Аннетте Бьергфельдт

Песнь песней на улице Палермской

© Чеканский А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Первая часть

До мажор

Allegro ma non troppo

(Не слишком быстро)

Время чудес

Когда Филиппа умерла в первый раз, нам с Ольгой только-только исполнилось по семь лет.

Старшая наша сестра потеряла сознание совершенно внезапно. Упала в дыру во времени и на кончиках пальцев перебралась в мир чистого света по ту сторону. Там вокруг нее бесчисленными рядами проплывали души умерших, и она стала одной из них.

Мать моя призвала батюшку из храма Александра Невского, что на улице Бредгаде. Комнату Филиппы в доме на Палермской улице заполонили молитвенные венки, церковнославянская речь – и другие члены нашей семьи. Моя сестра-двойняшка Ольга сидела на кровати и плакала. И глаза у нее стали еще зеленее обычного. А у изголовья кровати в своем шлафроке, пропахшем индийскими огурчиками для маринада, стояла наша русская бабушка Варинька.

Мне самой ранее не доводилось присутствовать при событии сверхъестественном, и в душе у меня боролись глубокая ревность к Филиппе, потому что Господь предпочел ее компанию моей, и страх потерять старшую сестру навсегда. Запах ли индийских огурчиков, молитвы ли священнослужителя или папины руки вернули Филиппу к жизни, мне не ведать, но старшая наша сестра вновь открыла глаза, находясь на руках у отца.

– Случилось чудо! – крикнула Ольга.

– Да, – прошептала моя мать. – Открой окно! Твоей сестре нужен свежий воздух.

И, упав на колени, она поблагодарила батюшку. Тот еще раз благословил Филиппу, собрал молитвенные венки и покинул комнату. А я покосилась на бабушку, за всю процедуру не удостоившую своего соотечественника ни единым взглядом. По словам Вариньки, вся эта болтовня о рабах божьих есть не что иное, как сплошная дурь и бред сумасшедшего.

– Какайя лош! Мошенничество и надувательство.

Ни на каких духов не следует обращать внимания. Даже ночные наши грезы интерпретировались бабушкой как засоряющие мозг туманные бредни.

– Сны снятся, только если вечером скушать испорченных голубцов.

Бо́льшая часть бабушкиных родственников сгинули в царскую, ленинскую и сталинскую эпохи. Так что время чудес наверняка миновало.

* * *

Бабушка моя, Варинька Совальская, родилась в одна тысяча девятисотом году. В дышащем на ладан семейном цирке, прямо посреди пашни, где-то к востоку от Санкт-Петербурга.

Она на собственном опыте и шкуре убедилась, что магия есть иллюзия, которую необходимо подпитывать тяжелым каждодневным трудом. Цирковые кони валились с копыт, когда плелись по манежу в промозглом шатре, а от шпрехшталмейстера, моего прадеда Игоря, несло водкой и нижним дамским духом. Артисты от голода просто-напросто не смогли бы выступать, если бы не скромные, но все же запасы еды.

Единственной надеждой семейного предприятия привлечь публику был гиппопотам, которого отец Вариньки, обуянный манией величия, выписал в Санкт-Петербург, куда гиппопотама доставили морским путем в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году. И где цирк Совальской в силу неумения его хозяев правильно выбирать время и место деятельности оказался аккурат в момент всеобщей забастовки.

Вообще-то прадед мой собирался выписать слона в одном польском зоопарке, который, по выражению Вариньки, распродавал своих питомцев быстрее, чем кобыла успеет помочиться. По идее, собравшиеся наконец-то с духом хозяева слона должны были погрузить его на борт сухогруза в Данциге и затем доставить в торговый порт Санкт-Петербурга, а точнее, к причалу номер двадцать шесть.

В последующие несколько месяцев Игорь говорил только о будущем приобретении. О Слоне с большой буквы С. О том, какое великолепное будущее всех их ожидает. О цирковом номере мирового класса, который он лично создаст с этим замечательным существом. Слон станет гвоздем программы. И никогда больше им не придется отходить ко сну с урчащими от голода желудками. ТЕПЕРЬ наступит прорыв.

Наконец пришел день, когда ожидалось прибытие судна со Слоном. Прадед взял с собой в порт Вариньку и широкоплечую силачку Светлану. Светлана могла поднять любую тяжесть и умела водить грузовик. Полный надежд, Игорь стоял на молу и щурился на солнце, пока сухогруз причаливал под безоблачным небом. Кран медленно поднял деревянный ящик из чрева судна на верхнюю палубу, а потом начал опускать его на причал.

– Ми шдйом слона! Мы ждем нашего слона! СЛОНА! – гордо объявлял Игорь окружающей толпе, состоявшей из поденщиков вперемешку с безработными моряками. Ящик все еще висел в воздухе, напряжение нарастало.

Довольно скоро, впрочем, выяснилось – что-то не так.

Чем ближе к земле приближался ящик, тем сильнее он уменьшался в размерах.

– Слон сел после стирки, – бурчала Варинька всякий раз, когда по нашему с Ольгой настоянию рассказывала эту историю.

Ибо когда Светлана вскрыла этот маленький-премаленький ящик, все присутствующие увидели серого в крапинку бегемота с крохотными розовыми ушками и раскрытой пастью с огромными зубами, которая источала дурной запах.

Игорь плевался, ругался, топал ногами и на чем свет стоит проклинал всю Польшу целиком и данцигский зоопарк в частности. Но вскоре он устало махнул рукой и вперил взгляд в бегемота, чья полная надежд морда как раз появилась над краем ящика.

Мой прадед полез было в карман пальто за своей фляжкой, но тот оказался пуст. Капитан порта, также прибывший к месту знаменательного события и слышавший посвященные прибывающему слону эпитеты в превосходной степени, сжалился над незадачливым покупателем. Он выудил из своего кармана бутылку водки и дал директору цирка выпить.

Пробыв около четверти часа в унынии, Игорь воспрял духом и выпрямил спину:

– Варинька! Светлана! Слоны – это банальщина. Тривиальна… Саурьядна! Ординарно! Их же повсюду увидишь. В цирке Чинизелли они кишмя кишат. А вот БЕГЕМОТ! Бегемота ни у кого нет.

Варинька и Светлана молча глазели на него.

Грузовик, на котором они собирались транспортировать бегемота, не пожелал заводиться. И этот солнечный день, начинавшийся так красиво, с мечты о Слоне с большой буквы, кончился тем, что Игорь, Варинька и Светлана, оставив машину на причале, отправились в долгий путь через весь Санкт-Петербург к цирку Совальской с вонючим бегемотом на буксире.

– Выше головы, дамы! Это же потрясающая реклама! – приговаривал Игорь, шагая мимо глазеющих на процессию зевак.

Те смеялись, качали головами или саркастически приподнимали шляпы.

– Ну погодите. Публика к нам валом повалит! Мы цирк Чинизелли затмим!

Цирк Чинизелли им, разумеется, затмить не удалось, но надо отдать должное моему прадеду, обладавшему уникальной способностью любое свое фиаско представлять так, будто апельсины сыплются с неба ему в тюрбан. Страсть к самовозвеличиванию постепенно переросла в болезнь, ему просто требовалось, чтобы все вокруг падали перед ним ниц, восхищаясь каждой его ошибкой.

Неделю спустя Варинька бегала по городу среди анархистов, агитаторов из числа фабричных рабочих и кроваво-красных стягов и расклеивала рекламные афиши с бегемотом.

В том же году разразилась мировая война. Царь подавил мятеж своих подданных и повелел сменить прежнее название стольного града на более привычное русскому уху – Петроград.

Впрочем, Варинька вряд ли обратила на эти события особое внимание, ибо в конце сезона к труппе присоединился молодой лилипут по имени Вадим. И они вдвоем взялись дрессировать бегемота. Вадим мастерски выполнял сальто-мортале и прыжки на батуте и скоро ввел гиппопотама в свой номер. И пока в Европе бушевала война, эти трое – Вадим, Варинька и бегемот – стали неразлучны.

В начале Варинька даже не могла определить, кем сильнее восхищается – виртуозным артистом Вадимом или бегемотом, которого, судя по всему, ничуть не трогало то обстоятельство, что он не был слоном, которого выписывал прадед Игорь.

Но через пару месяцев от сомнений в сердце Вариньки не осталось и следа, и Вадим переселился в ее потрепанный всеми ветрами цирковой вагончик. Он стал первым человеком, на которого она могла положиться и кому могла полностью доверять, после того как в девятилетнем возрасте лишилась матери.

У моей бабушки был свой коронный номер, который в течение нескольких последующих лет она довела до совершенства. Маленькая, всего-то полтора метра ростом, и мускулистая, она так научилась управлять своим гибким телом, что могла принимать совершенно немыслимые позы и легко прятаться в потайных ящиках иллюзиониста.

Будучи многажды «распиленной», она быстро сообразила, что к чему в нашей жизни. Что никто никогда и ни за что, даже по мановению волшебной палочки, не составит части твоего туловища в единое – и живое – тело, если до этого тебя распилили по-настоящему. Ибо счастье капризно и переменчиво.

В тысяча девятьсот семнадцатом большевики штурмовали Зимний дворец, а через год, когда Вариньке исполнилось восемнадцать, она стала свидетелем того, как ее возлюбленный Вадим ошибся, прыгая с батута. Он, как всегда, пролетел в воздухе и успел сделать двойное сальто-мортале, но в тот вечер окончил свой полет не на спине бегемота, как обычно, а в пасти животного. Зрители не поняли, что стали очевидцами фатальной ошибки. Они в восхищении вскочили с мест и закричали da capo, da capo[1], в то время как Вадим навсегда исчез в брюхе бегемота, оставив Вариньку одну-одинешеньку на всем белом свете.

* * *

В то самое время мой дед по материнской линии отплясывал кадриль в Копенгагене. Он был вторым по старшинству сыном оптовика, и семья его во время войны не просто не бедствовала, но даже нажила весьма неплохие барыши. Они продавали консервы всем воюющим сторонам, и поставляемая ими тушенка служила пищей для солдат как в немецких, так и во французских окопах. Денег, короче говоря, было у них завались. Но, как ни странно, душа Ганнибала Северина Мёллера все же была не на месте.

Во время Первой мировой войны глаза на портретах Пикассо оказывались где угодно, в том числе и на затылке, а Пруст в Париже находился в поисках утраченного времени и своих мадленок. Шёнберг изобрел додекафонию, корсеты вышли из моды, а женщины получили право голоса. Но все это вряд ли вызывало какой-либо отклик в семье моего деда по материнской линии, проживавшей на Амалиегаде. Мебель как была укрыта чехлами с кисточками в 1890-х, так и осталась в них. Лепнина, безделушки, бахрома и велюровые абажуры – все это, как приметы эпохи, создавало уют во всех девяти комнатах.

Да, конечно, они ходили в театр или устраивали суаре с приглашением тогдашних знаменитостей, но все это по большей части делалось, чтобы себя показать или поговорить о делах в антракте. Сестрам Ганнибала выпадала возможность сделать хорошую партию, а Оптовик получал шанс заключить новый контракт. О спектаклях упоминали редко, разве что в случаях, когда какая-то актриса снова вляпывалась в скандальную ситуацию!

Детям Оптовика, разумеется, пришлось учиться играть на фортепиано, но с упором на гаммы и безошибочное исполнение сонат по нотам.

Когда дед был ребенком, его родители обретались каждый в своем конце огромных хором, а детишки выступали в роли почтальона и разносили язвительные записочки от одного супруга к другому. И ни единого нежного слова не было произнесено в адрес друг друга ни хозяином пропахшего сигарным дымом кабинета в самом конце шикарных апартаментов, ни хозяйкой будуара с изящной кушеткой и едва уловимым ароматом розового мыла.

Мать Ганнибала пыталась наполнить теплом огромную квартиру площадью в три сотни квадратных метров, но тщетно. Она садилась у выходящего на улицу окна, обычно после обеда, когда солнце как раз проплывало мимо и на пару мгновений задерживалось на покрытом белым лаком подоконнике.

Холоду в жилище прибавилось, когда Оптовик без всяких объяснений решил ночевать в других местах города. И тот же холод навечно поселился в костях и суставах матери, когда дифтерия унесла с собой Альфреда, брата Ганнибала, который был четырьмя годами старше него. Всю нескончаемо долгую ночь молодой человек боролся с крупом и лихорадкой. Но безуспешно. Утром он неподвижно лежал на постели с лицом синеватого цвета. И более не дышал.

А смерть помчалась дальше, даже не удосужившись оглянуться.

Мать Ганнибала, бледная как мел, сидела, уставив взгляд в пустоту, за письменным столом, с пером и тетрадкой. Когда она на миг оторвалась от своего окна, чтобы дать указание кухарке, Ганнибал пробрался в ее покои, любопытствуя, что́ она написала. Тетрадка оказалась пуста, лишь на одной странице нетвердым почерком была выведена строчка: Горе – это живое существо. Далее к низу страницы расплывалась красноречивая черно-синяя клякса.

Каждую ночь ему снился Альфред. Цветочные бутоны, что никогда не распустятся и так и останутся внутри почки растения. Полные надежд на будущее семядоли и тычинки, увядающие и тихо осыпающиеся на натертые воском паркетные полы только для того, чтобы горничная вымела их вон из квартиры. Его поражало, что существование человека строится на такой хлипкой основе, что жизнь и смерть разделяет всего лишь лопнувший кровеносный сосуд. И тогда дед поклялся на могиле брата, что он, Ганнибал Северин Мёллер, отныне станет жить страстью. Он не потратит ни одной секунды на показное и необязательное. Он навсегда откажется от бессмысленных побрякушек и элегантных диванных комплектов, на которых его родители все равно никогда не сиживали вместе.

И вот у Ганнибала появилась мечта, ему пригрезился дом, со множеством настежь распахнутых окон, полный света, детского смеха и любви. В саду поэты декламируют прекрасные стихи, и люди богемы празднуют и веселятся под крышей этого жилища. Из открытых окон льется чудесная музыка, и под звуки ее дом парит в воздухе. Он видел его перед глазами, этот парящий в воздухе дом.

На самом деле, только слушая концерт Чайковского или читая в Библии Песнь песней царя Соломона, дед чувствовал, что сердце его бьется в должном ритме. Пульс повышался настолько, что кровь растекалась по жилам с бешеной скоростью, так что казалось, ее можно попробовать на вкус.

Библию ему прислала в подарок на конфирмацию тетушка Тея, она жила в Йоханнесбурге с мужем, который был чернее эбенового дерева. По этой причине тетушка впала в полную немилость у семьи Ганнибала. И лишь потому, что подарок не вызывал сомнений в смысле благонадежности, Библии было дозволено попасть в руки конфирманта. Под корешок книги было вложено написанное от руки пожелание:

«Дорогой племянник. Прочти сперва в Ветхом Завете Соломонову Песнь песней. А потом уж все остальное. Твоя тетя Тея».

Страницы книги были пропитаны свойственным заморской стране запахом мирры, расколотого граната и сладко-пряной корицы: «Твоя любовь прекраснее вина, прекрасней твоих мазей благовонных… Как нитка алая, уста твои», – так писал царь Соломон, живший три тысячи лет назад в Иерусалиме. Хмельной от страстной любви.

Именно там, в этих строках, хотелось бы жить моему деду!

Ранее он мельком видел Сару Бернар перед отелем «Англетер», когда она посетила Данию и все вокруг курили ей фимиам. И, словно при виде торта, испеченного по случаю приезда великой француженки, с хрустящим миндальным коржом, горько-сладким шоколадом и вишенкой на вершине в виде дикорастущей фиалки, у Ганнибала потекли слюнки. Одноногая красавица играла и Гамлета, и другие мужские роли. Что-то особенное таилось в такого типа женщинах и привлекало его. Что-то такое, что волновало кровь и тревожило сердце. И он проклинал себя за то, что не набрался мужества, не отделился от толпы и не обратился к ней.

Послевкусие от встречи с Сарой Бернар заставило деда вежливо отказываться от участия в танцевальных вечерах с дочерьми местных буржуа. Взамен он стал тайком наведываться в небольшие темные пивные, особенно в те, что располагались в подвальных этажах Нюхауна[2], хотя на следующий день ему предстояло рано вставать и отправляться на работу в отцовскую фирму. СТУПЕНЬКА ВНИЗ – гласила надпись на ведущей в подвал двери с облупившейся краской. И посетители действительно спускались вниз. Стены заведения пропитало вожделение, из туалетов доносились вопли матросов и благородных господ, которым довелось в буквальном смысле прочувствовать силу любви собственным телом. Нюхаунские девчонки славились самыми крепкими в городе верхними конечностями в рукавах с буфами. А дед в это время сидел в общем зале и прислушивался к речам громогласных живописцев из Академии художеств, пьянствовавших и обсуждавших искусство ночи напролет.

Вначале никто не обращал на него внимания, но со временем официант и кое-кто из художников стали здороваться с Ганнибалом, когда тот появлялся в пивной. Ганнибал постепенно приближался к фоно, за которым сидел пианист и лупил по клавишам, наяривая американский регтайм вперемешку с популярными песнями из летних ревю. Пианист и Ганнибал вели беседы, и однажды ночью деду разрешили исполнить один номер. И он выбрал аргентинское танго, тогда как раз вошедшее в моду в Европе. La Belle Creole[3] заставила даже самых окосевших гостей умолкнуть, выпрямить спины и щелкнуть каблуками. Кавалеры пригласили дам и вели их в танце с невиданным дотоле уважением. В том числе и девчонок из Нюхауна. Бурные пьянящие ночи, после которых Ганнибал просыпался с черными кругами под глазами и весь следующий день измерял пространство в конторе фирмы оптовой торговли танцевальными шагами.

В мае вышла на экраны немая фильма «Анна Каренина» с Бетти Нансен в главной роли, и деду удалось достать билет на премьерный сеанс. Он отправился в кино один, чтобы никто из родственников не помешал его встрече с кинодивой.

Перед началом показа фру Нансен вышла на сцену, и публика устроила ей овацию на несколько минут, а потом наблюдала блистательную игру звезды в экранизации классического романа Толстого. Она исполняла роль дамы из высшего придворного общества, женщины, которая предпочла страсть семейному уюту, невзирая на последствия такого поступка. Неизбежные последствия.

После сеанса владелец театра пригласил присутствующих на бокал шампанского в фойе, где можно было пообщаться с актрисой. Дед встал посередине помещения, пригубливая шампанское в ожидании выхода Бетти Нансен. Наконец она стремительно ворвалась в фойе, вновь встреченная бурными аплодисментами. И совершенно случайно остановилась рядом с Ганнибалом, смуглая и красивая, наполняющая все помещение каким-то особым ароматом.

– Фру Нансен, – начинает он к собственному своему удивлению.

Сердце бьется все сильнее, а голос свой он слышит словно бы откуда-то издалека.

– Да, – отвечает она, чем еще больше смущает Ганнибала.

Краткий миг актриса смотрит на него прямым взглядом опытных ореховых глаз и слегка склоняет голову, ожидая продолжения.

Дед – молодой блондин с красивыми тонкими чертами лица, а в уголках губ его собеседницы играет легкая улыбка.

Ганнибал откашливается, но единственное, что производят на свет его уста, – это нечленораздельный поток бессвязных, путаных слов. Он видит, как на лицо фру Нансен набегает тень разочарования и она поворачивается в сторону более зрелых своих обожателей. И Ганнибалу ничего не остается, как мирно удалиться, поджав хвост, точно побитой собаке.

– Никогда больше… – сквозь слезы шепчет он про себя, шлепая по лужам домой. –   Никогда больше я не стану вести себя, словно распоследняя дубина стоеросовая. Мне нужно познать широкий мир, ведь я абсолютный невежда.

После смерти Альфреда Ганнибал оказался старшим сыном в семье, и, разумеется, ожидалось, что когда-нибудь он возглавит семейную фирму. Оптовик был данному обстоятельству вовсе не рад, ибо рано осознал, что этот сын – натура слишком романтическая и непрактичная, чтобы руководить столь прибыльным предприятием. Другое дело Альфред, сильный молодой человек, умевший держать в голове кучу цифр и обладавший чувством долга.

Кроме всего прочего, как-то раз Оптовик после удачного делового обеда в ресторане A Porta столкнулся с Ганнибалом в Нюхауне. Одно дело, когда глава семейства позволяет себе некоторые вольности в задних кабинетах нюхаунских заведений, и буде его сынок отягощен теми же пороками, в этом можно было бы даже отыскать нечто положительное. Можно, к примеру, обменяться понимающими взглядами. Совсем другое дело – видеть своего, теперь оказавшегося единственным, сына в роли жалкого тапера, наигрывающего аргентинские рабочие песни. Нет-нет, терпеть такое унижение совершенно невозможно. Да, не того сына забрала с собой смерть.

Ганнибал, конечно, и сам прекрасно понял, что отец разочарован его поведением. Он мог бы решиться собрать свои пожитки и отправиться в тот самый широкий мир. И все же, сдается мне, дед быстро сообразил, что, если не хочет окончить свои дни страдающим цингой матросом или туберкулезным пианистом в Нюхауне, ему следует пойти на компромисс с самим собой и со своими принципами. Рожденному с серебряной ложечкой во рту бывает весьма затруднительно заглянуть в смрадную бездну нищенства в надежде встретить там выдающихся личностей.

Нет, Ганнибалу следовало остаться на работе в отцовской фирме, подниматься выше и выше по служебной лестнице, находить новые доходные рынки, которыми он сам мог бы управлять. И только когда он обрастет жирком средств и опыта, только тогда он сможет порвать с сомнительной торгашеской философией и сломя голову броситься в будущее в компании анархистов и художников.

Так что пришло время, когда Ганнибал перестал появляться в Нюхауне и каждый день вставал спозаранку, исполняя служебный долг. Он брился, расчесывал волосы на прямой пробор и отправлялся на работу при жилете и бабочке. Долгие рабочие дни, деловые обеды с осточертевшей болтовней о партиях товара, процентных ставках и доходах доводили его чуть ли не до умопомешательства. Он делал то, что делали до него поколения предков. Курил сигары и копался в бумагах.

В выходные же дед по-прежнему предавался мечтам. И в поисках парящего дома совершал велосипедные прогулки по городским окраинам. Как-то воскресным июньским утром он добрался до Амагера[4], и посредине Палермской улицы наткнулся на столбик с табличкой «На продажу». Не устоявший под напором ветра столбик валялся на земле, занимая чуть ли не половину тротуара. Огромный белый дом, контуры которого угадывались за живой изгородью из кустов боярышника, казался необитаемым.

Ганнибал слез с велосипеда и пробрался на участок, поросший высоченной травой. Увидев запущенный сад за домом и балкон на втором этаже, он был сражен. Вилла с прохудившимися водосточными трубами и разбитыми окнами производила впечатление беспризорной. Но он влюбился в плющ, лианы которого обвивали оконные рамы, и яркие маки, красивейшим образом оккупировавшие бо́льшую часть участка.

В те времена на Палермской улице располагались лишь несколько зданий. Дед опросил всех жителей квартала, но никто из них не мог вспомнить, видел ли он когда-либо владельца приглянувшегося Ганнибалу дома. По словам соседа напротив, тот принадлежал умершему много лет назад чудаку, у которого не было наследников. Дом, дескать, стоял себе пустым и приходил в упадок десятилетиями. И, кстати, на дверях отсутствовала табличка с именем хозяина.

Так, может, это и есть будущий дом Ганнибала? Может, именно здесь он освободится от семейных пут, сковывающих его на Амалиегаде?

Однако деду вновь пришлось проявить терпение. Ему не хватало средств на подобную покупку, и к тому же он только-только начал завоевывать доверие отца к себе в роли успешного предпринимателя. И все же, чтобы не искушать возможных конкурентов, он спрятал столбик с табличкой «На продажу» в сарайчик для садового инвентаря.

С той поры Ганнибал стал по воскресеньям приезжать на велосипеде на улицу Палермскую, где обедал взятыми из дому бутербродами, устроившись под плакучей ивой, так чтобы его не видели прохожие. Потом он подремывал на послеполуденном солнышке и мечтал об экстравагантных женщинах, русской литературе и мире, пронизанном рожденными гением Чайковского звуками. Немая фильма о страсти Анны Карениной оставила в его душе глубочайший, неизгладимый след. Одного лишь желал он: чтобы что-то или кто-то, будто по мановению сияющей волшебной палочки, пробудило или пробудил его от навеваемого конторой оптовой фирмы сна, и тогда он сможет покинуть ее навсегда.

Литературное кафе

Нас с сестрой моей Ольгой всегда интересовало, как люди находят друг друга.

– А как у вас с дедом вышло, Варинька? У вас случилась Вечная Любовь? Правда же?

– Бошедурйе![5] – бурчит она всякий раз в ответ и никогда не говорит правду.

Нам приходится вытягивать из бабушки подробности ее богатой на приключения жизни. Так игрунковые обезьяны выуживают из баобаба муравьев с помощью клейкой палочки. Но она упрямо гнет свою линию.

Впрочем, мне известно, что дед в одна тысяча девятьсот двадцатом году наконец-то прибыл в Петроград на торговом судне. С тягой к путешествиям в сердце и под предлогом открытия новых рынков для семейного предприятия.

Конец пути прошел более или менее благополучно, но все-таки Ганнибал целый день приходил в себя в гостиничном номере после утомительного плавания по волнам бушующего моря. И вот он наконец был готов к завоеванию города. Дед позавтракал в отеле блинами с икрой, прокатился на пароходике по реке Неве, а при виде зеленого как нефрит Зимнего дворца у него перехватило дух. В какой-то момент ему попалась на глаза цирковая афиша, и он приобрел билет на представление с бегемотом. Однако никакой там не гиппопотам, но дерзкое лицо Вариньки поразило его в самое сердце. Ее антрацитовые глаза горели, а черные кудри развевались над краем ящика иллюзиониста.

В ящике лежала юная моя бабушка, исполняя свой коронный номер. Ей и раньше приходилось ощущать на манеже внимание мужской части публики. Глаза многих моряков и франтоватых красавцев загорались надеждой от ее огненного взгляда. С некоторыми из них она даже соглашалась встретиться после представления, ну да, ведь Вадима больше не было на свете. Все они приносили ей в подарок слова любви, упакованные в папиросную бумагу. Но Варинька быстро сообразила, что, открыв подарок, кто бы его ни преподнес, она обнаружит там булавки, отвертку и требование ключа к ее душе.

«О чем ты задумалась? Когда ты вернешься? Почему ты так холодна?»

И все это приправлено бурлящим бешенством из-за невозможности командовать ею и решать за нее.

«Маленькайа грйаснайа шлйуха. Маленькая грязная шлюха».

А Вадим был не таким. Имея всего сто тридцать шесть сантиметров росту, он рано понял, что от него никто и ничего не ждет. И значит, он вполне мог всегда быть самим собой – и не мешал другим оставаться такими, какие они есть на самом деле. Вадим никогда не интересовался, о чем она думает, и не спрашивал, любит ли она его.

Когда они лежали под одеялом в цирковом вагончике и глядели друг на друга, стараясь сохранить вырабатываемое их телами тепло, Варинька понимала, что они слеплены из одного теста.

Лишь очень немногие могут в общении обходиться без слов, но легкомысленные ветреные словесные признания, нет, они были созданы не для этих двоих. Присущее Игорю несерьезное обхождение со словами также не способствовало укреплению в Вариньке веры в раздаваемые людьми направо и налево обещания. Ну а Вадим со своими ста тридцатью шестью сантиметрами был самым великим мужчиной из всех, кого она когда-либо встречала. Но теперь Вадима не было рядом, уже два года как не было.

В тот вечер, когда дед решил наведаться в цирк, Варинька, как обычно, лежала в своем ящике и разглядывала пришедшую на вечернее представление публику.

Действо словно бы разыгрывается у меня на глазах. Будто я вижу русский немой фильм с украинскими клоунами на ходулях, от которых рябит в глазах, с канатоходкой, парящей под куполом шатра, армянскими гимнастами-акробатами, подхватывающими друг друга на воздушных трапециях. Трубы выплевывают на зрительские ряды потоки звуков. В отсвете пламени изо рта Олега, глотателя огня, публика таращит глаза от изумления. Никакого бегемота на пропыленном манеже не наблюдается. Зато в центре его красуется на продольном шпагате Варинька, и сидящий в первом ряду Ганнибал бешено аплодирует, а частички света взвихряются вокруг него. Моментальная картина, обещающая деду жизнь, изобилующую луковичными церковными главами.

Образ Вариньки так запечатлелся в его сердце, что с той поры ничей другой образ не мог его заменить. В точности как только что вылупившиеся из яйца утята, которые готовы следовать за дворовым котом хоть на край света, если кот станет первым, кого они увидят в жизни. На самый край света, который вполне может оказаться аккурат за углом.

– Она настоящий штучный товар, – прошептал Ганнибал про себя, – не то что избалованная успехом, изнеженная копенгагенская актриса, нет, это русская артистка, сильная от природы и с антрацитовыми глазами.

Он не скрывал своего интереса к ней. Поэтому Вариньку ничуть не удивило, что этот блондин дождался ее после представления и, смущенно улыбаясь, представился ей на совершенно неизвестном ему русском языке. Ганнибал вел себя совсем не так, как другие ее воздыхатели. Да, он дарил ей розы и приглашал на прогулки, но ни одного вопроса из разряда инквизиторских она от него не услышала. Он был слишком обходителен и образован, чтобы спрашивать, находит ли она его общество приятным на самом деле, хотя сам сгорал от желания услышать ответ на этот вопрос. Нет, он настроил себя на терпеливое ожидание и страдания в тишине. Но ее-то это как раз больше всего и устраивало.

«Мне надо избаловать ее. Придерживать перед ней двери, носить ее на руках и крыльях, и тогда она постепенно откроет свое сердце и отдастся на волю любви».

К сожалению, именно вот это ношение на руках и крыльях и представляло собой самый сложный путь к сердцу Вариньки. Обладая стальными мускулами, она могла победить в рукоборье любого из своих поклонников. Поэтому Варинька предпочитала сама открывать двери, а не рассказывать сказки о соотношении сил и корчить из себя краснеющую от смущения недотрогу.

Лучшим моментом в ее артистической жизни был тот, когда иллюзионист распиливал ее пополам. Части ее тела были как бы разбросаны в разные стороны. И публика замирала от ужаса.

– Ма-ам! Ее распилили на тысячи кусков.

– О боже, она лишилась ног!

И тут под барабанную дробь она появлялась из ящика, целая и невредимая.

– Бах… Бах! Ничего я не лишилась!

Дед всего этого не знал. Как не знал и того, сколь умело Варинька сквернословила.

– Сволотши! Пошли на хрен! – со злой усмешкой выкрикивала она всякий раз, когда они проходили мимо цирка Чинизелли. Самое замечательное в чужеземной речи для иностранца, не владеющего местным языком, заключается в возможности слышать именно те слова, которые он жаждет услышать. И потому дед поощрительно улыбался ей, когда она произносила слово «сволочи», вслушиваясь в языковую стихию и согласно кивая Вариньке.

Днем она показывала ему знакомую ей часть города. Татарский базар, с морем монгольских малахаев, с танцующими, словно в бреду, медведями в кандалах и на цепи, кавказскими шашками-саблями и ларьками, забитыми сладкими абрикосами, жареными каштанами, говяжей или свиной корейкой. В близлежащих переулках раздавались звуки боев и призывные кличи боевых петухов. В густом воздухе плавали перья, пахло сырым мясом и кровью. Вариньку целиком захватывали петушиные бои, а дед стоял у нее за спиной и одобрительно кивал, хотя вид кровопролитных соревнований несколько выбивал его из колеи.

Ближе к вечеру они оказывались уже в его мире и гуляли по Невскому проспекту, шикарной улице, где жили богатеи и где Варинька до той поры никогда не бывала.

Ганнибал собрался купить ей шелковое платье коньячного цвета, но не тут-то было. Ведь бабушка моя сама мастерски владела иголкой, и все костюмы в цирке Совальской шила именно она.

«А что не так с моим платьем?» – подумала она раздосадованно. Но вслух ничего не сказала.

Дед же, уловивший перемену в настроении Вариньки, неправильно истолковал ее молчание.

«Может быть, она решила, что придется самой платить за покупку?»

– Бесплатно, бесплатно, – пробовал он объяснить, подыскивая синоним слову «подарок».

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, – пробормотала Варинька.

– Прошу прощения?

– Да нет, ничего.

«Неужели он попал впросак? Не забывай, она женщина гордая. Гордая, русская и бедная как церковная мышь».

В конце концов до него дошло, в чем дело, он поспешил похвалить ее платье, и дальше они пошли молча.

Постепенно Варинька немного оттаяла, и, когда они шли мимо магазина головных уборов, Ганнибал вдруг остановился. А вот эту небольшую шляпку с лебедем, что выставлена в витрине, он может ей подарить? Она поглядела на шляпку с мягкими полями и согласно кивнула. Белые изогнутые перья и оранжевый клюв, да они же словно созданы для Вариньки. По контрасту глаза актрисы немого кино стали еще чернее, в них полыхнул огонь, кожа приобрела оливковый оттенок, а дед загорелся идеей запечатлеть этот миг на века, пусть даже это будет их последнее совместное фото с Варинькой.

Он вытащил из ателье мастера, и тот сфотографировал их прямо перед церковью Вознесения Господня с ее полосатыми, как карамелька, куполами. Карточка эта до сих пор стоит на ночном столике моей матери и служит единственным доказательством дедовых приключений в Варинькином городе. Да, моя бабушка все так же присутствует на этой фотографии рядом с Ганнибалом. Маленькая, смуглая, дерзкая и своенравная. Вечно юная и с лебединой шляпкой на голове.

Проведя в Петрограде десять дней, Ганнибал с великой неохотой вынужден был отправиться в обратный путь. Он старался забыть Вариньку, но это оказалось невозможно. В то лето обе его сестры вышли замуж, причем обе за видных адвокатов, а мать его так и продолжала мерзнуть на солнышке у окна.

И только в декабре Ганнибалу удалось уговорить отца снова отправить его в поездку в Петроград с деловыми целями. Оптовик был приятно поражен неожиданно открывшейся у сына способностью вырабатывать здравые идеи и сразу представил себе, как будет организован рынок по закупке сибирских мехов на пушных аукционах для датских буржуа и продаже датской свинины в противоположный конец коммерческой цепочки.

И снова Ганнибал ступил на борт торгового судна. И отправился в долгий путь в золотой город, хотя и знал, что будет страдать морской болезнью всю дорогу.

* * *

Когда дед вновь прибыл в петроградский порт, на улице стоял двадцатиградусный мороз. К счастью, цирк Совальской работал без каникул. В том числе и зимой. Ганнибал с ходу отправился на представление, и к величайшей его радости распиленная дама все так же лежала в своем ящике.

Публики в цирке собралось не шибко много. Касса была пуста, у канатоходки случился понос, а Варинька ходила все в том же платье, что и в прошлый его приезд. К тому же на спине у платья образовалось рыжее пятно, после того как глотатель огня Олег оказался в непосредственной близости от Вариньки.

Ганнибала она узрела мгновенно. Долговязый мужчина, говоривший на странном языке, снова пришел в цирк и сидел в первом ряду. На самом деле она почти забыла его, ибо в ее сердце не было места мечтам, порожденным случайными встречами. Пусть даже после того их свидания у нее осталась шляпка с лебедем. Ведь все ее прежние воздыхатели через неделю после знакомства исчезали, чтобы больше никогда не возникнуть в ее жизни. Но этот вот снова сидел в первом ряду. Чужеземный блондин. Неужели он и вправду проделал весь этот долгий путь, чтобы увидеть ее?

– Да!

По сравнению с прошлым приездом Петроград изменил свой облик.

Необыкновенно красивая снежная королева встречала приезжих. По берегам словно бы покрытой глазурью Невы располагались роскошные дворцы желтого цвета, а весь город светился и был так же соблазнителен, как приправленный инеем мусс на десерт. На берегу мужики с всклокоченными бородами и меховыми шапками на головах отогревались горячим-прегорячим супом. Точно маленькие фабричные трубы, они выпускали в бело-голубое небо клубы пара и вели свои замысловатые витиеватые речи с завитушками, которые совершенно не поддавались никакому толкованию. Угловые кондитерские и чайные с заиндевевшими витринами манили гостей, а мимо них, раздувая ноздри, проносились лошади в санных упряжках, наполняя заснеженные улицы веселым ржанием и звоном бубенцов. Петроград выдыхал золото в небесную лазурь. Рядом с Ганнибалом шла Варинька, и чувство безграничного счастья переполняло его.

«Не забыл ли я свой разговорник в отеле? А, нет, он у меня в кармане пальто».

– Кататса на каньках… сафтра? Кататься на коньках… завтра? – спросил он, пролистав чуть ли не весь разговорник.

Варинька кивнула.

Она радовалась, что холодно и можно носить пальто, пусть оно у нее и было изъедено молью. Зато оно скрывало пятно на спинке платья.

На следующий день они зашнуровывали коньки под громкие звуки военных маршей, звучавших во дворах великолепных дворцов. Повсюду встречались красногвардейцы с заряженными ружьями и красными звездами на меховых шапках. Солдаты кучковались небольшими группками и курили папиросы, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть в своей холодной форме.

Варинька проворно скользила по льду и даже прокатилась по зеркальной поверхности Невы, а Ганнибал ковылял вслед за нею. Несколько элегантно одетых дам в сверкающих мехах, пряча руки в пушистые муфты, со смехом следили за передвижениями странной парочки. Их накрашенные губы рдели на ярком зимнем солнце, но для Ганнибала на всем белом свете существовала одна только Варинька. «Чйорт минйа падири, как йа хараша! Черт меня подери, как я хороша!» – воскликнула она и вонзила в лед ребро конька.

В ушах деда ее восклицание прозвучало сладкой музыкой, хотя он и не смог сразу отыскать сказанные ею слова в разговорнике.

Где-то репетировал мужской хор, и пение его разносилось эхом множества голосов, паря над дворцами. «Город, достойный богов. И сколько страсти – нам, копенгагенцам, есть чему здесь поучиться».

В один из дней Ганнибалу пришлось пожертвовать утренней прогулкой с Варинькой и выступить в роли опытного представителя оптовой фирмы. Ему удалось подписать несколько выгодных контрактов с сибирскими меховщиками, которые теперь, когда к власти пришли большевики, были более чем просто расположены к торговле.

Но каждый вечер Ганнибал покупал билет в первый ряд и наблюдал, как Вариньку распиливают надвое. Хотя он и знал, что она ничуть не пострадает, все-таки пульс его учащался до бешеного, когда оркестр имитировал хруст костей и разрываемой кожи. Настоящая музыка резни, переложенная для балалайки, пилы, тубы, альта, аккордеона и ударных.

Публика содрогалась от ужаса.

Между тем Ганнибал всерьез озаботился Варинькиным здоровьем и благополучием. Хотя Петроград и имел божественный вид, уважение к человеческой жизни там находилось почти что на нулевой отметке.

– Смотри! – в ужасе воскликнул Ганнибал как-то во время утренней прогулки.

Тело мертвого человека вмерзло в лед на Неве, но никто не только не остановился, но и вообще не обратил на это внимания. Горожане просто проходили мимо.

– Случаитса… – только и сказала Варинька. – Случается…

Когда река вскроется, тело унесет в Ботнический залив, а жизнь пойдет дальше своим путем.

И тут Ганнибала точно осенило, и все прежние сомнения отпали.

«Надо взять ее с собой в Данию!»

Мысль, которая до сих пор выражала лишь несбыточную мечту, вдруг приняла весьма конкретные практические очертания.

В тот вечер Ганнибал захватил с собой последний подарок для Вариньки, последний, потому что следующим утром он отправлялся обратно в Данию на торговом судне с сибирскими мехами в огромных сундуках. Большой мягкий сверток. Когда Варинька развернула его, на свет явилась светло-коричневая соболиная шубка.

Варинька застыла в изумлении.

И долго молчала. Ганнибал затрепетал, полагая, что вновь оказался слишком щедр и тем самым оттолкнул ее от себя.

«Все пропало?»

– Спасибо! – сказала она наконец и заглянула ему в глаза.

Это слово было ему знакомо.

Успех раззадорил его, и Ганнибал пригласил Вариньку в «Литературное кафе».

Варинька обнаружила вдруг, что у нее на чулке пошла стрелка, и с этим поделать уже ничего нельзя. Да и о рыжем пятне на платье она не забыла.

«Не беда, он же, наверное, не из-за чулок меня выбрал!»

Варинька надела шубку. Она оказалась почти невесомой, и впервые девушка ощутила, какой легкой и безмятежной может быть жизнь. Когда тебя обволакивает ощущение уверенности и защищенности. Как будто ты находишься в объятиях матери. Старое свое пальтишко она отдала нищенке на улице.

В кафе Ганнибал на ломаном русском заказал армянского коньяку. Он наслаждался атмосферой в этом заведении, куда в свое время заглядывали такие писатели, как Пушкин и Достоевский. На стенах были развешаны фотопортреты великих русских художников.

– Толстой! – сказал дед и показал на один из них.

– Анна Каренина! – воскликнула в ответ бабушка, и взгляд ее внезапно сделался очень внимательным. – Граф Вронский, – добавила она и осушила бокал.

По всей вероятности, коньяк развязал ей язык.

– Да! – счастливой улыбкой ответил ей Ганнибал.

«Это совершенная женщина. Не то что кудахтающая копенгагенская курица, нет, эта женщина говорит, лишь когда ей есть что сказать. Подумать только, она знает «Анну Каренину», нет, это маленькое существо каких-то полутора метра ростом вмещает в себя всю русскую душу целиком».

От выпитого коньяка и тепла жаркой соболиной шубки Варинька раскраснелась, и это вселило в Ганнибала решимость.

– Варинька! Красивайа и дивнайа Варинька! Красивая дивная Варинька! Я понимаю, ты почти совсем не знаешь меня, но мое сердце не найдет покоя, если ты не выйдешь за меня замуж. Уйедим са мной в Данийю! Уедем со мной в Данию! – Дед не решался глядеть на нее. Он весь день упражнялся в произнесении этой фразы и теперь даже задержал дыхание, чтобы не брякнуть что-нибудь не то.

Улица Палермская

Пока дед задерживает дыхание в Петрограде, я возвращаюсь в комнату моей старшей сестры, только что восставшей из мертвых.

Хотя Варинька всегда предупреждала нас, что никаких чудес и божественной любви не бывает, я все же завидую Филиппе, ведь она побывала там, на другой стороне. Представляете, я покидаю свое неуклюжее тело, встречаю море светящихся душ в состоянии невесомости и избавляюсь от силы притяжения.

Позднее в тот день мы с Ольгой остались наедине с Филиппой и принялись выпытывать у нее подробности.

– Расскажи, как это – умереть? – спрашивает Ольга.

– Прекрасно…

– Слушай, а там кто-нибудь из знакомых был?

– Мне были знакомы все, хотя я раньше никого из них не встречала.

В итоге мы смогли выведать у нее, что управляться с прозрачными кодами, которые Филиппа сразу же расшифровала, невероятно легко и просто.

Но больше ничего из нее выудить не удалось.

Дверь в неземное, по-видимому, открыта не для всех и каждого. Если бы я обладала таким же пропуском туда, как старшая моя сестра, я бы задала Богу вопрос о любви. Какова она? И вообще, ее на всех хватит? Или кому-то придется долго ждать и в результате не дождаться?

Всякий раз, проходя мимо церкви святого Нафанаила, что на площади Амагербро, я останавливаюсь и разглядываю буквы с завитушками золотого цвета над входом в храм. Это прямое послание Господа:

JEG GIVER EDER IKKE SOM VERDEN GIDER

К сожалению, V в слове GIVER в обоих случаях выписана так затейливо, что напоминает скорее D.

И в результате вместо

МИР МОЙ ДАЮ ВАМ НЕ ТАК, КАК МИР ДАЕТ

получается такое вот прискорбное граффити от Бога:

ВИДЕТЬ ВАС ХОЧУ НЕ ТАКИМИ, КАКИМИ МИР ХОЧЕТ

И что, здесь заканчиваются милосердие и сострадание? А Бог вообще чего-то желает? Существует ли план, обещающий нам бурную любовь взамен верной службы? Или что, прикажете бегать на цыпочках и ждать, когда тебя унесет ветром?

Впрочем, я заставляю бабушку слишком долго пребывать в неопределенности.

* * *

В Петрограде, казалось, прошла целая вечность, прежде чем прозвучал Варинькин ответ. Она долго хранила досаждавшее Ганнибалову сердцу молчание.

«Но что делать ей в чужеземной стране? Он наговорил Вариньке кучу комплиментов, но они никогда ничего не значили для нее. Комплименты лишают женщин воли. Без ног, без направления – куда и на чем бежать-то? А что, если я не приживусь там…»

Дед лихорадочно листал свой разговорник.

– Дом! – сказал он на своем лучшем русском.

– Пианино!

– Музыка!

– Тепло!

– Искусство!

– Свобода!

– И… дети, – смущенно улыбнулся он. – И… дети!

Слова-обещания о свободе и настоящем доме звучали так соблазнительно в ушах Вариньки.

Жизнь в цирке была жесткой и жестокой. Всякую ночь слышались пьяные вопли униформистов, а спала Варинька с ножом под подушкой, на случай если глотатель огня Олег снова попытается пробраться к ней под одеяло. Да что там, ведь даже ее собственный отец Игорь почти не обращал на нее внимания, зависая в грязных борделях. А о его умении набирать в труппу бесталанных артистов лучше вовсе не упоминать. Именно по этой причине публика переставала ходить на представления. И цирк Совальской, и прежде не благоденствовавший, нынче и вовсе оказался на грани банкротства, так что Варинька просто не имела возможности есть досыта. Да у нее даже платья ни одного целого не осталось.

«А вдруг она и в самом деле сможет полюбить этого добросердечного мужчину из чужедальней страны?»

Раз уж чудеса и древесные опилки не располагаются на первом месте в списке ее приоритетов, а Ганнибал предлагает ей жить в теплом доме с пианино в Дании, то, может, настало время принять предложение? Он дружелюбен, и, судя по всему, ничего от нее не требует. Ей надоело спать с ножом под подушкой, и поскольку Вадим исчез бесследно в пасти гиппопотама, бабушке пришлось признать, что ни по кому из циркачей она тосковать не станет.

– Да! – ответила она.

– Да? – повторил дед, не веря своим ушам.

– Да! – серьезным тоном сказала она и взяла его за руку. Такой близости между ними до сей поры не бывало.

И наконец смысл Варинькиного ответа дошел до него.

Он запрыгал от радости, и посетители кафе улыбались им. «Так пусть это случится прямо сейчас!» – вскричал он от избытка чувств.

– Давай пошенимсйа сиводнйа вечером! Давай поженимся сегодня вечером!

Публика в кафе зааплодировала, принялась громко и восторженно поздравлять их и стучать кулаками по столешницам.

Выпив для храбрости, Ганнибал выступил на ура, не утратил красноречия и добился головокружительного успеха. И вдруг испугался, что Варинька пожалеет о своих словах, если они промедлят хотя бы еще мгновение.

О, сколько лет он с тоской ждал этого мига. Нет, лучше уж кончить свои дни пропащим сыном, нежели умереть, не попробовав пожить так, как мечтается ему самому.

К великой его радости, Варинька решительно кивнула и поднялась, чтобы уйти с ним.

«Ну, раз уж решение принято…»

Ганнибал, разумеется, был в курсе, что семья его в Копенгагене ни за что и никогда не одобрит его выбор и не явится на свадьбу в Дании. Но он вернется домой мужем русской принцессы цирка, как бы ни расценивали его поступок его родственники. Он опьянел от счастья и решимости пойти против воли семьи.

Варинька разбудила батюшку Знаменской церкви, Ганнибал осыпал его купюрами, и тот обвенчал их тем же вечером, единственным свидетелем чего стала плакальщица.

Подробности случившегося в первую брачную ночь нам с Ольгой выудить из Вариньки не посчастливилось. Я, правда, надеюсь, что для деда она выдалась и нежной, и страстной, но сильно в том сомневаюсь. Они поженились в самую темень, на солнцеворот, и на следующий день темнота стала уступать, а свет – прибывать, пусть даже всего на одну минуту. Толковать сию символику можно как кому угодно.

Варинька настояла на том, чтобы самой выправить себе проездные документы и до отъезда в Данию попрощаться с цирком Совальской и своим отцом. А Ганнибалу лучше бы уехать раньше нее. Дед искренне просил разрешения остаться в Петрограде, но обуздать волю Вариньки никому не под силу.

Прежде чем торговое судно отчалило от причала, он на салфетке нарисовал карту Европы и показал Вариньке, где находится остров Амагер.

– Палермская улица. Вот этот дом я куплю!

– Па… лерм… ска… йа?

– Да!

Ганнибал снабдил ее приличной суммой и разборчивыми буквами написал адрес семьи на Амалиегаде. Так что Варинька может телеграфировать ему дату прибытия.

– Да!

И она ушла.

По возвращении в Данию деда ожидало много хлопот. Во-первых, ему понадобился датско-русский разговорник с бо́льшим количеством русских слов, а во-вторых, он наконец-то вышел на адвоката, в ведении которого было и дело о доме на Палермской улице. К облегчению деда, дом все еще был выставлен на продажу.

И вот теперь пробил его час. Теперь, когда он был женат, тайно, разумеется, но все-таки. Будущее находилось в его руках. Это будет феерически колоритный дом. Дом, где кишмя кишат дети. Хорошо бы целая дюжина. И пусть будут и мальчики, и девочки. На всех этажах будут звучать музыка и детский смех. Парящий дом с Варинькой в центре.

Единственное, чего не хватало Ганнибалу, так это экономического вспомоществования со стороны отца. Впрочем, в этом смысле у него были неплохие предчувствия. Дело в том, что теперь, после того как сибирские меха покинули борт торгового судна и начали разгуливать по площади Конгенс Нюторв, отец по-другому стал оценивать способности сына. Похоже, из Ганнибала все-таки можно сделать мужчину, и значит, настало время ему покинуть родительское гнездо. И посему Оптовик решил выдать сыну значительную часть его доли наследства авансом.

Дед купил виллу за неслыханно смешные деньги и сразу же начал приводить ее в порядок. Он приобрел красивую мебель без всяких там финтифлюшек и теперь находился в поисках пианино. Выбор пал на немецкий вариант от Хайдеманна. Струнный инструмент с тонким нежным звучанием, его Ганнибал купил у местного старьевщика, который вообще-то не собирался расставаться с этим пианино. Передняя часть инструмента была украшена серебряной инкрустацией ручной работы, изображавшей двух соединенных между собой лебедей.

– Такого пианино больше во всем мире не найти.

Ганнибал любил символику и купил пианино.

Далее следовало приобрести граммофон с медной трубой и, разумеется, избранные пластинки с музыкой Чайковского, Прокофьева и Рахманинова. Ну и еще шеллаковую пластинку с красивейшими ариями в исполнении одной из новых оперных звезд того времени Энрико Карузо и неаполитанской сопрано Розы Понсель, после чего можно было покинуть магазин.

Ребенком дед играл сонаты и теперь горел желанием петь серенады своей возлюбленной под собственный аккомпанемент.

Шли, однако, месяц за месяцем, но никакой телеграммы от Вариньки не поступало, и, хотя Ганнибал продолжал репетировать на пианино от Хайдеманна, он все же боялся, что она так и не появится в Копенгагене. Он написал ей письмо на совершенно беспомощном русском, отправил его на адрес цирка Совальской, но ответа не получил.

Каждый день после работы Ганнибал ходил в порт и высматривал Вариньку. И каждый вечер желал спокойной ночи черноглазой девушке с лебединой шляпкой на голове на фоне церкви с луковичными куполами.

И однажды, не прошло и четырех месяцев и трех дней после их прощания в Петрограде, он увидел ее. Она сидела перед большим русским торговым судном на железной причальной тумбе и болтала ногами. Сидела с раннего утра, уверенная, что Ганнибал наверняка отыщет ее.

– Варинька! Варинька! – вскричал он и бросился к ней, размахивая руками.

Она поднялась и пошла ему навстречу, подхватив лежавший рядом с тумбой драный вещевой мешок. Но она не стыдилась ни мешка, ни морщинистых чулок. Варинька казалась еще меньше ростом, чем ему помнилось по Петрограду, но она глядела ему прямо в глаза, непохожая ни на кого из тех, кого он знал или с кем был когда-либо знаком. Ни шляпки, ни шубки на ней не было, но он не стал задавать ей лишних вопросов.

Дед был просто до безумия рад снова увидеть свою Вариньку, он поднял и весело закружил ее, но что-то заставило его снова поставить ее на землю.

Ее отец Игорь умер. Цирк Совальской прогорел. Это то, что Ганнибал понял по ее жестам и односложным словам, но, как ни странно, события эти не шибко трогали ее, и она не желала о них больше рассказывать. И вот Варинька стояла перед ним все в том же платье с пятном на спине и в основном молчала.

Ганнибал набросил свое пальто на плечи Вариньки, подобрал ее мешок, нанял дрожки и повез ее домой, в тепло. Домой на улицу Палермскую.

– А вот и он, – улыбнулся Ганнибал и взмахнул рукой.

Да, это был он. Варинька разглядывала казавшийся ей дворцом белый особняк со сверкающей черной черепичной крышей. Напротив раскинулась плантация цветущих тюльпанов. Варинька кивнула.

Дом был о трех этажах, считая с подвальным. Окна гостиной выходили в старый сад, а в углу, за пианино от Хайдеманна виднелся камин высотой в человеческий рост, украшенный изразцами, расписанными от руки журавликами. Главная достопримечательность дома – балкон на втором этаже – была словно специально создана для философских бесед Вариньки и Ганнибала нежными ночами под летними звездами. Сад представлялся огромным, его окаймляла широкая живая изгородь из кустов шиповника. В саду произрастали дикорастущие вьющиеся растения, крыжовник, корявая яблоня о семи ветвях и, как la grande finale[6], плакучая ива, дарящая обильную прохладную тень в самом конце участка.

Потом они прошли в комнату Вариньки. Она мирно располагалась на первом этаже и имела отдельный выход в сад. И здесь Варинька послала мужу признательный взгляд.

«Нет, ты только посмотри, – подумал дед. – Я угадал ее желания. Нет, мы сможем понять друг друга».

Варинька развязала дорожный мешок, где была лишь одна вещь. Русское издание «Анны Карениной».

«Подумать только, из всех книг она решила взять с собой именно эту! Ей-богу, это знак свыше».

– Моя мама! – объяснила Варинька свой выбор. – Она читала ее мне в детстве.

Ганнибал кивнул. Чудесно! Моя жена любит русскую литературу! Она удивительная.

* * *

Варинька и вправду продолжала удивлять деда, да только не так, как ему мечталось. Шли годы, и она все чаще и чаще пресекала его попытки приобщить ее к музыке и магии искусства. Всякий раз, когда Ганнибал садился за пианино и исполнял арию Ленского, она оказывалась не в состоянии сидеть с закрытыми глазами и изображать восхищение. «Хайдеманн» чутко отзывался на движения рук деда, но терпеть не мог Варинькиных прикосновений. Под конец повиноваться им продолжали только черные клавиши, и вместо музыки получался какой-то сумбур вселенского масштаба, но бабушка моя была совершенно лишена слуха.

Но совсем вкривь и вкось дела пошли, когда Варинька выяснила, что на арене в Торнбю устраивают собачьи бега. Она очень скоро стала завсегдатаем ипподрома, причем ее отличал уникальный талант ставить только на грейхаундов. Дом тем временем заполонили журнальчики о собачьих бегах и купоны тотализатора.

Ганнибалу хотелось пробудить шестое чувство в волшебной девушке, в которую он влюбился. Он жаждал участия Вариньки в самом великом номере ее жизни, но милости от нее так и не дождался. И теперь пианино звучало, лишь когда ее грязная тряпка пробегала по клавишам, и выдавало странную пьеску фортиссимо с нагромождением грубых, не связанных между собою звуков и музыкальных гримас.

Да и целого выводка детишек на первом этаже не случилось. И хотя глаза Вариньки пылали огнем, точно уголь в печке, на этом фронте она сподобилась осчастливить Ганнибала лишь одной-единственной дочерью. Дверца, ведущая к сердцу моей бабушки, была заперта и для надежности прикручена к косяку стальными болтами. Кому и чему можно верить, на что или кого опираться, если твоя первая любовь окончила свои дни в пасти гиппопотама?

Однако их маленькая дочурка Ева, моя будущая мать, со своими золотистыми локонами принесла Ганнибалу новую радость в жизни. Всю свою любовь он выплеснул на нее, ибо любовь требует адресата, иначе она уничтожает отправителя.

Со временем серенады Ганнибала стихли, как мужской хор в Петрограде. Так закончился странный туманный сон, приснившийся ему в одна тысяча девятьсот двадцатом году.

Когда дед лежал на смертном одре, вьюнки в саду опали на землю, а пламенеющие маки утратили девственность и лишились всех лепестков. Он умер за много лет до нашего рождения. Может быть, и от разочарования. Когда мы с Ольгой появились на свет, хайдеманновское пианино уже давно бесследно исчезло из гостиной.

* * *

Пока моя сестра Филиппа парит в лучах света, я пытаюсь отыскать смысл в сумасбродстве. Отчего на земле так много страстных натур, как мой дед, и ровно столько же закрытых на замок сердец? Но ответа сверху не поступает.

Ночами мне снится Филиппа. Она непринужденно пробегает по светящемуся всеми цветами радуги бальному залу Господа. Там можно отыскать оттенок, пригодный для описания любого состояния души. Потом я пробуждаюсь, так и не приблизившись к раю. Напротив, я снова сижу на Палермской улице за решеткой детской кроватки. Да и что я могу, с моей большой непутевой головой и огромными неуклюжими стопами?

В знак протеста я ногой открываю дверь в священные залы цвета и красок, срываю ее с петель и на несколько блаженных мгновений оказываюсь в лучике божественного света – это когда я рисую.

Бирюзовый цвет встречается с кармазинным[7], и в ушах возникает сладкая музыка.

В возрасте всего лишь семи лет щеки мои внезапно покрываются алым румянцем, и мне приходится открыть окно. Отец мой улыбается, он явно почувствовал мою любовь к цвету и потому покупает для меня мелки и тюбики с краской.

Я рисую с той самой поры, когда только открыла глаза. Лица, пейзажи, числа, буквы и состояние духа – все это имеет свой цвет. Число четыре лилово-красное, буква «Р» светится циановым[8] цветом, меланхолии присущ глубокий охряный оттенок, а разочарованию – лимонно-желтый. Да, и все это разглядел во мне мой папа.

Глаза точно почтовые голуби

Папа встретил мою мать в небе. На высоте десять тысяч футов[9], где-то над Северным морем. Вторая мировая война закончилась. И Ян Густав – так моего отца звали до того, как он стал моим отцом, – отправился в необычное путешествие.

Его лучшему почтовому голубю, вернее голубке Матильде, предстояло участвовать в Лондоне в торжественной церемонии награждения за то, что она приложила крыло к скорейшему окончанию войны. Матильде должны были вручить особую медаль Марии Дикин. Медаль, которой отмечают беспримерное мужество животных, проявленное во время боевых действий.

Вообще-то отец мой был совершенно обычным человеком, он жил на одном скалистом шведском острове, но при этом обладал необыкновенным талантом в деле приручения почтовых голубей, в особенности таких, что могут покрывать большие расстояния. И талант этот проявился сразу, когда он еще мальчиком стал держать этих птиц. Но сам папа впервые в жизни поднялся в воздух только в тридцатишестилетнем возрасте.

Все потому, что жить он предпочитал на своем острове, в шхерах[10], который был самой удаленной шведской территорией в Балтийском море и стал для папы раем. На острове насчитывалась всего лишь сотня жителей, и можно было пройти его вдоль и поперек и не встретить никого, кроме овец старика Лундеманна. Гости из Стокгольма, как правило, проводили летний отпуск на других островах поближе к большой земле. Значительную часть пейзажа заполняли небо и море, и всякий день они, казалось, принимали новую окраску.

Все местные жители знали друг друга на протяжении жизни многих поколений. Особенно тесные отношения связывали Яна Густава и Свена, с которым он дружил с самого раннего детства.

Березки здесь светились даже в самые безрадостные серые дни. Одетые в белое стволы напоминали Яну Густаву группу цветущих молодых девушек, и в нем пробуждалось будоражащее кровь желание изведать нечто из ряда вон выходящее. Почувствовать, как кружится голова.

Мощное телосложение моего отца заставляло многих красивых местных девушек оглядываться ему вслед, но хотя он и улыбался им в ответ, все же никогда не ощущал особого возбуждения, о котором ему доводилось лишь слышать. Зато он вооружился терпением, строил деревянные дома, рубил лес, ловил тайменя, дрессировал голубей вместе со Свеном и слушал песни горбатых китов, иной раз по ошибке заплывавших в их фьорд.

За два года до начала войны Свен сказал, что переезжает в Стокгольм. Папа мой изумился:

– В Стокгольм?

– Да, из-за Лиль, – ответил Свен.

Лиль приходилась внучкой старику Лундеманну, и тем летом она проводила на острове каникулы. Присмотревшись и поразмыслив, папа отметил, что, находясь рядом, Свен и Лиль и вправду светятся какой-то особой радостью. И снова папа ощутил тоску по чему-то такому, названия чему и сам не знал.

Они со Свеном пообещали держать связь друг с другом. Прошло совсем немного времени, а Свен уже отстроил свою новую голубятню. Она располагалась на чердаке многоэтажки на островке Сёдермальм в Стокгольме, куда они с Лиль переехали. Так было положено начало новой традиции. Всякий раз при встрече отца со Свеном каждый имел при себе ящик с пятью своими голубями, которыми они и обменивались. И всю оставшуюся жизнь эти двое друзей детства посылали друг другу почтарей. Всегда в первый день месяца, и так до новой встречи. И каждый раз к лапке посланца прикреплялась записочка о том, как идут дела. Почтарям отца не сильно нравилась городская голубиная жизнь у Свена, и потому, возвращаясь домой к папе на балтийский остров, они всегда взмахивали крыльями энергичней обычного.

Хотя моему отцу и было жаль, что Свен больше не может составить ему компанию на острове, жизнь в большом городе не прельщала его. И вот теперь двое друзей придумали для себя новую игру, хотя и стали уже взрослыми людьми. Свен со своей бородой и мой отец со своим глубоким голосом.

Папа рано лишился родителей и привык во всем полагаться только на себя. Природа и голуби услаждали его душу, и он, возможно, вовсе не нуждался в том, чтобы какой-нибудь инородный элемент раскрутил, как случилось со Свеном, орбиту его жизни в другом направлении.

Однако мой папа был отягощен одним соответствующим духу времени грехом под названием джаз. Всякий раз, когда в радиоэфире звучал альт-саксофон Чарли Паркера, папа прибавлял громкости и начинал покачиваться на своих крепких ногах. Ласковое прозвище саксофониста – Bird[11] – было совершенно точным, ведь извлекаемые им из инструмента мелодии звучали в точности как колыбельная полуночному солнцу, которую исполняет сидящий на верхних ветках сосны черный дрозд. Вот такой джаз-оркестр Ян Густав желал бы услышать live[12]. А в остальном не было у него никаких причин покидать свой остров.

И так продолжалось до одного зимнего утра одна тысяча девятьсот сорок третьего года, когда в папиных краях появился некий мужчина в тренчкоте. Он сошел с борта почтового катера и постучал в дверь моего отца.

– Привет от Свена.

Тренчкот, называвший себя просто Бенгт, сразу перешел к делу. В Стокгольме он работал в одной группе, поддерживавшей связь с британскими вооруженными силами. Не согласится ли Ян Густав отправиться в Англию и вместе с молодыми новобранцами спецподразделения почтовых голубей готовить их к несению военной службы, то есть тренировать питомцев из будущих выводков в самом южном пункте Великобритании?

– Мы проигрываем войну. Наши коды расшифровываются, радиопередатчики выходят из строя, телеграфные мачты взрывают, – объяснил Бенгт. – И вот тут-то на арену выходят ваши птицы. Многие думают, что почтовые голуби суть пережиток древних времен, но в действительности они не утратили своего значения. Тем более в наши дни.

Папа был полностью с этим согласен. Ибо голубя не засечет ни один радар, его донесение не расшифрует ни один вражеский шифровальщик и он никогда не перейдет на другую сторону.

Отец показал Бенгту свою голубятню позади дома из бруса.

– Я знал о вашем приезде, – сообщил Ян Густав.

И не без гордости показал на красивого пятнистого, бело-коричневой окраски льежского голубя, к лапке которого была привязана записочка с Большой земли о предстоящем визите Бенгта.

– Это Матильда, она из моего последнего, весеннего выводка. Свен отправил ее из Стокгольма сегодня утром, и она добралась до дому меньше чем за сорок минут.

Отец посадил Матильду себе на руку, и она сразу заворковала. Если Бенгт и пребывал до этого в сомнениях, то теперь в одночасье убедился в правильности своего выбора.

– Блестяще. Ничего другого сказать не могу! Нам как раз нужны самые быстрые голуби, какие только встречаются в природе. Вестники, которые могут преодолевать огромные расстояния, да еще и под ожесточенным обстрелом. Ваши птицы никогда не участвовали в соревнованиях и не выигрывали награды, но Свен клянется, что никогда не видел голубей, летающих быстрее ваших, и я, ей-богу, признаю его правоту.

Папа улыбнулся и кивнул.

Бенгт попросил отца отправиться в Дувр при первом же удобном случае. После некоторых раздумий папа ответил согласием и поступил на британскую военную службу, хотя Швеция и оставалась нейтральной страной. А Свен и Лиль обещали позаботиться о его голубях, пока Ян Густав будет отсутствовать.

Три дня спустя папа, одетый в штормовой костюм с зюйд-весткой, в обстановке полной секретности поднялся на борт рыбацкого катера, а Матильду спрятали от чужих глаз в каюте. Когда катер достиг южного берега Англии, они сошли на берег, где их приветствовало спецподразделение военно-почтовых голубей The Pigeon Unit.

Папа понимал и чувствовал голубей, как и они его. И, устроившись в лагере, он много времени посвятил тому, чтобы передать это свое понимание новобранцам.

Фишка заключалась в том, что птица должна ощущать себя полностью свободной, и в то же время надо было выказать голубю столько верной и неистребимой любви, чтобы ему хотелось как можно быстрее возвратиться в свою голубятню.

Прежде всего следует обустроить для голубя дом, который стал бы для него родным. А ночью, накануне отправки вестника с миссией его оставляют наедине с самой притягательной особью противоположного пола, какую только можно сыскать. Именно эта ночь любви придает летящему на задание почтарю желание мощнее работать крыльями, чтобы поскорее вернуться назад.

Однако большинство новобранцев были совсем юны, их тела едва не лопались от переизбытка тестостерона, и, честно говоря, они не горели особым желанием тратить время и силы на взращивание у голубей верной и неистребимой любови. Им бы только сбегать на пляж и побороться один на один.

Весь следующий год ушел на то, чтобы Матильда смогла почувствовать себя в Дувре как дома, ну и, разумеется, на тренировки нового голубиного молодняка в The Pigeon Unit. Спустя шесть недель эти голуби уже были готовы к первым полетам. Папа позаботился о том, чтобы выпускать их в воздух в безлесной местности. Постепенно он увеличивал дистанцию, и многие из его воспитанников показали, что обладают большими способностями.

Через четыре месяца они уже были по-настоящему готовы к выполнению самых серьезных заданий. Однако Матильда по-прежнему выделялась на общем фоне. Она летала с неслыханной дотоле скоростью и обожала преодолевать большие расстояния. Ранее отец никогда не видел Матильду в такой замечательной форме. И казалось, будто она прекрасно понимает, что поставлено на кон и в чем ее предназначение.

Новобранцев учили, как упаковывать голубей в солдатский рюкзак. Крылья нужно было нежно сложить вдоль тела и обернуть птицу бумагой. А еще солдаты учились прикреплять сообщения к лапке и снимать их с нее с чрезвычайной осторожностью.

Было ясно, что Матильда – самый надежный голубь во всем подразделении. Поэтому, когда тренировки закончились, ее первой упаковали в рюкзак молодого парашютиста. По рассказам отца, он успел прошептать ей на ушко, что она отправляется в самый главный полет всей своей жизни. Самолет стартовал со взлетной полосы, и он провожал его глазами, пока тот не скрылся за линией горизонта.

Это произошло июньской ночью сорок четвертого года, и в последующие дни папа вглядывался в небо с замиранием сердца. Трое долгих суток спустя Матильда вернулась домой с израненной грудью и сообщением о точном расположении немецкой артиллерии на побережье Нормандии. Это была неоценимая информация для генерального штаба. На обратном пути голубка продиралась сквозь тучи пуль и отбивалась от охотящихся на нее соколов, запущенных немцами, – соколы были готовы разорвать ее в клочья. Отец как никогда гордился собой.

После войны Ян Густав вернулся на свой скалистый остров. И больше не собирался его покидать. В том числе и ради получения наград. Ему было гораздо милее просыпаться утром под звуки, которые издавали косули, промышлявшие возле его дома, или строгать доски под лучами прячущегося в сосновых ветвях солнца. Или запускать в полет Матильду без риска для ее жизни и здоровья.

И когда в одна тысяча девятьсот сорок шестом году пришло приглашение от британцев принять участие в торжественной церемонии награждения, ему было нелегко решиться на новое путешествие. Отцу казалось, будто он только что вернулся домой и в полной растерянности стоит на пристани в своей свежевыглаженной английской военной форме, с чемоданом и плетеной клеткой с Матильдой. Но Свен из своего Стокгольма настаивал, дескать, речь-то всего о паре дней идет:

«Тебе обязательно надо подняться в воздух и посмотреть на мир с высоты птичьего полета, Ян Густав! А Матильде нужно, черт бы побрал меня совсем, получить свою медаль!»

* * *

И вот папа сидит в самолете, который летит в Лондон, и пытается поудобней устроиться в узком кожаном кресле. Соседнее же сиденье зарезервировано за клеткой Матильды. Впервые в жизни голубка пристегнута ремнем безопасности и наверняка внутренне поражается такому странному способу передвижения. Она ворковала и нервно била крыльями о решетку клетки, из-за чего и пассажиры, и стюардессы с улыбкой поглядывали в сторону этой странной парочки.

Первые впечатления от полета были ошеломляющими. Небо заполонили розоватые барашки, представлявшиеся зеркальным отражением бродящих по всему папиному острову овечек Лундеманна. Но потом перед взором осталось лишь одно бескрайнее небо. Оно все продолжалось и продолжалось. Вот, значит, как она выглядит – бесконечность.

Вдруг по проходу между креслами проскользнула одна из молоденьких стюардесс. Она несла кофе пассажирам первого класса, которых обслуживала в этом рейсе. Проходя мимо папы, бортпроводница с бейджиком Ева на груди успела улыбнуться и бросить любопытствующий взгляд и на него, и на голубку.

У нее были чистейшие лиловые глаза, каких Ян Густав никогда ранее не встречал. Заглянуть в такие глаза – это все равно что нырнуть в лагуну возле скалы Халлас. И папу затянула эта глубина, лишь этот цвет остался на сетчатке, и все небо в одночасье сделалось лиловым. И больше папа уже не мог различить, где глаза Евы, а где небо, и голова у него закружилась так, как не кружилась никогда прежде.

– Чем занимается этот, с голубем? – спросила Ева коллегу по экипажу Лиззи.

– Он, наверное, военный. Голубю вручат медаль в Лондоне, что-то там с войной связанное, – захихикала Лиззи, обслуживавшая ряды, где сидел голубятник. Он ей очень понравился, и она ни в какую не соглашалась меняться с Евой, хотя та настойчиво предлагала Лиззи провести остаток пути с пассажирами первого класса.

Отец слышал, как забавно для шведского уха говорит по-датски девушка с лиловыми глазами, предлагая кофе сидящим в первых рядах пассажирам. С ощущением счастья в груди он откинулся на спинку кресла и теперь смотрел только на небо, пока самолет не приземлился. Ах, ну почему полет закончился так быстро?!

Думаю, он не знал, что уже тогда Ева долго глядела ему вслед на летном поле.

Лондон лежал в руинах. Целые кварталы превратились в зияющие пустоты, и у папы возникло желание засучить рукава. Однако руководство голубиного подразделения подготовило весьма жесткую программу, а они ведь прибыли на чествование Матильды.

Церемония вручения наград, состоявшаяся следующим утром, наполнила папино сердце гордостью.

– Всего этой чести удостоены тридцать одна собака, двадцать голубей и один корабельный кот, – сообщил с трибуны некий английский майор.

Голубь, которого награждали перед Матильдой, лишился одного глаза на обратном пути из Нормандии, но не утратил бесстрашия. Ему бешено аплодировали.

Потом майор кивнул в сторону папы: настала очередь Матильды.

Папа чувствовал себя словно на крестинах дочери. Каждый отец надеется, что его дитя не заглушит слова священника душераздирающим плачем. Но Матильда вела себя образцово. Она больше не била нервно крыльями и не начинала ни с того ни с сего ворковать. Она тихо сидела, пока майор надевал ей на шею медаль Марии Дикин.

– Особой чести удостоен также наш инструктор-укротитель почтовых голубей из Швеции Ян Густав Викштрём.

– Что? – В письме от оргкомитета об этом не было ни слова.

– За феноменальный труд в The Pigeon Unit. Congratulations!

Ну да. Без уникального папиного чутья и умения распознавать способности голубей ничего бы не получилось. Само собой разумеется, он был достоин почетного ордена из бронзы, со сверкающей бело-голубо-красной шелковой ленточкой. Майор прикрепил его к папиному кителю, признательно кивнул и отдал папе честь. И вновь раздался шквал аплодисментов.

Не успел закончиться праздник в честь награжденных, как папа уже заскучал по дому. Но когда следующим утром он садился в самолет в своей военной форме с новой наградой на груди, чувство гордости по-прежнему не отпускало его. Самолет взлетел и взял курс на Копенгаген, где предстояло сделать пересадку до Стокгольма. Папа смотрел по сторонам, пытаясь понять, не обслуживает ли и этот рейс лиловоглазая стюардесса, но так и не увидел ее. И тихо вздохнул. Матильда сначала ворковала рядом в своей плетеной клетке, а потом заснула.

Под крылом самолета просыпался Лондон. Темза спокойно текла себе среди грандиозных зданий. И город вдруг снова показался целым и невредимым, как будто бы его никто никогда не разрушал. Но таким Лондон уже не увидят миллионы погибших. И все же вид этот не убеждал, не создавал ощущения реальности происходящего, что для папы было важнее всего. Возможно, именно поэтому ему вскоре разонравилось летать самому. В дальнейшем он предпочитал получать отчеты с небес и раскрывать заботливые отеческие объятия, одновременно обозначая посадочную полосу, когда кто-либо из ветреных членов его семьи, потерпев аварию, падал на землю.

Однако же я предвосхищаю ход событий. Сперва папа должен встретить мою будущую мать. Теперь уже по-настоящему. Он дремал в своем кресле и вдруг увидел, что она стоит, склонившись над ним. Лиловоглазая Ева с крылышками на униформе. Тут он обнаружил, что лицо у нее – в форме сердечка, а ее нежные розовые губы словно бы откуда-то совсем издалека предлагают ему напитки, а также курицу или рыбу на выбор. Он просто-напросто утратил дар речи при виде этой небесной Грейс Келли и позднее рассказывал, что в свете льющегося из иллюминатора солнечного потока мать моя предстала перед ним в золотом ореоле.

– Вам тоже вручили медаль? А я думала, она только голубю предназначалась, – наливая ему кофе и разглядывая награду на папиной форме, ворковала она.

И вновь у отца закружилась голова. «Она обо мне справлялась по пути сюда».

– Вы вместе выполняли секретное задание? – опять спрашивает она с улыбкой.

И Ян Густав краснеет, чего с ним никогда не случается.

Вообще-то профессиональные правила запрещают вот так беспардонно флиртовать с пассажирами, но Ева не в силах прекратить диалог и задерживается у кресла отца гораздо дольше обычного. Какое-то странное беспокойство овладевает ею. Словно бы она не может сдвинуться с места, пока хоть что-нибудь не узнает об этом огромном лесорубе. И к тому же лесорубе-орденоносце, с наградами на груди. «Как бы узнать, что такое он совершил? Наверняка что-то грандиозное».

В этот момент будущие мои родители летят в зоне Greenwich Mean Time[13]. На малую долю секунды время останавливается. Ровно четверть века назад одетая в старые лохмотья Варинька стояла в копенгагенском порту.

Папа, который никогда не отличался многословием, по всей видимости, уловил, что Вселенная берет выжидательную паузу. Не исключено, какой-то голос ему нашептал, что главное путешествие всей жизни бессмысленно, если в какой-то момент в дело внезапно не вмешается рок.

Ибо голосовые связки Яна Густава заработали на полную мощь и стали производить на свет одно предложение за другим. Он так живо рассказывает о Матильде и ее фантастической способности всегда находить верный путь, даже когда вокруг свистят пули и снуют враждебные соколы. Да еще на таком мелодичном шведском, что молоденькая Ева застывает возле его кресла с зависшим словно бы в воздухе кофейником. Она забывает о том, что Ян Густав никоим образом не напоминает ни бизнесмена с утонченными манерами, ни загорелую голливудскую звезду, каковых она всегда мечтала встретить на своем пути. Ибо, господи боже мой, до чего он красив.

И как многие девушки, ее предшественницы в мировой истории, она, вдохновленная быстролетным знакомством, начинает мечтать о том, что этот гигант – воплощение Вечной Любви. Он предоставит ей возможность свободно парить. Его глубокий голос станет вновь и вновь призывать ее домой.

* * *

Long story short[14], папа пригласил Еву тем же вечером на свидание в Копенгагене, где ее смена закончилась.

– Тогда пойдем в «Мюнхен», там играет Лео Матисен[15] со своим трио, – предложила она.

«Она еще и без ума от джаза. Как мне повезло!»

Ян Густав остановился в небольшом пансиончике на Вестебро и уговорил хозяйку составить компанию Матильде, пока он не вернется. Вдруг он ощутил, что его не снедает привычная тоска по острову.

Они встретились с Евой перед Главным вокзалом. Она переоделась, и вместо формы на ней было легкое летнее платьице с рукавами-крылышками. В ту ночь они легли спать поздно. Ян Густав кружил Еву в танце под ритмы, которые задавали Лео Матисен на фоно, Карло Йенсен на дерзкой трубе и Эрик Паркер на контрабасе, в который вцепился точно краб. Папа был вовсе не последним танцором. Только бы музыку играли ту, что надо.

Профессию стюардессы, наверное, придумали специально для моей матери. Любые другие занятия – когда приходится иметь дело с хныкающими детьми, больничной кровью или уходом за стариками на дому, – видимо, вызывали у нее тошноту. Но вот летать, летать на такой высоте, где всегда светит солнце, – это она умела, любимая папина голубка. В противоположность Вариньке, мать моя обожала комплименты и умела подбирать под себя ноги. Ах, как это красиво, когда тебя носят на руках. Особенно, если это делает он…

– Ян Густав, – ворковала она, когда той ночью они вместе шли под дождем до самого дедовского дома на Палермской улице. С кителем папы, распахнутым над Евой вместо зонтика.

– Вакра, вакра Ева, эльсклинг[16], — шептал он по-шведски, когда, промокший до нитки, возвращался обратно.

Таких слов он никогда раньше не говорил, но произносил их теперь так же естественно, как дышал.

Отец мой всегда с радостью носил Еву на руках, ибо он питал слабость ко всему, что умело парить. Великий укротитель голубей, который был на двенадцать лет старше моей матери, обладал каким-то глубинным спокойствием. Его широкие ладони были специально скроены самой Девой Марией так, чтобы они могли смыкаться на талии Евы. Совершенное паспарту, обрамлявшее весь хаос бытия. Наконец-то и папа после тридцати шести лет томительного ожидания ощутил божественную истому во всем своем теле.

Пять месяцев спустя они обвенчались в храме Александра Невского, под золотыми куполами. Нет, не из-за Вариньки, а чтобы порадовать деда, не оставившего надежды услышать хотя бы небольшой отрывок из Песни песней. Не для кого иного, как для своей божественно красивой доченьки Евы.

Церемония сопровождалась туманными мистическими заклинаниями, курением ладана и запахом мирры. Дед, по его словам, видел, как Божья Матерь с иерусалимской иконы источала слезы радости, а сидевшая рядом Варинька бурчала что-то себе под нос по-русски. Уж она-то никогда не задумывалась, удобно ли вере, надежде или любви пройти через игольное ушко, пусть даже и Богово.

После венчания мать моя летать прекратила и, опьяненная любовью, переехала жить к папе на остров в шведских шхерах. Теперь ей уже больше не доводилось засыпать в кресле между беспошлинными товарами и буфетной, нет, теперь она дремала под звуки топора в зеленых, точная пивная бутылка, сосняках и птичьего воркования в голубятне под бесконечным небом, с которого молодая луна обливала скалы серебряным светом.

Два года Ева и ее возлюбленный прожили в раю. Tout seuls[17]. За это время на острове выросли красивейшие дома. Красные, точно земля, они светились на фоне черных скал. И все это благодаря папе.

А потом родилась Филиппа, с молоткообразными пальцами ног и лицом, обращенным в сторону, противоположную той, где сходятся звезды. Филиппа. Родившаяся на два месяца раньше срока, с кривой спиной, дырявыми легкими – и прогнозом врачей, что протянет она от силы пару лет. Так как старшая сестра моя была сделана из пергамента и жила словно бы в долг, родителям моим пришлось покинуть сады Эдема, перебраться в Данию и обосноваться в доме детства моей матери на Амагере.

Для нее время как будто бы тронулось вспять. Будучи дочерью распиленной дамы, Ева постоянно ходила по тонкому льду. Вот только теперь дед не мог оборонить ее, он умер за год до этого.

Да и папе пришлось многое принести в жертву. Он наверняка тосковал по своему скалистому острову. Но здесь, в доме на Палермской, было всего лишь сто шагов до муниципальной больницы в Сундбю, и это обстоятельство сыграло важную роль, когда у трехлетней Филиппы снова началось жуткое воспаление легких и ее пришлось подключить к аппарату искусственной вентиляции легких. Лекарства и лечение у докторов-специалистов стоили гораздо больше, чем папа мог бы заработать на острове. И когда мать моя не совсем ожидаемо забеременела мною и Ольгой, Варинька смилостивилась над ними.

Родители с Филиппой обосновались на втором этаже, а Варинька осталась жить на первом. Матильда же со своим потомством нашла приют в выстроенной отцом голубятне в самой дальней части сада, возле плакучей ивы.

Вскоре отец устроился на работу плотником в фирму «Вернер Хансен & Сын». Сыну было всего лишь четыре года, так что Хансену потребовался взрослый и надежный сотрудник. На Амагере началось многоэтажное строительство, да и владельцы садовых участков расширяли свои владения. Занятие сельским хозяйством стало выходить из моды в тех краях. Вернеру Хансену понравился этот швед, сильный, спокойный и не пропустивший ни одного рабочего дня по болезни.

В свободное время отец работал инструктором в армейской службе почтовых голубей, хотя та и располагалась далеко – в районе Сванемёллен. На их плакатах красовался призыв: «Не стреляй в почтовых голубей – они служат в датской армии». Если на Данию когда-нибудь снова захотят напасть, папа встретит оккупантов во всеоружии. Он будет готов защищать Еву и Филиппу всеми силами, драться за них руками и ногами.

Сестры

В ту зиму мы с Ольгой появились на свет. В саму новогоднюю ночь. Мать моя стояла в саду и напевала Chica Chika Boom Chik, держа одной рукой Филиппу, а другой – бокал шампанского. Они хлопали в ладоши всякий раз, когда папа запускал в небо новый фейерверк, и тут у нее стали отходить воды.

Отец бежал весь путь до больницы в Сундбю со своей любимой на руках, а Филиппа семенила за ним. Мать криком кричала, тужилась и тужилась, но ничего не получалось. Не хотели мы выходить из нее. В какой-то момент Ольга, наверное, настояла, чтобы я была первой. Все девять месяцев мы только и делали, что толкались и лягались друг с другом. Ольга, словно это было само собой разумеющимся, заняла главенствующее место в животе матери, хотя на самом деле я была покрупнее.

«Что за чертовщина там происходит? – наверное, думала я. – Хлопотное это дело – рождаться. Когда тебя вынуждают появиться на свет, чтобы поучаствовать в жизненной лотерее. И начать бороться за место под солнцем еще до своего рождения?»

А в это время моя сестричка-двойняшка лупила ножками в мамину брюшину в ритме мамбо.

Мы с Ольгой ровно что день и ночь. И поэтому так крепки связывающие нас узы. Когда крики нашей матери немножко затихли и темнота пала на наше странное море, я нашла руки моей сестры-нимфы, и она без всяких оговорок приняла меня в свои объятия. И вскоре мы вместе заснули, и нам снились сны, оставлявшие после себя в памяти лишь серебряные нити.

Когда новогодние часы пробили двенадцать, в моей голове родилось решение хорошенько потрудиться и выпустить нас на волю. Впоследствии мать моя часто повторяла, как тяжело ей было чисто физически рожать меня. «Ты была слишком большая», – говорила она. И только многим позже я призадумалась: а может, это у нее был слишком узкий таз? Она, по всей вероятности, и не подозревала, какая в матке жуткая нехватка места. Так или иначе, но я проложила дорогу Ольге, которая родилась десятью минутами позже, причем сперва на свет появилась ее нежная попка, будто она решила выскользнуть в этот мир задом наперед, с ослепительно светлыми волосиками на голове, и с ходу взяла высочайшее «до», так что повивальной бабке и Филиппе пришлось зажать уши.

Ольга родилась на полной громкости, и уменьшить силу этих звуков оказалось невозможным.

От ее голоса могло разбиться стекло, а позднее у нее даже сосуды в глазах полопались.

– А я вас уже видела во сне, – улыбалась моя мать. – Две девчушки пришли, держась за руки под дождем огоньков новогодних фейерверков… одна – стройненькая, а другая – толстенькая.

При крещении меня назвали Эстер, официально – в память о Варинькиной матери, еврейке, но на самом деле скорее в честь любимой певицы уже моей собственной матери. Эстер Филлипс, более известная как Малышка Эстер, исполнительница шлягера Am I That Easy Forget?[18]

К сожалению, нет во мне ничего от малышки и того, что невозможно забыть. И так как любому ежику было ясно, что я далеко не самый красивый ребенок на свете, родителям пришлось добавить еще и второе имя – Грейс. В надежде, что когда-нибудь меня хоть в чем-то можно будет поставить рядом с Ольгой.

– Да, как Грейс Келли, – сказала моя мать, которая, в отличие от Вариньки, почитала все американское.

– Актрис ведь носят на руках и крыльях.

Однако в моих полных бедрах и пухлых щеках нет и намека на привлекательность и изящество. И, наверное, только какому-нибудь канадскому дровосеку под силу носить меня на руках. Если я прихожу в гости, запросто могу угодить ногой в кошачий лоток. Одно время я даже думала, что у меня голова наполнена не мозгами, а водой, и люди просто из жалости не говорят мне об этом.

Но как нужда заставляет оборванку выучиться прясть, так и толстухе приходится компенсировать отсутствие внешнего обаяния наличием иных добродетелей. И очень скоро я поняла, что миссия моя состоит в том, чтобы беззаботно улыбаться людям и выводить их из меланхолического состояния.

Эту свою способность я развила до совершенства и по-прежнему ощущаю боль в челюстях, когда возвращаю лицам людей изначально присущий им вид. Такому таланту сопутствует потребность проливать бальзам на душу и давать непрошеные советы. И часто я ощущаю, что за мной тянется шлейф психических болезней.

Впрочем, с другой стороны, мне и до хладнокровия и самообладания Грейс Келли далеко, как до луны. Уж слишком часто глаза у меня на мокром месте. Когда растет процентная ставка, когда отцветает сирень или когда мне удается изобразить желтое трепетное творение природы на свинцово-сером фоне.

«Литен лёк», – так называл меня папа на своем шведском – «Луковка моя».

Мне кажется, Грейс Келли никогда не плакала так много, как я. Во всяком случае, до того как вышла за Ренье, князя Монако.

Так много надежд и ожиданий закладывается в имя ребенка. И нередко случается так, что надежды многих поколений тяжким бременем ложатся на плечи дитяти. Грандиозные планы, механизм воплощения которых в жизнь должен быть смазан ответной любовью и так и не раскрывшимся талантом.

В нашем школьном дворе была уйма подобных созданий, не оправдавших надежд. Тор, очкастый заморыш, которому оказалось не под силу хотя бы на йоту поднять репутацию своего рода, в течение столетий отличавшегося трусостью и предательством отдельных своих представителей. Дочь владельца мясной лавки Лили, которую все именовали Мясникова Лили, стоявшая по щиколотку в крови, Лолита с улицы Эльбагаде, весившая сто двадцать кило. Или вот я, Малышка Эстер, которая была кем угодно, да только не малышкой. Имя – это обещание, данное не тобой, но исполнения которого окружающие требуют от тебя.

В имени «Филиппа» заложена мысль о нежном жеребенке, что беззаботно гарцует в березняке. Но моей старшей сестре, мало того что у нее кривая спина и дырявые легкие, приходится еще и нести бремя в виде имени, означающем «любительница лошадей», хотя гарцевать она при всем своем желании ну никак не сможет.

Само звучание ее имени – Фили-и-и-иппа – представлялось мне таким хрупким, что казалось, она сломается пополам, прежде чем ее дозовешься. Даже тогда мне хотелось, чтобы сестре дали более солидное имя.

Филиппа передвигалась незаметно для других и совершенно бесшумно. Казалось, она выходила прямо из стены и вдруг представала перед тобой. По всему ее бледному лицу были рассыпаны веснушки, а под ними виднелась сеть тонких, фиолетового цвета, сосудов, которые не могли защитить ее от холода.

В то время, когда Филиппа ходила по земле, она никогда не смотрела людям прямо в глаза. Передвигалась моя старшая сестра на цыпочках, а ее рукопожатие было сродни касанию сломанного крыла, ибо она первым делом старалась не попасть в нелепую ситуацию. Даже ее улыбка выглядела неловкой и невсамделишной, будто Филиппа просто брала ее напрокат и обязана была вернуть в прежнем виде.

По той же причине одноклассники редко когда приглашали старшую мою сестру на дни рождения. Некоторые матери заставляли своих отпрысков позвать Филиппу на торжество. Но никто не выказывал желания сидеть рядом с этой прозрачной девочкой с кривой спиной и молоткообразными пальцами ног. Которая как-то грохнулась на пол посреди урока географии. Рядом с Филиппой всегда было много свободных стульев. Как правило, она выбрасывала пригласительные открытки в мусорное ведерко до того, как их успеют увидеть родители. Филиппа так и не поняла, что́ может почерпнуть для жизни человек, играя в салки или швыряя пирожные друг другу в лицо.

Ольга всегда была готова драться за старшую сестру на школьном дворе. А мы с Мясниковой Лили и нашим соседом Йоханом прикрывали ее с тыла. Варинька еще в самые нежные наши годы научила Ольгу нескольким весьма, с точки зрения правил, сомнительным видам ударов и ногами, и руками, исключая, впрочем, удары ножом. Филиппа, однако, не шибко нуждалась в Ольгиных крестовых походах и приемах карате. Авторов мерзких выкриков в ее адрес на переменках она воспринимала как бездарных пустяковых муравьишек, которых всего-то и надо, что стряхнуть с ног в разгар важнейшей экспедиции, а именно космического путешествия, совершавшегося в фантастически устроенных мозгах Филиппы. На Рождество она мечтала получить в подарок не куклу или платье, а набор «Юный химик» и бесчисленное множество увеличительных стекол. Ее глубочайшим образом интересовало все способное превращаться в нечто иное, отличное от своего первородного состояния. Клетки, окаменелости, черные дыры, личинки, бактерии, семена, звезды, куколки, вулканы, атомы и лакмусовая бумага.

* * *

А вот моя сестра-двойняшка, конечно же, в подарок на рождение получила замечательное имя. Ее назвали в память Ольги Чеховой, звезды немого кино и племянницы Антона Чехова. Дед всю жизнь хотел, чтобы именно так звали его будущую внучку. От немоты в моей Ольге не наблюдалось ничего, а вот красивые влажные глаза и темперамент роднили ее со знаменитой тезкой.

Ольга родилась русской до мозга костей. Уже тогда можно было предугадать, что у мира при виде ее отвиснет челюсть. Сильный голос, клубничного цвета туфли для фламенко, платье из изумрудно-зеленой тафты. И имя, которое со временем в еще большей степени поспособствовало ее успеху.

Натурой Ольга пошла в деда и была такой же жизнелюбивой и страстной. Все ее существо дышало любовью, чего она не скрывала, а, наоборот, выказывала на полную катушку, так что слабакам рядом с ней лучше было не появляться. Сестра моя стала мечтать о том, чтобы пойти к алтарю еще до того, как выучилась ползать.

Уже в десятилетнем возрасте мы каждый день, прогуливаясь по центру, проходили мимо магазина «Свадебные платья от Бьянки» на Амагерброгаде и, прижав носы к витрине, разглядывали шуршащие на вешалках белоснежные платья, напоминавшие лебедей.

На всех наших кукол у нас было только одно свадебное платье, и мы так часто и с такой силой тянули его каждая в свою сторону, что в конце концов чуть ли не в клочья разодрали шлейф.

Та из нас, что не изображала в тот день невесту, вынуждена была довольствоваться ролью жениха или священника. Но так как мы с Ольгой имели весьма смутное представление о том, кто такой жених, нам приходилось выступать в роли священника.

– Аминь… в счастье и несчастье, в горе и радости! – произносила я нараспев и осеняла себя крестным знамением.

– Аминь! – вторила мне сестра.

– Послушай, а что, собственно, говорит священник, когда люди женятся? – задавалась вопросом я.

– Понятия не имею… но погоди, – и Ольга побежала в гостиную.

Вскоре она вернулась обратно с дедовой Библией в руках.

– Вот, здесь, наверно, все написано.

Ей даже не пришлось листать книжку, она сама раскрылась на странице с теми самыми кружащими голову пассажами, которые прежде так много раз читал дед. «О, ты прекрасна, возлюбленная моя!.. глаза твои голубиные… Ласки твои лучше вина… прекраснее аромата благовоний твоих. Имя твое – как разлитое миро. Прекрасны ланиты твои под подвесками, шея твоя в ожерельях. Как кисть кипера возлюбленный мой в виноградниках Енгедских. …кровли домов наших – кедры, потолки наши – кипарисы. Встретив тебя на улице, я целовал бы тебя, и меня не осуждали бы. Я поила бы тебя ароматным вином, соком гранатовых яблок моих».

Ольга на мгновение прекратила чтение.

– Нет, нет, продолжай, продолжай! – запросила я.

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою; ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность, стрелы ее – стрелы огненные, она пламень бушующий. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее…»[19]

Сестра моя читала эти строки дрожащим голосом, и слезы текли у меня по щекам, хотя я и не совсем понимала причину их.

– Что это было? – прошептала я.

– Не знаю. Но слышала ли ты когда-нибудь что-то прекраснее? – с глазами на мокром месте, прерывистым голосом спросила Ольга.

– Нет. Но кто пережил все это?

– Понятия не имею… может, та тетушка, что подарила Библию деду? Та, что была замужем за африканцем… Но ведь от таких слов с ума сойти можно.

И верно, было от чего помрачиться уму.

Ибо теперь ожидания счастья внезапно сделались совершенно отчетливыми, чуть ли не осязаемыми. Песнь песней царя Соломона обещала нам обеим пережить такие сильные чувства, что можно спокойно пойти и умереть, если не посчастливится «быть возложенной, как печать, на сердце его».

В течение многих лет мне доставалась роль священника. Каким-то образом Ольгина кукла всегда оказывалась первой у алтаря, с лохматыми волосами и тянущимся за ней шлейфом. И тогда начинались торжества со всеми этими лилиями и пасущимися молодыми сернами. В играх сестра моя явно жульничала, поскольку жутко боялась, что ей не доведется участвовать именно в этом ритуале. Сильнее всего ей хотелось переселиться в эту самую Песнь песней и вплестись в каждый ее стих.

С того самого дня потрепанная дедова Библия всегда лежала на ночном столике Ольги, раскрытая на странице со словами Соломона, а сестра моя читала нараспев: «О, ты прекрасна, возлюбленная моя… Как кисть кипера возлюбленный мой в виноградниках Енгедских…» со страницы, заляпанной пятнами от французского печеночного паштета.

Сестра моя повсюду оставляла недоеденные бутерброды с паштетом. Как правило, с пропитавшим бурую массу соком от свекольного ломтика, вдавленного до самого нижнего слоя. И хотя свеклу порой Ольга успевала съесть, отпечаток от ломтика все же оставался на поверхности бутерброда, словно частичка Помпеи.

В душе ее клокотал бушующий пламень Везувия, готовый извергнуться в любой момент. Сестра моя жестикулировала своими длинными руками и жестоко кусала их же, когда ей случалось не взять планку на установленной ею же высоте. Или когда ей доводилось сверзиться с воздвигнутых другими пьедесталов, что гораздо хуже, нежели упасть с тринадцатого этажа.

Но хотя она отличалась взрывным темпераментом и пользовалась нечестными приемчиками, когда речь шла о свадебных платьях, в остальном Ольга была щедра и всегда делилась всем, что имела и умела: деньгами на карманные расходы, пощечинами и оплеухами, тайнами и пылкими признаниями в любви. Мы вообще всегда всем делились друг с другом, хотя и были разнояйцевыми близнецами. И, к примеру, спокойного нрава деда она не унаследовала. Сестра моя вовсе не обладала терпением и не понимала тех, кому это качество было присуще. Казалось, она не в силах дождаться, когда станет взрослой, и потому всю дорогу жмет на кнопку fast forward[20]. Тому, кто хотел бы привлечь ее внимание, следовало поторапливаться. Собеседник еще не успевал произнести и половину предложения, как из ее уст звучало:

– Хмм-м, ну-ну. И что дальше?

– Ольга, я не могу говорить так быстро. У меня просто-напросто язык с такой скоростью не поворачивается.

– Ладно, хрен с ним. Мне это прекрасно известно, – соглашалась она и облизывала мне все лицо.

Но эти спонтанные признания отнюдь не мешали ей лгать людям безо всякого стеснения. Не пряча своих огромных зеленых глаз с янтарными вкраплениями на обрамленном легкими, почти невесомыми кудряшками медового цвета лице.

Собственно говоря, Ольга с ее чуточку длинноватыми руками, чересчур большими глазами и кривоватым ртом, не была красива в классическом понимании этого слова. Но вела она себя как писаная красавица, и прохожие всегда оборачивались ей вслед. Чтобы определиться, была ли она в самом деле самой прекрасной женщиной из всех, кого они когда-либо встречали, или же кто-то сыграл с ними злую шутку. Но в любом случае сестра моя Ольга приковывала к себе внимание.

Дикие звери

Как-то раз субботним утром папа повел меня в Государственный музей искусств. Никто из других членов семьи пойти с нами не пожелал. Мне десять лет, и мы, держась за руки поднимаемся по лестнице. Папа совершенно не разбирается в живописи, но мы проходим через множество залов и рассматриваем дев с шуршащими белоснежными воротниками на портретах с потрескавшимся лаком, унылые вазы с фруктами и виноградные кисти глубокого черного цвета, приготовившиеся к смерти.

– Мне больше всего нравятся светлые и высоко поющие тона, – говорю я папе. – В такие окрашены лесная почва или море на острове.

Отец слегка пожимает плечами и всплескивает руками. Наверное, просто не знает, что ответить. У нас за спиной на стуле сидит и дремлет музейный смотритель. Во всяком случае, глаза у него закрыты и голова склонилась на плечо. На именной табличке смотрителя написано «Янлов». И все же он, видно, прислушивался к нашему разговору, потому что сразу поднялся с места.

– Вам, наверное, лучше посмотреть предпоследний зал, – говорит он папе. – Пойдемте, я вас провожу.

И уверенно ведет нас в зал колористов. Хоппе, Гирсинг, Исаксон. Зал весь утопает в розовом и холодновато-зеленом. Вейе и Сёнергор. Мастера вдохнули жизнь в персонажей и усилили линейную перспективу морского пейзажа воздушной, передав игру неуловимых оттенков. Я стою с открытым ртом, и слезы радости катятся у меня по щекам. Папа улыбается. Луковичка моя…

Уходя, отец благодарит смотрителя и прощается с ним за руку.

– Приходите еще, – говорит Янлов, и я робко машу ему.

Потом мы с отцом прогулочным шагом идем через Королевский сад, поедая на ходу мороженое. Отбрасываемые тополями длинные косые тени навсегда останутся для меня лиловыми. Внезапно я понимаю, что у меня открылся дар. Папино лицо купается в самом привлекательном охряном цвете. Сад весь пылает в зелено-фиолетовых тонах. На самом дальнем плане угадываются пара белых детских колясок, два белых пятна, создающих жизнь и заставляющих бросить взгляд вправо. Вуаля. Золотое сечение с папой на линии.

Меня греют поощрительный взгляд отца и снизошедшее на меня откровение. Пусть я не одарена внешностью Ольги. Или ослепительным умом Филиппы и ее особым правом входа в красочные палаты Господа. Но теперь у меня появилась собственная славная роль в истории семьи. Роль юного живописца всего нашего рода. Будь жив дед, он бы светился гордостью.

По возвращении домой мы находим мать в саду, где она, как водится, дремлет перед обедом. Золотистая голубка на зеленой лужайке в платье в красный горошек и с так красиво сложенными за головкой крылышками.

Снова и снова снится ей целое соцветие юных балерин, что, хихикая, порхают над травой. В кремовых балетных туфельках с широкими шелковыми перепонками. Звон бокалов сопровождается мужским смехом и кокетливым взвизгиванием.

Уже в сумерках мы с Ольгой ищем доказательства. Что это за светлые пятна пляшут там, на заднем плане? Неужели здесь только что проплыла мимо нас в воздухе бесплотная балерина?

После нашего с папой посещения зала колористов до меня дошло, что даже взрослому можно ничем другим не заниматься, кроме как рисовать. В библиотеке Сундбю я нахожу толстые книги о живописи с автопортретами художников. Мужчин с моноклями, рыжими бородами и кругами под глазами. И немногих женщин со впалыми щеками и лихорадочным блеском во взгляде. Большинство из них питались, по-видимому, рыбьими головами на чердаках под прохудившейся кровлей или спивались, погибая от абсента на базарных площадях в Южной Франции январской порою. Мне кажется, я тоже готова заплатить такую цену. Ведь многие зрители перед их творениями падали в обморок от восхищения.

У меня аж слюнки текут от лавандово-голубого и скатываются на страницы тех книг.

«Милый Боже, дай мне способности рисовать талантливо и страстно. И пусть весь мир падает ниц перед моими холстами в Мадриде и Нью-Йорке».

И кое-что доказывает, что Бог услышал мои молитвы. Ибо отец теперь покупает мне все больше красок и регулярно водит меня в музей, где Янлов показывает, откуда есть пошли датские колористы. А еще – Дерен и Матисс, с их экспрессивностью, динамичными, резкими линиями и интенсивной яркостью цвета.

– Фовисты, так их называли, – улыбается Янлов. – Дикие звери.

И я улыбаюсь тоже.

– Они писали то, что находится по другую сторону сетчатки, – говорит он и, все так же улыбаясь, показывает пальцем на свое морщинистое лицо.

«Подумать только, у меня, благовоспитанной стеснительной Эстер, внутри прячутся дикие звери».

Папа делает для меня мольберт из шведской сосны. Прочный и самый красивый из всех, что мне доводилось видеть. С резными фигурками диких зверей на верхней рейке. Саблезубый тигр с торчащими клыками, медведь и особь неизвестного вида, который еще только предстоит обнаружить в природе. Мне предстоит. Кроме того, лист можно фиксировать на одной из семи отметок по высоте. А это значит, что я смогу пользоваться мольбертом всю жизнь, независимо от того, насколько еще вымахаю.

Вся одежда у меня в пятнах красок, на сетчатке ультрамарин, когда я засыпаю, и глубокий вкрадчивый оранжевый цвет в уголках глаз – когда просыпаюсь.

Теперь, когда для меня открылась более важная цель в жизни, мне стало легче находиться рядом с красавицей Ольгой. Ну и пусть ее кукла мчится к алтарю под звуки напеваемого сестрой свадебного марша. На смену мечтаниям о свадебном платье пришла любовь совершенно иного замеса. Союз между желто-красным неаполитанским и лавандово-голубым, благословленный свыше в виде легкого мазка киноварью.

И все это только мое и больше ничье. Мое опьянение и мой талант. С того дня я повсюду ношу с собой альбом для зарисовок и чувствую себя поцелованной богом. Юный художник всего своего рода.

* * *

Полгода спустя Ольга находит некоторые вещи, свидетельствующие о музыкальных предпочтениях деда и его интересе к классике. Дело происходит пасхальным утром. В доме все еще спят глубоким сном, а она спускается в подвал в поисках коробки с пасхальными украшениями, которые мы не успели развесить.

Сестра моя забирается в самый дальний уголок подвала, где мы вообще никогда не бывали, и в груде заплесневелого белья обнаруживает маленькую позолоченную ножку пианино. Хайдеманновский инструмент оказывается погребенным под грудой журнальчиков о собачьих бегах. На крышке его лежит, весь в пятнах и подернутый паутиной, бумажный пакет с дедовыми виниловыми пластинками и нотными сборниками. Правее внизу стоит запыленный граммофон с помятой латунной трубой.

Ольга притаскивает пакет и граммофон вниз в гостиную, где я, вся заспанная, только что уселась за стол с тарелкой овсяных хлопьев.

Мы стираем пыль с иглы, с виду она еще в рабочем состоянии. Ольга просматривает на свет первую пластинку.

– Смотри! – Классическая этикетка с терьером, слушающим His Master’s Voice[21], призывно располагается внизу конверта. Мы осторожно ставим дедову пластинку на диск граммофона.

До сих пор Ольга лишь бренчала на укулеле, позаимствованной у матери нашего друга Йохана. Но теперь в гостиной возникает какой-то незнакомый потусторонний звук. Чайковский заставляет сердце Ольги биться в бешеном ритме. Закрыв глаза, она покачивается в такт музыке «Концерта для скрипки с оркестром ре мажор, соч. 35». И сразу за ним без всякого перехода следует Прокофьев.

– ЧТО ЭТО? – Глаза Ольги сверкают так, точно ей одновременно встретились Бог, ангелы и тромбон.

В этом вся Ольга, ей все подвластно: громоподобные литавры, нетерпеливые струнные, пьяный от коньяка виолончельный смычок и шаловливые тромбоны. Одичавшие кларнеты, печальные и грустные валторны, шутливые диссонансы и парящий высоко в небе фагот: «Ты слышишь жаворонка восторженную песнь? Вот и весна». В этой композиции мастер делает невозможное: обо всем на свете нам сообщают за каких-то три минуты. Многочастная и многосложная девушка.

Появляется Филиппа в ночной рубашке и безучастно разглядывает нас. А потом снова исчезает в своей спальне, куда проходит на цыпочках. Варинька тоже возникает в гостиной, что для нее в высшей степени нехарактерно. Она стоит в дверях в своем затасканном шлафроке и с угрюмым видом разглядывает граммофон.

Ольга, однако, не обращает на нас никакого внимания. Вместо отзвучавшего Прокофьева она ставит пластинку с итальянской сопрано Розой Понсель. Уши навострены, в широко распахнутых зеленых глазищах пылает буйное пламя. В кои-то веки раз Ольга теряет дар речи. Она не уверена, откуда берутся эти божественные звуки. Что-то такое вибрирует на дне глубокого колодца. Что-то такое требует нашего полного внимания. Но разве человек способен производить подобные звуки?

И вот все радости и все горести жизни неаполитанской дивы парят над Палермской улицей. Звуки дедова граммофона, словно длиннохвостые ласточки, пролетают через гостиную и внезапно падают замертво на землю.

– Я буду петь так же. Прямо сейчас! – объявляет Ольга, сама рожденная с певчей птахой колибри в груди. – L’amour est un oiseau rebelle[22].

– Романтические бредни, – вздыхает Варинька.

И снова уходит вниз, к себе, повторяя:

– Рамантишеские клупасти…

Я молча гляжу на Ольгу, но когда она начинает петь арию, меня охватывает какое-то смутное беспокойство. Потому что голос сестры моей двойняшки навевает мысль о тех длинных серебряных нитях, что приснились нам в утробе нашей матери.

Дедова тоска-печаль по музыке возродилась. Папа отремонтировал педали, отчистил лебединый орнамент, настроил струны и установил пианино посреди гостиной. А в саду зацвела яблоня о семи ветвях.

Неделю спустя Ольга решила брать уроки пения у нашей соседки за живой изгородью – и одновременно матери Йохана. Лучшего нашего друга Йохана.

У этого парня особый ритм движений и женственные черты лица. Высокое и узкое, оно как-то некрасиво держится на шее, а всклокоченные волосы имеют бледно-малиновый оттенок. У него неправильный, слишком глубокий прикус, но когда, что случается крайне редко, его морозно-синие глаза сверкают, они освещают все полотно. Он один из тех киноперсонажей, от которых всегда ждешь улыбки.

Как вечный спутник за ним ходит его младшая сестренка. У Вибеке эпикантус верхних век и избыток хромосом. Рот у нее всегда чуточку приоткрыт, будто она вечно чему-то удивляется, а пухленьким пальчикам обязательно надо постоянно чего-то касаться. Когда ни встретишь Йохана, Вибеке сопровождает его. Слабая синяя тень.

Порой ему требуется отдохнуть от нее, и тогда он забирается на самую высокую сосну в саду, единственное место, где его никто не достанет. В таких случаях Вибеке сидит под деревом и напевает старинные песенки, пока брат не спустится.

И вот Йохан с восхищением разглядывает Ольгу, примостившуюся позади органа с педальной клавиатурой. Вообще-то мать Йохана не собирается учить кого-либо пению. Она никогда не преподавала, да у нее просто нервов не хватит иметь учеников, однако Ольга настаивает. А уж на это сестра моя мастерица. И кроме того, мы не знакомы больше ни с кем, кто мог бы ей аккомпанировать. Разве что довольствоваться пластинками с музыкой мамбо, под которую наша мать любит отплясывать в гостиной, но мамбо Ольга нынче уже за музыку не считает. Она просто-напросто не выражает мировой скорби. Так что сестре остается уповать только на нашу соседку и ее орга́н.

– Ты же все равно каждый день играешь свои псалмы, Грета. Так и меня можешь чему-нибудь да научить, – продолжает Ольга наседать на соседку.

И наконец мать Йохана, а она физически не может никому отказать, достает сборник псалмов и начинает перелистывать его.

– Что ты хочешь петь? – шепчет она Ольге, отыскивая нужный псалом. Грета не знает, на что способны ее руки, и только когда пальцы начинают перебирать клавиши, а правая нога – нажимать на педаль, она немного успокаивается.

Мать Йохана высокая и костлявая, с римским носом. Кости у нее хрупкие, как японский фарфор. В детстве она попала под трамвай и размозжила ногу, и с тех пор небеса наградили ее всеми разновидностями боли. Она перемещается, приволакивая негнущуюся нижнюю конечность, нашпигованную железными болтами. Но не ропщет. Смотрит на нас внимательными беличьими глазами, как будто кто-то прямо сейчас сказал нечто бесконечно важное и умное.

– Ну как ты, Жемчужинка моя? – улыбается она и слушает ответ. У Греты впечатляющий запас назидательных поговорок:

– Всегда смотри прямо на солнце, и тогда тень будет позади тебя! Улыбайся миру, и тогда мир улыбнется тебе!

Отличные дельные советы, каковым самой Грете, к сожалению, следовать не получалось.

В тот день настроение у Греты было более прозаическое, и она предложила исполнить «В минуту радости я часто плачу», песню, которую она поет вибрато[23], а Ольга ей подпевает вторым голосом. По мере исполнения песни мать Йохана все смелее и смелее действует правой ногой, вдохновенно нажимая на педаль, а в конце следует раскат грома: Смотри, встает уже светило из утробы моря. От слов «За морем света – света море» слезы текут у меня по щекам.

Именно в этот момент в гостиной возникает отец Йохана. Могильщик. Он заявился домой раньше, чем ожидалось, и вот стоит теперь с пакетом апельсинов под мышкой. Грета убирает руки с клавиш, и орга́н со вздохом замолкает. Ольга скрещивает руки на груди, у Вибеке течет изо рта слюна, а у Йохана начинает дергаться правое веко. Отец находится в угрожающе веселом расположении духа, что весьма прискорбно для окружающих, голос у него слегка осип.

– Что-то, я смотрю, народу у нас сегодня полный стадион, – говорит он, не глядя на нас.

– Они уже уходят, – запинаясь, отвечает Грета.

Могильщик негодующе поднимает руку: всем следует оставаться на своих местах, но никто из нас не покупается на его жест. Ведь хозяин вместе с собой впустил в комнату мрак и набросал под половицы зыбучего песку.

Сомнений нет, отец Йохана несколько часов просидел, уставившись в кружку с пивом и размышляя о тайнах, хоронящихся в душах людей, точно те самые чудовища, что следят за всеми нами со дна морского.

– Однажды я видел, как настоящий дьявол высунул башку из волн морских, – вспоминает он и всплескивает руками. – И врата ада разверзлись.

Могильщик любит выдавать себя за странствующего проповедника конца света, хотя никогда не бывал за пределами Копенгагена и ничем другим в жизни не занимался, кроме как выкапыванием ям на местном кладбище.

– Он на Несси похож? – спрашивает Йохан, переминаясь с ноги на ногу. Он питает слабость к подводным чудовищам, в особенности к своей шотландской любимице из Лох-Несса. Страсть эта проснулась в нем в тот день, когда их класс водили на экскурсию в Датский океанариум, который произвел на него неизгладимое впечатление. Парень просто замирал перед аквариумами, разглядывая рыб-коробок, кишмя кишевших за стеклом, и зеленую суповую черепаху, которая достигает половой зрелости к тридцати годам. Сам темп подводной жизни привлекал Йохана. Тогда он страстно интересовался мелкими морскими чудовищами. Но два года спустя прочитал в журнале Det Bedste[24] о шотландской Несси и по-настоящему влюбился. И совсем пропал.

Вся его комната увешана плакатами с изображением чудовища с лебединой шеей. Йохан читает все, что имеется, об этом чуде света. До чего ж это здорово – долгое время, замаскировавшись, лежать на дне холоднющего озера, а потом на несколько секунд показаться над поверхностью, чтобы просто shine[25], как любимая Несси.

– Нет… тот черт был намного больше, – возражает Могильщик, поглаживая темечко.

Все это время Грета стоит в дверях с улыбкой, напоминающей засохший пудинг.

– И что ты сделал? Ты его поймал? Кто-нибудь еще видел его? – Ольга смотрит на отца Йохана вызывающим взглядом.

– Хм-м… н-да, – бормочет он, так вот неуклюже прекращая беседу.

Уставясь на пакет с апельсинами, Йохан то поднимает, то опускает ногу. У него больше нет вопросов. Как и у меня.

Отец его полностью в разобранном состоянии, и лишь церковное вино поддерживает в нем жизнь. Он смотрит пустым взором:

– Иди сюда, Грета. Давай побудем немного рыжими, – гнусавит он и пытается вальсировать с женой, приволакивающей травмированную в давней аварии ногу.

– Я танцор всегда хоть куда был. Эх, черт, каких я дамочек-то кружил. Но твоя мать партнерша никудышная, видишь?

Йохан, не отвечая, смотрит на отца.

– А какая у меня прическа была шикарная… ну да, тогда у меня волос побольше было… а ботинки у меня так были начищены, что я знал цвет трусов этих девах, с которыми отплясывал. – Могильщик громко хохочет над своими шуточками. – Только ты смотри, не связывай себя так рано, как я, дьявол тебя забери совсем!

Он подходит вплотную к Йохану и дышит церковным вином прямо сыну в лицо, так что у того выступают слезы на глазах.

– Да-да, дамы, они прекрасны. И как здорово, когда их ноготки тебе в спину впиваются. Но только ты и оглянуться не успеешь, как у них в глазах мебеля появляются и пожалте бриться – изволь жениться.

Отец Йохана снова издает громкий смешок и кружит Грету, а Вибеке, подражая, пытается танцевать вместе с ним.

Ольга косится на них, а мне просто хочется домой. Мне гораздо уютнее, когда Могильщик не столь словоохотлив и не углубляется в воспоминания. Йохану отец таким, как сегодня, тоже не нравится. Он-то рыжий каждый день и знает, что заряда бодрости и веселости хватит ненадолго. В конце недели отец Йохана сильней всего похож на рыбу-молот. Глаза глядят каждый в свою сторону, им больше не о чем сообщить ни друг другу, ни окружающим. Я вижу, как он враскачку бродит по кварталу с вином Господа в жилах и дьявольским огоньком в уголках глаз, а соседи при встрече с ним опускают глаза долу.

– У отца просто радостно на душе, – шепчет Грета тоненьким, как фарфор, голоском. Но мне представляется, что вид у него не особенно радостный.

И все же Могильщик всегда сам подставляется. Ведь всякий раз надевая маску, он покупает для своих домашних апельсины. Большой пакет с испанскими цитрусовыми. Так что уже на самом раннем отрезке жизни у Йохана развивается фруктофобия. Он видеть не может красно-желтые яблоки, черные сливы и в особенности испанские апельсины.

Слезы святого Лаврентия

В августе в небе над Амагером появились Персеиды, и остров окропили слезы святого Лаврентия. Облокотившись на перила балкона на Палермской улице, мы целый час наблюдаем, как сотня с лишним метеоров величиной с трепещущее зернышко нервно вспыхивают в синем небе нежной, точно бархат, ночи. Словно бы заглядываем в небесный колодец желаний.

Всякий раз, когда зажигается новая звездочка, Ольга загадывает одно и то же желание. Она мечтает о Вечной Любви, тогда как я хочу стать величайшим колористом своего поколения. Чего желает Филиппа, помимо того, как стать космонавтом и летать в безвоздушном пространстве на русском космическом корабле, остается тайной за семью печатями. В соседнем саду стоят Йохан и вся его семья.

– Йохан! Привет, Йохан! – кричит Ольга и машет своими длинными руками.

Он слегка улыбается и машет в ответ.

Мать Йохана тоже возносит просьбы в ночь святого Лаврентия. Хотя ее муж и объясняет: «Все это никакие не падающие звезды, никакой не звездопад, ей-богу, это советские спутники».

Даже загадывать желания он своей жене не позволяет. Может, потому что знает прекрасно – лежать ему в противном случае на дне Эресунна. По крайней мере, в те дни, когда он меняет маску.

Я жуть как боюсь Йоханова отца, ведь он работает на кладбище в компании белых червей. Он стоит прямо в могиле со своей совковой лопатой и, что твой крот, в поте лица выбрасывает из ямы комья черной земли, освобождая место для еще одного бывшего человека.

Тела покойников редко разлагаются полностью, и когда старую могилу готовят для нового постояльца, в ней можно найти зубной протез, кусок полосатого жилета или часть руки. Бедренные кости, обручальные кольца и зубы остаются в земле согласно правилам содержания мест захоронений. А все остальное, по словам Йохана, убирают.

Несколько раз в неделю Могильщик встречается со смертью чуть ли не лицом к лицу. С доказательством конечности бытия, с несбывшимися мечтами. Можно, впрочем, и Ореструпа[26] вспомнить: «Скоро нас разлучат, как ягоды на кусте, Вскоре исчезнем мы, как пузырьки на воде».

И каждый день ближе к вечеру отец Йохана вылезает из ямы, переодевается и отправляется домой, где его ждет приготовленный Гретой рубленый бифштекс. Но иногда, воодушевленный тем, что не его сегодня хоронили, он заявляет:

– Грета, выброси бифштекс в помойку. Мы идем в ресторан.

Такие спонтанные решения никого не вдохновляют. Ибо эйфория испаряется, и отец Йохана возвращается к действительности, как правило, еще до закусок. Настроение у него меняется, и он начинает жалеть о совершенном широком жесте задолго до того, как им подадут креветочный коктейль. В итоге остаются лишь ощущение неудобства и осознание собственной никчемности и убогости, а еще дикая злоба на себя самого и все вокруг:

«Это лишь краткая отсрочка. Все мы умрем, а какие его желания, собственно говоря, осуществились, с тех пор как он в юности гонял на мопеде и мечтал о чем-то большем? Он, может, даже священником стать хотел: твердой рукой наставлять свою паству по воскресеньям и ни в коем случае не давать ей расслабиться. А что получилось на деле?»

Над столом нависает атмосфера жуткой хандры. Мать Йохана разглядывает матерчатую салфетку, время от времени посматривая искоса на других посетителей. Они тоже заметили перемену настроения в ресторане? Ведь Могильщик вдруг вспоминает, что нет у него денег на оплату таких экстравагантных выходок. И что лишь благодаря доставшемуся Грете наследству от матери они живут теперь в собственном доме на Палермской улице, а не в однокомнатной халупе на Вестербро.

Из-за того что этот последний и главный козырь находится на руках у Греты, Могильщик приходит в полное бешенство, а Йохан начинает стучать по столу костяшками пальцев и трясти левой ногой.

– Не выеживайся, веди себя как следует! – Могильщик отвешивает сыну подзатыльник.

Другие гости исподтишка поглядывают на них и приглушают голоса, а Грета от стыда готова сквозь землю провалиться.

Не выдержав напряжения момента, Вибеке роняет на пол стакан, и тот разлетается на тысячи мелких осколков. Подоспевший с совком и щеткой официант улыбается ей.

– Все в порядке, не волнуйся! – шепотом утешает он Вибеке, чем еще сильнее раззадоривает Могильщика. Это полная катастрофа.

– Да твою дочь вообще никуда с собой брать нельзя! – говорит он Грете.

Йохан смотрит на Вибеке, надеясь, что младшая сестренка не слышала, как отец вычеркнул ее из списка своих отпрысков.

С Могильщика лучше не спускать глаз, чтобы не упустить момент, когда он выйдет на авансцену, ибо никто никогда не знает, что может взбрести ему в голову. Вот и кажется, что дом их построен на зыбучих песках и больше всего походит на курятник, в котором поселилась лиса.

* * *

И вот уже Ольга распевает религиозные песни с Гретой несколько дней в неделю. Обычно после вечернего кофе. Но только если Могильщик отправился запивать червей, каковая процедура может продолжаться до полуночи. В таких случаях я присоединяюсь к ним и делаю наброски, пока сестра моя поет:

«Ангел света пролетел в сиянье… Радость в сердце воспарит…»

Йохан и Вибеке слушают, стоя в дверях. Младшая сестричка – в ночной рубашке, с открытым ртом, а Йохан – с банкой паштета в руке. Паштет – единственное, что он может протолкнуть в горло, и в тот день, когда обнаружилось, что Ольга тоже страсть как любит этот продукт, они заключили между собой вечный союз. В школе они меняются завтраками с другими учениками, и на переменках рядом с ними громоздятся горы бутербродов с паштетом. По иронии судьбы, я потребляю все, кроме паштета. И тем не менее Ольга с Йоханом приняли меня в круг посвященных.

Два месяца Ольга распевала одни и те же восемь псалмов, и теперь ей захотелось испытать силы в чем-то новом. Она принесла Грете дедовы ноты под мышкой и поставила на подставку для нот.

– «Кармен»! Вот что мы будем петь сегодня!

Йоханова мать с трудом и ошибками справляется с арией Кармен. «Хабанеру» надо исполнять вызывающе страстно. И Ольга к этому совершенно готова, да вот только орга́н запаздывает чуть ли не на целый такт. Словно замученная одышкой жилица дома для престарелых в Сундбю. Красоты не получается, получается неудачная копия.

– Нет, я это сыграть не смогу, – шепчет Грета. – Давай лучше возьмем «Наш Бог, он нам оплот».

Однако Ольге под силу уговорить кого угодно:

– Давай же, Грета, давай! Это ведь «КАРМЕН»! Это будет фантастика.

Сестра моя расставляет на дистанции самые высокие барьеры.

Она воздевает стройные руки вверх, как бы взывая к небу; их трудно уместить на листе моего альбома для зарисовок. Все выше и выше поднимаются они и вдруг падают с быстротой молнии, точно играя в салки с голосовыми связками. Птицы устремляются в отчаяние подвального мрака. Prends garde à toi[27]. Большой и указательный пальцы Ольги скрещиваются и мгновение вибрируют в таком положении. Потом она растопыривает их, и последний звук взмывает ввысь, словно поющая ракета, означающая сигнал бедствия. Звук достигает самого верхнего слоя неба, а потом, точно в замедленной съемке, опускается в море. И на краткий миг комната окрашивается в кроваво-красные тона, пока не наступает кромешная тьма.

За моей спиной в огромной гостиной у Йохана висит постер с Цыганкой. Ее глаза с ненавистью глядят на новую соперницу, особенно когда сестра моя с такой страстью исполняет «Хабанеру». И я ее прекрасно понимаю. Золото сверкает у нее в ушах, плечи обнажены, белые бретельки спущены непозволительно низко, но наперекор всему она принимает взгляд Йохана. Блестящая шелковая юбка розового цвета призывает зрителя окунуться в блаженные погибельные мечты и желания без малейшего намека на раскаяние. Йохан закашливается, и я вижу, как меняется цвет его лица. То же самое происходит с ним, когда он глазеет на Ольгу.

«Любовь свободна, век кочуя… Меня не любишь, но люблю я… Так берегись любви моей».

В тот вечер Могильщик тоже заявился домой раньше срока с пакетом испанских фруктов под мышкой. Он платил за всех в кабаке, и карманы его пусты. А до первого числа следующего месяца еще ой как далеко. Сестра моя стоит у орга́на, готовая к бою, а я сижу между Йоханом и Вибеке, примерзнув к дивану.

Грета, вздохнув, поднимается с места и отправляется в кухню, где начинает греметь кастрюлями. Ольгины уши давно уже уловили сигналы тревоги, а мать Йохана, я вижу, притаилась за мойкой. Обеспечив себе тыл, спрятавшись за нерушимой стеной. Отец же стены не замечает. Он роняет пакет, и апельсины катятся по полу во все стороны, отчего у Вибеке еще шире открывается рот. Тогда Могильщик берет полосатое кухонное полотенце и принимает боевую позу по другую сторону раковины, точно собираясь вытирать посуду. Обычно его нога не ступает на кухню, что дает Грете возможность передохнуть. Но сейчас пауза не предусмотрена. Между супругами всего лишь мойка, хотя на самом деле их разделяет океан. Посуда, похоже, расставлена не в нужном порядке и не на тех полках, и вот из кухни доносится грохот бьющегося фарфора. Звучат резкие бело-голубые звуки, и на поле боя остаются лежать раненые апельсины.

– Ты что творишь-то, Грета, черт бы тебя побрал совсем? Да у тебя не руки, а крюки!

– Это не я… – робким голосом оправдывается Грета, но оказывается не в силах закончить предложение.

Брызжет апельсинная кровь, звон посуды и крики выводят сестру мою из транса, и она выбегает вон из дома. А я со всех ног мчусь за ней.

Позже вечером мы наблюдаем с балкона, как Йоханов отец, сидя в одних трусах на кухне, пытается склеить разбитую посуду. А Вибеке тем временем расположилась на полу посреди апельсинов и составляет из осколков новые узоры. Руки Могильщика, как и положено землекопу, загрубелые, но в то же время поразительно сноровистые. Впрочем, как бы ловко он ни старался, все равно на десертных и прочих тарелках останутся темные следы склейки.

После такого вот интермеццо Йоханов отец несколько дней дома не появляется. И все живущие там существа облегченно вздыхают. У соседей снова на полную катушку звучит «За морем света – света море», в том числе и поздним вечером, когда пора укладываться спать. Это значит, что Грета в гостиной одна. Сама я тоже не могу заснуть. Ольга лежит в своей постели и тихонько подпевает. Я слышу, как мать захлопывает окно. Совсем задолбали ее меланхолические классики религиозных песнопений.

– Сделай тише, Грета!

И тут Мириам Макеба[28] на полной громкости начинает исполнять «Пата Пата» на нашем граммофоне.

Той же ночью мне снится, будто мать Йохана жарит индейку. Плотный черный дым валит из кухни. Я пробую достать птицу из духовки и обнаруживаю, что она завернута в рабочие портки Могильщика и прожарена едва ли не насквозь, почти что кремирована.

* * *

Понять, что у Ольги особый дар, весьма несложно. В том числе и Йохановой матери. Но чтобы развить такой божественный голос, требуется квалифицированный наставник. Таланту сестры моей необходимо выйти в мир, а Грета страшится открытых пространств. И кроме того, ее ужасно угнетает, что муж нарушает общественный порядок всякий раз, когда Ольга поет у них в гостиной. И тогда мать Йохана набирается мужества и находит телефон самого крутого учителя пения современности.

– Блюменсот! – наверное, раздается на другом конце провода. Элла Блюменсот. Характер у Эллы Блюменсот тверже камня. Всем, кто говорит с нею, хочется приложить руку к козырьку.

Однако, услышав невнятные Гретины похвалы Ольге и ее огромному таланту, она соглашается прослушать мою сестру.

После чего следует вердикт:

– Если ты отдашь пению всю себя до последней капли крови. Если не менее двух часов в день станешь учиться тонкостям колоратуры, укрепишь диафрагму и научишься контролировать вибрато. И если ты никогда, НИКОГДА не утратишь эмоциональную искренность своего голоса. Что ж, тогда, возможно, ты далеко пойдешь!

Давненько уже Элла Блюменсот не высказывалась о своих учениках в таком восторженном ключе.

Живет она далеко, в районе Фредериксберг, но туда напрямую ходит трамвай, а оплачивает уроки папа.

К сожалению, ни я, ни Вибеке, ни Йохан не можем сопровождать Ольгу, отчего кровь у меня прямо-таки закипает. Не может ведь быть так, чтобы сестра оставляла меня одну на Палермской и это было в порядке вещей? Ибо всякий раз она возвращается домой, выучив что-то новое. И каждое такое приобретение нового опыта, нового навыка еще глубже вбивает клин между ней и мною.

«Хайдеманн» же, напротив, тает от восторга, он счастлив наконец-то аккомпанировать подлинному таланту. Эти двое дополняют друг друга в такой степени, что остается лишь диву даваться.

– Подумать только, ведь все это она унаследовала от деда, – улыбается моя мать. – А вот меня он так и не смог научить любить Брамса, хотя страсть как старался. Господи, прости! Я добралась только до Traurig doch gelassen[29] и на этом сдулась.

Мать моя предпочитает отплясывать под «Пата Пата» или же выбивать смешами[30] с корта стюардессу Лиззи на спортивном комплексе Клёвермаркен.

А я тем временем стою у мольберта в беретке и халатике, который стала носить, чтобы мир успел подготовиться к моему будущему успеху, и отчаянно пытаюсь сконцентрироваться на игре цвета между двумя зарянками, сидящими на черно-белой березовой ветке. Меня отвлекает совершенное исполнение арий в гостиной. Сестра моя и вправду вундеркинд. Дело в том, что вскоре после начала занятий с настоящим преподавателем голос Ольги научился испускать ласточек с раздвоенным хвостом и вызывать внезапные слезы у обитателей второго этажа.

«У любви, как у пташки, крылья».

– Поеду-ка я на собачьи бега, – говорит Варинька и после обеда исчезает на весь день до вечера, явно недовольная тем, что «Хайдеманн» и Чайковский возродились из пепла.

Филиппа обращается за помощью к наушникам и слушает на катушечном магнитофоне лекцию сейсмолога Инге Леманн[31] о внутреннем ядре Земли.

Сама же я плачу втихаря, завидуя этой красоте. Сестра моя поет так легко, как будто имеет особый доступ ко всем слезным каналам мира. Мне кажется, я слышу завораживающее пение сирен, а сама Ольга, по-видимому, в этом ничуть не сомневается. Голос ее звучит из открытых окон и словно бы исполняет симфонию для всех дикорастущих растений в саду. Ибо в тот момент, когда она начинает исполнять Пуччини, все дедовы вьюнки возвращаются к жизни. Кусты-хамелеоны, ползучая гортензия, плющ обыкновенный и глициния появляются из земли, извиваясь, точно змеи под дудочку заклинателя, вместе с лесным папоротником и армией пламенеющих маков, делающих реверанс под дуновением ветра, а потом приподнимающих свои прозрачные юбки. Моя сестричка-двойняшка, исполняя свои арии, словно бы дирижирует всем садом.

– Великолепно, Ольга! Так красиво! – говорит папа, который никак не научится отличать своих дочерей друг от друга.

Это меня ранит… «Ну неужели ему все равно? Хотя бы изредка мог бы заметить разницу между нами?»

Ольга, в отличие от меня, в похвалах вообще не нуждается. И отдавать должное нужно по потребностям, а не исходя из благородной идеи о всеобщем равенстве. Кисти мои замирают, а грудь сжимается в какой-то лихорадочной тоске всякий раз, когда Ольга и «Хайдеманн» запираются вместе, чтобы разучивать эолийский лад, или сливаются в экстазе. Когда папа садится на диван и слушает голос моей сестры, я погружаюсь в кислотную ванну зависти.

Волю вьюнков к размножению обуздать невозможно. Отец пробует обреза́ть их, а Варинька насылает на сад тучи хлорки и пестицидов, но ничего не помогает. Пока в доме поют оперные арии, вьюнки вырастают за ночь, обвивая все вокруг. Дело кончается тем, что папа подстригает траву только на небольшом прямоугольнике прямо перед террасой, чтобы мать моя имела возможность загорать в своем новом купальнике, погружаясь в мечты об обтянутых шелком балетках.

* * *

«До, ре, ми… Не забудь поработать диафрагмой. Нет, не так! Давай сначала!»

Ольга сама направляет себя, позаимствовав у Эллы Блюменсот резкий голос и привычные замечания, чтобы выжать из себя все возможное, реализовать весь свой потенциал. Да и «Хайдеманну» от нее достается. Стоит пианино запоздать хоть на четверть такта или голосовым связкам моей сестрички сработать небезупречно, как она врывается в нашу с ней обитель и с грохотом захлопывает дверь. И по всей комнате начинают летать ноты, бутерброды с паштетом, русские проклятия и те зверушки-игрушки, что все еще живут в наших постелях:

– Дерьмо, тупица! Шопа! Жопа сраная!

Тумаков достается всем, потому как утешения не найти, и даже зверушки-игрушки не выражают сочувствия, а просто сидят и смотрят прямо перед собой своими пустыми стеклянными глазками-пуговками.

И от бессильной злобы на себя самое Ольга снова впивается зубами в руку, на которой от запястья до локтя и так уже светятся маленькие красные отметинки от укусов.

– Дрянь, сука, дерьмо, задница, засранка, сволочь, жопа… – но вскоре Ольга выдыхается. –   Ну, ладно, ладно, – пытается она найти слова утешения и берет меховых зверушек на руки. – Вот и мамочка пришла.

И снова навостряются плюшевые ушки. Маленький Шива.

Тем временем у меня все в большей степени начинает проявляться синдром Флоренс Найтингейл[32]. С первых дней жизни я испытывала особую любовь к попавшим в беду существам, покрытым мехом, колючками или перьями. Я постоянно притаскиваю домой животных, нуждающихся, на мой взгляд, в помощи. То синичку со сломанным крылышком, которая оказывается столь наглой, чтобы 1 декабря открыть сразу же все окошечки в нашем адвент-календаре[33]. То жука без лапок или мокрого насквозь красноглазого кролика-альбиноса, которого кто-то пытался утопить в купальне спорткомплекса «Гельголанд».

И, насколько мне известно, я была единственной, кто перенес угодившую под машину белку за обочину. Так здорово чувствовать себя необходимой – если не сказать незаменимой – для кого-то! Подобного рода жесты вознаграждаются благодарностью, но вскоре оборачиваются бледной копией оригинального произведения, а именно любовью к тому, кто и пальцем не пошевелил, чтобы сделать благое дело. Ольга вон вовсе не добивается ни похвал, ни признаний, а ее боготворят – и всё.

Мои домашние, как правило, мирятся с животными недолго. Да, конечно, мать моя без ума от кроличьего меха, но по большей части того, что висит на вешалках универмага «Магазин дю Норд»[34]. А внизу, у Вариньки, они вполне могут закончить свою жизнь в суповой кастрюле, так что я не решаюсь их там оставлять. Вот почему живность моя вскоре переезжает в папину голубятню под плакучей ивой в задней части сада, где есть все для ухода за ними. Там они ожидают, когда я приду их утешить. Или когда сестра моя споет для них арию о неразделенной любви.

Филиппа же, как всегда, выполняет предназначенную ей миссию. По большей части в своей комнате. Ее поиски разгадок тайн Вселенной начались в восьмилетнем возрасте, когда собака Лайка совершила полет в космос. А через несколько лет Юрий Гагарин облетел в безвоздушном пространстве всю Землю за сто восемь минут. Сидеть в скафандре, этой железной консервной банке в космическом корабле на уровне орбиты Луны, – вот в чем была, есть и пребудет миссия Филиппы, несмотря на ее весьма шаткое здоровье.

Ее невозможно обнять, потому что одно плечо намного ниже другого. Она ковыляет по округе, точно одинокий странник, и никогда ни с кем не играет. Зато старшей сестре моей очень нравится глядеть на облака.

– Филиппа рождена звездочетом. Так называют детей, которые являются на свет с лицом, обращенным к небу, – это папино объяснение.

Теперь же старшая моя сестра по большей части сидит в своей комнате и изучает космические путешествия русских. Только что на корабле «Восток-6» в космос запустили первую в мире женщину-космонавта. Трое суток спустя Валентина Терешкова в добром здравии возвращается на Землю.

И кто же станет следующей женщиной в космосе?

Когда Филиппа не изучает историю покорения космоса и не лежит в больнице в Сундбю, она рассеянно бродит по дому, натыкаясь на мебель, а то и передвигается во сне. Несколько раз мы видели, как она идет по саду в белой ночнушке. Точно ангел движется сквозь ночь при свете полной луны. Иногда можно услышать, как она ступает по половицам в доме. Мы встречаемся на лестнице, и Филиппа проходит мимо, не замечая меня, с пустым стеклянным взглядом, и ничего этого не помнит на следующий день.

Мать моя в отчаянии, потому что никому нет входа в голову Филиппы. Некоторые доли ее мозга словно заколочены досками. Эти комнаты не использовались в новейшее время, но если взяться за ручку двери, можно услышать, как внутри хлопает крыльями журавль. Если опуститься на колени и заглянуть в замочную скважину, можно разглядеть в темном помещении контуры поблескивающих без чехлов предметов мебели. Они странным образом обнажают себя перед людьми, точно на полотне Хаммерсхёя[35]. А если там вдруг и появится какое-либо живое существо, увидеть его можно только со спины.

Прореха в небесах

В том, что мать моя еще до нашего рождения знала, как мы с Ольгой будем выглядеть, ничего из ряда вон выходящего нет. Просто она обладает даром предвидения. К вящему неудовольствию Вариньки.

Какие-то странные субъекты, которых никто из нас не замечает, перекочевывают из материных снов в гостиную. Кто-то в течение ночи переставляет фотографии на верхней полке. Мы с папой убеждены, что это делает Филиппа, пребывая в сомнамбулическом сне, ведь сами мы никогда ничего сверхъестественного не наблюдали.

Но… первого декабря Варинька, переходя Хольмбладсгаде, попадает под «Форд». А ведь накануне ночью эта авария привиделась моей матери во сне, и она проснулась вся в холодном поту. Варинька не уважает ни волшебство, ни смерть, но тем не менее чудесным образом остается в живых. Будучи дамой, многажды распиленной на части, она, несмотря на всевозможные боговы покушения на нее, поразительным образом всегда выходит сухой из воды.

Тем временем мать моя продолжает предвосхищать будущее. И я нахожу поразительным, что Господь так часто говорит устами парикмахеров, ревизоров и стюардесс. Наш одаренный священник в церкви Святого Нафанаила всякий день прославляет великого создателя. Он знает каждую строчку Священного Писания, но ни одного звука сверху до него не доносится, так что в своей душеспасительной деятельности пастор вынужден уповать лишь на веру.

А записные ясновидящие тем временем покрывают лаком ногти и, не предпринимая лишних движений, каждодневно получают известия из мира духов.

– Сегодня рано утром двое монахов с брыжами и поминальными венками пролетели через спальню, – оповещает нас мать и подливает в кофе сливок.

– Это случилось в пять часов. По-моему, они направлялись в Драгёр.

– Эльсклинг…[36] – улыбается папа.

У Ольги глаза вылезают из орбит, а я не знаю, решусь ли теперь встать ночью, если вдруг захочется пописать. Филиппа, прищурившись, отрывает взгляд от тарелки с овсянкой. По большей части она рассматривает нашу мать под скептическим углом зрения. Как некое бессмысленное чужеродное тело на предметном стекле микроскопа.

Хотя они обе и имеют пропуск туда, в потусторонний мир, в этой жизни души их отнюдь не резонируют друг с другом. Сдается мне, и туда, наверх, они входят каждая в свою вращающуюся дверь.

Мать моя духовных исканий чурается. Ей больше по сердцу сходить в «Магазин» и получить бесплатно пробный тюбик ночного крема. Нет, походы в универмаг ей никогда не наскучат.

И все-таки порой она берет нас с Ольгой в русскую церковь. Нет, не на службу, потому что православные религиозные церемонии невероятно длинны, а субботним утром, если церковь в тот день открыта.

Мы покидаем дневной свет на Бредгаде и попадаем в полумрак обители вечности, полной икон, запаха ладана и чудес.

– Никому неизвестно, кто насылает на меня эти сны, – шепчет мать моя и осеняет себя крестным знамением.

Мы ставим свечку во здравие бабушки и возносим молитву о здоровье Филиппы. Сама Филиппа с нами в церкви не бывает никогда. Перед уходом я прошу Господа даровать моей матери вечную молодость.

И да, она обладает даром предвидения. Получает с другой стороны известия о событиях, которые позже разворачиваются в точности так, как пригрезились ей.

– Эви из парикмахерской станет в этом году мисс Дания! Она будет известна как Девушка с улицы Пармагаде, а потом выйдет замуж за голливудскую звезду, – восклицает моя мать.

– Ну, ей-богу, кто бы сомневался, – ворчит Варинька.

Ибо до появления на свет Ольги Эви была самой красивой девушкой во всем нашем квартале. Предсказание, однако, сбывается, а Эви и посейчас живет в Голливуде.

А матери моей тем временем снится, что сын церемониймейстера похорон Микаэль падает с подоконника, ломает шею, и его хоронят на второй день после Рождества. И все в точности так и происходит. Как и многое другое. Сосед напротив выигрывает в государственную лотерею на той же неделе, а Грета и Йорген Ингманн получают Гран-при Евровидения в Лондоне за «Танцевальную песню»[37].

Впрочем, приблизили мать мою к Богу вовсе не многочисленные ее появления в высоких воздушных слоях. Видения были у нее с раннего детства. К великой радости деда. Наконец-то он нащупал дверцу, ведущую на ту сторону. И какого посланника обрел!

Названная Евой, мать моя стала первой женщиной в мире. Первой из всех женщин на земле. А Ева создана не для того, чтобы противостоять соблазнам.

С самых своих юных дней она зажигала огонь в сердцах сынов копенгагенских. Все они – и даже само светило – посылали ей вслед долгие взгляды. И она по-прежнему тщательно отслеживает любое движение воздуха, способное нагнать хоть малюсенькую тучку и омрачить ее настроение.

В день ее рождения всегда ярко светит солнце. Всю жизнь мы, дочери, следим, чтобы ни одно случайное облачко не забрело на ее небосклон. А следить есть за чем, ведь над Амагером долгие месяцы висят туманы. Если в течение дня давление коварно снижается, гнев Евы не знает предела, и тогда кажется, будто в доме кто-то исполняет танец с кастаньетами.

– Ннникккккогггодддда я не виддделлла ничеггго подддддобббббного!

Распушившись, любимая папина голубка мечется по дому, словно отбивая на ходу чечетку.

– Согласные, они как туфельки для фламенко! – кричит Ольга, и ее точно ветром сдувает из дома.

Мать моя и сестра в равной степени холерики и потому терпеть не могут резкой смены настроения друг у друга.

Счастливей всего Ева ощущает себя в рейсовом самолете SAS или когда, подобно Венере, рождается из пены морской. А вот на суше беспокойные ее каблучки всегда в пути. Она спешит в «Магазин», на теннисный корт или на вечеринку, где станет самым светлым пятном на праздничном полотне. Там на нее обращено всеобщее внимание, там все приглашают ее танцевать. А папа при этом только улыбается. Такую цену он платит за то, чтобы обладать своей собственной Грейс Келли.

Иногда я размышляю, объясняется ли способность моей матери совершать квантовые скачки из одной временно́й зоны в другую опытом работы стюардессой или же тем, что она не слишком одарена от природы. От ее постоянной смены душевной погоды у меня, во всяком случае, болит живот.

Зато если звезда ее в зените, устоять перед нею невозможно. Это когда ветер берет паузу, а лиловые грозовые тучи испаряются и от пауков даже следов в саду не остается. Когда Филиппа не хворает, а мать моя побеждает Лиззи за счет какой-то сногсшибательной подачи, или когда они с папой идут в город на танцы под музыку секстета в ресторан отеля «Нимб».

О, тогда мать моя воплощает собой праздничный фейерверк с двойным запасом хлопушек с конфетти. Вечно юная девушка, с которой мужчины начинают заигрывать, где бы она ни появилась.

Я слежу за каждым ее движением, когда она сидит в шелковой комбинашке и делает педикюр, а дымок от ее «Пэлл Мэлла» тонкой струйкой взвивается к потолку спальни, точно исполняя танец живота. Лак высыхает, она вытягивает ноги и, довольная результатом, вынимает заложенные между пальцами кусочки ваты.

А потом по дому проносятся волнами Hong Kong Mambo и Cao Cao, Mani Picao.

– А ну-ка, девчонки! – кричит она, срывается с места и начинает учить нас, как правильно покачивать бедрами, танцуя свинг.

Это вам не ирландский riverdance[38], когда ноги отбивают ритм, точно барабанные палочки, выколачивающие крахмал из картофеля. Даже Филиппа осторожненько экспериментирует с мамбо. Мать моя так перебарщивает со своей туалетной водичкой Rochas Femme, что дышать приходится, приложив к носу рукав. Но этот запах не перебивает ее собственный и гораздо более эксклюзивный. Морская вода, жимолость и вечно неизбывный августовский аромат. Просто удивительно, как матери моей удается сохранять летний запах весь год напролет.

* * *

Чтобы кратко перечислить, чем мы занимались, проводя лето на папином острове, лучше всего воспользоваться причастиями. Мы были купающимися, воркующими, мечтающими, рисующими. Двенадцатилетнему подростку не нужен банк, ему не нужно ни с кем ссориться или работать для карьеры. Пока не нужно. Пока нужно просто быть. Лежать на скалах и смотреть, как утренний самолет вспарывает небо, словно конверт с давно ожидаемым письмом. Слушать, как шумит березняк и волны прибоя ударяются о скалу Халлас.

Но прежде чем получить возможность все это делать, нужно сперва проехать несколько часов по Швеции на пути в Стокгольм. С собой мы берем клетку с голубями. С пристани в Стокгольме попадаем на борт почтового катера, который ходит до самых дальних островов в шведских шхерах. Два часа пути – и наконец-то Балтийское море попадает в объятия скалистого острова. Теперь мы видим наш дом, он находится с правой стороны неподалеку от маяка и прямо рядом с церковью. Изначально дом из бруса был по размеру немногим больше сарайчика для садового инвентаря, но папа – с помощью Свена, который вместе с Лиль вернулся на остров, унаследовав родительскую ферму, – расширил его. Дом наш со всеми его небольшими пристройками, напоминающими кротовины, черен как смоль, а переплеты окон выкрашены в белое. Красиво и без особых претензий.

С нашего с Ольгой любимого места на крыше можно наблюдать, как первый, еще не совсем проснувшийся рыбак потихоньку покидает причал и выбирается в море. Упитанное тело катера отливает аквамарином с маленькой капелькой лилового. На поверхности бухты отражается красная полоска робкого солнышка, как раз в этот момент начинающего подъем из моря на горизонте.

Драхман[39] прекрасно знал папин остров, но работать здесь не имел никакого желания. Называл его замороженной лучеперкой, а наши сосны – перевернутыми вверх ногами метлами. Но все краски моей палитры смешаны именно в этом месте.

Охряный, розовый и зеленый поют на три голоса на здешнем лугу. Ольга бежит впереди, выбирая путь посложнее, а Филиппа ковыляет позади в своем черепашьем темпе. Мы с сестрами направляемся вниз, туда, где в ноздри заплывает запах диких роз, а руки обжигают песчаный колосняк и борщевик. Вниз, к берегу, за черные скалы.

Но лучше всего – купаться. Я уверена, что в Библии ошибка. На самом деле там должно быть сказано «помоемся и искупаемся» вместо «помолимся и искупим». Ультимативная форма благодарности и алхимии. Человек уже не тот после купания в огромной купели Бога. Мы с Ольгой погружаемся в зеленый подводный мир, где звуки как бы растянуты и слышатся точно в замедленной съемке, а ноги, попадая в бороздки на песчаном дне, словно бы читают текст, набранный шрифтом Брайля.

Позднее к нам присоединяется моя мать. Она быстрым кролем подплывает к нам, ложится спиной на волны и устраивает небольшие бурунчики своими стройными ногами. Большой палец, как у Клеопатры, возвышается над остальными, находясь с ними в полной гармонии. Это вам не мои ноги, на которых длиннее других второй палец. Мать моя явно наслаждается отсутствием Вариньки, а та, в свою очередь, отказывается проводить каникулы с нами на острове.

– Астафьте менйа в пакойе! Оставьте меня в покое!

Вдоль берега ковыляет на голубоватых, будто снятое молоко, кончиках пальцев Филиппа – в поисках китовых останков или просто воззрив очи в небо. Она никогда не купается, а если б попробовала, наверняка сразу же растворилась бы в морской воде. Несмотря на то, что папа купил ей новую кислородную маску, да и аптечка у него всегда наготове.

В жаркие дни мы задерживаемся на пляже подольше. Ольга подносит к уху раковину, слушает перламутровую симфонию и что-то напевает.

Мать моя встряхивает полотенце, ложится на живот и открывает новый номер Vogue, свежий настолько, что от типографской краски у меня начинают трепетать ноздри, как у новорожденного жеребенка. Грейс Келли только что организовала благотворительный бал в Монако… Монако…

Родители мои только один раз летали вместе в Монте-Карло. Лиззи устроила им поездку со скидкой как сотрудникам компании.

– Мы провели три незабываемых дня в «Отель де Пари».

– Да-да, где вы встретили Ренье и княгиню Грейс! – сгорая от нетерпения, восклицает Ольга.

– Да, мы видели, как она выходит из оранжево-розового «Альфа-Ромео».

– Ну да, и княгиня уронила свой шелковый шарфик, а папа его поднял, – подхватываю я.

– Мм-м, – улыбается моя мать.

– Она далеко не так красива, как ты, любимая… при ближайшем рассмотрении, – как всегда говорит папа.

Навек влюбленный в свою Еву.

На пути с пляжа глаза мои окунаются в лиловые заросли люпина, покрывающие бо́льшую часть острова. Белые овцы Лундеманна медленно бредут в своих черных чулочках через дорогу под звяканье маленьких колокольчиков. В доме деревянные балки уже впитали в себя полуденный зной. Как новый ухажер, они посылают небольшие пробы настоянного на сосновых иголках душистого вещества в сторону берега.

Отец мой строит курятник для Лундеманна. Его композиция для пилы и плотничьих инструментов слышна издалека. Когда он заканчивает очередную постройку, мы с ним спорим, какого оттенка не хватает живописному полотну, которое представляет собой остров, если поглядеть на него с высоты. Стороны далеко не всегда приходят к согласию. Папа настаивает на том, чтобы наш собственный – и без того чудесный – дом оставался выкрашенным черной как смола красивой краской.

– Паузы важны, – объясняет он.

И в живописи, и в музыке, и в любви.

В другой раз мы с Ольгой несемся на голубятню. Оттуда доносятся теплое влажное гудение и царапание голубиных лапок. Немного погодя подбредает своей журавлиной походкой Филиппа.

– Хочешь покормить их? – папа берет ее руку.

Он единственный, кому дозволяется по-настоящему обнимать старшую сестру мою. В его открытой ладони лежат семена, корешки и шелковисто-желтые полевые цветы.

Награжденную медалью папину голубку Матильду я почти не помню. Она скончалась, когда мне было два года. Но ее потомки – того же окраса и неизменно обладают такой же способностью при любых обстоятельствах находить дорогу домой.

Вечером перед отходом ко сну отец изгоняет всех пауков, при виде которых мать моя впадает в панику. А потом развешивает наши мокрые от росы одеяла на стульях возле грохочущей пламенем печки, пока мать убирает со стола.

– Папа, а правда, что в старые времена в Копенгагене письма с голубями пересылали? – спрашивает Ольга.

– Правда. Когда королем Дании был Кристиан IV, значительную часть датских почтальонов составляли почтовые голуби.

– И что, с ними и государственные секреты, и любовные письма отправляли? – интересуется Ольга, пытаясь выяснить самое главное.

– Именно так, особенно любовные послания, – говорит папа с улыбкой.

Мать моя, проходя на кухню, гладит его по волосам.

– Так все и было, и только в шестидесятых годах прошлого века, когда изобрели телеграф, последний почтовый голубь ушел на пенсию, – завершает он свои объяснения и подкладывает в печку еще одно полешко.

– Ой, – бормочет Ольга, – с голубями было красивее.

Позднее, когда дом затихает и все засыпают, я лежу наверху, в нашей с Ольгой двухъярусной кровати, и сна у меня ни в одном глазу. Внизу храпит Ольга, лежа на спине и отбросив одеяло в сторону, голая во всем своем медовом великолепии. Филиппа предпочитает почивать одна в маленькой каморке, в ночной рубашке, накрывшись с головой ватным одеялом. И только скрюченные пальцы торчат из-под него.

Северный ветер пробрался в дом откуда-то снизу и теперь гуляет из комнаты в комнату, будто безуспешно ищет кого-то. Картины с почтовыми голубями, со всей их скромной красотой, мелькают перед моими глазами. А вдруг в угольно-черном небе их подкарауливают соколы со свастикой на крыльях? С нашей стены глазки́ в досках шлют в ответ пронзающие взоры, точно соревнуются со мной, кто дольше не закроет глаз. В этой жестокой схватке я всегда терплю поражение. И наконец приходят сновидения. Мне снятся сцены из папиной войны. Белокрылые пилоты-смертники, порхающие над Ла-Маншем с раненной осколками снаряда грудью, сменяются обледеневшим лицом с синими губами. Папина мать, наша бабушка, утонула где-то в шхерах, когда папе было всего шестнадцать, и я вижу, как она исчезает в волнах. Лишь ее маленькие ручки все еще торчат из воды.

Посреди ночи я просыпаюсь от жуткого грохота и сверкающих молний. Ольга уже поднялась. Сперва мне кажется, будто это пробравшиеся на остров с ящиками самогонки контрабандисты шлют морзянкой сообщения судам в штормовом море. Но тут молния вновь вспарывает небо. Кофейные чашки падают со стола в гостиной, а голуби замолкают. Мать моя, полностью одетая, со своей старой сумочкой с логотипом SAS под мышкой, вся дрожа, появляется в дверях. В грозу самое надежное укрытие – это самолет!

– Нет, я больше здесь не могу. Я хочу улететь! Остановите это! – жалобным голоском причитает она.

– Бронтофобия, – констатировала бы Филиппа, если бы тоже проснулась. Но сну нашей сестры, видно, и гром не помеха, ведь она с головой укрылась одеялом.

И вдруг Ольга показывает в окно:

– Филиппа!

За окном наша сестра в одной ночной рубашке идет на цыпочках. Ольга криком подзывает ее, но Филиппа смотрит сквозь нас каким-то остекленевшим взглядом. Потом она поворачивается и исчезает в березняке.

– Не-ет! Папа, гляди!

Отец мой уже бежит в рощу и успевает прийти на защиту Филиппы еще до следующего разряда молнии. Обнимая ее, мать моя дрожит от страха.

И тут Филиппа заходится в кашле.

Ее сразу же укутывают в банное полотенце моей матери, и мы все вчетвером начинаем растирать ее, чтобы вернуть тепло ее худенькому телу.

Но кашель только усиливается. Жуткий хриплый кашель. Филиппа еще больше бледнеет, а потом падает на пол ничком, и мать безостановочно кричит:

– У нее нет пульса! У нее нет пульса!

Папа достает кислородную маску и усаживает Филиппу к себе на колени.

– Дыши, дыши, сердечко мое, – приговаривает он как можно более спокойно. И медленно, постепенно ее дыхательные пути вновь открываются, и Филиппа возвращается на землю.

– Там, наверху, было столько электричества, – шепчет она измученным голосом.

– Да и здесь, внизу, тоже, – шепотом вторит ей Ольга. Потом я беру папу за руку.

Все последующие ночи я прислушиваюсь к дыханию Филиппы в темноте. И несколько раз захожу к ней в каморку и приподнимаю одеяло, чтобы посмотреть, вздымается ли ее грудь так, как надо.

Остаток лета Филиппа дышит без затруднений, и мы снова спим с открытыми окнами. А когда окна открыты, можно услышать, как растет вереск и успокаивается море. Чайки у пристани пожирают остатки мрака, и мы просыпаемся, ощущая безветрие и жирный запах смолы. Под беспрестанный аккомпанемент Ольгиных напевов. Когда ветер вновь усиливается, она уходит на скалы. Медового цвета локоны развеваются, руки сложены на груди, и в шхерах отдается эхом Пуччини:

– O mio babbino caro…[40]

Вокруг нее собираются овцы Лундеманна и застенчиво слушают арию. Когда же последний звук стихает и сестра моя отвешивает публике поклоны, овцы машут своими дрожащими хвостами и звенят маленькими колокольчиками, а дива тем временем шлет собравшимся воздушные поцелуи.

Я сижу на лугу, рисую облака и складываю акварели для просушки позади себя, но, не успев вовремя оглянуться, обнаруживаю, что все мои шедевры загажены овечьими какашками. Маленькие твердые шарики выражают презрение. Четвероногие лундеманновские носители шерсти явно питают пристрастие к Ольге, а на эту художницу с огромными ногами их симпатия не распространяется. Зато Лиль меня любит и заверяет, что у меня есть талант:

– Ты заставляешь холсты светиться, милая.

Каждый божий день длится бесконечно. Мы исследуем мир на босу ногу, и лучше всего получается, когда выпачкаешься или забудешь почистить зубы. Мы ловим крабов, прыгаем в воду со скалы Халлас или выходим со Свеном в море половить тайменя.

Лето вспоминается мне как одна долгая вечеринка со шнапсом и раками, когда папа обнимает мою фиалковую мать и ее смех взмывает высоко в небо.

Днем мы собираем сладкую землянику и отыскиваем в зарослях крупные ягоды ежевики, до того налитые соком и солнцем, что, кажется, готовы треснуть от прикосновения. Лиль варит из них варенье с сахаром и ванилью и предлагает мне попробовать. Я и пробую, да так, что у меня все лицо синеет от ежевики.

В шхерах мы остаемся до августа, до начала учебного года. Филиппа любит свой родной остров и ведет себя еще тише обычного, когда мать моя вытаскивает из-под двухъярусной кровати чемоданы и начинает упаковывать вещи. Старшая моя сестра с удовольствием жила бы здесь круглый год.

Незадолго до отъезда на почтовом катере папа выпускает голубей на свободу. В небо, прочь от березняка. Несколько мгновений они отмеривают над нами плавные круги, а потом берут курс на Данию и прибывают домой, в голубятню на Амагере, раньше нас.

Папин товарищ по голубиному подразделению на Сванемёллен заранее приезжает на Палермскую улицу с запасом кукурузы и зерна для голубей, чтобы им было чем кормиться в голубятне на задворках сада. Бабушке доверить такую работу ну никак нельзя.

Дома на Палермской Варинька в приоткрытую дверь смотрит, как мы таскаем чемоданы на второй этаж.

– Как ты жила без нас? – беспокоится моя мать.

– Серединка на половинку, – ворчливым тоном отвечает Варинька и открывает дверь настежь. Под затылком у нее повязка.

– Господи, да что случилось-то?

– Кто-то собрался меня переехать на Амагерброгаде. И переехал бы, если б владелец винной лавки не успел оттащить меня на тротуар, я только потому и жива до сих пор.

Она стоит в пропахшем огуречным маринадом шлафроке. Снова Господь на нее покушался, так, что ли? На голеностопе у Вареньки – бандаж, сама она не в лучшем настроении. Во всяком случае, не в самом подходящем для того, чтобы оттаять после добровольного заточения на Палермской в течение целого лета, хотя сама она, конечно, никогда в этом не признается.

Позднее мне пришлось пережить подобное с одним норвежским лесным котом, которого меня попросили временно взять на попечение. К сожалению, я пошла в гости и попала в замечательную компанию: мы так хорошо сидели, что я три дня не возвращалась домой и, соответственно, не кормила кота. Когда же я все-таки появилась в квартире, он, не скрывая презрения, продефилировал у меня между ног, задрав хвост и обнажив свое светло-розовое заднепроходное отверстие. Затем он запрыгнул на кухонный стол и, не сводя с меня глаз, нагадил в мойку.

Кот, к его чести, не стал признавать, до какого отчаяния довело его одиночество. А вот презрения ко мне скрывать не стал.

Посылай все в жопу

В комнатах Вариньки нет часов. Вообще никаких. Время может приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Ей это по фигу. Вот оно так и поступает. Приходит и уходит.

Когда Варинька варит яйца, она поет старую песню о солдате, перестрелявшем всех жителей своей деревни, потому что они собирались сдаться на милость врага. Дурным голосом она исполняет все восемь куплетов дважды, и за это время яйца как раз доходят до нужной кондиции, и их можно подавать на стол с морской солью из Ботнического залива.

В резиденции Вариньки на первом этаже правят бал проклятия и угольно-черные глаза. И словно зимний ручеек, в ее непокорных волосах протекает белая полоска. Толпа армянских евреев, по всей вероятности, забрела как-то по ошибке в Санкт-Петербург и решила забраться на ее фамильное дерево. Возможно, и свои кулинарные рецепты Варинька унаследовала от тех же самых армян, об этом я не ведаю, но на плите у нее всегда готовится какой-нибудь отвратительно воняющий суп с торчащими из жирной кастрюли куриными ножками.

Бабушкой ее называть никак нельзя, боже упаси! Иначе она разражается градом русских ругательств, которые понимает только мать моя, хотя смысл очевиден и нам. А вообще-то говорит она на каком-то своем, доморощенном датском.

– Что вы всё жалуетесь, девчонки? Вы же живете как у креста за пазухой, – наставляет она нас со своим тягучим акцентом.

Выражаться Варинька предпочитает коротко и конкретно. Она вполне может обходиться в общении пятьюдесятью датскими словами.

– Посылай все в жопу, – таков ее комментарий к большинству жизненных ситуаций. В том числе и в общении с детьми.

Как уже упоминалось, она сказочно шьет и как-то раз сотворила костюм Белоснежки для моей матери, соорудив шлейф из семи гномов, шествующих за нею.

Вот только шить Варинька больше не желает. И вообще, она делает только то, что ей хочется, и при этом живет исключительно в своем собственном темпе. Такое впечатление, будто времени у нее всегда избыток.

– Время не идет. Оно приходит, Эстер!

Все просто: пусть время приходит, главное, чтобы вместе с ним не появлялись мужчины.

Мне непонятно, в чем кроется причина такого глубокого разочарования в представителях мужского пола, дед ведь был настоящим джентльменом. Хотя в одном направлении можно, наверное, и поискать.

Может быть, в конструкторе не хватало какого-нибудь болта, а то и самого руководства пользователя. А как иначе сыну Оптовика собрать в единое целое распиленную на части даму? Сложно сказать, чего именно не хватало Вариньке. Окситоцина, дофамина, места для других наводняющих человека чувств или просто циркового карлика по имени Вадим?

Временами она делала попытки истолковать посылаемые ей дедом сигналы и чуточку уступить тому, кто был предан ей сердцем, тому, кто построил для нее дом, где она обрела свободу и где ее окружало тепло. Но, как правило, она толковала эти сигналы неверно. Перевод с русского на датский или с датского на русский – их самая ничтожная проблема. Просто они так никогда и не нашли общего языка.

Да и встречу Вариньки с родней мужа в одна тысяча девятьсот двадцать первом году успешной не назовешь. Очень-очень мягко говоря.

Тем летом деду пришлось во всем открыться своим родителям и сестрам.

– Почему мы совсем не видим тебя, Ганнибал? – поинтересовалась мать.

И он рассказал почему… или, во всяком случае, самое главное.

На самом деле с ним на улице Палермской живет молодая женщина. Родственники вытаращили глаза от изумления.

Ну вот, поэтому-то они его так часто и не видят. Да и вообще, фактически они поженились в России три месяца назад.

Мать Ганнибала чуть не свалилась со стула от горя: как же, она не побывала на свадьбе своего единственного теперь уже сына. Тогда как сестры и Оптовик, напротив, пожелали узнать, к какому знатному русскому роду принадлежит невеста. Из ближайшего окружения прежнего царя или, может, она дочь одного из новых коммунистических партийных боссов? В последнем случае это способствовало бы семейному бизнесу в части импорта пушнины из России.

Будет лучше всего, решил Ганнибал, если они просто повстречаются с Варинькой на Амалиегаде в следующую субботу – на званом ужине с танцами, куда крупный торговец уже пригласил несколько своих деловых партнеров.

Где-то в глубине души дед, по всей вероятности, чувствовал, что план этот выведет их на прямую дорогу к пропасти, но ведь он был последним романтиком во всем мире.

Даже горничная разинула рот, когда открыла входную дверь. Перед нею стоял распрекрасный сынок хозяев рядом с маленькой, еврейской внешности цыганочкой с курчавой головой, грязными ногтями и слишком нахальным взглядом. Раз уж прислуга чувствует свое превосходство, надо держать ухо востро.

В глазах сестер сверкали молнии, матери потребовался нашатырь, а Оптовик принял три приличные порции виски с содовой.

Родственники увидели, как Варинька ведет себя за столом. Разве в порядке вещей слышать за обедом чью-то отрыжку? А ведь девица при этом даже и глаз не опускала. Гости потеряли дар речи. Мужчины выпустили из рук монокли, а женщины утратили частичку своей привлекательности, поскольку у них просто-напросто отвисли челюсти.

Потом общество развлекала новая знаменитость, молодой тенор Лауриц Мелькиор[41], исполнявший немецкие lieder[42]. Варинька чуть не умерла от скуки и во время концерта громко хрумкала разложенные на серебряных блюдах засахаренные фрукты.

Когда начались танцы, ее приглашал один только Ганнибал. По мере продолжения суаре отсутствие интереса к супруге сына стало настолько досаждать Оптовику, что он тайком сунул деньги зятьям, чтобы те пригласили новоявленную сноху на танец. Зятья во фрачных парах с великой неохотой подходят к Вариньке и кланяются. Не глядя на нее.

– Даже у павлина под распущенным хвостом скрывается обыкновенная куриная задница, – пробормотала она. – Так что нйет! Благодарю покорно!

Наконец вечер подошел к концу.

– Может быть, заглянете к нам на чай на будущей неделе? – спросили дедовы сестры из одной лишь учтивости.

К счастью, Варинька к тому времени успела выучить несколько вежливых датских фраз, позволяющих отказываться от не устраивающего тебя приглашения.

– К сожалению, у меня котелок слишком хорошо варит! – заявила она.

Из-за этих чертовых датских предлогов[43] Варинька всю оставшуюся жизнь попадала в дурацкое положение. Золовки ответили парой уничижительных прилагательных, привести которые здесь не представляется возможным. Всю эту историю можно было сравнить со сказкой о русской Золушке и ее злобных сводных сестричках с Амалиегаде. Разница только в том, что Варинька не мечтала ни о балах, ни о белом коне, ни о конкуренции в какой-либо форме.

– Са ваше сдаровйе! – завершая вечер, воскликнула Варинька. – Skål![44]

Она осушила бокал шампанского и швырнула хрусталь через плечо, всем своим видом показывая, что проявила вежливость на русский манер. Если уж полностью рвать отношения, то лучше не ждать другого удобного случая.

Ну и, разумеется, осколки было не склеить. Вариньку на фамильные посиделки больше не приглашали. Правда, Ганнибал не стал для родителей отрезанным ломтем в финансовом плане. Это, наверное, источающая аромат розового масла матушка Ганнибала вступилась за него и бросилась на амбразуру. Какой-то рычаг воздействия на Оптовика у нее, видимо, все-таки был, ибо сын по-прежнему мог приходить на Амалиегаде на чай, но только без жены. И каждый день Ганнибал по-прежнему отправлялся на работу, где существовал на правах сотрудника, с пребыванием которого на предприятии, хочешь не хочешь, приходится мириться. Он даже получил возможность жить вполне себе комфортабельно на проценты с доходов от торговли пушным товаром. Семья против этого не возражала, лишь бы не пришлось больше видеть Вариньку.

Тем же летом дед посетил контору адвоката, не связанного дружескими узами с крупным Оптовиком, где составил завещание на Вариньку и основал фонд на ее имя. И Варинька, и ее потомки стали бы обеспеченными людьми в случае его внезапной смерти.

Служба в компании Оптовика изначально не была мечтой жизни Ганнибала, но зато после окончания трудового дня он мог заниматься всем, что его душеньке угодно. А угодно ей было создать дом, который стал бы желанным приютом для художников и поэтов. Оказалось, однако, что залучить людей богемы на Палермскую достаточно сложно, если хозяин его сам к этой богеме не принадлежит. Ни один из старых друзей Ганнибала по школе Боргердюдсколе не одобрил ни его выбор жены, ни место жительства. Амагер? Фи, неужто ничего лучше не нашел?

Варинька пыталась приглашать домой некоторых новых знакомцев. Сергей, Иван и Ивонна – вся троица из Петрограда – представляли собой небольшую, но очень сплоченную компашку, с которой Варинька свела знакомство на собачьих бегах. Дед дождаться не мог встречи с друзьями Вариньки. Он так истосковался по разговорам с настоящими русскими о Рахманинове и Пушкине. И к тому же эти русские – из того города, где они с Варинькой поженились. Ганнибал положил на комод свой словарь, чтобы иметь возможность следить за всеми деталями беседы.

Он сердечно поздоровался с гостями, предложил им шампанского и поставил на граммофон пластинку с музыкой Чайковского, чтобы гости чувствовали себя как дома.

Ивонна говорила громко и в основном по-русски, так как почти не знала датского. Она довольно скоро подошла к граммофону и выключила эту жалобную музыку.

Нет ли у Ганнибала какой-нибудь польки или песен под гармонь? Никто из троицы не пожелал беседовать о Пушкине, зато всех троих захватил разговор о собачьих бегах и шансах того или иного участника. И о крупных выигрышах, если повезет угадать победителя. Весь вечер гости донимали Ганнибала одним-единственным вопросом, есть ли у него еще выпить, и ничем иным не интересовались, так что деду было трудно скрыть свое разочарование. Иван сидел, положив ноги в ботинках на стол. Он залил за воротник слишком много армянского коньяку, после чего ему приспичило потанцевать, но он поскользнулся на ковре и рухнул на пол. Ганнибал пытался помочь ему подняться, но Иван решил, что его неправильно поняли и набросился на хозяина дома с кулаками. Дед был глубоко потрясен таким хамским поведением, и Вариньке пришлось выставить гостей вон. Отношений с новыми друзьями она, правда, не прекратила, но после того случая встречалась с ними только на собачьих бегах или же днем, когда дед находился на работе.

Очень скоро в доме перестали бывать гости, мечта о круге общих друзей померкла. И тогда Ганнибал занялся собой и Варинькой. Он одну за другой дарил супруге книги русских классиков: «Войну и мир», «Братьев Карамазовых» и «Идиота». Дед тосковал по их петроградскому кафе. Ему представлялось, что тогда они с Варинькой всю ночь проговорили о русской литературе.

Потом он стал выписывать на дом коллекционные издания на русском. Может, Варинька станет читать их ему по вечерам в постели? А как насчет ее любимой с детства «Анны Карениной», которую она привезла с собой в вещевом мешке? Ее-то, он точно знал, она любила. Может, они вместе переведут этот роман, когда получше выучат родной язык друг друга? И смогут постичь глубины толстовского замысла?

Но сколько бы ни громоздилось на полу романов, нож для разрезания страниц так и лежал нетронутым на ночном столике.

– Может быть, нам съездить в Мадрид и поучиться танцевать танго? Или отправиться морем в Петроград и снова пережить первые дни нашего знакомства? – предлагал дед.

Но нйет! Похоже, ни Россия, ни русская литература больше не вызывали в Вариньке былого интереса.

«К чему все эти слова и копание в прошлом, когда у меня есть бурное НАСТОЯЩЕЕ на собачьих бегах?» — так, наверное, думала она.

Шли годы, круг их общения совсем сузился. И дед с Варинькой очутились каждый в своем мирке. Обладая опытом распиленной дамы, умевшей находиться в разных отсеках одновременно, Варинька оказалась гораздо лучше подготовленной к такой жизни, нежели дед. Ганнибал возложил все свое томление на алтарь теории бессмертия души. Он стал посещать оккультные мероприятия, отчаянно надеясь, что кто-то все же обладает полным знанием. Что на самом деле существуют и смысл жизни, и судьба, просто ты сам не всегда можешь прозреть их. Несколько раз в неделю он захаживал к знаменитым парапсихологам и спиритуалистам по всему Копенгагену. Но сколько бы он ни тщился, сколько бы ни упражнялся, ему так и не удалось прочитать хотя бы одну-единственную мысль своей супруги.

В одна тысяча девятьсот тридцать шестом году дед полностью отчаялся правильно сложить все части своей возлюбленной, на которые она была в свое время распилена. От одиночества страдала не только душа, но и плоть его, и потому он завел интрижку с медиумом Анной Меллони Расмуссен[45]. Так, во всяком случае, утверждает Варинька. У меня есть сомнения на сей счет, но если это правда, то я с радостью прощаю деду минутную слабость, проявленную после шестнадцати лет безуспешных попыток пробиться к сердцу собственной жены и наладить с нею духовный контакт.

Дело происходило в годы расцвета спиритизма, а Меллони из района Нёрребро была известна всей стране своими эксцентрическими сеансами. Она заставляла столы парить в воздухе и с помощью постукиваний получала известия от трехтысячелетнего египетского врача по имени Лазарус, который принадлежал к той, другой стороне. Снизу к тому же доносилась зажигательная музыка, и все присутствующие на месте посвящались в новую веру. В том числе и дед.

Впоследствии професор Плум тайком заснял один из сеансов Анны на камеру и выяснил, что музыку воспроизводила сама медиум на спрятанной под столом цитре благодаря достойной классного эквилибриста мастерской работе ног. Сама же она кончила тем, что стала героиней одной из написанных специально для ревю песенок Ливы Веель[46].

Однако уже в тридцать шестом году Варинька заподозрила неладное. Она с таким азартом поносила спиритические сеансы, что дед в конце концов был вынужден выбросить на ринг белое полотенце. Вариньку раздражало, что ее собственная четырнадцатилетняя дочь Ева предсказывала события, которые, по ее словам, привиделись ей во сне. Жертва моды. Нет, с этой чушью пора заканчивать.

– Между небом и землей? Шли бы они все в жопу! Надо же такую хреновину придумать!

Потом она закуривала женскую сигарку и шла заваривать очередной чайник знаменитого русского дегтярного напитка – чифиря.

Все детство я обжигаю язык об этот наркотический чай из самовара, но плакать при Вареньке не решаюсь. Да и не приносит плач никакой выгоды. И потому слезы мои таятся под веками и давят на мою гордость, а губы трескаются, точно грецкий орех.

– Соберись! – говорит Варинька.

Жирная треска извивается и бьет хвостом, безуспешно пытаясь выбраться со сковородки. Еда эта, с огромными и отвратительными рыбьими костями, внушает ужас.

Варинька упорствует в своем пристрастии к костям. Во всех видах. Она их вообще не вынимает – ни из рыбы, ни из языка своего.

– Не болтай за едой, Эстер.

Стоит Ольге поцеловать ее в щеку, тотчас же следует отпор:

– Прекрати лизаться.

Памятуя сие изречение, сестра моя всегда облизывает человеку лицо, чтобы выказать свое восхищение. Ольга, точно лосось, плывет против течения просто из чувства противоречия.

– Лосось своим хвостом создает турбулентность и использует встречную волну для того, чтобы торпедой проскользнуть выше по речке, – уточняет Филиппа из своего угла.

Когда родители наши в отъезде, правила жизни устанавливает Варинька:

– Так, зачем вам сегодня в школу?! Мне как раз трех партнеров для карт не хватает!

И бабушка моя разделывает нас под орех в русского дурака. После карт на столе появляется «Матадор»[47]. И в мгновение ока Варинька становится обладателем самых дорогих участков земли, а кончается дело тем, что она платит нам реальные деньги, чтобы ее автомобили могли разъезжать по всей доске и подвозить ее к самым шикарным отелям, каковыми она владеет. И все это для того, чтобы атмосфера праздника не улетучилась.

Филиппа вообще-то с бо́льшим удовольствием отправилась бы на урок физики в гимназию, куда она только что поступила, но и старшая моя сестра не смеет перечить бабуле.

Кое-что о мужчинах

Лилии для Греты поступают прямиком с кладбища. «Зачем свежим цветам пропадать, тем более что никто их не хватится». Так, наверное, рассуждает он, этот Могильщик. Надо только содрать шелковую ленточку, обвивающую стебли, и всё – цветочки как новенькие.

– Уж сколько раз он преподносил ей букеты с надписью «Покойся с миром» на траурной ленте, – сухо замечает Йохан.

– Женщины тащатся от цветов, – объясняет Могильщик. – Но будь осторожен! Не забывай, что у них в глазах мебеля так и мелькают.

В один из тех редких моментов, когда у Могильщика, который знает, что путь к сердцу Греты лежит через любовь к детям, миролюбивое настроение, Йохан получает в подарок аквариум с гуппи. Аквариум крепче других вещей связывает мальчика с его возлюбленной Несси из Шотландии.

Он живет этими рыбками, но через равные промежутки времени их стая уполовинивается. В чем причина, долгое время остается загадкой. Йохана мучают кошмары, он подозревает, что это отец вылавливает по ночам гуппи из аквариума и хоронит их в маленьких могилках на кладбище вместе с прожорливыми зубными протезами.

Но как-то утром Йохан застает младшую сестренку в ванной с рыбками в руках.

– Их надо выпустить в море, здесь у них ушки болят, – шепчет она, пока Могильщик гоняет Грету по дому.

Дескать, опять у нее яйца не всмятку, а вкрутую получились и кофе жидковат.

Йохан не успевает помешать Вибеке выпустить гуппи в умывальник. Правда, несколько рыбок остаются в раковине, и теперь отсвечивают в ней всеми цветами радуги.

– Я нашла для них аварийный выход через канализацию, – объясняет она Йохану. Он глубоко вздыхает, но, жалея сестренку, не собирается ругать ее.

Вибеке дарует гуппи свободу в Эресунне, где они, по ее мнению, смогут хоть немного насладиться плаванием на спине. Ну а если рыбки подохнут по пути, они, по крайней мере, найдут место последнего упокоения в море и под открытым небом. Любые уловки оправданны, лишь бы только не слышать дома этих криков, считает Вибеке.

Когда у Могильщика меняется настроение, Йохан берет сторону матери. А такое безнаказанно не проходит.

– Оставь ее в покое, – настойчивым голосом говорит Йохан.

Могильщик долго и без единого слова смотрит на сына. И держит взгляд, пока Йохан не опускает глаза. Молчание – самое страшное оружие.

Следующим утром аквариум с гуппи и зеленой сеткой исчезает из дома. Остается только корм для рыбок. Всю неделю Йохан отказывается от еды.

Конец октября, ночь сняла свои бархатные перчатки. Дождь оставляет капли на стеклах, а наш квартал оккупируют чайки. Они вновь обрели наглую уверенность в себе и, словно банда рокеров, преследуют меня на всем долгом пути по Амагерскому пляжу и парку. На огромном грязно-зеленого цвета небе отражаются темно-фиолетовые тени стоящих напротив зданий, но, по-видимому, лишь я одна могу оценить этот факт по достоинству. Великий колорист нашего рода.

Мимо наших окон плетется в болтающихся на ней брюках девушка, прозванная Ходячим скелетом. Она уже взрослая, но живет по-прежнему дома с родителями. Вот и сейчас мать ее сопровождает.

– Говорят, она весит всего тридцать девять кило, – замечает мать моя из-за занавески.

Мы смотрим им вслед в наступающих сумерках. До той поры никто из нас не слыхивал о расстройствах пищевого поведения, ну разве только если кто-то внезапно позвонит в разгар поедания свиной отбивной.

Через неделю Мясникова Лили утверждает, будто видела, как осенний штормовой ветер подхватил Ходячего скелета на пляже и унес ее далеко-далеко. Вскоре мать девушки выходит на прогулку одна. И никто не решается спросить, куда подевалась ее дочка.

Мать моя постоянно тревожится о здоровье Филиппы.

– Не забудь надеть теплую кофту и сапоги.

Заходя в гости к соседям, мы теперь чаще всего обретаемся в комнате Йохана, если, конечно, Могильщик отправился в город. Старшая моя сестра обнаруживает, что Грета выписывает Det Bedste. Сегодня Филиппа поплелась вместе с нами и теперь сидит, углубившись в чтение журнала. Вдруг она натыкается на рекламу бинокля для чтения чужих мыслей. Его можно заказать по почте за двадцать пять крон. Старшая моя сестра сомневается, что такое возможно, но Ольга настроена оптимистично.

– Может, купим?

– Купить-то можно, только зачем он нам нужен? – вопрошаю я, после чего на некоторое время устанавливается тишина.

– Мы тогда узнаем, что задумал мой отец, – шепчет Вибеке.

– Точно, – кивает Йохан. – Можно будет успеть смыться из дома до того, как он впадет в бешенство.

В морозно-синих глазах на миг появляется свет.

При таком раскладе мы не имеем права оставаться в стороне от предприятия. Мы с Ольгой вкладываем наши карманные деньги. Отец Йохана и Вибеке сроду не давал им ни эре, но Грета выделяет несколько монет из банки, где хранятся деньги на хозяйственные нужды, хотя и не подозревает, для какой цели нам понадобились средства. Даже Филиппа обещает, что вложится в следующий раз. Что, как мы знаем, весьма сомнительно. От старшей моей сестры даже мармеладки в подарок не дождешься. Мы отправляем заполненный купон по почте и принимаемся с нетерпением ждать. Бинокля мы так и не дождемся, и по прошествии нескольких месяцев будем вспоминать об этом как о первом в жизни обманутом ожидании.

Когда у Могильщика совсем уж черно на душе, Йохан и Вибеке скрываются от его гнева у нас. Большей частью они смотрят телик у Вариньки, которая всегда на удивление нежна с Гретиными детьми. Из всех жителей Палермской улицы первый телевизор появился у Вариньки. Она смотрит бокс и оживленно комментирует бои. В тот год проходят Олимпийские игры в Токио. К сожалению, датский легковес Бёрге Крог в первом же бою проигрывает филиппинцу Родольфо Арпону.

– Слабак! Фставай! Давай, фставай! Слабак! Вставай! Давай, вставай!

По воскресеньям по ящику крутят комедийные фильмы братьев Маркс. Насколько мне помнится, чуть ли не каждую неделю. Я завороженно смотрю на изъясняющегося только жестами и мимикой Харпо[48], да-да, того, с тюленем на пиджаке и лодочным рожком в рукаве. Он из тех, кто всегда ошарашивает.

– За такого я бы когда-нибудь вышла замуж. С ним я уж точно не заскучаю, – шепчу я на ухо Ольге.

Сестра моя морщит лоб: ее требования к внешности суженого посерьезнее моих будут.

– Ладно, тогда надо соединить Харпо и Граучо[49]. Вот это было бы само совершенство, – соглашаюсь я.

Ольга кивает.

Так же, как Варинька, она уважает лишь тех, кто горазд на быструю ответную реплику и никогда ни с чем не примиряется.

Вообще мне как-то легче стало на душе, когда выяснилось, что нам не суждено обрести читающий чужие мысли бинокль. Мне, может, вообще не хочется знать, о чем думают другие люди. Лучше уж мечтать об этом или просто поражаться.

Варинька тоже фанатеет от Граучо Маркса.

– Когда я в последний раз видел такое же лицо, как у вас, оно плавало в формалине, – заявляет Граучо.

Шутка так нравится мне, что я буквально писаю кипятком. Тем временем Филиппа записывает слово формалин в свой новый блокнот. Она первой из нашего рода поступила в гимназию. Физико-математическое направление будто специально создано для ее мозгов. Между тем Йохан липнет к Ольге – над чем-то они там хихикают.

Когда Варинька не в духе, нам предъявляется знаменитый ее пеликаний взор. Сперва выдвигается вперед нижняя губа-клюв, потом губы надуваются и выворачиваются в стороны. Наконец она поворачивает голову и пригвождает тебя взглядом, причем веки ее начинают подниматься и опускаться, точно уставшие жалюзи, которые все повидали на своем веку. Разных дураков она повидала за свою долгую жизнь и вот – черт побери! – еще один. Бошедурйе!

Папа кормит в голубятне новый выводок почтарей, а потом выпускает их ненадолго полетать над кварталом, чтобы те могли размять крылья. Раз в месяц папа все так же обменивается весточками со Свеном, их, как и раньше, доставляют голуби. Крылатая почтовая связь между Амагером и шведским архипелагом по-прежнему существует. Двое друзей никогда не звонят друг другу по телефону, за них говорят голуби.

Я люблю сидеть с отцом в саду. Мы почти совсем не разговариваем. Я рисую в альбоме новых попавших в беду животных, которых сама же и притащила в дом. И на каждом рисунке в том или ином месте изображаю большие папины руки. А на втором этаже в доме мать моя лежит на диване и дремлет под звуки Mambo № 8. Я уже много раз рисовала ее, и довольно часто – в горизонтальном положении, в каком она находится и сейчас. На других рисунках она отплясывает, не касаясь ногами земли. Но пока что мне не удалось передать этот испускаемый ею особый фиолетово-синий свет.

– Сегодня катаетесь только по Амагеру! Никаких там Вальбю или окрестностей! – говорит она из-под приобретенной в «Магазине» косметической маски, затягиваясь всегдашним своим «Пэлл Мэллом». Сигарету она берет из выемки пепельницы – и грациозно подносит ко рту. – Вы меня поняли?

Через два часа разносятся слухи, что на газовом заводе в Вальбю произошел взрыв. Погибли трое рабочих, а в радиусе пяти километров в особняках и многоэтажных домах выбило окна.

* * *

Когда нам исполнилось четырнадцать, сестра моя добралась до древнегреческих трагедий. Мифов о Кассандре, предсказаниям которой никто не верил, и вылупившейся из лебединого яйца Елене Прекрасной, благодаря красоте которой в море вышла тысяча кораблей. То есть историй из книг, обнаруженных Ольгой на пыльных полках деда. Подробно изучены были и стихотворения Эмиля Ореструпа из сборника[50] 1838 года. Со страниц, на которых были напечатаны эти манящие и бередящие душу строки, так и веяло эротическим жаром. Приправленным ощущением приближающейся смерти.

– Какого черта! – негодует Ольга. – Ты представляешь, Йохан Людвиг Хейберг[51] разнес сборник в пух и прах. «Единственное содержание этих стихов есть неприкрытая похоть», – это из его рецензии. Подлость какая!

Да уж, во всяком случае, Ореструп больше не издавал стихов и остаток дней работал врачом в провинции, где-то на острове Фюн. Это обстоятельство и тревожит меня. Выходит, одна-единственная отрицательная оценка может уничтожить художника.

– У меня подруга умирает от туберкулеза. – Ольга возбуждена чуть ли не до предела.

Маятник настроения сестры моей со страшной скоростью раскачивается между печалью и восторженным ликованием.

– Лучше преувеличивать, чем нагонять скуку, – отвечает она, если кто-то уличает ее в непозволительном искажении действительности. Лучше мечтать о великом, стоя перед товарным поездом, нежели вообще не попасть в орбиту внимания Вечной Любви.

Ольга выучилась читать намного раньше меня. И по большому счету без посторонней помощи.

– А вот и наш добрый старый союз «и», – говорила она чуть ли не в пятилетнем возрасте. Ольга была так счастлива, когда ей удавалось приладить слова друг к другу.

– Папа, папа, мы пропустим новую согласную, – с отчаянием в голосе жаловалась она, если опаздывала в школу.

Представь, что будет, если пропустишь букву «к», или «п», или «ф»! Тогда ты лишаешься таких слов, как котенок, катастрофа, приветливый, половозрелый, флиртовать. Когда наш учитель вывел на доске тему «ПРЕДЛОГИ», Ольга пришла в экстаз и вскочила с ногами на парту. Какая замечательная часть речи! На, между, у, с, к и в так плотно обступают существительные.

Позднее, правда, ей придется познакомиться и с оборотной стороной медали: из, под и без. Ольга нараспев читает стихи Ореструпа, пока не раздастся Варинькин вопль: «В жопу все это!», а Филиппа не впадет в абсанс[52]. Такие фокусы она научилась проделывать в случаях, если мы, прочие члены семьи, полностью заполняем собой все окружающее ее жизненное пространство.

Но Ольга невозмутимо продолжает, и вечер заканчивается двумя классическими цитатами из Песни песней: «Волосы твои – как стадо коз, сходящее с горы Галаадской… Как половинки гранатового яблока – ланиты твои…» Напеваемые Ольгой божественные строки высвечиваются под одеялом ее карманным фонариком. А в полнолуние она вообще может петь всю ночь напролет. И тогда пряный аромат мирры и море величественных звуков заглушают заурядную прозу бытия. Ольга богата не только колоратурой, в миг вдохновения она щедро раздает все свои карманные деньги. Отдает их нуждающимся вдовам-морячкам или внезапно одаривает меня новыми акварельными красками. Чаще всего Ольга представляет меня так: «Познакомься с моей сестрой. Она художник». После чего наступает тишина, ибо я не знаю, что говорить.

По всему миру проходят демонстрации против войны во Вьетнаме. На улицах распевают песни протеста и поджигают машины. В Германии семья из пяти человек перебежала из Восточной части в Западную, и лишь пара брючных подтяжек осталась висеть на колючей проволоке Берлинской стены. А дома у нас Филиппа сообщает, что астроном Ричард Уокер[53] открыл спутник Сатурна – Эпиметей. А мать моя сперва ставит свечку в храме Александра Невского и лишь после этого отправляется в «Магазин» купить ночной крем или попить кофейку с товарками-стюардессами. Папа кормит голубей, я же рисую кукушонка, выпавшего из гнезда. Сейчас он лежит в огромной ладони моего отца. Ольга пополняет свою коллекцию пластинок, и вдовам-морячкам приходится уступить место в ее сердце искусству. Теперь у нас чаще всего звучат любимые арии Марии Каллас, ну той, знаете, с греческим носом и обманутым сердцем.

Из других виртуозов лишь скрипач Ицхак Перлман[54] имеет доступ к Ольгиным ушным раковинам. Как-то вечером мы наблюдаем за его игрой по Варинькиному телику. Мы с Ольгой всего на несколько лет младше этого еврейского мальчика с пышными черными кудрями, передвигающегося на костылях.

Никто в мире не исполняет Сарасате[55] так, как Ицхак. Alla Zingarese[56]. В детстве мальчик переболел полиомиелитом, вот почему он поднимается на величайшие сцены мира на костылях. Узнав об этом, Ольга еще больше млеет от его музыки.

И вот сестра моя всерьез начинает копить деньги на посещение заметных классических спектаклей сезона. Она занимает очередь ранним утром, чтобы добыть самые дешевые билеты на оперные постановки в Королевском театре, и потом берет меня с собой. На самую что ни на есть галерку.

– Ну, раз уж вы вместе идете… – говорит папа и разрешает нам поехать на трамвае, хотя на улице уже совсем темно.

«Тоска», «Кармен», «Богема», «Норма» и «Кавалер розы». И все это мы слушаем и смотрим, еще не целовавшись с мальчиками.

– А кто в роли юного любовника княгини? У него такой красивый голос, – шепотом комментирую я.

– Да это же брючная роль, Эстер. В брючных ролях всегда выступают женщины, поэтому и кажется, будто поет юноша. Партию «Кавалера роз», Октавиана, исполняет меццо-сопрано… разве ты не слышишь? – отвечает Ольга, хмуря брови.

Брючные роли, дело понятное, Ольгу не привлекают. Напротив, взгляд ее прикован к звезде вечера – сопрано, исполняющей партию княгини. Голос этой певицы, выражающий затаенную тоску, как бы раздвигает стены и крышу Королевского театра. Эх, если б дед мог сидеть здесь рядом с нами… Восемьдесят семь инструментов оркестра заглушаются вибрирующими голосовыми связками длиной всего-то двадцать миллиметров. Даже здесь, на самой верхотуре, послание отдается эхом. «Любовь – это зажигательная бомба, и кончается все тем, что кто-то бросается с крыши или вонзает нож в тех, кого любит». Ольга сидит и беззвучно подпевает. Каждое слово в либретто знает она наизусть.

Я не подпеваю, зато глаза мои улавливают все оттенки цветовой игры. Плащ тенора, синий, точно божественная ночь, канареечные мундиры и кроваво-красное платье дивы. Я впитываю в себя каждый цветовой нюанс, и сладкая боль отдается у меня в груди. Но я уже знаю, как трудно будет выразить эту боль, когда я вернусь домой к своим кистям.

Ибо драма продолжается и на холсте. Скарлатиново-красный главенствует, он не желает слушаться и слишком настойчиво заявляет о себе, так что полуночно-синий напрочь ссорится с ним. Когда же в дело вступает канареечно-желтый, равновесие сил полностью нарушается. Цвета просто-напросто отказываются сливаться, выступать в симфоническом единстве друг с другом.

Если бы люди знали, что художник всякий раз разыгрывает перед ними захватывающую и мучительную трехактную драму. Когда в игру вступает новый цвет, речь заходит о битве не на жизнь, а на смерть. Потому что теперь канареечный представляется отвратительным, а полуночно-синий – слишком темным и вызывающим. Скарлатиново-красный осознает свое высокомерие и бездумные ошибки, но уже слишком поздно. И в наказание он погибает на холсте. Приходится постоянно следить, чтобы все цвета жили на полотне полнокровной жизнью, причем одной доброй волей здесь не обойтись – в ход идут то кнут, то пряник. Далеко не каждый художник обладает для этого достаточным мужеством и самообладанием.

Сестра моя обрела свое призвание. И пока «Мадам Баттерфляй» парит над Амагером, я пытаюсь разобраться в промокших от моих слез эскизах, неудачных красочных композициях, погнутых гвоздях и совершенных в полной прострации действиях.

Как-то я видела репортаж о велогонках. Лидер этапа, постоянно оглядывающийся, чтобы проверить, сильно ли отстали конкуренты, почти никогда не одерживает окончательную победу. Вот Ольга, она никогда не оборачивается.

Я же либо истязаю себя, либо сижу в тени с набросками, что исчезают в жерновах сомнений, как с яблонь облетает цвет. И уже нет ничего само собой разумеющегося в том, чтобы ходить в берете и накидке. Меня снедает жуткое предчувствие, что моя прекрасная мечта стать настоящим художником готова разлететься в прах, даже не начав воплощаться в жизнь. И что первый юный живописец в нашем роду – это вовсе не я.

Второе пришествие

В то Рождество у нас на Палермской улице поселяется новый жилец, причем незваный.

Случилось так, что кто-то оставил щенка грейхаунда возле Варинькиного ипподрома. Пес с номером пять на спине и выпирающими из тела ребрами дрожит от холода. Но бывший хозяин этого доходяги не объявляется, да оно и понятно: кому охота терять лицо и признаваться, что выбросил столько денег на ветер.

Варинька, однако, прекрасно помнит этого пса с коньячного цвета пятнами на лапах, который после прекрасных забегов вдруг помчался в обратном направлении. А теперь этот грейхаунд представляет собой лишь бледную тень себя самого. Он стоит с опущенной мордой и поджатым хвостом. И с одной из конечностей у него что-то неладно – похоже, псину сильно избили. Варинька садится в трамвай, грейхаунд хромает вслед. На каждой остановке он поджидает, когда моя бабушка выйдет. Но она не выходит, и пес снова враскачку движется, собрав последние силы, рядом с вагоном и косится на Вариньку. Но та сидит за стеклом, не глядя по сторонам.

Наконец бабушка моя выходит на Амагерброгаде и направляется к Палермской улице, а грейхаунд следует за нею. Варинька осыпает его русскими ругательствами, однако пес усаживается на ступеньках перед дверью нашего дома, где и остается до следующего утра. Совсем отощавший, с симпатично выступающими вперед верхними зубами и длинным лилово-красным свисающим из пасти языком.

– Здесь тебе не детский приют, – ворчит Варинька и закрывает дверь.

И тогда пес начинает выть.

Сцена эта повторяется весь январь. Пес повсюду следует за моей бабушкой, а она грозится сварить из него суп. Варинька и водой его обливает, и проклятиями награждает, но тот не двигается с места, если она не выходит из дома. Он сидит на ступеньках, по шею в снегу, видимо, приняв окончательное решение.

Если папа дает ему остатки обеда или я обнимаю его дрожащее тельце, Варинька высовывается из окна и кричит:

– Шел бы он в жопу!

Отец мой весьма и весьма уважает свою русскую тещу. Как бы то ни было, мы живем в ее доме. Однако собачий вой задевает папину совесть, и мы решаемся действовать. Я приношу из ванной весы и ставлю на них пса. Он смотрит на меня стыдливым взглядом, а хвост его опускается еще ниже.

– СМОТРИ! Он весит всего семнадцать кило! – я посылаю бабушке возмущенный взгляд.

– Да, он, наверное, скоро загнется, – говорит Ольга и запевает жалостливую песню. Но и это не смягчает Варинькино сердце:

– Што посееш, то и пошнеш! Что посеешь, то и пожнешь!

Тут появляется Филиппа со своими увеличительными стеклами, чтобы исследовать блох, во все большем количестве обретающих жилплощадь в собачьей шерсти. Ровно так же, как и сам пес обрел жилплощадь на Палермской улице. Польщенный вниманием, он лижет руку старшей моей сестры, смиренно прижимая уши.

У Вариньки нюх на проявление слабости, она в состоянии учуять ее из дальнего далека. Больше всего на свете она ненавидит униженных и оскорбленных. Однако неделя идет за неделей, и настойчивость пса начинает вызывать у нее уважение.

– Ха! Эта дворняга в точности похожа на моего отца, – как-то раз после обеда замечает Варинька и показывает на его брюхо.

Ну точно, это кобель. И, видимо, с таким же неправильным прикусом, как у прадеда.

Бабушка долго смотрит на пса.

– Назовем его Игорем, – наконец решает она.

– Игорем? Да ты же своего отца терпеть не могла! – удивляется Ольга.

– Чйас справидливасти настал! – бурчит Варинька.

– Час справедливости настал, – переводит на датский моя мать с некоторым беспокойством в голосе.

– Спать он будет на дворе, – завершает сцену Варинька и давит сигарку в пепельнице.

Мы согласно киваем, ведь это только первый шаг. Ура! У нас теперь будет собака.

– Только на второй этаж его не пускать, – шепотом предупреждает моя мать, которая жутко боится больших собак.

Я всегда считала, что прадед Игорь вымолил себе еще один шанс. И на сей раз, добавлю, совершенно заслуженно – он явился на землю в образе собаки. Теперь исключительно по милости Вариньки. Хотя Игорь вряд ли выжил бы, если бы папа не пристроил его при голубятне, подселив к другим попавшим в беду животинушкам нашего района, будь то сбежавшие из дома хомячки или чудом не утонувшие ангорские кролики.

Спервоначалу Игорь здорово напоминал скелеты крупных пресмыкающихся, выставленные в фойе Зоологического музея. Мы были там вместе с Йоханом, который пожелал увидеть, как выглядит строение собратьев лох-несского чудовища. Непонятно, как в таком тощем тельце хватает места для Игоревых почек, легких, печени и сердца, и я сомневаюсь, что он проживет долгую жизнь. Но мой отец знает, что надо делать. Он промывает его раны и накладывает гипс на хромающую лапу. Как выясняется, у Игоря была сломана бедренная кость.

Папа кормит пса кусочками жирной баранины и морковным пюре. Каждый день после работы он проводит время в саду, ласково поглаживая Игоря по спине и ведя с ним беседу по-шведски. А еще напевает ему колыбельную, отчего лапа у Игоря заживает на удивление быстро. Ибо отец мой говорит со свойственным жителям шхер акцентом, благотворно влияющим на здоровье, успокаивающим нервную систему и помогающим костям срастаться быстрее. Я беру с собой акварельные краски и раз за разом рисую Игоря – его морду, уши, лапы, хвост и тело, покрытое шерстью коньячного цвета. Я повторяю и повторяю этот сюжет, но он мне ничуть не надоедает.

Несколько раз в день к нам присоединяются мои сестры. Ольга и Игорь устраивают соревнование, в котором побеждает тот, кто сильнее оближет партнера. Даже Филиппа, пусть и с предельной осторожностью, целует Игоря в нос. Часто компанию нам составляют Йохан и Вибеке, которая с головой зарывается в собачью шерсть и с наслаждением нюхает ее, после чего весь остаток дня ее разбирает чих. Варинька качает головой:

– Это ж ЖИВОТНОЕ!

Любовь, однако, штука престранная. Хотя Игорь и любит нас, детей, и радостно виляет хвостом, когда папа возвращается с работы, счастье этого грейхаунда достигает своего апогея, когда его удостаивает взглядом моя бабушка. Сердце Игоря принадлежит Вариньке.

Как-то раз ближе к вечеру до нее доносится с улицы яростный лай нашего пса. В окно Варинька видит, что отец Йохана стоит на тротуаре и пытается ударить его ногой. И в тот самый момент, когда она выбегает на улицу, Могильщик попадает Игорю в брюхо. Тот падает на бок, завывая от боли.

– Прекрати! – кричит Варинька. – Ты что, совсем сбрендил?

– Он же бесхозный. Зачем нам нужно, чтоб бездомные собаки по улицам бегали? – отвечает отец Йохана.

Однако Игорь поднимается и, хотя он все еще худющий, ощетинившись, рычит на Могильщика.

– Гляди-ка, псина ж больная! Ее надо немедленно усыпить! – шипит тот.

– Это моя собака! – не сдается Варинька.

– Старая русская грымза!

Тут Игорь оскаливается. Таким я его никогда раньше не видела.

– Если мозгов хватит, ты сейчас же заткнешь свою пасть и отправишься к себе домой, – совершенно спокойным тоном говорит Могильщику Варинька.

В этот момент появляется на велосипеде мой отец. Он возвращается с работы и останавливается посмотреть, что происходит. Могильщик мгновенно испаряется, он перед моими предками раболепствует. Он бы хотел быть женатым на златокудрой Еве, которая загорает сейчас на лужайке в нашем саду, а не на Грете с ее изуродованной трамваем ногой. А еще больше ему хотелось бы иметь такие же рост и врожденное чувство самоуважения, как у моего папы, вместо того, чтобы испытывать ненависть к самому себе. После той истории Варинька позволяет Игорю обретаться в доме. В том числе и по ночам.

* * *

В доме у Йохана жизнь течет по-старому. Грета неоднократно пыталась уйти, но Могильщику всякий раз удавалось подчинить ее своей воле. Так что она остается при муже. Гладит ему рубашки и холит его эго днями напролет. Когда он, ошибочно процитировав Библию насчет бревна в чужом глазу и загнав чувство собственного достоинства детей в мышиную норку, отправляется в город, чтобы выпить со смертью, Грета вылавливает Йохана и Вибеке из норки и обнимает их. Даже когда она рожала его детей, Могильщик ни в первый раз, ни в другой не появился в больнице в Сундбю с букетом цветов. Зато он в те вечера устраивал в своем излюбленном кабаке всеобщую попойку, развлекая собравшихся байками о том, кем бы он мог стать. Проповедником, а то и епископом. У него ведь талант милостью божьей. Короче говоря, для него важно, что Иисус ходил по воде, а то, что у Греты воды отошли, его не колышет.

Каждый раз, когда Могильщик возвращается домой, Йохан перестает принимать пищу. И под морозно-синими глазами у него появляются словно бы намазанные черной ваксой круги. Хотя он всего лишь подросток, но повидать ему на этом свете довелось уже немало.

– Сдохни! – кричит Ольга с нашего балкона, когда видит, как отец Йохана тенью нависает над сыном в соседском саду.

В бешенстве сестра моя размазывает бутерброд с паштетом по стене в нашей комнате. Бессильная помочь Йохану и Вибеке, вынужденным жить с Могильщиком. Паштет отмыть можно, но вот от свеклы остается на стене огромное красное пятно. Отчего мать наша отнюдь не приходит в восторг.

– У меня идея, – говорит Ольга и просит выполнить первую мою заказную работу в ипостаси живописца.

И я украшаю всю стену написанными маслом свеколками одного и того же оттенка. Первая в моей жизни работа в технике фрески убеждает мою мать в том, что белые стены нуждаются в художественном оформлении. И что мы обязаны развиваться, если хотим достичь чего-то в этой жизни. Она рассеянно кивает, не желая возмущаться и бить чечетку по всему дому, ибо копит силы для посещения «Магазина», где сегодня распродажа ночных кремов и постельного белья. К тому же потом она играет в теннис с Лиззи. Свекла в комнате на улице Палермской останется на долгие годы. К несчастью, и Могильщик остается несмываемым пятном на солнечном сплетении, у Йохана он уже сидит в печенках.

Если Филиппа не подсчитывает количество блох у Игоря, значит, она изучает последние новости о развитии современной космонавтики за закрытой дверью. Ушки она навострила еще восемь лет назад, когда Гагарин отправился на околоземную орбиту. Тогда мы заметили, с какой тщетно скрываемой гордостью Варинька восприняла весть о том, что русские надрали американцам задницу в космической гонке. Впрочем, даже мы с Ольгой следили за подвигами Юрия и полетом Лайки, в полном одиночестве отправленной в путешествие к звездным туманностям. И вот теперь, утверждает Филиппа, американцы вырываются вперед и с высокой степенью вероятности победят в этом великом соревновании. И высадятся на Луне.

Пока мы с Ольгой продолжаем мечтать под рогом луны, Филиппа следит за полетом космических зондов «Лунар орбитер-1» и «Лунар орбитер-2», которые запущены как раз с целью составить карту лунной поверхности.

– Через несколько лет они пройдут по ней. И может, даже проедут на машине.

В этом мы с Ольгой не совсем убеждены. Нам сложно представить, как какой-нибудь «Фольксваген» разъезжает по спутнику Земли, впрочем, у нас всегда была беда с точными науками.

Комната нашей старшей сестры до предела забита журналами и книгами о lunar science[57], так что в дверь приходится протискиваться с трудом.

– Ты похоронишь себя в книгах, девонька моя, – вздыхает мать моя. – Неужели ты этого хочешь?

– М-мм, – отвечает Филиппа.

– Раз уж речь зашла о бардаке, будь добра, держи свое хозяйство у себя, – брезгливым тоном добавляет Ольга. – И перестань перекладывать мои ноты на пианино, когда бродишь по дому во сне. Я уж даже не скажу, сколько раз ты мне вместо нужных подсовывала какие-то странные партитуры вроде «Лебединого озера», которая мне по понятным причинам не годится для пения. И откуда ты только их берешь, ума не приложу!?

– Я не брожу во сне, – отвечает Филиппа, не поднимая глаз. – Закрой дверь.

И снова с головой погружается в загадки Вселенной.

– Они решили проблему с выходным трапом, – бормочет Филиппа себе под нос.

Все это, конечно, дико забавно, но life is a local affair[58], как однажды выразился один умный человек.

А по субботам и у нас с Ольгой бывают свои дневные представления.

– Слушай, Эстер, – бубнит моя сестра из-за газеты «Амагер Бладет», – в пятнадцать часов! В Нафанаиле[59] на Хольмбладсгаде. Поторопись! Мы как раз успеваем.

Мы мчимся на великах, стоя всю дорогу на педалях, и умудряемся в числе последних проскользнуть в церковь, где занимаем места в задних рядах. Но вот органист настроил трубы органа. Публика поднялась со своих мест. И в помещение входит она. Невеста. Ох уж эта колдовская, загадочная любовь…

На щеках Ольги расцветают красные пятна. А я пла́чу. Всякий раз. Мы побывали по меньшей мере на сорока венчаниях, но знакомых среди молодых не встретили. Особенно внимательно изучали мы жениха. Достоин ли он ее? Светится ли Песнь песней в его глазах?

– Он какой-то рассеянный, – говорю я. – И не очень-то на нее смотрит, когда она идет к алтарю. Слишком уж озабочен своей прической и внешностью.

– Я даю им год, – отвечает Ольга.

* * *

Игорю стало лучше. Благодаря моему отцу. Пес набрал несколько кило, бедренная кость прекрасно срослась, а хвост покинул обитель между задними лапами и завилял пободрее.

Папа позволяет Игорю бегать по саду, чтобы окрепнуть. Позднее они тренируются уже на пляже. Пес сидит перед отцом, слегка склонив свою узкую морду и навострив уши. Он послушно реагирует на разные команды и ожидает папиного жеста. И вот уже Игорь летит над землей с впечатляющей скоростью.

А поодаль стоит Варинька в своем черном пальто, с секундомером в руке и размахивает игрушечным кроликом Филиппы. Кролик – единственный пушной зверек, которым владеет старшая моя сестра. Его моя мать купила ей в подарок, когда они с папой были в Монако.

Кролика Филиппа, похоже, никак не назвала, да и вообще вниманием не баловала, но тут он как раз таки проявляет себя с лучшей стороны, ибо когда в поле зрения Игоря попадают Варинька и прядущий ушами кролик, он начинает спуртовать[60]. Бабушка моя одобрительно кивает: бегущий быстрее ветра пес готов к выполнению своей миссии.

– Шестьдесят восемь километров в час! Во дает, чертяка!

Дочери цирка не впервой оценивать способности животного.

– Я заявила Игоря на вечерний забег в следующую среду, – сообщает Варинька через неделю.

Мой отец с изумлением глядит на нее.

– Да, дистанция в пятьсот шестьдесят два метра прекрасно подходит Игорю. Он полностью готов. Я и не помню, чтобы грейхаунд так быстро бегал.

Папа и думать не думал, что Игорь когда-нибудь снова будет участвовать в соревнованиях. Он-то просто хотел вернуть собаке чувство собственного достоинства и ощущение радости от бега. Но раз уж Игорь приходит в неистовство, когда летит над землей, папа поднимает руки вверх. Вспоминая, что Матильда тоже обожала летать.

Когда настает среда, Ольга одалживает у нашей матери лавандово-голубую шляпу и пару белых перчаток. Как будто она собирается на английское дерби с королевской семьей, а не на еженедельные бега грейхаундов на арене в Торнбю. Йохан и Вибеке не могут пойти с нами из-за Могильщика, но они выходят на улицу и машут нам, желая успеха.

Уже при входе на территорию ипподрома в нос шибает тяжелый запах пива и сэндвичей с котлетой. Папа ведет Игоря на поводке, тот гордо машет хвостом. Многочисленные «Тандербёрды»[61] с визгом въезжают на парковку, из них выходят люди без гроша в кармане. Зато в избытке бакенбарды, высокие прически и клетчатые спенсеры.

– Пижоны несчастные, – бормочет моя мать, услышав, как они свистят вслед ее младшей дочери.

В мечтах мать моя находится далеко-далеко – на пляже в Монте-Карло, но чего не сделаешь ради поддержания домашнего мира с Варинькой. Филиппа вроде бы тоже как-то не совсем в себе.

Но хотя народ вокруг грубоват и громогласен, есть нечто особое в атмосфере вечерних бегов. Ольга любит резкий свет прожекторов, освещающих ее и весь корт: можно наблюдать за тем, как в глазах людей, собравшихся на стадионе и закусывающих перед началом первого забега, нарастает напряжение. «А вдруг мы оторвем главный выигрыш?»

Варинька просит нас собрать всю имеющуюся наличность и поставить все деньги на Игоря.

– Все значит все! – Она окидывает нас своим пеликаньим взором. Мы опустошаем кошельки и выгребаем всю мелочь из карманов.

Забег вот-вот начнется. Мы с папой доставляем Игоря на линию старта, мой отец садится на корточки и нашептывает что-то по-шведски в нежные собачьи уши.

Потом мы поднимаемся к нашему первому ряду за барьером. К нам присоединяется Сергей, старый друг Вариньки: он находит для бабушки пивной ящик, так что теперь она сможет хоть что-нибудь увидеть, ведь в ней всего-то полтора метра росту. Она зависает над барьером и напряженно вглядывается в стартовые боксы.

Звучит выстрел! Дверцы боксов открываются, шесть псов вылетают на круговую трассу и мчатся стрелой за механическим зайцем. Комментатор тараторит в громкоговоритель:

– Лидирует Игорь, за ним Белле, Блэки, Генри, Роза и Гедда!

– По крайней мере, он бежит в правильном направлении, – замечает Ольга.

– Давай, Игорь, засранец ты мой милый! ВПЕРЕД! – кричит Варинька изо всех своих сил.

Редчайший случай, когда наша бабушка так искренне выражает свои чувства, и все мы с изумлением глядим на нее. Сердце бабушки, наверное, исполнилось гордостью и теплом при мысли об огромном выигрыше, который ожидает нас через несколько секунд и которые Игорь будет приносить в последующие годы.

– По-прежнему лидирует Игорь, затем следует Блэки, Роза атакует, за ней Генри, Герда и Белле откатились в самый конец пелотона! Мы ожидаем рекорда трассы сегодня, – звучит в репродукторах.

Народ начинает аплодировать.

– Вперед, Игорь! Ты ведь можешь, я знаю! – снова вопит Варинька.

И этот ее крик Игорь, по-видимому, различил среди гвалта голосов на трибуне.

Варинька назвала его имя!

Далее события развиваются точно в замедленной съемке. Игорь резко тормозит, так что пыль летит во все стороны. Остальные участники забега врезаются друг в друга и кучей валятся на обочину трассы, и все их болельщики разражаются бешеным ревом. Игорь оглядывается и задирает морду. Увидев маленькую Вариньку, он летит через барьер. Он долго парит в воздухе, словно Пегас на крыльях, выбросив вперед передние лапы коньячного цвета. Время останавливается и, только когда звучит отменяющий гонку свисток, возобновляет свой бег. Игорь продолжает полет и всем своим длинным мускулистым телом врезается в Вариньку, так что та падает навзничь.

Наконец-то она позвала меня. Наконец-то!

– Чйерт васьми! Черт возьми! – Варинька вне себя. Она сконфужена.

– Поставь циферблат с лобового стекла перед этим псом! – кричит кто-то из зрителей.

Все вокруг гогочут ровно так же, как в тот день, когда Варинька, Светлана и прадед Игорь ожидали Слона с большой буквы С, но отправились домой с бегемотом.

«Что же за судьба такая выпала ей, черт побери?!»

Бабушка моя быстро поднимается на ноги, стряхивает с себя пыль. С левой ноги ее слетает туфелька, и что-то блестящее выпадает из нее на землю.

– Варинька, ты потеряла монетку на удачу! – говорит Сергей.

– Монетку на удачу? – Я с недоумением гляжу на него.

– Ну да, мы, русские, всегда подкладываем пятикопеечную монету в левую туфлю, когда хотим выиграть деньги, – гордо улыбается Сергей. – Это старая русская примета.

– Чушь! Я сроду эту монетку не видала, – шипит Варинька.

Ольга смотрит на меня, готовая прыснуть.

Все это время Игорь сидит, обнажив свой неправильный прикус. И, похоже, надеется получить добрый кусманчик мяса за примерное поведение.

– Пошел в жопу!

– А где Филиппа? – с беспокойством в голосе интересуется моя мать, не желая вмешиваться в скандал.

Старшая моя сестра исчезла. Опять. И только теперь мы это заметили.

– Черт побери! Почему ей никогда не сидится на месте? – возмущается Ольга.

Мать моя пробегает по рядам, а папа просит сотрудников арены объявить имя Филиппы по радио.

– Фили-и-и-иппа! – разносится призыв по всему Торнбю.

А Варинька все это время упорно отказывается от обладания в какой-либо форме этими пятью копейками.

Мы с Ольгой находим нашу старшую сестру за самым верхним барьером.

– Какого дьявола ты тут делаешь? Ты что, не слышала, что мы тебя звали?

Филиппа, не отвечая, смотрит на нас. Тихо, как мышка, она сидит среди совсем чужих людей, погрузившись в свои мысли, не соображая, что вокруг вовсе не ее родные, – и наблюдает Малую Медведицу и полную луну, освещающую ипподром.

– Вселенная постоянно расширяется. Галактики отдаляются друг от друга с быстротой молнии, – бормочет Филиппа. – Когда четырнадцать миллиардов лет назад произошел Большой взрыв, звезд вообще еще не было.

– Зато теперь есть, – замечает Ольга. – Ты спустишься к нам?

Филиппа и сама – созвездие, которое пока что еще никто никак не назвал. Можно попытаться перенести ограничительные линии, только вот наступать на них не стоит.

Тем же вечером мать моя обнаруживает, что у Филиппы серьезные нелады со зрением. Оказывается, у нее минус 6,8 в каждом глазу, да еще и астигматизм. Это частично объясняет, почему она годами натыкалась на мебель. Папе совестно, что он не обратил на это внимание раньше, а вот Филиппа просто счастлива, ведь с тех пор она спит в очках и мир больше не растворяется в тумане.

Что касается Игоря, то мы отказываемся от планов сделать из него бегового пса. Зато приключившаяся на ипподроме история повышает планку его самоуважения. Сдается, он и сам не имел понятия, кем ему предстояло стать до того исторического дня. А стал Игорь самим собой, и у него проснулся бешеный аппетит. Появился вкус как к чужим краям, так и к особям противоположного пола. Путешественник-исследователь и Дон Жуан в одном флаконе – это как раз о нем.

Мать моя так и не смогла подружиться с Игорем. Ева боится неуправляемых грейхаундов, а от терпкого аромата ее духов пес начинает чихать. Варинька, однако, настаивает, чтобы Игорь оставался жить в доме. Так что всем приходится смириться со своими аллергическими реакциями и страхами.

Матери моей известно, как сильно она испытывает Варинькино терпение своими манерами в стиле Грейс Келли и странными видениями. На прошлой неделе она заявила, что ночью в нашей гостиной опять парили какие-то фигуры во фрачных парах, а «Хайдеманн» стоял утром не на том месте, где находился накануне вечером. Вариньку вся эта дребедень раздражает, так что матери лучше встать по стойке смирно и помалкивать в тряпочку.

Пальтирование

Игорь! Игорь! Нет, у этого пса действительно вырастают крылья, если он пожелает. Я обожаю его вытянутую узкую морду и то ухо, что стоит торчком. Оно вечно настороже. Это антенна, настроенная на волну выстрелов стартера, свиста и летящих зайцев. Другое ухо, такого же коньячного цвета, вечно свисает. Это ухо любит, когда его ласкают, но никогда не слушает добрых советов.

Прадед Игорь по-прежнему спаривается со всем, что встречается ему на пути, где бы он ни оказался в своем нынешнем собачьем обличье. С вечерними платьями, зонтиками и швабрами… Он всегда находит тот или иной подходящий предмет, к которому льнет, изогнув спину в крутой синусоиде, а до нас, трех сестер, не доходит, с какой целью он это делает.

Нежным, как лепестки тюльпана, весенним днем мы с Ольгой начинаем пристальнее присматриваться к действиям и движениям Игоря. Необычный – блаженный! – взгляд, язык, свисающий из пасти, и зад, совершающий ритмические движения взад и вперед, – все это производит на нас впечатление. На сей раз предметом страсти оказалось пальто моей матери из «Магазина», случайно брошенное на Варинькино кресло.

– Чем же он все-таки занимается? – спрашиваю я и тащу Вариньку за руку в гостиную.

Она закуривает сигарку, смотрит на пса, а потом переводит взгляд на нас.

– Ничем, он пальтирует.

– Пальтирует?

Я остаюсь в недоумении. Что ж, зато выучила новый важный глагол. Пальтировать.

Через год на груди у меня и у Ольги распускаются розовые бутончики. Филиппа остается плоской, как стиральная доска, а у нас, двойняшек, под верхом бикини начинают щебетать малюсенькие птички. Ольга покупает в комиссионке шубку из искусственной шерсти под леопарда, в ней она появляется и летом, и зимой. Даже в театр ее надевает. Той весной Ольга не одному мальчишке снилась в образе леопарда.

– Пошли! – говорит она и тянет меня за руку. – У Бьянки новые свадебные платья.

Потом мы успеваем на бракосочетание в церкви Кастелькирке. На сей раз мы приходим заранее, поднимаемся наверх и зависаем на балюстраде. Оттуда всех отлично видно, в том числе и родственников, и друзей молодых. В ту субботу перед алтарем стоят морской офицер в парадной белой форме и его застенчивая невеста. На улице сослуживцы жениха, сверкая кортиками, выстраиваются в почетный караул.

На молодых льется рисовый дождик.

– Наверняка он все время будет в море, а она дома, – шепчу я.

– Да, но зато они станут тосковать друг без друга, – отвечает Ольга. – Я уверена.

* * *

На Иванов день мы опять перебираемся на папин остров. Мальчишек там не так уж много. Однако Ольга в больших солнечных очках и широкополой шляпе, которую она заказала по почте из Парижа, истратив при этом все сэкономленные за несколько месяцев карманные деньги, бродит по окрестностям, несмотря на сильный встречный ветер. В томлении вглядывается сестра моя в дальние берега вместе с лундеманновскими овцами. Теми, что рождены с черными чулками и напоминают сосланных сюда танцовщиц la belle epoque[62]. Вместе они могут часами глядеть на берег, в то время как Игорь пытается снискать расположение почти совсем взрослой козочки. А ведь поначалу он ни в какую не хотел уезжать с нами на каникулы. Он выл, скулил, пытался сбежать обратно к Вариньке, но она из-за закрытой двери громко оповестила его, что остается дома, потому как – чйорт васьми, черт возьми — ей нужно хотя бы месячишко отдохнуть от всех нас. И баста.

Игоря пришлось взять на поводок, и только тогда он сдался. Но по прошествии пары дней пес осознал, в чем соль пребывания в незнакомой местности, где можно пальтировать по-новому, да еще и на природе.

Ближе к вечеру я вижу, как Ольга бегает среди скал за унесенной ветром шляпой. Вот-вот она поймает ее. Но нет, шляпа, а она из Парижа, всегда оказывается на шаг впереди.

В какой-то момент Ольга смягчает для себя правила поведения femme fatale[63]. А именно – когда утверждает, что Игорь опять пустил шептуна.

– Фу ты, черт! – кричит она и стаскивает пса с постели.

– Да нет же, Ольга, – возражаю я. – Это не он, а ты.

Уж мне-то ее шептуны отлично известны, я ведь под них каждый вечер засыпаю. Прямо под газовую атаку.

По возвращении в августе домой, на Палермскую, мы для Игоря больше не указ. Первые несколько месяцев он ни на шаг не отходит от Вариньки. Филиппа же неустанно собирает с его шкуры блох для исследований. Она может часами разглядывать в микроскоп их волосатые ножки и монструозные головки. Но и Филиппа тоже любит Игоря. Когда ниспадает ночная мгла, он часто ложится спать у нее. Пес поумнел и знает, какая из овечек больше всего нуждается в заботе. Впрочем, он и сам побаивается темноты. Но еще до нашего утреннего пробуждения Игорь прокрадывается по лестнице вниз и укладывается перед Варинькиной дверью, теша себя надеждой, что она сегодня будет в настроении и откроет ему.

Прямо сейчас Варинька совершенно не в настроении. Потому как в очередной раз травмировалась. А ведь мать моя предупреждала ее. Но, как обычно, речь ее была обращена к глухой.

В ветреную погоду бабушка шла под высокими строительными лесами, и кто-то с высоты шестого этажа умудрился выронить железное ведерко с известковым раствором, которое просвистело в миллиметре от ее виска. И просто чудо, что Варинька отделалась лишь растяжением правой руки. Ведро лишь слегка коснулось ее и с грохотом приземлилось на тротуар рядом.

– Чудо?! Да ерунда. Пошли они все в жопу!

Тем же вечером, как всегда по пятницам, Варинька принимает гостей. Да, после смерти деда бабушка снова стала приглашать Сергея, Ивонну и Ивана. Но перед этим надо затариться. В том числе и горячительным запастись.

– Пойдем, Эстер! Поможешь мне с бутылками.

Варинька идет с рукой на перевязи, позади, в метре от нее, следует верный, как тень, Игорь. Начинаем мы с винного магазинчика и выходим оттуда с тяжеленными сумками.

Потом заглядываем в лавку Мясниковой Лили. Сегодня всех ждет объедаловка. Варинька собирается приготовить для гостей жаркое из говядины, и отец Лили выбирает для нее самый сочный кусок мяса из имеющихся. Так что вечером на ужин будут не только привычные утки из парка, которым Варинька сама сворачивает шею.

Игорь тоже рад до безобразия, ведь у Лили в кармане всегда есть свиные шкварки, которыми она щедро делится с псом.

На обратном пути надо еще заскочить в бакалейную лавку на углу. Когда мы входим, разговоры сразу затихают. Варинька с ходу предъявляет претензии по поводу убогого ассортимента. На всякий пожарный. Всё и вся в этом магазинчике продается с истекшим сроком годности.

– В среду мне всучили хлеб с плесенью. Как так?

– Хлеб вообще-то был свежей выпечки. – Глаза у бакалейщика начинают трусливо бегать, хотя он чуть ли не вдвое выше Вариньки. Он даже не решается сказать, что вход в магазин с собаками воспрещен.

– Свежей выпечки? Ха! Какайа лош!

– Через час нам подвезут свежие товары. И я лично могу доставить на Палермскую вкуснейшие булочки с маком, если, конечно, вам удобно… – предлагает бакалейщик и поглаживает Игоря.

Варинька одаряет его знаменитым пеликаньим взглядом:

– Дубина!

Чем больше бакалейщик пытается умаслить Вариньку, тем хуже для него. Самое бессмысленное – это лебезить и раболепствовать перед нею. Мне так жаль этого здоровенного мужика, когда Варинька разносит его на чем свет стоит. Поэтому я улыбаюсь ему из-за ее плеча, и он хоть немного успокаивается.

Если Ольга отправляется за покупками с нами, она берет с собой свою сумку – наверное, хочет показать, что не имеет к нам никакого отношения. Потом она усаживается на тротуар, подложив под себя пальто и, склонив голову, просит милостыню. Иной раз Ольга заходит с козыря, исполняя Erbarme Dich, mein Gott[64] Баха con dolore[65] и с дополнительным вибрато. Игорь тем временем разражается душераздирающим воем. Летящим в шляпу монетам несть числа.

– Хотела попробовать, каково это – быть цыганкой, – говорит Ольга и забирает все мои лакричные конфеты.

Вечером появляются Ивонна, Сергей и Иван, треплют нас, девочек, по щекам. В прихожей повисают тяжелый запах одеколона и неподдающиеся нашим языкам согласные, а нам достаются в подарок конфеты «Белочка» и мягкое пралине с жареным фундуком.

Затем Варинька ссылает нас на верхний этаж, а сама пьет с гостями армянский коньяк и купается в русской речи. Иной раз, похоже, у них там, внизу, чуть до драки не доходит. Однако обычно все кончается словесной перепалкой: наверное, русский просто чрезвычайно годен для драмы.

– Сергей к Вариньке неровно дышит, – полагает Ольга.

Но нет, эта дверь заперта навсегда.

– Что с мужиков возьмешь? Одно сплошное бошедурйе, – зевая, говорит Варинька.

Может, она имеет в виду тех, кто заказывает большую порцию водки и спешит выдвинуть из-под барной стойки стул для нее? Чтобы подготовить почву для минета, который, как они рассчитывают, воспоследует благодаря их ухажерской тактике? Тех, что не в силах открыть даже самое простое окошечко с вожделенным подарком в ее утреннем адвент-календаре?

В качестве яркого примера душевных и достойных уважения существ мужского пола я называю Йохана, папу и деда, но безуспешно: Вариньку мой список не впечатляет. Я бы еще могла включить в него Себастиана, если б была с ним тогда знакома. Того, кто распахнул все окошечки в моем сердце. Того, кому было интересно, что скрывается за каждой написанной мною дверью и какой колонковой кистью выполнен мой шедевр. Но Себастиан появится в моей жизни позднее.

Хотя Варинька, бывает, нагоняет на нас страху, нет ничего лучше, чем валяться на ее огромной постели – в те хорошие дни, когда она в настроении. На полу в ее спальне все так же высятся стопки русских книг деда. Может, Вариньке просто жалко выбросить их на помойку?

Правда, в последнее время она вдруг стала читать нам вслух «Анну Каренину». Может, в ней снова вспыхнула давняя тоска по родине?

У нее нет ни одной детской книжки, да ведь нам с Ольгой намного интереснее послушать рассказ о Вечной Любови. Пусть он и кончается тем, что графиня бросается под товарный поезд. И пусть даже все это написано по-русски.

Прошло уже почти сорок лет с тех пор, как Варинька покинула Петроград. Переводит она как бог на душу положит, долго подыскивает нужные датские слова или запинается. В тех случаях, когда у нее наступает кратковременная амнезия, нам самим приходится додумывать содержание.

Толстого вдохновили реальные события, рассказывает Варинька. Соседка писателя, муж которой предпочел ей немецкую гувернантку, написала в своем прощальном письме к супругу: «Ты увидишь мой труп на железнодорожных путях на станции в Ясенках». Толстой находился на вокзале и видел, как осматривали разможженный череп соседки. Мы с Ольгой ревем, будто нас высекли. И что еще хуже, начиная с шестьдесят восьмой страницы офицер Вронский все больше и больше отдаляется от прежде так горячо любимой им Анны. Варинька полагает, что только этого и следовало ожидать. Игорь тем временем возлежит возле ее ног. Сегодня ему позволено находиться в бабушкиных покоях.

Я далеко не всегда разбираюсь в тонких нюансах романа, но то, что происходит в душе Анны Карениной, нам с Ольгой понятно даже слишком хорошо. L’amour est enfant de bohème[66].

Мы желаем Вариньке спокойной ночи, но нет, нам надо прослушать еще одну главу. Остается лишь сцена с товарным поездом. У Ольги сна ни в одном глазу.

Время от времени к нам присоединяется Филиппа. Она присаживается на самый краешек постели и не вмешивается. Но когда роман начинают читать по-новой, осторожно спрашивает:

– А может, другую какую книгу попробовать?

– Нйет!

Это исключено. Варинька желает читать только «Анну Каренину». И, честно говоря, нам с Ольгой это здорово по душе.

Яблоко с бочком

Филиппу опять положили в больницу в Сундбю. Она снова потеряла сознание и грохнулась в обморок. К счастью, произошло это в воскресенье, когда отец был дома. Он быстро надел на нее кислородную маску, но на сей раз это не помогло. Пульс почти не прощупывался. Тогда папа подхватил старшую мою сестру на руки и опять пробежал с нею до самой больницы. Он наверняка мог бы стать чемпионом мира в беге на эту дистанцию. В отделении неотложной помощи Филиппу подключили к аппарату искусственного дыхания и стабилизировали ее состояние, а мои родители, обнявшись, наблюдали за всем этим, стоя за стеклянной дверью.

Филиппу оставили в больнице на целую неделю, чтобы провести всестороннее обследование. Мать моя все это время спала рядом с ней в палате на дополнительной кровати.

– Это был электрический разряд, – говорит старшая моя сестра из-под кислородной маски. Ни дать ни взять космонавт в скафандре.

А вот космонавту Комарову, к сожалению, не повезло. Накануне он погиб, рухнув на Землю вместе со своим «Союзом-1». Похоже, старшая моя сестра оказалась права, и теперь американцы снова лидируют в космической гонке.

Филиппе принесли все ее гимназические учебники по физике и ракетостроению. После того как ей прописали очки, старшая сестра моя вступила в период бурного развития. Она лежит теперь со своими новыми глазами в одноместной палате и рассчитывает все, что только возможно. От квантового скачка до размеров галактик. Путешествуя в будущее на больничной койке.

Пока мать моя ходит за соком и беседует в коридоре с медсестрой, я пытаюсь вытащить из Филиппы некоторые подробности встречи со светящимися душами там, на другой стороне, но, судя по всему, это сложно объяснить. Надо самой испытать…

– Можно ли им задавать вопросы? – спрашиваю я.

– Кому?

– Всем этим светящимся душам, конечно. Можно ли их спросить о чем-нибудь?

– Да это совсем ни к чему.

И все, тема исчерпана.

Для того, кто пережил такое значительное событие в своей жизни, Филиппа слишком уж скупа на объяснения.

Я беру с собой в больницу цветные мелки и теперь делаю наброски к ее портрету или пытаюсь выразить цветовые нюансы букетов, которые папа каждый день приносит в больницу по пути с работы домой.

Сейчас, правда, Филиппа больше занята феноменом, который астрономы называют «Неудавшаяся, или сверхновая, звезда».

– «Бурый карлик» — это крупная планета, но она не в состоянии светить так, как другие звезды. Она может давать лишь двадцать пять градусов, – говорит старшая моя сестра вроде как ни с того ни с сего и косится на мой альбом для зарисовок.

Идея мести не чужда Филиппе, и она прекрасно осведомлена, на какие кнопки следует нажимать. Нам, младшим сестрам, приходится платить за то, что мы просто живем себе поживаем, не ведая, что значит зайтись в приступе кашля или грохнуться в обморок.

В отсутствие Филиппы Игорь, которому вход в больницу воспрещен, поскуливая, бродит по ее комнате. Вместо него мы с Ольгой берем с собой в больницу по-прежнему безымянного игрушечного кролика, и старшая наша сестра вежливо сажает его на стол. Филиппа с кроликом начинают поверять друг другу свои тайны только после двадцати двух часов. Кролик темноты не боится.

– Нам надо тебя осмотреть. – Врач делает обход и хочет еще раз проверить легкие моей старшей сестры.

Филиппа задирает нижнюю рубашку на голову и отворачивается от нас, но я успеваю увидеть часть ее обнаженной спины. Веснушки щедрой рукой рассыпаны по прозрачной коже, так что сразу возникает ассоциация с волнообразным звездным покрывалом, где между искривленных лопаток угадывается созвездие Ориона.

* * *

Если кто-то думает, что Филиппа – эзотерический ангел, он сильно ошибается. В точности как Ольга, старшая моя сестра может, совершенно не краснея, впарить кому угодно беззастенчивую ложь. Без всяких проблем.

Я же постоянно покрываюсь краской стыда и стараюсь найти компромисс. Меняю мнение и цвет лица так же быстро, как горностай в Зоологическом музее – зимний окрас меха на летний, стоит только детской руке один-единственный раз нажать на нужную кнопку.

У Филиппы же лицо невозмутимое, точно у рыбы альбулы. В особенности если кто-то вторгается в сферу ее интересов. Но я-то знаю свою старшую сестру распрекрасно.

Еще в раннем детстве Филиппа где-то услышала, что у совравшего человека на лбу появляется черная черта. И поэтому, когда говорила неправду, прикрывала лоб ладошкой. Эта привычка сохранилась у нее до сей поры. Так что всем домашним сразу становится понятно, когда Филиппа искажает действительность.

– Человек врет двадцать раз в день, – утверждает она.

Ольга иронично кивает:

– Ну да, рассказывай сказки!

– Лоб-то что, но за ним мозг караулит, – полагает Варинька.

Теперь Филиппа читает все доступные ей научные труды о том, что такое ложь и каким образом тело выдает лжеца.

– Лгуны почти совсем не моргают, – говорит она и так пристально смотрит на нас, что Ольга не в силах удержаться от хохота.

– Туловище мерзнет, а стопы указывают путь к ближайшему выходу.

Филиппа знаменита еще и своим скопидомством. Особенно в отношении собственных вещей. Как-то раз Лиззи, заехавшая к нам выпить чего-нибудь по дороге из аэропорта, преподнесла нам, каждой из трех сестер, необыкновенный подарок в виде коробки шоколадных конфет с начинкой. Мы с Ольгой слопали свои менее чем за час. Филиппа же, напротив, откусила по маленькому кусочку от каждой конфетки, после чего аккуратно разложила их по ячейкам. Пометила территорию. Год спустя мать моя обнаружила коробку с бывшими шоколадными конфетами в самой глубине шкафа. Конфеты были обгрызенными, позеленевшими от плесени, превратились чуть ли не в живые организмы. Это на долгие годы стало предметом насмешек, ведь о том, что она просто забыла о конфетах, не может быть и речи: Филиппа – ярчайший пример потрясающей памяти. В ее мозгу, где-то между гиппокампом и височными долями, располагается тайный склад, до предела забитый ежедневниками и календарями. Она помнит дату любого события, и мы используем этот ее талант, когда возникают споры на сей счет.

– Филиппа, что было двадцать четвертого апреля?

– В тот день мы ели на обед Варинькины голубцы, а потом поехали на собачьи бега. Гонку на пятьсот шестьдесят два метра выиграл Черный Борис с преимуществом в два корпуса. Белле пришла второй.

А я с трудом вспоминаю, чем мы занимались накануне.

Когда старшая моя сестра не датирует события, она ставит таинственные селенологические эксперименты или тщательнейшим образом изучает свое собрание окаменелостей.

* * *

Пока я слушаю захватывающие рассказы Филиппы обо всех знаниях, которыми забита ее голова, Ольга исполняет очередное музыкальное произведение. Эта девушка поет безостановочно. Поет, утешая Филлипу после очередного приступа или призывая своего будущего жениха сделать несколько шагов алебастрово-белыми ногами и сойти со страниц Песни песней. Она воспевает восход солнца над Эресунном и его закат на папином скалистом острове. Она поет, точно свихнувшийся черный дрозд в саду, чтобы подчеркнуть: это моя фишка, моя область деятельности. Prends garde à toi…[67]

Она поет, чтобы раскрасить обыденность. Задрапировать чистое небо порхающими малеровскими бабочками-адмиралами, печальными в предчувствии близкой смерти.

И остаюсь я со своим художническим томлением, живущим в моем взгляде. Печальные тона на тротуаре повсюду. Грязь, мусор, пожеванная жвачка валяются на сточной решетке и взывают о себе, но никто другой не обращает на них внимания. Теперь у них есть шанс проявить себя в новых цветосочетаниях.

А на острове в шхерах в глазах отражается огромное бледно-желтое небо, удерживаемое на месте скалами, изображенными жирными мазками умбры глубокого оттенка. Взгляду моему мил кобальтово-синий цвет, цвет тени, отбрасываемой молчаливыми соснами.

«Господь милосердный! Ты и вправду с равной щедростью распределил свои дары между нами? Мозг – Филиппе, музыку – Ольге, а живопись – мне?»

Прорастает росток надежды. Смогу ли я стать великим живописцем и примоститься где-нибудь в уголке истории Сотворения мира? Не превратиться в бурого карлика, а прославить дедово имя?

Только бы я смогла перебороть сомнения и не повернуть назад в самый неподходящий момент. И тогда мы с Ольгой вместе пойдем по пути к лучам славы.

«Открывающие новые пути юные художники нашего рода».

* * *

Теперь я сама езжу на велике в музей после школы. Обычно по четвергам, когда Янлов обязательно бывает на рабочем месте. Я люблю этот зал. Мой наставник трудится здесь двадцать лет, и ему знаком каждый мазок на каждой картине.

Он рассказывает мне о художнике Иммануэле Ибсене[68] и желтом трамвайном билетике:

– Однажды художник увидел желтый трамвайный билетик на свинцово-сером тротуаре. Маленький бумажный квадратик освещал всю улицу. Вдохновленный увиденным, художник врывается в свой дом и в азарте добавляет на полотно желтого. Желтого пополам со свинцово-серым, чтобы дать как можно больше света и добиться нужного цветового эффекта, – объясняет Янлов.

Я согласно киваю.

– Без волшебства будет одно сплошное разочарование. – Он смотрит на меня пристальным взглядом.

– Но почему исчезает магия? – спрашиваю я.

– Желтый не станет более желтым просто оттого, что ты используешь много этого цвета, наоборот, – отвечает Янлов. – А вот маленькая желтая искорка в огромном темном море, она-то и завораживает глаз. Точно так же, как любви в тебе не прибавится лишь оттого, что ты раз за разом признаешься в ней своему избраннику.

Важный урок.

– Любовь должна светить как маленькие фонарики в свинцово-сером океане, чтобы ее магия подействовала на зрителя и появилось ощущение счастья, но только на несколько драгоценных минут, – улыбается мой наставник.

Не забыть бы рассказать об этом Ольге!

Янлов и другие художники дают мне новые знания, но и оставляют коричневые пятна на сердце. Яблоко с бочком стучит у меня в груди от отчаяния: ведь волшебство всегда навещает нас лишь проездом.

– Меланхолия – замечательная основа для колориста из северной страны, – утешает меня Янлов.

Он считает, что я уже достаточно подготовлена, чтобы приняться за немецких экспрессионистов. У каждого художника своя правда. Кто-то пытается привнести в хаос гармонию, другие ставят на конфликт. У Эрнста Людвига Кирхнера, Отто Дикса и Макса Пехштейна[69] красный воюет с чахоточным зеленым. Использовать комплементарные цвета при контрастной цветовой схеме начали аж в 1906 году. От всего этого недолго и самой сбрендить, даже тошнота подступает к горлу. Что станется с канарейкой в угольной шахте? Друзья-художники из Дрездена, проповедовавшие конфронтацию красок, действительно предвидели войну задолго до всех остальных.

* * *

Могильщик снова заявился домой с фруктами. Апельсины с угрожающим видом лежат на столе в гостиной под свадебной фотографией родителей Йохана. Эту фотографию склеивали гораздо чаще других. Разорванная пополам Грета прижалась щекой к груди Могильщика. Не следовало бы ей этого делать. Хеннинг и Грета — надпись под фото выполнена дрожащим косым почерком человека, полного надежд на будущее. Сочетались они гражданским браком, и Грета сияет на снимке не хуже свежевыпавшего снега на Ратушной площади. Если быть в курсе дела, можно догадаться, что под округлостью на ее платье скрывается еще не родившийся Йохан.

– Вскоре после свадьбы у моего отца произошло расстройство личности, – объясняет Йохан. Уже в шестилетнем возрасте ему выпала сомнительная честь быть единственным близким человеком для своей матери.

Начиналось все незаметно: чуточку изменялся взгляд Могильщика, а в голосе его начинал звучать едва слышимый щелчок маленького кнутика. Затем последовали надменные ответы и холод, холод, пронизывающий до костей, хотя на дворе стоял май. И наконец он стал просто глумиться над нею.

– Дура, дубина ты стоеросовая, – спокойным тоном, как бы констатируя общеизвестный факт, говорил он.

И это при том, что Грета, в отличие от Могильщика, окончила реальное училище с прекрасными отметками.

– Ты это в Det bedste вычитала? Да это ж смеху подобно.

Все, за что отец Йохана хвалил Грету ранее в тот же день, оказывалось не имеющим никакого значения, ведь он расточал ей похвалы лишь с целью не портить себе нервы, раз уж она не терпит критики.

– Что же, мне и правды сказать нельзя, что ли? – вопрошает он.

– Какой правды? Что я такого сделала? Скажи, пожалуйста, – шепчет она.

– Нет уж, в таких вещах ты сама должна разобраться. Совесть свою спроси, – говорит Могильщик, славящийся умением переиначивать цитаты из Библии.

В особенности когда находится под влиянием паров церковного вина.

– Я же не могу делать за тебя всю работу, верно? Посмотри, как ты кричишь, Грета. Да ты и вправду не терпишь критики! – безапелляционно заявляет он.

– И вот так отец всю дорогу ее подзуживает, – рассказывает Йохан.

Либо для того, чтобы заставить Грету пресмыкаться перед ним, либо чтобы загнать ее в угол, где она выходит из себя и бьет его в грудь своими кулачками. И тогда он успокаивается и прекращает издевательства.

– Да ты насильница! – спокойным тоном говорит он.

«Вот видишь, ты мной оборотилась. Выходит, нет мне нужды таким оставаться».

– А потом отец кается, – объясняет Йохан.

Но вот Могильщик приносит домой новый аквариум и новых гуппи. Нет, однако, хуже подарков, нежели те, что в любой момент можно забрать назад. Так что лучше уж вообще без них обойтись, хотя Йохан очень любит этих рыбок.

Могильщик появляется дома с букетом белых лилий и грохается на колени перед Гретой. В последующие дни он посвящает все свое внимание супруге, осыпает ее похвалами, пока они не становятся ей уже невмоготу. «Гретуленька, я люблю тебя, я люблю тебя, все это лишь потому, что я так сильно люблю тебя», – распевает, словно бы декламируя, он, ожидая, что жена ответит ему тем же в следующей паузе.

Однако паузы Греты все больше затягиваются. Она просто не в состоянии так быстро найти нужные слова. И вот уже что-то начинает колоть Могильщику глаза. Позднее в тот день Йохан слышит, как отец заходит к матери.

– Ты что, испугалась? – улыбается он ей странной улыбкой.

Йохан ненавидит белые лилии так же сильно, как и безликие апельсины. Всего за несколько дней праздничное убранство на столе превращается в мергельную яму, заполненную гниющей водой из вазы с цветами, что пропитывает всю гостиную вонью предательства.

– Никогда не знаешь, когда отец так разозлится.

И все-таки и Йохан, и Вибеке, и Грета чувствуют это за много часов до начала извержения вулкана.

Глаза у Могильщика становятся пустыми и черными, и говорит он, не глядя на своих домашних. Во рту у него, точно опасная для жизни бензиновая смесь, скапливаются слова. Во рту зажигается огромный костер, в котором, к его удовольствию, он сам и сгорит, чтобы снова восстать, и, возможно, на сей раз совершенно свободным, очистившимся от скверны.

Все детство Йохана его отец возрождается, что твоя птица феникс, из пепла, но только для того, чтобы снова пожечь себя самого. Перед выходом из дома Могильщик долго рассматривает себя в большом зеркале в прихожей, недоумевая, почему Господь облагодетельствовал его головой настолько красивой формы и в то же время создал его таким потерянным, что он безуспешно старается найти себя самого. Он пребывает в постоянных поисках своей души. В чем угодно – в луже, в витринах магазинов, в признательности своих собутыльников, когда в очередной раз поит их за свой счет. Но так и не находит ее.

В течение многих лет Грета берет мужа под защиту:

– Твой отец не алкоголик, он просто дипсоман[70].

Поразительно, как много в языке слов, скрывающих суть дела.

Йохан по-прежнему берет сторону матери, но все кончается тем, что отец вызывает его в ванную:

– А ну выплюнь тролля в унитаз!

И хотя Йохану уже пятнадцать, ему приходится плеваться в унитаз до тех пор, пока Могильщик вновь не признает в нем своего сына.

Взгляд этого человека гасит в глазах Йохана любую радостную искорку. Парень, по мнению отца, никуда не годен. Слишком жеманный. С девчоночьими манерами. Слишком апатичный и мечтательный. Да и младшая сестренка тоже разочаровывает и удостаивается таких острых взглядов, что о них можно порезаться. К счастью, Вибеке с ее глазками полумесяцем и пухлыми пальчиками выше всего этого. Она просто усаживается на колени к отцу и хохочет так, что слюни летят.

SNEAKY FUCKER[71]

Элла Блюменсот полагает, что ей уже нечему учить пятнадцатилетнюю Ольгу. И теперь сестра моя ходит на занятия к более опытному преподавателю – итальянскому баритону Франческо Альбе, который пел на сцене Ла Скала. Он дает частные уроки на Бредгаде и берет в ученики только самых одаренных. Особо избранных, тех, что готовятся к поступлению в консерваторию и могут – при правильном руководстве со стороны мастера – не просто сделать карьеру, а именно что выступать в Ла Скала или в Метрополитен-опера в Нью-Йорке. Теперь Ольга берет уроки пения в квартире синьора Альбы в расположенном наискосок от храма Александра Невского доме. И с каждым новым занятием она со своим бельканто, безудержным смехом и новым опытом еще на шажок отдаляется от родных.

А я все никак не сдвинусь с места.

– Ты бы сходила проветриться, – говорит мне мать в душный летний день. Давать такие советы Филиппе она уже давно зареклась. Старшая моя сестра сидит у себя в комнате и читает о протонах, что когда-то свободно летали по всей Вселенной. Со двора доносится жужжание папиной газонокосилки: он подстригает подросшую за неделю травку. Хотя и знает, что назавтра сад снова зарастет.

Мать моя стоит в своем теннисном платьице и с ракеткой под мышкой, сегодня она собирается попробовать выполнить бэкхенд[72] по-новому, но успевает бросить взгляд на мою новую серию «Портреты интровертов». На этих набросках – сомкнутые губы, нахмуренные брови, закрытые глаза и сжатые кулаки. Запах скипидара, сравнимый с ароматом эксклюзивных духов, пропитал весь дом.

– Солнышко светит, чудесный день, Эстер!

Я откладываю кисть и гляжу на нее.

– Ты можешь… раз уж ты… – Предложение повисает в воздухе, а мать моя, открыв окошко, изгоняет из дома пары́ красок и пару раз ударяет ободком ракетки по каблучку.

И наконец я сдаюсь, приняв материн аргумент насчет того, что если кто-то хочет встречаться с мальчишками, то надо, по крайней мере, выйти из дома, и записываюсь в яхтклуб в Сундбю, где среди прочего учат ходить на шверботе класса «Оптимист». В надежде, что смогу продержаться в клубе хотя бы один сезон. Ольга к прогулкам на яхте интереса не проявляет, но иной раз присаживается на мостках в своей новенькой шляпе и задумчиво вглядывается вдаль. Ну, это когда она не совершенствует свою колоратуру и не идет на французский или на урок к Франческо Альбе.

В гавани полным-полно яхтсменов-любителей и туристов. А по мосткам ленивым шагом разгуливает Лассе из Клитмёллера и пристает то к Ольге, то ко мне. Хотя я и выше его ростом. Он гостит на каникулах у своих двоюродных братьев. Эдакий юный Ричард Бартон, правда, с острова Тю и с нахальными лопоухими ушами. И пока Ольга мается в постели с летней простудой, он посвящает меня в тайны плотской любви на полу одного из старых шлюпочных сарайчиков посреди рыболовных сетей, оранжевых спасательных поясов и морских буев – да так, что я не совсем понимаю, чем мы, собственно, занимаемся. Солоно, сладко и не без крови.

Опьяненная открывающимися за этой жизненной гранью возможностями, я не собираюсь снова заползать в мой детский костюмчик, противиться и причитать:

– Ой, мне больно… Подожди! Не сейчас…

И в этот момент Лассе входит в меня. На краткий миг лицо его озаряется небывалым светом. Такого просветленного лика я еще никогда не встречала. И это глубоко трогает меня. Святые воды смешиваются. Магические капли в золотых колбах кипят, и происходит преображение. Чистейшая алхимия. Мы теперь связаны навсегда? Я – избранница Лассе, я, чарующе прекрасная, с глазами голубиными? Вот сейчас мы будем пить сок созревших гранатовых яблок и возлежать на ложе нашей любви, где кедры – стены домов наших, а потолки – кипарисы?

Лассе стоит со спущенными до колен штанами и улыбается. И вновь тепло заполняет мою душу. Эти лопоухие уши – ну как устоишь перед ними? Я что, ворвалась в ряды взрослых? Я впервые влюбилась? Я трепещу всем телом.

И тут обнаруживаю, что Лассе во время всего действа оставался в резиновых сапогах.

– Скоро футбол по телику. Дания с СССР играет. Я если сейчас поеду, как раз домой успею и посмотрю игру у дядьки, – говорит он веселым и радостным голосом. – Они без шансов, если наши будут биться.

Я не успеваю ответить и вижу только, как он выходит из сарайчика и садится на синий велосипед своего двоюродного брата.

Мне известно, что Ольга тоже положила глаз на Лассе. И не исключено, что он избрал меня только потому, что сестра моя была больна на той неделе. Что ж, этого мы никогда не узнаем.

Наконец я набираюсь мужества и рассказываю Ольге о случившемся, и она отвешивает мне пощечину. Таким макаром она прощает меня. А потом приносит лед в кубиках и просит описать все в подробностях.

До меня вдруг доходит, что мне преподали урок поведения классического sneaky fucker. Йохан с Вибеке с интересом слушают в нашем саду рассказ Филиппы о том, что, помимо дарвиновской, существует еще одна теория эволюции. Она процветала в одно время с теорией естественного отбора, согласно которой survival of the fittest[73] – теория хитрожопого выродка.

Основная идея состоит в том, что, пока крупнейшие альфа-самцы с замечательными оленьими рогами вдохновенно и упорно бьются за обладание всем гаремом, маленький, завшивевший, но обаятельный бета-самец с лопоухими ушами спокойно окучивает пару самок под ближайшим деревом. Или в ближайшем шлюпочном сарайчике.

Это единственное логическое объяснение, почему среди нас до сих пор столько жутких лентяев, предпочитающих катиться по наклонной плоскости. Survival of the fittest в данном случае не работает, и существует вероятность того, что большинство из нас имеет сомнительное происхождение, серьезным тоном объяснят Филиппа.

Может быть, именно поэтому нас с Ольгой больше интересуют странные, чудаковатые мальчишки. Поэтому мы всегда выберем из помета самого хилого заморыша, чихающего и пищащего, предпочтем его крепким щенкам, жизнерадостно гоняющим по лужайке. Да, с этим щенком мы станем маяться всю его оставшуюся жизнь, потому что он будет истерически лаять, страдать от дисплазии тазобедренного сустава, мочиться где захочется и подсядет на диазепам.

Эту догадку я поверяю своим сестрам и Йохану.

– Merde![74] – заключает Ольга, уже научившаяся ругаться по-французски.

– Выходит, это хитрожопые выродки таким вот коварным способом передают свой бездарный генетический материал?

Филиппа кивает, и мы в полной тишине обдумываем услышанное.

– Я вообще-то большой сторонник теории о хитрожопых выродках, – бормочет Йохан. – Ведь благодаря им нам предоставляется возможность появиться на свет.

Я гляжу на Игоря, он катается на спине и выпускает вонючие газы. Потом взгляд мой падает на Филиппу с ее кривой спиной и Вибеке с ее небесными веками. Да, я тоже так думаю. Без хитрожопых выродков никого из тех, кого мы считаем достойными людьми, и близко не подпустили бы к претендентам на роль представителей рода людского.

А что до пальтирования с кем-то, то я в кои-то веки раз опередила Ольгу. Чем страшно горжусь. Вот теперь она с чисто формальной точки зрения на самом деле стала моей младшей сестрой. Наконец-то хоть на чуть-чуть я оказалась впереди.

И все-таки у меня в глубине души осталась рваная царапина. Ведь мой драгоценный первый раз втоптали в грязь, предпочтя меня матчу сборной. Какая уж тут Песнь песней, какой царь Соломон?!

Много лет спустя я узна́ю, что первый мой хитрожопый выродок выбросился из окна девятого этажа психиатрической больницы. Лассе, наверное, решил, что умеет летать.

* * *

Пока я пальтировалась с Лассе, Мясникова Лили порвала со своей семьей. Ей стали невмоготу вид, запах и вкус мертвых животных. Это касалось и свиных ушек, и телячьей печени, и окровавленных ребер. Так что она больше не помогает отцу в лавке на Хольмбладсгаде, заделалась вегетарианкой и по субботам и воскресеньям работает контролером-билетером на пароме, курсирующем между Нюхауном и шведским островом Вен – лишние деньги на карманные расходы никому не помешают…

Хотя от нее больше не пахнет печеночным паштетом, мы все так же величаем ее Мясниковой Лили. Игорь тоже полон радостных воспоминаний о тех временах, когда она появлялась в мясной лавке, о тех замечательных свиных шкварках, что перепадали ему всякий раз, когда Варинька покупала мясо. Замечательные воспоминания, связанные и с запахом самой Лили. Но теперь ее в лавке не встретишь.

С годами Игорь пользуется все большей и большей свободой. Он носится где попало, и однажды лапы приводят его аж на Хаунегаде в Нюхауне. Там он учуивает запах Лили, а потом видит и ее саму на палубе, куда и проскальзывает в тот самый момент, когда паром отчаливает от пристани и берет курс на Вен.

Возможно, вдохновленный нашими приключениями во время летних каникул, Игорь расширяет свою территорию и скрывается на новом острове. Он таскается по нему целый день, тыкаясь мордой в щекочущий ноздри пряными запахами ландшафт, кидаясь на овец и пальтируясь с местными шведскими сучками.

Как правило, Игорь появляется на Палермской улице вечером того же дня. Обычно во время ужина и еще до наступления темноты. Мясникова Лили и ее коллеги считают, что Игорь скрашивает рутину их рабочего дня, и охотно пускают его на борт. Она частенько звонит нам прямо с парома и сообщает:

– Игорь прибудет шестнадцатичасовым рейсом!

За всю жизнь сердце человека совершает миллиард ударов. Это в среднем. Чтобы достичь этого показателя, собачье сердце Игоря должно отбивать девяносто ударов в минуту. Поэтому он и осыпает меня крепкими влажными лобызаниями, когда лежит развалившись и хватает улыбающейся пастью воздух, будто стремится скрыть какую-то прекрасную тайну. Длинный пятнистый хвост сметает со стола блюдечки для пирожных и любые условности. Из-за него-то я и завидую Игорю. Чем еще выразить неуемную радость? Разве что танцевать. Для людей это все равно что вилять хвостом.

Но когда падает ночь, Игорь лежит и поскуливает во сне, а лапы его совершают бег на месте. Какие ужасы он вспоминает? Тяжелое детство? Одно, во всяком случае, Игорь усвоил точно: не стоит надеяться, что догонишь свое счастье, гоняясь за искусственными зайцами, подвешенными на рыболовном удилище. Раз уж чуда не дождаться. И пока другие гончие псы состязаются на арене в Торнбю, Игорь давным-давно принял решение. Он по-прежнему просыпается по утрам по внутреннему свистку. Вскакивает с пола, мощно встряхивается, оглядывается по сторонам и пускается в полет. Игорь в буквальном смысле этого выражения умеет взять руки в ноги и, не касаясь земли, устремляется на свободу.

* * *

«Видеть вас хочу не такими, какими мир хочет» – эта надпись по-прежнему красуется над входом в храм, словно золотой перст Господень, указующий на Амагер. Неужто небесное милосердие иссякло? Но даже если и так, мирское в нашем районе, к счастью, находится в добром здравии и процветает. В подвале дома родителей Мясниковой Лили на Хольмбладсгаде размещается общая баня, где под душем висит табличка: «Курить воспрещается». Из открытых окон Лили звучит психоделическая музыка, она одевается теперь как приверженцы движения «Сила цветов», а те всякое покуривают. Некая дама обещает задать Ольге трепку за то, что сестра моя уставилась на ее жирного пса, разлегшегося на тротуаре и перегородившего дорогу.

– Иди сюда, и получишь как следует! – кричит дама. Взять на себя труд спуститься она, судя по всему, не желает.

Сестра моя приобрела подержанный «Вело», на котором мы гоняем по округе, так что только в ушах свистит. Иногда мы катаемся вместе с Мясниковой Лили: она нарисовала пацифик и цветы на своем велике.

Возле цветочного магазинчика мы встречаем двух бродяг, у которых здесь насиженное местечко на солнышке.

– Вы в магазин? – спрашиваю я.

– Нет, мы в ожидании Годоля, – отвечает один из них, красивым жестом вскидывая руку.

– Вообще-то это называется «Годо»[75], – бормочет его спутник.

– Хммм… может, и так, но лично я ожидаю Годоля.

Здесь каждый сам решает, кого ему ожидать.

Ольга по-прежнему берет уроки у Франческо Альбы, а когда он лишает мою сестру девственности, звуки ее арии рикошетят о потолок на Бредгаде.

До пальтирования все было гораздо легче. Теперь же жизнь заполняют какие-то вилявые пираты, которые берут на абордаж твой корабль и покидают его, оставляя пустые бутылки, плавающие трусы и засосы на бедрах.

– С кем ты пальтировалась в уикенд? – так звучит теперь наша новая кодовая фраза.

Мясникова Лили пальтируется только с девушками. А Ольга намедни занималась тем же с художником-перформансистом. Решила попытать счастья с кем-нибудь другим, ибо у ее учителя пения, как выясняется, уже есть жена, и живет она на Сицилии.

– Романтично было? Как он целуется? – живо интересуюсь я.

– Он так широко рот открывает, что кажется, будто паром на Осло отходит от причала. Только вот аппарель[76] с трудом закрывается, – с разочарованием в голосе отвечает Ольга.

– Так вы что, больше не увидитесь? Он потом что-нибудь сказал?

Она отвечает не сразу:

– Да, он сказал: «Ну все, можешь штаны надевать».

Тут к нам сзади неслышно подкрадывается толстуха Лолита с Эльбагаде. Это она умеет, несмотря на свои габариты. Наверное, увидела, что мы секретничаем. У Лолиты нюх на секреты и тайны. И вот она стоит прямо передо мной и прокашливается, прикрывая рот рукой.

– Ты что, болела? – спрашиваю я.

– Да, лежала с бронхитом, – хлюпув носом, отвечает она.

– Да ты, черт возьми, лежишь с кем угодно, – ухмыляется Ольга и разворачивается на каблуках.

А у Филиппы нет времени ни на прогулки, ни на компашки, не говоря уж о пальтировании. Если она не на обследовании в больнице Сундбю, то наблюдает за многочисленными невидимыми существами, обитающими в ее колбах. Она кормит их каждый день, а еще, нацепив защитные очки, следит, чтобы тепловые лампы включались точно в назначенный срок. Суть экспериментов в том, чтобы определить, какие сорта и виды смогут когда-нибудь прорасти на старушке Луне.

Утлое тельце старшей моей сестры скорее подходит двенадцатилетней девочке, да и ростом она ниже нас, но ее восемнадцатилетний мозг гудит, точно пчелиный улей. И при этом ни одна пчела не сталкивается с летящими в противоположном направлении. Это мы с вытаращенными глазами прощаемся с Филиппой перед ее воображаемым космическим кораблем, когда она отправляется в другую стратосферу знаний.

И все же Ольга делает попытку:

– А правда, что все наши клетки постоянно обновляются?

– Да, девяносто восемь процентов из миллиардов клеток, составляющих наше тело – в том числе мышцы, органы и кости, – меняются ежегодно, – звучит ответ.

– Класс. Выходит, человек может стать совсем другой личностью? И это касается даже тех, в кого ты влюблена? – спрашивает Ольга, имея в виду уехавшего в отпуск на Сицилию Франческо Альбу.

– У меня уже сил нет объяснять, – устало говорит Филиппа, и Игорь лижет ей руку.

Да, нелегко жить в семье полных невежд.

Тем не менее и у нас находится повод уязвить Филиппу. Ольга обнаруживает, что кто-то выпотрошил нашу копилку на верхней полке гардероба. Мечты, что мы с моей сестричкой-двойняшкой лелеяли и на осуществление которых копили целый год, развеялись как дым. Ольга уже видела себя в отправляющемся в Париж ночном поезде, я же предполагала прикупить колонковых кистей и холстов большого размера.

Подозрение падает на нашу старшую сестру, она сидит на больничной койке в Сундбю, приложив руку ко лбу.

– Это ты сделала, Филиппа? Тебе что-нибудь об этом известно? – Голос мой дрожит от возмущения. Она качает головой, однако на нас при этом не смотрит, не двигается, а когда я бросаю взгляд на ее ступни, вижу, что они указывают в сторону выхода из палаты.

– Это ложь!

Мы замолкаем. По палате пролетает ангел. Ангел в больничном халате. В кои-то веки раз Ольга не произносит ни слова.

– Надо научиться управлять наследственной массой, изменять маленькую буковку в ДНК человека, – начинает Филиппа.

– Чего? – Я готова ударить ее.

– Да, и я была вынуждена отправить наши деньги в Институт эпидемиологии и микробиологии на Артиллеривай.

– Наши? – в бешенстве вопрошает Ольга, и перед глазами у нее возникает отходящий от перрона ночной поезд.

– Они там стараются выяснить, как действует защитный механизм бактерий в случае нападения вирусов. Институт сотрудничает с группой американских ученых. Результаты их исследований откроют новые перспективы развития науки, – полагает Филиппа.

В будущем, по-видимому, появится возможность победить любые недуги, и не исключено, даже наследственные, доставляющие столько хлопот в семейной жизни, – глупость, самообольщение художника и любовная лихорадка. Но для продолжения исследований требуются существенные финансовые вливания.

А нам с Ольгой требуется прогуляться до магазина свадебных платьев, просто чтобы немножко остыть. Бьянка общается с будущей невестой и ее подружками в другом конце помещения. Она стоит со своим всегдашним сантиметром в руке и вряд ли вообще замечает наше появление. Пока я придерживаю занавеску, Ольга успевает примерить пять разных моделей. Но на этом представление заканчивается.

– Ну-ка снимай! Немедленно!

Бьянка яростно глядит на сестру мою, стоящую в самом роскошном платье, воздушном, точно безе, – и в грязных сапогах.

– И вон отсюда! Засранки! Я же сказала: ВОН! Сейчас же!

Мать моя сидит в саду и не имеет ни сил, ни желания вмешиваться в дочерние склоки из-за пропавших денег и Института эпидемиологии. Филиппе, похоже, полегчало, и мать моя либо отдыхает на травке, либо лихо отплясывает с папой джаз в ночных заведениях. Прямо сейчас она дремлет в саду. И снова сотни балетных туфелек проплывают над лужайкой под звуки далеких струн, звонкий смех и шепот листвы.

Любительский фильм

Мы колготимся на Палермской улице в 1960-х и вряд ли вызываем особую симпатию у стороннего наблюдателя. Никому из нашей семьи не дано идти в ногу с веком сколь-нибудь долгое время. Русские мои предки легко и элегантно перепрыгнули эпоху Просвещения, проморгали «современный прорыв»[77], да и нынешнее буйное молодежное движение протеста не про нас.

Дед хотел, чтобы время остановилось декабрьской ночью 1920 года в Литературном кафе Петрограда, а я цепляюсь за колористов, проповедовавших безнадежно устаревшие представления о вибрации и красоте цвета. Ольгино поле напряжения лежит между Эмилем Ореструпом и суфражистками. Сердце ее словно бы собирается сесть на шпагат. Ему желательно, чтобы итальянский тенор пошел на его штурм, и в то же время хочется самому руководить битвой. Ольга не отказывается от права носить шляпку с лебедем, но и от права быть предметом ухаживания – тоже. И, кроме того, протест относится к партиям, которые она предпочитает исполнять соло. Если сестре моей когда-нибудь вообще придет в голову организовать демонстрацию, она потребует вернуть в почтовую службу голубей или ввести обучение оперному искусству в школьную программу.

Отец мой одной ногой застрял в уютных пятидесятых, когда он все еще был на «ты» с небесными птицами и когда звезды можно было увидеть с крыши конного фургона. Варинька выкинула все часы, она выходит сухой из воды даже после самых хитроумно подстроенных Господом покушений или же заключает пари на собачьих бегах. А Филиппа обретается где-то в будущем, там, где Вселенная на самом деле начинает крошиться. Я же каждый божий день пытаюсь засучить рукава. Но, как почти сразу выясняется, у этого дня слишком длинные рукава и слишком пронзительные краски.

И только мать моя обожествляет шестидесятые, и они отвечают ей взаимностью. Ева создана для платьев от Шанель, с узкими плечиками и вырезом в форме шлюпки, которые были развешаны по всему «Магазину». В те годы мы практически поселились там, маршируя вверх и вниз по эскалаторам, с заряженными статическим электричеством волосами и в оранжевых колготках, так царапавших ноги, что с тех пор я ничего шерстяного на тело не надеваю. Ох, сколько раз я засыпала на одной из полок спортивного отдела, пока мать моя примеряла теннисную форму.

Ольга же спускалась вниз, в отдел мужской одежды, где выискивала кандидата на роль партнера в пьесе о Вечной Любви. Филиппа отказывалась пойти с нами, сидела себе дома и слушала выступление Инге Леманн на катушечном магнитофоне.

С наибольшим удовольствием мать моя подвергла бы глубокой заморозке именно это десятилетие. Чтобы потом, когда изобретут оптимальную форму консервации, достать шестидесятые из холодильника. Но стрелки часов движутся все быстрее и быстрее. Еще мгновение, и день невозможно будет описать при помощи причастий. Купающиеся, мечтающие, виляющие хвостом.

Для папы жизнь на улице Палермской была отмечена бесконечным терпением, любованием голубями и необходимостью иметь широкие карманы. Лишь один-единственный раз, сколько мне помнится, я видела его по-настоящему в гневе. Кто-то положил горячий масляный блин на дорогущий проигрыватель, который он приобрел в подарок нашей матери, и напрочь испортил звукосниматель.

– Мне просто надо было послушать, как блин звучит, – призналась под жестким нажимом Ольга, которой тогда было шесть лет.

На некоторое время установилась тишина. А потом послышался громкий гортанный смех отца, и все вернулось на круги своя.

Мое же детство знаменуют Гретины псалмы. Фруктофобия Йохана и его любовь к шотландскому чудищу. Коньячная шерстка Игоря, умевшего летать. Неизменные Варинькины супы. Журавлиная походка Филиппы и чайки, кричащие над сине-красными и голубыми рыбацкими шхунами бесконечным летом. Папин скалистый остров. Глаза Вибеке в форме полумесяца. Наши ежедневные походы в магазин свадебных платьев Бьянки и дневные представления в разных церквах города. Твердые мальчишеские колени и неуклюжие поцелуи в гавани Сундбю. Тоска по дому, слышная в звучании боурана[78], доносящегося из ирландского паба, откуда Йохану доводилось эвакуировать своего отца в его дипсоманические периоды, то есть когда тот впадал в запой.

Ольгины арии заставляли мое сердце биться сильней, как и ее ядовитые пукания, и ругательства в случае, если исполнение какой-нибудь арии не удавалось довести по полного совершенства. Из-за чего меня настигала глубочайшая, точно Марианская впадина, зависть, ведь я понимала, что сестра моя двойняшка может ходить по морю аки посуху. Когда наши родители до поздней ночи отплясывали в ресторане «Мюнхен», мы с Ольгой сбегали по лестнице вниз с Игорем, боящимся темноты. Мы пробирались в Варинькины комнаты, где в углу булькал самовар и женская сигарка все ещё тлела в пепельнице. Мы укладывались на огромную постель, вторгаясь в жизненное пространство Вариньки. Отвоевывая по сантиметру за раз. Многие годы нас ссылали «в ноги», где мы лежали руки по швам. Вместе с Игорем.

Наконец появлялась старшая наша сестра. Мы слышали, как ее пальцы в темноте наступали на сучок. Через комнату проходил ангел. Ангел в очках и с безымянным игрушечным кроликом под мышкой. Кроликом, который выходил на арену после двадцати двух часов.

Последним в жизни Филиппы летом мы купили любительскую кинокамеру, которую Варинька упорно держала наклонно. Потому и фильм мы потом смотрели, повернув голову набок.

Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год, на экране среди солнечных пятен появляется семья, снятая в режиме вертикального панорамирования.

Мать моя посылает немыслимые воздушные поцелуи и отрабатывает новую крученую подачу на лужайке. Игорь, выгнув спину дугой, в классической позе, достойной русского олимпийского чемпиона, со вкусом и знанием дела пальтирует куст шиповника.

На заднем плане виднеется Йохан, залезший на свою сосну, под которой стоит Вибеке. Могильщик направляется на очередную пьянку, а Грета проскальзывает мимо со своим поруганным и разодранным в клочья чувством собственного достоинства. Я вроде бы даже слышу, как Ольга исполняет Nessun Dorma[79] на лужайке, а папа с определенными интервалами проплывает мимо нее с газонокосилкой. Неожиданный для райского сада кадр, тем паче что лужайка все равно снова зарастет через несколько часов.

Внезапно появляется Филиппа на цыпочках. Лицо ее оказывается перед самым объективом. Мгновение она смотрит непосредственно в камеру, и ее как бы вовсе не существовавший взгляд запечатлевается на веки вечные, а я проваливаюсь в бездну одиночества. Впервые в жизни я понимаю, что глаза у Филиппы небесно-голубого цвета.

Хотя краски на узкой пленке поблекли, я четко вижу на заднем плане свои круглые щеки. Алые и набрякшие от пролитых, не помню по какой причине, слез.

– Плакать нужно, только наклонив голову, – наставляет меня моя мать.

Надо опустить лицо, и тогда слезы упадут прямо на черную землю. Тогда макияж не потечет до взлета лайнера, и можно будет снова с ослепительной улыбкой объяснять, где находятся спасательные средства и аварийный выход.

А нужда в них обязательно возникнет.

Вторая часть

Ля минор

Passionata – a quattro mani

(Страстно – в четыре руки)

Хронос

ФИЛИППА УМЕРЛА лучезарным февральским утром. Она заснула в своей постели вместе с Игорем и кроликом и не проснулась. Я лелею жгучую надежду, что она сама приняла такое решение – плавно переместиться в то море света, где она уже бывала много раз прежде. Что она заранее отправилась в это путешествие, устремившись в будущее. Ушел наш хрупкий космонавт, так ни разу и не поцелованный чужим мальчишкой. Неужели же мы оставили ее болтаться на периферии жизни нашей семьи, пространство которой сами и оккупировали? Маленькие злые сестрички? Чувство вины покалывает меня так, словно у меня внутри завелись острые гвоздики.

Филиппу отпели в маленькой церквушке на папином острове и похоронили рядом с бабушкой и дедом с отцовской стороны. На родном острове старшей моей сестры, в том месте, где она сильнее всего чувствовала себя как дома.

Нам разрешили увидеть Филиппу в гробу, лицо ее светилось, будто алебастр. И стало до боли понятно, что она всегда принадлежала иному миру, а нам ее просто одолжили на время. Увидев застывшее тело Филиппы, я осознала, что душа живет в дыхании. Пока грудь вздымается, мы еще здесь, на земле. Но потом птичка улетает.

Мать моя положила в гроб Филиппины очки, записи об исследовании звездного пространства и плюшевого кролика. Кролика, который не боялся темноты.

Каждый из нас получил кусочек мира Филиппы. Мне достались увеличительные стекла, Ольге – катушечный магнитофон, а Йохан унаследовал коллекцию окаменелостей. Вибеке же попросила отдать ей защитные очки.

Широкие плечи папы опустились чуть ли не до земли, а мать моя лежала в комнате Филиппы в позе эмбриона. Она потеряла пятнадцать кило, перестала пить «Кампари» и пользоваться косметикой. Ночью она порвала все свои платья, и мы до ужаса боялись, что она не протянет до конца года. Папа безотлучно находился при своей Еве, но когда она наконец-то засыпала на пару часов, он спускался к голубям в саду, и к нему было не подступиться. Вариньке пришлось взять командование на себя, потому что заведенный в семье порядок полетел к чертям собачьим, ибо все остальные в доме находились совсем не в себе. И целую неделю мы питались ее супами.

Смерть воспринимается еще тяжелее оттого, что день за окном продолжает свой стремительный бег. Невозмутимо, как будто ничего такого не произошло. Черный дрозд все так же распевает свои песни, на улице скандалит супружеская пара. У бакалейщика разглагольствуют о погоде, и никто не вспоминает, что Филиппа больше никогда не просеменит к прилавку на цыпочках. Солнце всходит и заходит в рассеянном свете. Кто-то опаздывает на автобус. «Тиволи»[80] открывает сезон, дети играют в нечто похожее на бейсбол, туристы расчехляют свои фотокамеры на Ратушной площади. И нет никакой возможности нажать на паузу.

Будто кто-то распилил бесконечный круг детства мотопилой. Причастия вроде купающиеся, строящие, мечтающие заменяются глаголами в настоящем времени. Точно ему, этому времени, приделали ноги, и оно не останавливаясь идет и идет дальше и дальше в сопутствии Хроноса. Смерть воспринимается теперь как вечный попутчик. Отныне я знаю, что купаюсь, строю и мечтаю какой-то ограниченный срок.

Каждое утро я просыпаюсь в темноте и несколько секунд вдыхаю в себя мир, позабыв о случившемся. Но вскоре в животе начинает ныть, и я вспоминаю почему.

Филиппа так никогда и не увидела высадку американцев на Луне. Но, обладая особым допуском, она наверняка следила со своего нынешнего наблюдательного пункта в далеком космосе за тем, как звездолет пробивался сквозь стратосферу.

Нил Армстронг наконец-то делает свой giant leap for mankind[81], и его походка не сильно отличается от Филиппиной. Мать моя поднимается с постели и блуждает по кварталу. Ночью она заключает временное перемирие с Игорем. И так они сидят, две темные тени, бок о бок и воют на луну. Еву никуда не тянет, хотя Варинька пару раз вытаскивала ее на собачьи бега, просто для того, чтобы отвлечь ее:

– Тебе надо в свет, Ева.

Мать моя убеждена, что именно она виновата в хрупкости Филиппиного здоровья. Может, потому, что употребляла крепкие спиртные напитки в период беременности? Или потому, что курила эти свои «пэлл-мэллчики»? Раскаяние изводит ее и тяжелым свинцовым одеялом нависает над домом. Игорь, поскуливая, бродит по комнате Филиппы. Права Варинька, ох как права. И Бога нет, и чудес не случается.

Мать моя никогда больше не переступила порога храма Александра Невского. По субботам с утра она уходила в город и терялась в его просторах. Никому неизвестно, где именно. Иной раз она возвращалась утром следующего дня и пускалась в довольно невнятные объяснения, рассказывая, будто бы ночевала у Лиззи. Сил у матери моей не осталось даже на то, чтобы врать более или менее убедительно, но все же она возвращалась на Палермскую со спутанными волосами и прижималась к папе. И каждое воскресное утро он был готов принять свою изолгавшуюся любимую голубку, пусть даже от нее и попахивает «Баллантайнсом» и одеколоном после бритья неустановленной марки.

* * *

Папа все-таки возрождается к прежней жизни. Так уж он устроен. Каждое утро на велосипеде отец мой отправляется на работу и строит дома для Вернера и Сына. Сын, которому нынче исполнилось двадцать, к плотницкой работе интереса не проявляет, а папа становится доверенным лицом своего работодателя, и Вернер Хансен посвящает его в свои многочисленные заботы и тревоги. Когда же Карл Густав наконец возвращается домой, он слушает Ольгины арии и хвалит мои новые живописные работы. Папа нежно обнимает свою Еву и кормит голубей.

Ольга не желает учиться и постоянно дерется в школе. В конце концов она бросает учебу, так и не окончив гимназию, и работает посудомойкой в городских барах. Сестра моя выглядит на все восемнадцать, хотя на самом деле ей всего лишь шестнадцать. Но со своими глазами как у лани, она быстро продвигается по карьерной лестнице, и ей уже доверяют место за стойкой.

Когда у Ольги появляется свободное время, она запирается в нашей комнате и поет наперегонки с горем или садится на велик и отправляется к Франческо Альбе, которого совсем достали любовные признания моей сестренки.

– Allora! I have taught you everything now. Per favore! No more lessons now[82].

Ольга, однако, смириться с этим не желает.

– Твоей сестре надо просто перебеситься, – говорит папа и гладит меня по щеке.

Мы ничего с ней поделать не можем. Снова и снова ее выгоняют с работы за то, что она одаряет пощечинами самых безмозглых клиентов и даже дает по морде некоему попытавшемуся ее облапать алкашу. Нет, темперамент ее обуздать невозможно. Боль долго не разжимает свою удушающую хватку, Палермская улица и зеленая Ольгина радужка все еще находятся внутри темного кольца. Пора ей покинуть отеческий дом.

И все-таки первым уходит от родителей Йохан. У соседей продолжается бесконечное безумие. Могильщик таскает домой фрукты, Вибеке прячется в туалете с гуппи, а Грета никак не наберется мужества, чтобы уйти от мужа. И снова, уже в который раз, возвращается к жизни разорванная свадебная фотография. Ратушная площадь вновь склеивается и вешается на стену.

– Каждый заслуживает последнего шанса, – говорит Йоханова мать.

Только вот не она и не ее дети.

Еще одна ночь святого Лаврентия с сотней падающих звезд. Загадывая желание, Йохан закрывает глаза.

– Что-то связанное с музыкой? – шепотом спрашивает Ольга.

Она видела, какие взгляды он бросает на электрогитару в витрине музыкального магазина на Амагерброгаде всякий раз, когда они проходят мимо.

– С музыкой? – начинает его отец. – Если ты думаешь, что все так просто – бац, и ты уже музыкант, то забудь об этом, парень. Для этого, черт возьми, талант нужен! И крепкий характер. Это не для размазни, что держится за юбки матери или верит в озерное чудище.

– Да, но… – говорит Йохан.

– Да, но ведь надо же с чего-нибудь начинать, – встревает Грета.

– Да, но – что ты хотел сказать, Йохан? Ты, наверно, забыл выплюнуть тролля. Ну-ка, пошли!

Тем вечером Йохан выплевывает в унитаз своего последнего тролля. Он снимает со стены постеры с Несси и Цыганкой, берет немножко одежды и исчезает на садовой дорожке чуть ли не в одних носках. Йохан снимает подвальную комнатку в переулке Каттесундет по адресу, которого Могильщику никогда и ни за что не раздобыть.

Через неделю Йохан поступает работать на Рефсхалеёэн, где становится учеником электрика на B&W[83]. Одновременно он начинает сочинять песни, они льются из него после полуночи. У него и душа светлая, и умом он не обделен. Ольга предлагает исполнять припевы дуэтом, и теперь они записывают свои номера на катушечный магнитофон Филиппы в подвальной комнатке.

Оказавшись на расстоянии от Могильщика, Йохан открывает новую главу своей жизни. Но от фруктобоязни и чувства вины за то, что он оставил Грету и Вибеке одних на Палермской, ему не убежать.

Я чувствую себя вне круга Ольги и Йохана, хотя, как правило, они приглашают меня на репетиции. И тешу свое добровольное одиночество во время долгих прогулок в поисках сюжетов для картин или же попытках избавиться от душевного беспокойства. Бывает, я добираюсь на велике до Голландского городка[84], где тюльпаны впали в спячку и где я стараюсь разглядеть цветовые нюансы на свежевспаханных полях.

Но раньше или позже я оказываюсь у двери подвальной комнатки Йохана, где пью купленное Ольгой вино из картонных пакетов и слушаю на магнитофоне последние плоды их совместного творчества.

Йохан – единственный композитор, пишущий ритмическую музыку, который удостаивается Ольгиного уважения. Он возлежит на спальном диване с микрофоном в руке, задрав длинные ноги до плаката с Несси.

– Привет, Эстер! – кивает он и снова опускается на диван. Ольга облизывает мне лицо.

– Привет, Луковка!

Прямо сейчас они записывают вокальную партию Йохана под электрогитару, как бы создающую нечто вроде звуковой перспективы.

– По-моему, надо назвать композицию «Соната горя и невралгических болей», – предлагает Ольга.

Йохан полагает, что это звучит несколько старомодно.

Пришло время демоверсий и субаренды. Повсюду в городе устраиваются хеппенинги. Мясникова Лили ставит танцевальные эксперименты с группой японских барабанщиков. Народ отпускает бороды и делает что душе угодно. И все же находиться в центре внимания на более или менее постоянной основе не так-то легко.

У тех немногих растений, что произрастают на узком подоконнике в комнате Йохана, такой вид, будто они уже в течение нескольких месяцев находятся при смерти. Лишь один пахучий вьюнок с длинным зеленым стебельком пробил себе дорогу к двери.

– По-моему, он за помощью отправился, – замечает Ольга.

Йохан рассеянно кивает. Его жилы наполнены кипучей поэтической кровью, а вот азарта, драйва он лишен напрочь.

– Филиппа утверждает, что у нас в мозге разные ритмы, – говорю я, а сестра моя безуспешно пытается открыть окно.

Повсюду в комнате разбросаны недоеденные бутерброды с паштетом.

– Утверждала, ты хотела сказать, Филиппа утверждала. А если она так говорила, то значит, это правда, разве нет? – Голос сестры моей звучит и резко, и жалобно.

После ухода Филиппы часть своей зарплаты Ольга перечисляла в Институт эпидемиологии и микробиологии. То, чем Филиппа доводила нас до бешенства, вдруг стало самой большой утратой.

– Да, утверждала… разумеется, – поправляюсь я.

Ненадолго устанавливается тишина.

– Она говорила, что бета-ритмы — верные слова, что маршируют вслед за другими, – продолжаю я. – Но есть еще альфа-ритмы, неуправляемые иероглифы, они возникают, когда мы только просыпаемся или болеем с похмелья. Так что с тобой, Йохан? Тебе, похоже, эти самые альфа-ритмы всю башку затуманили, как алкоголь. – Я швыряю ему в лицо подушку, чтобы поднять настроение в подвальной комнатенке.

– Эльфо-ритмы. – Он рассеянно пощипывает струны своей гитары.

– Ха! Можешь их и так называть. Ведь ты серфингуешь только на эльфо-волнах. – Теперь и Ольга улыбается.

К сожалению, ни одной бета-волны в мозгу у Йохана нет. Нет в нем ничего, что могло бы заставить его завести будильник, спуститься на землю и зашагать в ногу с жизнью.

Иной раз я боюсь, что отцовские запои и смена масок вышибли из него остатки умения ориентироваться на местности.

Для Ольги это тяжелый удар, ведь она, как и я, посвятила свою жизнь выполнению невыполнимой миссии. Ежик без ножек и мальчики без компаса. Йохан, он и есть та самая долгая и невыполнимая миссия. Редко увидишь, как такой большой талант пропадает зазря.

– Как дела с твоим новым оркестром? – спрашивает Ольга по прошествии недели.

Он только что сколотил трио, они репетируют на заднем дворе отца Лили. Бас-гитарист, ударник и Йохан, вокалист и гитарист в одном лице.

– Ну, неплохо… в общем. – Йохан медлит, и заметно, к чему он клонит.

– Здо́рово! – продолжает сестра моя и с ходу набрасывает план гастролей. – Сперва Орхус и Оденсе. Можете еще крюк сделать и заехать в Мальмё, а закончите с гиканьем и свистом в Копенгагене. Отличный разогрев перед домашней публикой.

– Ну, то есть мы, в общем, решили начать с каникул на месяц, – запинаясь, объясняет Йохан, просто чтобы напряг сбросить.

Дома на Палермской Грета редко куда-нибудь выходит. Сначала ей надобно пятьдесят раз вымыть руки, а пройдя две улицы, она начинает мучиться, не забыла ли выключить плиту. Так что обычно Грета сидит дома и играет на органе «Господь, он наша крепость на века» вместе с Вибеке или шьет костюм из немнущегося велюра.

Ее тихая нерешительность как нельзя лучше устраивает Йоханова отца. Ведь она позволяет ему сидеть во главе стола и решать за всех. Маленький и лысый. Ничего ужаснее маленьких лысых мужчин не сыскать на свете.

Неаполитанский желтый – и колористический бас

Однажды детство заканчивается. Хотя, возможно, оно закончилось намного раньше. И все-таки никто не покидает сады Эдема добровольно. Нет, тебя вышибают оттуда, точно пьянчужку, нависшего над барной стойкой при словах «Больше не наливаем».

Мы с Ольгой не вкусили от древа познания, и тем не менее нас выгнали из рая взашей, так что мы оказались на четвереньках на тротуаре перед входом в заведение. Хотя не исключено, что нам, с нашими легкомысленными ногами, удалось без труда перепрыгнуть живую изгородь из боярышника.

Никсон вторгся в Камбоджу, а «битлы» распались. Дома трамвай № 5, последний трамвайный маршрут на Амагере, отправился в небытие, а еще остававшиеся тюльпановые плантации пали под ковшами огромных экскаваторов, расчищавших место для новой армии бетонных многоэтажек. И только в нашем саду яблоня по-прежнему светится своей божественной кроной, а вьюнки растут как им заблагорассудится. Пока в доме поются оперные арии.

Папе все реже приходится строгать доски, все меньше у него и настоящей плотницкой работы у Вернера Хансена и Сына. Прогресс пришел, чтобы остаться. К сожалению.

Янлов ума не приложит, чем и как меня утешить. Теперь, когда все, что представилось мне красивым, летит к чертям собачьим. Правда, он рассказывает мне о греческом иксе (X) как о визуальной фигуре на холсте. Замечательный музейный смотритель и мой наставник, Янлов уже почти совсем ослеп, но историю искусства он знает наизусть.

– Египтяне культивировали круг как символ самой жизни, – объясняет Янлов. – Круг превосходно выражал повторяющиеся времена года, дни недели и бесконечные реинкарнации. Всё и вся рассматривалось под вечным углом зрения богов. Существовала лишь одна непоколебимая истина.

Я, кивая, разглядываю его умное морщинистое лицо.

– Греки же, напротив, хотели сами посмотреть на мир. С Иксом, символизирующим как неизвестное, так и жажду приключений, греческая фигура сделала свой первый шажок. Покинула райский сад и пересекла границу суетного мира.

Я внимательно смотрю на Янлова, а он меж тем продолжает:

– Речь идет о перспективе. Это плод современного мышления, Эстер. Художник, будто иллюзионист, разыгрывает свой номер на плоском холсте. Утверждая трехмерное пространство и изображая некоторых персонажей меньшими по росту в сравнении с другими.

Красивая, но смертельно опасная идея. Вечная истина исчезает с картины. Теперь значение человека-персонажа может скукожиться за несколько секунд в зависимости от настроения художника и его способности любить.

Франческо Альба отбыл восвояси, вернулся домой к семье на Сицилию, так что Ольга теперь ночует на матрасе в подвале Йохана. Я часто задумываюсь, мол, не занимаются ли эти двое на самом деле еще кое-чем, кроме того, что просто ночуют в одной комнате, но точного ответа на этот вопрос найти не могу. Ольга лишь качает головой и масляно ухмыляется.

Дома на Палермской улице мать моя совсем теряет берега. Зачастую дело кончается бурными сценами. Папа, видите ли, оказался самым обычным шведом, которому только покой подавай, так что после смерти Филиппы танцевальным ночам моих родителей приходит конец.

Когда они встретились, мой отец принимал любое предложение Евы пойти поразвлечься. Многие годы он отправлялся со своей возлюбленной в ночь, и они отплясывали в ресторане «Мюнхен» до зари, а потом, смеясь, возвращались под утро домой со свежими батонами под мышкой.

Случалось, Грета стояла в окне напротив и глядела, как мать моя, напевая, идет босая по траве, размахивая своими туфельками на шпильках. А Гретин муж в это время дрых себе в спальне.

Родители мои составляли самую счастливую пару нашего района, сливаясь в один прекрасный долгий аккорд, несмотря на всю разность характеров. И лишь теперь настал час расплаты, лишь теперь вскрылось, что они диаметрально противоположны друг другу.

В какой-то момент человеку надоедает всю дорогу притворяться другим, не быть самим собой, наступает усталость металла. Папе уже почти шестьдесят, и он сбрасывает скорость. Праздников постепенно становится все меньше и меньше, а та радость, что он испытывал прежде, когда вставал рано поутру вместе с голубями, оказывается непомерно большой. Мой отец и вообще немногословен, а уж выворачивать душу наизнанку при каждом удобном и неудобном случае считает делом совсем никудышным. Неужели он и вправду был всего лишь островитянином, возвращавшимся в самолете домой, к своим шведским березовым рощам и тихому покою, когда его на миг ослепили взгляд лиловых глаз и золотой свет в иллюминаторе?

Новая жизнь матери моей не по нраву. Разочарование из-за того, что ее больше не приглашают плясать ночами напролет, убийственно. Медаленосный лесоруб обещал ей нечто совсем иное и большее, а его молчаливость стала непереносимой. Та самая молчаливость, что когда-то так ее очаровала. Но главную роль сыграло, наверное, горе, постигшее их с уходом Филиппы.

Все это папа читает в глазах Евы и, чтобы не показать этого, сам зажмуривается, однако веки имеют свойство время от времени размыкаться. И в конце концов он начинает громогласно отвечать. И все чаще и чаще на втором этаже хлопают дверьми.

Когда упреки переходят в крики, я, прихватив Игоря, спешу на Амагерский пляж. Пес закладывает уши, и шторм проходит по его коньячного цвета шерсти. Вообще же он все больше и больше времени проводит на острове Вен со своими шведскими сучками.

Как-то во вторник после обеда я по обыкновению отправляюсь на велике в музей. На Янловском табурете сидит какой-то невзрачный парень.

– А где Янлов? – встревоженно интересуюсь я.

– Он умер, – отвечает новый смотритель и снова утыкается в свой журнальчик.

Дело ясное, этот парень вовсе не считает, что среди его служебных обязанностей есть и такая: развлекать молоденьких барышень рассказами о великих художниках.

Я прихожу домой в полном отчаянии, вся в слезах, но у родителей моих наверху в разгаре новая схватка, и потому я стучусь в Варинькину дверь.

Игорь вскакивает с пола, чуть не сшибает меня с ног своим извивающимся, точно змея под звуки дудочки заклинателя, хвостом и слизывает все мои слезы. Варинька тоже настроена принять гостью. Ей, видно, скучно, она наливает мне армянского коньяку и качает головой, слыша грохочущие наверху двери. Чтоб их. Мы с Варинькой разыгрываем партию в дурака, и я, разумеется, оказываюсь побежденной. Потом она наливает мне еще коньяку, и слезы мои высыхают окончательно. Да, в этом доме быстро взрослеешь.

Чтобы как-то утишить боль от уколов совести, папа покупает мне недешевые краски в известном столичном магазине «Лавка художника». Он находится на улочке Бадстуэстрэде, и на входе в магазин тебя встречают экзотические ароматы. Полотна, колонковые кисти и полки высотой с человеческий рост, заполненные всевозможными банками с красками – все с чистейшим натуральным пигментом. Взгляд мой завораживают венецианская красная и еще небесно-голубая, которую надо смешивать с жирным льняным маслом. Все это великолепие заставляет меня забыть об утрате Филиппы, Янлова и детства.

Время от времени я решаюсь писать грубоватые автопортреты с изображением моего неуклюжего тела, которое с годами не уменьшается в размерах. Рисую существ с огромными ступнями и толстенными щеками. Мать моя старается побыстрее проскочить мимо них, поскольку они приводят ее в жуткое волнение, а вот Варинька одобрительно кивает.

– Нйет причини скривать праблеми! Нет причины скрывать проблемы!

Иной раз краски у меня смешиваются так, что образуется какая-то мутная лужица, и тогда я топчу холст своими здоровенными сапогами и соскабливаю изображение в отчаянии от того, что жгучая моя страсть к краскам несоразмерна моему умению обращаться с ними.

Я бешусь из-за Ольги, из-за того, что она готовится к вступительным экзаменам в консерваторию. Для прослушивания она выбрала большую арию из «Тоски», и всякий раз, когда сестра моя репетирует дома, здание дрожит от горя и восторга. Vissi d’arte, vissi d’amore[85]. И в каждом крещендо слышится и светится Филиппа.

Куда направить свои стопы в поисках предка с кистью в руке?

– Запишись в группу живописи Кленё в вечерней школе на Пилестрэде, – посоветовал мне Янлов, когда мы виделись в последний раз.

Из уважения к моему наставнику я все же собираюсь с силами, хотя и страшно смущаюсь. Сподвигло меня и то, что Ольга на ура прошла вступительные испытания и ее зачислили в консерваторию. Должна же и я что-то предпринять, чтобы не опоздать на танцы.

Евгений Кленё, как и я, русского происхождения, и он уже в преклонных годах. Взгляд у него какой-то дико скачущий. Средствами на натурщиков Кленё не располагает и потому сам позирует нашей маленькой команде, облачившись в облегающее черное трико.

В декабре он частенько опаздывает, так как днем подрабатывает Юлеманном[86] в универмаге «Иллюм». Несколько раз наш наставник забывал снять шубу к началу урока. Рисуем мы в основном бутылочные композиции. Мастер обожает Южную Францию, и его шкаф забит тарой из-под божоле.

Я единственный подросток в группе, все остальные – пенсионеры.

– Ты великолепно выглядишь, – говорит Кленё моей соседке по классу – даме с красными, как почтовый ящик, волосами.

От этих слов пожар у нее на голове разгорается еще сильнее, ведь экспрессионизм не имеет ничего против красноволосых дам. Все, кого мать моя называет дешевками, приобретают внезапно новую цену. От запаха скипидара у меня так прекрасно кружится голова и мозг мой вскипает зелеными пузырями, а Кленё показывает мне, как правильно смешивать краски.

– Именно поле напряжения между прохладным и теплым поддерживает равновесие в мире, – говорит он и отводит глаза.

Живопись масляными красками пропитана эротикой, лоснится, отсвечивает ею. У каждого оттенка – свой темперамент. Красный вопит, как портовая шлюха, сизо-голубой смущается и старается не обращать на себя внимания. До меня доходит, сколь важен цвет, возникающий между другими цветами.

– Все это и к нам относится, – констатирует Кленё. – Мы ведь тоже меняем цвет в зависимости от компании, в которой оказываемся.

Это верно. Когда я иду куда-нибудь одна, у меня мой собственный цвет. Но стоит мне оказаться рядом с Ольгой, щеки мои покрывает какой-то особый, сообщаемый мне ею румянец. Более того, я даже пытаюсь, если можно так выразиться, подзанять у нее немного изумрудно-зеленого.

Впрочем, как живописец я больше не одинока в мире. Я вступаю в сообщество застенчивых, нелюдимых колористов. Светочувствительных существ, обитающих в пара́х льняного масла и слабоалкогольного пива, с глазами, прикованными к жженой умбре. По четвергам я возвращаюсь вечером на велике домой на Амагер с блестящими, будто бы напомаженными волосами и ощущением пряной радости в груди. И забываю о своем щекастом лице. Вместе с моими новыми братьями по оружию я двигаюсь навстречу чему-то большому и необъяснимому. К многоцветному телесному пространству.

Неаполитанский желтый, марсово-красный и яркий парижский синий – колористическая бас-гитара тела.

* * *

Глядите, вот моя сестренка-двойняшка, кошечка в сапожках. Семимильными шагами, без напряга, осваивает сложнейшие арии оперного репертуара. Пока я делаю первые обнадеживающие меня шаги по стезе живописца рядом с пенсионерами, Ольга начинает заниматься в Королевской Датской консерватории, будучи самой молодой среди однокурсников. Каждое утро, подняв хвост, она входит в это впечатляющее в архитектурном отношении здание, где все только о ней и говорят – о холерической певице бельканто с абсолютным слухом и голосом с диапазоном более четырех октав. Уже в первом семестре Ольга положила глаз на скрипача по имени Давид, самого привлекательного парня в консерватории. Всю зиму они обмениваются взглядами, случайно встретившись на широкой мраморной лестнице или на чердачном этаже, где занимаются скрипачи. Взгляды становятся все пристальней, так что глаза чуть не на лоб лезут.

Наконец сестра моя решает произвести разведку боем и однажды останавливает его.

– Какие композиторы тебе на самом деле больше всего нравятся? – мурлычет она, и янтарные искорки у нее в глазах начинают посверкивать.

– Хмммм, – мычит Давид и поспешно проходит дальше.

Но Ольга просто так не отступит. При каждой встрече на лестнице она пытается завязать разговор, а Давид отвечает всякий раз односложно. Он не из тех, кому беседа дается легко. Зато он божественно красив, с дугообразными бровями и свисающей с нагловатых губ сигаретой. Ну прямо-таки Марлон Брандо из «Трамвая «Желание».

Так что сестре моей приходится действовать еще энергичнее.

– Как насчет струн? Какими ты пользуешься?

– Я всегда использую только натуральные жилы, – наконец отвечает он неожиданно писклявым высоким голосом.

Вот уж чего сестра моя никак не ожидала услышать, это такого вот голоса.

– Что ж, – быстро, чтобы скрыть разочарование, отвечает Ольга, – жилы никогда не лгут.

– То есть он натура поэтическая и очень ранимая, – говорит она, хотя мне-то уж прекрасно известно, что сестра моя ненавидит высокие мужские голоса.

– Высота тона у них должна быть в районе ста герц, иначе что это за мужик. Оптимальная частота – у Джона Кэша, Ицхака Перлмана, ну и, конечно, у нашего папы.

Голоса мужчин заметно меняются, когда в поле их зрения появляются красивые женщины. Об этом нам как-то рассказывала Филиппа. Исследования показали, что в таком случае голос мужчины колеблется в гораздо более широком диапазоне, чем обычно. От самых низких долин до самых высоких вершин. И все для того, чтобы заявить о своей мужественности и надежности. Чтобы прозвучал звуковой сигнал обладателя голоса, обещающего покорить высокие горы ради новой красавицы.

Суперчуткое Ольгино ухо давным-давно уловило отсутствие у Давида такого рода способностей. Просто ее сердце не желает прислушиваться к голосу разума.

Однако, услышав в его исполнении скрипичный концерт Мендельсона на ежегодном консерваторском Рождественском фестивале, Ольга напрочь забывает о своих сомнениях относительно фальцета. Его оригинальная, на грани фола, трактовка сочинения № 64 сулит появление в голосе Давида иных тонов. Сестра моя совершенно отчетливо представляет себе, как придать своему избраннику и его голосу больше мужественности.

Она мастерски умеет натягивать желтые хозяйственные перчатки любви в надежде протереть мокрой тряпкой самые несимпатичные детали характера своего избранника. Ольга мечтает, с какой страстью они вместе станут работать над партитурами, обсуждать Малера, как будут, точно Эрос и Психея, одержимы друг другом и ненасытны в изумительном акте пальтирования.

Впрочем, романс длится недолго. Давид находит себе некую флейтистку, не имеющую по отношению к нему столь завышенных ожиданий, а нам с Ольгой предлагают снять трехкомнатную, сильно запущенную квартиру на пятом этаже в Кристиансхауне – с керосиновой печкой и огромным окном, выходящим на канал.

Новая наша квартира обставлена весьма скудно. В моей и Ольгиной комнатах на полу по матрасу, и еще здесь целая гора пивных ящиков. Они служат нам и стульями, и журнальными столиками, и полками для поэтических сборников сестры и моих книг по изобразительному искусству. Вся квартира напрочь провоняла керосином. Вода у нас только холодная, а ванная вообще отсутствует. Так что мы ходим в баню на Софиегаде. На кухне есть кастрюля, чтобы варить макароны, кое-что из приборов и приобретенный у старьевщика щербатый столовый сервиз.

Я покрасила деревянные полы в океанический зеленый цвет, и с учетом разбросанных повсюду Ольгиных изумрудно-зеленых же платьев, напоминающих гребешки волн, можно вообразить, что мы живем на острове в шхерах. Короче говоря, живем как у креста за пазухой, если пользоваться всегдашним Варинькиным выражением.

Папин мольберт стоит в моей комнате, готовый к работе, вместе с кистями и новыми холстами. Если у Ольги нет занятий в консерватории и она не уезжает в подвал к Йохану записываться на магнитофон, то сидит в соседней комнате и аккомпанирует себе на небольшом электропианино. «Хайдеманна» она оставила на Палермской. А то, бывает, Ольга включает недавно купленный проигрыватель, и тогда из наших окон льются арии в исполнении Розы Понсель и Марии Каллас.

Возлюбленный Марии Каллас Ари Онассис женился на Джеки Кеннеди в Нью-Йорке, о чем ничего не подозревавшая Каллас узнала из газет, так что петь есть о чем. Сестра моя, как обычно, проявляет солидарность и подпевает ей в партии Мими из «Богемы». В любое время суток. Любовная тоска – это не служба с восьми до шестнадцати, она не отпускает по окончании рабочего дня. А сегодня, когда к нам с пивом и пальмочкой юкки в качестве подарка на новоселье заскочили Йохан с Мясниковой Лили, дело наверняка затянется допоздна.

– Вырубите музыку! Вы что там, гашиш курите? – кричит наш страдающий мигренью сосед.

Ночью мы с Ольгой сдвигаем матрасы в одной из комнат и болтаем о всякой всячине до рассвета, покачиваясь на сине-голубовато-зеленых волнах нашего моря. Как раньше, в животе у нашей матери.

Сердце Игоря по-прежнему принадлежит Вариньке, хотя ей, по всей видимости, его любовь без надобности. Ночует он по большей части на Палермской, где в остальном все изменилось. Папа сильно сдал после ухода Филиппы, силы у него уже не те, а вход в комнату моей матери собакам воспрещен. Так что, если Варинька не открывает Игорю дверь, он линяет в Кристиансхаун, садится на улице и воет так громко, что я сломя голову сбегаю по лестнице и впускаю его к нам, чтобы он не перебудил всех соседей. У нас Игорь с ходу начинает беситься, хотя стал уже вполне себе зрелым господином. Он прыгает по матрасам, оставляя следы своих грязных лап, пукает наперегонки с Ольгой и писает на пол. Похоже, у него прогрессирует недержание мочи.

Он и на остров Вен по-прежнему плавает, хотя Лили давно уже сошла на берег. Но иногда по вечерам его можно обнаружить и у нашего подъезда, где он поджидает нас со своим натруженным причинным местом, исцарапанной шкурой и расплывшейся в довольной улыбке пастью. На острове Вен наверняка немало дворов, где обретаются щенки с таким же точно неправильным прикусом и неуемной энергией.

Каждый год я пытаюсь поступить в академию художеств, но всякий раз получаю отказ, в то время как Ольга все совершенствует свое мастерство и становится настоящим виртуозом.

* * *

Зато я получила работу и два дня в неделю обслуживаю покупателей в «Лавке художника». Это Клeнё рекомендовал меня хозяину, и я чувствую себя на седьмом небе. Ведь сюда, на Бадстуэстрэде, приходят все копенгагенские живописцы закупаться божественным карминно-красным порошком. Пигментом для красок из кошениля[87] и щитовки, пигментом, который они потом смешивают в своих ателье с яичным желтком, льняным маслом и бычьей кровью.

Лютые проклятия и обвинения раскаляют атмосферу в магазине, особенно когда там собирается целая толпа художников.

– У тебя не картины, а смехотворные наброски, ты ни одного сюжета до ума не довел! – орет Сюрреалист.

– А ты? Ты со своим дерьмом можешь катиться куда подальше, деревенщина! – парирует Теневой боксер.

– Всему, что вы умеете, вы научились у меня, – рычит объявившийся в Копенгагене Альфа-самец.

Об отношении к большим мастерам они тоже не могут договориться.

– Поллок просто блюет на свои холсты, – полагает Сюрреалист.

– Подло так говорить, – плачущим голосом защищается Теневой боксер.

В Дании ореолом славы окружены художник Пол Гернес и его произведение «Сигнальный флаг». Универсальные плоскости, черточки, точки и общеизвестные основные цвета.

Тем не менее и невидимые художники все так же появляются в магазине. Бурые водяные крысы, они прокрадываются вдоль панелей и покупают в кредит. Безмолвные, они стараются не привлекать внимания, когда в магазине разворачиваются бурные дискуссии о подлинном искусстве. Им бы забросить тюбики с масляной краской в холщовую сумку, пока никто не отобрал, и тогда они со спокойной душой могут отправляться домой – к холсту, к золотистой охре и прочим краскам, которых нет у них в наличии, но которыми переполнен их внутренний мир.

Путешествия во времени

Если ты любишь рисовать, то двухлетний период, когда приходится продавать холсты и кисти другим людям, можно назвать застоем.

У папы скоро день рождения, а я ума не приложу, что ему подарить. Внезапно меня осеняет. Пока он на работе, я на велике приезжаю на Палермскую, тайком пробираюсь к голубятне, делаю наброски с его питомцев и переношу их на холст в квартире в Кристиансхауне. Я по памяти изображаю героическую голубку Матильду с ее характерными белыми крапинками на фоне огромного неба, наполненного соколами и немецкими самолетами. К ножке ее прикреплено шифрованное донесение, на шейке красуется медаль Марии Дикин, а в правом нижнем углу видна большая папина ладонь.

Мать моя пытается хотя бы в чем-то вернуть в дом праздничную атмосферу и в папин день рождения приглашает друзей и знакомых на так называемую surprise party[88], что в те времена как раз стало весьма популярным.

Лиззи из SAS появляется из-за штор вместе с пилотом, с которым встречается с недавнего времени. Приходят с подарками и Вернер Хансен с женой, и все гости хором исполняют традиционную для дня рождения песню, а папа смущенно смотрит в пол.

Потом он, улыбаясь, открывает бутылки, но тому, кто его знает, ясно, что он с гораздо бо́льшим удовольствием провел бы этот день наедине с тремя своими любимыми голубками – Евой, Ольгой и мною.

Несколько папиных коллег из подразделения почтовых голубей Военной академии на Сванемёллен и знакомые моих родителей по танцам в ресторане «Мюнхен» также присоединяются к нам в течение вечера.

– Ну разве не здорово с сюрпризами вышло? – воркующим голоском говорит моя мать и целует своего шведского лесоруба.

– Конечно, эльсклинг, – отвечает папа и начинает распаковывать подарки.

– Луковка, как красиво! – говорит он, развязав бечевку и сняв бумажную обертку с моей голубиной картины.

И на сей раз сам роняет слезу.

– Как здорово ты с Матильдой придумала…

Вернер Хансен стоит рядом с ним и внимательно изучает картину. Перед уходом, наверняка под влиянием выпитого и из большой любви к моему папе, верной ему рабочей коняге, Хансен спрашивает, не соглашусь ли я запечатлеть его золотистого ретривера в Каструпе за плату.

* * *

Я пребываю в сомнениях: может быть, начальник моего отца сделал такое предложение исключительно из жалости ко мне? Не слишком ли скромное это дело – рисовать домашних любимцев в эпоху главенства сплотившихся в коллективы художников социалистических взглядов?

Щенку Вернера Хансена не усидеть на месте даже пару минут, но все же за два дня, проведенных на лужайке в Каструпе мне удается довольно точно передать бьющую из него радость бытия, и Хансен остается доволен портретом.

Я возвращаюсь оттуда на велике с головокружительной суммой в двести крон в кармане и втайне горжусь собой.

Благодаря этой работе мне начинают поступать просьбы от жителей нашего района запечатлеть их попугаев, собак и карликовых кроликов. Как правило, заказчики довольны результатом, и я зарабатываю приличные деньги, особенно если вспомнить, что на получаемую за два дня в «Лавке художника» зарплату не проживешь.

Я основательно подхожу к делу. Сперва быстро делаю пару набросков, чтобы правильно расположить модель на картине. А потом уже маслом пишу три варианта с разным фокусом и светом. И мечтаю о том, чтобы писать портреты как во времена Рембрандта.

Не исключено, что я даже смогу работать в этом жанре, если когда-нибудь поступлю в Академию художеств и если эпоха политического искусства сменится иной. А пока я имею возможность экспериментировать с бесконечным рядом оттенков черного. Писать так, чтобы прозрачный белый, как яичная скорлупа, цвет отбрасывал небесный отсвет на морды, глаза, собачий ошейник, с добавлением капельки кораллово-красного на кончике хвоста. Таким вот образом, надеюсь, я и владельца радую.

Заказчик выбирает наиболее понравившийся вариант из трех, приготовленных мною. Две оставшиеся картины я храню у себя и прячу среди других моих полотен – пейзажей и натюрмортов. На случай, если у меня не останется чистых холстов, я всегда смогу писать поверх прежних композиций.

Когда пишешь портрет, приходится проводить наедине с моделью целые часы. В таком длительном зрительном контакте с чужим тебе человеком есть нечто бесстыжее. (Кстати, животным он тоже невмоготу.) Ведь я могу прочитать разочарования, надежды и горести владельца. Все-все видно в морщинах, обвисших веках и опущенных уголках губ, хотя лицо и старается «взять себя в руки». Как будто заказчики устраивают передо мной стриптиз, сами об этом не подозревая. Знать бы еще, какие тайны раскрывает моя собственная физиономия, пока я, забыв обо всем, работаю над портретом. Зачастую я могу представить себе, как изменятся черты лица натурщиков через пять лет. Вот так они будут выглядеть, если прямо сегодня не поменяют свои взгляды на жизнь.

Но поскольку я мастерски умею разглаживать морщины, то иду другим путем, и как животные, так и их хозяева выходят у меня моложе, красивее и веселее, чем на самом деле.

Люди и их домашние питомцы выплывают из моего ателье с новой надеждой в груди, а заказчики, ко всему прочему, еще и облегчают душу, рассказывая за время сеанса историю всей своей жизни. Они наслаждаются, но выматывают все мои силы.

Гуляя с Игорем вдоль канала, я встречаю одного из постоянных барменов заведения «Эйфель». Изрядно потрепанного жизнью парня в кожаной жилетке и с волосами, собранными в хвост. Он останавливается, чтобы потрепать по загривку Игоря, который встает на задние лапы и виляет хвостом.

– Моя собака Дикси умерла два года назад, и я до сих пор тоскую по ней, – говорит он с горечью во взгляде. – Я слышал от твоей сестры, что ты рисуешь животных. Может, напишешь Дикси по фотографии?

Я киваю, решив, что будет неплохо расширить ряд моих портретов за счет душ из царства мертвых. Так что теперь ко мне заявляются клиенты с фотографиями почивших канареек, морских свинок и игуан. И, как бывшая хозяйка интерната для животных в нашем саду, я умею привнести толику сочувствия в картину. К тому же в таких случаях на меня никто не пялится в ответ, и в этом есть несомненное облегчение. Я прошу клиента рассказывать об умершем зверьке, чтобы лучше понять его характер, да и от себя кое-что добавляю.

– Очень похоже, – говорит бармен. – Но все-таки морда и лапы у Дикси были не такие большие.

Наверное, надо бы и чем-то серьезным заняться. Первому художнику нашего рода.

С Ольгой, во всяком случае, мне не сравниться, ведь ей предложили роль в Ютландской опере[89]. Осенью она будет петь в «Тоске», хотя еще даже консерваторию не окончила.

Однако за стенами «Лавки художника» в Копенгагене жизнь кипит и бурлит, и, несмотря на преследующие меня приступы зависти к сестре моей, я счастлива жить в Кристиансхауне и снова быть рядом с Ольгой и Йоханом. Вдали от зоны родительских боевых действий на Палермской чувствуешь себя распрекрасно.

По вечерам электродрузья Йохана играют на улицах и в Софиекэльдерэн[90]. Здесь-то Ольга и встречает трубача, проигравшегося в пух и прах. Труба отправляется под залог, а сам трубач – на лечение от игромании. Широкоротый, знаменитый в будущем певец, он пробирается к себе через черный ход, чтобы избежать разборок с Ольгой. А она давит на кнопку звонка парадной двери чуть подрагивающим пальцем.

– Какого дьявола! Он что, не мог предупредить, что ли? Я б хотя бы подготовилась, – кричит она и швыряет в окно недоеденный бутерброд с паштетом.

Выяснить, как обстоят дела на любовном фронте у Йохана, весьма затруднительно. Даже Ольга чувствует, что затрагивать эту тему бесполезно. То он обжимается со стройными, точно борзые, рыжеволосыми девицами, то разгуливает в обнимку с молодыми матросами далеко за полночь.

Сестра моя решает найти мне ухажера и с ходу бросается исследовать рынок. В какой-то момент ее подруга-арфистка из консерватории предлагает познакомить меня с одним ее приятелем.

– Я, правда, сама в глаза его не видала, но, очевидно, он веселый парень, артистическая натура, в искусстве сечет и, вообще, башка у него хорошо варит, – говорит Ольга. – Почему не попробовать? Ты же ничего не теряешь.

Да, конечно, свидание вслепую, но почему бы и нет? Мы договариваемся встретиться в баре Library возле Главного вокзала, и тут выясняется, что парень и в самом деле слепой и пришел с собакой-поводырем. По той или иной причине арфистка об этой детали не упомянула. К сожалению, он совсем не симпатичен, не артистичен и не особо щедр. Просто слепой и жадный.

И с чего она решила, будто бы я, толстощекая, но написавшая несколько многообещающих живописных работ, достойна мужа, который ничего не видит? Этот вопрос наводит на самые разные размышления.

Но все-таки я решаю продолжить свиданку. Мы усаживаемся за столик, и парень начинает говорить о себе. Безостановочно, нон-стоп. Да еще так тщательно изучает счет, выясняя, кто сколько должен заплатить, что мне приходится раскошелиться на пакетик арахиса. Два часа я потратила на эту встречу, потому что была не в силах послать куда подальше слепого, пусть даже он непроходимый тупица.

– Господи, я ж совсем забыла: мне к ортопеду надо. Плоскостопием страдаю, – наконец говорю я и ковыляю к выходу из бара. Ибо пусть мой визави ничего не видит, но со слухом-то у него, по всей вероятности, все в порядке.

– Что эта твоя арфистка о себе воображает, черт бы ее побрал?! – дрожа от гнева, кричу я Ольге.

Сестра моя качает головой:

– Окей, да, нйет, черт… – Ей трудно найти слова.

– Вообще-то я с его собакой поладила, овчаркой, у нее поразительно нежная шерсть. Почти как у Игоря, – немножко смягчаюсь я. – Если б Женевская конвенция не запрещала отбирать собаку-поводыря у слепого, я бы отправила пса папе под опеку.

Сестра моя участливо кивает и ставит мне пиво в «Эйфеле».

Даже в ночных заведениях парни в основном пялятся на Ольгу. Хотя она постоянно представляет меня и знакомит с кем-то. Просто ее пылкость и зеленый взгляд приковывают всеобщее внимание и отвлекают любого потенциального ухажера, вот и весь сказ.

– А ты кто такая? – вежливо спрашивают меня.

Хотя я от природы застенчива, даже чуть ли не замкнута в себе, в глубине души что-то подсказывает мне, что здесь скромничать не следует. И поэтому я из кожи вон лезу, чтобы поддержать разговор, чтобы никто не чувствовал себя обойденным. В особенности когда нахожусь под воздействием алкоголя. И добиваюсь ровно противоположного эффекта: начинаю орать громче всех в помещении, где полным-полно незнакомых, из-за чего у меня чуть ли не мгновенно появляется желание убраться восвояси, ведь выпячивать себя – это такое позорище.

Йохана уволили с его ученической должности, то есть с работы. Это не шутка – вставать в пять утра, если баиньки отправляешься в три ночи. Но во времена, когда на дворе нефтяной кризис и сотни тысяч других людей сидят без работы, об этом можно особо не беспокоиться и спать подольше. Получай себе пособие, и только через два года тебя вызовут в службу занятости. Вот и Йохана вызвали и поинтересовались, есть ли у него какие-либо мысли о дальнейшем трудоустройстве или, может, об учебе.

– Я попытался объяснить им, что сэр Эдвард Маунтин в тридцатые годы направил двадцать безработных на Лох-Несс следить за Несси и описывать необычные явления на водной поверхности, – рассказывает Йохан.

До такого в службе занятости вряд ли дотумкают, и, скорее всего, по прошествии некоторого времени Йохана признают нетрудоспособным. Во всяком случае, с тех пор его никуда не вызывают. Так что Йохан по-прежнему раз в месяц ходит отмечаться на биржу труда, а в остальное время пишет песни о бездонных озерах.

* * *

Через год я вновь собираюсь с духом, сворачиваю в рулон лучшие из моих эскизов, добавляю к ним пару пейзажей и в последний раз отправляюсь на вступительные испытания в Шарлоттенборг[91]. Ольга оказывает мне всяческую поддержку и идет сдавать работы вместе со мной. Она, как и раньше, уверена в моих способностях.

– В Библии же четко и ясно сказано. Нельзя зарывать в землю свой талант. Иначе тебе это дорого обойдется.

Мы отдаем мои работы в комиссию, и теперь остается только ждать.

По воскресеньям мы с Ольгой и Игорем ходим на прогулку, чтобы и телом и духом воспрянуть после бурной ночи. На подходе к Лангелиние нас останавливает пожилая американская пара.

– Do you know the way to The Little Mermaid?[92]

Американец, видно, думает, что Русалочка сопоставима по размерам со статуей Свободы, потому что еще он спрашивает, есть ли в Русалочке наверху ресторан.

– Yes, yes, – ухмыляется Ольга. – Там замечательное бистро наверху рядом с коктейль-баром… Good luck[93].

И мы плетемся дальше.

– Вообще-то удивительное дело с этой Русалочкой, – говорит Ольга. – По ней не скажешь, что она страдает. Такое ощущение, будто на самом деле она только что небрежно положила хвост на диван и смотрит телепрограмму о морях-океанах.

– Да уж, только скуку нагоняет, – киваю я. – К счастью, у нас другая Русалочка есть. Кататоническая.

– Что это за рыба и с чем ее едят?

– Ну это кататоническая Русалочка, – объясняю я. – Так я ее называю. Работы скульптора Анны-Марии Карл Нильсен, жены Карла Нильсена[94].

Ольга вопросительно смотрит на меня.

– У этой Русалочки хвост раздвоен, и она как бы сидит на поперечном шпагате, а в распахнутых глазах читается ужас от осознания, в какую цену обходится любовь.

Сестра кивком поощряет меня продолжать.

– Эта Русалочка, она почти безумна и словно бы по лезвию ножа идет, после того как отдала свой хвост. Самая печальная история о тех, кто сходит на землю в тщетной попытке спасти потерпевшего кораблекрушение моряка.

Ольга поддергивает свои длинные рукава и оттаскивает Игоря, готового наброситься на невесть откуда взявшегося маленького жирного пекинеса.

– Вчера я читала в «Семейном журнале»[95] ответы Тове Дитлевсен[96] на письма читателей, – вспоминает она. – «Женщина с разбитым сердцем перечисляет в своем письме все те жуткие вещи, что творил с нею ее муж. Она спрашивает: Дорогая Тове, мне нужно уйти от него? Нет, Вам нужно бежать! – таков был короткий ответ. – Именно бежать, если Вы еще в состоянии и не принесли свой хвост и всю навигационную систему в жертву страсти». – Ольга смотрит на меня с решимостью во взгляде.

– То есть мамочка считает, что мне необходимо встретить парня, который сможет выбить у меня почву из-под ног? – вставляю я.

Ольга раздраженно накручивает локон на палец:

– Да ни боже мой. Это уж точно последнее, в чем ты нуждаешься. Делать ноги – вот наше единственное спасение.

Я киваю и вспоминаю Вариньку, как она противится тому, чтобы ее носили на руках и на крыльях. Как ниоткуда не вынимает костей.

– Вот именно. А иначе слабость тебя одолеет, уступчивой станешь, потакать начнешь. И враз позабудешь все, на что ты сама способна, куда идешь и вообще, что надо следовать своим путем. – Да, сегодня сестра моя черна, будто финская смола, и на редкость проницательна.

На обратном пути мы заходим в «Каналькафе» и сталкиваемся с Толстухой Лолитой с Эльбагаде.

– Привет, – говорит она как бы между делом.

Толстуха Лолита больше не толстуха. Она принимала «Субстрал» и походит теперь на испанский подсолнух с таким же длинным стеблем и девизом «Месть сладка» во взгляде.

Некоторые люди, видимо, обладают способностью врастать в свое имя.

– Как дела? – с неохотой спрашиваю я.

Малиновые Лолитины губы вытягиваются в трубочку.

– Супер. Мы с моим парнем ждем в сентябре ребенка и вот дом купили в Клампенборге.

– Что ж, поздравляем! – рассеянно говорит Ольга. – А мы только что кота в мешке купили.

Игорь виляет хвостом, Лолита недоуменно глядит на Ольгу, а мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Румянец покрывает мою физиономию вплоть до самого пробора. Меня так и подмывает раздухариться по полной программе. Только вместе с сестрой моей. Тут как раз по мостику через канал дефилирует один из бывших Ольгиных ухажеров под ручку с новой пассией. Два свежеотглаженных личика. Оба улыбаются и проходят мимо, не замечая нас. Ольга дрожит всем телом, пока экс-воздыхатель не скрывается за ближайшим углом. Игорь лижет ей руку, а она осыпает парочку проклятиями.

– Черт возьми, умеют же мужики, не задерживаясь, так вот быстро двигаться дальше, – замечаю я.

– Да уж. Даже к вдовцу надо спешить на женины похороны и посылать ему взгляды, если хочешь, чтобы твою кандидатуру вообще рассмотрели. Ибо через неделю он себе новую отыщет. – Ольга знает, о чем говорит. Она встречалась с парнями из Рио, Ганы и Ставангера. И все они поначалу были просто-напросто поглощены ею. Однако все ее интрижки кончаются в Бермудском треугольнике, где поклонники беззвучно исчезают. Тонут в океане вместе с черными ящиками.

– Типичная ситуация. Стоит людям развестись, как они теряют двадцать четыре кило и начинают заниматься степом. Отчего не делать этого раньше, пока они еще вместе? – задаюсь я вопросом.

– Хм, ну, наверно, и я где-то поленилась, – отвечает Ольга и чешет Игоря за ушком. –   Очень сложно выдержать всю каденцию. Взять, к примеру, светло-коричневые сапоги, что ты мне подарила на день рождения в прошлом году. Первые полгода я над ними тряслась, как над новорожденным беби. Я их и смазывала, и мягкой тряпочкой протирала, и лужи стороной обходила.

Я киваю и замедляю ход.

– А теперь, через год, сапоги валяются где-то в углу со скошенными каблуками, соляными разводами, грязными голенищами и вздутиями от костяшек пальцев. Измочалены до неузнаваемости. Положа руку на сердце, мне как-то все равно. Я ведь на самом деле уже о новых мечтаю, в витрине сверкающих, – заканчивает тираду Ольга и смотрит на меня своими огромными глазищами.

– Точно, – тихо говорю я. – О паре, что еще не утратила эластичность.

– Ей-богу, сестричка, нам с тобой Вечную Любовь не встретить, пока мы с этой планеты не сверзимся.

Я закусываю губу. Если бы меня хоть кто-то заметил.

* * *

Впрочем, мир движется дальше. Вдову Мао арестовали по обвинению в участии в заговоре. Королева Маргрете держит речь в Ребильд Баккер[97] в День независимости США, но ее прерывают ребятишки из группы «Сольвогнен», с индейскими перьями на голове. А еще в моду вошли расклешенные брюки. Все это, правда, нас не особенно занимает.

У нас – свои любимые игры, у Ольги, Йохана и меня. Иногда и Мясникова Лили к нам присоединяется.

Путешествия во времени — это, конечно, классика. Скорее даже жизненно необходимая штука, если мы все еще хотим встретить Песнь песней. Именно теперь, когда джентльмены и ореструповская страсть исчезли, как утренний туман. Все ходят в одинаковых джинсах, а женщины во имя равноправия думают только о том, как бы перед ними не придержали дверь. Танцы с партнером противоположного пола ушли в далекое прошлое. А колористу к тому же невыносимо видеть засилье удушливого коричневого и оранжевого. Какое-то бесчеловечное сочетание тонов царит в большинстве жилищ, где обитает молодежь.

К счастью, ночной антураж в затуманенном табачным дымом «Эйфеле» великолепно подходит для путешествий во времени.

– Ревущие двадцатые, – таков выбор Ольги.

Еще бы – встретить молодых деда и Вариньку в Петрограде, пройтись в шляпке с лебедем по Конгенс Нюторв или спеть «Тоску» в Ла Скала на пике бешеной популярности оперного искусства. Умчаться прочь от нынешнего, смехотворного и шершавого десятилетия.

– А я бы хотел попасть в 1934-й, в тот день, когда Мармадюк обнаружил следы Несси, или в Мемфис 1931-го, где Лерой Карр[98] написал свой первый блюз для электрогитары, – бормочет Йохан.

Лили предпочитает настоящее, но это не подходит для путешествия во времени.

В течение ночи на стол ложатся и другие предложения.

– Арль в 1888-м. Я бы разлучила Ван Гога и Гогена. Уговорила бы Винсента сохранить ухо, пить поменьше абсента и продолжать творить, – рассказываю я.

– Типично для тебя, Эстер, – заявляет Ольга и заказывает еще по пиву. – Даже путешествуя во времени, ты решаешь чужие проблемы. Может, тебе и Французская революция по душе, или как насчет битвы при Дюббёле[99]? Алло, Луковичка, а для себя самой тебе вообще ничего не нужно?

– Нужно, конечно. Я хочу жить во времена, когда моя живопись будет считаться авангардистской… Хочу делить ателье с моей любимой художницей Ольгой Бознанской[100] или с финкой Хеленой Шерфбек[101] в период, когда она писала парящие портреты в 1912-м.

– Клево, – мямлит Йохан. – То есть «парящие» и «1912» – это здорово. Я бы присоединился. Только вот мне первого числа каждого месяца дома надо быть, а то пособия не получу.

Когда мы с сестрой моей бредем домой, на улице уже светло. Мы покупаем только что испеченный хлеб, а у нашего подъезда встречаем почтальона.

– Есть что-нибудь для меня? – спрашивает Ольга, она все еще надеется получить примирительное письмо от Франческо Альбы.

– Может, и для тебя, если ты Эстер.

Ольга с удивлением глядит на меня.

Я передаю конверт сестре. Сама не решаюсь прочесть вердикт.

– Тебя приняли в Академию! – восторженно кричит она.

«Ко всеобщему, включая и мое, изумлению», – так и хочется добавить.

– Я знала, я знала! – кричит Ольга и облизывает мне все лицо.

Себастиан

Я начинаю заниматься в Академии художеств в сентябре и поначалу мне даже не верится, что все это происходит со мной. В отличие от Ольги, я в своей группе старше всех. Первое время я очень смущаюсь, проходя через ворота Шарлоттенборга, но потом меня охватывает чувство абсолютного одиночества. Огонек гордости за себя весело горит в глубине моей души, но я никак не могу встроиться в нынешнее время. Я рождена быть несовременной. Фовистские дикие звери Янлова поставлены в угол, а колоризм клеймят за принадлежность к салонной эстетике. Зато вовсю пишутся политические манифесты и раскручиваются бесконечные видеоинсталляции. Талант ощущать вибрацию цвета всеми священными фибрами души и тела не ставится более ни во что. Прошли времена, когда можно было дать желтому, как моча, цвету петь свою песню.

Что до Палермской, то папа бо́льшую часть времени проводит в саду, где всячески холит и лелеет своих голубей. И раз в месяц он по-прежнему отправляет одну из птиц Свена, прикрепив к ее ножке письмо, обратно в Швецию. О чем друзья вот уж сколько лет пишут друг другу, знают лишь они двое.

Растительная жизнь папы доводит мать мою до безумия. И после очередного скандала она обращается в SAS и возобновляет свои полеты. О разводе и речи быть не может. Ева и Карл Густав, они вместе до самой смерти. Но вот прямо сейчас матери моей требуется улететь далеко-далеко.

Этажом ниже Варинька ведет себя все более и более эксцентрично. Как-то поздним утром я встречаю ее, когда она пешком возвращается с амагерского пляжа с лебедем под мышкой и следующим за нею Игорем, виляющим хвостом. Я даже чуть было не задаю ей очевидный вопрос, но тут замечаю, что лебедь уже неживой и я никогда не узнаю, каким образом он окончил свои дни. Я умолкаю и просто иду с ними вместе домой.

Повернув на Палермскую, мы видим сидящего посреди дороги отца Йохана с пустым бумажным пакетом. Все апельсины вывалились на землю.

Варинька качает головой, а Могильщик бурчит вроде бы какие-то ругательства в наш адрес, когда мы проходим мимо. Игорь тихонько рычит, и отец Йохана с трудом пробирается к себе.

Позднее в тот же день пол в Варинькиной кухне устилают ангельские перышки, а на плите, побулькивая, варится на малом огне суп. Над кастрюлей сияет паровой нимб. Или это колечки дыма от бабушкиной сигарки? Они у нее такой безупречной формы, что Варинька вполне могла бы выступать в соревнованиях по пусканию дымовых колец в элитном дивизионе.

Я выглядываю из окошка ее кухни. Апельсины по-прежнему валяются на дороге. Два из них раздавила проезжавшая машина.

– Ненавижу отца Йохана! – говорю я.

– Шел бы он в жопу! – отвечает Варинька. – Дьявол сам со своими разберется.

Я и не подозревала, что она может оперировать такими понятиями, как дьявол.

Но говорить об этом Варинька, разумеется, не желает. Она встречается с Сергеем на бегах – там появился новый грейхаунд по кличке Лудлов, которому прочат великое будущее.

* * *

Весной Ольга дебютирует, и дебютирует блестяще. Ее даже удостоили хвалебной рецензии в «Юлландс-Постен» за роль Флории Тоски, после чего она решает взять Варинькину фамилию. Сопрано Ольга Совальская. Это звучное имя вполне подходит какой-нибудь светской даме и напоминает мне о том месте, в котором я никогда не бывала.

За год учебы в Академии я написала целое море натюрмортов, портретов и пейзажей. На моем курсе полным-полно одетых в черное девиц в собачьих ошейниках. Девиц, что слушают Sex Pistols, рисуют граффити по ночам и презирают меня за мой взгляд на цветовую гармонию. Еще у нас учатся мальчики-интеллектуалы, которые считают меня закоснелой мещанкой, но сами пишут лишь итоговые контрольные работы, которые развешивают на стенах галерей вместо собственной живописи.

По средам мы по-прежнему рисуем крокус, что я обожаю. Но вот еженедельное обсуждение работ по пятницам после обеда в присутствии всех студентов-живописцев – это сущий кошмар. Всю первую половину дня я хожу с таким ощущением, будто у меня кишки завязали в узел, и, уж конечно, никому не рассказываю, что в свободное время пишу портреты домашних питомцев.

– Окей, Эстер, у тебя есть чувство цвета, но что ты при этом хочешь показать нам? Что ты на самом деле горишь желанием выразить своими пейзажами? – говорит мне профессор, не ожидая ответа.

Он уже направляется к двери, чтобы успеть на свой вернисаж, хеппенинг с разбитыми зеркалами.

Нет ничего хуже посредственности. Добро бы я была совершенно бездарна, без всякого намека на способности, тогда да, тогда я, может быть, и оставила бы свои мечты. Но быть заурядным, пусть даже и очень добросовестным художником, не знающим, куда двигаться дальше, и находиться при этом рядом с демонически вдохновенными талантами просто невыносимо. За выходные я стараюсь собрать себя по чертежам в надежде на лучшие времена для тех, кто нутром своим понимает, что дыхание красок на холсте достаточно красноречиво само по себе.

В свободное от учебы время я по-прежнему работаю в «Лавке художника». Теневой боксер, Сюрреалист и Альфа-самец спорят о том, как выстраивать плоскость картины и чьи работы – от Гойи до Трампедаха[102] – вообще следует коллекционировать.

– Палец в дерьме и глаз Богу, да за каждой работой мастера – тайна! Вам с вашими глубокими познаниями этого не понять, – кипя от гнева, говорит Альфа-самец.

Теневой боксер в слезах покидает магазин, а Сюрреалист грозится никогда больше не переступать порог этой лавки.

Несмотря на то что мне недостает навыков эквилибриста, я не сдаюсь и продолжаю предлагать свои работы на выставки под эгидой Союза художников.

Однажды, к моему великому изумлению, мою картину принимают к показу на выставке в Орхусе. По-вермееровски зеленые сосны на продуваемом штормовым ветром лиловом скалистом острове, с бледно-розовым небом и маленькой лазорево-голубой фигуркой на цыпочках слева на полотне. Картину отмечает рецензент, и грудь мою распирает надежда.

Мы с Ольгой отправляемся домой на Палермскую. У матери нашей двухдневная пауза, а потом она летит дальше. В кои-то веки они с отцом вместе сидят под августовским солнцем и пьют кофе в саду. По этому мотиву я уже, признаться, истосковалась. Голуби выпущены расправить крылья, они делают над нами плавные круги, на этот день родители мои заключили мир. Отец светится от гордости и за мою картину, и за сюжет. Мать моя, читая рецензию, тоже улыбается, и я жадно впитываю в себя ощущение радости и счастья.

– Ни в коем случае не суйтесь в Сёборг. Вы слышите? К тебе это тоже относится, – внезапно говорит моя мать. Она явно встревожена.

– И в маленькие помещения не заходите!

Мы с Ольгой отчаянно киваем и глядим на папу. Никогда не знаешь, как следует относиться к предсказаниям моей матери. Но так как у нас и в мыслях не было ехать в Сёборг, мы торжественно клянемся не соваться туда.

Следующим утром инкассатор телефонной компании КТАS Аста Хансен входит в телефонную будку на Магле Торв в Сёборге, чтобы забрать суточную выручку. Самодельное взрывное устройство разносит почти половину тротуара и уполовинивает саму Асту Хансен. Бомбист, которого в прессе называли Таинственный икс или Перевернутая семерка, действительно взорвал будку, а мать моя уже накануне знала, что это случится.

Впервые я встречаю Себастиана в Академии, в большом зале скульптуры, волосы и лицо у него заляпаны глиной. Он поднимает голову и бросает на меня быстрый взгляд.

В следующий раз я вхожу в автобус на Конгенс Нюторв. Он сидит в одиночестве на заднем сиденье, поглощает устрицы прямо из бумажного кулька и запивает их хересом из бокала, специально предназначенного для этого напитка. Потом он вытаскивает какой-то комикс и углубляется в чтение. Рядом с ним лежит книга о квантовой механике. Все пассажиры глазеют на него. И я в том числе. Меня до глубины души поражает, насколько ему плевать на то, что о нем думают окружающие.

Никогда не знаешь, чем закончится его выход или его реплика. Именно за это я и люблю его уже сейчас и едва могу усидеть на самом краешке кресла.

В детстве мы с Ольгой обожали одну игру. Надо было подобрать три карточки так, чтобы они составили целую фигуру. К примеру, водолаза, начиная снизу, с картинки с водолазными галошами, далее баллон с кислородом и, наконец, сверху – лицо в водолазном шлеме. Вуаля. Перед нами целая фигура.

Но лучше всего тем не менее было надевать на водолаза шапку охотника за пушным зверем, врачебный халат и ласты. Тогда чувствуешь себя счастливой, дурашливой и свободной, как во сне, когда вдруг обнаруживается еще одна дверь в стене, выход, которого раньше не замечала. Харпо, Чико и Граучо в одном лице.

В третий раз я встречаю Себастиана на рождественском празднике в Академии. И тут уже он не сводит с меня глаз. Мне выпадает один из лучших моих дней на этом фронте. Я вхожу в зал с высоко поднятой головой и прямой спиной, с мутоновой горжеткой на плечах и в высоких сапогах. Все глазеют на меня, в особенности Себастиан, и я чувствую себя избранной.

– Ты медвежечка, – шепчет он мне на ухо.

Откуда он знает, что именно медвежечкой я больше всего и хочу быть. Наконец-то! Оказывается, быть дородной – это красиво! Надо же хоть что-то заполнять собой.

Себастиан дает мне все, о чем я мечтаю. Он и сам-то огромный медведь из Вильсунда, что в Тю, с пшенично-золотистой гривой и глазами как два оливкового цвета лесных озера, в каждом из которых плавает малюсенький осенний желтый листик. Я не смогла бы смешать краски лучше. Мне остается лишь упасть на колени и благодарить судьбу. Я счастлива, что меня приняли в Академию художеств, я безумно рада, что обрела Себастиана именно здесь. Выходит, время чудес все-таки еще не миновало. «Милый Бог! Позволь мне удержать его, и больше я ни о чем никогда не попрошу».

В начале были слова. Я становлюсь Себастиановой Медвежечкой, и в первые январские ночи мы обмениваемся эпитетами, льющимися бессвязным потоком. Все у нас теперь общее, и мы беспрестанно хохочем. Я рассказываю ему о Вариньке и других моих родственниках, а когда он ночует у меня, мы смеемся до того заразительно, что сосед опять кричит за стеной: «Вы что там, гашиш курите?»

Тем не менее я сильно нервничаю перед первой встречей Себастиана с Ольгой. А вдруг я поблекну на фоне ее медовой красоты? Он только входит в прихожую, а сестра моя его уже обнимает. Что делать вовсе не обязательно. Того и гляди, она все лицо ему оближет. Впрочем, я знаю, это лишь для того, чтобы показать: мой дружок принимается в члены семьи. Однако же и Себастиан не падает в обморок перед ее божественной красотой. Новые трепетные серебряные струны звучат только на нашей с ним волне.

Неделю спустя я привожу его к нам на Палермскую. Мать моя предлагает напитки в гостиной. Наверное, она вспоминает, как сама выбирала себе в мужья лесоруба, ибо ведет себя точно шаловливый подросток. Папа тоже явно рад за меня.

«Луковка», – улыбается он мне глазами.

Себастиан рассказывает, как работает над своими скульптурами из бразильского мрамора, а еще о том, какой я, по его мнению, способный художник.

– А он датчанин? – звучит голос внезапно возникшей в дверях Вариньки.

Она показывает на Себастиана, который, улыбаясь, кивает. Между прочим, он вдвое выше ее ростом.

– Да, – говорю я, не в силах удержаться от смеха. – Себастиан настоящий датчанин. Только он ютландец.

– Еврей? – Варинькино лицо озаряется внутренним светом. – То есть еврей, как и моя мать?

– Нет, Варинька, он ютландец, понимаешь, из Северной Ютландии![103]

– А, ну-ну, я ни слова из того, что он говорит, не понимаю.

Себастиан с непоказным интересом расспрашивает Вариньку о ее молодых годах, проведенных в цирке Совальской, и на мгновение мне становится страшно: вдруг он затронет тему Вадима и бегемота. Ибо Варинька ясно дала понять, что не выносит вопросов на этот счет. Но еще до того, как у него может появиться повод спросить о том роковом вечере, она треплет его по щеке. Варинька сразу признала его.

Сердце мое колотится так, будто участвует в ривердансе на Принсессегаде, ведь оно встретило Себастиана. Он тоже пляшет, это какое-то божественное соединение Зорбы и Балу в одном лице. О, как он танцует, когда ему кажется, что я забавна и восхитительна! К счастью, это происходит часто. Он все время поражает меня – сел, к примеру, по ошибке в автобус с направлявшейся на экскурсию группой умственно отсталых и просто стал одним из них. А еще у него безумно воняют ноги.

– Скот на острове Фанё с ума сходит, стоит мне только носки снять.

По части самопознания ему нет равных.

Себастиан рассказывает, что читал немецких философов с циркулем-измерителем, чтобы не запутаться в немецких глаголах.

Его мягкий, обволакивающий шарм совершенно обезоруживает мою мать. Как в ту апрельскую среду, когда мы с Себастианом, взяв напрокат автомобиль, пригласили ее съездить в Мёлле, что по ту сторону Эресунна[104]. Ольга репетирует с оперным оркестром, папа на работе, но с нами Игорь, он лежит на заднем сиденье. На поездке настояла я, хотя мать мою идея поначалу не шибко увлекла. Зато мало кто сохнет по Швеции так, как Игорь…

Этот день вырезан из солнца и глянцевой бумаги. Мы с Себастианом и Игорем купаемся, хотя сегодня всего семь градусов. Потом мы обедаем в прибрежном отельчике и добавляем к морю шнапса, чуть ли не глаза им заливаем. Такой развеселый день выдался и совершенно замечательный.

– Юмор, – вдруг говорит моя мать на обратном пути.

На небо набегают несколько барашков, а Игорь перестает бить хвостом.

– Что бы мы делали, если б у нас не было юмора? – как всегда не без аффектации.

– Честно говоря, мать, мы ведь не из концлагеря возвращаемся. Заскочили ненадолго в Швецию, съели по бутерброду с селедкой.

Я ищу взгляд Себастиана, и наши улыбающиеся глаза находят друг друга в зеркале заднего вида. О, мой товарищ по играм со словами. Возлюбленный мой Себастиан.

Всю долгую весну продолжается праздничный банкет, и Себастиан по-прежнему не считает Ольгу первой красавицей мира, хотя она и снует по квартире едва ли не голышом.

Четырнадцать дней спустя Себастиан переезжает в квартиру в Кристиансхауне, и мы становимся неразлучны. Сие обстоятельство мы отмечаем первой совместной покупкой мебели. Речь об огромном, прозрачно-голубого, как керосин, цвета плюшевом диване, обнаруженном на блошином рынке. Себастиану пришлось просить четверых ребят из группы скульпторов помочь затащить его на пятый этаж. Замечательная голубая громадина, занимающая чуть не всю комнату, весьма подходит к океанически-зеленым полам и становится эпицентром нашей любви. Лежа на диване, Себастиан читает мне вслух «Падение короля»[105], мы и любим друг друга на нем, и празднуем, и отплясываем. Ольге же диван совершенно не по душе, и она засовывает между подушек недоеденные бутерброды с паштетом, так что они лишь через месяцы снова появляются на свет божий.

По воскресеньям мы с моим Медведем топаем на выставку художников, пишущих ртом и ногами, или загораем в Королевском саду и целуемся.

– Здо́рово, что ты надела это зеленое платье под цвет травы. Так что я могу наслаждаться видом весь день, – улыбается он кривоватой улыбкой.

– Краски на твоих картинах вибрируют, – шепчет он, заходя в зал живописцев только для того, чтобы поцеловать меня в затылок.

Другие студенты поглядывают на нас не без зависти. Себастиан, он нечто особенное в Академии. Стоит ему зайти в помещение, как там зажигается свет. А я – возлюбленная Себастиана, и статус мой значительно повышается. На меня смотрят с уважением. Если мой чокнутый возлюбленный случайно встречает в городской электричке венгерскую семью, он всех их притаскивает домой на обед. После чего мы уговариваем Ольгу спеть для них пару арий, если она в настроении.

Когда Себастиан не откалывает грубые куски с голубой гранитной глыбы, освобождая свои скульптуры от лишнего материала, он забавы ради читает книжки по астрофизике. Я бы хотела, чтобы они встретились с Филиппой. Он бы смог почувствовать и понять ее.

– Я рапсод[106]! – кричит он в ночь.

Как красиво и как музыкально. И все другие «академики» хохочут вместе с ним. Всем ясно, насколько он своеобразен.

Я погружаюсь в фоторастворитель Себастиана, и в любви сходит на нет прежняя Эстер. На сцену, облизываясь, выступает японская кошечка в кимоно, она сидит верхом на своем любимом и наслаждается каждым неторопливым движением и завтраком, который плавно растягивается на весь день. Та Эстер, со своими неуклюжими собачьими ногами и виляющим хвостом, изменилась до неузнаваемости. Неужели я всегда была соблазнительной красоткой? Наконец-то я покончила с прежней Эстер. Обрела свое подлинное «я». Стала броской и грациозной. Отыскала свою суть. Теперь у меня все по-иному.

Поначалу, рассказывая Ольге о Себастиане, я умалчиваю о самых безумных его признаниях в любви. Хотя она и не может не слышать ночные звуки нашей страсти в соседней комнате. Сдается мне, что пока ей недоступно понять многое из моей Песни песен. Ибо, хотя за ней и тянется длиннющий шлейф приключений на любовном поприще, все Ольгины воздыхатели все так же пропадают с ее горизонта через две недели после знакомства.

Мы с сестрой моей по-прежнему слушаем оперу в Королевском театре. Этой весной в городе гастролирует сопрано Биргит Нильссон[107]. Ольга буквально свешивается с балкона и впитывает в себя каждое движение настоящей мировой звезды.

– Ты видела интервью с нею в утренней газете? – шепотом спрашиваю я. – Биргит Нильссон живет на ферме в Сконе[108], сама убирает двор, доит коров и только потом отдается пению.

– Ш-ш-ш… – Ольга посылает раздраженный взгляд из-под нахмуренных бровей в мою сторону.

– Погляди, как Нильссон принимает овацию уже по четвертому заходу. Вот это мастерство, Эстер.

После того как я встретила Себастиана, проснулась моя тоска по свадебному платью. Я сливаюсь с этим волнующим душевным союзом, что заключается на сцене. Купаюсь в чувствах людей восемнадцатого века, выражаемых голосами, валторнами и виолончелью. Хотя и не могу повторить мелодию.

– Ну и что? – утешает меня Ольга, которой прекрасно известно об отсутствии у меня каких-либо музыкальных способностей. – Зато поют твои краски.

Мы вместе выходим после спектакля, но возле «Эйфеля» расстаемся. Я спешу вернуться в квартиру и оказаться в объятиях Себастиана на прозрачно-голубом, как керосин, ложе. Сестра же моя отправляется пьянствовать.

Следующим утром мне из телефонной будки звонит Варинька. Она обнаружила Ольгу валяющейся на тротуаре возле «Свадебных платьев от Бьянки», прямо под витриной с белоснежными лебедиными нарядами. Бабушка случайно проходила мимо по пути на автобус в Торнбю, где проходят собачьи бега, и рядом с нею трусил Игорь.

– Слишкам рамантишеская девушка! Слишком романтическая девушка, вся в деда, – бурчит Варинька в трубку.

Приходится нам с Себастианом садиться на велики, ехать на Амагерброгаде и буксировать сестру мою и ее ржавый мужской драндулет домой. Косметика размазалась по лицу, на щеке у Ольги застыла струйка слюны. Такое впечатление, будто она только этим утром вылупилась из мифологического лебединого яйца. Но даже в таком состоянии Ольга неотразима. Мед, янтарь и зеленые глаза. Меня это до жути раздражает.

Сережки и лапы

Могильщика выперли с работы. Застукали за кражей церковного вина и припомнили многочисленные жалобы вдов, которых он непотребно оскорбил на кладбище. На такие вещи приходской совет не может смотреть сквозь пальцы.

И вот теперь он оказывается без работы, что, вообще-то говоря, его вполне устраивает.

Приходится Грете преодолеть свой страх перед открытым пространством и поздними вечерами отправляться на велосипеде в почтовое отделение на Лионгаде. Единственная работа, на которую она может устроиться в эти времена. Могильщик тем временем наслаждается жизнью. Он раскошелился, купил мопед и не соглашается вернуть его, несмотря на Гретины слезы.

– Отец вроде бы собирается учиться, – бормочет Йохан у себя в подвале на Каттесунде.

На кого учиться – не вполне ясно. Кажется, на пастора, но, поскольку он даже реальное училище не окончил, эта идея почти сразу обращается во прах. Могильщик по большей части разъезжает на своем мопеде, забывая отзвониться жене. Или сидит дома в одних трусах и разглядывает себя в зеркале, пока Грета в вечернюю смену сортирует любовные послания.

Однажды утром она просыпается в их двуспальной кровати от того, что нечто острое впилось ей в пятку. Маленькая зеленая жемчужная сережка – вовсе не Гретина.

Могильщик, как водится, начинает отпираться.

«Разве Грета забыла, что он однажды подарил ей именно эти сережки, оказавшиеся теперь в их постели? Неужели она не может получше следить за своими вещами?»

Поскольку матери Йохана на Рождество и день рождения отродясь не дарили ничего иного, кроме кухонных прихваток, пара сережек наверняка отложилась бы у нее в памяти.

Отзвуки скандала разносятся по всему кварталу. Щедро бьется фарфор, а Вибеке заходится в таком душераздирающем плаче, что Игорь, к тому времени уже ставший пожилым господином, захлебывается в Варинькиной комнате бешеным лаем. И в кои-то веки раз бабуля моя решает вмешаться. Она берет с собой Игоря, проходит в открытую калитку и молча становится посреди Гретиной гостиной. Впервые на лице Могильщика читается страх, ибо Игорь, вздыбив шерсть, громко рычит, а Грета не собирается его успокаивать, поглаживая по спине.

И наступает переломный момент. Наконец-то Йоханова отца изгоняют из дома окончательно и бесповоротно. НАКОНЕЦ-ТО. Происходит смена замков, на чем настаивает Варинька.

– Это твой дом. Твое наследство. Причем здесь этот гад Хеннинг?!

И на свет является новая, незнакомая Грета. Она на полную мощь органных педалей исполняет теперь свои любимые псалмы, а Вибеке разрешается каждый день работать в социально-творческой мастерской, открытой муниципальными властями. В мастерской, где полным-полно своенравных ангелов. У каждого из них, как и у Вибеке, присутствуют дополнительные хромосомы и невероятная способность любить.

Грета с удовольствием ездит на работу на велике, ее наконец-то перевели в утреннюю смену на почте, а в свободное время она просто наслаждается покоем. Они с Вибеке даже навещают Йохана в Каттесунде, где пьют кофе с маковыми булочками из слоеного теста и с удовольствием общаются друг с другом.

Время чудес, выходит, пока еще не миновало.

* * *

В том году Игорь вырабатывает свою квоту в миллиард сердечных сокращений. Он больше не бегает по округе, а, тяжело дыша, валяется на наших постелях. Обычно на спине, разбросив лапы в стороны. В последнее время от него несет нечистотами, но хвостом он виляет все так же страстно, пусть и в уполовиненном темпе. Amorosamente, ma calando[109], – говорит Ольга.

Как-то вечером я оправляюсь на Палермскую заглянуть к Вариньке. И с улицы вижу, что в доме темно. Папа на острове, а мать моя парит в этот момент где-то в воздухе. Но Варинька-то в этот час обычно дома.

– Эй?

Входная дверь открыта, я угадываю ее силуэт на диване.

– Ты чего в темноте сидишь? – спрашиваю я и зажигаю в гостиной свет.

И тут обнаруживаю, что Игорь лежит у нее на коленях. Непривычно спокойный.

– Что случилось? Ему плохо?

– Лапы двигались как в замедленной съемке, а потом перестали, – говорит Варинька сломанным голосом.

Ох, таска-пичаль! Ох, тоска-печаль!

Она вдруг представляется такой маленькой. Маленькой бабулькой.

Игорь умер во сне. Он лежит с закрытыми глазами и больше не дышит. Его розово-красный язык свисает из пасти. Нет, это невыносимо. Он больше не станет летать в воздухе со своим неправильным прикусом.

Я не в силах осознать, что мы больше не сможем зарываться в его шерсть и ощущать поцелуи его шершавого языка. Я, так любившая впитывать в себя запах теплых подушечек лап сразу после его пробуждения. Филиппа, когда-то снимавшая с него блох для исследований под микроскопом. И Ольга, которую он, лежа на полу, обнимал и лапами, и хвостом, и всем своим поросшим коньячного цвета шерстью телом. Лицом к лицу. Да он просто-напросто был нашим дыханием, этот пес.

Я никогда не видела Вариньку плачущей, но в следующие четырнадцать дней она не открывала свою дверь.

* * *

Привыкнуть к мысли, что Игоря нет, долго не удается. Я все время слышу удары хвостом об пол. И только к середине июня становится немножко полегче. У Ольги свободный вечер, мы решаем поехать в «Эйфель». Себастиан в Испании и вернется только через пару дней. Вечер выдается светлый и теплый, в пивной к нам присоединяется Йохан. В «Эйфеле» так накурено, что даже недавно принятый на работу курящий бармен сидит на парадной лестнице:

– Не могу курить в таком дыму.

Ольга знает большинство посетителей и с воодушевлением составляет с Йоханом план нового турне.

Поздно вечером в ресторане внезапно появляется Себастиан.

– Так и знал, что вы здесь, Медвежечка. Я без тебя не могу, милая.

Я бросаюсь к нему в объятия.

Позднее, уже ночью он вступает в дискуссию о Хокинге с пьяным профессором из Института Нильса Бора, а Ольга обнимает за шею своего нового коллегу-бармена. Бедняга, он еще не знает, что ему предстоит.

В детстве Ольгу не требовалось стимулировать в отношении занятий на фронте искусств, в отличие от знаний в области спортивных единоборств. Тогда-то Варинька и посвятила ее в секреты русской техники рукоборства. Тем самым сестра моя удостоилась особой чести. Рука соперника с самого начала оказывается в железной хватке Ольги, и она так медленно, но верно дожимает ее, что у противника слезы на глазах выступают. И хотя руки у сестры моей длинные и тонкие, но, сдается, под кожей у нее не мускулы, а армированная сталь.

Русская техника действенна и в «Эйфеле», так что бармен вынужден капитулировать под аплодисменты посетителей.

– Ладно, с меня напитки для тебя, красавица, – говорит он, заглядывая в зеленые Ольгины глаза. – Совершенно бесплатно!

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке! – парирует она.

– Мыше… Что? – Он недоуменно покачивает головой в громком шуме зала.

Сестра моя начинает отплясывать на столе, но вскоре вступает в драку с несколькими гостями и дает самому навязчивому из них пощечину. Нас вышвыривают на улицу, а сестру мою – отдельно – еще и в другом смысле. Увольняют, в который уж раз. Хотя, говоря строго, она в этот вечер была не барменом, а гостем.

На улице выясняется, что колеса у Йоханова велика проколоты, так что Ольге приходится доставлять его домой по брусчатке на багажнике своего драндулета.

На самое глубокое дно тем летом мы опускаемся, когда Ольга врезается в слепого мужчину с собакой-поводырем, а прохожие сбегаются и орут на нас.

– Вы что, черт возьми, творите?!

Слепой оказывается тем малым, с которым я как-то встречалась. К счастью, в поднявшейся суматохе он меня не признает. Овчарка же, напротив, глядит на меня и виляет хвостом.

Мы возвращаемся в квартиру без каких-либо признаков усталости. Себастиан открывает пару бутылок, а сестра моя ставит на проигрыватель пластинку с симфонией какого-то немца, с весьма драматической партией литавр.

Йохан показывает нам свежие журнальчики из Шотландии, где камеру фотографа Вильсона Нельсона заело в тот самый момент, когда Несси показалась на поверхности озера. Себастиан участливо кивает.

– Звук приглушите! – Сосед колотит кулаками в стену. – Вы что там, гашиш курите?

– У меня клевая идея, как избавиться от этой, – говорит невозмутимо Ольга и показывает на жуткую скульптуру, которую Себастиану оставил его норвежский коллега.

Всем нам троим эта скульптура обрыдла до чертиков. Сестра моя устремляется к окну, открывает его и швыряет фигуру в канал. Та плюхается в воду с таким всплеском, что отзвук его разносится по всей улице. Археологи будущего станут с удивлением гадать, с чего бы эта штуковина оказалась на дне канала. А в ответе будет Ольга.

И только когда солнце забирается выше городских крыш, Ольга наконец засыпает. Она, точно хилый котенок, лежит на конверте от пластинки Перлмана и храпит.

Йохан, как всегда, слинял не попрощавшись.

А у нас с Себастианом сна ни в одном глазу, мы садимся на велики и отправляемся на прогулку в утреннем свете.

– Ты так красива, что мне как-то даже неудобно быть одетым, – шепчет он и, не снижая скорости, берет меня за руку.

В конце концов мы оказываемся в Торнбю, где проводятся собачьи бега, и когда гонки начинаются, ставим на Белую Молнию.

Ставка непостижимо идиотская. Мы встречаем Вариньку, и, услышав, какой выбор мы сделали, она от отчаяния трясет головой.

– Людлов! Вот на кого надо ставить! Эх вы, любители!

Белая Молния приходит к финишу через четверть часа после всех остальных. Но я на седьмом небе от счастья, ведь я стою рядом с любимым. Мы купаемся в океане любви, а Себастиан исполняет роль Чарльза Буковски.

В тот день, возвратившись домой на Палермскую, Варинька обнаруживает у двери Греты Могильщика. Трезвого и полного раскаяния. И Грета открывает ему.

Он совершил чудовищную ошибку. Сможет ли Грета простить его? Гретушка, Гретеночек.

Отец Йохана здорово изменился. Он теперь обладает ангельским терпением. Помогает Вибеке одеться и после мытья посуды массирует травмированную трамваем Гретину ногу. Покупает красные тюльпаны в цветочном магазине и держит свой ядовитый юмор при себе.

Гретино милосердие не знает пределов. Оно безгранично. Умение вот так прощать относится к самым большим ее талантам.

Теперь все хорошо. Как тогда, когда мы только повстречались.

– Улыбайся миру, – с легким сердцем советует Грета, когда я сталкиваюсь с нею у бакалейщика.

И тем не менее проходит всего два месяца – и улыбка ее мертвеет. Вибеке больше нельзя ходить в мастерскую. Могильщик сделал себе новые ключи и снова вершит все дела в доме. А Игоря больше нет, и некому защитить безвинных. Матери Йохана не везет в любви, а ему самому не повезло с матерью.

А что Вибеке? Она надевает Филиппины защитные очки, садится под Йохановой сосной и что-то напевает.

Маковая кровь и мышеловки

Первые два года в Академии не прошли, а промчались. За это время залы живописцев заполонили творения в стиле поп-арта, неореализма, а также рисунки для комиксов.

«Красные бригады» похитили итальянского премьер-министра Альдо Моро, а в Дании наконец-то поймали Бомбиста, когда у него в руках взорвалась трубчатая бомба и он лишился трех с половиной пальцев на правой кисти.

Лето подходит к середине, и мы с Себастианом отправляемся отмечать Иванов день к Валу[110]. Ольга уже стоит возле костра и машет нам. Она вернулась с гастролей с Ютландской оперой и сразу же узнала, что Королевский театр предполагает попробовать ее в роли Флории Тоски. С открытой бутылкой красного вина в руках сестра моя напряженно вглядывается в костер. Возможно, она уже входит в образ.

Себастиан сидит рядом со мной, он весь день замкнут в себе. Новая его скульптура пока что не выходит такой, как он замыслил. «Мой любимый – настоящий, вдохновенный художник», – напоминаю я себе.

Йохан появляется на час позже, чем мы договорились.

– Где тебя носило? – раздраженно спрашивает Ольга.

– Понадобилось больше времени, чтобы выспаться, чем я рассчитывал, – бормочет он.

Йохан здоров спать, ни дать ни взять варан.

Сестра моя начинает «Песню Иванова дня» высоким ясным голосом, однако публика вокруг подпевает не в такт. На другой стороне площади кто-то пытается вступить заржавелым голосом. Лишенная поддержки, Ольга кипит от гнева. Народ, по-видимому, не помнит изначальную мелодию с красивыми пульсациями и паузами, как ее исполняли во времена нашего деда.

– Мы омещанились, утратили дух нации, – бурчит Ольга и делает глоток из бутылки.

– Если б ты была премьер-министром, нас всех в приказном порядке упекли бы учиться играть на поперечной флейте, – ухмыляется Себастиан.

Я тоже смеюсь, потому что он прав, но еще и просто потому, что мой Медведь снова рядом со мной и к нему вернулось доброе расположение духа.

– Могу ли я пригласить вас на пиво? – Какой-то обрюзгший тип, случайно затесавшийся в нашу компанию, с восхищением заглядывает в зеленые Ольгины глаза.

Я поворачиваюсь к моей сестре и подмигиваю ей.

– Благодарим за приглашение, – отвечает она, измеряя его взглядом. – Нам бы лучше деньгами.

Потом она сидит возле костра, попивает виски и исполняет «Марио, Марио, Марио» из «Тоски» перед неким красивым поэтом с впалыми щеками. Наверняка она с этим парнем когда-то виделась. По мере того как ночь наплывает на Кристиансхаун, Ольга становится все нежнее и нежнее. Она начинает терять устойчивость и виснет на поэте.

Себастиан беспрерывно целует меня, и ближе к утру мы полностью сливаемся с ним в единое целое.

– У тебя самое прекрасное лицо в мире, – шепчет он и с силой прижимает меня к груди. – Медвежечка.

Чуть ли не самое замечательное в нем – это вильсундский акцент. Устоять перед его произношением просто невозможно.

Йохан беседует с какой-то девицей с красными волосами, а Ольга тем временем погружается в раздумья о своих черных нейлоновых чулках: не слишком ли коротко для них ее платье? Она полностью поглощена мыслями о своих красивых ногах кофейного цвета.

– Думает, видно, она – реинкарнация Билли Холидей, – шепчет Йохан.

– If you don’t leave me, I’ll find somebody who will[111], – улыбается примкнувшая к нашей компании Мясникова Лили.

Когда сестра моя вновь поднимает взор, обнаруживается, что поэт исчез. Как и почему он испарился, остается невыясненным. У Ольги на чулке даже стрелка поехала, и белая полоска предательски светится на черном фоне.

А что до бегства мужиков, то сама Ольга полагает, что она и сейсмолог, и землемер в одном лице. Она, дескать, может измерить глубину отступления с точностью до сотой доли миллиметра.

– Нет, черт возьми, я поеду туда! – заявляет она, всплескивая руками. В Ольгиной записной книжке полно телефонных номеров, замазанных черной тушью. Номеров, обладатели которых нанесли ей жгучую душевную рану, номеров, по которым она НИКОГДА больше не станет звонить. Однако под воздействием винных паров на Ольгу нисходит умение излучать рентгеновские лучи, и внезапно все номера возвращаются в читабельное состояние, готовые к набору. Осталось только найти телефонную будку.

– Don’t drink and dial![112] – пытаюсь остановить ее я, но ответа не слышу.

Ольга подымается и пробует взгромоздиться на свой мужской велосипед, хотя тот все еще не снят с замка.

– Это какое-то недоразумение. У него ведь поэтическая душа, он, конечно, почувствовал, будто я его отвергла. Надеюсь, он простит меня, если я сейчас приеду. – Сестра моя, сражаясь с замком, едва не падает.

– Ей-богу, ты страдаешь одной из форм спинного фетишизма, – бормочет со своего места у костра Себастиан. – Всю дорогу западаешь на мужиков, что поворачиваются к тебе спиной.

Я смеюсь в голос и гляжу на Йохана, который живет по совершенно противоположным принципам.

– Если свалишься с девушки, надо быстренько залезть на другую, иначе разовьешь в себе чувство страха, – говорит он и обнимает свою красноволосую подружку с крупными веснушками и торчащими вверх малюсенькими крысиными хвостиками. Она напоминает удивленного жирафа.

Тем не менее никто не в силах уговорить Ольгу отправиться домой и проспаться, раз уж она чего решила. Упрямая, как в детстве. Сколько соседей жаловались тогда матери моей, что ее взрывная, импульсивная дочь снова отделала их маленьких мальчиков железным совком, и все это во имя страсти. Фактически все ребята боялись Ольги, за исключением Йохана, который, судя по всему, восхищался ее темпераментом.

– Ну так и что, – возражала в таких случаях Варинька. – Пусть сдачи дают.

Повзрослев, сестра моя перешла на больших мальчиков, которых она, чаще всего уже приняв на грудь пяток «Золотых слонов»[113], от души дубасит под торжествующий клич: «Ты меня любишь!» или You’re gonna miss me?[114]

Другой из любимых ее трюков заключается в преуменьшении степени риска. «Может, зайдем к тебе просто так, без всяких обязательств?»

Последнее есть величайшая на свете ложь. Ольга хочет, чтоб ее обожествляли, но не решается отдать инициативу партнерам. Опыт в таких делах у нее плачевный, и потому она старается заманить их, делая вид, что не будет им в тягость. И потом, мужики понимают это отсутствие обязательств совершенно буквально. Вот и приходится ей месяцами мыкать сердечное горе горькое.

Костер совсем догорел, и Ольге наконец-то удается снять заржавевший мужской велик с замка. Merde!

Сестра моя успевает заскочить домой, стащить с себя чулки в прихожей и найти подходящую к настроению музыку. После чего она садится на велик и по неровной брусчатке Кристиансхауна через Книппельсбро[115] рвет к своему поэту с впалыми щеками.

Каким-то чудесным образом она добирается до цели своего путешествия в целости и сохранности, и в уродливом утреннем свете нажимает кнопку звонка, покачиваясь в своем коротком коктейльном платье, без трусов, но с пластинкой Равеля под мышкой. Concerto in G[116], полагает Ольга, поэт обязан послушать. К чему у того нет особого желания. Впрочем, она вполне может полежать пару часиков под его одеялом.

Поэт и все остальные ухажеры, едва ли помнящие, как зовут мою сестру, монотонной чередой допускаются в обитель Ольгиной души, прекрасной и чувственной, где во множестве звучат синицы и укулеле.

По большей части парням удается сунуть палец в реле, так что на следующие полгода она перестает светить. И тогда утешать ее приходится Йохану. К чему тот уже вполне привычен. В последний раз он проехал на велике через весь город в самую жуткую за весь год метель, чтобы спеть ей «Колыбельную для слона»[117], хотя полиция и не рекомендовала пользоваться в тот вечер личным транспортом.

* * *

Мой отец все больше времени проводит на острове. Филиппа постоянно возникает у родителей в памяти и разрушает семейную идиллию. И в такие периоды мать моя предпочитает обслуживать заморские рейсы, а папа, забрав с собой голубей, отправляется в шхеры.

Правда, он регулярно звонит и Ольге, и мне, чтобы узнать последние новости о моих живописных работах и успехах сестры в исполнении оперных арий.

– У голубей появился приплод, – рассказывает он, стараясь придать голосу больше бодрости.

Им со Свеном даже удалось увидеть на рыбалке редкого в тех краях белохвостого орлана, парящего в высоком небе.

– А еще зеленушки запели.

Здесь же, в Кристиансхауне, на углу по ночам слышны по большей части нестройные пьяные песни. Весна наступила.

Ольга мечтает жить в Париже. Желание это возникло у нее с той поры, когда она стала носить французские шляпки и посмотрела «Собор Парижской Богоматери» в Амагер Био[118]. И вот мечта ее близка к осуществлению. План состоит в том, чтобы попасть в состав стажеров и таким образом получить роль на французской оперной сцене. Одновременно она будет брать уроки для особо одаренных молодых исполнителей в Conservatoire de Paris[119]. А по-французски сестра моя изъясняется уже вполне себе прилично. С помощью Эллы Блюменсот она к тому же получила стипендию от фонда, поддерживающего молодых и подающих большие надежды оперных певиц.

Ольга и вправду уникальный талант, у нее в запасе много октав. Прядь ее медового цвета волос развивается, свисая на лоб в момент крещендо, и отплясывает под звуки ее голоса.

В последнее время она выглядит намного взрослее меня, хотя чисто формально я старше нее. В общем, она уже стала взрослой женщиной.

Но всем ли это видно? Надеюсь, суд не будет слишком беспощаден. «А эти что, действительно двойняшки? Да они ни фига не похожи!» И слышится мне шепот мира: «Есть те, что играют, и те, что таскают рояль». Чудо, что Себастиан видит меня совсем другими глазами.

Ольга пакует вещи, а мы с Йоханом сидим на постели и наблюдаем за ней. Себастиан уехал в Амстердам работать с какой-то голландской художественной группой. Я уже тоскую по его огромным башмакам в прихожей и едва заметному углублению на нашем прозрачно-голубом диване. А мне так хочется утонуть в его лесных озерах с упавшими туда листочками.

На самое дно чемодана Ольга отправляет заляпанную паштетом дедову Библию, сборники стихов и французские книги.

– Флобер и Пруст, это все-таки совсем другая интонация.

– Да ведь и у нас в Дании такие тоже имеются, – возражаю я.

– Окей, Ореструп, он никогда не устареет! Ну ты знаешь. Да и Йенса Петера Якобсена тоже вполне можно взять, – соглашается она и откусывает от бутерброда с паштетом. – «Маково-красная кровь течет в жилах ее», – цитирует она, а я закрываю глаза. И представляю, что и у меня в жилах течет чудесная маково-красная кровь. Хочу быть неотразимо прекрасной.

– Маковая кровь? Так она что, опием баловалась? – бормочет Йохан. И кровь маковых цветов чернеет у меня перед глазами.

– Нет-нет, не думаю… и вообще, Париж… – говорит Ольга и на время забывает о морфинистах любви. –   В любом случае Париж – это совсем другое дело, – поправляет себя она, ей не терпится оказаться в городе городов. Там, где решают обосноваться величайшие художники мира. Сестра моя, возможно, даже встретит саму мадам Каллас, когда дива выйдет прогуливать своего черного пуделя по Елисейским Полям.

Еще Ольге пообещали устроить ее на работу, чтобы заработать дополнительные средства на жилье и учебу. Она станет официанткой в Cha-cha-cha du Loup[120], популярном бистро, названном в честь вечнозеленого шлягера Сержа Генсбура, в самом сердце квартала Бастилия. Ольге самой надо раздобыть официантскую форму, но тут Варинька, что в высшей степени поразительно, предлагает пошить ей превосходную экипировку и настаивает на этом. Что меня сильно удивляет. Ведь, насколько мне известно, бабушка моя никогда ничего не шила с тех пор, когда латала цирковые костюмы в Санкт-Петербурге, а позднее вместе с карликами одевала Белоснежку. Однако черное платье и белый, точно слоновая кость, фартук оказываются готовы в последний момент и потому укладываются в чемодан сверху. Ольга даже не успевает примерить рабочий наряд. И вот она выходит за дверь и едет ночным поездом в Париж.

Сестре моей предстоит приступить к работе в Le Loup в конце месяца, а пока она, наверное, всю свою энергию тратит на репетиции. Временно Ольга снимает комнату в расположенной позади Сакре-Кёр квартире полицейского, женатого на ночной медсестре.

«Эти двое, вероятно, в основном пальтируются днем», – пишет Ольга в первом, отправленном авиапочтой письме, словно бы вымоченном в «Шанели № 5».

Дело в том, что в результате этого брака на свет появились пятеро пацанов со срезанными подбородками, а также дочка Клэр, с которой Ольга живет в одной комнате. Наверняка по ночам они хихикают по-французски.

Я же, если Себастиан в отъезде, подолгу брожу на ветру. Или же еду на велике до самой оконечности Амагера, чтобы унять тревогу на душе. Поля лежат, ощетинившись, а меня в отсутствие Ольги настигает ощущение пустоты. Я тоскую по бурным взрывам ее темперамента, ее восторгам, ариям и приступам бешенства, пусть даже рот ее никогда не закрывается на замок. Ловлю себя на том, что даже пуканья ее мне не хватает.

Йохан, которого я как-то встретила в городе, тоже как бы слегка сбледнул с лица. И уж, конечно, его настроения не улучшила новость, что весьма размытое фото, на котором Нэсси высунула голову из воды – событие, которого он так долго ждал! – оказалось фальшивкой.

К счастью, у меня есть Себастиан. Я встречаю моего могучего Медведя на Главном вокзале, и мир снова становится единым. Мы пропадаем друг в друге, когда я не пропадаю в «Лавке художника». Наше существование наполняют скульптуры и дорогущие пигменты для красок.

Когда я в Академии, глаза мои с удовольствием утопают в жженой охре и персидской сини, которые только и ждут, чтобы их смешали и пригласили на танец. Если мне удается избежать критики свитеров луковичного цвета, я, с измазанным красками лицом, иду домой, напевая и строя великие планы.

Вечером Себастиан готовит пасту и открывает бутылку белого вина. Целует меня, собираясь поплясать на диване, и, сдается мне, пребывает в полном ладу со своими фигурами. А еще он любит, когда я горжусь своими работами.

– Ольга сегодня звонила? – спрашивает он.

Я качаю головой. Нет, сегодня тоже не звонила.

Мы вообще пока еще по телефону с нею не общались.

Когда две недели спустя я наконец-то слышу голос сестры моей на другом конце провода, она безудержно хохочет.

– Она просто настолько отстала от жизни, – хихикая, говорит Ольга сквозь треск в телефонной трубке.

– Кто?

– Алло? – На линии шум и французские голоса.

– Oui.

– Кто?

– Варинька!

– Почему?

– Ты не представляешь… В первый рабочий день в Le Loup я надела ее униформу. И вдруг чувствую, сзади под подкладкой что-то твердое.

– Ничего себе… и что это было?

– Да она, черт бы ее побрал совсем, в подкладку мышеловку зашила!

Ольгин смех всегда разворачивается в нескольких частях. Сперва она хихикает, выпуская шептуна, потом следует заливистая искрящаяся волна, что предвещает громовые раскаты. Смех ее обволакивает меня, и я с головой окунаюсь в его поток. Хотя изначально чувствовала себя преданной ее молчанием и собиралась вспылить.

Мышеловка! Никому в этом мире Варинька не доверяет, а уж о французах с их извечным похлопыванием по заду новой зеленоглазой официантки и вовсе говорить не приходится. Однако мышеловки в качестве превентивной меры не годятся. Во всяком случае, в городе городов. Стоит только персидским кошечкам в зимних мехах потереться причинными местами о парижские мусорные баки в задних дворах, перед ними не устоять. Четыре недели спустя Ольга попадает в ловушку и влюбляется в некоего тромбониста из пятого округа.

Тем не менее с того дня Ольга всегда перед поездкой укладывает платье с мышеловкой в чемодан. Механизм временного воздержания в виде зубцов на гвóздиках – штука замечательная. Ибо всякий раз, когда Ольга одета в черное рабочее платье, все знают, что она находится на островке безопасности.

Увеличенные сердца и уменьшительные линзы

Тем летом я, что твой ботаник, изучаю пшеничную гриву Себастиана. Купаюсь в его нежности и северо-ютландском диалекте. Как-то утром в конце сентября мы на великах отправляемся в Клампенборг и бросаемся в волны пролива.

Выходя на берег, я замечаю, что у Себастиана все тело как-то странно покраснело. Он пошатывается, словно пьяный, и падает ничком на песок.

– Что случилось… что с тобой? – кричу я и падаю перед ним на колени.

– Мне надо немножко полежать, – говорит он чужим голосом. – Просто немного поспать.

Потом голова его склоняется набок, глаза лезут вон из орбит, а у меня в груди поднимается волна ужаса.

– Нет, любимый, не спи. Дыши, родной мой. Я только об этом тебя прошу! Дыши, пожалуйста!

«Он сейчас умрет! Милый Бог, помоги! Нет, это не должно случиться! Я же наконец-то нашла его. Милый Бог, я сделаю все, о чем бы ты меня ни попросил».

В отчаянии я озираюсь вокруг. Пляж пуст. Одежда наша лежит где-то далеко. Я никого не вижу, но и не решаюсь оставить Себастиана одного.

«Как положить его, чтобы освободить дыхательные пути? Как вообще делают искусственное дыхание? Какого черта я не научилась правильно это делать?! Он сейчас умрет, и умрет из-за меня. Вода была слишком холодная. А я захотела купаться».

– Проснись же, любимый. Дыши. Я позову на помощь!

«Нет!»

И тут вдалеке на пляже я вижу мужчину с собакой. Я кричу и размахиваю руками. Пес навостряет уши и бросается к нам, а его хозяин плетется за ним. Собака обнюхивает лежащего без сознания Себастиана, а я плачу, когда мужчина наконец-то подходит. Секунды не останавливаются, но это бег на месте. Мужчина же бежит через дорогу к ближайшему дому, чтобы позвонить в «Скорую», и теперь уже пес едва поспевает за ним.

Целая вечность прошла, прежде чем я услышала сирену. Себастиана кладут на носилки и относят в машину, а я устраиваюсь на переднем сиденье. Врачи сразу же приступают к работе, ставят ему капельницу и делают укол. Я нервно оглядываюсь. Глаза у Себастиана открыты. Водитель кладет мне руку на плечо.

Себастиана переносят в палату. Он то приходит в сознание, то снова теряет его. Его оборачивают в фольгу, чтобы тело скорее согрелось. Я касаюсь его красивых ступней, и с моих мокрых волос на фольгу падают капли. Потом медсестра просит меня подождать в коридоре.

– У него есть аллергия на что-нибудь? – спрашивает она.

«Господи, как много я все еще не знаю о нем! Милый Бог, сохрани его для меня!» Час спустя из палаты выходит врач. У Себастиана случилось переохлаждение. Температура его большого тела упала до тридцати пяти градусов. Но я могу войти к нему.

– Любимая, – шепотом произносит он и долго смотрит на меня.

«Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее…»

– Вечная Любовь, – шепчу я в ответ.

Оказывается, у Себастиана кардиомегалия, а увеличенные сердца, как ни странно, всегда находятся в зоне риска. Если он забудет принять лекарство, это может привести к фатальному исходу.

В воскресенье меня одолевает непреодолимое желание пойти в церковь Нафанаила и пропеть «Аллилуйя». Только не с этим плоским тупым ударением на А́ллилуйя, что ненавистно Ольге, а протяжно – Аллилу-у-у-у-йя, как в ходящей ходуном евангелической церкви в Гарлеме.

Через неделю я поступаю на курсы оказания первой помощи, но всякий раз, когда Себастиан возвращается позже обещанного, меня охватывает жуткая паника. А вдруг он вообще не вернется…

* * *

Себастиан воспитывался в детском доме в Вильсунде. Каково ему там приходилось, я не ведаю. У него нет ни дядюшек, ни тетушек, ни двоюродных братьев, которые могли бы мне что-нибудь рассказать о нем. Сам же он говорить на эту тему не желает, но по ночам часто спит с подушкой на животе. Бурого медведя дразнить нельзя, а то он может рассвирепеть. Но гневается он, разумеется, не на меня, а на те огромные фигуры, с которыми сражается в зале скульпторов. На сомнения, что, бывает, высовывают наружу свои безобразные рожи, хотя Себастиан считается одним из тех североевропейских талантов, за работами которых стоит внимательно следить.

Особенно часто он впадает в черную меланхолию, выпив красного вина. И тогда уж его не утешить, не помочь советом даже такому самозваному духовнику, как я. Единственное, что может излечить его от хандры, – это труба Чета Бейкера. Лишь она да еще медленный танец в гостиной успокаивают его.

Оказывается, много что может вызвать у Себастиана аллергическую реакцию: красное вино, чрезмерная забота о нем и советы, касающиеся его ремесла. И больше всего, может быть, мои сомнения в собственном таланте, сомнения, с которыми он не в силах справиться вдобавок к своим.

Такими вечерами мы ложимся раздельно, и сплю я скверно. Но следующим утром просыпаюсь от его поцелуя в затылок. Нет ничего более сокровенного, нежели лежать в этот момент к нему спиной. И принимать этот нежданный жест, не улыбнувшись ему и вообще ничем его не заслужив.

Наконец я поворачиваюсь и встречаю его взгляд. Пропасть в оливковых глазах Себастиана – бо́льшего счастья я никогда не испытывала.

Одним таким утром из дома звонит моя мать: у нее пауза между двумя полетами.

– Я знала, – говорит она взволнованным голосом. – Но она же меня не слушает.

Она — это Варинька, попавшая в аварию и чудом избежавшая нового покушения.

Мы с Себастианом, держась за руки, отправляемся на великах на Палермскую.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я Вариньку, стараясь скрыть озабоченность: она ненавидит, когда к ней проявляют участие.

Одна щека у нее закрыта огромным пластырем.

– Серединка на половинку. – Варинька посылает мне свой пеликаний взгляд.

Кто-то, по всей видимости, не закрепил как следует колесо автобуса, на котором Варинька направлялась в Торнбю на собачьи бега. Оно и отвалилось в самый что ни на есть час пик, автобус выскочил на встречку и врезался в ехавший в противоположном направлении автомобиль. Водителей машины и автобуса, а также пассажиров отправили в больницы.

Всех, за исключением Вариньки. Она практически не пострадала. Вот уж действительно Господу придется поднапрячься и собрать все имеющиеся в наличии силы, если он захочет лишить ее жизни.

Когда сестра моя не выходит на подмену на сцену парижской оперы, она по-прежнему работает в Le Loup. Мобильные телефоны еще не изобретены, автоответчики тоже малоизвестны, так что надо как следует попотеть, чтобы связаться с нею. Зато у нас есть камертон. Всякий раз, когда мы поднимаем трубку, в ней раздается красивое звонкое «А». Это для того, чтобы напомнить друг другу, что мы настраиваемся на основной для нас, современных млекопитающих, тон.

Время такое, что телефонные будки светятся, словно одинокие герои в темноте. Автомат работает? Хватит ли монет, чтобы послушать самый важный голос в течение нескольких, в буквальном смысле слова драгоценных минут? И всякий раз вроде как чудо происходит. Я не единожды видела, как Ольга сидит дома на Палермской, приклеившись к телефонной трубке, в надежде, что ее партнер по летнему флирту позвонит, как было обещано. Через пять дней ожидания ее длинные руки чуть ли не паутиной покрываются.

А вот в Париже ее саму не поймать. Она переехала и живет теперь в отдельной комнате в пансионе, в квартале Бастилия. Единственный телефон – внизу, у консьержки. Однако мадам в стеклянной клетке не с руки тащиться на третий этаж, чтобы позвать сестру мою к телефону:

– NON!

Приходится звонить в Le Loup. Когда сестра подходит к телефону, чувствуется, что она запыхалась.

– Привет, Луковичка! Я слегка в запарке. – На заднем плане слышатся смех, La vie en rose[121] в исполнении Пиаф и звон приборов и тарелок в кухне.

«Кроненбург» подается через стойку до глубокой ночи. Ольга работает молниеносно, хотя ей, конечно, требуется больше усилий, чтобы одновременно управиться с языком, напитками и пивными кранами.

– У меня до фига ботинок с пивом, – хихикает она.

Затем следуют хорошие новости. Сестра моя получила свою первую роль, роль Флории в «Тоске». Ту, что она уже пела на пять с плюсом в Дании.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – объясняет Ольга. – Знаменитая французская сопрано умерла во время репетиций в Париже. Подавилась фуа-гра, вот я и подсуетилась.

Первые рецензенты восторгаются:

«Совальская! Северная колибри поражает драматической нюансировкой, зажигательным тембром, теплотой тона и вибрато to die for»[122]… Merci!

В ту осень Себастиан пригласил меня в Краков. Он купил билеты на поезд и заказал трехдневное проживание в небольшой гостиничке в еврейской части города. Возможно, он заметил, что мне не слишком нравятся его частые отлучки, что мне необходимо отправиться на поиски приключений вместе с ним.

– Ты ведь обожаешь живопись Ольги Бознанской, милая. Вот мы ее картины и посмотрим.

Возлюбленный мой Себастиан, как всегда, горазд на сюрпризы.

Что бы я только не отдала за то, чтоб писать как Бознанская, которая в 1894 году создала «Девочку с хризантемами» и которая всю свою жизнь пользовалась глубочайшим уважением среди критиков и коллег. Я бы отдала за это все, все, кроме Себастиана.

Только бы я смогла перестать измерять температуру его чувств в течение всего дня. Эти его скачки настроения подтачивают мои силы.

– У тебя все в порядке? – Сколько раз я жалела, что не умею оставлять этот вопрос при себе. Сколько раз хотела язык себе откусить. Себастиан может ходить мрачным и молчаливым весь день, но потом вдруг выбирается из своего тайного внутреннего ландшафта и обволакивает меня вниманием, светом и праздничной атмосферой. Большие кружки холодного пива подаются на столик в каком-нибудь укромном местечке, и мы заводим беседу с польскими художниками и пьяными профессорами краковского университета. Вокруг нас все сияет, пока мы не засыпаем в объятиях друг друга под звуки исполняющего клезмерскую музыку еврейского оркестра, главную партию в котором играет совершенно сумасшедший носовой кларнет, умолкающий только под самое утро.

* * *

Сестра, ступай осторожно[123]. Под постелью – гранаты, а в простынях – полевые мины. Ольгин хахаль из пятого округа переехал, не оставив нового адреса. Возможно, это ее телячьи нежности доконали его. Именно здесь большинство тромбонистов проводят красную линию.

Исцеление после разрыва занимает четыре месяца и продолжается с помощью включенных на полную мощность проигрывателя Каллас и Перлмана. Ровно до того дня, когда Ольгина консьержка не начинает угрожать сестре моей вышвырнуть ее за ворота, если Мадам Баттерфляй и Ицхак П. не будут сняты с диска tout de suite[124]. И слезы наконец-то иссякают.

Ольга вновь готова отдать кому-нибудь свое истерзанное сердце. Оно походит теперь на неправильно вышитую подушечку с каким-то бешеным наметочным стежком вдоль и поперек.

Но вот Пьер, которого она вскоре встретила на банкете по случаю оперной премьеры, обожествляет ее бельканто. Oui, он кинооператор. Oui, он умеет снимать нуар, танцует аргентинское танго и к месту и не к месту цитирует Рембо. И первые недели пробки от шампанского салютом взлетают в потолок Le Loup.

К сожалению, пару месяцев спустя выясняется, что у Пьера что-то не в порядке с оптикой. Он как-то неправильно вставил свои линзы, и все вокруг него уменьшилось в размерах. В том числе и Ольга. По прошествии полугода знакомства Рембо и танго исчезают из его репертуара. И сестра моя скукоживается в глазах Пьера до миниатюрной модельки в соотношении один к ста.

В один прекрасный день Пьер решает перебраться в Канны, где его ждет высокооплачиваемая работа в рекламном бюро. Сестра моя смущена, даже скорее разочарована тем, что Пьер вот так запросто уходит из художественного кинематографа за-ради какой-то убогой рекламы. Но хотя Ольга уже сделала себе имя в Париже, она все же начинает изучать, есть ли какие возможности для сопрано на южных французских берегах.

– По ночам мы будем купаться в Средиземном море и снова станем до утра пить шампанское, – стрекочет она, точно маленькая цикада, в телефон.

Однако показатели внутреннего сейсмографа внушают ей некоторые опасения. Она замечает, что на самом деле не вписывается в планы Пьера на будущее.

– Он, всякий раз когда обещает, что наши отношения просто-напросто примут иной увлекательный оборот, чересчур педалирует голос.

Пьер переезжает в Канны, захватив свои уменьшительные линзы.

– Я работаю круглые сутки.

– Cherie, в следующий четверг не приезжай.

– Non! Мне надо побыть одному.

– А почему бы тебе не сходить в город с кем-нибудь из оперного хора?

– Нужно научиться не зависеть ни от кого, – говорит он во время их ультракоротких разговоров, когда Ольга звонит ему.

Вернувшись в одиночестве в Le Loup, Ольга в своем платье с мышеловкой сидит под полосатым навесом нежной парижской ночью и пьет шампанское бокал за бокалом, ожидая звонка от Пьера. Точно птичка у пустой кормушки.

Она старается перетерпеть почти полное отсутствие внимания к собственной персоне. Затягивает пояс так сильно, что едва может дышать. Что, наверное, и в самом деле не так-то легко, если росту в ней стало всего один и семь десятых сантиметра, и она даже не в состоянии увидеть свои ноги.

Поскольку сестра моя ни о чем не просит, Пьер время от времени объявляется.

Но в конце концов этого оказывается слишком мало. Как-то он приезжает в Париж на выходные, и Ольга с оголодавшим по прежним временам сердцем, стоя на берегу Сены, грозится прямо сейчас броситься в сверкающие на позднем летнем солнце воды и рычит на Пьера. И чем сильнее она впадает в отчаяние, тем быстрее выветривается восхищение из его глаз. Теперь Пьер смотрит на нее как на каждую вторую женщину в уличной толпе, а не как на неотразимую femme fatale с далекого севера. Непостижимо.

Всё, Ольга больше не может быть в Париже ни минуты. Она начинает действовать, берет больничный в Le Loup, объявив, что подхватила корь, и бронирует дорогой авиабилет до Копенгагена с прилетом вечером того же дня.

– Заберите меня в аэропорту, – плачет она в трубку.

Себастиан работает в Швеции, но мы с Йоханом садимся в автобус до Каструпа.

И вот сестра моя томится за спинами таможенников в ожидании, пока чемодан с ее драгоценными пластинками и шляпками покажется на специальной ленте для клюшек для гольфа, детских колясок и прочих хрупких вещей. Мы видим, как она с размазанной по всему лицу черной тушью машет нам из-за стеклянной перегородки. Я никак в толк не возьму, зачем она пользуется тушью, если та не водостойкая. Сколько ни наклоняйся, никакая краска не выдержит такого мощного потока слез, в которых постоянно купается ее лицо.

Ольга уже на взводе. Ей хочется к нам, в зал прилета, и причем немедленно.

– Придется еще подождать, – извиняющимся жестом она показывает на часы после двадцатиминутного ожидания.

«Я стою у “Багажа нестандартного размера”», – пишет она на клочке клейкой бумаги и присобачивает его к стеклу. В ответ Йохан быстро царапает на автобусном билете: «Спокуха! Мы ждем под “Друзьями нестандартного размера”».

Выйдя наконец-то к нам, сестра моя обнимает меня и Йохана и ревет в голос. Дома в нашей квартире она плачет сладкими портвейновыми слезами и снова и снова перечеркивает имя Пьера в своей записной книжке, а Йохан все это время просто смотрит на нее.

Я же, никому об этом не говоря, чувствую облегчение оттого, что все эти испытания не выпали на долю моего сердца.

Когда Себастиан в отъезде, я сплю в его рубашке и беспокоюсь, не получая весточек от него. Сильные, хоть и не слишком, приступы паники овладевают мною, когда он уезжает на долгий срок, и в течение этих дней я лишена возможности прижаться к его груди.

Ольга извлекает из чемодана свои любимые пластинки, в отличие от многих других пассажиров, берущих с собой салфетки фирмы Kleenex. Ее музыкальные носовые платочки – Мария Каллас и Ицхак Перлман – идеальное средство, чтобы утишить отчаяние из-за того, что Вечная Любовь столь жестокая обманщица. Она стоит на подоконнике пятого этажа в одних трусах и швыряет ноты и бутылки в воды канала.

* * *

Весной того года мы с Себастианом заканчиваем Академию. Многие обратили внимание на североютландского скульптора и его грубые фигуры. Для меня же это время было каким-то странным. Чуть ли не пугающим. Чему я, собственно говоря, научилась, кроме того, что мое художественное видение ни в какие ворота не лезет и мне надобно стыдиться его? К этому я, по большому счету, и так уже была готова.

Когда-то я мечтала лишь о том, чтобы меня приняли в Академию и я могла писать в легендарных ателье Шарлоттенборга в халатике и с колонковой кистью в руке. Теперь же, покидая его, я ощущаю лишь облегчение. Не этим людям определять, правилен ли мой взгляд на цвет и краски.

А лучшие воспоминания об этих годах – что Себастиан тогда оказался в зале скульптуры. И увидел меня.

Мы решаем отправиться на папин остров и провести там все лето. На сей раз мы едем небольшой компанией. Ольга, в результате дьявольских трюков Пьера с линзами, все еще представляет собой свою же миниатюрную копию. Ей просто необходимы лундеманновские овцы, теплые папины скалы и погружение в великую купель Господа. Йохан берет с собой Вибеке, чтобы она побыла вдали от дома и отдохнула от родителей. Мы даже Мясникову Лили приглашали, но она взяла интеррейловский билет на поезд в Грецию, где собирается купаться нагишом. Мать же моя где-то на полпути между Нью-Йорком и Сан-Франциско. В надежде, что в этом свободном полете боль от ухода Филиппы покинет ее.

На пристани папа встречает почтовый катер вместе со Свеном и Лиль. Мой отец отпустил щетинистую седоватую бороду. Она старит его лет на десять, но в то же время кажется, будто нынче он обрел свое настоящее лицо. В этом и заключены все папины интенции, интенции мирного и спокойного островитянина с морщинами, напоминающими трещины в скалах.

Папа долго держит меня и Ольгу в объятиях, крепко прижимает нас к себе и не хочет отпускать. Он стал как-то странно кашлять и дышит небольшими короткими глотками, словно через соломинку. Внезапно меня охватывает страшная мысль, что он больше никогда не вернется в Данию. Этот великий наставник голубей.

Жаворонок, однако, приземляется, горчично-желтые поля лежат покуда хватает глаз, а голуби моего отца принесли потомство, заботиться о котором он поручает Вибеке. Свет падает в воду и ослепляет нас. У пристани раскачиваются лодки и катера. Позднее Свен выходит в море ставить сети.

Не исключено, что помогли Ольге в то лето унаследованные мною от Филиппы мощные увеличительные стекла. В уничижительной оптике Пьера в ней все еще лишь один и семь десятых сантиметра росту. И папа вынужден положить сестру мою в карман и тем утолить ее любовные печали.

Йохан ходит с нею по острову прогулочным шагом или рыбачит вместе со Свеном, а Лиль с Вибеке тем временем ловят сетью крабов. Среди прибитого к берегу леса Себастиан обнаруживает несколько крупных стволов, из которых теперь вырезает фигуры. Он полностью пропал в своих новых тотемных животных и примитивных лицах, появляющихся на свет из дерева.

Сама же я начала новую серию картин. Как всегда, я пишу портреты Себастиана, но еще и делаю на скорую руку цветные наброски доверху наполненных свежевыловленной треской рыбацких лодок и катеров, что причаливают к берегу каждое утро. Роскошный шведский стол из рыбы с глазами, плавниками и отбивающими о палубу четкий ритм хвостами. Мотив, поющий в светло-голубом, как аквамарин, и холодном кобальтовом, с маленькими бело-желтыми жемчужинками вдоль плавников. Йохан одобрительно кивает, а любопытная Вибеке пробует на вкус краски на моем мольберте, слизывая их с указательного пальца. И вскоре очки у нее становятся вишневого цвета.

Это лето, с точки зрения живописи, одно из самых моих удачных. Я свободна от удушающих любой эмоциональный и профессиональный порыв объятий оценок и суждений академических знатоков и варьирую краски и цвет по своему усмотрению. Работаю быстро и уверенно. Ставлю на карту все, что имею за душой, не боясь испортить сделанное одним неверным движением. Вот она, тайна, скрывающаяся за любой хорошей живописной работой.

Я мечтаю о больших полотнах и участии в выставках по возвращении в Копенгаген. Папа посматривает на мои наброски и кивает. Себастиан тоже подходит и обнимает меня за талию.

– Как думаешь, смогу я претендовать на персональную выставку? – спрашиваю я и прижимаюсь к нему.

– Конечно, сможешь. Ты конкретно сильный мастер.

– Слушай, а сколько мне просить за мои работы? Это сложный вопрос. Вот, к примеру, за эту, – говорю я и указываю на картину с попавшими в шторм двумя бирюзового цвета рыбацкими катерами. – Я не уверена.

Себастиан с удивлением глядит на меня:

– Так сколько мне взять за нее? – повторяю я.

– Ты можешь взять аспирин, утро, полдень и вечер, – хохочет он. За это я тоже люблю моего ютландского Медведя, за то, что он знает Сторма П[125].

И все-таки беспокойство проникает мне в душу. Никак, ну просто никак не могу я перестать всю дорогу спрашивать, что мне делать. А Себастиан ненавидит сомнения.

Я никого в это не посвящаю, но тем летом мне здорово помогает то, что Ольга резко снизила свою активность. Так что я могу сосредоточиться на своем и не думать о ее эквилибристических номерах. Не надо сидеть на трапеции и поддерживать сестру мою наверху, когда она нюни распускает. Ольга бродит по острову вместе с лундеманновскими овцами, которые все так же толпятся вокруг нее и блеют от восхищения.

Вечером нам подают на ужин свежевыловленную Свеном форель, которую Лиль поджарила на гриле. Потом мы располагаемся за садовым столиком, откуда открывается вид на море и скалы. Вибеке сидит на коленях у Йохана, а Себастиан обнимает меня за плечи. За беседой мы опустошаем энное количество бутылок вина, после чего Ольга начинает напевать.

Но, несмотря на эту гармонию, у меня внезапно появляется ощущение, что именно сейчас мне жутко не хватает матери моей и Филиппы. Моей вечно пахнущей летом матери и моей старшей сестры, могила которой на здешнем кладбище утопает в цветах. Тех, что посадил для нее мой отец.

Бывает, ночью мы сидим в теплом молчании и прислушиваемся к звукам острова. Звукам волн, листвы в березняке и хлопанья голубиных крыльев в воздухе. И только когда августовское небо начинает светить мягкими темными тонами, мы покидаем остров. И только тогда Ольга заново принимает крещение и забывает об уменьшительных линзах оператора. И возвращается к своим изначальным размерам – один к одному.

* * *

Сестра моя достаточно нахлебалась. Слишком уж много воздыхателей бесследно исчезли из ее жизни, не попрощавшись, да даже слова не сказав. «Я завтра позвоню», – так говорят они, и больше от них ни слуху ни духу. Неужели нельзя хотя бы дверь поплотнее закрыть?! А то сквозит.

Вернувшись в Копенгаген, она решает обратиться к психотерапевту, чтобы рассчитаться с прошлым. Репетиции «Травиаты» в Париже начинаются только в конце ноября.

Адриан Хольст умен и заботлив. Он учит сестру мою различать слова и дела.

– Обращай внимание на то, что мужчины делают, а не на то, что они говорят, – наставляет ее он.

И уже после пары сеансов Ольга чувствует, что преисполняется новых сил. А еще что ей следует открыть карты. Может, что-то особенное происходит в кабинете психотерапевта?

В самом начале Адриан объясняет, что это классическая реакция: пациент влюбляется в своего врача. Однако после еще пары консультаций он вынужден признать, что права она. Ольгино существо тоже поразило его до глубины души.

– С тобой я хотел бы провести остаток своей жизни, – шепчет он. – Вот только развестись мне надо, и тогда мы будем вместе.

Хотя каждый сеанс и стоит целое состояние, томимая любовной тоской сестра моя посещает Адриана несколько раз в неделю в ожидании, что он все-таки разъедется с женой. Она обожает этого чувака. Даже перед его бордовыми замшевыми туфлями, вечно припаркованными у двери в кабинет, устоять невозможно.

– Он невероятно трепетно относится к своему браку, – поясняет ситуацию Ольга.

Это так красиво вписывается в Песнь песней и все Ольгины представления о мужской любви. Пусть даже речь идет о любви к другой женщине.

– Он называет свою жену «моя супруга Лоне». Вот это слово «супруга» говорит о том, с каким уважением он к ней относится.

– А может, это просто потому, что «моя жена Лоне» звучит по-дурацки? Ты об этом не задумывалась?

Когда она тупит, у меня сразу возникает желание двинуть ей как следует под дых.

Зеленые Ольгины глаза, однако, сверкают, точно северное сияние под кайфом.

– Да ты в этом деле ни хрена не смыслишь.

Она уже готова дать мне пощечину, но вместо этого дважды хлопает дверью и стремглав летит вниз по лестнице.

И наконец случается невероятное. За неделю до возвращения сестры моей в Париж.

– Адриан разводится!

Она не без злорадства смотрит мне в глаза.

– Моя старая подруга по консерватории сообщила эту новость. Та, арфистка, которая его рекомендовала.

– Ага, опять она, – говорю я, чуть помедлив.

– Ну и что? Он не звонил, Адриан?

– Нет, пока не звонил. Наверное, подождет пару дней, а потом свяжется со мной. Из уважения к жене. Он человек благородных манер! – возражает Ольга.

Но если чего и следует занять сестре моей, так это терпения. В тот же день она звонит секретарше Адриана и записывается на срочный прием.

Она едет через весь Копенгаген, изо всех сил нажимая на педали велосипеда и дрожа всем телом под жутким ливнем.

Адриан Хольст открывает дверь в кабинет, светясь, точно букет желтых нарциссов.

– Ты разводишься? – спрашивает она задыхающимся голосом.

– Да, – улыбается он и принимает ее промокший плащ, – я встретил одну женщину в Биркерёде, и мы решили жить вместе.

Он говорит спокойным теплым голосом, но ничего при этом не объясняет.

Заикаясь, но сдерживая рыдания, Ольга посылает его куда подальше и выскакивает из кабинета. Она успевает подхватить свой русалочий хвост и нетвердой походкой выйти в ливень, и только тогда слезы начинают потоком литься на брусчатку. Ниже падать ей уже некуда. Но Хольст прав в одном. «Обращай внимание на дела, а не на слова».

На следующий день Ольга, что твой Шива, возвращается и пробирается в подъезд, когда на улицу выходит кто-то из жильцов. Она садится на корточки у двери в кабинет психотерапевта и мочится в бордовые замшевые туфли Адриана.

Свадебные картины

В центре копенгагенского магазина «Лавка художников» между французским бирюзовым и марсово-красным на коленях стоит Себастиан. Он только что предложил мне руку и сердце, и в груди у меня зазвучал органный концерт. Теневой боксер и Сюрреалист с изумлением глазеют на происходящее, но я не стыжусь своих слез. Это слезы радости, ведь Себастиан выбрал меня!

«Как ты красива, моя Медвежечка! Даже реки не могут смыть мою любовь…»

Время чудес не прошло.

Какое-то время я держу сватовство Себастиана при себе. Потому что хочу без помех слушать орга́н и пробовать счастье на вкус, и еще потому что Ольга в этот момент закрылась от всех в угольном подвале.

И вот как-то утром я в одиночестве заглядываю в «Свадебные платья от Бьянки», чтобы перещупать все наряды. Многие метры белой, словно слоновая кость, тафты, плотного шелка, французских кружев и легкого тонкого тюля.

– А где твоя сестра? – спрашивает Бьянка, оглядывая меня с подозрением.

В уголке рта у нее пара булавок, и она явно чувствует какой-то подвох.

Да я и сама всегда думала, что Ольга первой пойдет под венец. И чувствую себя вроде бы как виноватой в нарушении иерархии.

Но тут Бьянка врубается.

– Так это ты замуж выходишь? И кого же ты себе в женихи нашла?

Я открываю портмоне и показываю ей фотографию Себастиана.

– И где же ты такого отыскала? – изумляется она.

Она, наверное, и представить себе не могла, что я, Ольгина сестра, сумею оторвать себе такого божественно красивого мужчину.

– Это он нашел меня. В Академии художеств! – отвечаю я, против обыкновения, сгоряча.

– Ах вот как. Ну, я не знаю, что ты хочешь подобрать, но надо будет посмотреть, смогу ли я заказать несколько моделей размера XL. У меня платьев таких размеров в наличии не бывает.

Ну уж нет, куплю себе свадебное платье в другом месте.

Мать моя тоже изумляется.

– А что Ольга говорит? – первым делом интересуется она.

Но потом обнимает меня. Она рада, что именно Себастиан станет частью нашей семьи. «Ну, теперь Эстер устроена», – так, возможно, думает она. На случай если других претендентов не объявится.

Ольга, судя по всему, никакой горечи от поражения в свадебной гонке не испытывает. Просто облизывает мне все лицо и говорит: «Я знала. Поздравляю, дорогая!»

Варинька отправляется с Сергеем играть в бинго в зале «Каструп» и ничего вдохновляющего о замужестве не высказывает.

– Как прекрасно, – шепчет мне с острова папа. Ему не терпится подвести меня к алтарю.

* * *

Что до живописного фронта, то я начинаю серию картин о свадебных церемониях. Писать на эту тему в Академии строжайше запрещено. На все времена. Так же, как и изображать домашних любимцев.

После окончания Академии я, пользуясь тем, что Ольга бо́льшую часть времени проводит в Париже, работаю в ее комнате. Где освещение лучше.

Как и всегда, я сосредоточиваюсь на игре цвета и взаимодействии красок на холсте, однако эксперты по-прежнему объявляют такую живопись мертворожденной, так что колористам приходится влачить жалкое существование.

Я решила назвать выставку I DO![126], если, конечно, мне вообще когда-нибудь удастся найти галерею, которая захочет разместить мои картины. На нынешний момент перспективы выглядят весьма туманными, ибо все приносят клятву верности постмодернистскому минимализму. Счастливой радостной пустоте.

«We are on a road to nowhere»[127], – весело распевают Talking Heads.

Все, кто еще продолжает мечтать под рогом луны, загнаны в жуткие условия. Сюжеты с невестой и женихом неминуемо подвергнутся уничижительной критике, а то и вызовут ненависть в Шарлоттенборге. Впрочем, мне это безразлично, ибо я выхожу замуж за Себастиана. Я захожу к старьевщику и покупаю фото незнакомых мне молодоженов девятнадцатого столетия в черных свадебных платьях с высоким воротником и с напряженной, серьезной миной на лице. На одной из них жених надел шляпу с высокой тульей и поднял брови, наверное, для того, чтобы не выглядеть ниже невесты, у которой уже в этот момент на лице написано – в доме все будет решать она.

На фото из моего собственного собрания изображены папа со своей Евой, то есть Вечная Любовь под золотыми куполами храма Александра Невского на Бредгаде. Варинька с дедом сделать свадебную фотографию так и не сподобились, поэтому я использую пожелтевшую карточку с лебединой шляпкой, где они стоят перед церковью Вознесения Господня в Петрограде. По памяти я воспроизвожу свадебную фотографию Греты и Могильщика, пресловутую зимнюю свадьбу – и старательно переношу на полотно все трещинки на стенах копенгагенской Ратуши.

Себастиан теперь временами работает в Италии. Итальянцы тоже разглядели его талант. Особый восторг вызывает у них его новая работа – формации из необработанного мрамора, – и он надолго пропадает в Каррарских каменоломнях. Но хотя Себастиан может отсутствовать неделями, он всегда возвращается домой, ко мне. Звонит он не каждый день, но зато делает мне сюрпризы в виде итальянских духов и нарисованных от руки почтовых открыток с фразой Ti amo, ragazza[128]. Возлюбленный мой Себастиан. Наилучший для нас расклад: пусть он себе работает, а потом возвращается, исполненный тоски по мне, ровно как тот морской офицер, за которым мы с Ольгой были замужем много-много лет назад. Но как же нелегко его отпускать.

По завершении истории с психотерапевтом сердце сестры моей нуждается в отдыхе. Ей необходимо взять паузу в бесконечных репетициях и изматывающих гастролях. Ни разу не краснея, Ольга объявляет в Париже, что у нее образовались узелки на голосовых связках, ей предоставляют отпуск по болезни на полгода, и она обосновывается у нас с Себастианом в своей прежней комнате, со всеми своими печатями гениальности и благородного происхождения: эоловыми шкалами и адским пуканьем. Да, вундеркинд многое может позволить себе.

– Слушай, так это же новые картины, – одобрительно кивает Ольга.

Мои холсты заполонили все пространство вокруг ее постели.

– Всё как в детстве, – улыбается она и облизывает мне лицо.

Однако мужчин в тот период она сторонится.

– Набор практикантов прекращен.

Ее снова берут на работу в «Эйфель» с тем условием, что она больше не станет драться с посетителями.

– Я бы принял это обещание за грамм гашиша, – бормочет Йохан.

И снова у нее появляется незнамо сколько туфель, полных пива. Именно этого мне и не хватало. Теперь мир вновь обрел цельность.

Как-то в середине декабря ближе к вечеру сестра моя заявляется домой с Йоханом под ручку. Себастиан как раз вернулся из Италии, он пробудет дома до середины января. Я лежу в его медвежьих объятиях на прозрачно-голубом, как керосин, диване, и он рассказывает о мраморных разработках, и о своих новых коллегах – супружеской паре Жизель и Джузеппе, которые каждый божий день открывают ему все новые и новые стороны мрамора как материала для скульптуры, и о его бесконечных оттенках.

Ольга с Йоханом заскочили в Кристианию, накупили там подарков, пообщались со старыми друзьями, заглянули по дороге в «Эйфель» и ввалились в кухню, находясь в совершенно особенном, рождественском настроении.

Спустя час по квартире начинает распространяться какой-то чудной дух жженой ванили.

– Вы чем там занимаетесь? – кричу я.

– Пирожные печем, – хихикает Ольга.

Себастиан масляно улыбается.

Выясняется, что сестра моя с Йоханом напекли целую стопку тонких коржиков с гашишем и положили их остужаться на кухонном столе.

Ровно в этот момент раздается звонок в дверь. На пороге стоят двое мужчин в чинных костюмах свидетелей Иеговы. Я уже собираюсь послать их по известному адресу, но тут из глубины квартиры слышится Ольгин голос:

– Да нет, пусть проходят, мы только что коржиков напекли, а мне чего-то захотелось узнать чуть побольше об их Армагеддоне и ста сорока четырех тысячах избранных.

– Коржики – это неплохо, – полагают свидетели, привычные шепотом цитировать Библию через прорезь в двери для писем.

А моей сестре-двойняшке жуть как не нравится держать кого-либо за дверью. Йохан ставит воду для кофе.

* * *

Спустя два дня Йохан звонит и просит прийти. Себастиан работает в своем новом ателье на Рафсхалeёэн, но мы с Ольгой не мешкая садимся на велики. Прибыв в подвал на Каттесундет, мы видим пришедшую в гости к брату, но заснувшую на спальном диване Вибеке. Йохан снял с нее очки и положил их на стол. У нее такое милое личико, и спит она тихо, точно мышка, прикрыв свои полумесяцы.

– Что случилось? – спрашивает Ольга, обнимая его. У Йохана дрожат ноги, он крутит одну сигарету за другой.

– Отца ночью в больницу забрали, – шепотом, чтобы не разбудить сестренку, сообщает он. – Он опять распсиховался, и тут у него случился инсульт.

Теперь парализованный Могильщик сидит дома в инвалидном кресле и истекает слюной еще больше, чем Вибеке. Разобрать его речь невозможно. Лишь Грета понимает его.

Но я замечаю, что у нее большие проблемы со слухом. Не всегда она слышит, что мужу что-то требуется – к примеру, сходить в туалет, – и тогда тому приходится сидеть в мокрых подгузниках до прихода санитара из соцслужбы.

Ну а у Йохана будто ярмо с плеч свалилось: теперь Могильщику его не достать. Ни рукой врезать, ни пинка под зад дать. Но слишком поздно, к сожалению, этот момент наступил. От фруктофобии за просто так не избавиться, да и трещины в фундаменте не замазать.

– Я его теперь Хеннингом называю, а не отцом. И вижу, что это его бесит, но сделать-то он ничего не может, – так говорит Йохан месяц спустя.

Единственно возможный вид мести – лишить Могильщика титула отца. Отец — это, несмотря ни на что, по-прежнему знак отличия, требующий от его обладателя проявления определенных фундаментальных качеств. Но если ты заставляешь своего сына выплевывать в унитаз троллей, о каких таких фундаментальных качествах может идти речь?!

– Я из Народной церкви[129] вышел и вступил в «Защиту животных», – сообщает Йохан.

Весна уже за углом. И значит, надо ждать новостей.

Турне

– Запасные струны не забыл? – Ольга нетерпеливо машет Йохану, чтобы он побыстрее садился в машину. И вот мы уже на автостраде. Ольга, Йохан и я.

Вовсю цветет весна. Себастиан снова в Италии, а мне так тревожно, когда его нет дома. Вот я и решила отправиться с Йоханом и сестрой моей в турне по ютландским кабакам, которое она с присущим ей энтузиазмом организовала. Речь идет о выступлениях в десяти весьма скромных с точки зрения привлечения публики местах, однако Ольга арендовала старый пикап, назначила себя агентом солиста и пригласила меня участвовать в турне в качестве группы поддержки.

К тому же я хочу потренироваться в умении твердо стоять на своих собственных ногах, раз уж Себастиану это так здорово удается. Я упаковываю акварельные краски и бумагу в надежде, что ко мне вернется желание рисовать.

* * *

Наконец мы добираемся до старой курортной гостинички на берегу Северного моря, расположенной в идиллической местности между зарослями песчаного колосняка и песчаными же дюнами. Под гигантским майским небом портье чистит латунную ручку входной двери. И оглядывается на наше ржавое корыто.

– Вы забронировали?

– Разумеется, – не без едкости в голосе отвечает Ольга.

– Как же здесь красиво! – спешу улыбнуться я.

Он слегка смягчается.

– Давно ваш отель работает? – спрашиваю я.

– Мы здесь с сороковых годов прошлого века. Тогда ведь электричества не было, вот и приходилось пользоваться свечами и керосиновыми лампами, – портье обращается к Ольге и Йохану. Те рассеянно кивают. Тогда он поворачивается ко мне: – Ой, как мило, – говорю я.

– Фактически наша курортная гостиница первой в стране обзавелась дизелем в дюнах, – с гордостью продолжает портье.

– Ну это уже, ей-богу, наглость, – хихикает Ольга.

Жить в самом отеле чересчур дорого, но у них есть несколько летних бунгало на почтительном расстоянии от самой гостиницы на совершенно плоском поле. Мы получаем ключи и заселяемся в коттеджик рядом с пожилой немецкой супружеской парой. Они, похоже, стараются использовать каждый день на полную катушку. Мы же, напротив, купаемся в ничегонеделании. Когда у Йохана нет выступлений, мы покупаем пиццу навынос, шатаемся по участку или заглядываем в окошко к немцам, если те отправились в очередную экспедицию по окрестностям. У них в бунгало абсолютная чистота и порядок, все убрано, ни одной грязной чашки на обеденном столе не увидишь. Кажется, будто там вообще никто не живет. Заднюю дверь они часто оставляют чуть приоткрытой: может, у них внутри кислорода не хватает, вот они и пытаются свежего воздуху запустить.

Мы с Ольгой быстро заражаемся Йохановской расслабленностью.

– Что-то мне ничего не можется, – бормочет Ольга.

Она еще не полностью отошла от истории с психотерапевтом.

Так что мы спим, едим, едим, спим и пробуждаемся после полудня.

– Мой датский сегодня не проснулся, – говорит Ольга и вытягивает длинные ноги на двухъярусной кровати. – Глаголы не желают бодрствовать, а ведь они действие определяют, вот ничего такого великого и не происходит. Она почесывает у себя за ухом и смотрит в окошко на соседний домик: – А вот немцам в этом смысле на самом деле повезло. Они могут начать предложение во сне, а глагол поставить на последнее место, когда уже встанут. Но, судя по всему, эти нечасто пользуются такой возможностью.

Йохан не отвечает. С грамматикой он никогда особенно не дружил.

Мы с Ольгой любим его водолазные песни, но не всем здесь, на западе Ютландии, они понятны. С бо́льшим успехом он выступает в крупных городах.

А однажды Ольге пришлось спасать вечер, когда она, взобравшись на барную стойку заведения, исполнила арию Кармен. К восторгу собравшихся. В другом месте публике не понравился прикид Йохана. Облегающие брюки и розовые сапоги привлекают всеобщее внимание.

– Сними сапоги или сдохнешь! – кричат из зала.

И приходится солисту всю вторую часть концерта проводить в носках.

Но Йохан привык преодолевать трудности и отстаивает свои песни. В этом он непреклонен. И время от времени выпадают вечера, когда публика сдается на милость его милых, нежных мелодий. Все затихают, а потом следуют похвалы, бесплатная выпивка и армрестлинг с Ольгой.

Кульминация турне – концерт под открытым небом, который Йохан дает для гостей администрации. Организатор праздника арендовал лошадь, украшенную головным убором и готовую покатать детишек тех, кто явился на праздник. Что и говорить, не идеальный попался Йохану партнер по выступлению. После трех песен первого отделения начинает моросить, потом дождик усиливается, и гости разбредаются по домам. Организатор однако настаивает, чтобы были исполнены все оговоренные номера, хотя ливень уже стеной. Мы с Ольгой – свидетели того, как Йохан заканчивает концерт, выступая фактически для единственного слушателя – той самой лошади.

Десять дней на западном побережье, когда наши немецкие соседи каждое божье утро пропадали на очередной экскурсии, пролетели, и турне заканчивается. За это время Ольга сподобилась побрить ноги, а Йохан успел прочесть все комиксы с диснеевскими героями, забытые на полках прежними гостями. Сама же я сделала несколько акварелей со скалами, написала кошку гостиничного портье и ту лошадь, для которой пел Йохан. Поговорила по телефону с матерью и папой, но более всего тосковала по большому телу Себастиана.

Утром следующего дня нам нужно сдавать ключи, и тут до нас доходит, что мы использовали посуду и столовые приборы в количестве, рассчитанном на семью из восьми человек. Пизанские башни из жирных, с коричневыми подтеками тарелок высятся в гостиной, и никто из нас не в силах выступить в роли посудомойки, чтобы оставить кухню в первозданной чистоте, как и положено по контракту.

– У меня идея, – говорит Ольга.

Она притаскивает из ящика кухонного стола три огромных пластиковых пакета и начинает рассовывать по ним наши грязные до безобразия стеклянные бокалы, ножи для чистки овощей, вилочки для сельди и кофейные чашки. За час пробежек между нашим домиком и задней дверью немцев мы заменяем всю посуду и расставляем на наших полках сверкающие чистотой суповые тарелки, термостойкие блюда и бокалы для портвейна, после чего с чувством выполненного долга на полной скорости рвем по автобану в Копенгаген.

– Не исключено, что г-н Шульц сегодня вечером позовет кого-нибудь помочь помыть посуду, – говорит Ольга.

* * *

Мы возвращаемся домой, в нашу квартиру. Себастиан тоже вернулся. Я бросаюсь ему на шею и погружаюсь в его особый запах хвои и влажной глины. Мы всё так же хохочем, но я даже на день не забываю о его увеличенном сердце. Задерживаю дыхание. Стараюсь не проявлять озабоченность и не дать ему понять, как я тревожусь, когда он забывает звонить.

Мне все труднее и труднее становится отпускать его. Жажда гладить его по волосам заходит за все мыслимые пределы. Мы гораздо больше говорим о его скульптурах, нежели о моих живописных опытах. Зато я даю добрые советы, прислушиваюсь к работе часового механизма у него в груди и стараюсь развеять его сомнения, когда фигуры не подчиняются своему мастеру.

– Да я же просто помочь хочу, – говорю я, пребывая в несколько расстроенных чувствах.

Ютландский медведь рычит. Он не выносит, когда о нем проявляют чрезмерную заботу или когда ему приходится играть роль модели уже для моих сомнений в собственном таланте.

Себастиан произносит пламенные монологи о профессиональных методах Бранкузи. А в это время подгорает овсяная каша, и к тому же я ищу свой кошелек, ибо опаздываю на встречу с Варинькой, которой обещала помочь с пятничными закупками.

Его раздражает, когда я ухожу. Ему не нравится, что я не слушаю его рассуждений об искусстве и сама не завожу с ним разговоров о нашем ремесле. А то, что я за ничтожное вознаграждение по-прежнему пишу проживающих в нашем квартале такс и змей, это вообще выше его понимания.

Мы решаем отложить нашу свадьбу до следующего лета, так как Себастиан получил свой первый заказ и работать над этим проектом он будет в Риме, вместе с Жизель и Джузеппе. Они в Италии уже признанные мастера, и Себастиан может многому у них научиться. Он проведет там остаток года, и лучше бы ему поехать одному. В таком случае он сможет сосредоточиться на работе, ну а потом вернется в Копенгаген. Он сейчас чувствует прилив творческой энергии, и ходят слухи, что его пригласят на Венецианскую биеннале.

– Ну а потом мы поженимся, – улыбается Себастиан.

Сердце у меня опускается, но последнее, чего я хочу, – это как раз таки стать преградой на пути художника от бога. Я стараюсь делать вид, что согласие дается мне легко, что его решение никак меня не задевает, и кокетливо подставляю затылок, чтобы он сам захотел меня поцеловать, но такая стратегия никогда не была действенной. Самому захотеть – это и значит что самому.

А на Палермской бунтует Варинька. Арену в Торнбю закрывают навеки. Они с Сергеем вне себя. Никаких тебе больше собачьих бегов… Как же без них жить-то?! Бошедурйе!

«Так же, как и без колористов, и без цыганок», – думаю я.

Мы совсем вышли из моды. Годы сменяют друг друга, и цыганка живет на стене у Йохана как образчик анахронизма, пережиток старины. Ей приходится терпеть жуткое унижение, наблюдая, как выцветают ее краски, как меняются времена и как страдания мужчин по ее мягким грудям заменились на восхищение капризными скелетами, расхаживающими на нью-йоркских подиумах. Цыганка укладывается в выгоревший на солнце карман времени, и, кроме Йоханового подвала, увидеть ее можно разве что на стенах пригородных дач, хозяевам которых не хватает средств на капитальный ремонт и джакузи.

А вот Йохан по-прежнему считает ее красивой. И раз в десять лет ее взгляд отражается в глазах новой, полной надежд певицы бельканто, тоже тоскующей по словам и тонам, живущим лишь в ариях Пуччини или псалмах Греты.

Моя собственная сестра-цыганка Ольга тоже никак не уймется. Страстным певучим голосом она одарена с рождения. Он покрывает весь спектр человеческих возможностей. На все времена. И ей глубоко плевать на их смену.

Сестра моя постепенно, но верно добивается признания в Париже, ей предлагают одну партию за другой. Голос Ольги Совальской вызывает теперь резонанс по всей Европе. Но и ее мне тоже вскоре предстоит отпустить.

Вариньке понадобилось некоторое время, чтобы оклематься после закрытия арены в Торнбю. Теперь она переключилась на гослотерею и футбольный тотализатор. Кроме того, она часто проводит время в игорных притонах в компании одноруких бандитов, а по четвергам после обеда играет в бинго в зале «Каструп».

Прочие пенсионеры терпеть не могут эту русскую малышку. Дело в том, что она выигрывает все, что только можно выиграть, и по окончании сеанса они вместе с Сергеем и Иваном тащат домой тяжеленные пакеты со шнапсом, шоколадом и свежезамороженными утками. Хотя она и предпочитает готовить свежевыловленную птицу из нашего парка.

Вариньке просто-напросто везет в игре. Однорукие начинают осыпать ее монетами, стоит ей только подойти к ним, и к тому же она регулярно выигрывает приличные суммы, угадывая десять из десяти результатов в тотализаторе. Никто из нас, остальных членов семьи, никогда ничего и ни во что не выигрывал.

Несущие конструкции

На острове в шхерах дела с кашлем у папы обстоят все хуже и хуже. Это заметно по его голосу в телефоне. И тут – в высшей степени неожиданно – звонит моя мать и просит нас срочно приехать. Мы с Ольгой выезжаем на следующий день. У сестры моей четырехнедельный отпуск, после чего ей предстоят репетиции «Турандот», это ее первое выступление в качестве приглашенной примадонны в Венской опере. Себастиан по-прежнему в Риме, и я все больше и больше чувствую себя одинокой. Он не звонит уже целую неделю.

Мать моя, по всей видимости, уже провела какое-то время с папой на острове. Она бросила работу в SAS и отправилась узнать, как идут дела у ее эльсклинга.

Почтовый катер причаливает к берегу, где лундеманновские овцы искушают нас своими, в данном случае неуместными, черными чулками. Неужели среди скал, мхов и зарослей песчаного колосняка они высматривают Ольгу, свою парижскую модель? Во всяком случае, они, похоже, слегка недоумевают, увидев сперва не свою распевающую арии подружку, а ее сестру с альбомом для набросков и огромными ногами. Но наконец вслед за мной на мол сходит Ольга, и овцы начинают позвякивать своими колокольчиками.

Мои отец и мать встречают нас на пристани вместе с Лиль и Свеном. Папа потерял по меньшей мере пятнадцать кило. Он собирается подхватить наши чемоданы, но не может поднять их и всеми силами старается скрыть свою слабость. Чемоданами приходится заняться Свену.

В следующие дни мы спим допоздна. Стараемся потянуть время и снова возвращаемся к причастиям. Говорящие, слушающие, купающиеся в море, смеющиеся и вспоминающие.

Мы совершаем долгие прогулки, запускаем голубей и наблюдаем за игрой тюленей возле скалы Халлас. Папа хочет разжечь печку, но внезапно начинает задыхаться, и ему приходится сесть на пол. Тяжелейший узел завязывается у меня в животе.

Мой отец во все времена был гигантом. В детстве мы вполне могли уместиться у него в кармане. С октября по июнь, пока мы обретались на Амагере, на острове в его резиновых сапогах зимовала огромная семья полевых мышей. И каждый год, когда папа снова открывал нашу маленькую подсобку, из его сапог частоколом торчали мышиные хвостики. Он был несущей конструкцией нашей семьи.

Моя любимая фотография сделана на почтовом катере в 1963 году. Отец сидит перед спасательным кругом, одной рукою обнимая Филиппу за худенькие плечики, а в другой держа плетеную клетку с голубями. Никак не могу взять в толк, почему некоторым несущим конструкциям дозволяется рухнуть. Он же мой якорь по жизни. Эльсклинг. Луковка.

На прогулках по острову папу поддерживает моя мать. Нам с Ольгой не всегда слышно, о чем между ними идет разговор. Главное, они сложили оружие теперь, когда впереди больше не ждет вечность. Любовь моих отца и матери заканчивается там, где и зародилась. С Яном Густавом и Евой в центре сверкающего залива.

Две недели спустя ночью папа умер на руках у моей матери. И его успокаивающий взгляд потух навсегда.

* * *

На отпевании в церкви на скалах пастор говорит о жизни моего отца в те времена, когда еще была жива Филиппа. О небе и море. О поездке в Монако и ночных танцах в ресторане «Мюнхен». Так осуществляется мечта моей матери, желающей заморозить шестидесятые. С папой, нашим извечным голубятником на узкой пленке, и Филиппой, которая, выходит, по-настоящему так и не умерла.

Свен выпускает голубей сделать круг в память о моем отце. Папа похоронен рядом с Филиппой и своими родителями на верхнем участке кладбища, откуда открывается вид на ослепительный архипелаг.

– Я хочу лежать между ними, когда придет мой черед, – сквозь слезы говорит моя мать.

– Да, – кивает Ольга.

Мы тоже хотим этого.

Той же ночью мне снится сон, будто мы с отцом идем, держась за руки, и в лицо нам ударяет волна лавандового аромата. Я снова ребенок, а прогуливаемся мы по берегу реки, обсаженной итальянскими тополями, точно мы находимся на картине Марстранда[130], которую вместе видели в Госмузее. И вдруг я вижу нарисованные мелом на небольшой сицилианской площади квадратики для игры в классы.

На миг я отпускаю руку отца и бегу к ним, чтобы запрыгнуть в рай, полностью поглощенная своими шагами-прыжками, будто мне отпущено все земное время. Я красиво ставлю обе ноги в квадрат, и остается только вверх – и к небосводу. Папа, улыбаясь, подходит ко мне, гладит по щеке и говорит:

– Ты же знаешь, мне пора, верно?

Я несколько рассеянно киваю, не глядя на него. Занятая собой. А когда оборачиваюсь, его уже нет.

Голубей мы оставили Свену, ведь ни мать моя, ни Варинька, ни Ольга, ни я не имеем понятия, как выхаживать птенцов и как устроить для них настоящий дом.

* * *

Вдовы, почему вы не воете в голос в автобусе? Мать моя и дня не может прожить в одиночестве. После ухода отца она теряет в весе и спадает с лица, перестает подводить глаза и не желает принимать ни «Кампари», ни комплиментов.

Как-то утром я вижу ее в «Магазине». Она стоит, уткнувшись лицом в какой-то Old Spice[131]. С фиалками в глазах и осиной талией, которая ей теперь ни к чему. Лишь папины руки могли снять с нее самую точную мерку. И вот она лишилась своего надежного сантиметра, как и желания летать – теперь, когда некуда приземляться. Целыми днями она лежит за спущенными гардинами, не притрагиваясь к еде.

Лишь через четыре проведенных в позе эмбриона месяца мать моя начинает потихоньку вставать. Она уже никогда больше не будет стюардессой, но зато поступает волонтером в организацию помощи нуждающимся при Народной церкви.

Средства в дедовом фонде, наверное, еще остались. Точно мы, правда, об этом не знаем. Ибо о деньгах ни Варинька, ни мать моя разговоров никогда не ведут.

Оказание помощи нуждающимся в магазинчике Народной церкви, как выясняется, представляет собой улицу с двусторонним движением. Мать моя, всегда сторонившаяся действительно страждущих и относившаяся к ним с подозрением, нынче снимает мерку для брюк с толстопузых копенгагенцев и вынужденно выслушивает массу жизненных историй-исповедей. Что ж, Ева растет в моих глазах.

Разбитые сердца врачуют малыми дозами лекарств, и дело это весьма небыстрое. Их следует купать в солнце и соленой воде. Мало-помалу на щеки возвращается румянец, а в бокалы – «Кампари». Печаль бездонна, но даже она вынуждена уступить место жизни среди живых.

У Ольги свой способ переживать горе. Когда у нее выдается пара свободных недель, она приезжает в Копенгаген, где заканчивает вечер с Йоханом в открывающемся спозаранку кабаке Луизы. Мне же приходится капитулировать, и я плетусь домой. Таким вот утром звонит мне Бьянка из магазина свадебных платьев:

– Хорошо, что у вас такая редкая фамилия. Иначе я бы ни за что не нашла ее в телефонном справочнике. Твоя сестра валяется у меня под витринами, словно куча дерьма. Ты не могла бы ее подобрать?

Дома, в нашей квартире, Себастиан пытается утешить меня, мол, да, папы больше нет, но… Мы решаем еще раз отложить нашу свадьбу. «Из-за похорон», – так говорим мы друг другу.

Мой ютландский Медведь по-прежнему обнимает меня на керосиново-голубом диване, но от былой пылкости мало что остается. Вечная Любовь выветривается из него, и я не представляю, что делать. И чем больше я напрягаюсь, тем только хуже делаю.

Он нынче работает с Жизель на постоянной основе. Куда подевался ее супруг-скульптор, мне неведомо.

– Жизель знает, как мрамор ведет себя. Знает до мельчайших нюансов, – объясняет Себастиан, почесывая лоб. – Это впечатляет.

Я не люблю, когда он называет ее по имени. Слишком долго он тянет оба слога, а фамилию Моретти давно уже снял, точно норковую шубку с обнаженной мраморной статуи. В его устах Жизель звучит как название целой страны, которую Себастиан давным-давно объездил вдоль и поперек.

Я киваю, стараясь показать, будто не шибко уязвлена. И предлагаю съездить вместе в Венецию.

– Скажем, на следующей неделе, когда мы оба свободны. Можно будет снова посмотреть коллекцию Пегги Гуггенхайм. Той женщины, что была ненасытна в отношении великого искусства и пальтировалась со всеми, кто так или иначе был связан с миром живописцев.

Себастиан кивает молча. Хотя обычно я умею его рассмешить.

– Или в Рим заедем, встретимся с Жизель Моретти. Мне любопытно было бы пообщаться с твоим новым наставником.

– На следующей неделе у нее выставка в Нью-Йорке, – бормочет он.

Она. Внутри у меня все переворачивается.

– Ну и ладно, с Римом можно до следующего раза подождать.

Я чувствую, что магический свет между нами убывает, словно уходящий год. В своем опьянении Себастианом я постепенно приучилась действовать лишь в одном направлении: больше, больше, больше, и когда мне сделают очередной укол? Страсть его угасает у меня на глазах, и, сдается мне, я наяву вижу, что мысли его направлены в сторону мраморных каменоломен. Мои же собственные живописные опыты представляются мне абсолютно бессмысленными. К моему ужасу оказывается, что я успешно спилила все ветви, на которых сидела.

Кончается дело тем, что мы едем в Венецию. Днем мы прогуливаемся, катаемся по каналам и слишком много пьем. Мне все время очень жарко, и я накачиваюсь жидкостями без всякого предела, пока не засыпаю на пару часов, и тогда передо мной опять возникают мои импрессионистские сновидения. Я отказываюсь наводить фокус на резкость. Новые контуры наших отношений с Себастианом нестерпимы. Тонкие линии, проведенные бритвенным лезвием, разделяют нас на две отдельные личности, идущие каждая в своем направлении. Я пытаюсь держать его за руку и сражаюсь за его внимание.

Венецианские дворцы постепенно уходят под воду, а я утопаю в Себастиане. Каждое утро я все глубже и глубже погружаюсь в мутные воды, пока волшебный город вообще не исчезает из виду. Но я больше не могу достичь дна.

Наверное, очевидно, что именно отсюда мы больше не сможем вернуться назад, не замочив ног. Вернуться в сад Эдема. Вернуться к японским кошечкам и новым началам.

Я отдала свои ноги на сторону. Сотворила, как полагает Варинька, худшее из всего, что только можно. Забыла, что надо стоять на своих собственных ногах. И еще проигнорировала важный совет моей матери: «Надень кислородную маску, прежде чем помогать другим».

Третья часть

Ре-диез минор

(Diabolus in musica)[132]

Bruscamente con forza[133]

Площадь святой Аполлонии

Я поняла, что все кончено, когда встречала Себастиана на вокзале. Он приехал поездом из Рима и походил на пассажира, сошедшего не на той станции. Вежливо вел беседу, но вроде как безуспешно старался вспомнить, кто я такая. Он распаковывал свои вещи, но его глаза больше не следили за мной по всей квартире, как это бывало раньше. И широкая его рука больше не искала мою.

Вообще-то в ноябре, когда начинается листопад, я всегда имела возможность натянуть на себя Себастиана, точно медвежью шкуру. Раньше я всякую ночь поворачивалась к нему в постели и обнимала его, просунув правую руку под голову, а левую – под его руку, и та замирала на круглом его животе. И потом я ждала пару мгновений, за что и бывала вознаграждена, ибо он словно бы всем телом издавал вздох облегчения и расслаблялся целиком. Как будто мой ютландский Медведь держал себя в напряжении весь день до того, как почувствовать тепло моих рук.

А теперь спина его безответна, и мне в отчаянии приходится признать, что заставить кого-либо издать вздох облегчения невозможно. Любовь – это дар, но Себастиан больше не жаждет побыстрее распаковать свою Медвежечку, заглянуть в окошечко рождественского календаря и, дрожа всем телом от моих прикосновений, глубоко-глубоко проникнуть в меня.

– Что-то случилось, любимый?

Депрессия? Отчаяние из-за того, что скульптура не желает открыться ему? Но ответа я не получаю. Через неделю он уезжает, забрав свои вещи.

Я перестала быть Себастиановой Медвежечкой. Я теперь вообще ничья. Дышать стало невыносимо. Вот я больше и не дышу.

Восемь месяцев спустя в Риме Себастиан женится на Жизель Моретти, а в конце лета у них рождается дочь. Я прочитала об этом в журнальчике, ожидая своей очереди в парикмахерской, ведь Себастиан стал частью культурной элиты.

Я же приняла на себя Варинькину роль распиленной дамы, только у меня еще и нервы обнажены, и оба яичника разрезаны. Я покидаю гнездо для куры-несушки, не оставляя в нем яиц. Ибо вскоре после отъезда Себастиана у меня прекращаются месячные. Чего вообще-то никогда не случалось. Сперва я думала, что у меня будет от него ребенок. Я сдаю анализы, и, просматривая результаты, врач морщит лоб.

– У тебя ранний переходный период, – объясняет она.

Я не понимаю, что она говорит.

– Ты опоздала, детей у тебя не будет, ты не сможешь забеременеть.

Мне начинает сниться Филиппа. Она всегда является в последнем сне, аккурат перед самым утром, и кажется живой. У нее нет ног, но она парит в лазурно-голубом платье с хвостом из математических уравнений. И это Филиппа, никогда в жизни не носившая платьев.

* * *

Зима кончается. Худшего сезона для разбитого сердца не сыскать. Все вокруг идет в рост, и весна размазывает свою светло-зеленую надежду и робкую, хрупкую влюбленность прямо у меня по лицу. Но не убирай шубу далеко. Ради бога! Любая прореха в подкладке таит опасность. Если навести на резкость немилосердный прожектор весеннего солнца, станет ясно, что со мной все кончено. Ведь из прорех на меня уставится в ответ смущенным взглядом лиловый мертвец. Выхваченный светом фонарей.

Ольга собирается на гастроли с «Богемой». Прямо сейчас она доводит до совершенства Si, mi chiamano Mimi[134]. Всякий раз, когда мы с нею говорим по телефону, я выпадаю в осадок.

Жизель Моретти – моя полная противоположность. Я видела в журнале ее фотографию с Себастианом. Она смуглая, маленькая и знающая себе цену. Римлянка, которая, по всей вероятности, никогда не медлит и ни в чем не знает сомнений. Он смотрит на нее с улыбкой, что когда-то принадлежала мне. Я по-прежнему называю его жену по фамилии, надеясь, что так мне будет легче вспоминать прошлое и держать ее на расстоянии. Но фокус не удается, и я не в силах унять слезы.

Сестра моя взбешена от гнева, она всерьез обдумывает идею заказать Себастиана сицилийскому киллеру по объявлению. Найти такого, судя по всему, пара пустяков.

– Вот мы в опере всю дорогу друг друга убиваем, – говорит она.

– Окей, – хихикаю я в ответ, – а может, нам попробовать что-нибудь из арсенала гаитянского вуду? Да и вообще, я запросто могу на него порчу наслать в виде импотенции или кожной болезни.

Но ведь Себастиан не виноват, что полюбил другую, и вот это горше всего.

Да я его прекрасно понимаю. Я бы тоже ее выбрала. Вот как низко я пала.

Меня терзают фантомные боли. Мое изумительное мы ушло в небытие. Никто уже больше не произнесет Эстер и Себастиан на одном дыхании.

Себастиан представлял собой превосходную прихожую, фантастический оргкомитет, организующий праздничные встречи. Однако в тяжелые его дни выяснялось, что из прихожей никуда дальше не пройти. Там, где вроде бы должна находиться остальная часть квартиры, ничего не было. В те дни, когда Себастиан бесился из-за своих скульптур или из-за воспоминаний о детском доме в Вильсунде, он оказывался не в состоянии склеить свою жизнь в единое целое. Только теперь я поняла смысл Себастиановой мантры. Рапсод: рыхлая фигура, изменчивая и импровизирующая. Так что нельзя сказать, будто меня не предупреждали.

И все же воспоминания о нем томят меня всякий раз, когда какой-нибудь другой мужчина делает робкую попытку к сближению. Никакой новый взгляд на меня не сравнится с Себастиановым сумасшедшим взором.

Катаясь по Копенгагену на велике, я все еще представляю себе, будто он следит за мной с противоположного тротуара или едет рядом и рассматривает меня. Я угадываю его силуэт у Института футурологии, где он прикрепляет к двери картонную табличку: «Закрыто по причине дурных предчувствий». Но нет, Себастиана здесь больше нет, как нет и новых экстравагантных табличек, как нет больше смеха. Я ведь прекрасно осведомлена, что он просыпается нынче на площади святой Аполлонии и обожествляет другую женщину.

То есть мне необходимо заменить Себастианов взгляд на меня. Но кто сможет разглядеть именно то, что он видел во мне? Тот совершенно особый оттенок цвета, с которым он смешал меня, исчез навечно. Человеку не дано определять, кого ему любить и как долго. Иной раз разлюбить вообще невозможно.

Ольга приезжает домой на Пасху, и квартира в Кристиансхауне наполняется песнями и испорченным воздухом. Она облизывает мне все лицо и пытается меня приободрить. Вечером мы встречаемся в «Эйфеле» с Йоханом и Мясниковой Лили и, путешествуя во времени, пропадаем каждый в своем столетии. Это слегка поднимает мне настроение, но на самом деле для меня почти невыносимо, что Ольга всегда возвращается в Париж. Ну отчего бы ей просто не жить в Дании? Вот и ее мне тоже надо научиться отпускать.

После Пасхи мы заезжаем выпить к нашей матери на Палермскую. В кои-то веки она дома, а не в магазинчике помощи нуждающимся, вот и пригласила мойщика окон.

– Он почти закончил юрфак, – говорит она шепотом и посылает красноречивый взгляд в сторону стоящего на верхней ступеньке стремянки в столовой широкоплечего парня.

– Так ты поэтому нас пригласила? – Ольга в раздражении листает один из лежащих на столике журналов Vogue.

– Ну, у тебя есть шанс заиметь своего личного адвоката, – повторяет моя мать.

Нет, она не выбита из игры и обращает теперь взгляд на меня.

– Да я лучше на улицу попрошайничать пойду, чем выйду замуж за какого-то занудного адвокатишку, – говорю я, чтобы закрыть эту тему.

И все же мы следим за мощной спиной мойщика. В первую очередь Ольга.

– У него вроде бы несколько детишек, насколько я понимаю, раз уж вы сами… – Слова нашей матери повисают в воздухе.

– Сколько у тебя детей? – кричит она парню.

– Мать, какого дьявола?!

Он спускается со стремянки и входит в гостиную. Откладывает тряпку и улыбается.

– Восемь.

Ольга начинает ржать.

– Ха! Да нет, у тебя-то сколько? – уточняет она.

– Восемь штук, – повторяет он.

А мойщику между тем на вид не больше тридцати пяти.

– Ну я же говорю, четверо с моей первой женой и двое с последней бывшей. А между ними я сильно погуливал, в ночную жизнь окунулся. И в результате две милые девчушки на свет появились. У меня было два one night stands[135] с интервалом в три недели. И обе девушки захотели сохранить детишек, и обе в одной и той же больнице рожали.

Мать моя глядит на него, открыв рот.

– Ну да, но я вел себя как приличный мужик, был на первых родах, они на ура прошли, – продолжает он свой рассказ. – А когда я туда через две недели заявился с беременной подругой номер два, нас та же акушерка встречала. И тут я немножко с лица сбледнул, и пот с меня градом покатился, когда она меня позвала пройти в другое помещение. Ну, думаю, сейчас устроит мне такое, что мама не горюй… А она, акушерка то есть, взяла меня за руку и сказала:

– Не волнуйся, у нас такое в порядке вещей.

Мойщик вытирает руки, подхватывает стремянку, и мать в ознаменование такого случая сует ему пятисоткроновую бумажку.

– Тысяча благодарностей. Я люблю своих малышей. Они у меня через уикенд бывают, все восемь.

И, насвистывая, он спускается по лестнице.

Едва дождавшись его ухода, мать моя говорит стонущим голосом:

– Давайте по «Кампари». Только всю бутылку несите!

Вариньку на втором этаже мы видим редко. Им с моей матерью не всегда есть что сказать друг другу. Ни одного из основных компонентов характера Вариньки дочь ее не унаследовала. Ева не любит хлопать дверьми, она всегда открыта для новых начинаний и обожает, когда воспевают ее внешность, а Варинька ненавидит лесть, впрочем, как и обычную вежливость. Бабушке моей вовсе не нужно, чтоб ее на руках носили. Она предпочитает стоять и ходить на своих ногах.

Когда Ева была в совсем еще нежном возрасте и пыталась взять свою мать за руку, всегда возникала неловкая ситуация, так что она эти попытки давным-давно оставила. Варинька гораздо теплее к Грете относится, что, конечно, мать мою чрезвычайно раздражает.

А заботы о малышке Варинька переложила на плечи деда. Наверное, она решила, что уже сделала свое дело, родив ребенка. Ну в точности как матери животных, ожидающие, что их отпрыски проковыляют на холод через несколько часов после того, как вылупятся из яйца.

В тот вечер на борту щедро разносятся напитки, и мать моя весь рейс возвращается к нашим шансам с мойщиком окон.

– А у тебя были мужчины до папы? – интересуется Ольга.

– Хмммм… Такого калибра – ни одного. Но на танцы я ходила, было дело. Мне ведь только восемнадцать исполнилось, когда война началась.

– Разве во время оккупации разрешалось на танцы ходить? Не опасно было?

– Нет, какое-то время вполне можно было по вечерам выходить. В Копенгагене ведь обстановка была более или менее мирная, пока мы делали то, что велено. Но в сорок третьем ребята из Сопротивления взорвали нацистские авиамастерские на летном поле в Клёвермаркене, и вскоре немцы начали устраивать акты возмездия. Как-то вечером в конце октября я еле ноги унесла из «Эландсхуса». Это такое место было на Амагерброгаде, где играли джаз, там многие из нас, молодых, тусовались.

Я вижу перед собой тогдашнюю мою мать, с лиловыми глазами, пользующуюся оглушительным успехом.

– В тот вечер туда заявились немцы, и заведение просто-напросто разгромили. И двух молодых людей взяли, ребят, с которыми я только что танцевала. В ту же ночь их расстреляли. Я аж в штаны написала от ужаса, – шепотом рассказывает она. – Но мне посчастливилось улизнуть и добраться до дому.

Ольга подливает еще «Кампари».

– И все тогда говорили, что теперь очередь за евреями. А в Копенгагене было совсем немного женщин с такой же ярко выраженной еврейской внешностью, как у Вариньки.

Это правда. Бабушку мою не признать еврейкой невозможно, хотя она и не верит в Яхве или прочие высшие силы.

– Как вы знаете, еврейские семьи помчались в Гиллеляйе и Эльсинор[136]. Они продали все свое имущество, и рыбаки переправили их через Эресунн. Но Вариньку это не касалось, она наотрез отказалась эмигрировать, как дед ни умолял ее сделать это.

– Нйет!

Мать моя на мгновение прерывается. Или шаги Вариньки в доме заслышала? Да нет, вроде бы все тихо. Бабушка моя, видно, в бинго играет. А мать продолжает рассказ:

– Ваша прабабка Эстер в юности бежала от преследователей армянских евреев в 1880-х, но двадцать лет спустя в Санкт-Петербурге ее задержали и посадили в знаменитую царскую тюрьму только за то, что она еврейка. И ничуть ей не помогло, что она была артисткой странствующего цирка. Прабабка бесследно исчезла, когда Вариньке было всего девять лет.

– Я думала, Варинька преувеличивает, когда утверждает, что многие из ее рода сгинули в царские времена. Считала, что прабабка умерла от туберкулеза или чего-то такого, – говорит Ольга.

– Но почему мы этого не знали? – Я потрясена.

– Да ведь детям по ночам спать полагается, – отвечает моя мать. – А ваша прабабка так никогда больше и не объявлялась. И вот, после того как Варинька покинула и свою страну, и свой цирк, и своего отца, у нее сил больше не осталось бежать куда-то еще дальше. Тогда мы разработали план. Вариньке больше не разрешалось ни выходить в город, ни открывать входную дверь.

Я киваю, побуждая мать продолжить рассказ.

– Вечером первого ноября к нам постучали двое немцев. Офицер и его адъютант. Дед ваш открыл им, а у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, хотя мы и готовились к такому визиту. «Мы слышали, у вас проживает женщина еврейского происхождения», – начал офицер. Дед пригласил их войти, чтобы показать, будто нам нечего скрывать, а Варинька тем временем спустилась в подвал. Я предложила немцам хересу, а дед сел за пианино.

Имея за плечами опыт работы в роли распиленной дамы, бабушка моя, по-видимому, могла бы укрыться и в солонке, если б в том возникла нужда. Она сидела у подвального оконца в полной боевой готовности на случай, если немцы начнут обыск в доме. При таком повороте событий дед сыграл бы начальные фразы Симфонии судьбы[137]. Довольно драматическая, признаться, вещь. Но так как Вариньке медведь полностью оттоптал ухо, градус исполнения необходимо было повысить до мелодраматического. Музыка эта по-настоящему громкая, и дед проигрывал симфонию бабушке снова и снова, чтобы она запомнила ее и не перепутала с другой. Если дед заиграет Симфонию судьбы, Вариньке следует вылезти через подвальное оконце и бежать прочь через сад.

Пока Ева подавала херес, немцы посылали ей одобрительные взгляды. «Девушку такой классической нордической внешности еще поискать надо». Ева с дедом выглядели как представители арийской расы премиум-класса. Родство с семьей Оптовика внезапно пришлось весьма кстати. Родители Ганнибала, разумеется, и видеть не желали ни принцессу цирка, ни ее дочь, свою внучку, но деду по-прежнему не отказывали в эксклюзивных товарах со своих складов. И мать моя щедро угощала немцев в тот вечер.

– Я рассказала офицерам, что Варинька – наша дальняя родственница, но никто ее не видел после лета 1942-го, когда она отправилась с цирковой труппой куда-то на север. Что эта русопятка ни на что не годилась и что, по чести говоря, мы испытали облегчение, расставшись с нею.

– Всем ведь известно, каковы татары на самом деле, – так сказала мать моя чрезвычайно убедительным тоном.

Пока немцы выпивали, дед готовился сыграть что-нибудь на «Хайдеманне». «Не желаете ли послушать музыку?»

Он выбрал одну из песен Шуберта, тем самым посылая знак Вариньке, что пока ситуация в гостиной находится под контролем.

Nacht und Träume[138] дед исполнил своим мелодичным чистым тенором с легкой вибрацией, которую офицер счел выражением почтения к Шуберту, а не следствием нервного состояния певца. Все это время Ева с очаровательной улыбкой стояла в дверях.

Когда отзвучал последний звук, немцы отвесили поклон и поблагодарили за выпивку. «По-видимому, им сообщили ложные сведения».

В последующие дни стараниями моей матери у бакалейщика стали распространяться слухи, будто Варинька и вправду сбежала вместе с бродячими циркачами. А дед тем временем прекрасно ее обихаживал. Они ни в чем не знали нужды, и, следовательно, никто из благонравных домохозяек из числа соседей по кварталу не заявлялся к ним с выражением сочувствия и продуктовыми карточками. Все, кто изначально ненавидел Вариньку, по всей вероятности, охотно поверили в ее побег в компании иноземцев и хищных зверей. И по истечении нескольких недель никому уже и в голову не пришло раскапывать это дело дальше. Да и немецкие военные больше не возвращались. Но с того вечера и вплоть до самой светлой ночи освобождения в мае 1945-го Варинька и носу из дома не показывала.

– Зато она стала проводить время с дедом. По вечерам, когда он возвращался после работы домой, они за шторами затемнения усаживались играть в шахматы или в дурака. И несколько раз я видела, как они танцуют в гостиной, – рассказывает моя мать.

– Маленькие Варинькины ножки на его ногах. Она даже согласилась, чтобы он читал ей вслух «Анну Каренину» на своем дурном русском. А еще я часто видела, как после окончания рабочего дня в конторе оптовой компании Варинька устраивалась у окна и из-за гардин выглядывала деда, который возвращался домой на трамвае.

Я с недоверием гляжу на мою мать:

– Вот уж не думала, что Варинька с дедом…

– Да, именно… в те годы они спали вместе. Во время войны они заключили мир, и он продолжался до самой смерти моего отца в 1949-м. К счастью, он успел увидеть новорожденную Филиппу, – шепотом говорит она.

Я безмолвствую. Будучи всезнающим рассказчиком и самозваным знатоком истории моего рода, я вынуждена признать, что знания мои оставляют желать много лучшего.

– ЛИЧНОЕ! – раздается вдруг крик Вариньки.

Мы все трое вздрагиваем.

Бабушка моя, наверное, стояла на лестнице и слушала. Как долго, нам не ведать.

– Вы что, никогда не слыхали слово личное? Оно, видно, вышло из моды! Бошедурйе! Он был моим мужем. – Варинька посылает нам в особенности выразительный пеликаний взгляд, исчезает на лестнице и с треском захлопывает за собой дверь.

Ненадолго устанавливается тишина.

– Но почему мы никогда не слышали ни о визите немцев, ни об исчезновении прабабушки в Санкт-Петербурге? – шепотом спрашиваю наконец я.

– Да, и почему бабушка перетащила пианино в подвал после смерти деда? – вступает Ольга. – Раз уж он так любил музыку, да и она любила его, пусть и по-своему? Мы ведь даже не подозревали, что «Хайдеманн» там обретается, пока я его случайно не обнаружила.

– Варинька обо всем этом говорить не хотела. После смерти деда, я думаю, оно каждый день напоминало ей о нем. – Мать моя на миг прикрывает глаза. – Мы же до сих пор повсюду в доме видим Филиппу, разве нет?.. Какую-то часть потери надо снести в подвал, чтобы можно было жить дальше.

Когда в конце недели Ольга возвращается в Париж, я достаю одну из Себастиановых рубашек, лежавшую на дне корзины для грязного белья. Мягкую, в шотландскую клетку. Я знала, что она была там. Так же, как знаю, что заплачу за это высокую цену, но никак не могу удержаться. Мне просто надо зарыться в нее лицом. В большую, мягкую, пахнущую Швецией рубашку.

Неважная это была идея.

– Когда-нибудь в новом тысячелетии, – говорит Филиппа в предрассветный час. – Когда-нибудь в новом тысячелетии ученые докажут, что от разбитой любви можно и умереть.

Как будто мы уже сейчас этого не знаем.

* * *

Могильщик сделался безобидным, словно ягненок, но у меня возникает какое-то сатанинское желание увидеть его беспомощным. В один из таких дней я и отправляюсь к ним, взяв с собой Йохана.

Отец его сильно потерял в весе, уголки рта опустились, но всякий раз, когда Грета вытирает с его губ слюну, половинка его лица улыбается. И, сидя в инвалидном кресле, он следит за нею собачьими глазами, полностью зависимый от доброй воли своей жены.

А Грета все так же теряет слух, когда ей это выгодно. А когда есть желание, распевает по ночам псалмы под педальный орган. «Слава спасителю нашему и примирителю». Но если мать моя в этот момент дома на Палермской, она громко командует из окна: «Заткнись, Грета!» – а сама ставит Мамбо № 8 на наш проигрыватель.

Вибеке снова стала посещать мастерскую, рисует там коров, а когда возвращается домой, гладит Могильщику макушку или украшает ему щеки красными сердечками. Наконец-то она может побыть рядом с отцом, и он не прогоняет ее.

– Ой, как красиво, дорогой! – молвит Грета, уже ставшая привыкать к тому, что отец Йохана и пошевелиться не в состоянии.

Такое впечатление, будто Могильщик стал частью меблировки. Да, опустились семейные плечи, ну и мы уже привыкли, что можно говорить об отце Йохана все, что заблагорассудится, не особо подбирая слова.

– Может быть, ему в саду посидеть? – спрашивает Вибеке.

– С чего бы это? – отвечает Грета. – Ему и здесь хорошо.

Однажды Грета приглашает всю группу Вибеке из муниципальных мастерских на торжественный обед. Пятнадцать гавриков плюс несколько сотрудников. Вибеке решила устроить бал-маскарад, и Могильщик тоже принимает в нем участие. Он сидит посреди гостиной и за время праздника несколько раз меняет наряд. То у него индейские перья на голове, то шапочка Пьеро с помпоном, то обруч для волос, украшенный божьей коровкой с двумя болтающимися усиками. На щеках у Могильщика появляется множество сердечек, а потом его окружают танцующие существа с веками в форме полумесяца, на ногах у них воздушные шарики, и все они по очереди обнимают его.

Слезы катятся у Могильщика по щекам, и он прижимается перекошенным лицом к Гретиной груди. Похоже, он наконец-то смягчился сердцем.

– Никому не заказано изменяться, – улыбается Грета и похлопывает его по руке. Отец Йохана кивает с серьезным видом.

Проходят неделя за неделей, и вроде бы Йоханов отец понимает чужую речь все лучше и лучше. А как-то утром он вдруг делает движение рукой. И так как смягчение Могильщикова нрава представляется свершившимся фактом, этот жест впечатляет.

Слух у Греты улучшается день ото дня в такт с меняющимся поведением мужа.

– Темнее всего перед рассветом, – так говорит она.

Порой случается так, что человеку следует упасть в самую грязь.

В воскресенье, когда мы с Йоханом приходим к ним с визитом, Могильщик беспокойно ерзает в кресле.

– По-моему, он хочет что-то сказать, – говорит Грета.

Но что именно, разобрать невозможно.

– Давайте сделаем алфавитную доску, – предлагаю я, и Вибеке хлопает в ладоши.

Грета кивает, оглядывается и срывает со стены календарь со щенками. Мы переворачиваем его обратной стороной, Йохан приносит тушь из ящичка в комнате Вибеке, и вскоре доска готова.

Что ж, Могильщику предоставляется шанс покаяться в своих усердных трудах на протяжении более двадцати лет, вспомнить всех выплюнутых в унитаз троллей, где и так уже болтались несчастные рыбешки.

Могильщику дают в правую руку указку.

Он показывает на «П».

– Пэ? – желает убедиться Грета.

Могильщик, улыбаясь, кивает.

– Отлично, – говорит она и треплет его по щеке. Вибеке с Йоханом глазеют на доску.

Ну все, сейчас посыплются мольбы о прощении, буква за буквой.

«И».

– Как?

– То есть «ПИ»?

– Хммм… – Мы задумываемся так, что в мозгах трещит.

«З».

– Так. А дальше?

– «Д»?

Могильщик утвердительно кивает.

«А».

– П**ДА, – говорит он вдруг удивительно ясным голосом. Потом Йоханов отец откладывает указку и, довольный собой, откидывается на спинку инвалидного кресла.

Отцу Йохана становится лучше. Что доказывает лишь одно: чтобы измениться, нужна крепость духа.

Свадьба

– Я выхожу замуж! – кричит Ольга из прихожей.

Она без предупреждения приезжает в Копенгаген и, что еще более поразительно, держит новость при себе до самого своего появления в нашей квартире.

Сестра моя обрела soulmate[139]. В лице дирижера Андре с прекрасным баритоном намного ниже тех самых ста герц.

– Венчаться будем в церкви Сен-Лоран в Париже, – рассказывает она и, рассмеявшись, с нездешней силой портит воздух.

Потом из чемодана появляется Ицхак Перлман и тут же ставится на диск проигрывателя. Alla Zingarese[140]. Скрипач, видно, тоже умеет переживать счастливые мгновения.

Ольга выходит замуж совсем не вовремя. По крайней мере, для меня. Сердце мое разорвано на куски.

А у этих двоих все так быстро сложилось. Она встретила Андре на летнем фестивале классической музыки в Бордо, где его очаровало ее божественное владение голосом. И еще, что в высшей степени вероятно, янтарные капельки в ее зеленых глазах. К тому же его только что назначили дирижером симфонического оркестра, и он купил квартиру на рю де ля Рокетт в Париже. Настоящие хоромы, куда Ольга уже переехала. Нет, время чудес еще не миновало. Для моей сестры, во всяком случае. А я все никак не могу понять, куда подевались Себастиан и моя собственная Песнь песней.

– Я решила купить свадебное платье у Бьянки. Поностальгировать немного ведь можно, – улыбается Ольга.

– Ясно. Она наверняка изумится, что ты наконец-то что-то у нее покупаешь, а не валяешься, пьяная вдрызг, у ее магазина, – подхватываю я и отправляюсь с нею, чтобы посмотреть, как она перемерит все имеющиеся у Бьянки платья.

– Надо, наверно, чтоб кружева как бы дышали, не так ли? – спрашивает Бьянка.

Ольга не колеблясь соглашается с нею.

– А ты-то замужем побывала? – Бьянка бросает короткий взгляд на меня.

Я бормочу в ответ нечто невразумительное и устраиваюсь возле витрины, пока сестра моя примеряет наряд за нарядом. Наконец Ольга решает взять белое платье из тафты с вышивкой и католическую кружевную вуаль. Она так красива, что мне делается больно. Даже Бьянка выдавливает слезу, снимая с нее мерки.

Ольга просит кое-что поправить, а я тем временем сижу у окна и вглядываюсь в серый пасмурный день. И как раз в тот момент, когда рукава с вышивкой удлиняются настолько, что наилучшим образом подходят к длинным Ольгиным рукам, дверь в магазин распахивается, и в зал входит моя мать. Судя по ее виду, она хочет принять участие в подготовке к свадьбе.

Мать моя здоровается с Бьянкой и до небес возносит выбранное Ольгой платье. Некоторое время спустя она, слегка разволновавшись, отправляется в обход магазина, щупает ткани, обнаруживает длинное золотистое шелковое платье и решает примерить его. Вскоре она выскальзывает из примерочной, напевая: «Here comes the bride, here comes the bride»[141].

– Ш-ш-ш-ш, мать, черт подери, – шепчу я. – Это же Ольга замуж выходит, не так ли?

Эх, если б папа мог быть здесь. Но раз его нет и он не сможет повести Ольгу к алтарю, на сцену выходит Йохан.

– Варинька слишком стара для путешествий, – говорит моя мать.

Вообще-то такое решение облегчает нам жизнь, хотя мы и знаем, как Ольга гордится, что у нее русская бабушка. Распиленная дама – это сильный козырь во французских богемных кругах. Семья цирковых артистов из России. Вау! Хотя на самом деле никто не в курсе, насколько возмутительно Варинька будет себя вести. Станет ли она рыгать на свадьбе или от нее будет нести маринованными огурчиками, причем с умыслом. Впрочем, она сама решает остаться дома.

До великого Ольгиного дня остается месяц. Поэтому она вскоре возвращается к Андре со своим лебяжьим нарядом, чтобы вместе с ним обсудить детали праздника.

Весь следующий месяц сестра моя звонит каждый день сообщить новости о салфетках и цветочных композициях. И мы часами обсуждаем план рассадки гостей и подбор музыки.

Мать моя прибудет в Париж самолетом SAS утром в день свадьбы. Она ненавидит государственные Датские железные дороги.

За два дня до венчания мы с Йоханом отправляемся в Париж ночным поездом и шестнадцать часов спустя выходим в утренний свет на Северном вокзале. На пятом перроне нас ожидают две стройные борзые и французский дирижер. Андре встречает нас с распростертыми объятиями и широкой улыбкой. Это красивый мужчина с блестящими черными волосами и сверкающими шоколадными глазами.

Андре, вероятно, был наслышан об Игоре, почему и подарил Ольге на свадьбу щенка по кличке Клодель. Поразительно женственную сучку-хиппи класса люкс, обладающую в точности такой же легкой походкой, что и моя сестра. Хотя даме, афганской борзой, всего десять недель от роду, она уже много чего о себе понимает и держится с достоинством.

– Даже не знаю, кто из нас сильнее вилял хвостом, когда мы друг друга увидели, – восторгается Ольга, одетая в маково-красный уличный костюм, широкополую шляпу и черные шелковые перчатки.

Она облизывает лицо и Йохану, и мне.

Затем Андре набрасывается на нас с воображаемыми поцелуями в щечку. Не поцелуи, а три полузасохших лягушки, которые жадно глотают воздух при переходе улицы, влево, вправо, влево. Улыбаясь, он подхватывает мой чемодан, делает комплимент моей внешности и, обняв Ольгу за плечи свободной рукой, со смехом отправляется в путь, а мы с Йоханом трусим рядом.

Уже за обедом Андре предлагает выпить шампанского в Les Deux Magots[142]. Ольга переводит все его французские языковые перлы и тонкие шуточки. Музыкально жестикулируя, Андре рассказывает об успехах Ольги в Париже, будто дирижирует какой-то особо выдающейся симфонией.

На следующее утро мать моя приземляется в аэропорту Шарль де Голль, а через пару часов Ольга вплывает в церковь, точно барашек в небе над папиным островом. Лундеманновским овечкам понравилось бы выступать в роли невесты.

Слезы безостановочно текут у меня по лицу. Виолончель играет «Баркаролу» Оффенбаха, и Ольга идет к алтарю рядом с Йоханом. Выглядит все это просто фантастически.

«Баркарола» — замечательный выбор, ибо сердце сестры моей красивее всего бьется в музыкальном размере шесть восьмых. Она стоит возле алтаря и брызжет белым на фоне черного ласточкина хвоста, то бишь фрака Андре. Эдакий колибристический контрапункт.

Итак, Ольга все же меня опередила. Бо́льшую часть своих слез я оставляю при себе. Ведь теперь Ольга уже больше никогда не вернется в Данию. Да и Себастиан тоже. И даже Йохан напустил на себя загадочный вид, а мать моя старается плакать, опустив лицо.

Торжества на Ольгиной свадьбе достигают своего апогея. До вальса жениха и невесты остается всего полчаса. Вечер с французскими речами, песнями, отрывками из опер и влажными от слез поцелуями длится уже очень долго, и у меня заканчиваются желание говорить и сигареты. Я решила курить сегодня, чтобы хоть немножечко чувствовать себя француженкой.

Мать моя, вокруг которой толпятся французские мужики и наперебой целуют ее в щечку и флиртуют с ней, вот она-то в своей стихии. В другом конце зала Йохан посвящает пару гостей праздника в новые доказательства существования Несси, хотя он и не знает французского.

Я нигде не могу отыскать невесту и спускаюсь в туалет в подвальном этаже проверить, не сбилась ли у меня прическа, да и просто чуток передохнуть. И тут слышу, как в одной из кабинок кого-то жутко тошнит.

– Vous cetes okay? Are you okay in there?[143] – французский мой почти такой же скверный, как у Йохана.

– Луковка, это ты? – доносится до меня слабый голос.

Дверца чуть-чуть приоткрывается.

Ольга сидит в своем потрясающем лебяжьем наряде со спущенными ниже колен кружевными трусами. Может быть, она, чтобы не разрушить волшебство, слишком быстро мчалась в карете из тыквы и въехала обоими колесами в острый угол?

– Мне так плохо, – жалобным голосом говорит она из кабинки. – Это подло со стороны Господа. Merde! Я больше в церковь ни ногой. Тебе придется мне помочь. Я уже полчаса блюю без остановки, и вовсе не потому, что пьяна. Хрень, жесть, дерьмо, мерзость. Куда моя косметичка подевалась?

Слезы хлещут у нее по щекам.

Тостам на празднике не было конца, всем хористам хотелось лично поздравить жениха и невесту. Я довольно прилично набралась, но видела, что Ольга лишь пригубливает из своего бокала. Ведь это, несмотря ни на что, тот вечер, которого она ждала всю жизнь. Песнь песней не может кончиться провалом.

Не сказать, однако, что желающие пообщаться ведут себя достойно. Сестра моя едва держится на ногах и, с трудом исполнив вальс жениха и невесты, вновь отправляется в подвальный этаж. В какой-то момент из кабинки выходит вторая скрипка симфонического оркестра, никак не комментируя тот факт, что Ольга заблевала весь туалет.

– Какого черта именно Саранча все это видит? Господи, до чего ж УНИЗИТЕЛЬНО!

Остаток вечера Ольга старается провести вдали от чужих глаз. А когда наконец наступает удобный момент и молодожены могут попрощаться с гостями, Андре тут же находит такси. Но, проехав всего лишь пару секунд по извилистой улочке, Ольга стонет:

– Мне надо выйти, остановите.

И приходится жениху придерживать фату, пока его лебедушку выворачивает на Пляс Пигаль.

Водитель крестится, и, расплачиваясь, Андре дает ему триста франков сверху.

Перед уходом из дома сестра моя рассеяла по всей квартире лепестки роз, но сил у нее хватает лишь на то, чтобы пролежать в ванной всю брачную ночь. На следующий день они отменяют свадебное путешествие на Фиджи. И еще три дня Ольга проводит в положении, в какое укладывают человека в бессознательном состоянии, чтобы освободить ему дыхательные пути. Андре в это время ночует в гостевой спальне.

Еще одно унижение Ольга претерпела от некоего парижского ресторанного критика. Он женат на Саранче и тоже был среди гостей на свадьбе. Мужик, видно, решил одним выстрелом укокошить двух зайцев и чуть-чуть подработать на стороне, оценив ресторанное меню в тот вечер. И отправил свою рецензию в гастрономический журнал для селебрити.

– Это первый случай в истории, когда рецензируют невесту, – брюзжит Ольга, которую друзья навели на эту заметку.

Дело в том, что автор совершенно недвусмысленно прокомментировал бледный вид невесты и закончил материал, выставив заведению четыре звезды.

– Наверняка бы пять звезд поставил, если б не эта убогая невеста! – кричит Ольга. – Ладно, встречу эту парочку еще раз, в кофе крысиного яду подсыплю.

После свадьбы мать моя улетает обратно в Копенгаген, а мы с Йоханом остаемся в Париже. Ему требуется отдых после напряженных репетиций со своим трио. А одна галерея в квартале Бастилия, возможно, выставит несколько моих живописных работ на выставке скандинавских художников.

Ольга наконец-то оторвалась от тазика для рвоты, и именно благодаря ее помощи организаторы подтверждают предварительную договоренность. Осенью я выставлю два пейзажа. И это будет настоящий прорыв. Слон с большущей буквы «С». Время чудес пока еще не миновало.

Сестра моя тоже немало воодушевлена.

– Это будет фантастика. Я позвоню всем парижским знакомым. – Она целует меня и угощает шампанским в Le Loup.

За год до этого Андре договорился о гастролях в Японии с французским балетом. Куда и собирался отбыть сразу после восхитительного свадебного путешествия на Фиджи.

Так что временем на свою обворожительную жену он прямо сейчас не располагает. Зато звонит несколько раз на дню узнать, как она себя чувствует.

Гастроли рассчитаны на несколько недель, поэтому мы с Йоханом оставляем наши гостиничные номера и перебираемся в квартиру на рю де ля Рокетт.

– Я всегда думала сохранить свадебное платье до конца дней своих, – вздыхает как-то вечером Ольга.

ДО КОНЦА ДНЕЙ СВОИХ!

Никак она не примирится с этим злосчастным финалом свадебного вечера.

– Вообще-то странно, что платье не так уж сильно запачкалось во время этого всемирного потопа, – замечает Йохан, хотя прекрасно понимает, что слова его Ольгу вовсе не утешат.

Видимыми остались лишь два малюсеньких пятнышка на груди – это когда Андре от нежности чувств расплескал свой бокал и нуга брызнула из его глаз.

– К сожалению, мадам, мы не сможем удалить остатки праздника с платья, – с улыбкой сокрушается приемщик в химчистке.

Ольга старается вытряхнуть воспоминания из памяти, но всякий раз, когда взгляд ее натыкается на свадебный наряд, пятнышки представляются двумя ироническими кавычками, в которые оказался заключен весь ритуал.

Полгода спустя она не выдерживает – просто больше уже видеть его не может. Но его не продать даже по объявлению в рубрике «Использовано лишь раз». Дело кончается тем, что Ольга избавляется от платья, отдав его в магазинчик помощи нуждающимся на углу. И чувствует немалое облегчение от того, что барашек больше не виден из ее окна.

Зимние сны

Когда я возвращаюсь домой в квартиру в Кристиансхауне, меня встречает оглушительная пустота. Из Парижа присылают заметку о скандинавской выставке с весьма сдержанными похвалами. Я продала небольшую картинку, но меня снедают сомнения, не Ольга ли втайне от меня ее купила. Я стараюсь утешить себя мыслью о том, что и Ван Гог когда-то продал две работы своему брату Тео, правда, лишь две за всю жизнь. Однако сравнение выдерживает критику недолго, и темнота сгущается над Копенгагеном.

Дни не идут, а ползут, как улитка. Я пробую писать в бывшей Ольгиной комнате, но вдохновение на меня не нисходит. Жизнь моя исполнена композиций с фруктами, что выглядит совершенно бессмысленным. Nature morte звучит не слишком воодушевляюще, и я перестаю понимать, как этот жанр вообще мог меня захватить. Цвета и краски больше не поют.

Когда я обращаю внимание на календарь, он показывает пятое декабря, но никто не открыл мои окошечки, в том числе и я сама. Внизу на улице кучей валяются голые корневища рождественских елок. Они кажутся такими несчастными, им некуда деваться. На втором этаже ребенок разучивает Jesus du bist meine Freude[144]. Ученик постоянно спотыкается на Freude, и эта задерживающаяся радость доводит меня до безумия. На улице бессильно торчат черные ветки, и я, точно в полузабытье, таскаюсь по Кристиансхауну. А остальное время сплю на прозрачно-голубом, словно керосин, диване, который все еще жуть как пахнет Себастианом.

Мне грезится, будто он, отрешенный от тяжких дум, спокойный и довольный, сидит рядом со мной в конференц-зале отеля «Кольдингфьорд», где все его товарищи по ютландскому детскому дому решили пройти курс психотерапии. В моем сне Себастиан перестал гневаться на свои скульптуры. Так, может, он и любить Жизель Моретти перестал? Слезы текут у меня по щекам. Во сне я прижимаюсь к нему и спрашиваю, не дать ли нам обоим еще один шанс.

«Ведь я твоя Медвежечка, неужели ты вообще этого не помнишь?»

Меня отвергают весьма дружелюбно, что еще сильнее ранит душу. Себастиан продолжает путь в новом супружестве с тополями и темными глазами. Потом я просыпаюсь и не решаюсь лечь снова.

Как же все-таки выключить из сети любовь? Я жду, что сердце мое осмелится снова выйти за дверь. А что, если он сегодня в Копенгагене? В почтовом ящике я нахожу рождественское поздравление от Объединения художников, пишущих ртом и ногами. Неужели Себастиан передает им сообщения для меня азбукой Морзе? Но это вряд ли.

Дома у Греты Могильщик встал с инвалидного кресла. Но все теперь делается медленнее, чем раньше. Губы у него по-прежнему обвисшие, он прихрамывает на одну ногу, как и Грета. Однако медленно набирающий силу гнев еще страшнее. Раньше он был чемпионом мира по кратким вспышкам злобы, а теперь тщательно подыскивает самые чувствительные точки у своих домашних.

И вот отец Йохана уже в состоянии говорить, ходить и раздавать оплеухи, а значит, настал час мести. Мести за полуночные псалмы Греты и ее глухоту. За то, что дочке дозволялось вести себя как ей угодно. Как они посмели разрисовывать ему лицо и приглашать домой на танцы с воздушными шариками пятнадцать тупиц, что фальшивили, распевая песни и брызжа ему при этом слюной в лицо, когда он не мог дать им как следует по башке? Они же просто глумились над ним.

Теперь все будет иначе. Вибеке навсегда запрещается посещать мастерские, а мать Йохана вдруг понимает, что оставлять дочку одну наедине с отцом небезопасно. Но что Грета может поделать, раз уж она такая вот Грета, с нестойким своим характером?

Йохану теперь дома появляться нельзя – так решил Могильщик. Как же – ведь сын стал называть его Хеннингом, да и вообще вышел из Народной церкви. Грете надо найти силы и жить самой по себе, освободиться от власти мужа, но пока Йохан даже не представляет, что делать. В том числе и с Вибеке. А делать что-то придется, не особо затягивая с решением. Нельзя же вечно игнорировать сволочей.

* * *

Тем временем мать моя встретила мужчину. Как-то раз в ее магазинчик подержанных товаров заходит председатель Парапсихологического общества. Раньше она и слыхом не слыхала, чем занимается эта организация, вот он и стал посвящать ее в тайны эзотерических опытов.

Она внимательно слушает, подыскивая ему подходящую куртку. Председатель человек аккуратный и опрятный, с зачесанными назад волосами, он любит фирменные товары, а она знает в них толк. Ну и ему явно по вкусу внешность моей матери.

В продолжение беседы она рассказывает ему о своих вещих снах, после чего безотлагательно следует приглашение посетить сеанс на Ню Адельгаде. Председатель там же и проживает, и мать моя начинает посещать сеансы регулярно.

Во время одного из них выясняется, что в прошлой жизни она была итальянской актрисой, которая имела бешеный успех в оперном Teatro La Fenice[145] не далее как в 1857 году.

– Твой голос отдавался эхом даже в самых последних рядах. Это совершенно бесспорно.

Так складывается пазл и все становится на свои места. Есть глубокий смысл в том, чтобы получить в подарок такую судьбу. Пластырь на рану, образовавшуюся оттого, что магия вдолгую не сыграла и папа с Филиппой умерли.

Teatro La Fenice приклеивается к юбкам моей матери, точно запах экзотического парфюма, и ощущается, стоит ей войти в автобус или прогуляться по Стройет[146]. Есть в этом какая-то тайна, заставляющая мужчин все так же штурмовать мою мать и ее лиловые глаза. А комплименты она поглощает сырыми. Их теперь даже и панировать не нужно.

Наверное, она испытывает облегчение, ведь ей больше не требуется оправдываться перед нами за свои прозрения. Во всяком случае, пришла пора моей матери покинуть родной дом и больше не страшиться постоянного контроля со стороны Вариньки. И так как Ева не создана для полетов в одиночку, через несколько месяцев она переезжает к Председателю. Никаким укротителем голубей или воплощением Вечной Любви он не станет. Он всего лишь один из многих.

* * *

Австралийские аборигены знают толк в боли. Им запрещено поминать имя умершего. Мы обязаны ввести это правило в законодательном порядке. В том числе оно должно действовать и в случае траура по любви и любимому. Иной раз я думаю, что мне было бы легче, если бы Себастиан на самом деле умер и не дышал всей грудью где-то там, без меня.

Но здесь, в Копенгагене, совсем немногие уважают обет молчания туземцев. Все мои знакомые прямо-таки спешат поделиться со мной последними новостями о Себастиане, хотя при любом упоминании о нем у меня тошнота подступает к горлу и я чувствую себя исколотой ножом.

Всякий раз, когда кто-то говорит: «Слушай, ты знаешь, кого я сегодня видел…» или «Я как раз прочитала», нервы у меня превращаются в оголенные провода. Придется, видно, создать свод правил на сей счет и установить высокую электроизгородь.

– Если речь о Себастиане, то я и слышать ничего не желаю, – шепчу я словно бы в лихорадке.

Но опаздываю. Новые подробности о его жизни уже прожгли мне кожу и обосновались внутри меня.

Поскольку многие вполне себе невинные рассказы начинаются именно с этого: «Слушай, ты знаешь, кого я сегодня встретила?», я постоянно нахожусь в полной боевой готовности. И просто теряю рассудок, чувствуя дикую энергию, заключенную в его имени – Се-бас-ти-ан. И в точности как Игорь, устремляюсь в другую сторону. Подальше от мысли о жизни Себастиана в Италии. Все для того, чтобы не напоминать себе о том, что мой возлюбленный в действительности по-прежнему жив и здоров, каждый божий день просыпается и ложится спать где-то в другом месте на земном шаре, только не вместе со мной.

Поздним вечером Себастиан и Жизель наверняка выходят на прогулку. Она в туфлях на босу ногу, а он без куртки. Они едят мидии в белом вине, вкусом напоминающие о недавнем акте любви, или пьют холодную граппу в Трастевере[147]. Жизель сбрасывает туфельки и кладет под столом свои кошачьи лапки Себастиану на бедра.

– Guarda la luna![148] – доносится из открытого окна громкий женский голос, и они, улыбаясь, глядят в небо. И точно – наступило полнолуние.

Позднее Себастиан относит Жизель в постель и проникает в ее итальянское лоно, не спуская с нее взгляда оливковых глаз. Когда на город опускается ночь, она своими руками скульптора ласкает его круглый живот и вызывает у Себастиана вздох облегчения.

Эти картины мне приходится терпеть на сетчатке, но все же придется вставать по утрам. И завтра, и еще много тысяч раз.

– Тебе пора выбираться в свет, – говорит Ольга. – Ты не забыла Йоханову мантру? «Если свалишься с девицы, побыстрей взберись на другую. Иначе взрастишь в себе чувство страха». К тебе это тоже относится.

И вот я заставляю себя назначать свидания и начинаю с друзей своих друзей. Мясникова Лили теперь в медучилище, вот она-то и порекомендовала мне своего коллегу. С ним я встречаюсь после того, как Лили торжественно поклялась, что он не слепой и при нем не будет собаки-поводыря. Мы договариваемся встретиться у меня в квартире, и, едва войдя в гостиную, он бросается на пол и делает у меня на глазах двадцать отжиманий. Aparte[149].

Потом возникает чувак из коллектива художников, о котором Ольга слышала хорошие отзывы. За ночь он, точно заправский фокусник, перенес в другое место содержимое моего кошелька и несколько бутылок шампанского. Проснувшись наутро, я обнаруживаю, что сам он испарился в голубом небе. Затем следуют другие номера в духе Гудини. Цепь моих свиданок резко прерывается на неком стеклодуве. А ведь начало было многообещающим: он массировал мне ступни, но потом предложил готовить вкусные вегетарианские блюда, чтобы я сбросила вес.

И я возвращаюсь к живописи, моей любви, которой я была неверна, но которая всегда принимает меня обратно.

Я решаю навестить свою мать на Ню Адельсгаде. Вдруг она меня сможет утешить? Оказывается, у нее пяточная шпора, и нога страшно болит. Председатель отбыл в Орхус на конференцию о переселении душ. Не могу ли я принести четыре бутылочки «Шардоне», чтобы ей хоть чуточку полегчало? Приехав туда, я нахожу ее довольно бодрой. Нет болезни хуже, чем жажда общения. Тут всегда речь идет лишь о временном улучшении.

Мы снова вспоминаем Ольгину свадьбу, восхищаемся ее красотой, пусть сестру и выворачивало наизнанку целых четыре дня.

– Кстати, рядом со мной в тот вечер сидел обаятельный француз, – говорит моя мать.

Я киваю, ибо прекрасно видела это.

– Он клялся, что никогда в жизни не встречал таких чудесных глаз, как у меня, – улыбается она.

Окончательно же француз сразил мою мать, приняв ее за старшую сестру Ольги.

С тех пор как мы виделись в последний раз, случилось еще несколько благословенных моментов. Какой-то, по всей вероятности, ангел оставил шикарный матрас перед ее магазинчиком подержанных товаров.

– Я именно такой и искала. Надо только сердце на ключ не закрывать.

Некоторое время мы сидим в тишине.

– А еще мне приснилось, что у тебя дом, полный детишек… – начинает моя мать.

– Прекрати. Ты же знаешь, что у меня не будет детей!

Просто невероятно, какой бесчувственной она может быть.

– Ну-ну, извини… но я и вправду точно видела тебя среди многих разноцветных…

– Мать, прекрати, а?! Себастиан дочку родил с римлянкой, а у меня детей быть не может. Что тут непонятного?

– Да, но я просто хотела рассказать тебе…

– Баба чокнутая! – бросаю я сквозь слезы и хлопаю дверью.

Гневаюсь я до середины следующего дня, но потом наступает час раскаяния.

Ведь что там ни говори, а мать моя лишилась и папы, и Филиппы. Я звоню ей весь день, но никто не подходит к телефону, хотя вряд ли она могла куда-нибудь выйти из-за шпоры.

Я сажусь на велик и с колотящимся сердцем еду на Ню Адельгаде, стучу в дверь, кричу в прорезь для писем.

Никто не отвечает, а вдруг она умерла?

Этого я уж точно никогда себе не прощу. Неужели «чокнутая» — это мое последнее слово, обращенное к ней?! В телефонной будке я ищу номер мастера по вскрытию дверных замков, но на всякий случай решаю позвонить ей еще раз.

– Алло, – слышу я голос в трубке.

– Прости, мать, – всхлипывая, говорю я. – Ты где была? Я тебе звонила раз двадцать, в квартиру поднималась, стучала. Думала уже, ты умерла.

– Умерла? Да нет, я в «Магазине» была… У них на этой неделе скидка в двадцать процентов, – невозмутимо отвечает она.

Мать моя бывает несносной, эгоцентричной, надоедливой, но зла она никогда не таит. От этого ведь морщин прибавляется.

Ольгина Песнь песней

Месяц спустя я натыкаюсь на Йохана, которого не видела после Парижа. Это происходит поздней ночью у бара Энди. Взгляд мой автоматически ищет Себастиана, но он здесь больше не появляется. В баре не протолкнуться. Это одна из тех ночей, когда народ в зале орет и еще кое-чем занимается.

Я нетвердой походкой выхожу на ночной воздух и вижу на противоположном тротуаре Йохана, мило беседующего с девушкой с петушиным гребнем на голове и двумя молодыми парнями в белой униформе. В баре я его, кажется, не наблюдала.

– Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я и обнимаю его за плечи. – Вау, новая тату?

Его любимая Несси, точно ящерица, извивается на левом предплечье. Татуировка и в самом деле весьма неплохая, а его морозно-синие глаза светятся.

У Йохана есть свежие новости о кругах на поверхности Лох-Несса. В который раз большинство полагает, что на фото запечатлена купающаяся собака, а может, и щука.

– Я из подвала перебрался в двушку в том же доме, – сообщает Йохан.

– Здо́рово.

– А одну комнату я сдаю, чтобы концы с концами свести. Уиллу, он мормон из Солт-Лейк-Сити, но чувачок довольно спокойный. Будет в Копенгагене миссионерствовать весь следующий год.

Я пытаюсь обдумать, хорошая ли эта идея.

– Отличная мысль, – говорю я и тем самым, судя по всему, продолжаю выполнять свою миссию, предотвращая появление преждевременных морщин у моих близких. – А ты к Энди заходил сегодня, Йохан? Мне кажется, я тебя там не видела.

– Не-а.

Иногда по ночам он специально появляется у бара поближе к закрытию:

– Просто хочу посмотреть, может, кто-то невостребованным оказался.

И то верно, зачем тратить энергию, чтобы залучить в сети панкующих девиц или матросов, если они сами скатываются по лестнице вниз и попадают прямо в руки к Йохану.

– Я, кстати, работу нашел, – говорит Йохан.

– Чтооо?

– Да, у контор, выдающих пособия, новые времена.

Раньше Йохану надо было просто отмечаться раз в месяц, но теперь правила ужесточились, и его регулярно вызывают на собеседования вместе с другими безработными.

– А ты что за птица? – такой вопрос задал руководитель конторы.

У Йохана появился уникальный шанс глубже познать себя самого и свои возможности трудоустройства.

– Там были и синицы, и беркуты, и одна колибри в брючном костюме, – объясняет Йохан.

Я улыбаюсь.

– Ну то есть ни одной колибри класса Ольги, – вставляет он сконфуженным тоном.

– Ну а ты что у нас за птица? – спрашиваю я.

Когда очередь дошла до Йохана, руководитель задал ему тот же самый вопрос.

– Я свободная птица, – ответил он.

Ну и Йохана выпустили на весенний воздух.

– В общем, я теперь работаю санитаром-носильщиком в Национальной больнице. Подменяю штатных сотрудников. Когда трио не выступает.

Я представляю Йохана в роли санитара. Как бы ему не потерять концентрацию, сочиняя новый припев, во время транспортировки лежачего больного по длинным подвальным коридорам под городом.

По-видимому, сегодня в ночной жизни невостребованных не оказалось, а Йохану завтра с утра на работу, и мы с ним проходим часть пути домой вместе.

– У тебя новости от Ольги есть? – спрашивает он.

Я качаю головой:

– За последние две недели не было.

– У меня тоже, но я вчера прочитал о девушке, что застряла в дымоходе своего бывшего сожителя, – рассказывает он.

– Ну и ну. Как это?

– Расклад такой. Прохожий услышал, как слабый голос просит о помощи. Пожарным пришлось облить девицу средством для мытья посуды, чтобы вытащить ее оттуда. – Йохан хмурит брови и продолжает: – Но этот фокус не удался, и тогда им пришлось снести половину трубы. Девушка, видно, не могла смириться с тем, что отношения закончились. Экс-возлюбленный сменил замки, вот она и попыталась проникнуть к нему таким способом. Проникнуть к нему – вот, черт возьми, чего ей всего-то и надо было.

Я киваю.

– Я сперва даже подумал, что речь об Ольге, но оказалось, это девица из Венесуэлы. Совсем забыл, что сестра твоя стала совсем другой, после того как встретила Андре.

* * *

Следующей ночью Йохан звонит мне без четверти четыре. Такого раньше никогда не случалось.

– Приезжай немедленно. Ситуация аховая. Тебе придется сыграть роль моей подружки.

Он редко когда бывает так взволнован, поэтому я одеваюсь и еду на велосипеде через мост в Каттесундет. Я вхожу в квартиру и застаю в прихожей мормона в одних трусах, он стоит с зонтиком в руке, точно пытается защититься им.

Оказывается, Йохан посреди ночи пошел отлить и совершенно забыл, что у него в квартире постоялец. И исключительно по привычке отправился потом прямиком в спальню. Плюхнулся на двуспальную кровать, где спал Уилл, и забрался под теплое одеяло. Постоялец с птичьей грудкой взлетел с постели и возжелал немедленно съехать от Йохана.

– I was just dreaming, I was dreaming[150], – бормочет Йохан, чем только ухудшает положение.

Уилл из Солт-Лейк-Сити готов драться с нами обоими. От меня потребовалось долго стоять рука об руку с Йоханом и поклясться повесить на дверь спальни висячий замок, чтобы убедить мормона, что на самом деле произошло великое недоразумение.

Потом мы сидим с Йоханом в его комнате на спальном диване. Он предлагает выпить темного рому, чтобы немножко остыть. Меня успокаивает, что у Йохана по-прежнему живут в аквариуме бирюзовые рыбки. Сверкающих гуппи кормят, возможно, и не каждый день, но все-таки ему удается давать им столько корма, чтобы они хотя бы не всплыли кверху брюхом.

– Я могу смотреть на эту вот полосатую, будто тигр, часами, прямо как Вибеке, – говорит он и курит свои самокрутки одну за другой.

– Она по-прежнему выливает твоих рыбок в унитаз?

– Хммм, – слышу я в ответ. – Хеннинг все еще запрещает Вибеке ходить в мастерскую. Я пытался мать вразумить, но… ты же ее знаешь.

Некоторое время мы молчим.

– Я рада, что и Цыганка, и Несси у тебя все так же на стенах висят. Ты же, наверное, не отказался от идеи найти или ту, или другую? – спрашиваю я.

Глаза его светлеют, он качает головой:

– Отказаться от Несси? Никогда и ни за что!

Постеры эти знакомы мне с самого нашего детства. Посередине висит самая знаменитая фотография Несси. Та, на которой озерное чудище красуется на первой странице «Дейли Мейл» в 1934 году. Прежде чем снова исчезнуть в глубинах озера. Под ней разместилось фото меньшего размера с таинственными следами, которые охотник на крупного зверя Мармадюк Ветерелл обнаружил на самом берегу Лох-Несса.

– Я большой фанат Мармадюка, – рассказывает Йохан. – Пусть ребята из Института истории естествознания и говорят, что могут доказать, будто фотография сфабрикована и на ней виден засохший след гиппопотама. Дело в том, что тогда вошло в моду делать из бегемотьих копыт ручки для зонтов.

– Да ну?!

– Да, ну и лорда Ветерелла погнали из приличного общества и записали в обманщики. Но я всегда верил ему. – В том, что Йохан остался на прежних позициях и сохранил привязанность к цыганкам, водным монстрам и необычной музыке, есть нечто внушающее мысль о стабильности жизни.

– А как идут дела с твоими песнями? Скоро их выпустят? – интересуюсь я.

На какой-то миг Йохан настораживается и начинает качать ногой. Он, видно, пробует понять, не переняла ли я роль Ольги, всегда старавшейся чуть ли не тумаками побудить его использовать свой талант на полную катушку.

– Ну, так, в общем, мы на двух небольших фестивалях в Мальмё будем играть в июле, – отвечает он и скручивает новую сигарету.

– Отлично! – говорю я и наливаю еще рому.

– Вообще-то я скучаю по тем временам, когда Ольга заходила и устраивала мне скандалы. – Морозно-синие глаза Йохана снова светятся. – Хотя я и знаю, что чем сильнее она меня понукала, тем больше подрывала мой дух. Ведь сколько раз она вытаскивала меня из постели и везла на своем раздолбанном мужском велике на другой конец города, это ж подумать страшно! И все это лишь для того, чтобы успеть в последний момент заявиться на какой-нибудь фестиваль. А письма ее ко всякого рода импресарио с надеждой на лучшее… Нет, ты знаешь, этот ее оптимизм меня просто-напросто изматывал.

Я киваю, а ром меж тем, словно движение в час пик, распространяется по всем моим магистральным жилам.

– А после замужества она перестала звонить из Парижа и строить планы насчет моего будущего.

– Почему?

– По-моему, она встретила свое Ватерлоо, когда я как-то вечером в отчаянии прошептал: «Я не Моцарт, я просто очень ранимый». Вот она и снизила градус ожиданий. И все же это была фантастика. Ведь энтузиазм других людей – это ж не яблоко, его просто так с ветки не сорвешь, верно? – говорит Йохан и открывает платяной шкаф в поисках пары носков.

На внутренней стороне дверцы висит огромный плакат.

Ольга Совальская в роли щелкающей кастаньетами Кармен с летних гастролей.

– Мне всегда казалось, что это ее лучшая партия. Особенно если представить себе, чего она достигла с тех пор, как мать аккомпанировала ей на орга́не, – бормочет он, и цвет его лица меняется.

* * *

В браке Ольга счастлива до невозможного. Песнь песней звучит en suitе[151] во всех залах и комнатах на рю де ля Рокетт. Андре обожествляет землю, по которой она ходит, а сестра моя тоже пламенно влюблена. В мужа, в Клодель и в свой голос. Тут вам и голуби, и спатифиллум, и пасущиеся на лугу телята. Сольная карьера Ольги цветет и пахнет, не в последнюю очередь и благодаря связям Андре. Отзывы просто потрясающие, и вот сестра моя уже обзаводится собственным агентом.

Редко когда появляются прохладные рецензии – раньше они вызывали у Ольги приступы бешенства, после чего она месяца четыре приходила в себя. Даже их она воспринимает теперь с олимпийским спокойствием.

– Мне тут хороший совет дали, – хихикает она в трубку. – Напиши имя рецензента на обрывках бумаги, положи их в туфли и потопчи как следует на улицах квартала Бастилия. В качестве альтернативы можно ими подтереть свой парижский зад. В любом случае истоптанное имя попадет в унитаз.

Андре тащится от тех же самых вещей, что и Ольга.

– Поразительно, до чего ж у нас много общего, – курлычет она.

Гойя, морские ванны, афганские борзые, каннеллони, финские лакричные трубочки, и́глу, крем-брюле, постельное белье из египетского хлопка, воздушные шары, Вьетнам, бельгийское пиво. You name it[152].

А мои живописные работы удостаиваются разве что снисходительных рецензий. Иногда, крайне редко, удается пробиться на выставки Союза художников. Зато я живу среди моих экзотических спорщиков и собратьев-живописцев в «Лавке художника». Среди колонковых кистей, щекочущих подбородок, и запаха новых холстов. Совершенно девственные, они стоят в магазине, готовые к тому, что еще один презираемый всеми живописец бросится с Круглой башни, чтобы оставить свои следы на пустоши размером два на два метра.

Пока что все складывается превосходно. Бесталанность художника еще не обнаружена. Пока ты в полете, тебя распирают надежды и забирают мечты. Радужные мечты о Слонах с большой буквы «С». Потом, позже, выяснится, просто ли ты растянулся на тротуаре в луже слоновьей крови или все же овладел волшебством и сотворил невозможное. Заставил цвета согреваться, а холст – пылать.

Сама же я на полгода попадаю в творческий кризис, потому что забавы ради примерила очки Мясниковой Лили. И испытала шок. Я и представить себе не могла, что весь остальной мир видит себя таким. Раньше мой мир был импрессионистским. Полная луна и городские башни двигались передо мной волнообразно, в какой-то удивительно текучей форме.

Обнаружив, что все это объясняется исключительно высокой степенью близорукости, я погружаюсь в траур. Четкие контуры, из которых, очевидно, состоит реальность, не принадлежат моему миру. Если посмотреть на мои картины наметанным взглядом оптика, они покажутся просто-напросто ужасными.

И тем не менее.

– Из старых импрессионистов самые крутые как раз слабовидящие, – утешает меня Теневой боксер. – Они прозревали суть объекта и не корпели над четкостью форм.

Это замечание спасает меня. Я решаю надевать очки, только когда веду машину. А во все остальное время буду смотреть на мир по-старому.

– Именно так видел Моне свой размытый Руанский собор, хоть и заявлял, что эту уличную девку в виде собора написать невозможно, – добавляет Альфа-самец.

Многие мои знакомые считают меня высокомерной, потому что я никогда не здороваюсь. Но лица выглядят красивее, когда они чуточку расплывчаты. В таком случае намного легче выявить основной цвет человека. Так что приходится расставлять приоритеты. Но друзей у меня от этого не прибавляется.

Самый тяжелый камень

Умер отец Йохана.

В тот день он с утра похромал в кабак, а прежде запер Вибеке в ее комнате, где Грета и нашла ее после работы. Младшая сестра Йохана сидела, съежившись, в углу и дрожала всем телом. Долгое время Могильщик держал Грету и Вибеке в ежовых рукавицах. А теперь он, мертвый, лежит на полу в кухне, обделавшись.

Время чудес пока еще не миновало.

– Он после ужина плохо себя почувствовал, – шепотом рассказывает Грета.

Мы звоним Ольге, она отменяет все дела и тем же вечером прилетает в Копенгаген. Чтобы поддержать Йохана и самолично убедиться, что Могильщика закопали как можно глубже. Варинька на похороны идти отказывается.

Пастор в церкви вовсю златоуствовал на тему смерти и печали, но ни Грета, ни ее дети не выдавили из себя ни единой крокодиловой слезинки.

Во время отпевания Ольга вдруг встает, пробирается сквозь ряды склонивших головы завсегдатаев кабака и выскакивает из храма. И если б у нее хватило сил хлопнуть тяжелой церковной дверью, она наверняка бы это сделала.

Через неделю сестре моей уезжать в Будапешт и петь «Норму», дирижировать будет Андре, но мы все-таки успеваем заскочить к Вариньке. Она выходит к нам в домашнем халате, от нее несет хлоркой и сигарками. Ей удается уговорить нас сыграть партию в дурака, которую она, разумеется, выигрывает. После чего предлагает по-быстрому выпить коньячку, хотя вообще-то она собирается играть в бинго вместе с Иваном и Ивонной. В кухонных шкафах уже и так нет места для ее трофеев.

В ту же субботу мы с Ольгой едем на великах в Королевский сад, где выступает трио Йохана. Ржавый мужской драндулет моей сестры все еще стоит на заднем дворе в Кристиансхауне, готовый доставить Йохана в любое место в городе, если он в очередной раз пропустит срок подачи заявок для участия в фестивале.

На концерте заявлены две новые многообещающие группы. Одна из них Йоханова.

Из уст нашего квелого друга льются мелодии на особой частоте, публика настраивается на нее с ходу и прикрывает глаза. Самая красивая песня – «Несси» — повествует о том, как холодно и темно на дне глубокого озера.

– Черт с ним, с Могильщиком, – шепчет Ольга.

Я киваю.

В перерыве Йохан курит возле сцены. Так в моем зелено-лиловом изображении Королевского сада появляется длинная тень. Потом взгляд мой выхватывает Вибеке. Она движется нам навстречу своей особой раскачивающейся походкой.

– Я сама могу ездить на автобусе, а еще я опять стала ходить в мастерские, – сообщает она и берет меня за руку. Ее пухлые пальчики перепачканы краской.

– Здо́рово, детка, – улыбаюсь я.

– До чего ж ты прекрасен! – восторгается Ольга и набрасывается на Йохана.

Облизывает ему все лицо. И его морозно-синие глаза сразу светлеют.

– Спасибо!

– Вы на других фестивалях этим летом играете?

Йохан отвечает невнятно, левая нога у него начинает выписывать кренделя.

– Как там квартирант из Солт-Лейк-Сити? – спрашиваю я просто для того, чтобы вырвать его из Ольгиных клещей.

Йохан сворачивает новую сигарету. Чуть-чуть медлит с ответом.

– Уилл съехал, – говорит он потом.

– Уилл? – удивляется Ольга, и ее скоренько посвящают в историю о мормоне и двуспальной кровати.

– Ну вот, я купил на следующий день висячий замок, – начинает Йохан. – И Уилл вроде бы успокоился. В тот же уикенд я решил зацементировать трещину в наших отношениях и окончательно убедить его, что никаких дурных намерений я не имел. Вот и предложил показать ему Амалиенборг[153], Русалочку, Глиптотеку[154] и все такое прочее.

На что Уилл с благодарностью согласился.

– Но как раз в день экскурсии я проснулся с дикой головной болью. Слопал две таблетки, которые моя последняя подружка забыла в шкафчике в ванной. А оставшиеся в упаковке прихватил с собой just in case[155].

Я, чтобы не мешать рассказчику, делаю вид, будто нет ничего необычного в том, что Йохан упоминает о связях с подружками. Ольга хмурит брови, а Вибеке сморкается в рукав брата.

– Но таблетки ни вот столько не помогли. Тогда я по дороге к Русалочке еще две штуки принял. И вдруг и Русалочка, и Амалиенборг закачались перед глазами, будто на волнах. И все вокруг потекло еще медленнее, чем обычно.

Я молча восхищаюсь его знанием самого себя.

– А в автобусе вообще дикость какая-то началась. Я стал читать инструкцию на обратной стороне упаковки, и тут выяснилось, что я сожрал четыре таблетки сильнодействующего снотворного. Их, видно, моя последняя девушка принимала, когда ночевала у меня… я ведь довольно громко храплю.

Вибеке кивает:

– Я тоже, – говорит она радостным голосом.

– Верно. – Йохан ухмыляется и треплет ее по волосам.

– Ну вот, в общем, я полностью выпал в осадок, говорить нормально не мог, а башкой все время на колени к Уиллу склонялся.

Ольга начинает хихикать и не может остановиться.

Когда автобус подошел к Глиптотеке, Йохан еле-еле вылез из салона и мертвой хваткой вцепился в мормона.

– Кончилось тем, что я заполз на лестницу перед входом в музей и на верхней ступеньке отрубился, – как-то кривовато улыбается Йохан.

Тем же вечером Уилл съехал от него.

– Так что пока комнату сдавать не буду, перерыв сделаю.

По дороге домой нам с Ольгой приходится слезть с великов. Загибаясь от хохота, сестра моя издает особо ядовитый пук, ибо не в силах держать не только руль, но и скопившиеся в ней газы.

Тем летом Могильщик проделал весь путь вниз до самой черной тьмы и так в ней и остался. Вместе с зубным протезом, бедренной костью и ленточными глистами. И ко всему прочему еще и с огромным тяжеленным гранитным камнем на могиле. Самым большим, какой Грете и Йохану удалось найти. Что резчик по мрамору счел знаком их уважения к покойному.

Тридцатилетний кошмар, по всей вероятности, закончился. Но Могильщик все так же преследует своего сына во сне. Вот и приходится Йохану вставать и шататься по городу в поисках кого-то невостребованного, просто для того, чтобы хоть чуточку согреться в чужих объятиях.

Ария безумия

Если просветить рентгеновскими лучами Ольгиного мужа, на снимке не обнаружатся ни дирижерская палочка, ни крещендо, ни сердечные желудочки, а только черный пластиковый мешок, который кто-то выставил на улицу для сбора мусора. Сам же Андре целиком покрыт тонким слоем лести. Обыкновенный французский таракашка, гораздый сочинять небылицы.

Слухи о его неверности проходят мимо Ольгиных ушей. Андре ничем не выдает, что у него есть кто-то на стороне.

– И этот человек всегда уверял, будто не понимает, как можно позариться на мелкие дешевые украшения, когда в руках у тебя самая красивая в мире зеленоглазая драгоценность, – фырчит моя сестра.

Андре всегда в прекрасном настроении. Он умеет придержать перед нею дверь, накупить шампанского, страстно заниматься любовью со своей собственной супругой и рассыпать в ее адрес комплименты. Он весел, романтичен и способен показывать чувства. Вот только не свои.

У него врожденная способность копировать чужие печали и мечты. Он даже переписал одно из любовных писем Ольги к нему – о полинезийской летучей рыбе – и за своим авторством переслал его любовнику, юному танцовщику Оливье.

Разводиться с моей сестрой, по всей видимости, в планы его не входило. Но и отсекать от себя возможность в течение недели сливаться в экстазе не только с ней Андре не собирался.

Отношения с Оливье, по всей вероятности, начались не вчера. А сообщил о них сестре моей сам балерун. Все это происходит именно в тот день, когда я прилетаю в Париж, чтобы послушать Доницетти в исполнении Ольги.

Андре дирижирует в этот вечер, и он пригласил друзей и коллег на поздний ужин после спектакля.

– Надо отпраздновать успех новой французской певицы бельканто, – улыбается он, как всегда подкрепляя улыбку вкрадчивым взглядом шоколадного цвета глаз. –   По дороге домой я захвачу пару ящиков ледяного шампанского у нашего виноторговца.

За час до выхода моей сестры на сцену в «Лючии ди Ламмермур» ей звонит пьяный Оливье.

– Андре к тебе охладел. Мне кажется, тебе следует знать правду. Почему ты не даешь ему свободу? Pourquoi? Ты уверена, что он ничего тебе обо мне не говорил?

Ольга швыряет трубку. Скоро ей выходить в первом акте, Андре за дирижерским пультом… Перед закрытием занавеса в третьем акте должна прозвучать «Ария безумия»[156]. Ольга, поющая Лючию, спускается по лестнице за кулисами. Как и обычно для этой сцены, сестра моя одета в порванное свадебное платье, усеянное пятнами крови. Держа в руке нож, она исполняет арию так проникновенно, как никогда прежде. Чем хуже у Ольги на душе, тем лучше она поет.

Редко когда услышишь голос такой огневой и страстной силы на грани исступления. Вино безумия из раздавленных черных ягод с привкусом ванили, перца и скандала. Ее вибрато напоминает мощный взмах крыльев бабочки, которой отведено прожить одни сутки. Опера длится несколько часов – нагрузка та еще. Но Ольга не выдает себя, когда Андре со смехом целует ее в щечку в заваленной цветами гримерке.

– Ты никогда не пела лучше, mon amour!

Через полчаса тридцать гостей прибудут в их хоромы. Мы ставим на то, что Оливье не успел сообщить Андре о телефонном разговоре, ведь я занималась персональной опекой балеруна, подлащиваясь к нему и в гардеробе, и в антрактах.

Выйдя на улицу, Ольга предлагает Андре, чтобы кто-нибудь из оркестрантов подвез его в магазин и помог таскать ящики с шампанским. А сама вместе со мной отправится прямо домой и сделает последние приготовления к празднику.

Мы срываемся с места на ее «Ситроене», держа курс на рю де ля Рокетт. Далее сестра моя действует с непривычным для нее хладнокровием. Она укладывает в чемодан ноты, шляпки, бабушкину Библию, Ореструпа и пластинки с Перлманом. Швыряет туда же любимые платья. Пруст и потерянное время остаются в Париже.

Ольга открывает холодильник и вынимает приготовленный заранее кухаркой гаспачо. Сестра моя расставляет суповые тарелки на столе.

– Вот в эти четыре тарелки добавим немножко настойки ландыша. Это Варинькин рецепт, оригинальный, – говорит она и ставит тарелки у соответствующих карточек рассадки.

– Что за рецепт? – В эту часть плана я не посвящена.

– Чтобы гости хорошенько проблевались.

– О чем это ты? Я и не знала, что у Вариньки есть такой рецепт, – говорю я, чувствуя себя обойденной.

– А, да. Я раз видела, как она крысу потравила ландышевой настойкой.

– Ты что, убить их собираешься?

– Нет-нет. Отраву можно и несмертельной сделать. Но пары капель достаточно, чтобы эти гады до утра с унитазом обнимались. Варинька сперва не хотела рецепт выдавать. А я все клянчила и клянчила хотя бы самую малую дозу узнать, и она в конце концов сдалась. Держу теперь маленький флакон в кухонном шкафчике на случай, если меня обманут по-черному.

– Варинька никогда мне об этом не говорила.

– Ну, наверняка бабуля думала, что лучше тебя в это дело не посвящать, Эстер. Наверняка она считала тебя высоконравственной девицей, – хихикнув, отвечает Ольга.

– Зато теперь я низконравственная, – с возмущением возражаю я.

И это я, что когда-то была убеждена, будто мне известны все тайны нашей семьи!

Тарелки с настойкой предназначаются Андре, Оливье, автору заметки о свадьбе и его жене Саранче, которые тоже удостоились приглашения.

Ольга успевает еще и нацарапать короткую записку мужу:

«Cheri, нам с Клодель срочно пришлось поехать к ветеринару. У нее что-то в горле застряло. Всё ОК. Начинайте без нас, потому что суп надо есть холодным».

Потом она зовет Клодель, закрывает дверь, и мы стартуем в ее «Ситроене» в сторону Копенгагена.

* * *

Мы приезжаем в Данию ранним утром следующего дня, и тут у Ольги пропадает голос. После tour de force[157], потребовавшихся ей, чтобы не уронить фасон в Париже, в Копенгагене она попросту разваливается на куски. Ни звука не слетает с ее губ. А еще она сильно худеет. Руки ее кажутся теперь еще длиннее, она выпивает целые реки красного вина. Чаще всего у «Энди», «Эйфеля» или в убогих заведениях нижайшего пошиба, где сестра моя задирает платье и теряет остатки достоинства. Немая кошка в леопардовой шубке с чересчур большими глазами и размазанной по всему лицу тушью для ресниц шастает по Копенгагену. Bella в пятнистой шкуре.

Она исчезает в ночи и целыми днями не дает о себе знать. Невыносимо брехливую Клодель она оставляет у меня в квартире.

Однажды утром я встречаю ее на Кристиансхаунс Торв. Она жутко выглядит, да еще и зуба лишилась. Я потрясена. Однако пойти домой Ольга отказывается. Как бы жалко Ольга ни выглядела, воля ее по-прежнему столь тверда, что ею можно гвозди забивать. Сестра моя ходит и спит в сшитом Варинькой черном платье с мышеловкой, металлические спиральки которой сильно царапаются, и с синяками по всему телу.

Мне приходится звонить в Парижскую оперу и врать насчет Ольгиных голосовых связок и смертельно больных родственников, но я чувствую, что там не верят ни мне, ни моему ужасному французскому.

Мать моя тоже ошарашена. Как, наша очаровательная Ольга в свободном полете? Ночью сестра моя падает в пару ямочек на мужских щеках и просыпается где-то в городе уже сильно после полудня. Разумеется, с синяками на обеих руках. Необязательно потому, что чувак этот отпетый насильник. А потому, что Ольге так хочется. Чтобы наглядно доказать, как было до и как стало после акта. И чтобы это можно было увидеть.

Как-то вечером она объявляется в нашей квартире, пьяная в хлам. Впервые за целый месяц я слышу ее голос. Первым делом Ольгу выворачивает на прозрачно-голубой диван. Потом она забирается на подоконник и открывает окно.

– В Песне песней не хватает одного стиха, – рычит она в ночь, так что все прохожие обращают взгляды вверх. – О том, как сильно тебя любят, когда ты дико взбешена. Не только о лилиях и голубках, но и о том, когда ты любишь, точно КАПИБАРА.

Она впивается зубами себе в руку и громко топает по облупленному подоконнику:

– Сука… Merde… Засранец.

– Спустись, Ольга! Спустись, черт бы тебя побрал!

Меня охватывает ужас. Пол дрожит – ладно, такое уже случалось. Но этой глубокой июньской ночью даже стены ходят ходуном.

– Вы что, гашиш курите? – в полном отчаянии кричит сосед.

Пивные ящики с грохотом падают на пол, стекла звенят.

Где-то в Эстербро сносит с дома крышу. Мальчик в квартале Нордвест лишается своей черепашки, она погибла под рухнувшей книжной полкой. Короче говоря, на дворе 1985-й год, и в Копенгагене происходит первое с года 1805-го землетрясение, землетрясение магнитудой четыре и семь десятых балла по шкале Рихтера.

То, что силы сестры моей беспредельны, меня нисколько не поражает. Выше моего понимания другое: каким чудом это событие не привиделось моей матери в вещем сне?

* * *

Неделю спустя мы с Ольгой проводим вместе вечер. Прогуливаемся вдоль канала в Кристиансхауне, говорим о наемных убийцах и проходим мимо подвального магазинчика, витрина которого всегда задернута занавеской. В этот момент оттуда выходит парень, с которым Ольга здоровается.

– Кто это? – спрашиваю я, когда он отправляется восвояси.

– Владелец заведения. Это частный клуб, где клиенты пальтируются друг с другом, – отвечает она. – Там удовольствия на любой вкус. А еще он витрины сдает на Амагер Ландевай. Ты можешь там стоять в чем мама родила, ну или в упряжи, точно пони. А он, проходя мимо, тебя по заднице хлопает!

– Я-то думала, здесь кожаные ремни ремонтируют, – лопочу я. – У мужчин, туда заходящих, всегда ремни полурасстегнуты.

Невинность моя вопиюща. Я настолько ошеломлена, что забываю спросить Ольгу, откуда ей все это известно. Отсюда до Песни песней путь неблизкий.

Следующим утром Ольги в квартире не обнаруживается, и несколько дней от нее ни слуху ни духу. Новости о ней появляются, только когда звонит Мясникова Лили. Она теперь работает в травмпункте и видела там Ольгу.

– Твоя сестра позавчера сидела у нас в приемной, но когда я через четверть часа подошла поболтать, она уже испарилась.

День спустя Ольга вновь там появляется. И снова исчезает, потому что не может войти в систему со своей карточкой медстрахования. И так продолжается всю неделю. И всякий раз, когда Лили мельком видит мою сестру, поговорить им не удается.

Наконец Ольга сама звонит мне. Она в «Эйфеле», воспользовалась их телефоном. Мы договариваемся пересечься там. Бармен кивает мне и приносит два пива. В «Эйфеле» все и всем великодушно прощается.

– Ты что в травмпункте делаешь? Что случилось? – Я внимательно оглядываю сестру мою.

У нее вроде бы ничего не сломано. В ответ Ольга хихикает.

– Ой, да мы тут с Йоханом в одном месте до ночи зависали, я заснула, а когда проснулась, смотрю, у меня по синяку на руках, а башка раскалывается так, будто меня ледорубом треснули. Я, ей-богу, думала, что сотрясение мозга заработала.

Ольга решила провериться и воскресным утром отправилась в травмпункт. Пока она ждала, в приемную вошел парень. Он где-то прищемил руку и приложил к ней влажную тряпку.

– Мы глаз друг от друга отвести не могли.

– Что?

– Понимаешь, он так явно меня хотел, ну и кончилось тем, что мы с ним отпальтировались в тамошнем клозете. Ты не представляешь, как народ в дверь ломился, у них ведь один только туалет, – сиплым голосом рассказывает Ольга.

– Вы чем там занимаетесь? – орали пациенты под ритмичные удары в дверь туалета.

Той осенью Ольге выпала уникальная возможность подлавливать беззащитных мужиков в приемной травмпункта.

– Они как бы разоружены, да и потом это всего лишь заноза в лапке, я ее всегда вытащить могу. А сами они одно сплошное сочувствие, им подробности подавай. Так что им просто приходится сдаться, – рассказывает сестра моя. То у нее повязка на глазу, то на ноге. И всякий раз Ольга придумывает очередную трогательную историю, как она получила такую жуткую травму. Мясникова Лили не гонит ее прочь и старается сделать так, чтобы Ольга понесла наименьший ущерб.

И все же долго такое терпеть невозможно, так что мы с Йоханом решаемся вмешаться. Вытаскиваем Ольгу из травмпункта и отправляемся с нею на папин скалистый остров, хотя папа наш уже не живет там, а лежит рядом с Филиппой на маленьком местном кладбище.

Как и всегда, деревянный наш дом терпеливо ждал нас. И хотя без папы и голубей на острове царит гулкая пустота, все же так приятно, пусть и на часок-другой, вернуться в страну детства. Свен по-прежнему живет на острове, но он потерял Лиль. Прошлой осенью ее прямо на их дворе сразил инсульт.

В день приезда идет дождь, Йохан растапливает камин, и тепло расходится по всем нашим небольшим пристройкам. При жизни папы они, словно кротовины, появлялись год за годом. Каждый год – по пристройке, и все они сработаны большими папиными руками.

Красиво шелушится краска, обнажая голый брус.

Свен идет с нами на кладбище, и мы возлагаем масляно-желтые полевые цветы на могилы папы и Филиппы. В животе у меня начинает пощипывать, когда я вижу их имена. Ян Густав Викштрём 1910–1981. Филиппа Викштрём 1949–1969. Рана моя снова вскрывается. Мой отец и старшая сестра моя лежат здесь на самом деле, и это факт.

Когда кто-то умирает, на могильном камне тщательно высекают даты рождения и смерти. Но единственное, что имеет смысл, – это маленькое тире между ними.

Потом мы приносим цветы на могилу Лиль.

– Как же любить, если любимый уходит от тебя? – спрашиваю я.

– А ты подумай, сколько дней я успел провести вместе с Лиль, – улыбается Свен. – Тысячи.

Он осторожно касается моей щеки внешней стороной ладони, он помнит, как это делал папа.

В первый день Ольга просыпается на двухъярусной кровати от жутких ночных видений. Она так и не испытала Вечной Любви, как Свен и Лиль или папа и мать. Настоящей, подлинной. Загубленными представляются ей все прошедшие дни и годы. В кошмарных снах Ольгу ссылают на роль второй скрипки в оркестре, состоящем из саранчи в смокингах. Они играют в темпе бешеного prestissimo. Нотные знаки карабкаются по линиям, чтобы попасть в такт, но вынуждены сдаться и срываются вниз. В другой раз Ольге снится, что она потеряла свой ослепительный зубной протез.

Тогда мы с Йоханом вытаскиваем ее на скалу Халлас и там опускаем в великую божественную купель. Я увлекаю Ольгу в глубину, как тогда, в первозданных водах нашей матери Евы. Йохан наблюдает за нами с берега: он не умеет плавать.

По возвращении в Копенгаген Ольге приходится немало потрудиться, чтобы вернуть свой магический голос. Вибрато ей совсем не поддается. Все лето оно сильно напоминало жалобные причитания девочки со спичками. И только потому, что Элла Блюменсот берет телефонную трубку, а потом берет и Ольгу под свое крыло, голос к моей сестре возвращается.

Мы с Йоханом заглядываем к Вариньке собрать денег на визит к зубному врачу. «Бошедурйе! Рамантишескийе клупасти!» — бурчит Варинька и достает кошелек.

Мать моя тоже вносит приличный вклад, и Грета также выделяет несколько монет из денег на хозяйственные нужды, так что улыбку Ольги можно восстановить. Тем не менее приходится пройти через унижение и поначалу играть роли в штанах, вроде пажа Керубино из «Свадьбы Фигаро», и только потом она вновь становится настоящей дивой сезона.

* * *

За лето Мясникова Лили стала буддисткой. Так же, как и многие из нашего круга общения. Насколько чиста карма самой Лили, все детство расчленявшей телят карамельного цвета и отпиливавшей ноги у всяческих бэмби, остается неизвестным. Но надо ведь с чего-то начинать. Даже если ты и на последней строчке в рейтинге.

– Тебе обязательно надо сходить на собрание, Ольга. Там сердце покой обретает.

Сестра моя внемлет совету и отправляется вместе с Лили на собрание группы, распевающейся на Крюстальгаде.

И довольно быстро Ольга становится там своей. Она перестает ходить в церковь, даже на чужих свадьбах не показывается и брезгует обычной едой.

К тому же горчичного цвета саронг фантастически подходит к медовым локонам и изумрудно-зеленому взгляду.

– You have to learn to be with yourself[158], – говорит гуру, монах из Шри-Ланки. Улыбчивое солнце. Рожденное спокойным.

– You won’t find peace in others…[159]

Все другие, выходит, просто зеркала.

На Крюстальгаде раздаются наставления и курятся благовонные палочки. Ольга сидит, скрестив ноги по-турецки, под позолоченной фигурой Будды. Я едва узнаю́ ее. Остальные члены группы – вегетарианцы. Но, сдается мне, Ольга по-прежнему тайком ест консервированный французский паштет в туалете.

Сестра моя продержалась в буддистской ипостаси полгода. Как-то субботним вечером она берет меня с собой. Мы опаздываем к началу. Все остальные уже сидят на своих ковриках, образовав неровный круг, и распевают:

– Нам-мьохо-ренге-кьо[160].

Я со смущенным видом сажусь, наблюдаю за происходящим с раскрытыми глазами и замечаю, что по мере продолжения сеанса Ольге становится все больше и больше не по себе.

– Нам-мьохо-ренге-кьо.

– Я больше не выдержу, – шепчет сестра слишком громко.

– Нам-мьохо-ренге-кьо.

Через четверть часа Ольга начинает размахивать руками, чтобы прогнать от себя эти жвачные звуки. Из-за ее гимнастических упражнений другие медитирующие теряют концентрацию, на нее косятся со всех ковриков.

– Нам-мьохо-ренге-кьо.

– Что же у них ни припева, ни крещендо, дьявол их забери, – жалуется Ольга и подымается.

– Ш-ш-ш-ш. – На нее шикают со всех сторон.

– Нам-мьохо-ренге-кьо.

– Я не буддист, я лебедь! – кричит она несчастным голосом. – Я хочу плыть по морю вместе с любовью всей моей жизни в большом черно-белом наряде, пока смерть не сцапает одного из нас, а другой не утонет в пучине горя и печали.

Никто не молвит ни слова, но многие разворачиваются на своих ковриках, чтобы видеть всю сцену.

– Карма? Люди, что ли, в непотребствах мира виноваты? Где же во всем этом милосердие? Долбаная религия! А как быть с теми, кто сам не может об этом попросить? С теми, кому больше всего это нужно и кто меньше всего этого заслуживает?

Ольгу не остановить, но она сама выбегает за дверь. Всеблагое равновесие доводит ее до сумасшествия. Нет, лучше уж болтаться между горем горьким и радостью сладкой. Ибо на кардиограмме обязательно есть и глубочайшие низины, и высочайшие пики. В противном случае ты все равно что мертв.

– По-моему, твоя сестра не совсем понимает суть буддизма, – шепчет со своего коврика Мясникова Лили.

Я никак не могу понять, уйти мне или остаться. Не хочу смущать Лили и других буддистов. Но пару минут спустя все же решаю по-тихому слинять и успеваю догнать Ольгу на улице.

– В «Эйфеле» новый бармен, довольно приятный. Ты со мной? – говорит Ольга и прибавляет шагу.

Ближе к утру в снах моих появляется Филиппа.

– Ты же прекрасно знаешь, если тебя касается другой, через все тело точно электрический разряд проходит. Окситоцин и дофамин? Но ты и толики того счастья не испытаешь, если коснешься себя своею собственной рукой, – говорит она.

– То есть даже если себя поцарапать, такого эффекта не добиться? – спрашиваю я во сне.

– Нет. Мозг поймет, что это ты сама, – отвечает Филиппа. – Тебе пора выйти в свет из затворничества, Эстер.

И вновь она исчезает. Но это всего лишь какие-то идиотские опыты. Что-то ведь мы должны просто знать.

Возрождение колоризма

К счастью, антиколоризм длится не вечно. После его многолетней ссылки ментальный туман в мире искусства наконец-то начинает рассеиваться. Когда жирное масло кипит на сияющем от жара испанских красок холсте, людям не остается ничего иного, кроме как поднять руки и сдаться. Воздух полон конфетти. И невозможно долго сдерживать радость. Как и подавить в себе ощущение счастья, когда можно взмахнуть мягкой колонковой кисточкой или большой кистью из острой щетины черной иберийской свиньи.

Тем летом мне позирует Ольга в ярко-красном кимоно и с лоснящимся лососем на голове. Идея насчет лосося принадлежит Йохану. Я пишу Ольгу в профиль, в той позе, что когда-то принимали лишь королевские особы. Но ведь и к Ольге вернулось ее казавшееся утраченным царственное достоинство. Вставив зуб, она вновь улыбается своею прежней улыбкой. У меня волосы сплошь в пятнах краски, и вся одежда пропахла скипидаром. Красками исполнены радужные оболочки, а Ольга остается у меня до середины августа. К тому времени Андре обещал съехать с парижской квартиры и уладить дела с разводом.

После отъезда Ольги вновь образуется пустота. Днем я пишу портреты животных. Три волнистых попугайчика сидят на голове сильно сдвинутой по фазе птицелюбки. Вид у нее блаженный. Но вот наступает вечер, и я делю пиццу с ведущим программы по другую сторону телеэкрана.

Себастиан все еще не отпускает меня. Сколько ж моему сердцу томиться в заложниках, ведь выкуп уже выплачен?! Всякое утро я просыпаюсь в половине пятого, словно бы от толчка, от бесконечных кошмаров и жуткого ощущения, будто я свернула не в ту сторону. Будто пропустила дорожный указатель.

Даже самые уродливые наши соседи по кварталу женятся и выходят замуж. Их обожествляют, им дают ласковые имена, им моют голову. Они делят друг с другом всю свою жизнь, а мы с Ольгой встречаем лишь мужчин, напоминающих чемодан с двойным дном.

Когда я узнала, что бесплодна, мне и тридцати не исполнилось. Я, может быть, и успела бы заиметь ребенка от Себастиана, если б знала, что времени у нас с ним больше не будет. Единственное, в чем я вырвалась вперед, так это преждевременный климакс.

Подумать только – пройти прямиком от недозрелого подростка до аномально ранней менопаузы. Ужас перед внезапной смертью и гибелью ноет в позвоночнике. Картинки согбенных спин подкарауливают меня по ночам. Страх спит с открытыми глазами.

Неужели я сама ответственна за то, что род мой заканчивает свой путь так, словно бы кто-то резко ударил по тормозам? После всего, через что прошли мои родители, оказаться в таком вот настоящем? Распиленные дамы, романтические торговцы и укротители голубей. Да что там, начиная от кроманьонца, обрабатывавшего примитивным резцом кремень и кости, до молодых людей в кроваво-красной униформе, ходивших на поле боя в штыковую атаку, но успевавших оказаться в безопасности под крылышком половозрелых девушек, чье потомство волшебным образом избежало чумы и холеры… И так далее и тому подобное.

В самые черные мои моменты трудно верить во что-то иное, кроме как в то, что биология больше не преподнесет мне сюрпризов.

Дверцу в бесплодие я открываю чрезвычайно редко. Разве что в декабре останавливаюсь перед витриной маленького гренландского магазинчика, где продают красные перчатки из тюленьей кожи для трехлетних малышей.

В наше общее с Себастианом время я жутко боялась, что увеличенное сердце заберет его у меня. И порой на миг старалась представить себе, что́ я буду чувствовать, если он умрет. Готовилась к тому, что нам, возможно, не удастся прожить сорок лет вместе. Но никогда не думала, что он просто разлюбит меня. Как такое может случиться? Ведь у нас с ним Вечная Любовь.

В Париже Ольгу, как и всегда, не поймать. Наконец я покупаю билет на ее выступление в Opéra Garnier. Первый ряд, в центре. Уж теперь-то, черт возьми, она меня наверняка заметит. Андре уже больше не дирижирует оркестром, он нашел себе работу в Японии.

На сей раз сестра моя выбрала lieder Рихарда Штрауса, совершенно новый для нее репертуар, в который она окунулась с головой.

Длиннорукая Ольга Совальская выходит на сцену под гром аплодисментов. Она кивает дирижеру и становится перед оркестром в своем изумрудно-зеленом платье из тафты. Закрывает блестящие от белладонны глаза и наполняет воздухом легкие.

Сама Ольга не может взлететь к небесам, но голосу ее это под силу. Исступленная мольба, обращенная к Богу, о том, что он должен, просто обязан существовать. Умоляющая, неистовая, огненная колибри вырывается у Ольги из груди. В звуках ее голоса, если слушать умеючи, слышится отраженная сверху музыка сфер. Ты рождена не личинкой и не бессловесной овечкой, но человеком с золотым горлом, могущим заставить мир трепетать.

Во время концерта Ольга создает и развивает совершенно новый язык жестов. И переводит на него любовь для тех, у кого отсутствует поэтический слух.

Ольга замечает меня и начинает светиться еще сильнее. После концерта она приглашает меня на бокал шампанского в Le Loup, осыпает поцелуями и заставляет оставшуюся часть недели пожить у нее в квартире, где всячески меня ублажает, где всегда полно гостей и льется громкий смех.

* * *

Ольгин автомобиль – это совершенно отдельная история.

Да, Андре оставил ей квартиру на рю де ля Рокетт и небольшую сумму денег. Но Citroёn DS цвета крем-брюле, с тонированными стеклами, он ее собственный. Она приобрела его у какого-то мужичка цыганской внешности за две тысячи франков несколько лет назад.

– Кстати, ты знаешь, что DS читается как Dе́esse, что значит «богиня»? – замечает она.

Но теперь «богиня» начинает потихоньку разваливаться. Деталь за деталью. От бокового зеркала осталась только половина, а правая дверь не открывается. Так что гостей водителю приходится вежливо пропускать на пассажирское кресло и обратно. На заднем сиденье валяются пустые бутылки из-под шампанского, кучи неразобранных нот и платья из тафты с недостаточно длинными рукавами. К ним следует добавить ослепительно красивую Клодель, лающую как безумная. А еще плед – на случай если машина встанет напрочь на дороге в середине февраля. Уж сколько раз сестру мою останавливали французские полицейские, желая выяснить, не живет ли она в этой своей консервной банке.

Мы застреваем в пробке неподалеку от Эйфелевой башни, и тут из-под капота начинает валить дым.

– Ты небось забыла проверить масло и воду? – Я не могу удержаться и смеюсь в голос.

Ольга резко бьет по тормозам. Вылезает из машины и открывает капот, громко крича и размахивая руками. Дым валит уже со страшной силой, и мотор окончательно издыхает.

– Merde! Дерьмо, сволочь!

Я не могу выбраться наружу и только слышу какое-то инфернальное гудение клаксонов вокруг нас, а Ольга все продолжает сыпать ругательствами:

– Merde, херня, шопа! Засранцы!

И только Клодель сохраняет полное спокойствие и свой красивый профиль.

Вскоре к нам подъезжает полицейская машина, из нее вылезает жандарм.

– Мадемуазель, вы перекрыли всю дорогу, это не дело.

– Но, merde, что мне было делать? Из машины столб дыма валил, а потом мотор вообще сдох. Morte[161], капут!

– Какого цвета был дым, белый или черный? – задает жандарм профессиональный вопрос. У него довольно симпатичное лицо.

– Понятия не имею. Мы же не папу римского[162] выбираем, верно? – отвечает Ольга, и глаза у нее сверкают, точно воды Каттегата в полнолуние.

Полицейский бросает на нее взгляд, потом еще один, затем наклоняется к ней и коротко улыбается.

– Вам придется записать ваш адрес здесь. А я позабочусь, чтобы машину отбуксировали домой. Кстати, я мог бы подъехать после смены и посмотреть, что с ней, сильвупле?

Ольга, всегда недовольная тем, что у нас в Дании обращение на «вы» сошло на нет, удовлетворенно кивает. Она обожает это французское vous — языковые очки для дали, которые позволяют определить, с кем попальтироваться, а кого поставить на место. Хотя иной раз эти решения и не противоречат друг другу.

Той весной сестра моя открывает совершенно новую эру. Ее беспорядочным интрижкам несть числа, и при этом ни о Песни Соломона, ни о божественной любви вообще нет речи. Ольга больше не уничтожает мужчин своей пылкостью и патетикой, когда сердце готово вырваться из груди, не опускается до встреч чуть ли не в подворотнях, с покупателями, предлагающими на аукционе самую низкую цену, но милостиво позволяет им приползать к ней на брюхе.

Жандарм ни бельмеса не понимает в музыке. Зато он приходит к Ольге с наручниками, и это очень мудрое решение для того, кто хочет с утречка пораньше сбегать в булочную за круассанами и по возвращении застать Ольгу все еще лежащей в постели.

Всякий раз, навещая ее в Париже, я брожу по округе и захожу во все новые галереи. Принюхиваюсь к запахам маленькой типографии и разным сортам перезревшего камамбера в сырном магазинчике, где дождевая вода хлещет по витринам, пока сестра моя пальтируется наверху в квартире. В дни, когда жандарм не ночует у Ольги, я первой успеваю сбегать вниз за свежим хлебом к завтраку и сигаретами.

В Париже я всегда курю. Так я чувствую себя более или менее француженкой, несмотря на аховый запас слов. Как-то утром, отправившись за куревом, я заплутала и оказалась на улице, где раньше никогда не бывала. На углу там обнаружился маленький темный Tabac, где продают всякую всячину.

– Vous cetes un cigarette?[163] – задаю я вопрос продавщице, так как нигде не могу разглядеть пачки «Голуаза».

Я спрашиваю даму за прилавком насчет сигарет, но она и бровью не ведет. Просто смотрит на странную покупательницу, пока до той не доходит, что лучше убраться с глаз долой.

После жандарма у Ольги появляются и другие кавалеры. Сестра моя повернулась спиной и к Богу, и к Песне песней. Вот теперь-то мужчины узнают, что такое любовь! Как тот, что посреди ночи поднялся со своего супружеского ложа и заявил жене, что ему надо срочно уйти. Он приперся к Ольге и так выл у нее под дверью, что казалось, сей же час треснет от половой истомы. Когда же она все-таки впустила его, выяснилось, что член у него размером с кошачий. Настоящего драйва не получилось, и Ольга разочарованно повернулась лицом к стене.

– У тебя задница довольно большая, – вздохнул несчастный. – А я, я к маленьким норкам привычен.

Но сестре моей это все, конечно, по барабану. Она прекрасно знала, что он изо всех сил пытается выползти снова на путь истинный, на котором находился всего лишь несколько часов назад. Вернуться к милой своей женушке, которая никогда не причиняла ему столько терзаний и не оставляла рубца на сердце. Мы даже и не помним, как его звали.

За это время Ольга завлекла пленительным пением сирены в глубины морские бессчетное количество поклонников. Погрузила их в самую пучину, где все мужское в них разбивается вдребезги об ее острые рифы. Пропащие матросы без ног, без члена, без достоинства выбрасываются на берег, где бродят шатающейся походкой в поисках первой попавшейся юбки, чтобы жениться в надежде, что член и кости снова отрастут. Последнее, впрочем, удается далеко не всегда. Месть Ольги в том, что она незабываема.

Сестра моя сохранила связи со своим агентом, и карьера ее вновь идет вверх. Все театры, от Ла Скала до Сиднейской оперы, желают залучить на свою сцену колибри Ольгу Совальскую с ее пламенной страстью и знаменитым диапазоном в четыре октавы.

Инфракрасное излучение

Мои пейзажи либо удостаиваются прохладных рецензий, либо их вообще не замечают, и поэтому я решаю повременить с заявками на участие в официальных выставках под эгидой Союза художников. Портреты животных – это единственное, что я пишу, да и то лишь дважды в месяц, чтобы хватило на квартплату. К апрелю будут готовы такса и золотые рыбки в аквариуме.

Вчера я прошлась по Стройет. Прохожие обходили меня стороной, как будто тоской по утраченной любви можно заразиться, как проказой. Но, может, они и вправду видели, что я мертва?

Под одной из работ Эккерсберга[164] обнаружили ранний мотив – портрет молодой женщины, написанный в быстром ритме, с ясной цветовой схемой. Сверху нанесено несколько слоев более поздних изображений. Женщину эту обнаружили с помощью новой военной технологии и инфракрасного излучения. Вот и меня следует просветить инфракрасными лучами.

Под моей личиной отшельницы и тихого, спокойного живописца наверняка кроются совершенно иные сюжеты. Длинные итальянские столы, празднично одетые гости, смеющиеся ребятишки, бегающие с обручами и задающие странные вопросы. А в центре композиции – танцующая пара. Он держит ее там, где талия наиболее тонка, а позади них на солнце сверкает блестящая латунь духового оркестра. Слоновая кость, смешанная с лимонно-желтым.

Я уже больше не могу жить в нашей квартире. Здесь все напоминает мне о Себастиане. Прозрачно-голубой диван гудит от пустоты, и как-то утром я ставлю точку. Упаковываю одежду, папин мольберт, кисти и краски, все, кроме увядшей пальмы юкка, пивных ящиков, матрасов и собственно дивана: он слишком тяжел, его просто вниз не снести. Ключи я оставляю Мясниковой Лили – она возвратилась домой с индийской подружкой из логова йогов в Нью-Дели. Жить Лили и Аниле негде, вот и пусть пальтируются на плюшевом диване.

Я заказываю грузовое такси и в тот же день перевожу свои скромные пожитки обратно на Палермскую. И сразу решаю снова жить на втором этаже, где по-прежнему стоит мебель времен нашего детства. Мать моя, переезжая к Председателю, судя по всему, взяла с собой лишь свою одежду и ночные кремы. Но тут я вижу, что и туалетный столик пуст. Наверное, она забрала еще и петроградскую фотографию Вариньки в шляпке с лебедем. Да и свадебного фото моей матери с папой перед русской церковью здесь тоже больше нет. Где она прячет этот снимок, а также Вечную Любовь, мне не ведать.

Я перекрашиваю стены в ярко-красный, скорее даже в алый цвет и оставляю балконную дверь на ночь открытой. Папин мольберт я размещаю в гостиной, куда потоком льется свет из сада. В остальном все остается как было. Филиппа и ее таинственные уравнения меня не отпускают и всегда появляются ранним утром, еще до того, как запоют птицы.

Первые дни я слоняюсь по дому в утреннем халате и заново пропитываюсь атмосферой всех помещений. Хайдеманновское пианино все так же стоит в нашей старой гостиной. Правда, на нем уже давным-давно никто не играл, и вьющиеся растения в саду, кажется, совсем упали духом. Я спускаюсь к Вариньке и стучу в дверь.

– Давай входи, Эстер, ты нам поможешь, – говорит она, встречая меня взглядом, полным лукавства.

У нее в гостях Грета. Они сидят на кухне и пьют наркотический чай из самовара. Йоханова мать, по-видимому, все еще работает на почте, иначе откуда взяться на кухонном столе огромной пачке писем, адресованных совершенно незнакомым людям.

– Варинька, но ведь это ж не твои письма! – восклицаю я.

Ни та ни другая не отвечают.

– И не твои! – Я с недоумением смотрю на Грету, а Варинька тем временем отпаривает конверты над кипящей суповой кастрюлей, покрытой капельками жира.

Грета, судя по всему, выбрала свою квоту стыда. Накануне она обнаружила в глубине ящика комода холщовую сумку. Видимо, сумка эта принадлежала Могильщику, потому что, открыв ее, Грета увидела там пять золотых колец с выгравированными на них неизвестными именами. И теперь сомневается, покупал ли вообще благоверный ее обручальное кольцо с надписью «Твой навеки»? Или же оно принадлежало некоей женщине, что давно лежит и гниет в земле? После этого мать Йохана и перестала держать себя в рамках приличий.

Что до Вариньки, тут дело ясное. Ее собственный любовный опыт слишком микроскопичен, чтобы удовлетворить разбирающее любопытство. Тем более сейчас, когда Игорь больше не лежит у ее ног. Ну а я утратила свой нравственный компас в тот день, когда Себастиан женился в Риме.

– Ладно, – говорю я и присаживаюсь к кухонному столу.

Через наши руки течет неиссякаемый поток писем. Тонких, точно пергамент, листков со штемпелями авиапочты и чужеземными марками. Листков, исполненных слез, смертей, рождений, хвастовства, смирения, планов мести, тривиальностей, разорванных помолвок, откровений и зажигательных речей. Особенно злобно мы припечатываем авторов слишком пафосных любовных признаний.

Грета зачитывает письма вслух, Варинька комментирует. Иногда к нашей команде присоединяется Вибеке – когда возвращается домой из мастерской непослушных ангелов. Но ей больше всего хочется рисовать сердечки на конвертах. Мы громко спорим, как нам поступать с письмами. Мы дописываем строчки на полях, что-то вычеркиваем и яростно боремся с патетическими излияниями. Некоторые письма мы сжигаем или выбрасываем в мусорное ведро, если Варинька почует неискренность отправителя. Она чемпион мира по распознаванию bullshit[165]. Если автор на что-то сетует или манипулирует фактами, Варинька с ходу перечисляет мосты, с которых ему следует броситься в пропасть, а Грета приводит приговор в исполнение.

Мать Йохана больше не разговаривает шепотом. В свое время ей пришлось перестать заниматься с Ольгой пением, но вот теперь она вырабатывает свой голос. При этом перестать оглядываться у нее пока не получается. Как не получается и поверить в то, что Могильщик никогда больше не объявится, будто чертик из табакерки. Поэтому техника включается на полную мощность и пьется армянский коньяк. В иные дни страхи отпускают Грету, и она расцветает. У нее розовеют щеки, она болтает без умолку. У Греты нет опыта заполнять собой какое-либо пространство. А репетиции могут занять много времени.

Мы возвращаем к жизни дедов сад. Я ставлю пластинки с его любимыми операми на проигрыватель и включаю звук на полную громкость. O soave fanciulla[166]. Цветочный дуэт[167]. Bella Figlia Dell’Amore[168]. Варинька, похоже, на сей раз не противится, и вскоре семирукая яблоня вновь расцветает. И возвращается ползучая гортензия, и кусты боярышника в качестве живой изгороди идут в молниеносный рост. Мы не подстригаем лужайку и не выпалываем сорняки. Пусть соседка говорит что хочет. Тем более что в соседках у нас Грета. Маки и другие самосевные диковины вновь поселяются под нашими окнами. В конце концов я переношу мольберт на балкон и работаю там. Так что мне не приходится покидать родную почву, а Вариньке – трудиться в саду.

Эра амагерских жриц судьбы продолжается полгода. Все это время мы управляем местной любовной жизнью и корреспонденцией. Большинство писем мы снова заклеиваем и отсылаем адресатам – в улучшенном варианте, с явными признаками нашего вмешательства. Зачастую с отпечатком маленького пухленького пальчика, окунутого в красную краску. Редкий раз попадается послание, автора которого не заподозришь в неискренности. Такого рода корреспонденцию мы вообще не трогаем, а просто отправляем по указанному адресу.

В какой-то момент у нас уже просто не остается сил исполнять роли первосвященников Острова дерьма[169]. Люди, черт побери, упорно продолжают лгать, обещать и мечтать. И конца-краю этому не видно. Нет уж, пусть другие подхватят наш факел и понесут его дальше.

По окончании почтовых приключений меня снова охватывает страстное желание писать. До меня доходит, что, даже окажись я на пустынном острове, куда заглядывает только ветер, я все равно бы рисовала. Разумеется, мне необходимы свидетели. Мне нужно чувствовать, как учащается дыхание зрителя при виде моих картин. Но рисовать, писать я стану и без них. Это мой способ дышать, то, о чем я мечтаю во время бодрствования. Моя форточка во Вселенную.

Папин несколько одичавший мольберт ждал меня без осуждений, и после нескольких неуклюжих попыток желтый, как моча, цвет вновь начинает петь, а холст – пламенеть. Это круто. Никогда больше не отпущу самую великую и самую трепетную любовь в моей жизни. Рисовать.

Филиппа наведывается теперь ко мне несколько раз в неделю. И обычно в предутреннем сне.

– В следующем тысячелетии наши послания будут доставляться адресату за несколько секунд. Скорость доставки голубиной или авиапочты окажется смеху подобной, – утверждает она. – Это будет бесподобно, но вместе с тем и жутко одиноко.

Все это весьма странно, ведь при жизни Филиппы мы совсем не умели общаться. А теперь ее распирает желание говорить, хотя руки мне она по-прежнему не подает.

Ольге я никогда о своих снах не рассказываю. Думаю, для нее это будет невыносимо. И кстати, почему Филиппа не навещает мою мать в ее снах? Вариньке же доверяться – затея праздная. Она не верит ни в какой иной мир, кроме как тот, где можно ощипать пойманную в парке птицу.

* * *

Поздним вечером звонит Ольга. «Тоску» собираются ставить в Петрограде, давно уже сменившем название на Ленинград.

– Поедешь со мной? Будешь жить в моем отеле. У меня громадные апартаменты с шампанским, цветочными композициями и большущей постелью.

Я соблазняюсь, ведь мне не приходилось бывать в Варинькином городе. Ольга тут же покупает мне авиабилет, я беру отпуск в «Лавке художника», и в субботу на той же неделе сижу в спецложе рядом с министром культуры Советского Союза и ожидаю Ольгиного выхода. «Тоску» я помню еще со времен, когда сидела на самых дешевых местах в Королевском театре. И с тех пор много раз видела Ольгу в сцене прощания. Прощальная ария – это действительно ее коронный номер. Не только на сцене.

После трех долгих актов главная героиня оперы, Флория Тоска, поет «Марио… Марио!», готовясь броситься с крыши. Сопрано трагически прощается с только что умершим возлюбленным и, когда отзвучат последние звуки, срывается вниз с верхнего края арьерсцены. Но драматический эффект на сей раз не срабатывает.

От Ольги я знаю, что внизу на пол сцены укладываются матрасы, чтобы дива не получила травму. Но на сей раз русский рабочий сцены решил использовать батутную сетку, чтобы смягчить падение. В результате Ольга после своего душераздирающего прощания появляется перед публикой еще трижды. Плавно поднимаясь и снова опускаясь в лежачем положении.

Министр культуры, в экстазе поднявшийся было вместе со всем залом, подозрительно смотрит на меня.

«Что это, современное прочтение? Символ чего-то несоветского? Какие-то скрытые смыслы или запрещенные религиозные идеи о воскресении?»

Но наконец-то опускается занавес.

Доведенная до белого каления Ольга бушует в грим-уборной.

– Merde, дерьмо, суки, шопа, засранцы! – кричит она на всех знакомых ей языках. А таких наберется немало.

Где-то через час сестра моя слегка приходит в себя.

– Да, батуты в этом городе ни к черту, – говорит она, вспоминая Вадима, сгинувшего в пасти бегемота более шестидесяти лет назад.

Теперь Ольга чуть не помирает со смеху. Но, несмотря на испорченный финал, в уборную всё заходят и заходят люди с цветами и поздравлениями. «Какая удивительная скандинавская сопрано», – наверняка думают они. Во всех смыслах удивительная.

Потом мы отправляемся в ночь. И попадаем в Варинькин город, проходим мимо Зимнего дворца. Отыскиваем площадь, на которой когда-то располагался цирк Совальской. На площади темно, но, чтобы выпить за нашу бабушку, мы находим небольшой подвальный кабачок на углу. Где и выпиваем с группой латышских моряков.

– Варинька, come and sit down[170]! – кричит один из них девушке за барной стойкой.

Я с любопытством гляжу на нее. На шее у девушки татуировка.

– And bring more vodka![171] – хохочет моряк.

– Варинька? Is her name Varinka?[172] – спрашиваю я.

– Yes.

– Same name as our grandmother…[173] – поясняет Ольга.

– Ah, your grandmother… Russian like me?[174] – Девушка с татуировкой возникает возле нашего столика с новой бутылкой.

Я киваю.

– Varinka means stranger, you know?[175] – говорит она, наливает нам водки и потом осушает рюмку до дна вместе со всей честно́й компанией.

Нет, мы этого не знали.

Но это правда. Моя бабушка – чужестранка без матери и без родины. Чужою она прожила шестьдесят лет на Амагере среди непонятных, загадочных человечьих душ, говорящих на целом море диалектов. Много лет она была чужой и своему мужу, и своей дочери. Даже нас, трех сестер, своих внучек, она допускала к себе дай бог если наполовину. Может быть, после смерти деда лишь грейхаунд Игорь, на самом деле летавший по воздуху, проник в ее заскорузлое сердце.

Остаток той ночи я вспоминаю точно в тумане. Ольга пальтируется с одним из моряков на заднем дворе, а я целуюсь взасос с его приятелем в баре. Хотя мозги затуманены водкой, мне становится предельно ясно, что я живу на полную катушку, только когда рядом Ольга. Кроме нее, я не знаю никого, кто бы мог спеть главную партию в опере, а потом отправиться прямиком в кабак и заняться рукоборством с парой латышских моряков. Сопровождая это безудержным хохотом и мощным пуканьем. На пару часов я занимаю у сестры толику бесшабашности и вживаюсь в ее образ, как в свой. В иные ночи магия действует даже после того, как часы пробьют двенадцать.

Мы возвращаемся домой вдоль Невы, и мне вдруг кажется, что по темной реке плывет мертвец. Наверное, я ошибаюсь: никто из моих спутников вроде бы ничего такого не заметил. Просто я слишком много выпила.

На следующий день мы просыпаемся под звуки громыхающих на улице танков и оглушительной военной музыки из дурацких громкоговорителей.

– По-моему, новая революция началась, – говорит Ольга и потягивается всем своим элегантным телом на лакированной двуспальной кровати.

Я нервно выглядываю в окно гостиницы. В голове у меня молоточком стучит боль. Но тут я вспоминаю, какое сегодня число. Первое мая. И поэтому парад на улице не знает конца. По улице проезжают колонны танков с новейшим советскими достижениями в области производства скобяных товаров и грузовики с солдатами. Каменные лица, медвежьи шапки и заряженное оружие. Внезапно я понимаю, почему Варинька скроена из другого материала, чем мы.

Карл

Ольга забеременела. Непостижимо. При этом она точно не знает, кто отец будущего ребенка. Кандидатов четверо из разных концов мира. Кто-то из них наглухо женат, а кто-то ушел в море, к неизвестному месту назначения.

Через девять месяцев в Национальной больнице на свет появляется Карл, чему споспешествуют медсестра Мясникова Лили и санитар-носильщик Йохан.

Карл! Только так: с восклицательным знаком. Big bang[176] в скукоживающейся Вселенной. Смуглый как француз, с такими же зелеными, как у Ольги, глазами.

Мать моя не очень-то видит себя в роли бабушки.

– Надеюсь, Ольга не рассчитывает, что мы будем его пасти, когда она отправится на гастроли.

Йохан же, напротив, признал Карла одним из наших с самого первого дня, когда возил их с Ольгой по больничным коридорам.

А у меня Карла нет. Как нет и французских жандармов в моей постели, когда я просыпаюсь по утрам. Пока мой новый племянник ползает по квартире на рю де ля Рокетт, я живу в доме на Палермской улице. На первом этаже обитает Варинька. У меня нет ни сил, ни желания вновь открывать свое сердце. Вышептывать все мои внутренние тайны и чувствовать себя избранной, чтобы потом оказаться покинутой.

В большинстве случаев, начиная новые отношения, мы беремся вышивать очередной гобелен из Байё[177] – с родственниками избранника, со всеми его дядюшками и племянницами. Таковых вполне может оказаться человек пятьдесят и даже больше, с которыми следует здороваться и… прощаться, когда отношения заканчиваются. Сама же я не знала ни одного родственника Себастиана, если они вообще у него водились. Но, может, я и Себастиана по-настоящему не знала?

И тем не менее он живет на моих холстах. Я долго не решаюсь, но однажды все-таки достаю одну из картин в моей мастерской. Она из серии, что я писала тем летом – самым прекрасным летом! – на острове. Сердце у меня колотится, пока я расставляю и другие холсты вдоль стены.

На первом из них крупное медвежье тело Себастиана заполняет собой всю картину. Фиолетовая рубашка, мощный подбородок, грива цвета свежего сена и пристальный взгляд оливково-карих лесных озер. Маленькие брызги осенне-желтого сверкают на радужке. Или это были всего лишь маленькие отблески на морской поверхности, ничего не открывавшие в его душе? Или они скрывали тайны, что никогда не выйдут на свет божий?

В конце концов я вижу лишь собственное глубокое одиночество в его зеркальных глазах.

И все же Себастиан взрывает рамки картин. Внезапно я вспоминаю, каким беспокойным он был на самом деле тем летом. Все время смотрел на скалы, где как раз начал работу над своим новым проектом и стал вырезать тотемных животных.

– Смотри на меня, – наверняка не раз повторила я, смешивая краски и стараясь прикрыться своим правом определять поведение моделей во время сеанса.

«Смотри на меня».

Я тогда, видимо, решила проявить волю. Написать его так, словно бы он смотрит на зрителя, чтобы удержать его рядом еще на чуть-чуть. Себастиан по-прежнему блистает на полотне. Рука слегка приподнята, как будто следующим движением он протянет ее и обнимет меня.

Следующую картину я писала в папином доме. Близился конец лета, поэтому свет и цвет немного холоднее, чем на предыдущем портрете. В окне проглядывают едва различимые белые пятна танцующих канкан лундеманновских овечек, но вообще-то главный здесь, конечно, Себастиан. Он сидит в красновато-охряных сумерках, слегка отклонив голову, взятый чуть сзади и погруженный в книгу об острове Пасхи в кобальтово-синей обложке.

– Подними глаза, – шепчу я. Возьми меня с собой в сказку. «Подними глаза», но Себастиан взгляда больше не поднимает. Он хочет закрыться в своем собственном мире, в своей собственной таинственной капсуле. И здесь я сдалась как художник и как женщина не решилась додумать эту мысль до конца. Возможно, во взгляде Жизели Себастиан не читает своих собственных сомнений, как он читал их в моих глазах. Для него это, наверное, своего рода освобождение, но, вообще-то говоря, все это попахивает трусостью или подлостью.

Вечером я никак не могу заснуть. И только часа в три сон наконец-то приходит. Ближе к утру меня одолевают грезы, и Филиппа парит над постелью, с обрамляющими ее голову уравнениями.

– Что делать, если ты уже нашла Вечную Любовь? – сквозь слезы спрашиваю я. – Мы с Себастианом еще задолго до нашего рождения наверняка заключили четкий договор, что будем любить друг друга. И он нарушил эту кровавую клятву.

Филиппа не отвечает. Она парит у меня в ногах и смотрит своими светло-голубыми глазами.

– Он ведь был для меня всем, – повторяю я. – Теперь любви не найти, как иголку в стоге сена!

– Ну, со стогом все не так сложно, – возражает старшая моя сестра. – Сперва надо сжечь стог. А потом берешь магнит и вытаскиваешь иголку.

Она показывает мне груду балетных туфелек и увеличительное стекло. И потом исчезает. Куда, мне неведомо. Но вид у нее вроде бы радостный.

* * *

Грета начинает расчищать завалы своей жизни. Вещи Могильщика она давно уже снесла на помойку. Теперь пришла очередь гаража, где она не была больше года. И там, среди картонных коробок и садового инвентаря все еще стоит пресловутый мопед. Тот, что муж купил, хотя у них не было на него денег.

– Я уже нашла покупателя, – говорит Грета Йохану, помогающему ей вытащить мопед на тротуар. – Сегодня после обеда придет посмотреть его.

Йохан садится на мопед и включает зажигание. Чихнув пару раз, мотор заводится.

– Садись сзади, – говорит он. – Прокатимся.

Она качает головой.

– Ну давай же, мать, просто по Палермской проедемся.

Немного поразмыслив, она садится на сиденье позади Йохана.

– Сиденье очень мягкое.

– Хочешь порулить?

– Да ты что, я не смогу, – возражает она.

– Сможешь, сможешь.

Йохан показывает ей переключатель скоростей, сцепление и тормоза. И Грета на удивление быстро все схватывает. У нее, наверное, в животе щекочет, ибо Йохан редко когда слышал, чтобы она так заливисто смеялась. Сперва Грета едет до конца Палермской и обратно, а потом отправляется в более продолжительную поездку по Эресуннсвай.

Когда они возвращаются домой, появляется покупатель.

– Ты уж, пожалуйста, извини, но мы передумали, – говорит Грета.

И вскоре они с мопедом становятся неотъемлемой частью городского пейзажа. Грета гоняет по всему Копенгагену в оранжевом защитном шлеме и с Вибеке на заднем сиденье.

Бегемоты

Карл подрастает в квартале Бастилия и обожествляет свою мать. Но он душа свободная, и едва научившись ходить, начинает носиться по задним дворам на рю де ля Рокетт, где уже со всеми знаком. И бегает так быстро, что не успели мы оглянуться, как ему уже исполнилось три года.

Возможно, он частенько бывает предоставлен самому себе. Когда Ольга распевается и репетирует днем или выходит на сцену вечером, она передает свои материнские обязанности всяким разным французским гувернанткам. Но это не значит, что Ольга не любит своего мальчика.

– Где мой отец? – интересуется Карл.

На этот вопрос ответить сложно. И сестра моя старается уйти от ответа всеми мыслимыми способами.

– Его, наверное, просто похитили, – решает Карл и, похоже, смиряется с ролью сверкающего мальчика-солнца в нашей женской вселенной.

Хорошо хоть, что Йохан тоже находится на его орбите.

Карл или КАРЛ! – если ситуация требует писать его имя прописными буквами, а такое случается часто.

На время гастролей по Скандинавии сестра моя паркует Клодель и сына или у Йохана, или у меня на Палермской, чем Карл бывает не слишком доволен. Иной раз я отсылаю племянника и собаку вниз, к Вариньке, и тогда могу поработать над своими картинами. Карл стоит на стуле в кухне и зачарованно заглядывает в суповую кастрюлю. Клодель же, глубоко вздохнув, укладывается на пол. Видно, скучает по Парижу.

Однако вскоре выясняется, что Варинька не может выполнять функции няньки. Она начинает все забывать. Обрывки памяти складываются неправильно. Она не помнит, что надо выключить суп, ей кажется, будто дед все еще жив и просто вышел погулять. Потом Варинька возвращается к своему прошлому «я» и собирается на собачьи бега, но вдруг вспоминает, что арена в Торнбю закрыта уже много лет как.

Однажды утром мы с Карлом застаем Вариньку в магазине бакалейщика. Она берет с полки бутылку коньяка и прячет ее в свою сумку.

– Мне приключений не хватает, – говорит она, встретив мой изумленный взгляд. Карл с восхищением глазеет на нее.

Варинька обещает мне, что в следующий раз стащит что-нибудь в супермаркете, где ее никогда не видели. Но все-таки кто его знает.

Дома Варинька смотрит бокс по ящику, включив звук на умопомрачительную громкость. Тем летом проходят Олимпийские игры в Сеуле. Южнокореец Пён Джон Иль во втором круге проигрывает свой бой в наилегчайшем весе болгарину Христову, что вызывает бурные протесты представителей команды хозяев. Корейские руководители и тренеры высыпают на ринг и осаждают рефери. Варинька орет благим матом, болея за корейца, и достает бутылку коньяка. В пепельнице лежат три недокуренных сигарки. От подмышек Вариньки пахнет капустой. Ее одолевает азарт играть и в дурака, и в датские игры.

Карл же засыпает на диване вместе с Клодель.

– Не стану я в «Матадор» вдвоем играть, – шепчу я, когда она утиной походкой отправляется за игрой.

Но бабушка моя настаивает. И, как всегда, выигрывает всю недвижимость и на Аллегаде, и на Ратушной площади. И в который уже раз платит мне реальными деньгами, чтобы я разрешила ей передвигаться по доске в выигранном автомобиле. Просто чтобы хоть немного еще продлить удовольствие.

Потом она предлагает нам армянские миндальные пирожные, и Карл пробуждается от их запаха. Варинька отворачивается, и я нюхаю пирожное. Карл тоже настроен скептически, ведь в последний раз, когда они с Ольгой гостили у нас, прабабушка вместо миндальной эссенции налила в тесто бензина для зажигалки. И всем нам пришлось прогуляться до травмпункта, где нас обследовала Мясникова Лили.

Сама же Варинька ничего такого даже и не почувствовала. Но именно в этом ее беда, а может, даже проклятие всей ее жизни. В том, что она так блестяще справляется с любыми невзгодами. Ни горю, ни болезни, ни любви или бензину для зажигалок в нее не проникнуть. Жизни необходимо противостоять, иначе она овладеет тобой. И в этом смысле бабушка моя редко когда падает ниц и трепещет перед нею, как бы она сама этого ни жаждала.

С каждой прошедшей неделей она все сильнее скукоживается. Варинька усохла более чем на пять сантиметров. Бабушка моя с торчащими лохмами и лицом, испещренным пигментными пятнами, рассматривает меня своим проницательным пеликаньим взором.

– А ты на самом деле здорово похорошела, – замечает она, – а то маленькой была уродина.

Я выдавливаю из себя истеричный смешок, хотя вообще-то сильно уязвлена. И хочу только того, чтобы Ольга была рядом. Человек, который способен открыть все карты.

Варинька смотрит на меня просветленным взглядом и забавляется. Ей доставляет удовольствие вот так вот издеваться и оскорблять.

– Бог забыл обо мне, – ухмыляется она.

– Бог? Окей. Но ведь ты с ним тоже не на короткой ноге… Вот теперь я тебя прекрасно понимаю. Кому вообще охота жить до восьмидесяти восьми? – бормочу я в ее ящеровидное лицо, в какой-то мере вымещая обиду за то, что она назвала меня уродливым ребенком.

– Восьмидесятисемилетним, – отвечает она чистым и ясным голосом.

Некоторое время мы сидим в тишине. На прикроватном столике лежит ее старая книга об Анне Карениной. Я беру ее в руки, листаю страницы на непонятном языке, провожу пальцем по кириллическим буквам с завитушками.

– Ты все время читаешь ее? – спрашиваю я.

Она не отвечает.

Старая пожелтевшая фотокарточка выпадает из книги на пол. Я поднимаю ее и вижу на ней совсем еще юную Вариньку с черными как смоль волосами. Она стоит рядом с парнем перед цирковым шатром.

Карточке, должно быть, более семидесяти лет.

– Это Вадим? – интересуюсь я.

– М-м.

У обоих серьезный вид, они похожи друг на друга. И на фото кажется, что они одного роста, хотя он и был на четырнадцать сантиметров ниже.

– Как же это все-таки произошло на самом деле? Ты была там, когда Вадим прыгнул?

Я опасаюсь Варинькиной реакции. Даже Ольга никогда не осмеливалась задавать ей именно этот вопрос. Но мне вдруг стало просто необходимо узнать ответ.

– Да, я там была.

Возникает долгая пауза.

– Он тот номер делал сотни раз, – наконец продолжает Варинька. – Публика глаз от него отвести не могла. Да и я тоже. Он делал сальто-мортале с батута, чего никто не мог повторить после него. И какой у него был элегантный прыжок.

Коронный номер состоял в том, что Вадим, прыгнув с батута, совершал в воздухе двойное сальто-мортале, приземлялся на спину бегемоту и, пройдясь по ней под смех и детей, и взрослых, делал еще одно сальто-мортале и заканчивал номер, впечатавшись обеими ногами в ковер манежа, после чего кланялся под бурные аплодисменты.

– Возможно, наш самый популярный номер.

А бегемот тем временем мирно пасся в своем зеленом бассейне в двух метрах от Вадима.

В тот роковой вечер вокруг циркового шатра разразилась жуткая стрельба. Это был знаменательный день третьего марта 1918 года, когда Первую мировую войну в России объявили завершившейся и на улицы Петрограда в радостной эйфории выскочили и анархисты, и коммунисты и принялись палить в воздух. Из-за этого шума бегемот запаниковал и рефлекторно открыл пасть. Чисто в целях обороны.

Бегемот питается травой и поедает сорок кило в день. И все же зверь этот опаснее голодного льва. Он может мирно пастись на дне реки, но если дорогу ему преградит трехметровый крокодил, он запросто перекусит его пополам.

– Мы с Вадимом бегемота не боялись, ведь мы любили его и ухаживали за ним несколько лет. И очень сильно привязались к нему.

Вот еще одно существо, у которого нет нужды в словах, чтобы к нему привязались. Бегемот привык каждый вечер выходить на манеж и не возражал против прогулок Вадима по своей спине. До того вечера.

– Странное это животное, – бурчит Варинька.

Бегемот любит запускать свое дерьмо в морду сородичам, используя хвостик как своеобразный пропеллер. Странной, впрочем, представляется прежде всего цель этой акции: он делает так, показывая, что не желает с ними ссориться.

– Короче говоря, чем большим количеством дерьма он тебя наградил, тем спокойнее ты можешь себя чувствовать? – спрашиваю я Вариньку.

– Да!

Что ж, это понятно. Еще одна чудна́я деталь, характеризующая бегемота, и без того причудливое изобретение Господа.

– Почему мы его не застрелили? Все меня об этом спрашивали, – говорит Варинька.

Я смотрю на нее вопросительным взглядом.

– Тогда бы я потеряла двоих любимых.

Я молча киваю.

– У нее же имя было, у нашей бегемотихи.

– Так это была бегемотиха?

– Да. И потом, она же не со зла это сделала. Селеста, – шепотом говорит Варинька. – Селеста сделала то, что свойственно бегемотам. Разинув пасть, они глотают все, что туда попадает. Бошедурйе. Бог, наверно, был единственным, кто тогда посмеялся.

А дальше просто жесть случилась. Бегемотиха выбежала на задний двор, и бабушка моя помчалась вслед за нею. А зрители всё хлопали и хлопали исполнителям этого сенсационного номера, ожидая, что Селеста и Вадим снова появятся и примут их аплодисменты.

Вариньке и Светлане удалось поймать бегемотиху. Но слишком поздно. Вадим умер, он никогда уже не вернется.

Тем вечером бабушка моя прижалась к бегемотихе и так и заснула.

– Боже, как же ты решилась? – восклицаю я.

– Так я была ближе к Вадиму.

Только Варинька способна мыслить таким вот образом.

– Через неделю Селеста умерла, – рассказывает она дальше.

– Никто ни снает пачиму. Сагадка. Никто не знает почему. Может, ее отравили. Ведь другие артисты посчитали, что она приносит беду. Не знаю я, что случилось. Сагадка. Это загадка.

Два года спустя Варинька объявилась в Петрограде.

Хотелось бы мне иметь про запас пару нравоучительных поговорок, на которые так горазда Грета, да, боюсь, даже они не сильно помогли бы здесь и сейчас. Сказать мне нечего, а Варинька не выносит, когда ее кто-нибудь касается, и поэтому я просто сажусь рядом с ней, и мы долго сидим в тишине.

Где-то гудят колокола. Фоном по-прежнему работает телик. Начинается новый боксерский поединок. Звучит гонг, и раздается восторженный рев. Кто-то стал олимпийским чемпионом во втором среднем весе.

– Жизнь полна бегемотов, – бормочет Варинька.

И в каком-то смысле она права. Именно бегемоты прибывают в качестве утешительной премии вместо слонов, о которых грезишь изначально. Великие дерзкие мечты, пошедшие прахом. Бегемоты, которых стараются приспособить к делу, переделав сценарий и понадеявшись, что можно обойтись оставшимся в наличии материалом. Прадед Игорь был в этом большим мастером. Да, жизнь полна бегемотов, закидывающих дерьмом своих же родичей, но на самом деле они лишь доказывают этим свое дружеское расположение. Ведь это бочкообразное животное не виновато в том, что его укус фатален.

Но прежде всего жизнь полна бегемотов, пожирающих твоего возлюбленного в один присест. Заглатывающих твою любовь и последнюю надежду на то, что у Бога обязательно имеется всеобъемлющий план, придающий смысл абсурду.

Варинька зажигает одну из трех своих сигарок и осушает бокал коньяку. Она явно не в настроении продолжать разговор и снова прячет фото в книгу.

В то лето рядом со мною не было родной души, и, преодолев стыдливость, я поверяю ей, как больно меня ранит Себастиан даже по прошествии столь долгого времени. Что он – Ватерлоо моего сердца, что я не понимаю, какого черта Господь вообще себе думает.

– Шли его в жопу, этого засранца!

И я не уверена, кого из упомянутых мною двоих она имеет в виду.

Иногда Себастиан является мне во сне. Он стоит со сжатыми кулаками и напоминает голый тополь в Королевском саду в середине февраля – кулаками с черными костяшками пальцев это дерево боксирует со всем и всеми в ветреную погоду.

* * *

Рождественский сочельник мы отмечаем у моей матери и Председателя на Ню Адельсгаде. В эстетском доме с лакированными японскими шкафчиками, полинезийскими масками и китайскими вазами. Ольга приехала в Данию с Карлом и Клодель на своем «Ситроене ДС», который давно уже пора сдать в металлолом.

Варинька пригласила на рождественский обед Грету и ее детей, не заручившись согласием моей матери. Что Еве не очень-то понравилось. Она считает Грету до смерти скучной, безвкусной, лицемерной и дурно одетой. Но теперь уже ничего не поделаешь: если Варинька что-то решила, мать моя ничего перерешить не может. Даже в своем новом доме.

Председатель обычно Рождество не отмечает. Как правило, он это время проводит на Бали, но на сей раз остался дома, чтобы порадовать мою мать, которая ненавидит встречать этот праздник в одиночестве. Так тяжело видеть его во главе стола. На всегдашнем папином месте.

Йохан сделал совершенно невообразимую прическу и надел строгий черный костюм. На запястье у него вытатуирована Несси.

– Ему идет, – шепчет ошеломленная Ольга.

– В тесноте да не в обиде, – улыбается Грета и снимает у входа свои огромные кожаные сандалии, чтобы не запачкать настоящие персидские ковры Председателя.

Он весь день помогал моей матери готовить угощение и как раз вытащил из духовки пару жирных уток, запеченных до золотистой корочки. Варинька сидит рядом на высоком кухонном стуле и курит сигарку, а Клодель лежит у ее ног.

Мы носимся из кухни в гостиную с картошкой и соусами, а Варинька – из реальности в забытье и обратно.

– Ми-и-и-и-ша… Ми-и-и-и-и-шинька, – бубнит она.

Временами кажется, будто она и в самом деле не понимает, что за люди снуют вокруг нее.

В гостиной Грета зажигает рождественские свечи, а Йохан открывает бутылки. Вибеке собрала салфетки с тарелок и сделала из них замечательные бумажные шляпки. Мать моя явно сдерживается, чтобы не сорваться на ней.

– Ну что ж, осталось только уточек разделать, – говорит Председатель и исчезает в длинном коридоре, ведущем на кухню.

Мы уже облизываемся, предвкушая, как нежная утиная корочка усладит наши вкусовые рецепторы.

– Ольга, Карл, вы не поможете Вариньке пройти к столу? – спрашивает моя мать. Они не успевают ответить, как из кухни доносится дикий рев.

– Какого черта! – вопит Председатель. Ольга с Карлом бросаются на кухню.

– MERDE! – вырывается у Ольги.

– Черт, черт!

Теперь мы все устремляемся на кухню. Там сидит Варинька, раскачивающаяся на кухонном стуле, изо рта ее вместе со слюной стекают струйки утиного жира. Лицо ее расплывается в блаженной улыбке, а Клодель слизывает падающие на пол желтые капельки.

Председатель белеет лицом.

– Миша, – напевает Варинька счастливым голосом.

Она съела самые нежные кусочки обеих уток. На серебряных блюдах остались лишь два мертвенно-бледных трупика, словно выставленных для торжественного прощания.

Комичной ситуация представляется только Ольге и ее сыну. Расхохотавшись, сестра моя испускает нездешней силы пук. Йохан тоже хохочет. Он никогда не мог устоять перед Ольгиным заразительным смехом, да и не ест он ничего, кроме консервированного печеночного паштета. В том числе и в рождественский сочельник.

Лицо Председателя застыло в снисходительной улыбке. Мать моя не знает, что сказать, и вечер, кажется, уже не спасти.

Когда мы с Варинькой, Карлом и Ольгой добираемся до дому на Палермской, я замечаю, что бабушка моя прячет что-то под пальто.

– Ты никак Председателеву китайскую вазу стырила?!

– Ну и что? Оставь ее. Этот мужик часто за границей бывает.

Я гляжу на Ольгу и Карла и умываю руки. Не мне же, черт возьми, отвечать за то, что творят все прочие.

– Ну и ладно. Мать с Председателем вроде бы в Испанию уже в марте собираются, – соглашаюсь я.

Теперь пусть другие отвечают за Варинькины действия.

– М-м-м. Они на неделю едут в Барселону, – уточняет Ольга.

– Испания? Боссанова? – гундит Варинька. – Я в Боссанове никогда не была.

Самая миниатюрная бабушка

Пала Берлинская стена. То, что представлялось невозможным, свершилось. Время чудес не миновало. Одновременно со стеной распадается и Варинькина внутренняя крепость. Камень за камнем. Воспоминание за воспоминанием.

Берлинскую стену разобрали по кусочкам. И я тоже собираю маленькие кусочки жизни Вариньки, чтобы было за что зацепиться, когда она вскоре уйдет.

В начале нового года бабушка моя начинает блуждать по городу. Целый день я разыскиваю ее там, где она обычно бывает. В парке с утками, в зале «Каструп», где играют в бинго, и возле старой арены в Торнбю, где когда-то устраивали собачьи бега, но все напрасно. Я уже готова звонить в полицию, но тут вспоминаю еще об одном месте. Порт, где в свое время причаливали крупные торговые суда. Там-то я и нахожу Вариньку. Она сидит на швартовой тумбе и болтает ногами.

– Скоро придет Ганнибал и заберет меня, – говорит она, не желая, чтобы ей мешали ждать.

Неделю спустя Варинька уже убегает из дома по ночам и долго не может найти дорогу обратно. Зрение у нее ухудшается с каждым днем. Она ковыляет по городу с пустыми глазами, пораженными глаукомой, и отказывается идти к врачу, хотя я несколько раз записывала ее к офтальмологу. Она становится все меньше и меньше. И превращается в самую миниатюрную бабушку. Скоро она сможет полностью уместиться в своих туфельках. Только уши и нос резво пошли в рост. Белый зимний ручеек вышел из берегов и заполнил всю ее прическу. Живот сдулся, точно проколотое колесо, и теперь Варинька похожа на ящерку с прической под пажа.

Можно ли с точностью сказать, когда мы, люди, покидаем класс млекопитающих, чтобы провести несколько лет как пресмыкающиеся? Пока, лишенные крови и плоти, не превратимся в минеральную породу.

– Я теперь на девяносто процентов реже смотрюсь в зеркало, чем раньше, – бормочет Варенька.

Может быть, она сама заметила, что из зеркала на нее смотрит ящерица? Благоволение глаукомы лишь в том, что человек сам находит комфортный угол зрения по мере своего дальнейшего распада.

В мозгу у Вариньки роятся обрывки старых кинолент и вытесняют из него все остальное. Там теперь царит грязное дитя цирка, от которого несет утренним бегемотьим духом. Эти картины словно бы по щелчку пальцев полностью затмевают все шестьдесят восемь лет, проведенных в Дании. Как будто с ней здесь ничего не происходило.

– Вадим! Селеста! Мама!

Варинька теперь говорит в основном по-русски, рассказывает что-то о цирке Совальской и Зимнем дворце.

По ночам, хотя я и запираю все двери, она всегда находит выход из дома.

В последнее время Варинька обзавелась впечатляющей бородкой, но я уже не в силах выдергивать торчащие белые волоски пинцетом и вместо этого раз в неделю брею ее. Совсем как в старые добрые времена для этого всего-то и требуется, что вода, мыло и опасная бритва.

Я намыливаю ей лицо, и тут она заявляет:

– Я человека убила!

– А я тебе не верю.

– ДА! – Она посылает мне пеликаний взгляд. – Я убила человека в Петрограде!

Я даже не представляю, что на это сказать.

Варинька покинула находившуюся в полном разброде и шатании Россию в 1921 году.

Несколько месяцев она все никак не могла выбрать удобное время, чтобы поведать прадеду Игорю о своем замужестве с неким блондином с улицы Па-лерм-ской. И рассказать о том, что хочет покинуть эту гиблую страну и никогда больше туда не возвращаться.

Как-то утром ее отец не вернулся после привычной ночной попойки. Настало время обеда, им уже надо было готовиться к первому в тот день представлению, а он все не появлялся. Наверное, случилось что-то действительно страшное, ведь Игорь до этого не пропустил ни одного представления. Будь он пьян или трезв.

Варинька побежала по питейным заведениям, где Игорь обычно бывал по вечерам, но никто ничего не мог ей сказать. Потом она отправилась по борделям, а их в городе было немало. Наконец она нашла проститутку, с которой Игорь проводил время накануне. Женщина попрощалась с ним поздно ночью, видела, как он поплелся к Неве в сторону Большеохтинского моста. Варинька рванула туда, побывала на обоих берегах. Может, он в реку свалился?

Наконец она обнаружила Игоря. Безжизненное тело ее отца вмерзло в лед под мостом. На голове у него по-прежнему сидел цилиндр. Потребовались усилия пяти мужиков, чтобы вызволить тело из ледового плена и отнести домой.

Вся труппа собралась вокруг гроба директора цирка, но никто не произнес ни слова. Прощание вышло коротким. Артисты даже не стали дожидаться похорон. Директор больше не держал труппу железной рукой, и все его подчиненные точно с цепи сорвались.

– Кто нам зарплату выплатит? – кричал глотатель огня Олег.

– Да она и так была смехотворная, – подхватила его подружка-канатоходка, страдавшая хроническим поносом.

Не прошло и пары часов, как поляки разобрали лошадей, армяне расхватали костюмы и вместе с остальными укатили на телегах. Варинька побежала к своей кибитке, чтобы спасти соболиную шубку и шляпу, но опоздала. Олег держал под мышкой шубу, а шляпка с лебедем красовалась на голове его подружки. Варинька яростно боролась за свои драгоценности, лупила Олега кулачками по животу, а канатоходка укусила ее за руку.

Потом Варинька увидела, что глотатель огня зажег факел, чтобы бросить в ее сторону, и тогда она ткнула ножом глубоко в его брюхо.

Тяжелое тело Олега рухнуло на землю, и он больше так и не поднялся. Варинька убежала в ночь, и последнее, что она слышала, были дикие вопли поносной канатоходки.

– Ты же не можешь быть уверена, что он умер, – возражаю я. – Может, он просто сознание потерял.

– Нет, я сразу вижу, умер человек или нет!

Сама Варинька обошлась разбитым в кровь носом и сломанным запястьем. Дедовы деньги она, к счастью, хранила в книге своей матери об Анне Карениной. Украсть «Анну» никто даже и не подумал. С книгой в качестве единственной своей собственности Варинька разместилась в каморке на причале номер 26, где они с Игорем и Светланой когда-то ожидали прибытия слона, после чего отправились домой с бегемотихой. Варинька попробовала зализать раны и собраться с силами.

В конце концов она купила место на том же самом судне, на котором Ганнибал отбыл из Петрограда, – надеясь по прибытии в Данию отыскать Па-лерм-скую у-ли-цу.

Подаренные Ганнибалом соболиную шубку и шляпку с лебедем Варинька так никогда больше и не увидела. Но она убила человека, чему имелись свидетели. Как ей все это объяснить Ганнибалу, живущему на мирном острове Амагер, где редко когда увидишь труп человека на улице и мало кто держит нож под подушкой? Поэтому она и промолчала.

– Так ты из-за этого больше в Россию не возвращалась? – Я уже даже не знаю, чему верить.

– Твой дед был очень хороший человек. Достойный. Но только во время войны я нашла в себе силы рассказать ему и про Вадима, и про то, почему я приехала в Данию без мехов и шляпки. И про то, что я убила человека. Дед твой просто обнял меня, и в тот вечер мы обрели друг друга. Бошедурйе! – говорит она.

Наступил ли у Вареньки старческий маразм или она напрочь сошла с ума, мне так никогда и не узнать, но я откладываю в сторону бритву и смываю пену с ее лица.

* * *

Спустя полгода, пытаясь посреди ночи выбраться из дома через окно своей спальни, Варинька ломает шейку бедра. После операции врач настаивает на ее госпитализации в отделение старческой деменции реабилитационного центра. Варинька так цепляется за дверной косяк, что санитары чуть не сносят дверь с петель, стараясь препроводить ее в автомобиль. До чего же сильной и решительной до сих пор может быть эта распиленная дама, когда ей того хочется.

Мать моя путешествует вместе с Председателем. Он презентует свою новую книгу о парапсихологических явлениях, а она рассказывает о своем участии в его опытах. Так что большой помощи от нее не дождаться. Ольга поет Верди в Стокгольме и как раз оставила Карла и Клодель на меня. Господи, до чего же брехлива эта собака.

Когда днем проходишь через автоматические двери в реабилитационный центр, в нос ударяет тошнотворный запах больничной пищи. Я прихожу к Вариньке вместе с Карлом, которому только что исполнилось четыре года.

– Здесь писаньем воняет, – говорит он.

– Ш-ш-ш-ш!

Поначалу Варинька постоянно стремилась догнать на своих неповоротливых ногах последнюю цирковую кибитку, но при свежесломанном бедре далеко уйти не могла. Сегодня она сидит у себя в палате.

– Меня забыли. А сердце все стучит и стучит. Мама! Селеста! – бубнит она.

Карл не в силах отвести от нее взгляда.

Я пытаюсь взять ее за руку, но она отталкивает меня. Варинька, видно, больше не узнает свою внучку. И не желает есть вместе с другими пациентами в столовой.

– По крыше какие-то мужики посреди ночи бродят, – ворчит она. Карл глазеет на нее с восхищением.

– Да это просто гром, Варинька. У нас вчера то же самое на Палермской было. Никто по твоей крыше не ходит, – устало отвечаю я.

Она яростно качает головой.

– Нет, это огромные мужики. Эти говнюки ходят по крыше! Бараны! – Все-таки Варинька самая упертая из всех, кто мне знаком.

– Ну давайте, начинайте. ЗАСРАНЦЫ! – внезапно кричит она во время обхода врача. – САСРАНТСИ!

«Скорей бы ты померла, – думаю я про себя. – И нечего разыгрывать из себя старуху с синдромом Туретта[178]. По-датски, во всяком случае!»

И тут же меня начинает мучить совесть.

– Ганнибал! Вадим!

– Как думаешь, нам придется ее убить? – спрашивает Карл, выходя на улицу. На парковке нам встречается одна из медсестер. Она улыбается:

– Вы видели, как мы крышу отремонтировали? Строителям, конечно, пришлось молотками постучать – такое дело не сразу делается. Зато как здорово, что у нас теперь есть терраса на крыше, верно?

Отводится ли нам перед смертью десяток секунд на flashback[179]? Чтобы вспомнить, как прожита жизнь? Какие слова мы прошепчем напоследок перед уходом? Самый чувствительный из всех рисующих водяных крыс колорист, ползавший вдоль панелей в копенгагенской «Лавке художника», перед тем как улететь отсюда, успел благословить своих товарищей по ремеслу. А старый отец Лили улыбнулся жене, с которой прожил сорок лет, и прошептал: «Ты была изумительна!»

Тетка Йохана по отцовской линии испытующе посмотрела на племянника и, собрав оставшиеся силы, заявила: «Чубчик! Йохан, у тебя должен быть чубчик!»

Последними словами Вариньки должны стать вот эти: «Шли в жопу этого засранца!» Все остальное было бы странно. Она просто обязана, не сдаваясь до последнего, умереть у плиты, где варится суп из пойманного в парке лебедя. Пути Господни, впрочем, неисповедимы.

По дороге домой из реабилитационного центра мы с Карлом заходим в бассейн. У пятиметровой вышки малыш видит карлика. Мужчина стоит на бортике и вытирается, а Карл не может оторвать от него взгляда.

– Таким вот я уродился, – говорит мужчина дружелюбным тоном. – Потому что я лилипут.

Я близка к тому, чтобы вляпаться в ситуацию вертикального вызова благодаря своему вечному стремлению сглаживать острые углы в отношениях между людьми или, как сейчас, изображать, что человек выше ростом, чем на самом деле. Карл долго взирает на мужчину: он унаследовал от Вариньки пеликаний взгляд.

– Я не верю карликам, – наконец говорит он и разворачивается на каблуках, чтобы уйти.

Я отправляюсь к Йетте, мастеру, у которой обычно стригусь. Ожидая своей очереди, узнаю, что накануне двадцатисемилетия тюремного заключения освободили Манделу. А еще что запустили космический телескоп Хаббл, который уже сделал первые фотографии удаленных галактик. Может, где-нибудь на них проглянет Филиппа?

Во всяком случае, нынче доказано то, что Эдвин Хаббл и старшая моя сестра давно знали: галактики не статичны, наоборот, они с быстротой молнии отдаляются друг от друга. И речь теперь идет о том, чтобы нам хотя бы здесь, на Земле, держаться вместе.

Внезапно в одном из лежащих стопкой на столике журнальчиков я вижу интервью с Себастианом на целый разворот, где он высказывается о женщинах, искусстве и о любви.

– Ну все, теперь твоя очередь. Как сделаем мелирование на этот раз? – спрашивает Йетте со своим мягким североютландским акцентом.

Я не отвечаю. Просто сижу, вперив взгляд в бывшего моего Медведя, который стоит в большом фабричном цехе среди фигур из голубого гранита. На глаза мои наворачиваются слезы.

«Он нашел свое счастье в Риме», – гласит заголовок.

По словам Себастиана, Жизель Моретти оригинальна во всем и вся. Несмотря на сигналы моей внутренней электрической изгороди, я не в силах отложить журнал в сторону. Интервьюер расспрашивает Себастиана о его взглядах на женщин и любовь:

«Самая несексуальная женщина в мире?» – «Наверное, та, что говорит: “Я просто хочу помочь”».

Всё, с меня хватит. Отныне пусть каждый ведет себя как ему нравится. Если только впрямую не попросят о помощи, в противном случае мой кран с горячей водой будет закрыт. Но даже тогда я еще сто раз подумаю. Я больше не стану разглаживать морщины на лицах.

– Боже, да я ж его знаю! – вскрикивает Йетте и склоняется надо мной.

– Да, он довольно известен, – хмурым голосом отвечаю я.

– Да нет, я его по Вильсунду знаю, где росла.

Я откладываю журнал и смотрю ей прямо в глаза.

– Ты была в детском доме с Себастианом?

– Нет, я вместе с ним ходила в школу в Тистеде, и он с нами, другими, не очень-то и знаться хотел. «Если ты сегодня станешь скучищу наводить, я с тобой играть не буду», – так он говорил. И закрывался, точно мидия в ракушке. Если ты вел себя неуверенно, то, считай, проиграл. А ведь мы все такими иногда бываем, верно? – усмехается Йетте, заворачивает мои пряди в фольгу. – Ну то есть ведем себя как обыкновенные смертные.

Я выпрыгиваю из кресла и одаряю ее поцелуем. Была бы я Ольгой, облизала бы ей все лицо.

Последнее покушение

– У твоей бабушки дружок объявился, – сообщает медсестра, когда я прихожу в отделение для пациентов с ментальными расстройствами.

– У кого? У Вариньки? Вариньки Совальской?

– Да, я была на прогулке с нею и Йоргеном, нашим новым постояльцем из отделения «D», и они полюбили друг друга.

Как будто в этом нет ничего особенного!

– Мы им мороженое подали на террасе, и я ушла по своим делам, а когда вернулась, они уже держались за руки.

Я застываю, точно соляной столп. Полностью выпадаю в осадок. Да Варинька прокляла бы каждую минуту, проведенную рядом с ним, будь она в своем уме. Он же совсем не в ее вкусе, с этим шелковым платочком в нагрудном кармане и четко выговариваемыми гласными.

С другой стороны, будь она в здравом уме и твердой памяти, она бы с ходу его отвергла. А тут, перед тем как выпить на посошок, что-то такое в ней, видимо, всколыхнулось, ведь она тридцать семь лет провела, можно сказать, в одиночестве. Она не помнит, как Йоргена зовут, а он постоянно забывает номер ее палаты. Но в течение дня они так или иначе находят друг друга, и бабушка моя больше не убегает по ночам искать Вадима, свою маму, Ганнибала, Селесту или Санкт-Петербург.

Йорген – истинный джентльмен. Сестры и санитары рассказывают, что он часто сидит на диване с Варинькой, и она слегка прижимается к его плечу. Потом он нажимает тревожную кнопку, что висит у него на шее, и говорит разборчиво:

– Я хотел бы заказать два бутерброда с креветками и два бокала сухого белого вина. Благодарю!

Три месяца спустя после знакомства моей бабушки с Йоргеном под ее окном пробивается сквозь мерзлую землю росток зимней розы, и Варинька Совальская уходит из жизни.

Бог наконец-то поквитался с распиленной дамой. Он все-таки не стал дожидаться, пока ручей полностью высохнет.

* * *

Ольга отменяет выступление в La Bohème в Цюрихе и тем же вечером прилетает домой, чтобы помочь в подготовке похорон. Карл и Клодель и так уже находились со мной, а теперь носятся вокруг моей сестры, пока она достает из чемодана платье с зашитой в нем мышеловкой, а потом – Перлмана и Марию Каллас.

Позднее прибывает моя мать с размазанной по всему лицу косметикой. Она, видно, перестала наклоняться вперед, когда плачет. Председатель на месяц укатил в Японию, ну вот и славно. Уж очень редко мы теперь собираемся. Я имею в виду родных.

Мы разобрали все грязные Варинькины вещи, и тут вновь возникла русская книга об Анне Карениной. На сей раз она оказалась на комоде.

– Я страсть как любила, когда Варинька читала нам ее вслух, – улыбается Ольга и берет книгу в руки. Мать моя кивает и смотрит на нас так, будто над чем-то размышляет.

– Читать – это слишком сильно сказано… – начинает она.

– Что ты имеешь в виду? – Я гляжу на нее.

– Да Варинька вообще не умела читать! – бормочет моя мать.

Повисает тишина.

– Да нет же, умела! Она читала нам страницу за страницей, – раздраженно возражаю я.

– Вовсе нет… Она просто повторяла то, что ваша прабабка Эстер читала ей. Ей тогда девять лет было, и она какие-то небольшие кусочки запомнила. А все остальное – это ее фантазии.

Я поражена.

– А как же тогда с чужими письмами, которые вы переписывали? – спрашивает меня Ольга.

Я задумываюсь.

– Ну… если уж на то пошло, на самом деле это Грета читала их и писала, если в том была нужда, – отвечаю я. – А Варинька диктовала, что писать.

Мать моя смотрит на меня с недоумением. О том, что мы вскрывали чужие письма, она раньше не слышала.

– Эстер?! И это ты, такая милая, славная?

– Я тебе не славная и не милая, черт побери!

– Ладно. Уймитесь. Но когда вы с дедом узнали, что Варинька не умеет читать? – спрашивает Ольга.

– Деду, наверное, потребовалось несколько лет. В основном из-за языка. Варинька всегда как-то умела эту тему обойти или сделать вид, что газеты и большая литература – пустая трата времени.

Сарказм позволил ей перевести дыхание.

– А я обнаружила это, потому что в Варинькиной версии все время появлялся какой-то карлик, – продолжает моя мать. – И я потом, когда мы читали роман в школе, никак не могла его там отыскать.

Я с удивлением смотрю на нее.

– Это была наша с дедом большая тайна, и мы решили оставить ее при себе. Даже Вариньке ничего не сказали. Она, наверное, проклинала себя, что не умеет читать, но была слишком горда, чтобы признаться в этом. Вот и я только теперь, когда ее больше нет, решилась рассказать об этом.

– О каком таком карлике вы говорите? – спрашивает Карл.

– Это был знакомый Вариньки. Он родился таким, как тот мужчина в бассейне, – объясняю я.

– А их на самом деле много? Я же сказал, что не верю карликам.

Мать моя скоренько меняет тему:

– Папа ко мне прилетал сегодня ночью. Хотел утешить меня. А потом снова улетел. Прямо через закрытую дверь. Да, а еще у меня Шнапс был на прошлой неделе.

Мать моя нанизывает одно предложение на другое, не останавливаясь. Прямо дышать за нее приходится. Ольга вздыхает.

– И кто же у нас Шнапс? – спрашиваю я.

– Это специалист по очистке помещений от призраков. Мы называем его Шнапсом, потому что имя у него звучит похоже. Он очистил от привидения нашу спальню, где долгое время стояла по утрам миниатюрная гренландская дама с ребенком на руках и глазела на меня, когда я просыпалась. И это меня сильно печалило, – рассказывает моя мать и наливает себе «Кампари».

– Жуть какая. И ты не боялась? – интересуюсь я.

– Да нет, для этого не было причин. Но надо подумать, может, и этот дом следует очистить.

Я разглядываю свою мать. Лиловоглазую Еву. Иногда меня просто поражает, что она до сих пор до умопомрачения красива. Красивая и сумасшедшая Ева.

– Кстати, я сегодня в бутик Lancômes в «Магазине» заходила.

Она единственная из моих знакомых, кто может увязать привидение с ночным кремом в одном предложении. Мать моя говорит об универмаге как о близком родственнике.

– Мне накануне приснилось, что у тебя фасад «Магазина» на спине вытатуирован, – замечает Ольга.

Мать моя невозмутимо продолжает:

– Я получила бесплатный набор с новым кремом для кожи вокруг глаз. Продавец был в шоке, когда узнал, сколько мне лет на самом деле.

Мы с Ольгой обмениваемся взглядами.

– А где мы будем Вариньку хоронить? – спрашивает моя мать, которая никогда не умела угодить своей собственной матери.

– Хммм… бабушка ведь ходила на похороны только для того, чтобы убедиться, что тот или иной баран действительно помер.

– Как было с этой русской, Ивонной, – вставляю реплику я.

– В общем, Карл, – начинает объяснять Ольга, усаживая сына к себе на колени, – Ивонна лежала в открытом гробу, а Сергей, он взял с собой в церковь бутылку армянского коньяку и прошептал на ухо покойнице:

– Хочешь выпить, пока мы гроб не закрыли?

Карл качает головой.

– Странный этот Сергей! – говорю я.

– Варинька ни при каких обстоятельствах не хотела, чтоб ее отпевали в русской церкви. Она ненавидела все эти ладаны, мирры и высокие камилавки, – продолжает Ольга.

Мы с матерью согласны с нею и в конце концов решаем провести церемонию прощания в церкви Нафанаила на Амагере и пригласить нашего любимого пастора.

При входе в церковь мне снова бросается в глаза надпись над дверями: «ВИДЕТЬ ВАС ХОЧУ НЕ ТАКИМИ, КАКИМИ МИР ХОЧЕТ». И я прекрасно знаю, что бы ответила на это Варинька.

На скамьях расположились Сергей и Иван вместе с другими скорбящими. Мясникова Лили, Йохан и Вибеке с Гретой заняли места во втором ряду. Остальные мне незнакомы. Может, это болельщики с собачьих бегов? Я и думать не думала, что у Вариньки столько приятелей и знакомых.

Во время церемонии я только и жду, что Варинька восстанет из гроба под барабанный бой и выйдет на поклон.

Бах-бах! Живая и дерзкая, в целости и сохранности, на собственных ногах.

– Она спасла мне жизнь, – рыдает Грета, утирая слезы носовым платочком.

Она, наверное, плачет сегодня больше всех.

После службы Йохан и пятеро русских выносят гроб на улицу, а мы следуем за ними.

И первое, что я вижу, – это как жена псаломщика в витрине прачечной самообслуживания напротив церкви закладывает в машину белье мужа. Псаломщик весит более центнера, и его трусы размера XXL заполняют все поле зрения. На краткий миг молчаливая, одетая в черное процессия составляет резкий контраст с трусами псаломщика. Вариньке это весьма понравилось бы. Что ж, даже торжественность этого момента Богу не дано сохранить.

Для кофе в Варинькиных комнатах мы с Ольгой в достатке запаслись армянским коньяком. Грета быстро опьянела, и Йохан вынужден поддерживать ее, когда она заплетающимся языком держит прощальную речь.

– Варинька спасла мне жизнь. Далеко не все были в восторге от ее супов. Это все, что я имею сказать.

В этот момент с заплаканным лицом поднимается с места Сергей и на едва понятном датском говорит о том, какие волшебные супы готовила Варинька и какой она была при жизни:

– Ана удивительнайа и чйудеснайа! – заканчивает он свою речь по-русски.

– Она была удивительная! Чудесная, – переводит моя мать. – Вот что говорит Сергей.

– Во всяком случае, Хеннинг в последнее время терпеть не мог Варинькины супы! – снова вклинивается в разговор Грета.

– Ш-ш-ш. – Мать моя строго смотрит на нее.

Я оставляю реплику Греты без ответа. Сколько загубленных душ на совести моей бабушки? Хотя говорят, что второе убийство дается легче, чем первое.

Мать моя одной рукой обнимает Карла, а другой вытирает слезы с глаз. Она, судя по всему, чувствует и облегчение, и отчаяние. Тяжело было быть дочерью Вареньки. Душевной теплоты между ними так и не установилось.

– Я решения своего не меняю, похороните меня на острове между могилами Филиппы и папы.

Я киваю.

Ольга берет меня за руку. Из уважения к памяти Вариньки она надела платье с мышеловкой, чтобы чувствовать не только душевную, но еще и физическую боль. Варинькина эра с карликами, собачьими бегами и распиленными дамами завершилась, и я даю волю слезам.

– Луковка, – улыбается Ольга, – после кофе поднимемся наверх и поставим Перлмана.

Следующим утром мать Йохана просыпается на Варинькином диване с пузырем со льдом на голове. Несколько неожиданно для меня, что рядом с нею сидит моя мать, обнимая Грету за талию.

Они тихо беседуют о чем-то, а увидев нас, Грета бормочет что-то насчет того, что вчера у нее слишком язык развязался. Дескать, это коньяк за нее говорил. «Она просто выдала желаемое за действительное». Больше мы уже никогда не услышим от нее ни слова о смерти Могильщика или о возможном воздействии на пищеварение Варинькиных супов.

Через неделю после похорон бабушки приходит запрос из Управления государственных лотерей. Она выиграла пять тысяч крон, и они желают знать, кому выплатить эту сумму.

От Вариньки мы никаких вестей не получаем. Может, у каждого свой рай? Но рай без собачьих бегов вряд ли ее полностью устроит.

Впрочем, может, оно и есть, царство небесное со светящимися душами, среди которых она отыщет деда и Вадима? И попала ли Варинька туда вообще? Может быть, и попала, вот только никогда в этом не признается.

Месяц спустя на глаза мне попадаются ее черные кожаные туфельки. Наверное, мы проглядели их, когда делали уборку. Они такого маленького размера, что вполне могли бы подойти и ребенку. Я переворачиваю их, и из левой туфельки выпадает на пол пятикопеечная монета.

Удар в литавры

Полгода спустя после Варинькиных похорон я по-прежнему живу в одиночестве на Палермской улице. На первом этаже царит гулкая тишина.

– Пора тебе в свет выбираться. Найди себе кого-нибудь, пусть даже в прошлый раз с Гудини и рукоборством ерунда получилась, – говорит Ольга, криво усмехаясь. – Неужели не найдется подходящего кадра среди твоих знакомых живописцев?

Я раздумываю, сама себе задаю кое-какие вопросы и, получив парочку советов, начинаю встречаться с художником из Лунда[180]. За неимением лучшего. За неимением Себастиана.

После недолгого флирта, когда выясняется, что у нас со Стаффаном одинаковые взгляды на цвет и краски, мы совершаем древнейшую в мире оплошность. Ибо принимаем схожесть интересов за страсть, и очарованность сходит на нет, пусть и против нашего желания. Всю дорогу мы говорим только о холстах и композициях. К тому же живем мы не вместе, а каждый в своей стране и за свой счет. А ближе к концу отношений мы уже даже в постели с трудом сливаемся в единое целое.

Как вообще следует называть этот акт? «Бараться» – это слово я не употребляю из принципа. Оно какое-то непропеченное, со слишком большим вторым «а», словно бы ты лежишь и барахтаешься в жидком тесте. «Трахаться», если уж говорить по правде, звучит слишком жестко, да и намекает на то, что акт этот слишком быстро заканчивается. «Любить?» Кто его знает. Это требует, чтобы обоих одновременно пронизывал трансцендентный электрический ток, а такое редко когда случается. Так что «пальтироваться» до сих пор остается моим фаворитом. Звучит оно нахально и с ощущением пары собачьих шерстинок на языке. Но со Стаффаном пальтироваться нельзя. Этого умения ему не дано.

В последний раз я встречаюсь с ним по дороге домой после совместной выставки пейзажистов в одной из библиотек Лунда. Босые, в машине с опущенными стеклами, мы едем сквозь мягкую августовскую темь – такие ночи весьма редки в Скандинавии. Поэтическая луна, большая и красная, плывет по небу. В такую погоду с улыбкой распускается жасмин. Я склоняюсь головой на ребро окошка машины, ветерок треплет мои волосы, и мне представляется, что я поднимаю уши, как это сделал бы Игорь.

– Ты видел? – спрашиваю я возбужденным голосом, высовываюсь из окна и поворачиваю голову.

Какой-то спутник пересекает Большую Медведицу. На краткий миг создается новая картина первозданного созвездия, которое обычно движется по небу, точно замороженное. Филиппа оценила бы этот вид. Стаффан, не отвечая, следит за дорогой. Молчание притаилось, точно гадюка в траве, в ожидании решающего столкновения. Такого, что окончательно оторвет нас друг от друга, после чего вновь наступят смутные времена.

– Это так чудесно. Воздух совершенно сказочный, – продолжаю я, хотя прекрасно знаю, как безгранично его раздражает мое стремление комментировать всё и вся.

Я могу, к примеру, рассказать ему о том, мимо какого места мы проезжаем, как будто мир вокруг приобретает черты реального, только если я громко скажу об этом. Мне необходимо единение душ.

Но Стаффан не клюет на наживку. Струи тепла обвевают мои ноги. Ах, какая дивная ночь идет прахом. Ибо ночь никого не ждет, и Большая Медведица упорно продолжает плавание по небу в своем обычном виде, пока мы не добираемся до Палермской.

На следующее утро все и заканчивается. Стаффан уезжает, а я пытаюсь дозвониться до Ольги, чтобы выплакаться всласть. Однако она летит в самолете в Сидней, а с Карлом в Париже сидят гувернантки. И потому я звоню Йохану, Лили и остальным немногочисленным знакомым.

Я известна своим умением топить воздух, и потому стоит мне только начать углубляться в детали, на другом конце провода чувствуется нарастающее беспокойство. Мои собеседники знают, что за время разговора со мной они прекрасно успеют вымыть посуду, и потому жалобные мои излияния сопровождаются звоном тарелок, ножей и вилок. Иногда я все-таки слышу вставные реплики, произнесенные довольно равнодушным голосом вроде «Ага, да ну, ну да, ясно, понятно, да что ты, не может быть». Слушая меня, друзья мои наводят порядок в шкафах и моют полы. Иной раз я с трудом разбираю их слова, и не потому, что связь плохая, а потому что собеседник зажимает трубку под подбородком, чтобы освободить себе обе руки для домашней работы. А один знакомый как-то, слушая меня, даже стал тихо напевать какой-то мотивчик.

– А теперь вкратце, – говорю я.

И слышу слабый вздох на другом конце провода, ибо все знают, что пересказ вступительных слов о пережитых мною страданиях займет не менее двадцати минут.

Через неделю ко мне на Палермскую забегает на «Кампари» моя мать. Она сидит на самом краешке стула, ей явно неуютно сегодня в этом доме. Может быть, ей слышатся шаги Филиппы, идущей на цыпочках по лестнице. А может, Варинькино грубоватое бурчание или зов папы.

Ко всему прочему, она, видно, заметила, что я пребываю в глубокой печали, поскольку старается как-то ободрить меня, что в высшей степени необычно.

– Филиппа обладала блестящими способностями, Ольга – истинная femme fatale. А ты, ты, Эстер… Ты всегда такая заботливая, такая добрая, нежная.

Мать моя раздает всем сестрам по серьгам. К сожалению, нежность и доброта, в отличие от врожденных ума и необузданности, требуют постоянной подпитки, а значит, и круглосуточной работы над собой. А это изнуряет. И в те дни, когда запасы нежности и доброты иссякают и их нечем восполнить, шансов у меня не остается никаких.

– Ты знаешь, что самое главное в жизни? – спрашивает мать.

– Нет. – Я с интересом поднимаю на нее взгляд.

– Самое главное – не стариться лицом! – В этом мать моя не сомневается.

– Мне снова приснилось, что твой дом полон детей, – продолжает она чуть погодя. Нет, ну никак она от меня не отстанет.

Я убита тем, что она все норовит разбередить рану и намекает на мое бесплодие. И уже готова снова наорать на нее. Но в последний момент решаю сдержаться. Что делать – она просто неисправима.

Пару дней спустя я пишу портрет карликового кролика, принадлежащего племяннице Мясниковой Лили. Девочка приходит ко мне домой и садится на стул, держа кролика на коленях. Я смешиваю краски на палитре и сосредоточиваюсь. Племянница в своем платьице лососевого цвета сидит тихо, точно мышка. Но я слышу, как кто-то хихикает в саду, и, выглянув в окно, вижу ее маленьких подружек, старающихся подсмотреть, что у нас происходит.

– Можете зайти и поглядеть, – говорю я.

Девчонки толпятся вокруг меня.

– Как ты рисуешь уши?

– Как называется эта краска?

– А можно мне попробовать?

– Нет, я хочу попробовать!

И что-то такое во мне просыпается.

* * *

Становление моей школы живописи на Палермской улице происходит медленно, но в конце концов появляется группа детей, постоянно приходящих ко мне после уроков. Я приобрела десяток подержанных мольбертов и повсюду развесила объявления. И в бакалейной лавке, и в нашей старой школе. Ну и прилично закупилась у моих друзей из копенгагенской «Лавки художника».

Мясникова Лили, Анила и Йохан помогли мне перетащить пианино на первый этаж и поставить его перед камином с плиткой с журавликами, где оно изначально и располагалось. Именно здесь ему самое место. В ожидании следующей группы учеников я ставлю на проигрыватель любимые Ольгины пластинки и увеличиваю громкость. Пусть вьюнки в саду продолжают свой танец. Dio, che nell’alma infondere[181].

Спустя четверть часа в дедовых и Варенькиных больших комнатах не протолкнуться. Если раздернуть занавески, получается фантастически красивое освещение.

– По-моему, я художник. Во всяком случае, я могу съесть вот это, – говорит толстощекая восьмилетняя девочка и показывает на охру.

Кто-то плачет и бесится, потому что не может нарисовать лимон так, чтобы он походил на настоящий.

– Послушай, а у тебя дети есть? – спрашивает третий, смешивая буро-желтую и малиновую краски.

– Конечно, у меня есть вы. – Эти слова вырываются непроизвольно.

Внезапно меня осеняет мысль, что ведь это сущая правда. Любовь уже есть.

В такие дни радость моя столь же велика, как и мечта видеть мои собственные картины на выставке.

Вибеке тоже регулярно приходит на занятия. Чуть ли не каждый день. Она рисует, не боясь оценки со стороны, ей все равно, что скажут другие. Порой у нее слюнка течет изо рта и запотевают очки, из-за чего ей приходится щурить глаза. Она рисует то, что видит, без всякого тайного замысла или задней мысли.

– Хочу нарисовать нашу сборную, – решительным голосом говорит она.

Так и происходит, ибо с годами упрямства у нее не убывает. И на свет появляется замечательная серия. Вибеке остается фанаткой Элькьера[182], хотя «динамитная» датская команда уже едет с ярмарки, а нападающий уходит с поля в разодранных трусах после эпохального проигрыша по послематчевым пенальти.

Иной раз к нам заходит Йохан, наверное, чтобы посмотреть, как дела у сестры. Он крутит свои сигареты, пьет черный кофе и разглядывает странных существ, усердно работающих кистями.

Он сыграл несколько довольно успешных концертов со своим трио, но сейчас пребывает в психологической яме. Еще одно фактическое доказательство существования Несси оказалось фальшивкой.

– Приемный сын Ветерелла сознался в этом сорок лет спустя, – рассказывает Йохан несчастным голосом. – Он признался, что Мармадюк в 1934 году сделал из папье-маше модель шеи и головы Несси.

– Что? – Я возмущенно качаю головой.

– Да, они запустили модель в озеро в игрушечной подводной лодке, а он делал фотографии, чтобы реабилитироваться за поддельные следы бегемота, сделанные годом раньше.

Да, это для Йохана точно удар под дых.

Помимо детишек, на занятия ко мне заходят теперь и несколько вполне себе взрослых особей из нашего квартала. Они напоминают мне тех, кто рисовал водяных крыс в «Лавке художника». Приходится расширять контингент и создавать группу для взрослых. Постепенно власть в доме на Палермской забирают скипидар и жирное льняное масло. В их парах растворились составные части Варинькиного запаха – сигарки, индийские огурчики для маринования, хлор и жирные куриные ножки. В дневное время дом принадлежит мне, но по ночам здесь по-прежнему слышатся странные звуки.

Эхо воркования молодой моей матери с папой, аккордов на дедовом пианино, пьяных разговоров на русском, Ольгиных напевов и характерной Филиппиной походки на цыпочках по дощатому полу. Если я лежу тихо как мышь, доносится еще и слабый отзвук праздничного вечера из прошлого века. Балетных шагов и зыбких надежд.

* * *

– Прошу прощения, – раздается голос за моей спиной.

Я развешиваю объявления о моей художественной школе в бакалейной лавке.

– Да?

– Ты живешь в побеленном доме с балконом?

Взъерошенная шевелюра каштановых волос и пара чуть ли не бирюзовых глаз. Парень оказывается новым моим соседом из дома напротив.

Якоб. Моего возраста, ну, может, на пару лет старше.

– Деревянный дом с лужайкой на крыше, я только что туда въехал, – говорит он.

Я киваю.

– Ты знаешь, что о твоем доме рассказывают всякие невероятные истории? – спрашивает он, и я смотрю на него вопрошающим взглядом.

Якоб рассказывает, что слышал эти байки в Королевском театре, где служит в оркестре литавристом. В мире больших барабанов, музыкальных тарелок, треугольников и тамбуринов он действует точно китайский жонглер и акцентирует драматические моменты в музыке. В мире, где один-единственный удар в литавры может перевернуть всю картину.

– На моем первом выступлении в Королевском театре я играл вместе с пианистом Лан Инем, и за весь концерт мне нужно было ударить в литавры всего два раза, – говорит он.

– Это, должно быть, сильно нервы напрягает, – предполагаю я, выходя вместе с ним из магазина.

– Да, в каком-то смысле… К счастью, концерт прошел с большим успехом. Когда мы закончили, зал несколько минут аплодировал. Все оркестранты тоже, стоя, приветствовали пианиста, и я с облегчением вздохнул. Но тут дирижер посмотрел на меня тревожным взглядом. И только тогда до меня дошло, что я совершенно забыл ударить в эти литавры, ведь Лан Инь играл так красиво, что его музыка меня полностью захватила.

Я не могу удержаться от смеха.

– Но такое со мной только один раз случилось, – спешит добавить он.

– И что же это за диковинные истории рассказывают о моем доме? – интересуюсь я.

Предполагая, что речь пойдет о том, что Ольга Совальская жила здесь в детстве. И что он спросит меня, не прихожусь ли я сестрой знаменитой сопрано.

Но ничего подобного не происходит.

– Ты когда-нибудь слышала о дирижере Андреасе Беринге?

Я отрицательно качаю головой.

– Он жил здесь в девяностые годы прошлого века. Ярчайшая личность. Каждый год, когда Королевский театр летом заканчивал сезон, он приглашал всю балетную труппу к себе в только что построенный дом на Амагере… то есть в твой нынешний дом. Тогда он считался загородным и был единственным жилым строением среди зеленых полей с пасущимися на них коровами. И вот огромный кортеж из конных экипажей следовал на самый пышный летний праздник.

Якоб останавливается перед моим жилищем.

– Они ставили «Лебединое озеро» в твоем саду. Почти совсем обнаженные, в свете факелов. А Беринг играл на пианино в твоей гостиной. И музыка Чайковского неслась из всех окон. После спектакля артисты сбрасывали с себя остатки одежды. И единственное, что на них оставалось, так это, наверное, пуанты.

На мгновение я лишаюсь дара речи, но затем, по какой-то неизвестной мне причине, начинаю рассказывать Якобу о балетных туфельках, снившихся матери моей, когда она перед обедом дремала на лужайке, и о Филиппе, которой больше нет, но которую мы всегда ругали за то, что она укладывала ноты «Лебединого озера» поверх стопки нотных изданий, когда бродила по дому во сне.

– Теперь же я вовсе не уверена, что это ее проделки, – заканчиваю я свой рассказ.

Якоб ставит пакет с покупками на землю.

А меня, как обычно, охватывает ощущение неловкости. Я стыжусь, что столько наговорила за короткое время, к тому же о самом тревожном для меня. Распахнула все окна и снова топила воздух. Да еще и такой ерундой и бессмыслицей, как привидения и призраки. Обычно на этом месте я как раз и затыкаюсь.

Но тут замечаю, что Якоб слушал меня внимательно, и молчание его представляется мне знаменательным.

– Говорят, Беринг умер в полном одиночестве, спившийся, погрязший в долгах оборванец, оставшийся без единого наследника. Но ты, похоже, вдохнула в этот дом новую жизнь, я ведь вижу, сколько детей каждый день сюда приходит. Это все твои? – с улыбкой спрашивает он.

– Да, все до единого, – смеюсь я в ответ. И мы расстаемся.

Надо бы не забыть рассказать о Беринге и балеринах моей матери. Она наверняка не удивится. Да и для Ольги эта история будет много значить.

И хотя сестра моя с молоком матери впитала Песнь песней царя Соломона, в ней не присутствуют ни привидения, ни возрождения. Она складывает лебединые яйца в единственную корзину стремительно бегущей жизни. Полнокровной жизни. И выжимает из каждого мужчины и каждого дня все до последней капли.

И все же меня греет мысль, что Андреас Беринг остается в деле и позволяет теням танцевать, а пробкам шампанского – выстреливать в потолок со столетним опозданием.

* * *

Якоб часто появляется у меня, и мы ведем с ним долгие беседы. Вот и в эту среду он приходит ближе к вечеру, когда я заканчиваю урок с моими взрослыми учениками. Они уже собирают свои пожитки, и Якоб проходит мимо их мольбертов и рассматривает результаты их сегодняшней работы. С некоторыми из учеников он вступает в разговор.

Потом я предлагаю Якобу холодного пива.

– Замечательная у тебя работа, – улыбается он.

– А ты сам когда начал играть? – спрашиваю я.

– Я еще ребенком всю дорогу колотил по молочным пакетам, настольным лампам и кастрюлям. Запирался в туалете, где часами колошматил по бачку и водопроводным трубам. Там, знаешь ли, сказочная акустика.

Я слегка ухмыляюсь. Представить Якоба мальчиком весьма нетрудно.

– В конце концов мать поняла, что с этим ничего не поделать, продала наш королевский фарфор и купила мне ударную установку. Это, как ты понимаешь, обязывает. – Якоб пробегает пальцами по клавишам в гостиной.

«Хайдеманн» нуждается в настройке. Как, впрочем, и я. Внезапно у меня возникает желание стать белыми, точно слоновая кость, клавишами, которых Якоб только что нежно касался.

– Ты всегда знала, что будешь художником? – интересуется он.

– Да, потому что всё и вся имеет цвет, – отвечаю я.

Он смотрит на меня ободряющим взглядом, и я рассказываю ему о папе и о наших походах в Государственный музей искусств. А еще – о Янлове и скандинавских колористах.

– А какой цвет у радостного ожидания? – интересуется он.

– Маково-красный.

– А у Илулиссата[183]?

– Кислотно-зеленый. Это несложный вопрос!

– Мммм… А какой цвет у меня? – Якоб улыбается несколько смущенно.

– Это… мне подумать надо, – отвечаю я, не привыкшая к тому, что кого-то занимают мои мысли.

Повисает тишина. За окном где-то лает собака.

– А ты, по-моему, треугольник, – заявляет он, прежде чем я успеваю ответить. – Стоит задать ему тон, и он может звенеть очень долго, если ему не мешать.

После чего он убегает на репетицию «Пер Гюнта».

Поздним вечером следующего дня Якоб снова появляется у меня. Он едва переводит дыхание:

– Тебе обязательно надо увидеть вот это. Чертовски занятно! – Он идет в дом, хотя я стою в халате, потому что уже собиралась лечь спать.

В гостиной Якоб достает из своей сумки фотографию.

– Я украл ее из архива театра.

На снимке тучноватый мужчина с усами сидит за пианино, а вокруг него толпятся балерины.

– Это Андреас Беринг, – поясняет Якоб.

Улыбки и тюлевые пачки с карточки освещают всю гостиную, где, скорее всего, и сделано фото, ведь Беринг сидит на фоне нашего высокого камина, выложенного плиткой с журавликами. На полу валяются бутылки из-под шампанского и опрокинутые бокалы.

– Взгляни на пианино, – предлагает Якоб. – Точно сказать, конечно, трудновато, но мне кажется…

Он славно поработал, мой личный частный детектив.

– Погоди-ка, Шерлок Холмс, – отвечаю я.

И, исполняя роль доктора Ватсона, бегу в свою спальню, где у задней стенки комодного ящика нахожу Филиппино увеличительное стекло. Мы с Якобом попеременно изучаем снимок. Задача сложная, ведь бо́льшую часть фотографии занимает тело Андреаса Беринга, и все же за его плечом можно разглядеть сверкающий орнамент, одного из серебряных лебедей и название фирмы – «Хайдеманн».

– Я так и думал! – Якоб кричит во всю мощь своих легких, и мы пускаемся в пляс.

* * *

Наутро я вижу, как Якоб идет по дорожке в своем саду с двумя бутылками вина под мышкой. Часом позже я все-таки собираюсь с духом – ведь он проявил, можно сказать, необыкновенный интерес ко мне – и с трепещущим сердцем стучусь к нему в дверь.

Открывает босоногая женщина, слегка моложе меня.

– Привет! – непринужденно улыбается она.

– А Якоб дома? – слегка заикаясь, спрашиваю я, уже готовая к отступлению.

– Дорогой, у тебя гости.

Меня начинает трясти.

– Меня зовут Шарлотта. – Она вновь улыбается и протягивает мне руку. – Да ты проходи, не стесняйся, правда, у нас тут пока беспорядок небольшой, еще не всё расставили по местам… Он, наверное, в кухне… Якоб, дорогой! – снова кричит она.

– Господи, я же собаку забыла закрыть… Я вообще-то на вернисаж собралась, так что мне пора бежать, – говорю я и не пожимаю протянутую мне руку.

Надо же так опростоволоситься! Якоб мне чисто по-соседски оказал любезность. А розы и ласки предназначались другой женщине, к тому же такой красивой и наверняка талантливой.

Нет, пора прекращать с ходу грезить наяву без реальных на то оснований. Все эти сцены из фильмов, которые я нарисовала в своем воображении за несколько мгновений. Сразу после нашего победного танца вчера вечером я стала смотреть на мир через слишком сильные увеличительные стекла. Представляла себя с Якобом в нартах в Илулиссате или за завтраком на его травяной крыше весенним днем. Эти фантастические крупные планы. Я даже успела подумать, будто время чудес не миновало.

Все мои любовные мечты рушатся у меня на глазах. Одна за другой, одна за другой. Меняются только исполнители главной роли.

Маленькая амазонка

– Я так устала, – говорит Ольга в трубку на рю де ля Рокетт. – Такая вялость у меня последние месяца два. Сил нет ни Карлом заняться, ни Клодель.

– У врача была? – О том, что ее нельзя застать дома, я умалчиваю.

Снова мы встречаемся уже в Дании, куда Ольга приехала на обследование в Национальной больнице. Сестра моя как будто прозрачной стала. Зеленые глаза потускнели, а янтарные капельки из них почти исчезли.

Ольгины концерты отменены, и когда начинается курс собственно лечения в институте Финсена[184], она переезжает на Палермскую с Карлом и Клодель.

Уплотнение в правой груди увеличивается, волосы выпадают целыми прядями, ее беспрерывно тошнит. Да, дела хуже некуда.

– Придется тебе Карла на себя взять. Мы же не можем его на мать оставить, верно?

Я киваю.

– Как ты себя сегодня чувствуешь? – шепотом спрашиваю я.

– Серединка на половинку, – тоже шепотом отвечает Ольга.

Я тайком смахиваю слезу. Плакать мне не привыкать. Раньше из-за Себастиана, теперь – из-за Ольги.

– А вот космонавтам плакать вообще нельзя, как Филиппа когда-то рассказывала. Слезы прилипают к сетчатке, ведь в невесомости они не могут упасть, – говорю я.

– Тебе уже поздно в космонавты проситься, да и потом, у тебя со счетом проблемы, – бормочет Ольга с постели.

Как было бы здорово больше не плакать, думаю я. Вот в невесомости слез наверняка можно избежать.

И все же. Если это надолго, то невесомость может, наверное, превратиться в кошмар. Я сама совсем бы пропала в отсутствие силы притяжения, ведь именно она диктует нам этические нормы, когда речь идет о печали и заботе о близком человеке.

Йохан все чаще и чаще навещает нас и исполняет «Колыбельную для слона».

– Я и не знала, что санитара-носильщика можно вызвать на дом, – шутит Ольга.

В те дни, когда Ольге полегче, Йохан вывозит сестру мою и Карла в Фемёрен на своем новом «долговязом Джоне», велосипеде с кузовом-платформой, который он приобрел для транспортировки гитары и усилителей. В парке он сажает Ольгу на одеяло, а Карл меж тем играет с местными ребятишками. Йохан рассказывает ей какие-то истории, их никто не слышит, но Ольга от них чуть не помирает со смеху.

Сестра моя сделала па назад и отступила от своих жизненных правил. Ей больше не требуется делать всю работу самой или же накрывать стол для двоих на любовном фронте, она вынуждена уступить инициативу. Она просто-напросто слишком устала, чтобы кого-то завоевывать. Пути Господни неисповедимы, а Ольга достаточно долго посылала этого засранца подальше и теперь вновь включает его в свой ближний круг.

Якоб заходил несколько раз, но я делаю вид, что меня нет дома и не открываю. Однако как-то утром он все-таки отлавливает меня на улице, когда я возвращаюсь домой, держа Карла за руку. Племянник мой забегает в прихожую и оставляет меня мучиться в одиночку.

– Грета мне сказала, что у тебя сестра заболела. Я могу что-нибудь сделать, привезти что-то, поухаживать за кем-то? За детьми, собаками… или еще что? – спрашивает он.

– Да, Ольга плохо себя чувствует, – отвечаю я, не глядя на него и оставляя его предложение без ответа. Отвергая его любезность в том объеме, в каком я в состоянии это сделать.

– Да и вообще, я, кажется, уже сто лет тебя не видел. – Якоб старается посмотреть мне в глаза, но ему приходится оставить эти попытки.

Мне так стыдно за себя. Как будто все мои грезы о путешествиях на нартах и завтраках на зеленой крыше отражаются у меня на лице.

Я благодарю и стараюсь дружелюбно улыбнуться, но сердце ему не открываю.

– Нам для начала нужно просто разобраться, что происходит, – говорю я, не вдаваясь в разъяснения.

Он снова бросает на меня взгляд и хмурит брови, но так и должно быть, когда удар в твои литавры попадает в чужие сердца. Во всяком случае, в моей увертюре он не забыл сыграть свою партию.

– Окей, – отвечает он и прикусывает губу.

А потом идет к себе, оставив меня в покое.

– Кто это? – спрашивает пребывающая в дремоте Ольга.

– Якоб, наш новый сосед из дома напротив. Ударник. Шерлок Холмс.

– Пора тебе выйти в свет, – шепчет она.

* * *

Зимний пейзаж того года выполнен в цинковых белилах. В середине февраля замерзает море. Я наблюдаю, как несколько ребятишек из моей художественной школы катаются на коньках в Хельголанде. Они выписывают на льду восьмерки и имена своих избранниц.

А на острове пустой папин дом, где снегу навалило до порога, терпеливо ждет весны и нашего приезда. Звон церковных колоколов разносится над заглянцевевшим по обыкновению лугом. В остальном же тишину нарушают разве что парочка рассеянных наблюдателей за птицами или, может, приехавший из Стокгольма, не по-зимнему экипированный последний романтик. А на кладбище лежат Филиппа и папа.

На Амагере в гости к Карлу приходит подружка. Он высовывает голову из двери.

– А Варинька по-прежнему мертвая? – спрашивает Карл.

Я утвердительно киваю.

– Моя прабабушка просто умерла, но никому об этом не сказала, – просвещает он подружку и косится на Ольгину спальню, где гардины задернуты.

Ну а я пока что пробую вдохнуть хоть толику жизни в свое существование, несмотря на болезнь моей сестры. И спасает меня снова живопись. Цвет может печалиться в глубине картины, такой одинокий, что леденеет желудок и сжимается сердце. Неясная смутная умбра передает свое горе и тем не менее утешает. Какая идиотская глупость – утверждать, что все это имеет отношение лишь к эстетике. Только слепой, не имеющий возможности различать краски и цвета, не замечает, что они откликаются и приносят отраду. Кроме них, это под силу лишь громоподобному двухпальцевому блюзу 1922 года.

Теперь уже много лет прошло с тех пор, как Себастиан был моим Себастианом. И все же я по-прежнему не решаюсь узнавать новости о нем. К несчастью, мне на глаза случайно попадается заметка в каком-то авиажурнале. У него проходит выставка на Флорентийской биеннале и родился еще один ребенок. Наверняка еще одна дочка с длинными черными локонами. Несколько месяцев эта новость не давала мне покоя. Видно, на самом деле я еще не полностью завершила этот процесс. Но почему я так медленно выздоравливаю, когда все остальные готовы в любой момент изменить место назначения?

На Палермской тихое воскресное утро. Когда подружка Карла уходит, я предлагаю ему:

– Может, сходим прогуляемся по пляжу? Можем и Клодель с собой взять.

– Merde! Она же старая совсем! – говорит Карл.

Клодель уже и вправду дама пожилая. Кожа да кости, шерсть прорежена, и остеоартрит вцепился в передние лапы. Но, как подобает истинной парижанке, она и в старости прелестна, и нос ее по-прежнему задран вверх.

Карл согласно кивает, и мы отправляемся на прогулку.

Уже на улице племянник мой смотрит на большую коричневую вязаную шапку у меня на голове, а потом переводит взгляд на лысоватую Клодель, испустившую слабый пук.

– Я пойду впереди, – бормочет он. – Я из нас самый привлекательный.

Ольгу снова положили в больницу.

– Суки! Скоты! Говнюки! Засранцы! – ругается она, и последние медовые пряди падают на пол.

Мне выпала весьма сомнительная честь выбрить ей тонзуру. Лучше уж поскорее пройти эту процедуру и хоть что-то контролировать, так она считает. Потом ее снова тошнит.

– Ненавижу весь этот институт Финсена. Шопы! Жопы! Ненавижу всех, кроме вас!

Мать моя приходит к нам несколько раз в неделю, и слезы беспрерывно катятся у нее по лицу. Картина эта стала уже привычной.

В последние полгода у меня на руках были хворающая сестра, пятилетний мальчик и афганская борзая. Это, конечно, выматывает. Поэтому мы устроили Карла на несколько часов в день в детский садик на Эресуннсвай, и у меня появляется немножко времени, чтобы писать или подрабатывать в «Лавке художника».

Теневой боксер умер от пьянства и паров скипидара. Альфа-самец безутешен:

– Он был одним из наших самых великих.

Сюрреалист кивает и тихо произносит:

– Может быть, самым великим…

Как-то перед обедом Карл внезапно появляется у меня в гостиной.

– Почему ты один пришел домой? Ты же должен быть в саду вместе с другими детьми! – сердитым голосом говорю я. Гневаюсь я из страха перед ответственностью, которую возлагать на себя не просила.

Карл участвовал в спектакле в Дюрехавене, и его должны были доставить домой на детсадовском автобусе.

– Меня до дому двое орков проводили, – отвечает он, сложив на груди руки, и линяет в свою комнату.

Через неделю история повторяется. Карл прибывает домой задолго до обеда с королевской короной на голове и в мантии со шлейфом.

– Я Шекспир. Пицца еще осталась? Можно я свой череп здесь положу? – говорит он и бежит к Ольгиной постели, посмотреть, дома ли она.

Маленькое его тело сотрясают рыдания, ведь мать его то лежит в комнате с задернутыми гардинами, то на чужих больничных кроватях. Никаких слез на это не хватит.

Ольга с тонзурой сидит, точно монах, в своей резиденции на белых простынях. Она словно бы совсем лишилась кожи, да еще и подсвечивается изнутри. От прежней Ольги остались одни лишь огромные зеленые птичьи глаза.

Слухи о ее болезни привлекают внимание и добираются в том числе и до бывших воздыхателей. Многие из них получают аудиенцию и сидят, склонив головы. Палата ее стала одной большой исповедальней.

– Когда вырасту, я сошью тебе шубку из шмелей, – шепчет Карл на ухо своей матери, надеясь потянуть время.

Чтобы повысить настроение, я, по примеру Вариньки, стала читать Карлу вслух. Дело это продвигается с переменным успехом, хотя я и вставляю в тексты пассажи о нахальных мальчиках, проживающих в Париже.

– Ничего, если я пойду побегаю, пока ты дочитаешь до конца? – спрашивает он.

– Но ведь ты тогда не узнаешь, чем история закончилась, – возражаю я.

– Узнаю. Они всегда одинаково заканчиваются, когда кто-то просто говорит: И они прожили счастливо до такого-то дня.

Зато мы можем долго работать с кистями и мелками за обеденным столом.

– Как ты рисуешь людей? – интересуется Карл.

Я рассказываю ему о пропорциях головы и тела. О том, что длина кисти и высота головы часто соответствуют длине ступней. Он смотрит на мои толстые щеки, переводит взгляд на мои огромные ступни и утвердительно кивает.

– А ты как рисуешь людей, Карл? – спрашиваю я.

– С уважением!

Мы сосредоточиваемся каждый на своем рисунке.

– Тебе скоро домой? – интересуется он.

Приходится показать ему табличку на дверях с моим именем, и только тогда он вроде бы убеждается, что я и вправду живу здесь.

На тротуаре я вижу Грету. Она расчищает снег, но из-за покалеченной трамваем ноги дело движется ни шатко ни валко. Грета на миг опирается на черенок лопаты, смотрит в небо и наполняет легкие воздухом. Потом мимо проходит Якоб и счищает оставшийся снег.

Мать моя приходит поухаживать за Ольгой. Сестра спит, и я ставлю воду для кофе на кухне. Карл рисует, я даю ему сок. Клодель описывает большую дугу вокруг матери, а потом ложится в прихожей, прикрыв нос лапами.

– Я Грету встретила на улице. Никогда она так хорошо не выглядела, – замечает моя мать.

– Да, по-моему, она чувствует себя гораздо лучше… этот мопед возродил ее. Послушай, а какие у тебя отношения с Гретой? Я раньше никогда не видела, чтобы вы так тесно общались, как в тот день после Варинькиных похорон, – спрашиваю я.

– Мы ведь когда-то все время вместе играли, – начинает свой рассказ моя мать.

– Ты с Гретой? – Мне трудно это представить.

– Да, они переехали на Палермскую, когда мне исполнилось десять, а в те времена других детей на улице не было.

Мать моя сажает Карла себе на колени, но он быстро сбегает от нее в сад и начинает лепить снеговика под яблоней. Клодель трусит вслед за ним и подставляет спину в качестве мишени для пары снежков.

– Мать Греты из больниц не вылезала. С ней постоянно нервные срывы случались после пребывания во Внутренней Миссии[185], откуда ей удалось сбежать. В общем, она полностью расклеилась и Грете приходилось домом заниматься.

– А что отец?

– Мы его никогда не видели. Время от времени мы Грету даже к себе забирали, – вздыхает моя мать. – Варинька всегда к ней с особым вниманием относилась. Брала ее с собой на собачьи бега, потому что я не хотела. Они часто деньги выигрывали и возвращались домой в прекрасном настроении. А я это дело ненавидела. Кстати, это твой дед научил Грету играть на пианино. А еще он присмотрел педальный орган и уговорил ее мать поставить его в комнате дочери. Вот так у Греты появилась возможность играть и петь свои любимые псалмы.

Я киваю.

– А я, хоть дед во мне души не чаял, рано стала заниматься другими вещами, тем, что нравилось. Я предпочитала с мальчишками встречаться, играть в стюардесс или учиться теннису. А дед с Варинькой ко всему этому никакого интереса не проявляли.

Вот это я запросто могу себе представить.

– В конце концов мы с Гретой просто перестали играть вместе. «Ты до ужаса скучна», – сказала я ей, хотя, вообще-то, это было скорее из зависти.

Да, мать моя сильно выросла в моих глазах за последние пару лет.

Мы поднимаемся со своих мест в кухне и спускаемся на первый этаж, где я показываю ей работы моих учеников и рассказываю, с какой страстью дети относятся к живописи.

– Ну, вот видишь, Эстер. Как здорово, что ты наконец-то прислушалась ко мне. Я ведь говорила, что у тебя дом будет полон детей и красок. И вышло в точности так, как я видела во сне.

У меня возникает лишь одно желание – обнять ее.

Проблеск

Проявляется какой-то проблеск прежней Ольги. Легкий флирт на зеленом фоне Каттегата. У нее уже есть силы поставить пластинку Перлмана. Ицхак П. прогревает косточки ранним весенним теплом. Чайковский, Опус 35. Сестра моя лежит, обнаженная, в постели. Грудь у нее осталась только одна – левая.

– Будто ванну из армянского коньяка приняла, – говорит она, покачивая ногами в такт любимому скрипачу.

В последующие недели она уже начинает садиться и пытается шепотом спеть L’amour est un oiseau rebelle…

Но даже Карлу ясно, что она совсем не в форме.

– Ты поешь как слон, который только что ужастик посмотрел.

Ольге приходится начинать все сначала, сперва с Гретой, которая садится за педальный орган и достает сборник псалмов.

– Ну, Жемчужинка. Что будем петь?

– «Сердце, взмахни крылами радости», – шепчет Ольга.

Она пришла сюда в резиновых сапогах, просто накинув одеяло на голое тело.

Псалмы – это текучее золото. Ты поешь, и тебя поют. В утешение и к смутной радости.

– А теперь споем «Голубую анемону», – предлагает Ольга.

О, этот дивный вид!

Он победит зимы кошмар,

ледышку сердца растопит,

когда наступит март.

Кто землю черную пробил

и ей толику сообщил

голубизны небесной тона? —

Малышка-анемона,

что год назад я посадил.

И дальше, гордая, растет,

в Ютландской почве проживая,

и на колени не встает,

лишь силой духа побеждая

и одиночество, и сны,

что ужасом осенены,

малышка-амазонка —

да нет же – анемонка

моя – в цветах морской волны.

Тело Ольги-амазонки просыпается, исполненное новых сил, благодаря стихам Кая Мунка и музыке Хардера. Она делает глубокий вдох, грудь ее вздымается. Она набирает вес и чувствует желание репетировать. Одна Эолова шкала в день сменяется множеством. Затем в дело вступает Элла Блюменсот, хотя она давно уже вышла на пенсию. Ведь Ольга, несмотря ни на что, была лучшей ученицей за всю ее преподавательскую карьеру. Прослышав о выздоровлении дивы, длиннохвостые ласточки из Африки одна за другой возвращаются домой. И в конце мая их острые крылышки уже вибрируют на голосовых связках моей сестры. Дива с рю де ла Рокетт возрождается из пепла.

– Упадешь семь раз – поднимись восемь, – улыбается Грета.

* * *

На первом этаже мы с Вибеке, открыв окна, рисуем не на страх, а на совесть. Часы летят и летят, и мы летим вместе с ними. Время в доме на Палермской улице по-прежнему приходит и уходит, как ему заблагорассудится. Я натягиваю холст на подрамник, отрывистыми короткими движениями накладываю толстые слои краски с резкими переходами цветов и крепкими мазками. Взор мой затуманен, а рядом трудится пускающая слюну Вибеке с заляпанными красками волосами.

– У меня ухажер в мастерской появился, – рассказывает она. – Он каждый день после обеда моет мои кисти.

В конце мая я открываю выставку работ моих учеников в прежних Варинькиных комнатах. Вибеке продает на вернисаже три картины. Ольга, Йохан и Грета купили портреты Пребена Элькьера с компанией. У Вибеке даже берут интервью для «Амагер Бладет», впрочем, ее больше занимают линзы фотографа, а еще она постоянно сморкается в рукав журналиста.

Выставка продолжается ровно две недели. В последний день я собираю пустые бутылки, мою стаканы, но тут появляется посетитель. Женщина с резкими чертами лица и темными кудрями.

– Привет! Я прочитала о твоей школе живописи в местной газете. Вообще-то я из Гамбурга, а здесь гощу у друзей. Ну вот и решила полюбопытствовать, – говорит женщина, представившаяся как Рут Эберхардт.

Она, видно, недопоняла смысл мероприятия и, наверное, скоро испарится. Но все же я предлагаю ей стакан воды. Пусть сама походит, посмотрит, пока я вожусь в кухне.

– А кто автор вот этих работ? – раздается ее голос из старой Варинькиной комнаты, которую я оборудовала под свою мастерскую.

– Эти? Они вообще к нашей выставке отношения не имеют, – отвечаю я довольно едко и устраиваюсь в дверном проеме. В надежде, что она вскоре удалится. Рут обратила внимание на мои собственные работы. На портреты животных и другие картины, что я выставила у стены, собираясь очистить холсты и использовать их для новых сюжетов. И вот она вытаскивает их на свет божий. Я готова сквозь землю провалиться.

– Послушай, эти холсты я предполагаю замазать или перекрасить. Дурацкие они. Это наброски для других проектов.

И тем не менее Рут Эберхардт бродит взад и вперед вдоль стены и рассматривает картины.

Распиленная Варинька с куриными ножками, высовывающимися из другого конца ящика. Папа на своем острове с медаленосной Матильдой на плече. Лиловоглазая мать моя в форме стюардессы с нимбом вокруг головы, голубиными крылышками и маленькой дверцей в небо. Филиппа на цыпочках с летающими вокруг нее душами и математическими уравнениями, выполненными макетным ножом. Дед, на коньках пересекающий Петроград с его золотым дыханием на фоне морозно-голубого неба. Обнаженная Ольга с единственной грудью, окруженная стаей длиннохвостых ласточек. Новый портрет трех сестер: стройная длиннорукая, с зелеными глазами, в центре – толстушка с большими ногами и кораллово-красными щеками и тоненькая девочка на цыпочках, все они в лиловых платьях и изображены на фоне мятно-белого снега.

Я пожалела спокойных оттенков, и теперь вижу, что мои фовистские дикие животные глядят на меня в ответ по-ночному желтыми глазами. На самом деле, я и не думала, что у меня за душой столько картин. И все они сработаны на папином мольберте.

Ежик без ножек. Едва не утонувший ангорский кролик. Смерть лебедя со светящимися перьями на полу Варинькиной кухни, отплясывающие канкан лундеманновские овцы в черных чулках, разноцветные Йохановы рыбки в унитазе, ненаглядная Несси из Шотландии, высовывающая свою плезиозаврову голову на поверхность озера. И наш Игорь с возбужденным членом и с прадедовым цилиндром. Игорь летит над холстом, точно Пегас, с номером пять на спине. Это чтобы уже не говорить о прочих животных, которых я писала не по заказу клиентов. Змеи, мигаломорфные пауки и солнечно-желтые попугайчики с длинными хвостовыми перьями на красном фоне. И последняя картина, которую поворачивает к свету Рут Эберхардт. Селеста, Варинькина бегемотиха в своем зеленом, точно океан, цветочном бассейне, на спине которой держит баланс Вадим.

Рут долго не произносит ни слова, и я уже готова откусить себе язык, чтобы не наговорить еще больше идиотских оправданий в свой адрес.

Она смотрит на меня:

– Большинство живописцев отчаянно ищут собственный стиль и всю жизнь пытаются найти свой истинный мотив. Но я по опыту знаю, что все происходит ровно наоборот. В конечном итоге именно мотив находит живописца. Если художник вообще умеет прислушиваться и приглядываться.

Я даже не знаю, что и сказать.

– И зачастую он все время рядом с тобой, перед глазами, под рукою. Только ты не считала, что это достойно твоего внимания, – улыбается она. – Над этим ты наверняка работала много лет, хотя, может быть, стремилась к чему-то совсем иному.

Я киваю.

– Верно. Я начала с жука, голубей, кроликов и моих родных, когда мне было десять лет, ну а потом уже и остальные мотивы появились.

– Твои картины наособинку. Столько лет в искусстве царили политические манифестации и всякого рода инсталляции, и тут вдруг появляются твои странные люди и звери. А еще мне нравятся реминисценции хозяев в твоих портретах домашних животных. Трудно даже сказать, чей это на самом деле портрет, верно?

Я, слегка смутившись, смотрю на нее и не отвечаю.

– Не хочешь выставиться у меня в галерее в Гамбурге нынешней осенью? На мой взгляд, бегемот и карлик будут здорово смотреться на продольной стене.

Я все так же молчу.

– Или я уже опоздала?

Тем вечером я приглашаю Йохана в город. Как и обычно, заканчиваем мы у «Эйфеля», но путешествия во времени откладываем на потом. Ибо прямо сейчас мир сделал остановку в прекрасном месте.

Я рассказываю ему о Рут.

– Она сказала, что у меня есть чувство цвета и что оно никогда не выйдет из моды. Никогда-никогда.

Йохан ободряюще кивает.

– А еще ей особенно понравились портреты животных, – говорю я.

Он улыбается:

– Я, во всяком случае, тащусь от портрета Несси.

Сидя в табачном дыму, я размышляю над своим решением не заморачиваться насчет помощи людям и животным. Решение никогда больше не оборачиваться назад, оно вообще как, выполнимо? Хотя я и знаю, как тяжело может прийтись тому, кто слишком часто оглядывается. К примеру, жена Лота превратилась в соляной столп.

И все же я готова рискнуть! Потому как хочу, чтобы и все остальные наши оставались со мной. Ольга, Йохан, моя мать, Карл, Вибеке, Мясникова Лили, все мои ученики, в том числе и странные чудаковатые взрослые, что прямиком из дома скорби приезжают на такси в школу живописи на Палермской улице, чтобы схватиться за кисти и вступить в борьбу с демонами. После их ухода где-то обязательно остается пустая упаковка салфеток Kleenex. Что, так или иначе, имеет глубокий смысл.

* * *

На следующий день я стою на втором этаже в ночной рубашке. Я только что проснулась и теперь вижу, как Грета выводит свой мопед на садовую дорожку. Она с кем-то беседует. Выглянув в окно, я вижу стоящего на тротуаре Якоба с большим барабаном под мышкой. Они над чем-то смеются, и я поспешно юркаю за балконную дверь, чтобы Якоб меня не заметил.

Когда он исчезает за живой изгородью, я спускаюсь и подхожу к Грете.

– Какую чудесную выставку ты устроила, – говорит она, застегивая шлем.

– Спасибо. Здо́рово, когда выходишь в свет. Во всех смыслах.

– Жизнь – это подарок, надо только самой его распаковать.

Это невероятно, но запас поговорок у Греты просто неисчерпаем.

– Кстати, Эстер, какой у нас сосед появился напротив! Якоб ведь очень собой хорош, правда?

– Мммм, – мычу я, поскольку отвечать мне неохота. – А как насчет его жены, Шарлотты? Ты ее видела? – спрашиваю я.

– Жены? Да у Якоба никакой жены нету. – Грета смотрит на меня с удивлением.

– Ну не жена, так сожительница Шарлотта.

– Голубушка, Якоб один живет. А Шарлотта… Ты, наверно, имеешь в виду его младшую сестру. Так она в Нью-Йорке обитает и, по словам брата, немножко выпендривается.

Сердце мое бешено колотится. Как будто кто-то беспорядочно лупит в литавры.

– Но она называла его «дорогой», – шепотом говорю я.

– Жемчужинка, она так наверняка всех называет. Она ж из Нью-Йорка.

* * *

Когда открывается новая дверь, возникает вопрос, что там за нею, путь к большой любви, к расширению горизонтов познания или же всего лишь проход в судомойню. Знать этого нам не дано. И надо просто повернуть ручку и принять то, что скрывалось за дверью.

Санкт-Петербургу вернули его прежнее название. А Ольга встретилась с Перлманом. На мастер-класс для всего оркестра прибывает живой Ицхак на костылях и со своей волшебной скрипкой. У сестры моей начинают дрожать губы, когда маэстро издает первый звук, и дрожь усиливается, когда он начинает говорить. У него необычайно глубокий голос, намного ниже ста герц. Она просто-напросто обожествляет Перлмана, хотя он едва достает ей до плеча.

– Он похвалил палитру моего звучания и красивое вибрато, – поет она в телефонную трубку.

Лучше и быть не может. Волосы у нее начинают потихоньку отрастать. И малюсенькие медовые завитки появляются за ушами. На лице вновь обозначаются брови дугой, готовые снова посылать в мир сигналы в диапазоне от восхищения до презрения. Но даже в таком состоянии Ольга изумительно хороша, словно в который раз только что вылупилась из лебединого яйца. Платье с мышеловкой теперь на ней редко увидишь, но оно все так же висит в шкафу на рю де ля Рокетт, just in case.

Выпадают дни, пролетающие в ритме свинга. Я лечу по улице с такой же легкостью, как на новых движущихся дорожках в аэропорту, которые просто обожает моя мать. Сила притяжения если и не отменена совсем, то, во всяком случае, ослабла. Каблуки мои снабжены крыльями, сердце мое генерирует электрический ток. В такие дни я устремляюсь ввысь, к облакам, к небу.

Ольга по-прежнему ходит по планете с Соломоновой Песнью песен под мышкой своей длинной руки. В ее растрепанной Библии Йохан сделал еще одну запись: «Ты чертовски хороша, Подружка-Цыганка!» Прямо на огромном пятне от паштета. Последний раз, когда я его видела, он был с новой прической и в своем строгом костюме. Йохан занимался с Карлом и с трудом справился с сomment ça va[186]. Он что-то прошептал сестре моей, после чего она прижалась к нему и они отправились в свое особое помещение, куда никому, кроме них, нету входа. И мне показалось, будто бы у Ольги на щеках образовались два жарких пятна кораллово-красного цвета. И снова у меня возникло странное ощущение, что я многого не знаю. В том числе и об этих двоих.

Филиппа все реже и реже является мне во снах. Наверное, она отправилась дальше, к самым крайним галактикам Вселенной. Или, быть может, она бродит – теперь уже не на цыпочках – вдоль морского берега, в каком-нибудь теплом месте, к примеру по Копакабане, где ее ожидает поцелуй в затылок.

Боль от расставания с Себастианом полностью стерта с классной доски. Я прохожу через калитку моего сада по пути на праздник Иванова дня у Якоба. Пару дней назад он опустил приглашение в щель для писем на моей двери. На лицевой стороне Якоб нарисовал треугольник. Я выхожу на Палермскую улицу, на миг оглядываюсь назад, вижу, как светлое вечернее небо отражается во всех наших окнах и понимаю, что дедов дом действительно парит в воздухе.

* * *

Ольге надо пройти контрольное обследование в Национальной больнице, и я отправляюсь вместе с ней. Пока мы ждем ее врача в онкологическом отделении, Карл в детском саду дает Шекспиру и принцу Гамлету вторую попытку.

– Если он улыбнется, то все в порядке, – шепчет мне на ухо Ольга. – Иного я ему не прощу.

Мы проводим в ожидании более часа. Наконец в коридоре появляется врач. Он улыбается.

После консультации Ольга надевает пальто, а я рассеянно смотрю включенный в приемной телевизор. И вдруг вижу на экране знакомое лицо.

– Прибавь звук! – кричу я.

Ольга глядит на меня, а потом переводит взгляд на экран.

– Слушай, это ж Йохан! Выходит, он сделал это, ей-богу! Прибавь звук! Давай, скорее!

Все верно. Йохан стоит перед музеем в Лох-Нессе и показывает небольшой камень. Рядом с ним жестикулирует директор музея, а морозно-синие глаза Йохана излучают свет. Так значит, он собрал чемодан и отправился в Шотландию искать свою любимую Несси. Хотя плавать Йохан не умеет.

Он говорит телерепортеру, что был на борту катера с группой туристов, и одна супружеская пара обратила внимание на камень: он так странно мерцал в камышах.

– Но он оказался им не нужен, и они подарили его мне. – Йохан поводит левой ногой.

Он рассказывает, что решил очистить камень и обнаружил на нем необычные царапины.

Выяснилось, что это окаменелость. Напоминающая те, что Йохан унаследовал из Филиппиной коллекции.

В тот же день он связался с музеем, директор которого оказался экспертом по фоссилиям[187].

– Господи, да это же плезиозавр! У тебя в руках окаменелый хвостовой плавник самого динозавра. – Шотландец весь дрожит от восторга.

Это плавающий динозавр, один в один похожий на Несси.

Йохан смотрит прямо в камеру. Ольга не в силах оторвать от него взгляда.

– Победа! Fuck бывшего отца Йохана! Fuck этого засранца! – Как раз в это время слово fuck вошло в моду.

Пациенты в приемной глазеют на мою сестру. Потом взгляды их снова обращаются к Йохану, который держит в руках the missing link[188]. Доказательство, что Несси когда-то жила в этом озере, где сейчас может обретаться какой-нибудь из ее потомков. Что она не единожды подымалась на поверхность, чтобы просто shine[189] и оставить свой след в виде крайней части хвостового плавника.

Благодарности

Огромное спасибо всем, кто вдохновлял и поддерживал меня.

Особо теплая благодарность моему доброму другу Клаусу Мандё. За твою богатую палитру идей, за твой соколиный взгляд на язык и за море вдохновения.

Примечания

1

Здесь: Повторить, повторить! (Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примечания переводчика.)

2

Увеселительный квартал, где изначально селились моряки.

3

«Прекрасная креолка».

4

Небольшой остров, на котором расположена меньшая часть Копенгагена.

5

Божедурье – старинное русское ругательство, «дурак от природы» (прим. ред.).

6

В завершение экскурсии.

7

Багровый, багряный (прим. ред.).

8

Сине-зеленый (прим. ред.).

9

Чуть больше трех километров (прим. ред.).

10

Шхеры – архипелаг, состоящий из мелких скалистых островов.

11

Птаха (прим. ред.).

12

Вживую (англ.).

13

Среднее время по Гринвичу.

14

Здесь: короче говоря (англ.) (прим. ред.).

15

Лео («Лев») Матисен (1906–1969) – известный датский джазовый пианист, композитор, аранжировщик (прим. ред.).

16

Красавица, красавица Ева, любимая (шв.).

17

В полном одиночестве (фр.).

18

«Неужели меня так легко забыть?» (англ.)

19

«Песнь песней Соломона».

20

Перемотка вперед (англ.).

21

«Голос его хозяина» (англ.).

22

У любви, как у пташки, крылья (фр.). Начало «Хабанеры» из оперы Ж. Бизе «Кармен».

23

Вибрато – периодические изменения высоты, силы или тембра пения (прим. ред.).

24

«Лучшее» – журнал для семейного чтения, выходивший ежемесячно в 1946–2005 гг.

25

Сиять (англ.).

26

Карл Людвиг Эмиль Ореструп (1800–1856) – датский поэт.

27

«Так берегись любви моей» (фр.).

28

Мириам Макеба (1932–2008) – южноафриканская певица, борец за права человека. Известна как «Мама Африка». «Пата Пата» (1967) – один из главных хитов одноименного альбома Макебы (прим. ред.).

29

Печально, но держи себя в руках (нем.).

30

Смеш – мощный удар над головой по идущему сверху мячу в теннисе (прим. ред.).

31

Инге Леманн (1888–1993) – датский геофизик, сейсмолог. В 1936 году на основе изучения распространения сейсмических волн от землетрясений в южной части Тихого океана Леманн открыла внутреннее ядро Земли (прим. ред.).

32

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – известная британская сестра милосердия, общественный деятель. «Синдром Флоренс Найтингейл» в психологии описывает случаи, когда врач или медсестра, ухаживающая за больным, начинает испытывать к нему сильные чувства (прим. ред.).

33

Адвент-календарь – традиционный для Европы подарок детям, календарь, где за окошечками скрываются маленькие подарки. Открывать нужно каждый день по одному окошку, начиная с 3 декабря и до 25-го, когда празднуется Рождество (прим. ред.).

34

Один из самых больших и известных универмагов Копенгагена, в обыденной речи просто «Магазин».

35

Вильгельм Хаммерсхёй (1864–1916) – датский художник-символист.

36

Любимая… (шв.).

37

Дуэт Греты и Йоргена Ингманнов получил награду Евровидения за песню Dansevise в 1963 г. (прим. ред.).

38

Степ-шоу.

39

Хольгер Драхман (1846–1908) – известный датский поэт и художник.

40

О, мой папочка дорогой… (итал.) Начало арии Лауретты из оперы Дж. Пуччини «Джанни Скикки» (1918) (прим. ред.).

41

Лауриц Лебрехт Хоммель Мелькиор (1890–1973) – знаменитый датский оперный певец, один из вагнеровских героических теноров (прим. ред.).

42

Песни (нем.).

43

Предлог for в сочетании с прилагательным или наречием означает «слишком».

44

Ваше здоровье! (дат.) (прим. ред.)

45

Анна Меллони Расмуссен (1898–1983) – известный датский медиум, в 1950-м разоблаченная как мошенница (прим. ред.).

46

Лива (Оливия) Веель (1897–1952) – известная датская актриса и певица (прим. ред.).

47

«Матадор» – датский аналог «Монополии».

48

Адольф Артур Маркс (Харпо Маркс) (1888–1964) – американский актер, комик, участник комедийной труппы «Братья Маркс» (прим. ред.).

49

Джулис Генри (Граучо) Маркс (1890–1977) – американский актер, комик, участник комедийной труппы «Братья Маркс» (прим. ред.).

50

Имеется в виду сборник «Поэмы».

51

Йохан Людвиг Хейберг (1791–1860) – датский поэт, драматург, критик.

52

Абсанс – разновидность эпилептического приступа, «малый припадок» (прим. ред.).

53

Британский астроном Ричард Уокер в 1966 году наблюдал спутник Сатурна, названный впоследствии Эпиметеем в честь персонажа греческих мифов (прим. ред.).

54

Ицхак Перлман (род. 1945) – знаменитый израильско-американский скрипач, дирижер, педагог. В возрасте 4 лет переболел полиомиелитом, вынужден передвигаться на костылях и играть на скрипке сидя (прим. ред.).

55

Скорее всего, имеется в виду музыка испанского скрипача и композитора Пабло Мартина Мелитона де Сарасате-и-Наваскуэс (1844–1908) (прим. ред.).

56

В стиле цыганской музыки (итал.).

57

Исследования луны, селенология (англ.).

58

Жизнь – это дело личное (англ.).

59

Приходская церковь в Копенгагене (прим. ред.).

60

Спуртовать (спорт.) – резко увеличивать скорость движения, делать рывок (гл. обр. на финишной прямой) (прим. ред.).

61

Также широко известен под аббревиатурой T-Bird, «Ти-бёрд» – американский заднеприводный люксовый автомобиль.

62

Прекрасной эпохи (фр.).

63

Роковой женщины (фр.).

64

Будь милостив, мой Бог (нем.).

65

С болью (итал.).

66

Любовь свободна, век кочуя (фр.).

67

«Так берегись…» (фр.)

68

Иммануэль Ибсен (1887–1944) – датский художник и скульптор.

69

Макс Пехштейн (1881–1955) – немецкий художник, один из лидеров немецкого экспрессионизма (прим. ред.).

70

Дипсомания (запой) – периодически возникающее влечение к спиртному, к его чрезмерному употреблению на фоне подавленного настроения с длительностью от нескольких дней до недели и более. В промежутках дипсоман проявляет полное воздержание и даже отвращение к алкоголю.

71

Хитрожопый выродок (англ.).

72

Бэкхенд – технический элемент в теннисе, выполняемый с неудобной стороны, с отскока (прим. ред.).

73

Выживает сильнейший, наиболее приспособленный (англ.).

74

Дерьмо (фр.) (прим. ред.).

75

Отсылка к культовой пьесе Сэмюэла Беккета «В ожидании Годо» (1949, первая публикация – 1952) (прим. ред.).

76

Платформа для подъема и спуска груза (прим. ред.).

77

«Современный прорыв» – расцвет натурализма в скандинавской литературе 1880–1890-х гг.

78

Боуран – шотландский и ирландский бубен.

79

Nessun Dorma – знаменитая и требующая виртуозного исполнения ария из последнего акта оперы «Турандот» Джакомо Пуччини (прим. ред.).

80

Знаменитый парк развлечений в Копенгагене.

81

That’s one small step for [a] man, one giant leap for mankind – «Это один маленький шаг для человека и огромный скачок для человечества». Знаменитые слова Нила Армстронга, произнесенные 20 июля 1969 года, после того как он впервые ступил на Луну (прим. ред.).

82

Значит, так! Я научил тебя всему. Пожалуйста! Больше никаких уроков! (итал., англ.)

83

«Бурмайстерог Вейн», крупнейшая датская судоверфь, существовала до 1980 г.

84

Имеется в виду Сторе-Маглебю – городок на северной оконечности острова Амагер.

85

Я жила для искусства, я жила для любви (итал.).

86

Юлеманн – датский Дед Мороз (прим. ред.).

87

Кошениль – сборное название нескольких видов насекомых из отряда полужесткокрылых, из которых добывают вещество, используемое для получения красного красителя (кармина) (прим. ред.).

88

Вечеринка-сюрприз (англ.).

89

Театр оперы и балета в Орхусе, известен также как Датская национальная опера.

90

Ресторан и ночной клуб в Кристиансхауне.

91

Дворец в Копенгагене, где располагается Академия художеств.

92

Не подскажете, как пройти к Русалочке? (англ.)

93

Удачи (англ.).

94

Карл Август Нильсен (1865–1931) – всемирно известный датский композитор, дирижер, скрипач, основоположник современной датской композиторской школы.

95

Familie Journalen – датский еженедельный семейный и женский журнал.

96

Тове Ирма Маргит Дитлевсен (1917–1976) – известная датская поэтесса и прозаик.

97

Национальный природный заповедник в Дании.

98

Лерой Карр (1905–1935) – американский блюзовый пианист и певец.

99

Битва при Дюббёле (7–18 апреля 1864 г.) – столкновение между датскими и прусскими войсками на подходах к Сённерборгу во время Австро-прусско-датской войны (прим. ред.).

100

Ольга Бознанская (1865–1940) – польская художница, работавшая в стиле импрессионизма (прим. ред.).

101

Хелена Шерфбек (1862–1946) – финская художница шведского происхождения, работавшая в стиле модерн (прим. ред.).

102

Курт Трампедах (1943–2013) – датский художник, скульптор и график.

103

Jyde (юдe) – ютландец, jøde (ёде) – еврей. Ютландские диалекты в произношении сильно отличаются от нормативного датского.

104

То есть в Швеции.

105

Исторический роман Йоханннеса В. Йенсена, годы написания 1899–1902.

106

Рапсоды – странствующие исполнители эпических, главным образом гомеровских, поэм в классической Греции, декламировавшие поэмы с жезлом в руке.

107

Биргит Нильссон (1918–2005) – шведская оперная певица, драматическое сопрано, одна из лучших «вагнеровских» певиц.

108

Южная провинция Швеции.

109

С любовью, но снижая силу и скорость, утихая (музыкальный темп) (итал.).

110

Место, где в свое время находился крепостной вал.

111

Если ты не бросишь меня, я найду того, кто это сделает (англ.).

112

По пьянке не звони! (англ.)

113

Сорт крепкого пива.

114

Ты будешь тосковать без меня? (англ.)

115

Мост между Амагером и Зеландией, на которой расположена бо́льшая часть Копенгагена.

116

Концерт для фортепиано с оркестром соль-мажор.

117

Песня Кима Ларсена, знаменитого датского рок- и поп-музыканта.

118

Кинотеатр в Копенгагене (прим. ред.).

119

Парижская консерватория (фр.).

120

Волчье «ча-ча-ча» (фр.).

121

«Жизнь в розовом цвете» (1946) – знаменитая песня Эдит Пиаф, ставшая ее визитной карточкой.

122

Здесь: услышать и умереть (англ.).

123

Измененная цитата из известной песни ревю тридцатых годов «Дева, ступай осторожно».

124

Немедленно (фр.).

125

Роберт Сторм Петерсен (1882–1949) – писатель, художник, автор юмористических стихов.

126

Здесь: согласна! (англ.) – ответ на вопрос: «Согласны ли вы взять в мужья этого мужчину?»

127

«Мы на пути в никуда» (англ.) – цитата из песни Road to Nowhere (из альбома Little Creatures, 1985) американской группы Talking Heads (прим. ред.).

128

Я люблю тебя, девочка моя (итал.).

129

Государственная церковь в Дании.

130

Вильгельм Николай Марстранд (1810–1873) – датский живописец (прим. ред.).

131

Американская марка-производитель мужской косметики (прим. ред.).

132

Дьявол в музыке (лат.).

133

Грубо, с силой (муз. темп).

134

«Да, зовут меня Мими» (ария из оперы Дж. Пуччини «Богема»).

135

Роман на одну ночь (англ.).

136

Портовые города.

137

Имеется в виду Пятая симфония Бетховена. Сам композитор говорил о главном мотиве первой части: «Так судьба стучится в дверь» (прим. ред.).

138

«Ночь и грезы» (нем.).

139

Родственная душа (англ.).

140

Цыганские песни (итал.).

141

А вот и невеста! (англ.).

142

Les Deux Magots – знаменитое парижское кафе на левом берегу, в квартале Сен-Жермен-де-Пре, где часто бывали Сартр, Пикассо, Сент-Экзюпери, Хемингуэй и другие.

143

С вами все в порядке? (искаж. фр., англ.)

144

«Иисус – моя радость» (нем.).

145

«Ла Фениче» («Феникс») – знаменитый оперный театр Венеции, работает с 1792 г.

146

Главная пешеходная улица Копенгагена.

147

Живописный район Рима, на западном берегу Тибра, южнее Ватикана.

148

Здесь: Как сияет луна! (итал.)

149

Здесь: И всё зря (итал.).

150

Я просто грезил во сне (англ.).

151

И дальше (фр.).

152

Здесь: И так далее (англ.).

153

Королевская резиденция в Копенгагене.

154

Художественный музей.

155

На всякий случай (англ.).

156

Имеется в виду Il dolce suono – речитатив и ария Лючии из знаменитой сцены безумия из оперы «Лючия ди Ламмермур» (1835) Гаэтано Доницетти, написанной по мотивам романа Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста» (прим. ред.).

157

Здесь: подвиг, колоссальное напряжение всех сил (фр.).

158

Здесь: Ты должен научиться принимать себя (англ.).

159

Здесь: Нет мира в других людях (англ.).

160

Известная буддийская мантра «Я посвящаю себя Сокровенному Закону Сутры Лотоса» (прим. ред.).

161

Умер (фр.).

162

Имеется в виду традиция, начало которой положено в 1274 году в Ватикане: об избрании нового понтифика оповещают белым дымом из печной трубы над Сикстинской капеллой (если решение не принято, дым – черный) (прим. ред.).

163

У вас есть сигарета? (искаж. фр.).

164

Кристоффер Вильхельм Эккерсберг (1783–1853) – датский художник и педагог, основная фигура Золотого века датского искусства (прим. ред.).

165

Дерьма, лжи (англ.).

166

Дуэт из оперы Дж. Пуччини «Богема».

167

Дуэт из оперы Л. Делиба «Лакме».

168

Квартет из оперы Дж. Верди «Риголетто» (прим. ред.).

169

Так называют Амагер с 1898 г., когда там были построены очистные сооружения.

170

Подойди и сядь (англ.).

171

И принеси еще водки! (англ.)

172

Ее имя Варинька? (англ.)

173

Наша бабушка носит то же имя (англ.).

174

О, ваша бабушка… русская, как я? (англ.)

175

Варинька значит «чужая, чужестранка», вы знаете? (англ.)

176

Большой взрыв (англ.).

177

Знаменитый гобелен, памятник средневекового искусства, выполненный в технике вышивки и лоскутной аппликации. Находится во французском городе Байё.

178

Синдром Туретта – врожденное генетическое заболевание нервной системы, выражающееся в систематических двигательных и звуковых тиках, которые невозможно контролировать.

179

Воспоминания (англ.).

180

Город на юге Швеции (прим. ред.).

181

«Ты, кто посеял в сердцах людей любовь» (итал.) – дуэт из оперы Дж. Верди «Дон Карлос» (1867).

182

Пребен Элькьер-Ларсен (род. 1957) – знаменитый футболист, один из лучших игроков в истории датского футбола (прим. ред.).

183

Город в Гренландии.

184

Онкологический центр Национальной больницы.

185

Церковная ассоциация в Дании (прим. ред.).

186

Как дела? (фр.)

187

Фоссилии – ископаемые остатки организмов или следы их жизнедеятельности, относящиеся к прежним геологическим эпохам (прим. ред.).

188

Недостающее звено (англ.).

189

Здесь: просиять (англ.).

Content

Аннетте Бьергфельдт
Песнь песней на улице Палермской

Первая часть До мажор Allegro ma non troppo (Не слишком быстро)

Время чудес

Литературное кафе

Улица Палермская

Глаза точно почтовые голуби

Сестры

Дикие звери

Слезы святого Лаврентия

Прореха в небесах

Посылай все в жопу

Кое-что о мужчинах

Второе пришествие

Пальтирование

Яблоко с бочком

SNEAKY FUCKER

Любительский фильм

Вторая часть Ля минор Passionata – a quattro mani (Страстно – в четыре руки)

Хронос

Неаполитанский желтый – и колористический бас

Путешествия во времени

Себастиан

Сережки и лапы

Маковая кровь и мышеловки

Увеличенные сердца и уменьшительные линзы

Свадебные картины

Турне

Несущие конструкции

Третья часть Ре-диез минор (Diabolus in musica) Bruscamente con forza

Площадь святой Аполлонии

Свадьба

Зимние сны

Ольгина Песнь песней

Самый тяжелый камень

Ария безумия

Возрождение колоризма

Инфракрасное излучение

Карл

Бегемоты

Самая миниатюрная бабушка

Последнее покушение

Удар в литавры

Маленькая амазонка

Проблеск

Благодарности

Примечания