженных фильмом прогрессивно настроенного режиссера и публикациями советской прессы о Зорге.

Пока оформляли нужные бумаги, в Советском Союзе произошли коренные перемены. 14 октября первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев был смещен со своих должностей и отправлен в отставку. Его место занял молодой и энергичный тогда Леонид Ильич Брежнев. 9 октября секретарь Президиума Верховного Совета СССР Михаил Порфирьевич Георгадзе подготовил докладную записку на имя Хрущева с перечнем предложений граждан об увековечивании памяти Рихарда Зорге. Аспирант Академии наук СССР В. Ф. Микунов, житель украинского Ивано-Франковска Н. А. Войтко, работники Челябинского электромеханического комбината «тт. Кулик и Шалашов», супруги Верники из Эстонской ССР и еще несколько человек предлагали присвоить великому разведчику звание Героя Советского Союза. 21 октября эта справка была отправлена уже на имя нового лидера – Леонида Брежнева.

Рабочим и супругам Верникам было просто: предложил и всё, а уж наверху пускай голову ломают, как это оформить. И ломали голову всерьез. Как видно сегодня из рассекреченных документов ЦК КПСС, одна только официальная формулировка заслуг Зорге пережила четыре этапа редактирования. В первом варианте предлагалось наградить Рихарда Зорге как военного разведчика: «За активную и успешную разведывательную деятельность накануне и в период Великой Отечественной войны и проявленные при этом мужество и геройство».

Во втором – оценка деятельности героя стала наиболее близка той, что давали ему в прессе социалистических государств, упирая на то, что Зорге до самой смерти оставался стойким коммунистом и отдал жизнь ради идеи борьбы за мир: «За героизм и мужество, проявленные в интересах защиты Советского государства, великого дела социализма и мира».

Третий вариант был самым развернутым и наиболее полно раскрывающим подвиг Зорге – и как разведчика, и как политика: «За образцовое выполнение специальных заданий в интересах защиты Советского государства, великого дела социализма и мира, за заслуги в борьбе с фашизмом и угрозой войны и проявленные при этом самоотверженность, стойкость и мужество».

И все же 5 ноября 1964 года, в День военной разведки СССР, принята была самая абстрактная, расплывчатая и обтекаемая формулировка: «За выдающиеся заслуги перед Родиной и проявленные при этом мужество и геройство».

Копии грамоты Президиума Верховного Совета СССР именно с этим текстом и хранятся сегодня в школьных музеях Зорге, Центральном музее Вооруженных сил и во всех прочих экспозициях, посвященных разведчику.

Реализуя прочие предложения маршала Малиновского, ЦК КПСС утвердил решения о присвоении имени Зорге улицы в Москве и о создании первого памятника разведчику на той же улице, но не только. Малиновский не забыл и о соратниках «Рамзая». Решением Президиума ЦК КПСС от 14 января 1965 года, оформленным грифом «Строго секретно, особая папка», получателями материальной помощи от советского правительства были определены вдова Бранко Вукелича Ямадзаки Ёсико, растившая его сына Лавослава-Хироси (им отправлялось десять тысяч рублей), и «японская гражданка Исии Ханако» – пять тысяч. Для сравнения: легендарная «Волга» ГАЗ-21 стоила в 1964 году 5 тысяч 600 рублей, а учитывая обменные курсы рубля, доллара и иены в тот год, это составляло фантастическую сумму в один миллион 991 тысячу 388 иен. Живший в ГДР бывший радист резидентуры Макс Клаузен награждался орденом Красного Знамени, а его жена Анна – орденом Красной Звезды. Орденом Отечественной войны 1-й степени посмертно были награждены Одзаки Хоцуми и Бранко Вукелич. Мияги Ётоку также посмертно – тем же орденом, но 2-й степени. Кроме того, тем же сверхсекретным постановлением предписывалось:

«Поручить Министерству обороны СССР и КГБ при Совете министров СССР совместно с Союзом советских писателей организовать написание книги о жизни и подвиге коммуниста-разведчика Рихарда Зорге».

Результат исполнения этого решения – десятки томов хороших и плохих книг о герое, которые сегодня составляют основной фонд школьного музея Зорге в Москве. Ну а мы с вами теперь ознакомились с делом, объясняющим многое в истории посмертной жизни этого человека, и, закрывая это дело и убирая его в ящик, покидаем музей, чтобы поразмыслить об увиденном.

Эпилог

Музей закрыт. Двери последнего из залов неслышно затворились. Экран виртуальной экспозиции погас. Книга закончена. Значит ли это, что музей «Шпионский Токио» закрыт на самом деле? Все зависит от вас — от каждого конкретного посетителя, зрителя, слушателя, читателя. Ведь по большому счету книгу, которую вы держите в руках, можно назвать текстовой версией кураторской экскурсии. Ее автор и собиратель экспозиции, как мог, рассказал о коллекции и показал самые интересные, на его взгляд, экспонаты. Но разве, уходя из любого музея, мы прощаемся с увиденным навсегда? Даже если никогда снова мы не окажемся в анфиладах залов и не встретимся снова с меморабилиями, приковавшими когда-то наше внимание, разве мы забудем это посещение? При условии, конечно, что музей был хорошим, артефакты уникальными, а рассказ экскурсовода цеплял душу и будоражил воображение. Не знаю, удалось ли мне достичь такого результата в музее «Шпионский Токио», но если да, то потом стоит ожидать нормального постмузейного эффекта: вы должны вспоминать об этой экскурсии. Наверняка не о всей. Скорее всего, о каком-то одном или двух фактах или экспонатах. Пусть. Это уже немало. А если вам захочется не просто вернуться, а узнать что-то новое или дополнить экспозицию своего виртуального, воображаемого музея — пожалуйста: карты в руки.

Разве не может стоять в зале «Ниндзя» манекен бродячего монаха в шляпе ронин-гаса, которая так удачно скрывает лицо? Или почему бы не воссоздать там, пусть в миниатюре, обстановку классического «дома ниндзя», благо примеров уже множество? А сколько новых экспонатов может появиться в зале «Штабс-капитан Рыбников», учитывая, что изучение истории Русско-японской войны все еще продолжается? Секретные документы, форма и снаряжение шпионов, карты, макеты кораблей и взрывных устройств…

В экспозиции «Монах» многим, думается, было бы интересно взглянуть даже на макеты очень и очень разных памятников Василию Сергеевичу Ощепкову, уже установленных в нашей стране, и главное — тех, что пока не нашли достойного места. Куратор экскурсии видел их эскизы и жалеет, что это, увы, пока недоступно всем и каждому.

Запасники зала «Мартэн» пополняются столь интенсивно, что уж наверняка нашлось бы что еще показать и рассказать о Романе Николаевиче Киме, тем более что спектр его интересов, как мы теперь знаем, был невероятно широк. А представьте себе материалы по разведывательно-диверсионной школе Накано, о которой он хотел, да так и не успел написать книгу, или очередной рассекреченный эпизод противостояния чекистов и японской разведки, проиллюстрированный фотографиями, оружием, тайниковыми закладками…

Войдите в свой личный зал «Рамзай» и взгляните на восковую фигуру Зорге, одетого в то самое кожаное пальто, что хранится сейчас в запасниках Музея политической истории, и потрогайте мотоцикл «Цундапп», на котором он разбился у стены американского посольства в мае 1938 года… Нечто подобное удалось сделать создателям Музея криптографии в Москве — там есть «Улица Зорге — Зорге-штрассе» — с копией пальто, имитацией мотоцикла и многими отличными экспозиционными находками.

Многое можно придумать. Многое уже придумано. Главное, чтобы музей не закрывался навсегда. Спасибо за внимание!

Литература

Документы

Архив Государственного Дальневосточного университета (ГДВУ)

Ф. 117. Оп. 1. Д. 2294. Л. 5–6.

Архивный отдел МИД Японии

№ 1133.

Архив Университета Кэйо

Реестр учащихся 1906 года.

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ)

Ф. 102. Оп. 316. Д. 2396 (ОО 1904). Л. 236–248.

Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-14806. Л. 2—25.

Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-32333.

Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-37962. Л. 146.

Российский государственный архив Военно-морского флота (РГА ВМФ)

Ф. 1251. Оп. 1.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Ф. 562. Оп. 1. Ед. хр. 441.

Ф. 1234. Оп. 19. Д. 629. Л. 19.

Ф. 2180. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 110.

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ)

Ф. 3. Оп. 50. Ед. хр. 47. Л. 3, 4, 11–13, 15, 17–18, 21, 24, 27, 37, 44.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

РГАСПИ. Личные фонды видных деятелей советской эпохи. Ф. 558. Оп. 5. Книги из библиотеки И. В. Сталина с его пометками.

Ф. 588. Оп. 11. Д. 720. Ед. хр. 3. Л. 1.

Российский государственный исторический архив Дальнего Востока (РГИА ДВ)

Ф. 28. Оп. 1. Д. 255. Л. 4.

Ф. 1133. Оп. 2. Д. 1376. Л. 1—15.

Ф. 1646. Оп. 1. Д. 296. Л. 61 об. — 62.

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦА МО РФ)

Оп. 280. Д. 1. Л. 1—52.

Центральный архив Федеральной службы безопасности Российской Федерации (ЦА ФСБ РФ)

Д. Р-23731. Л. 34, 36, 38, 119.

Там же. Т. 1.

Д. Р-23744. Т. 2. Л. 317–318.

Книги и статьи

Авилов Р. С. Восточные курсы при Окружном штабе Приамурского военного округа (г. Хабаровск) в 1906–1913 гг. // Известия Восточного института. 2020. № 3 (47).

Авилов Р. С. «Какой вздор!»: Военный министр А. Н. Куропаткин о трудах японских националистов // Новейшая история России. 2020. Т. 10. № 4.

Авилов Р. С. Поездка помощника начальника Генерального штаба японской армии Каваками Сороку в Приамурский военный округ (1897 г.) // Вестник РУДН. 2020. № 4.

Акифьев И. Н. На далекий север: Из дневника кругосветного путешествия. СПб.: Типо-Литография «Евг. Тиле преемн.», 1904.

Алексеев М. А. «Верный Вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии: Кн. 1: 1933–1938 гг. М.: Алгоритм, 2020.

Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II: В 3 кн. М.: Русская разведка, 1998. Кн. 2.

Алексеев М. Лексика русской разведки: История разведки в терминах. М.: Родина, 2018.

Басов А. А. Инцидент в Оцу: Юридический и политический аспекты // Вестник Владимирского юридического института. 2011. № 18.

Великая победа: В 15 т. / Под общ. ред. С. Е. Нарышкина, А. В. Торкунова. М.: МГИМО — Университет, 2015. Т. 10: Война в эфире.

Георгиев Ю. В. Как И. В. Сталин изучал Японию // Проблемы Дальнего Востока. 2010. № 2.

Горбунов Е. А. Схватка с Черным драконом: Тайная война на Дальнем Востоке. М.: Вече, 2002 (Военные тайны ХХ века).

Горбылев А. М. Истоки совершенствования системы дзюудо Ощепкова // Хидэн: Боевые искусства и рукопашный бой: Научно-методический сборник: Вып. 7 / Сост. и пер. А. М. Горбылев. М.: Известия, 2011.

Горбылев А. М. История становления самбо: Т. 1: Введение в изучение становления самбо. М.: Авторская книга, 2021.

Горбылев А. М. Ниндзя: Первая полная энциклопедия. М.: Яуза, 2016.

Горбылев А. М. Путь невидимых: Подлинная история ниндзюцу. Минск: Харвест, 1999.

Дамаскин И. А. Сталин и разведка. М.: Вече, 2004 (Эпоха Сталина). С. 58.

Делоне А. Б., Куланов А. Е. Другой Зорге: История Исии Ханако. М.: Молодая гвардия, 2021.

Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. М.: Терра, 1996 (Секретные миссии).

Дневники святого Николая Японского: В 5 т. / Сост. К. Накамура. СПб.: Гиперион, 2004. Т. 5.

Зайцев Д. М. Инцидент Хвостова и Давыдова: Взгляд из Японии // Вестник ДВО РАН. 2005. № 4.

Зорихин А. Г. Деятельность органов военной разведки Японии против России на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Маньчжурии и Корее в 1874–1922 гг. // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. ДВФУ. Владивосток, 2020.

Зощенко М. М. Черный принц // Зощенко М. М. Полное собрание сочинений: В 7 т. М.: Время, 2008. Т. 6.

Иванов М. И. «Рамзай» выходит на связь // Проблемы Дальнего Востока. 1997. № 4.

Изместьев П. И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию. Варшава, 1910.

Кадзи М. Ветка сакуры в генеалогическом древе Менделеева: японская внучка Д. И. Менделеева // История Петербурга. 2015. № 1 (71).

Камминз Э. В поисках ниндзя. М.: Вече, 2017 (Путь к Востоку).

Кефели Я. И. Брандеры // Порт-Артур: Воспоминания участников. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955.

Ким Р. Н. Школа призраков. М.: Советский писатель, 2016.

Кимура Хироси. Портрет одного писателя. Советский писатель-детективщик. Загадки Романа Кима. Жизнь человека, имевшего три родины и ставшего игрушкой в руках судьбы // Бунгэй Синдзю. 1984. № 1.

Кириченко А. А. Японская разведка против СССР. М.: Вече, 2016 (Дело №).

Концевич Л. Р. О развитии традиционного корееведения в царской России (Историко-библиографический очерк) // Энциклопедия корейцев России: 140 лет в России / Под ред. Б. Цой. М.: РАЕН, 2003.

Корейский писатель Ким // Арзамасские новости. 2002. 22 февраля.

Кубасов Ф. В. Об одном документе из архива семьи Савамура: Фрегат «Аскольд» глазами лазутчика-ниндзя // http://japanstudies.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=576&Itemid=59

Кубасов Ф. В. Р. Н. Ким как зачинатель исследований ниндзюцу в отечественном японоведении // Материалы Международной конференции, посвященной известному исследователю Восточной Азии Роману Николаевичу Киму. М., 2017.

Кузнецов С. И. Первые русские ученики в Японии // Восток — Запад в контексте мировой истории: Взгляд из Сибири. Международная научная конференция (Иркутск, 21 апреля 2011 г.). Материалы. Иркутск: ИГУ, 2011.

Куланов А. Е. Роман Ким. М.: Молодая гвардия, 2016 («ЖЗЛ»).

Курбанов С. О. Первый преподаватель-кореевед Петербургского Императорского университета Ким Пёнок (1874 —?): неизвестные интервью начала XX века // Материалы XXIII научной конференции «Корейский полуостров в поисках мира и процветания». М.: РГГУ, 2019.

Лота В. И. За гранью возможного: Военная разведка России на Дальнем Востоке: 1918–1945 гг. М.: Кучково поле, 2008.

Лукашев М. Н. Сотворение самбо: Родиться в царской тюрьме и умереть в сталинской… М.: Будо-спорт, 2003.

Лухманов Д. А. Жизнь моряка. Л.: Лениздат, 1985.

Лухманова Н. А. Японцы и их страна. СПб.: Постоянная комиссия народных чтений, 1904.

Лухмановы — Колмогоровы — Адамовичи: Семейные хроники // Радио «Свобода», 26 мая 2013 г. // https://www.svoboda.org/a/25000426.html

Мозохин О. Б. Документы из монографии ВЧК — ОГПУ // https://mozohin.ru/article/a-15.html

Молодяков В. Э. Консервативная революция в Японии: Идеология и политика. М.: Восточная литература, 1999.

Моррис А. Благородство поражения: Трагический герой в японской истории. М.: Серебряные нити, 2001.

Муханов П. С. Дневник гардемарина: На фрегате «Аскольд» // https://vostlit.info/Texts/Dokumenty/Japan/XIX/1840-1860/Mucha-nov_P_S/text1.htm.

Накамура Синтаро. Японцы и русские: Из истории контактов / Под общ. ред. Б. Г. Сапожникова. М.: Прогресс, 1983.

О покушении на цесаревича Николая в Японии: Дневник цесаревича: Письмо императору Александру III и заключение врачей о покушении в Оцу // Русский вестник. 2017. 10 октября // http://www.rv.ru/content.php3?id=12275

Овчинников В. В. Девиз Рихарда Зорге // Российская газета. 2007. 13 июля.

Павлов Д. Б. Русско-японская война 1904–1905 гг.: Секретные операции на суше и на море. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив; Университетская книга-СПб, 2004.

Пильняк Б. А. Корни японского солнца: Путевые впечатления / Ноги к змее. Комментарии-глоссы: Р. Ким. Л.: Прибой, 1927.

Пильняк Б. А. Синее море // Пильняк Б. А. Полное собрание сочинений: В 6 т. М.: Терра — Книжный клуб, 2003. Т. 3.

Полутов А. В. Деятельность японской разведки во Владивостоке (1875–1902) // Россия и АТР. 2011. № 2.

Пути развития востоковедения на Дальнем Востоке России: Сборник статей и библиография / Сост. и отв. ред. А. С. Дыбовский. Владивосток: Изд-во Дальневосточного университета, 2014.

Русский архив: Великая Отечественная: В 29 т. Т. 18 (7–1). Советско-японская война 1945 года: История военно-политического противоборства двух держав в 30—40-е годы. Документы и материалы / Авт. — сост. В. Н. Вартанов и др. М.: Терра, 1997.

Савада К. Японские знакомые Бронислава Пилсудского // Известия института Бронислава Пилсудского // http://panda.bg.univ.gda.pl/ICRAP/ru/sawada.html

Семенов Ю. С. Пароль не нужен // Смена. 1967. № 19.

Семибратов В. К. Феномен уездного города: Малмыж в истории русской культуры. М.: Редкая птица, 2021.

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛаг: 1918–1956: Опыт художественного исследования: В 3 т. М.: ПРОЗАиК, 2008. Т. 1.

Специальная библиотека В. С. Ощепкова / Сост. и текст исслед. А. М. Горбылева. М.: Авторская книга, 2013 (Система дзюдо В. С. Ощепкова).

Судоплатов П. А. Разные дни тайной войны и дипломатии: 1941 год. М.: Олма-Пресс, 2001 (Спецслужбы).

Танака Такэюки. Утида Рёхэй: Взгляд на Россию // Япония: Ежегодник. 2012. № 41.

Хруцкая С. А. Любовь и шпионаж в эпоху модерна // Восточная коллекция. 2015. № 5.

Черепаховая флотилия: В Петербурге представили миниатюрные копии кораблей русского флота // Санкт-Петербургские ведомости. 2016. № 031 (5648). 24 февраля.

Чкнаверова А. А. К истории русско-японских отношений. М.: Компания «Спутник+», 2000.

Чувашских зоргинцев заметят в Москве // Молодежный курьер. 2000. № 13. 6—12 апреля.

Чудаков А. П. Спрашивая Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6.

Чхартишвили Г. Японский бог // https://snob.ru/profile/5232/blog/80975

Шкловский В. Б. Что мы знаем о Японии // Знамя. 1934. № 9.

Шлейкин Ю. В. Катя и Рихард: Тайны жены Зорге. История неоконченного поиска. Петрозаводск: Острова, 2017.

ЭПРОН: Документы по истории Экспедиции подводных работ особого назначения при ОГПУ СССР (1923–1931 гг.): Архивные документы и материалы / Отв. сост. В. С. Христофоров, А. П. Черепков и др. М.: Граница, 2015.

Японские раритеты: Знак члена Японско-русского общества // https://naslednik-dv.livejournal.com/8836.html

Дзоку. Гэндай си сирё [Источники по новейшей истории. Продолжение]. Т. 5.

Исии Ханако. Нингэн Дзоругэ. Токио: Кадокава сётэн, 2003.

Кайгун. Като Хирохару никки [Военно-морской флот. Дневники Като Хирохару]. Токио: Мисудзусёбо, 1994.

Урадзио тайикукайсюсай-но мото-ни дзюкэн то кёгикай кайсай («Пройдет соревнование по дзюдо и боксу, организованное Владивостокским обществом спорта») // Урадзио ниппо [Ежедневная владивостокская газета]. 1918. 23.02.

Der Fall Sorge // http://krimiserien.heimat.eu/fernsehspiele/1970-derfallsorge.htm

Hiroaki Kuromiya. The Mystery of Nomonhan, 1939 // The Journal of Slavic Military Studies. 2011. Vol. 24. P. 62–67.

Hoi-eun Kim. Cure for Empire: The «Conquer-Russia-Pill», Pharmaceutical Manufacturers, and the Making of Patriotic Japanese, 1904–1945 // https://www.cambridge.org/core/journals/medical-history/article/cure-for-empire-the-conquerrussiapill-pharmaceutical-manufacturers-and-the-making-of-patriotic-japanese-190445/443857CD420592DD3190B359CD41C3B9

Kulanov A. Roman Kim: The Ninja from the Lubianka // The Historian. Spring 2018. Vol. 80. Issue 1.

Виртуальный каталог музея «шпионский токио»

Зал «Ниндзя»

Экспонат № 1. Японско-русский словарь Гошкевича — Татибана, 1857 год

Экспонат № 2. Ятатэ в стиле хисяку-гата, с нэцкэ в виде черепа

Экспонат № 3. Ятатэ хиоги-гата с накладным изображением дракона

Экспонат № 4. Гравюра Утагава Хиросигэ с иллюстрацией эпизода похождений благородного разбойника Дзирайя, 1844–1845 годы

Экспонат № 5. Синоби тётин — «фонарь ниндзя», металлический, ориентировочно — начало ХХ века

Экспонат № 6. Гравюра укиё-э работы Кунитика Тоёхара с изображением актера кабуки Итикава Дандзюро в роли ниндзя Никки Дандзё, 1898 год

Зал «Штабс-капитан рыбников»

Экспонат № 7. «Сэйроган» — пилюли для завоевания России

Экспонат № 8. Свиток, каллиграфия работы Фукусима Ясумаса

Экспонат № 9. Гравюра Утагава Ёсимунэ II «Фукусима Ясумаса. Одинокий всадник в снегу», 1892–1893 годы

Экспонат № 10. Знак Японско-русского общества дружбы образца 1906 года

Экспонат № 11. Триптих работы Ёсикуни «Самопожертвование капитана Хиросэ», 1904 год

Экспонат № 12. Открытка с изображением С. О. Макарова и с его инскриптом на имя А. А. Сиги

Экспонат № 13. Триптих работы Тосимицу «Гибель адмирала Макарова», 1904 год

Экспонат № 14. Дело № 2396 Департамента полиции Секретного отделения о японце Куроно и других японцах, корейском посольстве, «Корейце» и китайском посольстве и о «Корейке» — Надежде Тимофеевне Ким, копия

Зал «Монах»

Экспонат № 15. Страница из Сэймонтё — «Тетради принесения клятвы» Кодокан о поступлении туда В. Ощепкова и Т. Попилёва, копия

Экспонат № 16. Настенное зеркало В. С. Ощепкова

Экспонат № 17. Керамическая пепельница В. С. Ощепкова

Экспонат № 18. Столовый нож В. С. Ощепкова

Экспонат № 19. Фото В. С. Ощепкова в кресле в шляпе и с тросточкой, подлинник, ориентировочно 1925 год

Экспонат № 20. Три групповых фотопортрета воспитанников Токийской православной семинарии разных лет — с 1907 по 1913 год, копии

Экспонат № 21. Материалы судебно-медицинской экспертизы по установлению изображения В. С. Ощепкова на предъявленных снимках, копии

Экспонат № 22. Фото В. С. Ощепкова с супругой Марией, ориентировочно 1925–1926 годы, подлинник

Экспонат № 23. Вырезка из японской книги с изображением броска «ката гурума», подаренная В. С. Ощепковым А. А. Будзинскому в 1935 году, подлинник

Экспонат № 24. Раскадровка выполнения приемов В. С. Ощепковым с ассистентами

Экспонат № 25. Диплом за I место на соревнованиях по штыковому бою среди комсостава Московского гарнизона на имя В. С. Ощепкова, 1930 год, подлинник

Экспонат № 26. Самбовки, подаренные В. С. Ощепковым своему ученику В. В. Сидорову, ориентировочно — 1935 год, подлинник

Экспонат № 27. Деревянный тренировочный нож В. С. Ощепкова, ориентировочно — 1935 год, подлинник

Экспонат № 28. «Статейный список» на М. С. Ощепкову, 1890–1904 годы, копия

Экспонат № 29. Дело № 1043 на «Секретного агента Развед. отдела штаба Сибирского военного округа тов. “Монаха”», 1923–1926 годы, копия

Экспонат № 30. Циркуляр главы японской полиции о «подозрительном русском» В. С. Ощепкове, 1926 год, копия

Экспонат № 31. Дело № 2641 УНКВД по Московской области по обвинению В. С. Ощепкова в шпионаже в пользу Японии, 1937 год, копия

Зал «Мартэн»

Экспонат № 32. Курительная трубка Р. Н. Кима

Экспонат № 33. Китайская телескопическая трубка, начало ХХ века

Экспонат № 34. Картина К. К. Зефирова «Водолазы. ЭПРОН», репродукция

Экспонат № 35. Книга Л. В. Рубинштейна «Тропа самурая», 1934 год

Экспонат № 36. Инскрипт Р. Н. Кима на имя Е. Г. Сокола

Экспонат № 37. Книга Р. Н. Кима «Три дома напротив, соседних два» с дарственной надписью автора, 1934 год

Экспонат № 38. Знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ (XV)»

Экспонат № 39. Орден Красной Звезды, копия

Экспонат № 40. Медаль «За победу над Японией», копия

Экспонат № 41. Личное дело Р. Н. Кима в издательстве «Иностранная литература», копия

Экспонат № 42. Справка УФСБ по Самарской области

Экспонат № 43. Газета «Арзамасские вести»

Экспонат № 44. Рекламный плакат пилюль «Дзинтан»

Экспонат № 45. Книга Р. Н. Кима «Штабные офицеры, совершившие сэппуку, живы», 1952 год

Зал «Рамзай»

Экспонат № 46. Удостоверение члена КПГ Р. Зорге

Экспонат № 47. Карта из домашнего кабинета Р. Зорге в Токио

Экспонат № 48. Самоварный набор с подносом и чашей

Экспонат № 49. Кресло из квартиры Е. А. Максимовой, другие вещи

Группа экспонатов № 50. Мотоциклетные очки Р. Зорге в футляре, ваза-конфетница, комод-тансу

Экспонат № 51. Кожаное пальто Р. Зорге

Экспонат № 52. Шелковое кашне Р. Зорге

Экспонат № 53. Тэнугуи

Экспонат № 54. Металлическая и деревянная пепельницы

Экспонат № 55. Золотые женские часы с браслетом

Экспонат № 56. Будильник

Группа экспонатов № 57. Фотоснимки видов Москвы работы Р. Зорге; письма Е. А. Максимовой сестре, копии; подборка сообщений советской прессы по делу Р. Зорге за 1964–1965 годы

Группа меморабилий из Петрозаводска. Открытки, присланные Р. Зорге Е. А. Максимовой в Москву, и другие вещи из семейного архива родственников Е. А. и М. А. Максимовых

Экспонат № 58. Поздравительный адрес рейхсминистра Риббентропа на имя Р. Зорге

Экспонат № 59. Скульптурный портрет Р. Зорге работы Исии Ханако

Экспонат № 60. Первое издание книги Исии Ханако «Нингэн Дзоругэ»

Экспонат № 61. Брошюра «Правда о деле коммунистической шпионской группы Одзаки — Зорге»

Экспонат № 62. Письмо Р. Зорге инспектору полиции Охаси

Группа экспонатов № 63. Картины Мияги Ётоку

Экспонат № 64. Письменный стол Б. Вукелича

Экспонат № 65. Фото Р. Зорге в юката работы В. Клингеберга, октябрь 1937 года

Группа экспонатов № 66. Фото Р. Зорге с принцем Титибу; материалы из японской газетной хроники

Экспонат № 67. Мини-постер с рекламой фильма «Предательство Германии. Дело доктора Зорге», 1955 год

Экспонат № 68. Афиша французского фильма «Кто вы, доктор Зорге?», 1961 год

Экспонат № 69. Буклет о съемках фильма «Шпион Зорге» с автографами режиссера Синода Масахиро и актрисы Ивасита Сима, 2003 год

Экспонат № 70. Книга О. Танина и Е. Иолка «Военно-фашистское движение в Японии», 1933 год

Экспонат № 71. Книга Т. О’Конроя «Японская угроза», 1934 год

Экспонат № 72. Военный русско-японский словарь, 1934 год

Экспонат № 73. Дело № 34-А/2-б/7 ГРУ ГШ ВС СССР о Р. Зорге, копия

Примечания

1

М.: Вече.

2

М.: Вече, 2014.

3

В миру Иван Дмитриевич Касаткин.

4

Все японские имена даются в принятой на Дальнем Востоке последовательности: сначала фамилия, потом имя (не Цзэдун Мао и Чен Ын Ким, а Мао Цзэдун и Ким Чен Ын) и во избежание искажений – без склонения по падежам. При написании используются правила «поливановской транслитерации»: не Тачибана Косай, а Татибана Косай, за исключением устоявшихся вариантов (Токио, а не Токё, Иокосука, а не Ёкосука и т. д.).

5

Ныне город Иокогама неподалеку от Токио.

6

Сейчас это район города Иокосука – чуть дальше от Токио, чем Иокогама.

7

СПб.: [б. и.], 1893–1897.

8

Речь идет, видимо, о той самой Митинага Эй, с которой встречался цесаревич и которую русские кликали по-разному. Во всяком случае, Лухманов сообщает, что в ресторане стоял большой фотографический портрет Николая II с собственноручной надписью: «Милой Ойя-сан на добрую память. Николай».

9

Перевод с японского Ф. В. Кубасова.

10

Перевод с японского А. Н. Мещерякова.

11

Хисамацу Садакото совсем недавно окончил французское военное училище Сен-Сир и почти всю дальнейшую карьеру связывал с Францией. Став военным атташе в Париже, за месяц до начала войны с Россией Хисамацу сумел добыть сверхсекретный оперативный план развертывания русской армии, а с началом войны предоставил свой замок Мацуяма на острове Сикоку для организации там крупнейшего лагеря для русских военнопленных.

12

Перевод с японского Ф. В. Кубасова.

13

В итоге японцам пришлось искать лекарство от сифилиса самим – именно в эти годы эксперименты в области сифилидологии начинал скандально известный, многократно выдвигавшийся на Нобелевскую премию микробиолог Ногути Хидэё. Именно он потом и станет национальным героем в своей области (весьма неоднозначным для неяпонцев, ибо вакцины испытывал на детях-сиротах), сам заразится сифилисом, но погибнет на боевом посту от другой болезни – малярии.

14

В некоторых воспоминаниях этот текст отличается от приведенного, но существенное различие только одно: не третий, а второй раз. Уровень же владения русским языком остается неизменным, ярко свидетельствующим об успехах восьмилетнего его изучения капитаном Хиросэ (в том числе пяти годах с погружением в стране носителей) и попытках переводить Пушкина.

15

Рукописный свиток с этим стихотворением – еще одна из важных меморабилий музея «Шпионский Токио».

16

Ф. В. Кубасов предполагает, что Роман Ким вовсе не обязательно сам читал указанные сочинения – ему могли быть известны всего лишь их названия по куда более распространенным работам, Фудзита Сэйко например, а остальное для такого писателя, как Ким, являлось делом техники: представить дело так, будто автор на самом деле сам хорошо знаком с самыми редкими и древними изданиями, посвященными ниндзюцу.

17

Ф. В. Кубасов замечает в связи с этим, что и иероглифы нин в записи указанной градации могут быть разными, и слово гэнин в понятии «слуга», «подчиненный» могло побудить Окусэ Хэйситиро воспринять используемые в Бансэнсюкай «соседские» понятия тю/гэ-но-синоби (по всей видимости, окказиональные словообразования, введенные конкретно автором этого текста) как термины иерархические.

18

В беседах с автором.

19

Роман Ким и сам очень неплохо рисовал. В архиве наследников его второй супруги – Мариам Самойловны Цын сохранилось несколько очень интересных рисунков, сделанных им во время нахождения в Лубянской тюрьме и переданных младшему сыну – Вивату.

20

Перевод с японского А. А. Долина.

21

Если верить легенде (весьма правдоподобной), шапка с прорезями для глаз – балаклава – появилась впервые именно здесь. Британские солдаты спасались в ней от морозного ветра.

22

По всей вероятности, это был маузер К-96 № 288707 образца 1920 года, известный как «Боло» – «Большевик», с укороченным до 99 миллиметров стволом. Большая часть таких пистолетов была продана в Советскую Россию, что и дало повод для необычного названия. Вероятно, таким же в 1932 году был награжден и Роман Ким.

23

Токонома – ниша в стене японского дома, важная часть интерьера его главной (или единственной) комнаты. Внутри на стену, как правило, вешается каллиграфический или живописный свиток какэмоно, или картина. На полку внизу обычно ставится цветочная композиция (икебана), статуэтка и т. п. Является своеобразным «красным углом» дома – входить в токонома запрещается, глава семьи или почетный гость всегда усаживается перед токонома спиной к ней.

24

Фусума – скользящая перегородка, состоящая обычно из легкой деревянной рамы, оклеенной бумагой, и делящая внутреннее пространство японского дома на комнаты или зоны.

25

Некоторые написаны на эсперанто.

26

Укиё-э – жанр японского искусства, черно-белые и цветные гравюры.

27

Гагаку – жанр японской традиционной (средневековой) музыки.

28

Бидзинга – общее название для произведений живописи и графики, изображающих женскую красоту в традиционном японском искусстве, например в укиё-э.

29

После его ухода на Запад начальник Главного управления кинопромышленности СССР Борис Шумяцкий отмечал, что Сталин «интересовался актером Инкижиновым, считая его весьма способным актером. Указал, что зря человек сбежал. Теперь, вероятно, локти грызет, да поздно». Шумяцкого расстреляли в 1938-м. «Грызущий локти» Инкижинов снялся в нескольких десятках европейских фильмов и тихо переселился на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа только в 1973 году.

30

Что касается российско-украинско-китайского телесериала «Зорге», к сожалению, вышедшего на экраны в 2017 году, то достаточно сказать, что историки прозвали его «Позорге».

31

Петр Иванович Ивашутин (1909–2002) – в то время секретарь ЦК КПСС, председатель КГБ СССР, начальник ГРУ ГШ ВС СССР – соответственно.

Комментарии

1

Накамура Синтаро. Японцы и русские: Из истории контактов / Под общ. ред. Б. Г. Сапожникова. М.: Прогресс, 1983. С. 182.

2

Накамура Синтаро. Японцы и русские: Из истории контактов / Под общ. ред. Б. Г. Сапожникова. М.: Прогресс, 1983. С. 183–184.

3

РГА ВМФ. Ф. 1251. Оп. 1.

4

Горбылев А. М. Путь невидимых: Подлинная история ниндзюцу. Минск: Харвест, 1999. Цит. по: https://sport.wikireading.ru/8731.

5

По материалам доклада Ф. В. Кубасова «Об одном документе из архива семьи Савамура: Фрегат “Аскольд” глазами лазутчика-ниндзя» // http://japanstudies.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=576&Itemid=59.

6

Муханов П. С. Дневник гардемарина: На фрегате «Аскольд» // https://vostlit.info/Texts/Dokumenty/Japan/XIX/1840-1860/Muchanov_P_S/text1.htm.

7

Басов А. А. Инцидент в Оцу: Юридический и политический аспекты // Вестник Владимирского юридического института. 2011. № 18. С. 210–213.

8

О покушении на цесаревича Николая в Японии: Дневник цесаревича: Письмо императору Александру III и заключение врачей о покушении в Оцу // Русский вестник. 2017. 10 октября // http://www.rv.ru/content.php3?id=12275.

9

https://romanov-center.ru/Documents/japan.htm.

10

https://romanov-center.ru/Documents/japan.htm.

11

Лухманов Д. А. Жизнь моряка. Л.: Лениздат, 1985 // https://litresp.ru/chitat/ru/Л/luhmanov-dmitrij-afanasjevich/zhiznj-moryaka.

12

Черепаховая флотилия: В Петербурге представили миниатюрные копии кораблей русского флота // Санкт-Петербургские ведомости. 2016. № 031 (5648). 24 февраля // https://topspb.tv/news/2018/06/4/cherepahovaya-flotiliya-v-peterburge-predstavili-miniatyurnye-kopii-korablej-russkogo-flota/.

13

Лухманова Н. А. Японцы и их страна. СПб.: Постоянная комиссия народных чтений, 1904 // http://az.lib.ru/l/luhmanowa_n_a/text_1904_yapontzy_i_ih_atrana.shtml.

14

Лухмановы – Колмогоровы – Адамовичи: Семейные хроники // Радио «Свобода», 26 мая 2013 г. // https://www.svoboda.org/a/25000426.html.

15

Зайцев Д. М. Инцидент Хвостова и Давыдова: взгляд из Японии // Вестник ДВО РАН. 2005. № 4. С. 42.

16

Зайцев Д. М. Инцидент Хвостова и Давыдова: взгляд из Японии // Вестник ДВО РАН. 2005. № 4. С. 43.

17

Зайцев Д. М. Инцидент Хвостова и Давыдова: взгляд из Японии // Вестник ДВО РАН. 2005. № 4. С. 45.

18

См.: http://pympekep.ru/forum/viewtopic.php?t=5543332.

19

Ввиду особенности темы «оружия ниндзя» предлагаем всем интересующимся обратиться к профильным изданиям, например, работам Ф. В. Кубасова. См. также: Горбылев А. М. Ниндзя: Первая полная энциклопедия. М.: Яуза, 2016.

20

Зорихин А. Г. Деятельность органов военной разведки Японии против России на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Маньчжурии и Корее в 1874–1922 гг. // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. ДВФУ. Владивосток, 2020. С. 29.

21

Зорихин А. Г. Деятельность органов военной разведки Японии против России на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Маньчжурии и Корее в 1874–1922 гг. // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. ДВФУ. Владивосток, 2020. С. 32–33.

22

Зорихин А. Г. Деятельность органов военной разведки Японии против России на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Маньчжурии и Корее в 1874–1922 гг. // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. ДВФУ. Владивосток, 2020. С. 34–35.

23

Авилов Р. С. Поездка помощника начальника Генерального штаба японской армии Каваками Сороку в Приамурский военный округ (1897 г.) // Вестник РУДН. 2020. № 4. С. 936–946.

24

Зорихин А. Г. Деятельность органов военной разведки Японии против России на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Маньчжурии и Корее в 1874–1922 гг. // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. ДВФУ. Владивосток, 2020. С. 36.

25

Зорихин А. Г. Деятельность органов военной разведки Японии против России на Дальнем Востоке, в Забайкалье, Сибири, Маньчжурии и Корее в 1874–1922 гг. // Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. ДВФУ. Владивосток, 2020. С. 39.

26

Hoi-eun Kim. Cure for Empire: The «Conquer-Russia-Pill», Pharmaceutical Manufacturers, and the Making of Patriotic Japanese, 1904—45 // https://www.cambridge.org/core/journals/medical-history/article/cure-for-empire-the-conquerrussiapill-pharmaceutical-manufacturers-and-the-making-of-patriotic-japanese-190445/443857CD420592DD3190B359CD41C3B9.

27

См. для примера труды: Козловский Н. И. Статистические данные о потерях русской армии от болезней и ранений в войну с Японией 1904–1905 гг. СПб., 1911 г.; Тарасов М. О. Сведения о потерях в Русско-японской войне 1904–1905 гг. в отечественной историографии // Молодой ученый. 2018. № 20 (206). С. 363–366; Гладких П. Ф. Медицинская служба русской армии в Русско-японской войне 1904–1905 гг. // Медико-биологические и социально-психологические проблемы безопасности в чрезвычайных ситуациях. 2016 г. // https://doi.org/10.25016/2541-7487-2016-0-3-5-17.

28

Hoi-eun Kim. Op. cit.

29

Hoi-eun Kim. Op. cit.

30

Семибратов В. К. Феномен уездного города: Малмыж в истории русской культуры. М.: Редкая птица, 2021. С. 246, 250.

31

Накамура Синтаро. Указ. соч. С. 256.

32

Накамура Синтаро. Указ. соч. С. 257.

33

Японские раритеты: Знак члена Японско-русского общества // https://naslednik-dv.livejournal.com/8836.html.

34

Здесь и далее цит. по: Танака Такэюки. Утида Рёхэй: Взгляд на Россию // Япония: Ежегодник. 2012. № 41. С. 390–412.

35

Среди лучших произведений на эту тему см.: Молодяков В. Э. Консервативная революция в Японии: Идеология и политика. М.: Восточная литература, 1999. Также можно порекомендовать работы Р. С. Авилова, которые будут цитироваться далее.

36

Авилов Р. С. Восточные курсы при Окружном штабе Приамурского военного округа (г. Хабаровск) в 1906–1913 гг. // Известия Восточного института. 2020. № 3 (47). С. 17.

37

Авилов Р. С. «Какой вздор!»: Военный министр А. Н. Куропаткин о трудах японских националистов // Новейшая история России. 2020. Т. 10. № 4. С. 876.

38

Во избежание возможных обвинений в злонамеренном цинизме сообщаю, что честь первого использования этого неоднозначного каламбура применительно к Хиросэ Такэо принадлежит знаменитому писателю Борису Акунину: Чхартишвили Г. Японский бог // https://snob.ru/profile/5232/blog/80975.

39

Камминз Э. В поисках ниндзя. М.: Вече, 2017 (Путь к Востоку). С. 22–23.

40

Моррис А. Благородство поражения: Трагический герой в японской истории. М.: Серебряные нити, 2001. С. 118.

41

Полутов А. В. Деятельность японской разведки во Владивостоке (1875–1902) // Россия и АТР. 2011. № 2. С. 216.

42

Накамура Синтаро. Указ. соч. С. 286.

43

Накамура Синтаро. Указ. соч. С. 287.

44

Накамура Синтаро. Указ. соч. С. 289.

45

Хруцкая С. А. Любовь и шпионаж в эпоху модерна // Восточная коллекция. 2015. № 5. С. 84.

46

Хруцкая С. А. История любви эпохи модерн (Ариадна Ковальская и Хиросе Такео) // Кортик: Флот. История. Люди. 2007. № 5. С. 22.

47

Кефели Я. И. Брандеры // Порт-Артур: Воспоминания участников. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955. С. 282–283.

48

Хруцкая С. А. Любовь и шпионаж в эпоху модерна. С. 88–89.

49

Хруцкая С. А. История любви эпохи модерн (Ариадна Ковальская и Хиросе Такео). С. 24.

50

Хруцкая С. А. Любовь и шпионаж в эпоху модерна. С. 89.

51

Кефели Я. И. Указ. соч. С. 282–283.

52

Хруцкая С. А. Любовь и шпионаж в эпоху модерна. С. 82.

53

Цит. по: Хиросэ-тюса // https://www.nihongunka.com/songs/hirose_chuusa.

54

Кадзи М. Ветка сакуры в генеалогическом древе Менделеева: японская внучка Д. И. Менделеева // История Петербурга. 2015. № 1 (71). С. 12.

55

Дневники святого Николая Японского: В 5 т. / Сост. К. Накамура. СПб.: Гиперион, 2004. Т. 5. С. 576.

56

Здесь и далее цит. по: ГА РФ. Ф. 102. Оп. 316. Д. 2396 (ОО 1904). Л. 236–248.

57

Павлов Д. Б. Русско-японская война 1904–1905 гг.: Секретные операции на суше и на море. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив; Университетская книга-СПб, 2004. С. 42.

58

Концевич Л. Р. О развитии традиционного корееведения в царской России (Историко-библиографический очерк) // Энциклопедия корейцев России: 140 лет в России / Под ред. Б. Цой. М.: РАЕН, 2003. С. 77—102 (библиогр. – С. 96—102).

59

Французский дипломат Морис Палеолог, лично знавший Манасевича-Мануйлова, дал ему почти поэтическую характеристику: «Ум у него быстрый и изворотливый… совести у него ни следа. Он в одно время и шпион, и сыщик, и пройдоха, и жулик, и шулер, и подделыватель, и развратник… а вообще милейший человек… У этого прирожденного пирата есть страсть к приключениям и нет недостатка в мужестве». Цит. по: Павлов Д. Б. Указ. соч. С. 208.

60

Павлов Д. Б. Указ. соч. С. 42–43.

61

Алексеев М. Лексика русской разведки: История разведки в терминах. М.: Родина, 2018. С. 147.

62

Курбанов С. О. Первый преподаватель-кореевед Петербургского Императорского университета Ким Пёнок (1874 —?): неизвестные интервью начала XX века // Материалы XXIII научной конференции «Корейский полуостров в поисках мира и процветания». М.: РГГУ, 2019. С. 92.

63

Акифьев И. Н. На далекий север: Из дневника кругосветного путешествия. СПб.: Типо-Литография «Евг. Тиле преемн.», 1904. С. 158.

64

«16 сентября 1900 года нам отвели квартиру у одного поселенца, столяра Плессак (так в тексте. – А. К.). Это была просторная, чистенькая комната с прекрасной мебелью из наплыва… Наш хозяин – отличный столяр. Он имеет здесь мастерскую и работает превосходную мебель, которую сбывает во Владивосток и Николаевск. Эта мебель ценится очень высоко. Плессак составил себе небольшое состояние и живет очень недурно». Там же. С. 154.

65

Владивосток. 1891. 2 июня.

66

Изместьев П. И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию. Варшава, 1910. С. 28.

67

Здесь и далее цит. по: Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II: В 3 кн. М.: Русская разведка, 1998. Кн. 2. C. 210–212.

68

Кузнецов С. И. Первые русские ученики в Японии // Восток – Запад в контексте мировой истории: Взгляд из Сибири: Международная научная конференция (Иркутск, 21 апреля 2011 г.): Материалы. Иркутск: ИГУ, 2011. С. 206–215.

69

Дневники святого Николая Японского: В 5 т. Т. 5. C. 517.

70

Урадзио тайикукайсюсай-но мото-ни дзюкэн то кёгикай кайсай («Пройдет соревнование по дзюдо и боксу, организованное Владивостокским обществом спорта») // Урадзио ниппо [Ежедневная владивостокская газета]. 1918. 23.02. С. 3. Пер. А. М. Горбылева.

71

Дзоку. Гэндай си сирё [Источники по новейшей истории. Продолжение]. Т. 5; Кайгун. Като Хирохару никки [Военно-морской флот. Дневники Като Хирохару]. Токио: Мисудзусёбо, 1994. С. 5. Пер. А. М. Горбылева.

72

Лукашев М. Н. Сотворение самбо: Родиться в царской тюрьме и умереть в сталинской… М.: Будо-спорт, 2003. С. 7—10.

73

Алексеев М. Лексика русской разведки. С. 67.

74

Лота В. И. За гранью возможного: Военная разведка России на Дальнем Востоке: 1918–1945 гг. М.: Кучково поле, 2008. С. 33–34; Лукашев М. Н. Указ. соч. С. 19.

75

Цит. по: Камминз Э. Указ. соч. С. 237.

76

Лукашев М. Н. Указ. соч. С. 35.

77

Лукашев М. Н. Указ. соч. С. 28.

78

Специальная библиотека В. С. Ощепкова / Сост. и текст исслед. А. М. Горбылева. М.: Авторская книга, 2013 (Система дзюдо В. С. Ощепкова). С. 42–43.

79

Горбылев А. М. История становления самбо: Т. 1: Введение в изучение становления самбо. М.: Авторская книга, 2021. С. 251–261.

80

Горбылев А. М. Истоки совершенствования системы дзюудо Ощепкова // Хидэн: Боевые искусства и рукопашный бой: Научно-методический сборник. Вып. 7 / Сост. и пер. А. М. Горбылев. М.: Известия, 2011. С. 278–279.

81

Горбылев А. М. История становления самбо. Т. 1. С. 266.

82

РГИА ДВ. Ф.1133. Оп.2. Д.1376. Л. 1—15.

83

Дорошевич В. М. Сахалин (Каторга). М.: Типография Товарищества И. Д. Сытина, 1903. С. 17.

84

Здесь и далее цит. по: ЦА МО РФ. Оп. 280. Д. 1. Л. 1—52.

85

Архивный отдел МИД Японии. № 1133. Пер. с яп. Э. Имамура.

86

Здесь и далее следственное дело В. С. Ощепкова цит. по: ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-14806. Л. 2—25.

87

ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-37962. Л. 146.

88

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛаг: 1918–1956: Опыт художественного исследования: В 3 т. М.: ПРОЗАиК, 2008. Т. 1. С. 566.

89

ГА РФ. Ф. 10035. Оп. 1. Д. П-14806. Л. 21–22.

90

Лукашев М. Н. Указ. соч. С. 18.

91

Подробнее см.: Куланов А. Е. Роман Ким. М.: Молодая гвардия, 2016 («ЖЗЛ»).

92

Кимура Хироси. Портрет одного писателя. Советский писатель-детективщик. Загадки Романа Кима. Жизнь человека, имевшего три родины и ставшего игрушкой в руках судьбы // Бунгэй Синдзю. 1984. № 1. Пер. с яп. В. А. Бушмакина.

93

Kulanov A. Roman Kim: The Ninja from the Lubianka // The Historian. Spring 2018. Vol. 80. Issue 1. P. 9—33.

94

Кубасов Ф. В. Р. Н. Ким как зачинатель исследований ниндзюцу в отечественном японоведении // Материалы Международной конференции, посвященной известному исследователю Восточной Азии Роману Николаевичу Киму. М., 2017. С. 41.

95

РГИА ДВ. Ф. 28. Оп. 1. Д. 255. Л. 4.

96

Архив Университета Кэйо. Реестр учащихся 1906 года.

97

Архив ГДВУ. Ф. 117. Оп. 1. Д. 2294. Л. 5–6.

98

РГИА ДВ. Ф. 1646. Оп. 1. Д. 296. Л. 61 об. – 62.

99

Под странным и неверным именем «Ким-Мартэн» он попал в базу данных кадрового состава ОГПУ – НКВД: https://nkvd.memo.ru/index.php/Ким-Мартэн,_Роман_Николаевич.

100

Пильняк Б. А. Корни японского солнца: Путевые впечатления / Ноги к змее. Комментарии-глоссы: Р. Ким. Л.: Прибой, 1927. С. 30.

101

Пильняк Б. А. Корни японского солнца: Путевые впечатления / Ноги к змее. Комментарии-глоссы: Р. Ким. Л.: Прибой, 1927. С. 134–135.

102

РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 19. Д. 629. Л. 19.

103

Ким Р. Н. Школа призраков. М.: Советский писатель, 2016. С. 257–258.

104

Ким Р. Н. Школа призраков. М.: Советский писатель, 2016. С. 256.

105

Горбылев А. М. Ниндзя: Первая полная энциклопедия. С. 26.

106

Горбылев А. М. Ниндзя: Первая полная энциклопедия. С. 26.

107

Ким Р. Н. Указ соч. С. 259.

108

Ким Р. Н. Указ соч. С. 266.

109

Чкнаверова А. А. К истории русско-японских отношений. М.: Компания «Спутник+», 2000. С. 19.

110

Hiroaki Kuromiya. The Mystery of Nomonhan, 1939 // The Journal of Slavic Military Studies. 2011. Vol. 24. P. 62–67.

111

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23731. Л. 38.

112

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23731. Л. 34, 36, 119.

113

Семенов Ю. С. Пароль не нужен // Смена. 1967. № 19. С. 18.

114

Зощенко М. М. Черный принц // Зощенко М. М. Полное собрание сочинений: В 7 т. М.: Время, 2008. Т. 6.

115

Пильняк Б. А. Синее море // Пильняк Б. А. Полное собрание сочинений: В 6 т. М.: Терра – Книжный клуб, 2003. Т. 3.

116

ЭПРОН: Документы по истории Экспедиции подводных работ особого назначения при ОГПУ СССР (1923–1931 гг.): Архивные документы и материалы / Отв. сост. В. С. Христофоров, А. П. Черепков и др. М.: Граница, 2015. С. 455–457.

117

ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23731. Т. 1. Л. 263.

118

Зощенко М. М. Указ. соч.

119

ЭПРОН: Документы по истории Экспедиции подводных работ особого назначения при ОГПУ СССР… С. 253.

120

Шкловский В. Б. Что мы знаем о Японии // Знамя. 1934. № 9. С. 250–255.

121

Чудаков А. П. Спрашивая Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6. С. 101.

122

РГАЛИ. Ф. 562. Оп. 1. Ед. хр. 441.

123

РГАЛИ. Ф. 2180. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 110.

124

Накамура Синтаро. Указ. соч. С. 260.

125

Накамура Синтаро. Указ. соч. С. 270.

126

Савада К. Японские знакомые Бронислава Пилсудского // Известия института Бронислава Пилсудского // http://panda.bg.univ.gda.pl/ICRAP/ru/sawada.html.

127

Здесь и далее документы цит. по: ЦА ФСБ РФ. Д. Р-23731. Т. 1.

128

Цит. по: Кириченко А. А. Японская разведка против СССР. М.: Вече, 2016 (Дело №). С. 308–309.

129

Дамаскин И. А. Сталин и разведка. М.: Вече, 2004 (Эпоха Сталина). С. 58.

130

Горбунов Е. А. Схватка с Черным драконом: Тайная война на Дальнем Востоке. М.: Вече, 2002 (Военные тайны ХХ века). С. 48.

131

Судоплатов П. А. Разные дни тайной войны и дипломатии: 1941 год. М.: Олма-Пресс, 2001 (Спецслужбы). С. 376.

132

Судоплатов П. А. Разные дни тайной войны и дипломатии: 1941 год. М.: Олма-Пресс, 2001 (Спецслужбы). С. 378.

133

Великая победа: В 15 т. / Под общ. ред. С. Е. Нарышкина, А. В. Торкунова. М.: МГИМО – Университет, 2015. Т. 10: Война в эфире. С. 67.

134

Кимура Хироси. Портрет одного писателя. Советский писатель-детективщик. Загадки Романа Кима. Жизнь человека, имевшего три родины и ставшего игрушкой в руках судьбы // Бунгэй Синдзю. 1984. № 1. Пер. с яп. В. А. Бушмакина.

135

Корейский писатель Ким // Арзамасские новости. 2002. 22 февраля.

136

Мозохин О. Б. Документы из монографии ВЧК – ОГПУ // https://mozohin.ru/article/a-15.html.

137

«Рихард Зорге никогда не был Адольфовичем»: казанец пожаловался на мемориальную доску с ошибкой // https://realnoevremya.ru/news/225085-v-kazani-ustanovili-dosku-s-oshibkoy-v-otchestve-zorge.

138

Здесь и далее воспоминания Исии Ханако приводятся по изданию: Исии Ханако. Нингэн Дзоругэ. Токио: Кадокава сётэн, 2003. Пер. с яп. А. Б. Делоне.

139

Алексеев М. А. «Верный Вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии. Кн. 1: 1933–1938 гг. М.: Алгоритм, 2020. С. 435.

140

Русский архив: Великая Отечествен

141

Алексеев М. А. «Верный Вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии. Кн. 1. С. 406.

142

Алексеев М. А. «Верный Вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии. Кн. 1. С. 351.

143

Алексеев М. А. «Верный Вам Рамзай»: Рихард Зорге и советская военная разведка в Японии. Кн. 1. С. 406–407, 413–414, 421–422.

144

Подробнее см.: Делоне А. Б., Куланов А. Е. Другой Зорге: История Исии Ханако. М.: Молодая гвардия, 2021.

145

Генеральное консульство Российской Федерации в Бонне (Германия): Новости: О мероприятии по передаче самовара Р. Зорге // https://bonn.mid.ru/ru/press-centre/news/o_meropriyatii_po_peredache_samovara_r_zorge/.

146

Чувашских зоргинцев заметят в Москве // Молодежный курьер. 2000. № 13. 6—12 апреля.

147

Шлейкин Ю. В. Катя и Рихард: Тайны жены Зорге. История неоконченного поиска. Петрозаводск: Острова, 2017.

148

Дикин Ф., Стори Г. Дело Рихарда Зорге. М.: Терра, 1996 (Секретные миссии). С. 296–297.

149

Der Fall Sorge // http://krimiserien.heimat.eu/fernsehspiele/1970-derfallsorge.htm.

Content

Александр Куланов
Музей «Шпионский Токио»

Предисловие

Часть 1 Ниндзя против русских

Словарная форма

Боевой пловец Савамура

Врубиться в историю

Ниндзя-черепашечники

Особый отряд правительственной связи

Зал «Ниндзя»

Пером и шпагой. Вариант ниндзя

Неверный луч синоби

Ниндзя Никки

Самый простой экспонат

Часть 2 Имя им — легион?

Зал «Штабс-капитан Рыбников»

Всадник Евразии

Дружить с драконом

Капитан Сорви-голова

Загадка одной открытки

Дело «Корейки»

Часть 3 «Православный ниндзя»

Зал «Монах»

История одного зеркала, или Зеркало одной истории

Фото на память

Меморабилии досамбистской эпохи

Дела эти скорбные

Часть 4 Советский ниндзя Роман Ким

Мугэй мумэй

От синоби к ниндзя

Профессионал

Зал «Мартэн»

Трубка Кима

Трубка Чена

Встреча принцев в Балаклаве

История о том, как красноармеец, чекист и панцирный демон Японию изучали

Дракон – Соколу

«Мои читатели»

Ордена по цене лома

Почетный чекист

Красная Звезда

За победу над Японией

Поволжские сказки

Арзамас

Полковник Дзинтан

Часть 5 Рихард Зорге. Музей, которого нет

Зал «Рамзай»

Москва – Чебоксары

Санкт-Петербург – Петрозаводск

Япония

Где-то

Кинозоргиана

Япония в сталинском шкафу

Люди гибли за словарь

Возвращение «Рамзая»

Эпилог

Литература

Документы

Книги и статьи

Виртуальный каталог музея «шпионский токио»

Зал «Ниндзя»

Зал «Штабс-капитан рыбников»

Зал «Монах»

Зал «Мартэн»

Зал «Рамзай»

Примечания

Комментарии