Натали Дженнер

Общество Джейн Остен

Моему мужу

© Чарный В., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Кто унаследует Англию?

Дельцы, что правят ею?

Или те, что ее понимают?

Э. М. Форстер

Глава 1

Чотон, Хэмпшир.

Июнь 1932

Он распростерся на невысокой каменной стене, подтянув колени, спиной на камнях. Стояло раннее утро, в воздухе слышалось пронзительное пение птиц, молоточками бившее в его виски. Так он лежал без движения и смотрел прямо в небо, чувствуя смерть, что царила здесь, на маленьком кладбище у церкви. Словно безмолвная статуя, высеченная из камня, он покоился на стене, вровень с молчаливыми надгробиями. Всю жизнь проведя в своей деревеньке, он ничего не знал о том, как величавы соборы страны, но в книгах, что он читал, говорилось, что скульптуры властителей древности точно так же венчали их усыпальницы, что даже спустя века на них благоговейно взирали простые смертные вроде него.

Была пора сенокоса, и телегу он оставил на дороге у ворот, откуда та вела к фермерским полям, туда, где кончалась старая Госпорт-роуд. Огромные вязанки сена уже громоздились на телеге, ожидая, пока их развезут по конюшням и молочным фермам, рассеявшимся по окрестностям деревни и тянувшимся от Олтона до Ист-Тистеда. Спиной он чувствовал, как намокла пропитавшаяся по́том рубашка, хоть бледное солнце едва светило – было всего девять утра, но он уже несколько часов провел за тяжелой работой в поле.

Словно по команде, разом смолкли все зяблики, зарянки и синицы, и он закрыл глаза. Пес, подняв голову над мшистыми камнями, до этого внимательно следил за овцами, рассыпавшимися по полю у скрытой во рву стены, отмечавшей границы имения. Но усталый фермер, засыпая, дышал все глубже и ровнее, и пес, поджав хвост, улегся рядом с хозяином на прохладной кладбищенской земле.

– Прошу прощения…

Сна как не бывало – голос звучал прямо над ним. Женский. Американка?

Он сел, свесил ноги со стены и встал перед ней. Окинул взглядом ее лицо, фигуру, быстро отвел глаза.

Ей было едва за двадцать. Широкополую соломенную шляпу украшала ленточка цвета индиго, сочетаясь с ее строгим темно-синим платьем. Казалось, что она одного роста с ним, пока он не обратил внимание на ее туфли. Таких высоких каблуков он еще никогда не видел. В одной руке она держала брошюрку, в другой – сумочку, на шее была короткая серебряная цепочка с крошечным крестиком.

– Мне так неудобно беспокоить вас, но вы первый, кого я встретила за все утро. Видите ли, я совершенно заблудилась.

Фермер, родившийся и живший здесь, в Чотоне, население которого составляло триста семьдесят семь человек, ничуть не удивился. Он всегда вставал с первыми петухами, уступая лишь доктору Грею, когда тот делал обход, молочнику и почтальону, забиравшему письма из отделения на разнос.

– Видите ли, – повторила она, начиная привыкать к его природной молчаливости, – я приехала сюда на день, из Лондона, винчестерским поездом, чтобы посетить дом писательницы Джейн Остен. Но не могу его найти, и, заметив с дороги эту маленькую приходскую церковь, я решила немного осмотреться. Отыскать хоть какой-нибудь след.

Мужчина обернулся – за его спиной, справа, под сенью буков и вязов, стояла церковь из красного песчаника, куда он всегда ходил. С тех пор, как ее перестроили, сменилось несколько поколений, и там не осталось ничего, что бы напоминало о Джейн Остен или ее родных.

Затем он посмотрел налево, на маленькую калитку в глубине кладбища, сквозь которую виднелись подстриженные кроны тисов. Они казались ему похожими на перечницы даже в детстве. Живая изгородь служила южной границей террасы сада у стоявшего на склоне внушительного елизаветинского особняка из красного кирпича, со стрельчатой черепичной крышей и трехэтажной тюдоровской верандой, увитой плющом.

– Усадьба вон там, – отрывисто проговорил он, – за церковью. Ее так и называют – Большая Усадьба. Там живет семейство Найт. А могилы матери и сестры мисс Остен вон там, у церковной стены, видите, мисс?

Благодарность сияла на ее лице – за его слова, в которых она ощутила тепло.

– Бог мой, я и подумать не могла, что…

Ее глаза увлажнились. Он никогда не встречал никого прекрасней, она была словно модель из газетной рекламы мыла или шампуня. Она заплакала, и ее глаза приобрели невиданный прежде оттенок синего, почти фиолетового, а слезы катились по черным, как чернила, ресницам – черней, чем ее волосы.

Отвернувшись, он осторожно обошел ее, а пес, Райдер, уже крутился у его грязных сапог. Направившись к церкви, он остановился у пары надгробий. Девушка шла за ним, и каблуки ее черных туфелек тонули в мягкой земле кладбища. Он смотрел, как ее губы беззвучно читают надписи на каменных плитах.

Отступив, он порылся в кармане, достав оттуда кепи. Отбросил прядь светлых волос, всегда падавшую на брови, когда он работал, заправив ее под козырек, и натянул его покрепче. Сейчас ему хотелось отстраниться от нее и тех чувств, что пробудили в ней эти скромные могилы простых женщин, умерших сто лет тому назад.

Он удалился к покойничьим воротам и ждал там вместе с Райдером. Наконец, спустя несколько минут, она показалась из-за угла церкви, попутно останавливаясь, чтобы прочесть надписи на каждом из надгробий, будто надеясь отыскать еще одно знакомое имя среди усопших. Пошатываясь, когда каблуки цеплялись за камни, она чуть заметно хмурилась, недовольная собственной неловкостью, но не сводила взгляда с могил.

Остановившись у ворот, рядом с ним, девушка обернулась и довольно вздохнула. На лице ее теперь играла улыбка, и самообладание полностью вернулось к ней – настолько, что он наконец по ее осанке и манерам понял, как она богата.

– Прошу меня простить, я совершенно не была готова к этой поездке. Понимаете, я проделала весь этот путь, чтобы найти домик, где она написала все свои книги – с маленьким столиком, скрипучей дверью, – добавила она, но никакой реакции не последовало. – Будучи в Лондоне, я почти ничего не смогла разузнать – спасибо, что помогли мне.

Он открыл для нее ворота, и вместе они направились к дороге.

– Могу проводить вас к ее дому, если хотите, – туда идти всего около мили. С сеном для фермы я уже управился, пока жара не наступила, поэтому время у меня есть.

Она очаровательно улыбнулась – ослепительно, белозубо – именно такой, по его представлениям, и была американская улыбка, и он подумал, что только американка может так улыбаться.

– Вы так добры ко мне. Благодарю вас. Я полагала, что люди сюда постоянно приезжают, такие, как я, и по той же причине, это правда?

Пожав плечами, он замедлил шаг, чтобы сравняться с ней, пока они шли к Большой Усадьбе по гравийной дорожке длиной в полмили.

– Пожалуй, часто. Но здесь мало чего интересного. Там, в доме, теперь работники живут – во всех комнатах.

Взглянув на нее, он увидел, что она разочарованно хмурится. Он и сам не понял, почему спросил ее о книгах – точно хотел подбодрить.

– Даже не знаю, как вам сказать, – ответила она, когда он указал туда, куда вела дорога, ровно напротив места, где стояла телега, о которой он на время забыл. – Просто, когда я читаю ее книги и перечитываю – чаще, чем кого-либо еще, – она как будто живет в моей голове. Это как музыка. Отец читал мне ее романы в детстве, его не стало, когда мне было двенадцать, и в ее строках мне слышится его голос. Ничто иное не могло заставить его смеяться так, как тогда.

Слушая, как она болтает, он недоверчиво покачал головой.

– Так вы ее не читали? – Теперь огонь недоверия сверкнул в ее глазах.

– Мне такое не очень-то интересно. Предпочитаю кого-то вроде Хаггарда. Приключенческие романы. Вы, наверное, меня осудите…

– Никогда бы не стала судить кого-то за его литературные предпочтения.

Увидев, что он смотрит на нее с иронией, она вновь широко улыбнулась:

– Хотя, кажется, только что поступила иначе.

– Как бы там ни было, никогда не понимал, как эти романы о девицах, ищущих замужества, могут сравниться с тем, что писали великие. Толстой, например.

Он снова пробудил в ней интерес.

– Вы читали Толстого?

– Да, готовился отправиться на учебу, когда была война, но двух моих братьев призвали на фронт. А я остался здесь, помогать по хозяйству.

– Значит, вы сейчас вместе работаете на ферме?

Он отвернулся.

– Нет, мисс. Оба погибли на войне.

Ему нравилось говорить так – резать, как лезвием, – остро, начисто, глубоко, бесповоротно. Как будто упреждая дальнейшие расспросы. Но, чувствуя, что в разговоре с ней подобный путь привел бы к обратному, он спешно продолжал:

– Кстати, видите, где встречаются вон те две дороги? Вы пришли по левой, из Винчестера, так? Будете держаться правой – она теперь главная, на Лондон – и попадете прямо в Чотон. Там и коттедж стоит.

– Вы и вправду очень любезны. Спасибо вам. Но вы должны прочесть ее книги, должны! Вы же здесь живете, разве нет?

Он не привык к подобным проявлениям чувств, и ему захотелось вернуться к своей телеге и исчезнуть.

– Пообещайте мне, пожалуйста, мистер?..

– Адам. Меня зовут Адам.

– Мэри Энн, – ответила она, протянув на прощание руку. – Начните, конечно, с «Гордости и предубеждения». А после – «Эмма», это моя любимая. Такая смелая, но такая забывчивая… Хорошо?

Вновь пожав плечами, он отсалютовал ей кепи и зашагал прочь по дороге. Он обернулся лишь один раз, едва миновав пруд у развилки. Девушка все еще была там – высокая, стройная – и смотрела на домик из красного кирпича, на заделанное окно и белую дверь, выходившую прямо на дорогу.

* * *

Закончив оставшуюся работу, Адам Бервик вновь оставил пустую телегу у ворот и устало поплелся по дороге, пока не дошел до маленького домика с террасой, где жил уже много лет.

Когда-то его семья была большой: отец, мать и трое сыновей, из которых он был самым младшим. Маленькая ферма, которой они владели, уже четыре поколения передавалась от отца к сыну. Благодаря этому все Бервики с малых лет были привычны к тяжелому труду. Ему нравилось это – монотонность, постоянство, с которым времена года сменяли друг друга, сон после работы, не оставлявший времени на разговоры.

Но Адам также был внимательным и прилежным учеником, взявшимся за книги отца, повсюду лежавшие в доме, когда ему было всего пять лет, и с тех пор читавшим все, что попадало ему в руки. Каждый раз, когда мать отправлялась в Олтон, он старался пойти с ней. Даже больше, чем кондитерскую и леденцы, которые она иногда покупала, он любил разглядывать детские книги в библиотеке и находить что-то новое для чтения. Потому что за страницами каждой из них скрывался совершенно новый мир, и он не понимал, как кто-то вроде его братьев может не замечать этого.

В этом мире он мог скрываться, когда хотел – если чувствовал, что мир настоящий, мир людей с их социальными взаимодействиями и ожиданиями, начинает давить на него. Необъяснимо, но он ощущал это несравнимо сильнее, чем прочие. Кроме того, он смотрел на вещи глазами героев книг, усваивал те же уроки, что и они, но что было важнее всего, пытался отыскать ключ к счастливой жизни. Он чувствовал, что те, чья жизнь не проходит в повседневных трудах, в отличие от его семьи, существуют в какой-то другой реальности, где их эмоции и желания, едва заметно сверкая и искрясь, бегут по бесконечным проводам, эхом отдаваясь в ушах еще неведомого слушателя. А в его собственной жизни ничто не сверкало и уж тем более почти не искрилось.

Единственным ярким событием для него стала выигранная дотация на обучение, но все померкло, едва лишь его братья ушли на войну. Его не призвали потому, что для военной службы он был еще слишком мал, а бессмысленную, по словам матери, учебу он уже перерос. Война все изменила, и не только в его семье, хотя деревенские знали, что Бервикам досталось больше всех – старшие сыновья погибли в Эгейском море в 1918‐м, а меньше чем через год отца скосила испанка. Порой из самых глубин отчаяния их с матерью спасали лишь соседская забота и участие.

Однако, несмотря на то что бездна еще не поглотила их, они постоянно колебались на самом ее краю. Ни он сам, ни его мать, невзирая на разные характеры, не в силах были вырваться из привычного русла их жизни, им чужда была сама мысль о возможности что-то изменить. Спустя несколько лет после войны, горя, долгов и беспрестанных стенаний матери они со значительной уступкой продали ферму обратно во владение семейству Найт. Поколения сменяли друг друга, и Бервики были прислугой Найтов, работая на них, как и его бабушка с матерью, как и он сам – каждое лето он косил для них сено, вспахивал поля, сеял пшеницу, хмель и ячмень.

Наконец семейство Найт, как и остальные жители деревни, тоже столкнулось с финансовыми трудностями. Адам сознавал, что все они зависели друг от друга, что продажа фермы Найтам и его работа на них были частью всеобщей попытки сохранить общину и выжить.

Он и сам был на краю – во всяком случае, вел себя именно так. Внутри, там, куда могли проникнуть лишь книги, оставалась неведомая, глубинная, самая сильная боль. Адам знал, что часть его рассудка закрылась от боли в смешной попытке защититься, а у матери дела были совсем плохи – она просто ждала смерти, постоянно напоминая ему, что без нее его жизнь станет куда печальнее. Вместе с тем она продолжала окружать его материнской заботой, по утрам подавая ему чай с тостом, а вечером, после работы, как сейчас – горячий ужин.

И так же, как сейчас, они сидели за кухонным столом одни, и он рассказывал ей о том, чем занимался сегодня, а она ему – о тех, кого встретила в деревне или в Олтоне, если в тот день она ходила туда за покупками. Говорили о чем угодно, кроме прошлого.

Он ничего не сказал ей о девушке из Америки. Не знал, о чем говорить. Мать постоянно твердила, чтобы он нашел себе жену, а эта незнакомка была настолько прекрасной, что казалась существом из иного мира. Кроме того, мать была из числа тех, кого скорее раздражало, что эти места связывают с именем Джейн Остен. Самые горькие из ее сетований обрушивались на нередких зевак и приезжих, снисходящих до визита в их деревеньку, чего-то требовавших, ждавших зрелищ и книжной деревенской жизни, словно незатейливые будни в глубинке были ненастоящими, а настоящим и значимым оставалось лишь то, что случилось более века назад.

* * *

Его мыслями завладевал мистер Дарси.

Адам полагал, что мужчина, манимый женскими глазками, пытающийся подслушивать ее разговоры и находившийся под влиянием ее предвзятого отношения к нему, стоял на пути к забвению, и неважно, понимал он это или нет. Сам Адам мало что знал о том, как вести себя с женщинами, хоть мать и твердила ему, что ничего особенного в этом нет, но он задавался вопросом: случалось ли кому-либо в жизни, или на страницах книг, желать женщину так, как мистер Дарси, и в то же время, без всякого умысла, не делая ничего, чтобы сблизиться с ней, преуспеть в этом.

Больше, чем когда бы то ни было, он любил их двухэтажный домик с четырьмя комнатами, лепившийся у ответвления главной дороги на Винчестер, где у него была собственная комната и место для чтения. В его комнате под стрельчатой крышей стояла простая односпальная кровать, в которой он спал с самого детства. Дубовый шкаф и старинный комод стояли по углам напротив, а на книжной полке, некогда принадлежавшей отцу, была мальчишеская сокровищница – приключенческие романы и книги великих Конан Дойла, Дюма и Уэллса. А сейчас рядом с кроватью лежала довольно толстая библиотечная книга в твердом, ламинированном переплете, на обложке которой перешептывались две женщины в капорах, в то время как позади, у садовой урны, с важным видом стоял мужчина.

Два дня назад он тайком взял ее в библиотеке.

Читалась она легко.

Но это чтение не только забавляло, но и смущало его. Его удивляла фигура отца семейства, мистера Беннета, все свободное время проводившего в своем кабинете взаперти или тешившего самолюбие, высмеивая остальных. Персонаж миссис Беннет был куда понятнее, но что-то в их доме было не так, и он еще не встречался с подобным в литературе – с конфликтом в большой семье. Ему попадались книги о сиротах, предательстве друзей, разорившихся отцах, упрятанных в тюрьму за долги, но в основе сюжета всегда лежали месть, алчность или пропавшее завещание.

Фактически, Беннеты просто не любили друг друга. От писательницы, любившей счастливые развязки, он такого совсем не ждал. К сожалению, подобные отношения героев были ближе всего к реальности, в отличие от знакомых ему книг.

Покончив с главой, где Дарси показывает свое поместье женщине, столь грубо отвергнувшей его предложение, Адам в конце концов почувствовал, что засыпает. Ему вспомнилась недавняя гостья: ее крестик на цепочке и белоснежная, обворожительная улыбка, эти символы утраченной им веры и надежды. Какой странной казалась ему эта девичья прихоть и как далек был проделанный ради нее путь! Но вся она лучилась неподдельным счастьем, настоящим, которое он всегда искал в своих книгах.

Читая книгу Джейн Остен, он отождествлял себя с Дарси и видел, как оглушительна, громоподобна сила привлекательности, затмевавшей всю ясность здравых суждений. Теперь он начинал понимать, как люди могут управлять другими, не располагая никакими иными силами или средствами – если прикидываться глупцом, не обязательно, что тебя раскусят окружающие.

Он был уверен, что больше никогда не встретится с той американкой. Быть может, благодаря книгам Джейн Остен он сможет ощутить хоть малую толику ее радости.

Быть может, ее книги послужат ему ключом.

Глава 2

Чотон, Хэмпшир.

Октябрь 1943

Доктор Грей в одиночестве сидел за столом в своем маленьком кабинете у гостиной, одновременно служившей ему смотровой, и с горечью смотрел на рентгенограмму. Нижние конечности Чарльза Стоуна были совершенно раздроблены, и не было ни единой надежды на то, что со временем удастся восстановить их функции.

Прищурившись, он еще раз разглядел снимок в лучах золотистого октябрьского солнца, светившего в окно, хотя знал, что смотреть там уже не на что и лечение не станет ни на йоту проще.

Доктор Грей вырос в Чотоне, во время войны учился и проходил подготовку в Лондоне, а в 1930‐м вернулся, заняв место старого доктора Симпсона. За прошедшие тринадцать лет он видел, как люди приходят в этот мир и как покидают его. Он знал историю каждого семейства и рок, тяготевший над ним, будь то унаследованная астма или не проявившее себя в этом поколении психическое расстройство. Он знал, кому из пациентов можно сказать всю холодную, горькую правду и кто предпочтет не знать о ней. Чарли Стоуну не стоило говорить об этом, по крайней мере не сейчас. Это ввергло бы его в отчаяние преждевременно, иначе же само течение времени и близкая бедность возобладают над его гордыней.

Доктор Грей приложил пальцы к вискам, с силой нажал на них. На его журнале стояли флаконы с препаратами. Он рассеянно уставился на один из них, затем решительно поднялся со своего деревянного вращающегося кресла. Давно минул полдень, и, по обыкновению, в это время его медсестра-экономка приносила ему чай. Но ему хотелось свежего воздуха, избавиться от лишних мыслей и тяжкой ноши его повседневной работы. Для сельчан он был не только доктором, обладавшим непререкаемым авторитетом, но и наперсником, кем-то вроде доброго духа, что ведал и прошлое, и будущее.

Он вышел наружу. Зеленая дверь его крытого соломой, утопавшего в розах коттеджа вела прямо на улицу, и всегда была открыта для пациентов. Как и все старые деревенские батраческие дома, его домик стоял почти на самой дороге. В часы приема его медсестра, Хэрриет Пэкхем, опускала кружевные занавески, но любопытные взгляды местных все равно жадно пытались проложить путь в простроченной ткани и в тонкой щели меж ставнями.

Шагая по дороге, он увидел олтонское такси, подъезжавшее к развилке Винчестер-роуд, там, где недавно осушили старый пруд. Там же иногда встречались три утки, бесцельно блуждавшие в поисках своего потерянного рая. Теперь же доктор Грей наблюдал за тем, как из такси, как раз напротив старого домика Джейн Остен, в суетливом мелькании шляпок и сумочек, выгружались три женщины средних лет.

Несмотря на войну, чьи когти уже тянулись над Атлантикой, женщины определенного возраста все еще полагали возможным навестить Чотон, побывать там, где жила Остен. Доктор Грей был восхищен их силой духа – проделать такой путь, чтобы отдать дань наследию великой писательницы! Война высвободила в них что-то глубинное, уничтожив внутренний страх, вселяемый миром насильно, но павший перед лицом иного, куда более могущественного врага. Он задавался вопросом: не за такими ли женщинами будущее, предсказанное в кино? За энергичными, щебечущими путешественницами, идущими к желанной цели, малой или великой. Как Бэт Дэвис в «Иезавели» или Грир Гарсон в его любимой «Случайной жатве».

Раз в неделю, вечером, доктор позволял себе предаться увлечению, которое разделяла и его покойная жена – садился в автобус до Олтона и шел в кинотеатр, где показывали новый фильм. Остаток свободного времени он проводил в попытках отвлечься от мыслей о Дженни. Но когда в зале гасли огни и пары обнимались крепче, он вспоминал ее и те вечера, что провел вместе с ней в этом зале. Она была без ума от слезливых мелодрам, где главная роль отводилась женщинам – таким, как Кэтрин Хепберн или Барбара Стэнвик. Иногда он спорил с ней, предлагая пойти на вестерн или фильм про гангстеров, но в итоге фильмы, которые выбирала она, нравились ему не меньше, чем ей самой. Иногда вместо того, чтобы сесть в автобус, они выбирали получасовую пешую прогулку обратно домой, а по пути обсуждали увиденный фильм. Он всегда с нетерпением ждал, что же она скажет.

Больше всего он любил ее за ум – а он был достаточно умен, чтобы понять, что она намного умнее. Она была одной из немногих девушек, учившихся с ним в колледже, и проводила равное количество времени и в библиотеке, и в лаборатории. Ее проницательный, ясный ум мог бы пригодиться в военном деле, но об этом, как и о многом другом, он уже никогда бы не узнал.

Ее не стало четыре года тому назад – всего лишь упала с лестницы, что вела в спальню. Споткнулась на последней, выступающей ступеньке, до ремонта которой у него никак не доходили руки, и разбила голову. Кровоизлияние в полость черепа оказалось столь массивным и нарастало так быстро, что он ничего не смог сделать, чтобы ее спасти.

Доктор, неспособный спасти собственную жену, приобретает печальную известность, тяжким грузом ложащуюся на него вкупе с горем и сознанием своей вины. Никто не судил его строже, чем он сам, но профессиональная гордость постоянно заставляла сомневаться в том, не винят ли его местные в том, что случилось.

Минуя трех женщин, оживленно болтавших у белой калитки коттеджа Остен, он приподнял шляпу. Доктор не относился к тем, кого раздражали подобные паломники – каждый из них способствовал сохранению наследия Остен, книги которой он так любил, и он был благодарен деревенским за то, что они пусть невольно, но заботятся о чем-то очень важном.

Свернув на старую Госпорт-роуд, что вела к Большой Усадьбе и поместью Найт по соседству, он заметил члена школьного совета, приближавшегося с той стороны.

Они обменялись приветствиями, и прохожий отрывисто заговорил:

– Рад, что наткнулся на вас, Бенджамин. В школе опять проблемы.

Доктор Грей вздохнул.

– Новая учительница?

– Да, – кивнул тот. – Молоденькая мисс Льюис, вы верно угадали. Держит мальчишек на диете из писательниц восемнадцатого века. Я с ней говорил, да без толку.

Он помедлил.

– Может быть, вас послушает?

– И почему же?

– Хотя бы потому, что вы с ней примерно одного возраста.

– Не совсем.

– Кроме того, вы хорошо понимаете суть ее… эмм, методики преподавания.

Глаза доктора чуть заметно прищурились.

– Я практикую здесь уже много лет и могу предположить, что достаточно хорошо знаю всех, кто живет в округе. Однако из этого не следует, что я могу как-то влиять на них.

– Просто попробуйте, а? Будьте так добры.

Доктор Грей не думал, что ему удастся каким-либо образом повлиять на Аделину Льюис. Он знал, что все остальные члены совета, мужчины далеко за пятьдесят, боятся этой девушки, которая работала в школе всего один семестр. Ее уверенность в собственных планах по ведению занятий была непоколебимой, и она всячески противилась любому влиянию извне. Ростом она не уступала никому из них, особенно Грею – в нем не было и шести футов. Хуже всего было то, что Аделина Льюис была привлекательной, и настолько, что порой они теряли нить разговора. Она всегда смотрела прямо в глаза собеседника, не стеснялась выражать свое мнение, была готова поспорить – и каждый из них уступал ей. Доктор Грей покачал головой, пытаясь вспомнить, когда в последний раз их общее собрание проходило без очередной подобной капитуляции.

– Что ж, – неуверенно протянул он, обводя взглядом окрестности, будто в надежде увидеть раненого, которому требовалась его помощь, – пожалуй, загляну к ней по дороге.

– Вот и славно, – улыбнулся его визави. – Вы точно не заняты?

Доктор вновь покачал головой:

– Нет, просто вышел прогуляться, освежить голову.

– Сомневаюсь, что беседа с мисс Льюис вам в этом поможет, – весело напутствовал его собеседник, салютовав шляпой и отправившись восвояси.

Доктор Грей с сомнением посмотрел ему вслед, затем продолжил свой путь, оказавшись у старой викторианской школы напротив крокетного поля. По его расчетам, сейчас, в полчетвертого, занятия уже подходили к концу. И, конечно, едва зайдя в опустевший кабинет для старших классов, он увидел Аделину Льюис – та что-то писала мелом на доске, обращаясь к девочке, сидевшей за учительским столом как за своим собственным. В руках у нее была книга Вирджинии Вулф.

На доске четкими белыми буквами было выведено: «Брак как общественный договор по борьбе с бедностью».

Доктор Грей снова вздохнул, и, должно быть, Аделина услышала это, резко обернувшись.

– Вы посланы с тем, чтобы прочесть мне нотацию?

Она улыбалась – непобежденная, знающая обо всем заранее. Его губы непроизвольно сжались.

– Я здесь не для того, чтобы вас отчитывать. Я хочу понять, что вами движет. Заставлять целый класс мальчишек-подростков читать женские романы? Вы это серьезно?

Аделина взглянула на девочку за столом. Та закрыла свою книгу и теперь с неподдельным интересом наблюдала за ними.

– Не только мальчиков, доктор Грей. Вы уже знакомы с мисс Стоун.

Доктор кивнул.

– Как дела, Эви? Как папа?

Та самая рентгенограмма принадлежала ее отцу. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Чарли Стоун попал в аварию на своем тракторе. Грей знал, какой трагедией это обернулось для его семьи – как личной, так и финансовой. Он знал и то, что ее отец никогда не сможет вернуться к работе, но пока не мог напрямую сказать об этом. Больше всего его волновало то, как семья, где самому старшему из детей не было и пятнадцати, будет жить, лишившись единственного источника дохода. Люди на ферме толковали о том, что Эви придется бросить школу и наняться служанкой – еще одна тайна, которую следовало хранить.

– Он все время читает, – ответила Эви. – Мисс Льюис дала ему список книг, чтобы он не скучал, и он читает их одну за другой.

Доктор Грей удивленно повел бровью, словно наткнувшись на нечто, способное помочь ему.

– Могу ли я взглянуть на этот список?

– Вряд ли, – возразила Аделина, и в голосе ее чувствовался холодок. – С меня и так достаточно всеобщего порицания.

Эви, продолжавшая наблюдать за взрослыми, уловила странную перемену в их состоянии, как будто они забыли о том, что она здесь. Широкоплечий кареглазый доктор Грей, чьи волосы уже тронула седина, всегда был учтив в обращении с женщинами, и его манеры, равно как и род занятий, привлекали к нему их взгляды и, как догадывалась Эви, разжигали в них страсть. Но с Аделиной он всегда держался настороже и был готов дать ей отпор – как и сейчас. А она, в отличие от остальных женщин, не стремилась оказывать ему должное почтение, и Эви подозревала, что его это весьма раздражало.

– А что, если нам спросить, что думает мисс Эви? – предложила Аделина, и девочка, отвлекшись от своих мыслей, увидела, что теперь взрослые смотрят на нее.

Впрочем, ей не хотелось вмешиваться – когда дело касалось методики преподавания, она всецело поддерживала мисс Льюис. Эви взяла с соседней парты портфель с учебниками, кивнув, наскоро попрощалась с ними и убежала, скрипя старыми дубовыми половицами.

– Ох уж эти четырнадцать лет – никакой выдержки! – рассмеялся доктор Грей, едва та покинула классную комнату.

– Вовсе нет, у Эви Стоун достаточно самообладания. Просто она не хочет с вами ссориться.

Аделина обогнула учительский стол, присела на край, скрестив руки на груди, а ее пальцы все еще сжимали кусочек мела. На ней была простая коричневая юбка до колен, чуть приоткрытая кремовая блузка, подчеркивавшая смуглость ее кожи, и зашнурованные коричневые оксфорды с наборным каблуком, которые доктор в последнее время видел на ногах каждой работающей девушки.

– Послушайте, доктор Грей, мы здесь занимаемся критическим и тематическим анализом текстов. Будет ли лучше, если дети пустятся на поиски сокровищ или битву с пиратами? Сквозь призму литературы они воспримут традиции нашего общества, а это важно как для юных джентльменов, так и для юных леди. Или вы так не считаете?

Доктор Грей снял шляпу, взъерошил волосы, усевшись на стульчик за партой, а она молча наблюдала за ним, склонив голову набок.

– В чем дело? – спросил он, увидев, как пристально она смотрит на него.

– Сидя вот так, вы кажетесь таким маленьким. А ведь вы высокого роста.

– Полагаю, я ненамного выше вас.

– Да, но кажется, что наоборот.

– Может, добавите хотя бы что-то из Троллопа, например «Доктора Торна»?

– Опять вы с вашим Троллопом.

Она скрестила ноги, по-прежнему разглядывая его, будто у нее была уйма времени на то, чтобы спорить с ним.

– Слушайте, вы же любите Остен не меньше, чем я, это все знают. Я же рассказываю им и о наполеоновских войнах, и об аболиционизме тоже.

– В этом я не сомневаюсь, – ухмыльнулся он. – Вы ничего не упускаете и с должным тщанием подходите к планированию занятий. Однако остальные члены совета…

– И вы заодно?

– Я не во всем с ними согласен – по большей части потому, что не хочу, чтобы вы потеряли работу. Когда вы устраивались на нее, я был рад тому, что вы сможете быть рядом с домом и помогать своей матери. Как и тому, что вы, уроженка Чотона, будете закалять умы нашей молодежи.

– К чему все эти формальности, доктор Грей? Просто скажите, что вам от меня нужно. Вы же знаете, что я это сделаю… когда-нибудь, – добавила она, кокетливо улыбаясь.

Глядя на нее, он постепенно приходил к мысли о том, что она смеется над ним или, по меньшей мере, бросает ему вызов. Он часто ощущал это, говоря с Аделиной, и подобные чувства тревожили его.

– Эй, Адди! – голос, принадлежавший молодому мужчине, пробасил в коридоре.

Доктор обернулся, увидев, как в класс вошел радостный Сэмюэль Гровер, при полном параде.

– Как ваши дела, доктор Грей? – Мужчина уселся рядом с Аделиной, обняв ее за талию и крепко поцеловав в щеку.

Бенджамин Грей, сельский врач, уже много лет заботился о них – оба росли на его глазах, темно-русые, кареглазые, шутливые, отражаясь друг в друге, как в зеркалах. Родители могли ими гордиться – Сэмюэль пошел по стопам своего отца, избрав юриспруденцию, Аделина же получила учительский диплом. Правда, доктор еще не знал, что теперь они встречаются.

Он довольно резко поднялся, взяв в руки шляпу.

– Что ж, мне пора. Мисс Льюис, Сэмюэль… то есть офицер Гровер…

Он направился к выходу, и Аделина бросилась вслед за ним.

– Простите, подождите, мы же не договорили! – она схватила его за рукав, пытаясь задержать.

Он взглянул на протянутую руку и впервые заметил обручальное кольцо с маленьким гранатом на ее пальце.

– Я правда не знал, – поспешно сказал он. – Мне следовало бы вас поздравить. Пожалуйста, передайте наилучшие пожелания Сэмюэлю.

– Доктор Грей, все в порядке? Я обещаю подумать над вашими словами – пожалуй, я действительно перестаралась. Как говорится, власть опьяняет.

Она улыбалась ему – искренне, радостно. Он в первый раз видел ее такой счастливой.

– Вы уже определились с датой? – он мял шляпу в руках.

– Нам спешить некуда.

– Вы еще так молоды.

– Не настолько, чтобы Сэмюэля не отправили служить короне и отечеству. И все же, вы правы, постоянно напоминая мне о том, как мы юны. Ну и пусть – ради этого стоит жить.

Улыбка не сходила с ее лица.

– Уверен, у вас все получится. А мне пора.

Надев шляпу, он вышел на дорогу, ведущую в город.

Как он и предполагал, разговор с Аделиной Льюис не внес никакой ясности в его мысли.

Глава 3

Лондон, Англия.

Сентябрь 1945

В большой зале на нижнем уровне «Сотбис» яблоку негде было упасть – все бамбуковые стулья с прихотливой вышивкой на подушках были заняты, и из остальных комнат пришлось принести еще больше. В панельных зеркалах на стенах отражалось множество спин тех, кому так и не нашлось свободного места, и воздух был словно наэлектризован от напряжения, овладевшего всеми, едва директор аукционного дома взошел на подиум.

– Сегодня перед нами предстанут предметы из Годмершэм-парк, родового имения семейства Найт, расположенного в самом сердце Кента. Среди его владельцев и гостей были члены королевской династии Сакс-Кобургов, а также мисс Джейн Остен, писательница, чей старший брат наследовал поместье в 1794 году.

Толпа зашелестела, когда зеркальные двери распахнулись перед эффектной женщиной лет тридцати, и она осторожно огляделась вокруг. Ей досталось место в первом ряду – узнав ее, несколько джентльменов разом поднялись, уступив ей.

Заместитель директора «Сотбис» по продаже предметов из частных коллекций Ярдли Синклер стоял в стороне от подиума, наблюдая за происходящим. Он мысленно поздравил себя с тем, как удачно ему удалось разыграть опоздание этой леди – теперь публика волновалась больше прежнего. Она уже несколько лет посещала аукцион, интересуясь вещами Остен, и недавно даже приобрела раритетное первое издание «Эммы» по немыслимой цене. Ярдли сделал все для того, чтобы она одной из первых узнала о продаже поместья Годмершэм. Он знал, что в ближайшие месяцы график ее работы в голливудских студиях будет плотным, и дал ей шанс прилететь сюда вовремя.

Он видел, как, подавшись вперед, она переглянулась с мужчиной в соседнем ряду. Ярдли заметил, что они безмолвно обменивались знаками, и сердце его забилось сильнее, когда он осознал серьезность их намерений. Джентльмен выглядел так, будто сегодня его ждала грандиозная победа.

Ярдли одолевали противоречивые чувства. Усадьба Годмершэм была одной из тех, чьи владельцы пережили Первую мировую войну, но сдались под натиском бедствий Второй. Несколько десятков лет в «Сотбис» не спускали глаз с хранившегося там наследия Остен, чья популярность год от года все росла – особенно за границей. Обеспеченные американцы яростно взвинчивали цены на различные издания и письма, и Ярдли знал, что близится день, когда некоторые из них окажутся не по карману обычному коллекционеру. Всю его команду питали надежды на то, что сегодняшний день будет провозвестником этой новой эпохи. Пока кое-что из написанного Остен еще продавалось по весьма разумной цене, и сам Ярдли владел первым собранием сочинений 1833 года, купленным у антиквара в Черинг-Кросс еще в годы учебы в колледже.

– Лот номер десять, – провозгласил директор аукциона, – превосходное ожерелье с крестом. С топазами. Куплено Чарльзом Остеном, братом Джейн Остен, на наградные деньги, полученные за захват вражеского корабля во время службы в королевском флоте. К нему прилагается похожий крест, также топазовый. Цепочки из чистого золота, украшения упоминаются в семейной переписке Остен – Найт, как принадлежавшие Джейн Остен и ее сестре Кассандре. В каталоге перед вами представлены нотариально заверенные копии писем.

Ярдли знал, что кинозвезду в третьем ряду более всего интересуют три лота из всего каталога: простое золотое кольцо с бирюзой, подлинной владелицей которого являлась сама Джейн Остен, оба топазовых креста и маленький переносной письменный столик красного дерева, передававшийся по наследству в ее семье. Хоть «Сотбис» и не могли подтвердить, что писательница работала именно за этим столом, будучи дома или в разъездах, он был одним из двух, принадлежавших ее родне. Другой же затерялся в чьей-то частной коллекции.

– Лот номер десять, – повторил директор. – Стартовая цена в сто фунтов, оценочная стоимость тысяча фунтов. Сто фунтов, есть желающие?

Актриса ответила легким кивком.

– Сто фунтов, принято! Сто пятьдесят фунтов, есть желающие?

Другой кивок, на сей раз с задних рядов. Она обернулась, затем бросила взгляд на джентльмена в соседнем ряду.

Так прошло несколько минут, ставки все росли. Когда после тысячи фунтов кто-то заявил полторы, директор вопросительно посмотрел на коллегу у зеркальной стены, справа от подиума. Они кивнули друг другу.

– Две тысячи фунтов, кто больше? – бросил он с подиума.

Ярдли наблюдал за безмолвным диалогом джентльмена и кинозвезды. Росту в нем было больше шести футов, и он ничуть не уступал ей в привлекательности, возвышаясь над всеми, кто сидел с ним рядом. На нем был строгий темно-серый костюм и броги цвета темного шоколада. Он не смотрел ни на свои «Картье», ни в каталог, ни на лица вокруг – только на нее одну. Ни одобрение, ни волнение не отражались на его лице. Ставки выросли еще больше, теперь толпа в едином порыве склонилась вперед, возбужденно перешептываясь. Но этот мужчина бесстрастно, с обыденным видом продолжал раз за разом поднимать вверх указательный палец в ответ на все новые ставки, словно ему это наскучило.

– Пять тысяч фунтов! – воскликнул аукционист, и зал отвечал одобрительным гудением. Теперь все глаза были прикованы к голливудской звезде и невозмутимому джентльмену в соседнем ряду.

– Пять тысяч раз… пять тысяч два… продано! Два топазовых креста, принадлежавших Джейн Остен и ее сестре, проданы джентльмену в третьем ряду за пять тысяч фунтов.

Красавица вскочила с кресла, бросившись к победителю, чтобы обнять его, и тот улыбнулся. Он смотрел на ее прекрасное лицо, и Ярдли понял, что все эти ставки были ради нее. Все остальные могли лишь глазеть на это лицо, такое недосягаемое на экране, но здесь и сейчас она принадлежала ему одному – как и топазовые крестики.

Кольцо было продано под четырнадцатым номером, за рекордную сумму в семь тысяч фунтов – и вновь победителем вышел спутник актрисы. Столик из красного дерева был продан почти за две своих оценочных стоимости, несмотря на отсутствие официального заверения в его подлинности, – его обладателем стал коллекционер-американец, состязавшийся с Британским музеем. Ярдли поморщился – он считал, что подобные вещи должны принадлежать англичанам или, по крайней мере, храниться в одной коллекции. Когда аукцион закончился, собрав неслыханные суммы, Ярдли и директор «Сотбис» пригласили актрису и ее спутника отпраздновать победу за бокалом шампанского. Отзвучал тост за успехи минувшего дня, и Ярдли спросил у дамы, что та планирует делать с украшениями.

– Планы? – эхом откликнулась она. – Даже не знаю… Наверное, буду их носить.

При одной мысли о том, что столь драгоценное наследие будет валяться где-то на ночном столике или затеряется на заднем сиденье кеба, у Ярдли разболелась голова.

– Но ведь они бесценны… – начал он.

– Мисс Харрисон сама решит, насколько они ценны, – вмешался джентльмен. – Для этого они и были мною куплены.

Ярдли отметил, что после этих слов радостное возбуждение на ее лице впервые сменили иные чувства. Теперь он думал о том, насколько близки их отношения. Не был ли этот подарок частью куда более важной сделки? До него доходили слухи об актрисах театра и кино, и все же в этом случае он сомневался до последнего.

– Согласна, это прозвучало чересчур легкомысленно, – сконфуженно проговорила она. – Мне следовало бы тщательнее следить за своими словами. Должно быть, переволновалась сегодня. Разумеется, я позабочусь о том, чтобы о драгоценностях заботились самым тщательным образом.

Она посмотрела на Ярдли так, словно искала примирения, и он вновь отметил, как умело она подстраивалась под окружающих. «Американка», – подумал он: оступившись, мгновенно исправится, и не без изящества, как будто это совершенно ничего ей не стоит.

– Вы довольны тем, как все прошло? – спросила она.

Ярдли задумчиво потягивал шампанское, затем опустил бокал.

– Несомненно, я рад такому успеху – я много лет занимался продажей поместья. ВЫ, разумеется, знаете, как тяжело отыскать сколь-нибудь значимые предметы, связанные с Остен. Осталось лишь имение Найт в Хэмпшире, но с главой семейства невозможно вести дела, а его единственная наследница, мисс Франсес Найт, – старая дева, страдающая агорафобией.

– Агорафобией? – спутник актрисы оторвался от изучения документов.

– Именно, – ответил Ярдли, заметив вопросительный взгляд дамы, адресованный джентльмену. – Не выходит из дома, боится открытых пространств.

– Как жаль, – вздохнула та. – Весьма готично.

Ярдли улыбнулся. Подобно ему, она тоже застряла в прошлом.

– Надеюсь, что ей небезразлично наследие Остен, – добавил он. – Мы оба знаем, как я хочу, чтобы как можно больше принадлежавших ей вещей не покидало пределов Англии.

Она не сумела скрыть улыбку и вновь посмотрела на своего компаньона.

– Что ж, Ярдли, у меня для вас отличные новости – в моем случае так и будет. Я переезжаю в Англию.

– Воистину, новости просто чудесны! – воскликнул он. – Я и подумать не мог. Теперь все ясно. Где планируете поселиться?

– Мы… – она вновь взглянула на джентльмена, – мы будем жить в Хэмпшире. Подумать только! Что вы на это скажете?

– Учитывая обстоятельства, это просто прекрасно, – согласился Ярдли, заметив, что на ее безымянном пальце нет обручального кольца. – Займемся кольцом? – предложил он с улыбкой.

– Кольцом? Конечно! – В ответной улыбке было столько страсти, что он не в силах был устоять.

Были улажены все дела с бумагами и реквизитами счета в нью-йоркском банке. Ярдли взглянул на директора, и, обменявшись еле заметными кивками, они решили извлечь лот под четырнадцатым номером. Когда директор вышел из залы, Ярдли с восхищением подумал о том, что бо́льшая, и самая важная, часть его работы проходила именно так, без единого слова. Подобно актеру, он постоянно угождал нуждам и требованиям других, а найдя к ним подход, получал свою толику власти.

Директор аукциона вернулся через несколько минут, сообщив Ярдли, что в связи с некими затруднениями со стороны Манхэттенского банка юристы покупателя договорились о снятии средств с его европейского счета. Это значительно ускоряло весь ход дела, и они только что получили телеграмму из Цюриха, подтверждавшую перевод необходимой суммы. Ярдли одобрительно кивнул, затем подошел к джентльмену, передавая ему маленькую пронумерованную коробочку.

– Полагаю, теперь оно ваше, – он протянул коробочку новому владельцу, которым оказался Джек Леонард, успешный предприниматель и начинающий голливудский продюсер.

Женщина мгновенно поднялась с кресла, и каблук ее туфельки – таких высоких Ярдли еще никогда не видел – слегка задел край антикварного индийского ковра.

– Боже мой! – воскликнула она, едва удержав равновесие и протягивая дрожащую руку навстречу коробочке.

Джек встал, принимая лот из рук Ярдли, затем игриво поднял его над головой, куда она не могла дотянуться. Ярдли знал, что в этом жесте было нечто помимо простой шутки, так как женщина была столь же преданной поклонницей Остен, как и он сам. Что-то между насмешкой и жестокостью.

– Все приходит к тем, кто ждет, – сказал ей Джек, как только она сдалась, притворно опустив руки, признавая поражение.

И все же Ярдли не доверял этому голливудскому магнату с внешностью покорителя сердец. Американцы простились с ним и в сопровождении охраны растворились в сентябрьских сумерках, а он все гадал, кто же из этой пары настоящий актер.

Мими Харрисон встретила Джека Леонарда полгода тому назад, возле бассейна на задворках особняка, принадлежавшего продюсеру ее нового фильма «Отечество и слава». То была история вдовы, чьи сыновья сражались на разных фронтах, так как командование флота сочло, что так она меньше рисковала потерять обоих детей сразу. Но те отчаянно желали быть вместе, что привело к неотвратимой трагедии. Несколько лет назад, по дороге в Англию, Мими уже слышала похожую историю и согласилась на роль, даже не читая сценария.

То была слезливая мелодрама для женщин, из тех, что сделали Мими Харрисон звездой Голливуда. Она намеревалась стать великой актрисой театра, получив диплом колледжа Смит по специальности «История и сценическое искусство», работала на Бродвее, играя яркие роли второго плана в середине тридцатых и с неохотой сменив свое прежнее имя, Мэри Энн, звучавшее куда более сурово. Но на одном из вечерних спектаклей ее необычайное лицо в обрамлении темных волос привлекло внимание режиссера по подбору актеров, сидевшего в первом ряду, и ее пригласили на пробы без макияжа в Нью-Йорке, пройдя которые, она отправилась поездом на запад, в Лос-Анджелес. Там ее ждали новые кинопробы, на сей раз с гримом, за которыми последовали обесцвечивание веснушек и небольшое хирургическое вмешательство, узнав о котором, ее мать сгорела бы со стыда.

– Деточка, всего одна операция здесь тянет на рекорд, – заметил помощник костюмера, когда Мими указала ему на оставшийся рубец. Поборница правды, она чувствовала, что ее тело уже не на сто процентов такое же, как и прежде, и просто не могла скрывать это.

Первый день в студии стал для нее весьма насыщенным. За ней моментально приударил актер, игравший в популярных комедиях эпохи Великой Депрессии, и, по прошествии нескольких дней неотступных ухаживаний, она сдалась, согласившись на ужин в «Чейзен». После ужина, впрочем, ничего не последовало, и с этим ухажер категорически не желал мириться, но подобная реакция нимало ее не расстроила. В ее послужном списке уже значились успешные роли, и она была старше многих актрис, впервые оказавшихся в Голливуде, а потому была уверена в том, что ее бы не было здесь, если бы она не была особенной. Уступить ему от страха означало бы обесценить себя, ступить на путь падения. Так учил ее отец, выдающийся судья третьего окружного апелляционного суда, прививший ей любовь к верховой езде, искусству эпохи Возрождения и книгам Джейн Остен.

В первые несколько месяцев многие мужчины пытались соблазнить ее, провести с ней ночь – или даже меньше, если спешили на продолжение вечеринки, где на входе снова встречали ее, такую неприступную. Существовал лишь один человек, которого она должна была сделать счастливым – владелец студии, Монти Картрайт, в котором она с самого начала упорно и умело взращивала отеческие чувства, пока тот сам не поверил в то, что он и впрямь настоящий мужчина, особенно когда дело касалось Мими Харрисон.

Ее десятилетняя карьера в Голливуде была чрезвычайно успешной. Согласно условиям контракта, она могла сниматься в одном фильме в год на стороне, помимо этого в среднем успевая играть роли в четырех картинах студии, а значит, времени на светскую жизнь и отношения у нее почти не было. Гонорары в сорок тысяч долларов за фильм делали ее одной из самых высокооплачиваемых актрис во всем мире.

Ее встреча с Джеком Леонардом, чей заработок был куда больше, была лишь вопросом времени.

За тем, как росли кассовые сборы картин с ее участием, которые выпускала конкурирующая с ним студия, он наблюдал с несвойственным ему терпением. К богатству он пришел не столь прямым и открытым путем. Из поколения в поколение в его семье передавалось состояние, нажитое производством одежды, и теперь он владел им. В годы Депрессии он выжил, приобретая акции компаний, близких к разорению, а затем перекупая всех конкурентов. Когда за дело принялись рузвельтовские антимонополисты, Джек начал переводить активы за границу, заключая сделки с европейскими производителями стали и оружия, став их незаменимым партнером – Европа наращивала свою военную мощь. Чутье всегда безошибочно подсказывало ему, каким курсом идти и как переиграть многочисленных конкурентов, используя их слабости. Вся жизнь Джека Леонарда была сплошной нескончаемой битвой.

Он был совершенно не склонен к саморефлексии и все свои силы направлял на изучение людей вокруг. Понять себя он не стремился – нечего было понимать. Он прекрасно знал это, и знал также, что никто никогда ему не поверит – с виду он выглядел и вел себя как обыкновенный человек, но лишь немногим из людей была дана подобная воля к возвышению над всеми остальными. Если бы кто-либо из его соперников мог представить, с каким тщанием Джек готовился к очередной битве, быть может, он бы выстоял в борьбе против него, но даже тогда не смог бы выжить. Джек продолжал свой победоносный путь, уничтожая всех, кто стоял у него на пути, преумножая свое состояние, убедив себя (что вовсе не сложно для бездушного дельца), что секрет его успеха заключен в безупречном предугадывании всех ходов игры.

Чем больше денег он делал, тем больше ему хотелось – и к этой цели он шел без сомнений. Без движения вперед нельзя было победить, без денег он бы проиграл вдвойне, и когда кое-кто из его партнеров по бизнесу решился вложиться в киностудию на Западе, он без колебаний присоединился, чтобы иметь доступ к юным красоткам, не тратя ни особых сил, ни значительных средств. Да и время для такого предприятия было подходящим – множество выдающихся продюсеров, актеров и режиссеров были на фронте, сражаясь с нацистами.

Была весна 1945‐го, была задействована вся военная мощь Америки, его сделки по поставкам стали и оружия приносили миллионы, его студия выпускала по фильму в неделю, и вот Джек Леонард, как башня, возвышался над Мими Харрисон, что отдыхала на шезлонге в закрытом фиолетовом купальнике.

Она взглянула на солнце одним глазком – его свет частично перекрывал Джек, вставший рядом, и не преминула указать на это:

– Вы загораживаете мое солнце.

– Ваше солнце? – он удивленно повел бровью.

Она приподнялась, оглядев его из-под темных очков, затем поправила их на все еще веснушчатом носике.

– Взяла взаймы у владельца виллы.

– В займах я кое-что смыслю. Джек, – он протянул ей руку, – Джек Леонард.

Тень неведения легла на ее лицо, и он почувствовал, как от раздражения напряглись его шейные мышцы.

– Мими Харрисон, – она протянула руку в ответ. Ее рукопожатие было необычайно крепким для женщины, а на чуть грубоватых руках не было ни единого украшения.

Бросив взгляд на свою ладонь, все еще покоившуюся в его руке, она добавила:

– Увлекаюсь верховой ездой.

– И снимаетесь в кино.

– Да, когда я не в седле.

– Или когда не читаете? – он небрежно поднял книгу с соседнего шезлонга, чтобы рассмотреть обложку. – «Нортенгерское аббатство», – проговорил он, с интересом взглянув на нее.

Это было чем-то вроде испытания – во всяком случае, здесь, в Лос-Анджелесе. Владельцы киностудий интересовались не книгами, а прибылью. Актеры же всегда предпочитали быть в движении, так как сидение на месте наскучило им еще со школьной скамьи. За все эти годы она уже позабыла, как много раз ей довелось летать на двухместных самолетах, кататься на мотоцикле, ходить под парусом, играть в гольф, бродить по дну каньонов и ночевать в рыбацких хижинах.

– Джейн Остен, – она безразлично пожала плечами. – Вы не знаете, кто это?

Он положил книгу обратно, сел на край шезлонга, повернулся к ней.

– К роли готовитесь?

– Если бы. Просто отдыхаю.

– Отдых переоценен.

Настолько самоуверенный мужчина ей еще не встречался. Он наверняка знал, кто перед ним, а вот она видела его впервые.

– И что же представляет для вас ценность?

– Победа.

– Любой ценой?

– Ничто не может цениться выше и стоить больше, чем победа. Война – вот хороший пример.

Она вздохнула, весь ее вид выражал скуку, и теперь огонек раздражения прополз по его спине, а затем взобрался обратно, дойдя до висков.

– И почему вы, мужчины, все сводите к войне?

– Почему нет? Это касается всех нас.

– Простите, не знала. Вы скоро отправитесь на фронт?

Вот теперь голова разболелась по-настоящему. Он поднялся с шезлонга.

– Нет, я никуда не собираюсь. Это не в моем стиле. И полагаю, что не в вашем. Думаю, что… как бы там ни было, я рад знакомству.

Он помедлил, и в его карих глазах на миг блеснуло подобие страсти.

– Я всегда надеялся встретить вас.

Так она впервые узнала, что и ему не чуждо подобие слабости. Он явно привык получать все, что захочет. И она знала, что теперь он хочет обладать ею. Только ей под силу было навести мосты между его самонадеянной бравадой и интересом к ней. Как сказала бы Элизабет Беннет, «это весьма отрадно».

Мими взглянула на его идеально выглаженную белую рубашку, форменные брюки песчаного цвета, как и его волосы, приметила блеск «Картье» на загорелом левом запястье и поблекший след от кольца на безымянном пальце. Она была уверена в том, что скоро узнает о Джеке куда больше.

Глава 4

Чотон, Хэмпшир.

Август 1945

Доктор Грей закончил дневной обход, решив прогуляться и привести в порядок мысли. Он направился вдоль по Винчестерской дороге, минуя коттедж Остен, затем прошел по старой Госпорт-роуд, пока не достиг длинной гравийной дорожки, ведущей к поместью Найт и кладбищу церкви Святого Николая.

Чуть поодаль, у калитки, виднелась телега Бервика, на которой уже не было ни единого тюка с сеном, но сегодня ему не хотелось разминать ноги, гуляя по летним полям, что тянулись до Верхнего и Нижнего Фаррингдона.

Вместо этого он пошел по дороге к церкви. Недавно пробило три, и он знал, что преподобный Пауэлл сейчас в отлучке – навещает больных, как и он сам, только в другие часы. В их деле было намного больше общего, чем они считали. Но там, где священника просили повлиять на реальность молитвами, лекарства, прописанные доктором, давали надежду на то, чтобы противостоять ей. У этой судьбоносной монетки было две стороны. Что станет препятствием на ее пути, что заставит отступить уродливую неизбежность – ступенька на лестнице, рентгенограмма? Он всю жизнь боролся с тьмой, пытаясь рассеять ее, хоть слишком часто сам желал ей сдаться.

Он всегда любил эту маленькую каменную церковь вдали от дороги, на маленьком склоне, обнесенном стеной. В ней всегда было уютно, и в то же время места в ней было ровно столько, что она всегда казалась полной прихожан. Хотя он не мог сказать, чувствуют ли все они это, но именно здесь связь с семейством Остен ощущалась наиболее сильно. Церковь стояла на территории имения Чотон-Парк, которое досталось Эдварду, старшему брату Джейн, от пожилой бездетной пары, усыновившей его, чтобы не остаться без наследника. В состав имения входил также домик прислуги на перекрестке Госпорт-роуд и Винчестер-роуд, в котором нашла приют своим писательским трудам Джейн Остен, так много лет зависевшая от родственников‐мужчин. Минуло полтора века, и семейство Найт все еще властвовало здесь – их гербы украшали витражи, алтарь стоял над фамильным склепом, а скамьи были вырезаны из дуба, срубленного на их землях.

Доктор Грей зашел внутрь, сняв шляпу, перекрестился и увидел Аделину Гровер, молившуюся на скамье у алтаря. Ее длинные прямые каштановые волосы касались пунцовых щек, а голова клонилась к груди. На ней было простое, свободное домашнее платье в цветочек, с беленьким девчоночьим воротничком и манжетами на коротких рукавах.

Ее муж, Сэмюэль Гровер, пропал без вести в прошлом марте, участвуя в авианалете близ хорватского побережья, ничего не зная о том, что она была на первом месяце беременности. Теперь ребенок был всем, что ей осталось, – тело мужа покоилось под простым белым крестом на скалистом острове Вис. Доктор Грей дивился выдержке, с которой эта молодая женщина приняла случившееся. Он думал, что, с присущей ей порывистостью, она быстро ожесточится, получив от жизни столь тяжкий удар. Но она, вопреки всему, приобрела некий ореол жизнерадостности и почти что отчаянную уверенность в том, что в конце концов все будет хорошо. Он мог списать это на ее молодость, но, наблюдая таких пациентов, как Адам Бервик, он знал, что в подобном возрасте такую трагедию перенести намного тяжелее.

В последние полгода каждое воскресенье из прохода между рядами он наблюдал за тем, как она стоит на службе, сложив руки на своем растущем животе, умиротворенно слушая речь преподобного Пауэлла. Быть может, приближение родов способно так влиять на женщин? Он не знал этого, но думал, что ее беременность приглушила боль, которую ей принесло ее горе. Да и ему ли судить кого-либо? Иногда он задавался вопросом, а что же хорошего вообще несет в себе горе?

Услышав, как тяжко он шагал по старым камням, Аделина подняла голову, но не обернулась. Он молча наблюдал, как она перекрестилась, поднявшись со скамьи, и направилась к нему.

Доктор вспомнил прошлый февраль, день их свадьбы с Сэмюэлем, ради которого молодой офицер взял свой последний отпуск. Хоть в глазах ее всегда горели огонь и жажда жизни, в тот день она просто сияла. И все же, какой бы чудесной и сильной духом ни была Аделина, ее манера преподавания была слишком современной для их сонного Гэмпшира. Она уволилась в прошлом весеннем семестре, не отработав и его половины, сразу вслед за тем, как вышла замуж, и посвятила себя домашним заботам в ожидании возвращения Сэмюэля. Даже сейчас, в эти жаркие дни на исходе лета, когда до родов оставалось каких-то три месяца, проходя мимо их маленького домика, доктор Грей иногда видел, как Аделина возится на грядках в саду, собирая кабачки, фасоль и свеклу для заготовок на зиму.

Он улыбнулся, надеясь, что она не пройдет мимо и заговорит с ним.

– Как вы себя чувствуете, Аделина?

– Лучше, чем на прошлой неделе. Соглашусь, это весьма странно – все женщины наперебой твердят мне, что должно быть наоборот.

– Не стоит их слушать, – рассмеялся доктор. – Как прицепятся к чему-нибудь, так и поведется. Что ж, хоть в чем-то они последовательны.

Она направилась к выходу, и он последовал за ней.

– Я вас задерживаю? – спросила она.

– Вовсе нет, наоборот, это я думал, что задерживаю вас.

Она покачала головой:

– Нет, я уже сказала все, что хотела. И еще кое-что.

– Уверен, что он выслушал вас. Ведь такую, как вы, невозможно не услышать.

– Доктор Грей! – воскликнула она с притворной досадой.

Он был одним из немногих в Чотоне, кто не сторонился ее, словно внезапно пораженный воспоминанием о ее утрате, – а от подобного ей становилось лишь хуже, хоть никто и не желал ей зла. Ей всегда нравился сдержанный юмор доктора, как и его наставническая манера общения, хоть она и догадывалась, что на самом деле он далеко не такой строгий, каким кажется. Когда Сэмюэль получал отпуск и ходил с ней в олтонский кинозал на фильм, который всегда выбирала она, иногда в окутанной табачным дымом и окруженной парочками одинокой фигуре на заднем ряду Аделина с удивлением узнавала доктора Грея, смотревшего очередную слезливую романтическую мелодраму с Мими Харрисон.

Быть может, эти киносеансы были для него чем-то сродни катарсису? Она дивилась выдержке, с которой он носил в себе все страшные диагнозы своих больных, зная, что поделиться этим с кем-либо значило бы лишь усилить его боль, ведь подобные слова способны были убить. Даже когда в школе они ломали копья в диспутах о методике ее преподавания, она всегда считала доктора Грея одним из добрейших людей в их деревне, всегда готовым улыбнуться и приободрить. С тех пор, как погибла его жена, она не знала, может ли он довериться кому-нибудь. Его медсестра Хэрриет Пэкхем должно быть, имела некие виды на доктора, судя по всем тем слухам, что распускала о нем в городе.

Вместе они шагали навстречу закату. Две туристки брели по тропинке, глядя на гравийную дорогу, на церковь в ее тенистом древесном укрывище и на елизаветинский особняк на холме.

– Вернулись, – заметила Аделина. – Немного времени прошло. Только мировая война и была способна им помешать.

– Вы когда-нибудь задумывались над тем, как нам повезло жить вот здесь, совсем как во времена Джейн Остен? Я – да. Иногда мне кажется, что это одна из тех причин, по которым я вернулся.

Аделина с интересом посмотрела на доктора.

– Вообще-то, я тоже так думала. Всегда. Когда я была девочкой, благодаря подобным мыслям это место становилось волшебным. Как ей вообще удавалось создавать такие сюжеты среди всего этого – этой аллеи, тропинки, церквушки, этих залитых солнцем полей и калитки… Все это такое… такое английское! Они же приезжают сюда, чтобы увидеть все это, потому что ее мир реален. Здесь все это существует на самом деле.

Он кивнул, соглашаясь с ней.

– Хотел вам сказать, что вновь перечитываю «Эмму». Каждый раз нахожу что-то новое, какую-то упущенную деталь. Словно она все еще творит, и все ее книги живут до сих пор.

Аделина любила говорить с ним о книгах. Когда ее собирались уволить из сельской школы, хоть она и использовала собственную свадьбу как предлог для ухода, нетерпимость к ее методике преподавания достигла апогея. Многие темы и авторы были сочтены неприемлемыми для обсуждения с учащимися, но Аделина считала, что сельским попечителям не стоило вмешиваться в литературные дела, так как об этом уже позаботились куда более образованные и мудрые умы. Единственным, с кем она могла свободно общаться на тему любимых книг, оставался доктор Грей.

– Даже не знаю, что вам ответить, доктор. Эмма, она… то есть я всячески поддерживаю ее бодрость духа, но иногда мне трудно не упрекнуть ее в себялюбии.

– Эмма вовсе не эгоистка. Она просто любит себя, и любит так, как мало кто способен.

В этом Аделина не была уверена. Ей претило все то внимание, которым наслаждалась Эмма. Сама она сейчас была объектом пристального внимания со стороны селян, но долго находиться под подобным надзором была не в состоянии. Что же такого было в Эмме, почему она получала удовольствие, когда все внимание было приковано к ней?

Две туристки все еще стояли на дороге, но доктор Грей, несмотря на свою воспитанность, не желал новых встреч. Он взглянул на особняк, затем на Аделину, впервые заметив темные круги у нее под глазами – следы усталости.

– Зайдем к ним на кухню, выпьете чаю?

– Конечно, идемте, – согласилась Аделина.

Вся округа знала, что семейство Найт всегда славилось своим гостеприимством. Их кухня всегда была открыта для желающих, и даже случайный гость, которому хватало смелости постучаться в дверь, всегда находил приют. Кухня располагалась в задней части дома, и попасть в нее можно было через открытый дворик, с четырех сторон окруженный увитой плющом стеной из красного кирпича с геральдическими витражами. Там можно было отдохнуть, сидя за чашкой чая со сладкой, еще пышущей жаром духовки булочкой, и наслаждаться покоем, который источала церковь.

Жозефина, согбенная, страдавшая артритом повариха, служила семейству с незапамятных времен. Гостям она была рада всегда и, встретив Аделину и доктора Грея, повела их за собой, едва они переступили порог. Немного времени спустя они расположились на скамье во внутреннем дворике, пытаясь удержать на коленях тарелки с горячими булочками, так как их руки были заняты чашками чая с молоком.

– Так какие же секреты открыла вам «Эмма» на этот раз? – полюбопытствовала Аделина, желавшая хоть в чем-то быть на шаг впереди доктора.

– Несколько слов из монолога мистера Найтли о благочинности Эммы. Помните сцену из «Гордости и предубеждения», в которой Дарси восхищенно слушает, как Элизабет играет на фортепиано, в то время как та насмехается над его скованностью в общении с малознакомыми людьми и советует ему больше практиковаться, а заодно добавляет, что ей самой стоило бы больше времени проводить за фортепиано, чтобы лучше играть?

– Конечно, помню! – Аделине очень нравился этот эпизод. – Как галантен его ответ – ведь он за ней ухаживает, хоть она об этом и не догадывается, как, впрочем, и он сам, – что она «распоряжается своим свободным временем с умом, так как те, кому выпадает честь слушать ее игру, не замечают ее недостатков». Когда я была моложе, то много думала о его словах – имел ли он в виду то, что она играет недостаточно хорошо, так как мало упражняется? И как расценивать эти «недостатки» – как некое неизвестное в уравнении? Однако я наконец догадалась, что он имел в виду разумность того, что она не играет на фортепиано слишком часто, так как любой, услышавший ее, будет только рад этому, а значит, она грамотно распоряжается своим временем. Как непросто понять то, что на самом деле хотел сказать Дарси!

– Теперь я знаю, что «Гордость и предубеждение» – ваша любимая книга, – снисходительно улыбнулся Грей, – но вернемся к нашей «Эмме». Вчера вечером я читал сцену, где мистер Найтли говорит об Эмме совсем не так, как Дарси об Элизабет – он считает, что та никогда не раскроет свой потенциал, так как бездумно тратит свое время. И упоминает составленный ею список книг, рекомендованных к прочтению, помните?

– Конечно, и ни одну из них она так и не прочла до конца! Способность сосредоточиться у нее как у восьмилетнего мальчугана – уж я‐то знаю, я ведь вела у них уроки. Постоянно отвлекаются. Вот почему я не согласилась с вами насчет Эммы – она все время стремится развлечь себя, а не расти над собой.

– И все же в последнем она преуспевает. Ведь в начале повествования ей всего двадцать один год, – возразил доктор Грей.

– Не такой уж нежный возраст. Я лишь немного старше, но пережила куда больше.

– Да, Аделина, вы правы, – задумчиво согласился он.

Повисло томительное молчание, и ей пришлось его подзадорить:

– Так в чем же заключался секрет, о котором вы говорили?

– Ах, да. Мистер Найтли в своем монологе упоминает список книг Эммы, и как бы в довесок отмечает, что ему доводилось держать в руках его копию. И тут меня осенило. Ведь это происходит задолго до того, как самый внимательный читатель догадается, что Найтли влюблен в Эмму. Быть может, Остен считала, что ее читатели намного менее умны, превосходя даже мои опасения – а раньше я никогда не обращал на это внимания.

– Уверена, так и было! – Аделина смеялась, радуясь тому, что можно отвлечься на разговоры о несуществующих людях с вполне реальными недостатками. – Я сама не придавала этой строчке значения. Бог мой, да ведь… это же как с Гарриет и ее коллекцией «сокровищ» от мистера Элтона – пластырь, что он ей дал, украденный ею огрызок карандаша, все то, что в конце концов сгорает в огне! Мистер Найтли вел себя точно так же, как Гарриет, подсознательно придавая значение столь обыденным для остальных вещам, – но Джейн Остен приложила столько усилий, чтобы поставить Найтли над всеми остальными героями, принизив Гарриет – во всяком случае, в том, что касается умственных способностей.

Доктор поставил чашку на опустевшую тарелку.

– Вот видите? Я даже до этого не додумался. Каково это – наделить мистера Найтли общими чертами с Гарриет!

– Верно говорят – все влюбленные глупы.

– Моей Дженни бы это понравилось.

– А моему Сэмюэлю не хватило бы терпения, – грустно улыбнулась Аделина. – Он никогда не любил читать, в отличие от меня, и манера письма Джейн Остен его не трогала. Ему нравились простые характеры и сюжеты, прямые, как рельсы. Вам повезло, что ваша жена разделяла ваши увлечения.

– У нас с ней было много общего.

– С Сэмюэлем у нас было общее детство. Судьба не многое нам дала.

– В том, чтобы взрослеть с кем-то рядом, определенно что-то есть.

– Забавно, но именно из-за этого постоянно ссорятся Найтли и Эмма.

Сидя вдвоем на скамье и делясь откровениями, доктор Грей и Аделина чувствовали, что книги странным образом связывают их.

Солдатам, возвращавшимся с полей Первой мировой с искалеченной психикой, помогали романы Остен; Киплинг, пытаясь справиться с потерей сына, каждый вечер в кругу семьи читал ее вслух; даже Уинстону Черчиллю ее книги позволяли отвлечься от тягот Второй мировой войны. Аделина и доктор Грей тоже любили ее и часами могли беседовать о героях ее романов, и тоже находили утешение на страницах ее книг.

Перечитывать их означало получать удовольствие, глубоко в душе сознавая, что, несмотря на необъяснимое волнение, охватывавшее их при мысли о том, обретут ли герои любовь и счастье, все закончится хорошо. Так они каждый раз были на шаг впереди персонажей, но Остен все равно каждый раз опережала их, при каждом новом прочтении.

Сама Остен героически продолжала работать, несмотря на болезнь, отчаяние и близившуюся безвременную кончину. Если у нее хватало сил бороться, то и они могли отдать ей дань уважения и сберечь ее наследие.

Глава 5

Чотон, Хэмпшир.

В это же время

Франсес Найт смотрела, как они сидят на скамье во дворике внизу и пьют чай на свежем августовском воздухе. В галерее, на втором этаже, у нее было креслице у елизаветинских окон, где каждая панель была украшена гербом наследующих поместье и датами их жизни. Чаще всего она любила смотреть в это окно в годы своей юности, и теперь, когда покидать дом ей было все труднее, вновь сидела возле него.

Аделину Гровер она часто видела в церкви, а однажды имела дружескую беседу с ее матерью, Беатрис Льюис. Доктор Грей же был всегда на виду у всей общины – он десятки раз помогал новорожденным появиться на свет и намного чаще провожал усопших в загробную жизнь, в придачу занимаясь многочисленными травмами и болезнями. В последние месяцы он навещал ее больного отца, но в этот день его визит был незапланированным.

Ей хотелось узнать, о чем они говорят, и, повернув свинцовую ручку, она открыла окно и прислушалась.

Она ожидала услышать иное.

– Я нашел еще кое-что, в сцене, где мистер Вудхаус сомневается, стоит ли оставлять мистера Найтли и Эмму и совершить запланированный променад в одиночестве, и оба немедленно начинают уговаривать его поскорее уйти. Вот, сейчас покажу…

Франсес видела, как доктор Грей вытащил маленькую книжицу из внутреннего кармана пиджака, на что Аделина ответила коротким смешком.

– Носите «Эмму» у самого сердца, доктор Грей?

Он улыбнулся, листая страницы, пока не нашел то, что искал:

«Явился мистер Найтли и немного посидел с Эммой и мистером Вудхаусом, пока тот, заранее решивший прогуляться, не собрался исполнить намеренное, чем вызвал горячее одобрение со стороны гостя и дочери, несмотря на собственную воспитанность и принесенные им мистеру Найтли извинения».

Аделина наморщила носик.

– Мне кажется, вы чересчур пристально вчитываетесь.

– Да нет, наверное, хотя… может быть. Этой сценке отводится несколько строк, мистер Вудхаус колеблется, а мистер Найтли не уступает, и так комически обнажается суть их неподатливой натуры – один суетится, хлопочет о своей репутации, второй же, прямолинейный, резкий – о своей. Если же задуматься, то это максимум того, что в данный момент Остен позволяет себе сказать о потаенном взаимном влечении Эммы и Найтли, слишком поглощенных прошлым и создавшимся положением. Благодаря этому мы ошибочно полагаем, что неприязнь Найтли к Фрэнку Черчиллю вызвана тем, что тот, будучи старше Эммы, проявляет к ней излишнее внимание – отца она водит вокруг пальца, а значит, кто-то из персонажей должен вести себя именно так, и виной тому никак не чувство ревности, одолевающее Найтли.

– Найтли тоже ни о чем не догадывается, неужели ни один мужчина не понимает, что влюблен? Почему у нее столько героев, неспособных к самоанализу? Неужели в этом вся суть человеческой глупости и судьбы – поступать неосознанно, не сознавая сути наших поступков, не понимая, почему мы любим кого-то? Не потому ли подобные романы ничем не кончаются, а если наоборот, то лишь благодаря слепому везению? – спросила Аделина.

– Мне кажется, что персонаж, обладающий четкой мотивацией и способный к саморефлексии, менее привлекателен для читателей. Взять хотя бы Фанни Прайс.

Аделина знала, что доктор Грей терпеть ее не может.

– Полагаю, на уровне подсознания читателю претит подобная чистота помыслов и намерений, – продолжал он. – Напрашивается вызов: «Давай же, нужно все испортить, поступай как все. Влюбись в Генри Кроуфорда». Мы любим Джейн Остен за то, что ее герои, несмотря на всю свою блистательность, не лучше и не хуже, чем мы сами. Они абсолютно, совершенно человечны. Отрадно знать, что она сумела разгадать всю нашу суть.

Франсес медленно закрыла окно, устроилась поуютнее в своем убежище и закрыла глаза. Как давно она ни с кем не говорила о чем-то важном! Чем реже она покидала свой дом, тем меньше друзей приходило к ней в гости. Ей было ясно почему – в дружбе не должно было быть никакой логики.

В доме жили лишь она, ее больной отец, занимавший комнату на втором этаже, Жозефина и две молодые служанки – Шарлотта Дьюар и Эви Стоун, в чьи обязанности входила стирка и уборка. Днем появлялись конюх Том, присматривавший еще и за садом с ее любимыми розами, яблонями и тыквами, и Адам Бервик – вечно грустный, молчаливый, работавший на ее полях.

Теперь, когда ее отец был смертельно болен, она оставалась единственной из рода Найт. Случилось то, чему так усердно противились ее предки, усыновив Эдварда Найта, и случилось именно с ней. Мысль о том, что она так и не вышла замуж, не родила ребенка, причиняла ей невыносимые страдания. Все ее наследие теперь тяжким грузом легло на ее плечи, и она оплакивала не только эти старые елизаветинские стены, но и оборвавшуюся благодаря ее ошибке нить наследия великой писательницы – ошибки, от которой ее бы мог предостеречь кто-то из хороших друзей.

Она казнила себя и за то, что не умела дружить. Когда-то, будучи одной из самых заметных фигур местной общины, она охотно отводила свое поместье под осенние и весенние празднества, а зимой устраивала катания на санях с холма. Она всегда готова была помочь чужому горю и посочувствовать ему. Ей придавало сил то, как люди делились с ней своими переживаниями, и она всегда думала о том, как можно им помочь. Сейчас же она ненавидела себя за то, что не могла понять причины собственного бессилия. Если бы только она могла найти от него какое-нибудь средство!

Жалеть себя она не желала, зная, что многие семьи в округе страдали гораздо больше, чем она. Семья Бервиков лишилась отца, а вслед за тем и двух сыновей, погибших в одном сражении. Несчастен был и доктор Грей, чья жена не могла иметь детей и так глупо погибла, а люди каждый день делились с ним своим горем, и он относился к ним с участием и заботой, как и всегда. Она не могла представить себя на его месте.

И если жизнь казалась ей чередой потерь, то ей было что терять: фамильное наследие и все привилегии, дарованные богатством. Пусть в этом была не только ее вина, но теперь она осталась одна, и ей не с кем было разделить тяжесть этой ноши.

Капли дождя забарабанили по ставням, и она позвонила в колокольчик, лежавший на красном бархате сиденья. Через несколько минут на лестнице, что вела в галерею второго этажа, появилась Жозефина.

– Спасибо, Жозефина. Ты знаешь, как я не люблю пользоваться этим колокольчиком.

– Знаю, мэм, – кивнула повариха. – Уж вы-то всегда на кухню ходили с охотой.

– Поверенный уже явился к отцу?

– Да, мэм, ровно полчаса назад. Мистер Форрестер все делает вовремя.

– Наверное, они решают вопрос с имением, раз его визит так затянулся.

Франсес вновь выглянула в окно, увидев, что доктор Грей пытается укрыть Аделину от дождя своим пиджаком.

– Жозефина, Том и Адам уже должны были закончить все дела в конюшне – сегодня овца должна была принести ягнят. Попроси Тома отвезти Аделину домой на автомобиле, иначе она совсем промокнет.

Жозефина спустилась обратно по дубовой лестнице, неся Аделине зонт и неожиданное предложение мисс Найт.

Выслушав Жозефину, Аделина и доктор Грей переглянулись, и он поднялся со скамьи, и она вслед за ним, прикрываясь от дождя пиджаком и придерживая его правой рукой. Левой же она потянула доктора за рукав рубашки, и этот жест так взволновал его, что он замер, снова взглянув на нее.

– Я в порядке, дождь – это ерунда. Но мне бы хотелось взглянуть на новорожденных ягнят. Заодно и дождь переждем.

Доктор Грей, чуть помедлив, поблагодарил Жозефину:

– Пожалуйста, передайте мисс Найт, что мы благодарим ее за заботу, но поступим так, как предложила леди Гровер.

Аделина стояла рядом с доктором, все еще укрываясь его пиджаком, и Жозефина протянула ей зонтик, бормоча: «Один пиджак погоды не сделает». Она поблагодарила ее и вернула ему пиджак, провожаемая пристальным взглядом старухи.

– Что это с ней? – спросила Аделина, ведомая доктором к старинной конюшне по дорожке, мощенной красным кирпичом. – Мы ее чем-то обидели?

– Полагаю, Жозефина Бэрроу не из тех, кого легко оскорбить.

– Наверное, виной тому все эти хлопоты в огромном пустом доме, где живут лишь она, ее немолодая хозяйка и этот черствый, вредный старик. Помню, в детстве мисс Найт приводила меня в трепет, но я ее не боялась. Просто тогда она казалась мне такой спокойной, хладнокровной и полной достоинства! А сейчас она вообще ни с кем не видится.

– Франсес всегда мне нравилась. Не думал, что она останется совсем одна. Ей, должно быть, очень тяжело.

– Как вы думаете, почему она так и не вышла замуж?

– Ее родители были чересчур разборчивы, и выбора у нее почти не было. Какая ирония: ее предки были из йоменов, даже не джентри-фермерами! И видит бог, трудно найти подходящего жениха, будучи скованной всевозможными ограничениями и рамками.

– А она пыталась? Вот вы, например, вы же росли с ней вместе?

– Да, я ее ровесник, мы оба родились на закате века, в 1898‐м. В школе учились тоже вместе.

– Достаточно долго для того, чтобы завязался роман, – предположила Аделина.

– Но недостаточно для семьи Найт, – весело ответил он. – Я же всего лишь сельский врач.

– Чушь, – фыркнула Аделина, задорно улыбаясь. – Думаю, до женитьбы вы пользовались успехом у женщин.

Доктору не нравилось, когда его расспрашивали о личной жизни до брака, и он поспешно переменил тему.

– Как бы то ни было, Франсес всегда держалась особняком. Некоторые из наших одноклассников пытались ухаживать за ней, но из этого ничего не вышло. Наверное, она просто оставила все попытки полюбить кого-то в нашей деревеньке.

– Странно, а мне посчастливилось найти любовь здесь, где я родилась и выросла. Готова поспорить, такое случается чаще, чем принято думать.

Доктор Грей, стряхивая воду с зонта, рассеянно кивнул.

Они стояли перед открытой дверью конюшни и заглянули внутрь. В деннике посередине, при неровном свете единственного фонаря, Том Эджуэйт и Адам Бервик хлопотали над оягнившейся маткой. Оба резко вскочили, не ожидая увидеть внезапно вошедших доктора и Аделину.

Адам стянул кепи, несмотря на то что был всего двумя годами моложе доктора, и мельком взглянул на Аделину, лишь чтобы поздороваться. Он всю жизнь был знаком с семьей Льюисов, но никогда не общался с их младшей дочерью. Адам знал, что она умна, энергична и обходительна со всеми, но подобная открытость противоречила его скромности. Даже здесь, в тихой конюшне, он всего лишь приветствовал ее кивком.

Том же, напротив, был куда общительней и нахальнее и заметил, что, даже будучи в положении, миссис Гровер куда как хороша.

Доктор холодно посмотрел на него:

– Том, заключения о чьем-либо состоянии здесь выношу я.

Аделина уселась на сене рядом с овцой, которую сосал ягненок. Глаза ее вдруг застили слезы. Всего минуту назад они с доктором смеялись под дождем, а здесь появилась новая жизнь, и отца рядом не было, как не было больше и ее мужа, и скоро у нее самой должен был родиться ребенок, и вся гнетущая тяжесть жизни вдруг рухнула на нее, подмяв под себя. Она попыталась погладить ягненка, чтобы отвлечься, но вмешался Адам:

– Простите, мисс, но их еще нельзя трогать, иначе матка их не примет. У них все не как у людей.

Аделина с трудом попыталась подняться.

– Не думаю, что они так уж от нас отличаются, – предположила она, улыбнувшись, когда доктор опередил остальных, помогая ей встать. – Спасибо, что позволили нам взглянуть на них. Мистер Бервик, у вашей мамы все хорошо?

Адам кивнул.

– А как дела у малышки Эви Стоун? Все в порядке?

Он снова кивнул.

– Она была самой способной ученицей, пока ей не пришлось уйти из школы, чтобы работать в поместье. Надеюсь, вы заботитесь о ней.

– Том всегда за ней присматривает, мэм.

Аделина удивленно смотрела на него. Быть может, за робостью этого фермера скрывалось нечто большее.

– Что ж, – она с улыбкой оглядела троих мужчин, – дождь, кажется, стих. Нам пора идти.

Том и Адам смотрели вслед доктору, провожавшему Аделину к дороге через поля.

– А он знает, с какой стороны хлеб маслом мазать, – ухмыльнулся Том.

Адам, наблюдавший, как две фигуры под одним зонтом идут по направлению к городу, поморщился.

– Доктор Грей хороший человек.

– Я ж не говорю, что он плохой, – рассмеялся Том. – Но нам, холостякам, он дает прикурить.

– Хватит тебе, Том Эджуэйт, чушь пороть, – одернул его Адам.

– Да я просто так сказал, – парировал Том, склоняясь над маткой. – Я же знаю, в чем дело, я ведь не слепой.

Адам молча покинул конюшню и отправился домой. Ему пора было ужинать, а после ему хотелось почитать. Вместо того чтобы слушать болтовню и сальные шуточки Тома, он бы с удовольствием взялся за книгу Джейн Остен.

Адам выполнил обещание, данное когда-то юной американке, но Эмма Вудхаус ему не понравилась.

Он полюбил Элизабет Беннет, даже не предполагая, что можно так любить кого-то несуществующего. Ему нравилось, что она свободно выражала свое мнение, ее человеколюбие и чувство юмора. Он хотел стать такой, как она – всегда иметь в запасе острое слово, привлекать людей, научиться отстаивать свое мнение в спорах с матерью. Для него Элизабет была той силой, что удерживала все семейство Беннет от распада благодаря своему уму и своей смелости. Она никогда не кичилась своей ролью невольной спасительницы – ей просто нравилось так поступать.

Адам не знал, как помочь самому себе, не говоря уже о ком-то другом. Когда ему казалось, что одиночество вот-вот поглотит его, на помощь приходила Джейн Остен. Оставалось лишь гадать, что бы сказали деревенские, узнай они об этом. Все же он втайне мечтал встретить кого-то, с кем можно было бы говорить о ее книгах – ведь единственная поклонница ее творчества, которую он знал, жила на другом конце света.

Разумеется, он узнал девушку в синем платье, едва увидев ее на киноэкране. С тех пор он стал верным поклонником Мими Харрисон, ходил на все ее фильмы, а на «Отечество и славу» – целых три раза. Он размышлял о ее голливудской жизни, раз за разом перечитывая книги Остен. Забавно, что у него нашлось что-то общее с кинозвездой. О книгах Остен это говорило куда больше, чем о нем самом, но так он чувствовал себя не столь ущербным и странным.

На пути домой Адам остановился передохнуть у развилки Винчестер-роуд. Поверни он налево, он оказался бы у старого фермерского домика, где родился и где теперь жила зажиточная семья Стоунов. Миновав его и пройдя добрых шестнадцать миль, он бы оказался в Винчестере.

Он никогда не бывал так далеко от дома, но знал, что в последние дни своей жизни Джейн Остен снимала там комнату, в тщетной надежде найти лекарство от загадочной болезни, сгубившей ее, когда ей был всего сорок один год. Месяц спустя Кассандра наблюдала из окна второго этажа, как гроб с телом Джейн везут в знаменитый Винчестерский собор. Слова, которые она написала об этом – «он скрылся из вида, и я потеряла ее навсегда», – всегда трогали его до слез. Его братья лежали в сотнях миль отсюда, на дне Эгейского моря, и не было для них могилы, которую он смог бы навестить.

Безвременные потери в юности не только ранят нас сильнее, но и каждый день напоминают о себе, словно подпитываясь силой воспоминаний о том, кто ушел слишком рано. Послушная этой силе Кассандра провела остаток жизни в Чотоне, оберегая наследие своей сестры, Адам же думал, что подвел своих братьев, не попытавшись добиться чего-то большего. Все же, невзирая на упадок духа, он постоянно был в поисках того, что могло бы придать смысл его жизни, хоть и не знал, с чего начать.

Передохнув, он вновь зашагал по направлению к дому – дождь кончился, и вновь выглянуло солнце. Миновав низкую деревянную калитку у старого домика эконома, он остановился у скамейки в дальнем углу двора. Он часто сидел на ней и отдыхал, готовясь к беспрестанным расспросам собственной матери, преследовавшим его уже с порога. Она пристально следила за состоянием умирающего мистера Найта и тем, как Франсес Найт, одна из смиреннейших душ в целом свете, бывшая столь легкой мишенью для злословия матери, все больше замыкается в себе.

Адам сидел на скамье и не мог представить, что когда-то по этим садам гуляла Джейн Остен, отдыхая там же, где и он, – теперь почти ничего не напоминало о знаменитой писательнице, когда-то жившей в этом домике. Он наблюдал, как во дворике под лучами вечернего солнца дремлют полосатые котята, слышал, как катит свою тележку деревенский старьевщик, видел, как мимо кирпичной стены прошли доктор Грей и Аделина. Должно быть, они пошли домой долгим путем, через поля, и он их обогнал.

Адам встал и побрел к воротам. Слева в ожидании старьевщика покоилась куча мусора, из которой торчали три ножки и квадратное сиденье старинного кресла. Адам, плотник-самоучка, сразу узнал резные колоннообразные ножки и прямые линии сиденья эпохи Регентства. Сердце его забилось – быть может, кресло принадлежало семье Остен, а может, и самой Джейн?

Одновременно с ним к мусорной куче подошел старьевщик.

– Как всегда, ищете что-нибудь интересное, а, мистер Бервик?

Адам кивнул и взялся за ножки кресла, но заметил, что большая часть спинки из красного дерева отсутствует. В таком состоянии кресло никуда не годилось, и он сомневался, что стоило нести его домой – чего доброго, о нем бы подумали, что он совсем сошел с ума. Он увидел еще кое-что – маленькую деревянную игрушку. Когда он не работал в поле и ничего не читал, Адам часто мастерил деревянные погремушки и наборы для игры в серсо. Насколько старой была эта вещь? Может, она была как-то связана с семьей Джейн, а может, и нет – никому в деревне до этого не было дела.

– Забирайте, мне такая мелочь ни к чему.

Адам пробормотал «спасибо», сунув игрушку в карман куртки, и пошел своей дорогой. Он был уверен в том, что остальные жители Чотона воспринимали его как подавленного, сломленного человека, ни на что не годного и не оставившего после себя ничего, достойного упоминания. Но в минуты, подобные этой, он задавался вопросом: быть может, он один замечал, что дни становятся короче и что в мусорной куче у дороги можно отыскать следы позабытого прошлого?

Глава 6

Лос-Анджелес, Калифорния.

Август 1945 года

Сперва увлеченность творчеством Джейн Остен озадачила Джека Леонарда.

Полки на стенах гостиной маленького бунгало Мими Харрисон, стоявшего высоко над каньоном, были полны старых, переплетенных кожей книг («Эмма» была особенно потрепанной), там же гнездились собрания сочинений авторов, о которых он никогда раньше не слышал: Берни, Ричардсона и Коупера, какого-то поэта. Знакомым было лишь имя Вальтера Скотта, но лишь потому, что фильм «Айвенго» недавно принес одной киностудии целую кучу денег.

Общим знаменателем для всех этих авторов была их связь с Остен, о которой он предусмотрительно разузнал побольше после их первой встречи у бассейна, и захватанной копии ее «Нортенгерского аббатства», увиденной в загорелых руках Мими. Впоследствии она рассказывала ему, как в детстве папа читал ей ее книги, о своем путешествии в английский городок, где она «шла по стопам писательницы» (тогда он подумал, что она не только горячая штучка, но и не в ладах с головой), и о том, что мечтает снять фильм по книге «Разум и чувства».

Он слушал ее с несвойственным ему терпением, так как хотел понять, являлась ли Джейн Остен ключом к тому, чтобы затащить Мими Харрисон в постель. После всех ужинов, коктейльных вечеринок и красных ковровых дорожек мигрень мучила его каждый раз, когда он провожал ее до двери. С одной стороны, она уже не была желторотым цыпленком – кассовые сборы ее фильмов были весьма красноречивыми, и все эти игры начинали казаться ему бессмысленными, что еще хуже – не приносили ощутимого результата. С другой стороны, он знал, что тоже небезынтересен ей.

Ему не приходило в голову, что Мими все еще борется с влечением к нему лишь благодаря собственному благоразумию.

В Голливуде он быстро понял, что нет вернее способа переспать с ведущей актрисой, чем дать ей главную роль. Джек не обращал внимания на недавнюю адаптацию «Гордости и предубеждения» с Лоуренсом Оливье и Грир Гарсон, но сейчас, когда она сошла с экранов, он вспомнил о «Разуме и чувствах», мечте Мими. Ему нравился сюжет с тремя сестрами моложе двадцати (мысленно он уже подбирал актрис на их роли), и он одобрял склонность Уиллоуби к соблазнению девиц, рожденных вне брака. Он полагал, что у этой истории есть своя подоплека, на которую можно будет сослаться, чтобы пренебречь Кодексом[1]. Чем больше он узнавал об Остен от Мими, тем больше впечатлялся тем, что писала она преимущественно о дурных свойствах характера. Насколько он знал, в ее романах почти не было персонажей без каких-либо пороков. Все они ошибались, влюблялись в подлецов, подвергая сомнению настоящую честность. Ему это определенно нравилось.

Разумеется, ни одной книги он так и не прочитал, но один из его знакомых сценаристов – беспутный писатель, обитавший в семнадцатом бунгало на съемочной площадке, работал над адаптациями. И пока что Джек был ими доволен.

Мими же была от них не в восторге.

– Появление Уиллоуби, узнавшего, что Марианна при смерти, меня никогда не трогало. Во всех ее книгах лишь одна эта сцена казалась мне фальшивой. Уиллоуби ни до кого нет дела, он думает только о себе, и если он и навещает Марианну, то лишь из чувства вины. Но ему оно чуждо. Зачем вообще он едет к ней среди ночи, требуя, чтобы Элинор его выслушала? Откуда эти переживания?

Они расположились друг напротив друга в креслах, в просторном офисе Джека, в пятом бунгало на границе территории киностудии. За окном фасада росли огромные кусты розовых гортензий и белый штакетник, за которым была Главная улица, появлявшаяся в каждой серии киномюзикла «Давай устроим сцену», который сейчас штамповала студия. Мими продолжала свои пространные рассуждения об Уиллоуби, и Джеку начинало казаться, что она отождествляет его с ним, и его задевало то, насколько она его недооценивала. Да, пусть он и невежа, зато он сам себе хозяин, и в конце концов она все равно достанется ему.

Сцена, описанная ею, ему тоже не нравилась, но по другим причинам. Следуя тому, что сказала Мими, и написанному в сценарии, Уиллоуби вел себя как неудачник, но, несмотря на это, получил все, чего хотел. От него забеременела несовершеннолетняя, заманил другую девушку для встречи в пустом доме наедине… женился на наследнице состояния.

Если бы Джек Леонард сумел добиться от Мими хотя бы половины того, на что рассчитывал, он стал бы счастливым.

– А не в том ли суть сцены, чтобы показать, что Марианна ошибалась не в том, что Уиллоуби любит ее, а в том, что ради любви он способен на все? Что, если на самом деле речь о ней?

Джек повторял заученные слова сценариста, услышанные на одной из недавних встреч с сопродюсерами – один из них упоминал о том же, что и Мими.

Но Мими упорствовала.

– Читатель и так об этом знает. Думаю, это оплошность Остен, и на самом деле ее заботила судьба Уиллоуби. Да и Генри Кроуфорд ей тоже нравился.

Джек непонимающе уставился на нее.

– Генри Кроуфорд из «Мэнсфилд-парк», помнишь? Мне кажется, отчасти она желала, чтобы мы могли их простить или хотя бы пожалели. Должно быть, виной тому ее религиозность и чистосердечие – господи, да та же Фанни Прайс просто эталон. Но если Уиллоуби на самом деле ищет искупления…

– Чего ищет?

Она не верила своим ушам. Джек заявлял, что закончил один из университетов Лиги Плюща, но уже не в первый раз она в этом сомневалась.

– Искупления. Отпущения грехов, прощения.

Джек опустошил бокал виски, который баюкал в руках.

– Ну да, ну да. Точно. Так вот, – беззаботно продолжал он, – я тут подумал взять Анжелу Каммингс на роль Марианны. Монти мне говорил, что в паре вы отлично работаете.

Мими не удивилась, услышав имя восходящей голливудской звезды, штурмовавшей киноэкраны после недолгой карьеры модели на Восточном побережье. Но причин для зависти у нее не было – она всегда готова была поддержать партнера на площадке, не раз вступалась за Мими перед режиссером Терри Тремонтом на съемках вестерна под палящим солнцем невадской пустыни. Втайне Мими восхищалась ее целеустремленностью – та всегда добивалась цели, какой бы недостижимой та ни казалась. Кроме того, только Мими знала об интрижке, которую та крутила с Тремонтом, одновременно встречаясь с женатым актером второго плана из ее нового фильма. В сравнении с этой двадцатилетней ветреницей со всеми ее любовниками отношения со скандально известным Джеком казались вполне целомудренными.

– Анжела достаточно молода, – наконец ответила Мими. – И мне она нравится, с ней легко работать. Она не относится ко всему этому слишком серьезно.

Джек смотрел на нее с чувством внезапного облегчения.

– Слушай, у меня в пять встреча в «Беверли-Хиллз» с Гарольдом, надо поговорить об Элеанор и ее «жидкой диете». Может, продолжим разговор после, за ужином?

– Опять эти встречи в отелях. Со мной хотел увидеться Монти в «Шато Мармонт», обсудить промо-тур к «Я больше никогда не буду петь».

– Ты с ним поосторожнее. Свой хер в штанах не держит, машет им везде как флагом.

– Джек, опять эти словечки.

– Эти словечки – наименьшая из твоих возможных проблем.

– Я справлюсь.

– Знаю, что справишься, – согласился Джек, хотя хотел бы, чтобы это было не так. Чтобы в ее непробиваемой броне нашлась хоть одна брешь, через которую он мог бы пробиться. С этими дипломированными благовоспитанными девицами было непросто – сопротивлялись, устраивали проверки, рассчитывая на выгоду для себя, а без нее не уступали ни дюйма.

Пусть Джек и не был начитан, но ему хватало смекалки, чтобы понять, что все, что он мог дать Мими – деньги и власть, в особенности деньги, – она могла получить и сама. Он не привык к чувству собственной ненужности, а потому так рьяно ухватился за идею снять фильм по роману Джейн Остен. Он ощущал себя шахматистом, который не просто проигрывал партию – его фигуры единым махом смели с доски. Мими даже не позволяла просто целовать себя, не говоря уже о поцелуях взасос. Да, держалась она с поразительным упорством.

– Мими, давай займемся этим фильмом. Вместе – ты и я. Команда выйдет первый сорт. Ты же терпеть не можешь, когда я творю какую-нибудь херню, а с тобой я честен. И потом, здесь же замешана твоя любимая Джейн Остен.

Он сел на подлокотник ее кресла, все еще держа бокал скотча, и слышно было, как она еле слышно вздохнула. Он повел ушами – это походило на жест покорности.

Да, Мими покорялась, но не ему, а самой себе. Красивые мужчины – фермеры, актеры, университетские профессоры – были ее слабостью, а Джек Леонард был настоящим красавчиком, даже по голливудским меркам. Каждый раз, когда их взгляды встречались, она приходила в трепет. Это было ново для нее, даже здесь, в Голливуде. Он был экстравагантным, да, и все, чего он касался, начинало жить своей жизнью. Она впервые отождествила себя с Мэри Кроуфорд из «Менсфилд-парка» в ее томлениях по столь неподходящему ей Эдмунду Бертраму, «частые мысли о котором не могли принести пользы».

Также Мими понемногу уступала собственному влечению к Джеку – она хотела его, жаждала его поцелуев и желала слышать те слова, что говорят женщинам лишь в постели. Да, он был подвластен ей, но не это придавало ей храбрости. В нем было что-то неуловимо мальчишеское. Тайна, из-за которой одного ее взгляда порой хватало, чтобы уязвить его, тайна, за которой лежал ключ к его сердцу, лежала за дававшей трещины стеной ее хладнокровия. Быть может, таким он был со всеми женщинами, но даже если так – он был лучшим актером из всех, что ей встречались.

– Джек, правда, не стоит пытаться купить меня этим фильмом.

Он лукаво улыбнулся во весь рот.

– О нет, Мими, покупать тебя я не собираюсь. Я хочу, чтобы ты досталась мне бесплатно. Чтобы ты отдалась мне полностью, вся целиком, ведь ты и сама этого хочешь.

Обмакнув палец в виски, он провел его кончиком по ключице Мими, спустился ниже, туда, где кончалась шея, затем еще ниже. Он склонился над ней, его рукав коснулся ее груди (она заметила, что Джек никогда не носил рубашек с коротким рукавом, даже в жару, надевая их исключительно на теннисном корте), и она вся вспыхнула, зардевшись. Он взял ее за подбородок, нашел ее губы – и все, что было меж ними до этого, внезапно обрело смысл. Ее влечение к нему было столь сильным, что помраченный разум только сейчас начинал понимать, что тело его опередило.

Мими больше не могла осуждать Марианну за то, что та предпочла Уиллоуби полковнику Брэндону, который был старше и сдержаннее, и оказалась на пороге смерти; теперь она надеялась лишь на то, что когда всему настанет конец, ей не придется жить затворницей, захлебываясь слезами.

– Отлично выглядишь, Мими. Я налью тебе шампанского.

Дородный Монти Картрайт, которому было далеко за пятьдесят, возглавлял студию, сделавшую Мими звездой, и обладал невероятным даром – с первой пробы мог оценить потенциал любого из начинающих актеров. Он предлагал им долгосрочный контракт, но связывал такими условиями, что следующие десять лет те постоянно проклинали тот день, когда впервые его увидели.

Контракт Мими истекал через три года. Каждый раз после встречи с Монти она мысленно ставила очередной крестик в календаре собственной каторги. Участие в проектах на стороне, таких, как многообещающая адаптация «Разума и чувств», давалось ей с трудом, благодаря помощи брата, юриста в ее родной Филадельфии, помогавшего ей согласовывать условия контракта. В свои тридцать пять Мими отлично понимала, что в студии ее держат, лишь пока она приносит прибыль, и она бралась за все перспективные проекты, пока могла. Некоторые актрисы ее возраста уже растили детей, иные же уходили в «отпуск», из которого уже не возвращались – в индустрии оставались лишь те, кто мог постоянно быть начеку. Мими продолжала строить карьеру – ей нужно было успеть до того, как первые морщинки вокруг глаз станут заметными, до первой седины.

Они сидели в номере Монти, и он развалился на диване напротив, уставясь на ее знаменитую волну иссиня-черных волос, гадая, какой из них поседеет первым. Да, Мими уже была не та, что раньше, – все знаки были налицо, он слишком хорошо знал их, как хищник, выжидающий, когда у раненой жертвы иссякнут все силы.

– Выглядишь усталой, Мими, а впрочем, ты прекрасна, как всегда. Терри совсем тебя загонял на съемках того вестерна? Это все его чертовы рассветы, вставать надо ни свет ни заря, часа за два, чтобы успели загримировать, – так ведь?

Мими поерзала в кресле – она уже потеряла счет его намекам на то, что годы берут свое.

– Ничего, скоро все это закончится. В этом фильме Анжела полностью раскроется.

Он все еще не понял, что за игру она вела, привлекая его внимание к этой молоденькой актрисе второго плана.

– Да, эта девочка – просто находка. Сколько ей, двадцать? Двадцать один, не больше. Не угадаешь – дымит, как паровоз, и матерится, как какой-нибудь шофер. А порой и разговаривает так же – голос хриплый, даже страшно становится.

В некотором роде Мими даже получала удовольствие от этих редких встречи с Монти, так как он был столь поглощен собственными разглагольствованиями, упиваясь чувством собственного превосходства, что она могла спокойно подумать о чем-то отвлеченном. В последнее время, к ее ужасу, этим чем-то был Джек Леонард. Она и впрямь не могла отвлечься от мыслей о нем и, что еще хуже, подозревала, что он об этом знает. Даже если до их поцелуя он пребывал в неведении, то теперь это вряд ли можно было скрыть.

А Монти тем временем вещал о какой-то бедной дурочке-актриске, ее браке по принуждению и проблемах с законами Доминиканской Республики из-за недавнего развода (в законах Монти разбирался, так как регулярно их обходил). Она слушала вполуха, потягивая «Пайпер-Хайдсик» – он уже дважды наполнил ее бокал, как вдруг Монти допил скотч, поднялся, бесцеремонно уселся с ней рядом, похлопав ее по колену, и обеспокоенно спросил:

– Он тебе уже все рассказал?

– Кто и о чем, Монти?

– Терри. Он уже рассказал тебе об Анжеле?

– Что он должен был мне рассказать, Монти?

Монти ухмылялся.

– В эти игры можно хоть целый день играть. На афишах биллинг Анжелы будет рядом с твоим.

У Мими перехватило дыхание.

– Абсурд какой-то. Это ее вторая большая роль.

– Ну да, но ведь вы тягаетесь с Купером, а он в главной роли, и смысл в этом есть, хотя бы визуально – по меньшей мере, таково мнение Терри. Мими, я, конечно, замолвлю за тебя словечко, но мне надо знать, насколько это важно для тебя.

– А ты как думаешь, Монти? Мы оба знаем, что я уже несколько лет как приношу вам кучу денег, и с какой стати новичку получать такой же биллинг? Для меня это вопрос справедливости – уверена, Анжела в свое время всего добьется, она талантлива, но зачем для этого подставлять меня? Это же просто смешно!

Монти вздохнул.

– Знаю, тебе нелегко. Но у меня связаны руки. У Терри в контракте прописаны права на это, он учел свой недавний провал с Кроуфорд, Гейблом и Дэвис.

Он подвинулся ближе.

– Слушай, Мими, мы же знаем, что рано или поздно это случилось бы. Я за тебя вступлюсь, но я же не дурак и хочу что-нибудь взамен.

Он положил руку на ее бедро и был так близко, что она чувствовала, как от него пахнет – табаком и скотчем.

– Монти, – холодно предупредила она, убирая его руку.

– Мими, еще целых два года у тебя не будет конкуренток. Бетти Уинтерс надо подтянуть вокал, а Дженис Старлинг – актерское мастерство. Ты все еще на самом пике, ты же знаешь. Я могу помочь тебе не сорваться. Ты же знаешь, как я в тебя верю. Ты – лицо всей нашей студии.

– Если это действительно так, у меня должен быть приоритет.

– Мими, послушай, в том, что касается твоей внешности, я ничего не решаю. Мы получили отзывы на пробные съемки в Неваде, и все без ума от Анжелы.

– И что?

Он снова тяжело вздохнул.

– И то, что тебя назвали старухой. Да, конечно, место для съемок там просто ужасное, и в студии все будет совсем иначе. Следующей будет роль в «Шахерезаде», верно?

Мими поставила бокал на маленький столик у кресла.

– Монти, мой биллинг останется таким, каким был всегда, это не обсуждается. Я слишком много работала ради этого. Мне вообще не хочется думать ни о каком биллинге, но это слишком важно, и я не настолько глупа, чтобы вот так просто взять и все отдать.

– Но тебе придется это сделать, – он снова положил руку на ее бедро, – хотя ты и не обязана. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне.

– Монти…

– Мими, я всего лишь хочу помочь, как всегда.

Она поднялась, и он вслед за ней – облапив ее, прижал к дивану.

– Монти Картрайт, немедленно убери свои чертовы руки.

Он весил на добрую сотню фунтов больше и был на целый фут выше, несмотря на ее каблуки.

– Ну же, Мими, перестань.

Он принялся целовать ее, оцепеневшую от близости нависшей над ней туши. Его запах – виски, сигары, слишком много пряного одеколона с ароматом пачули, пот – его она запомнила навсегда. Собравшись с силами, она попыталась оттолкнуть его, но в возбуждении он прижался к ней еще сильнее и начал тереться о ее тело. При мысли о том, что он вот-вот кончит, у нее прорезался голос:

– Монти, а ну отвали на хер! Монти! Монти, я сейчас закричу!

Он уже тяжело дышал, и она наконец смогла вывернуться. Он повалился на диван, кончая, а она смотрела на это, дрожа от ужаса и отвращения.

– Я с тебя последние штаны спущу, скотина.

– Вот еще, – невозмутимо выговорил он, достав из нагрудного кармана хрустящий белый платок, чтобы вытереться. – Теперь тебе одна дорога – вниз, Мими, и ты это знаешь. Одно лишь слово – и твое имя будет стоять после Анжелы. Одно лишь слово, и ты увидишь, что всем на тебя насрать.

Она вышла из комнаты, а он все лежал на диване, вылизываясь, как грязное животное, ничуть не стыдясь своего скотства и наслаждаясь тем, как унизил ее.

Через несколько часов Джек вернулся в бунгало, чтобы отвезти Мими поужинать, и увидел, что та свернулась калачиком в кресле, закутавшись в халат, а ее мокрые длинные черные волосы беспорядочно разметались по плечам.

Она рассказала Джеку о том, что случилось в отеле.

– Я пыталась отмыться, пока не стерла себе всю кожу. Хотела избавиться от его запаха.

Джек ничего не ответил, охваченный сонмом противоречивых мыслей и чувств, над которыми возобладала ярость. Он выбежал из бунгало и вернулся через час, с рассеченной бровью и опухшей правой кистью.

Мими обработала рассечение антисептиком, положила пакет со льдом на его руку и опустилась на колени у его ног. Джек сидел в кресле, его самолюбие не пострадало, но сердце терзалось, и ужасно болела голова.

– Не стоило этого делать, – проговорила Мими после нескольких секунд молчания. – Я бы сама справилась. Ему это с рук не сойдет.

– Для него этого слишком мало, – почти что прорычал Джек.

– Пусть даже ты его избил – ну и что дальше? Теперь у меня еще больше проблем. А тебя он обвинит в нанесении телесных повреждений. Я останусь без работы, вот увидишь, а тебя посадят.

Джек осторожно привлек ее к себе, усадил на колени со всей нежностью, на какую был способен.

– Значит, так. Ты не станешь заявлять о попытке изнасилования, а он не пойдет в полицию из-за побоев – и я, и он знаем это. Контракт тебя больше не связывает – так он сказал. Ты свободна.

– Это потому, что я старуха.

– Ты не старуха.

– Я уже немолода. Не так молода, как Анжела Каммингс или Дженис Старлинг.

– Да насрать на него. Мими, это знак для тебя. Найми агента, назови цену, работай, когда захочешь. А все остальное – моя забота.

– Я и сама могу о себе позаботиться. Видит бог, денег мне хватает.

– В этом нет необходимости, – ответил он, взяв ее за руки.

– Джек, ты о чем?

– Поженимся. Закончишь карьеру.

– Но я не хочу!

– Тогда будешь сниматься чуть реже. Как эта, как ее там… Иногда будешь брать какую-нибудь крупную роль, я куплю тебе летний домик в Англии, о котором ты говорила, будешь там читать Джейн Остен сколько угодно.

– Джек, я не верю Монти. Если я ничего не стану делать, он точно начнет распускать слухи. Меня смешают с грязью, ты даже опомниться не успеешь.

– Пусть катится к дьяволу. Ты уже столького добилась! Этого ему не отнять.

– А как насчет детей? – вдруг спросила она, затаив дыхание.

– А что насчет них?

– Без понятия. Ты что, ими завтракаешь? Неужели ты не понимаешь, о чем я?

Он улыбнулся.

– Что ж, если ты уже хочешь от меня детей…

Из распахнутого окна бунгало до нее доносились ароматы георгинов и роз, любовно взращиваемых садовником, далекие крики койотов, бродивших в каньоне, и в ночном августовском небе была видна каждая звезда.

– Голова болит, – вздохнула она. – Не стоит сейчас принимать поспешных решений.

– Не хочешь – не надо. Просто думай об этом, – вновь улыбнулся Джек. – Только не затягивай. Время – деньги.

Глава 7

Чотон, Хэмпшир.

Сентябрь 1945

Франсес Найт сидела в библиотеке первого этажа, уставившись на книжные полки из дуба и орешника, занимавшие все стены от пола до потолка. Эви, ее новая служанка, недавно говорила ей, что насчитала две тысячи книг. Две тысячи книг, многие из которых датировались еще восемнадцатым веком, переплетенные кожей с фамильной печатью на обложке. Вся семья Остен читала их – сама Джейн и ее брат Эдвард, его дочь Фанни Найт Нетчбулл, любимая племянница Джейн, Кассандра и бесчисленные тетушки с дядюшками.

Две тысячи книг теперь принадлежали ей одной.

Как ни странно, она прочла не так много: Бронте, Джордж Элиот и Гиссинга, Томаса Харди с Троллопом. В основном, она перечитывала их – вновь и вновь.

Читать она начала после тридцати, когда ее мать умерла от пневмонии, а старшего брата случайно застрелили двумя годами позже. Ее отец, человек резкий, холодный, никогда не был ей близок, и Франсес часто находила приют в мире любимых книг, обретая небывалый покой и даже самообладание, хоть и не понимала, почему. Она твердо знала, что не хотела тратить время на что-то новое, разбираясь, кто из персонажей ей симпатичен, кто нет, кому из них стоит доверять и как пережить трагизм концовки, выбранной автором, – или ее отсутствие.

В дни ее юности, еще до Первой мировой, она читала много и жадно, сторонясь занятий, так забавлявших ее строптивого и необузданного брата, – верховой езды, охоты, опасных мальчишеских забав. Она выбирала домашний покой, сидя в кресле у окна, а рядом лежали ее любимые романы. Теперь она понимала, что чтение было ее формой протеста против родительской строгости – она могла держаться от них на расстоянии, а вместе с тем и от их тающих надежд и все растущего разочарования в собственной дочери. По их мнению, она бы никогда не смогла стать достойной наследницей.

Больше в семье никто не читал книги так, как она, – мать была слишком занята светской жизнью, отец – убыточным поместьем. Все, что было связано с этой старинной библиотекой и наследием Джейн Остен, бывшим в их руках, нимало их не интересовало. Даже сейчас ее отец постоянно жаловался на зевак, появлявшихся у дверей, чтобы найти хоть один след их любимой писательницы, особенно ему досаждали американцы.

Она услышала, как кто-то остановился в дверях, шурша бумагами, и увидела Эндрю Форрестера, отцовского поверенного.

– Мисс Найт, – поздоровался юрист, чуть склонив голову. Долговязый, прямой, как трость, длиннолицый, остроскулый, темно-русый, с мальчишеским косым пробором, он приходился ей ровесником – ему было сорок семь.

Франсес приветствовала его таким же кивком. В ее бледно-серых глазах читались тоска и печаль, и он в сомнении застыл на пороге, не решаясь войти.

– Надеюсь, что не помешал, – он неловко осмотрелся.

– Вовсе нет. Как себя чувствует мой отец?

Эндрю сделал несколько шагов ей навстречу, сложил бумаги, которые держал в руках, и спрятал их в свой портфель.

– Боюсь, не лучше прежнего. Доктор Грей навещал его на этой неделе?

– Да, он заходит к нам рано утром, по вторникам и четвергам. Когда отец еще в здравом уме.

– И когда с ним не так страшно беседовать, – ответил Эндрю, но тут же спохватился: – Прошу прощения, Франсес, то есть мисс Найт. Это прозвучало слишком грубо.

– Ничего, ведь это и в самом деле правда. – Она указала на поднос с горячим чаем: – Не желаете выпить чашечку перед тем, как вернетесь в Олтон? Булочки всего как час из духовки, Жозефина пекла.

Чуть помедлив, Эндрю присоединился к ней, устроившись в кресле напротив. Она налила ему чаю, выдавив в чашку немного лимонного сока, как он любил.

– Должно быть, вам есть что обсуждать с моим отцом. Я знаю, что наши финансы в полном беспорядке.

Эндрю отпил глоток из чашки перед тем, как ответить:

– Отец вообще посвящал вас в свои дела?

– Нет, никогда. Говорил, что я не создана для этого.

Эндрю взглянул на потолок, словно силясь что-то вспомнить.

– Удивительно. В школе вы знали математику лучше меня и Бенджамина Грея.

– Раньше я много чего умела, – пожала плечами Франсес. – Сейчас многое позабылось. А как у вас дела?

Эндрю внимательно слушал ее, и она заметила, что он взволнованно нахмурился.

– Дела в порядке, все хорошо. Как и всегда. Хотя я бы хотел отойти от работы с имениями.

– Должно быть, это тяжкий труд, как и работа Бенджамина, – непросто помогать людям, вместе с которыми вы выросли.

– Полагаю, у всех были свои причины, чтобы остаться здесь. Нет ничего идеального, и жизнь в Олтоне чем-то да хороша.

Забавно было слышать от него такое – у Эндрю до сих пор не было ни жены, ни детей. Ей было бы интересно узнать, что хорошего в том, чтобы всю жизнь прожить там, где ты родился, – временами она сожалела об этом.

– И потом, помогать людям, особенно тем, кого хорошо знаешь, – своего рода честь, вы не находите? – добавил он.

– Говорят, это ключ к счастью.

Теперь настала его очередь дивиться ее словам, зная, как редко она покидала поместье и с кем-то общалась.

– Полагаю, ваше утверждение не нуждается в комментариях, – быстро уточнила она, заметив его недоумение.

Он сделал еще один большой глоток чая, поставил чашку на поднос и откашлялся.

– Итак, что касается поместья – знаю, что ваш отец всегда вел все дела сам и сейчас вам крайне нелегко. Однако времена как хорошие, так и дурные, требуют принятия решений. Отчетность, судя по вашим бухгалтерским книгам, не в самом лучшем состоянии, и я, по мере своих способностей, пытался помочь вашему отцу так, как только мог. Все же я думаю, что вам стоит поговорить с ним об этом. Когда настанет время, у вас и без этого будет много, э-м, хлопот.

Она опустила глаза, словно вглядываясь в невидимую книгу на коленях.

– Даже в лучшие дни мы с отцом почти не общались.

– Я знаю.

Он впервые упомянул об их совместном прошлом, и она перевела взгляд на его озадаченное лицо, чтобы удостовериться, что не ослышалась.

– В любом случае, это ничего не изменит. Отец всегда принимал решения сам.

– И это мне тоже известно.

Франсес вздохнула.

– Я просто хочу хоть как-то прожить остаток года. Наконец-то эта ужасная война закончилась.

И сразу же подумала, что в сказанных ею словах было непростительно много эмоций.

Она допила свой чай, китайский фарфор с тихим звоном коснулся серебряного подноса.

Эндрю поднялся, сочтя это намеком на то, что ему пора уходить.

– Что ж, мне пора возвращаться в контору.

– Вы проделали весь этот путь пешком?

– Да. Это же мой любимый маршрут.

И с этими словами он легким поклоном попрощался с ней, а затем ушел.

Франсес не двинулась с места. Обычно после столь непростых для нее бесед она долго бродила по пустым комнатам, обдумывая каждое сказанное слово. Все члены ее семьи доживали до преклонного возраста в здравом уме, но ее рассудок уже начинал изменять ей – возможно, из-за того, что она так и не вышла замуж. Поэтому, несмотря на состояние их счетов, отец до сих пор мог справляться с делами лучше, чем она, и ее так удивили вопросы Эндрю.

Ход ее мыслей прервал приход Жозефины, явившейся со стороны лабиринта из коридоров, кухонных и подвальных помещений.

– Мисс Франсес, вас к телефону. Мистер Ярдли Синклер из «Сотбис».

Франсес нахмурилась.

– Не знаю никого такого.

– Мне передать, что вам нездоровится, мэм?

– Нет, – она поднялась с кресла, – я отвечу. Благодарю, Жозефина.

Мимо по коридору прошла Эви Стоун с щеткой, направлявшаяся в библиотеку. Франсес с улыбкой смотрела ей вслед – девочка проявляла особое усердие, убираясь в библиотеке. Слишком долго все эти тома в одиночестве пылились на полках.

На столике в передней, под массивной висячей якобинской лестницей, что вела наверх, стоял телефон. Франсес сняла трубку.

– Франсес Найт, – неуверенно проговорила она, и ее имя прозвучало как вопрос.

Человек на том конце провода прочистил горло, словно слишком долго ждал ее ответа.

– Здравствуйте, мисс Найт, меня зовут Ярдли Синклер. Я представляю лондонский аукционный дом «Сотбис».

– Я слушаю.

– Спасибо, что ответили на звонок. Недавно я курировал продажу поместья Годмершэм.

Когда-то Годмершэм тоже был вотчиной Найтов, но его продали десятки лет назад в счет уплаты налогов и долгов.

– Да, я слышала об этом. – О том, что имение распродано на аукционе, им с отцом сообщил Эндрю Форрестер, получивший от коллеги копию каталога «Сотбис», которую они внимательно изучили.

– Мне очень жаль, что приходится говорить с вами по телефону – я бы с удовольствием явился лично. Видите ли, я самый преданный поклонник творчества вашей знаменитой родственницы. Самый преданный.

– И в чем же мерило вашей преданности? – поинтересовалась Франсес, и сперва ответом ей было испуганное молчание, за которым раздалось нечто вроде сдавленного смешка.

– Действительно, право, это забавно… вам, наверное, все так говорят.

– Да, – ответила она.

– Видите ли, на аукционе несколько вещей, принадлежавших мисс Остен, приобрели американцы, и один из них просил меня связаться с вами.

– Мистер Синклер, верно? Сожалею, но сейчас не самое подходящее время. Мой отец, Джеймс Найт, болен.

– Понимаю. Мне очень жаль.

– Благодарю. Надеюсь на понимание.

– Разумеется, просто этот покупатель весьма настойчив – он влюблен, крайне богат и для невесты готов даже луну с неба достать. Она, кстати, тоже большая поклонница творчества мисс Остен.

– Очень мило, но меня это совершенно не касается. Во всяком случае, не сейчас.

Последовало долгое молчание.

– Я понимаю. Хорошо, я так ему и передам.

– Будьте так любезны.

Франсес повесила трубку, огляделась – пустая передняя, пустые комнаты. Настал ее черед заботиться об имении, утратившем былую славу, и о наследии одной из величайших писательниц мира. Ей придется занять место отца, придется сохранить то немногое, что от него осталось.

Поэтому Франсес надеялась, что Синклер не станет снова ей звонить – она слишком легко поддавалась уговорам.

Далеко за полночь Эви Стоун сидела на стульчике в дальнем углу библиотеки.

Втайне от Франсес и ее прислуги, она не просто убиралась в библиотеке семейства Найт – последние полгода она занималась тем, что составляла некое подобие каталога библиотечных книг и сортировала их.

За время, минувшее с тех пор, как ее наняли в поместье, она всерьез увлеклась книгами Джейн Остен. В свои четырнадцать она уже прочла шесть ее романов и регулярно перечитывала их, попав в ту же западню, что и многие до нее – теперь она хотела больше знать о том, как той удавалось так писать.

Кроме самой Эви, в том была заслуга школьной учительницы, с которой она успела подружиться за год до того, как была вынуждена оставить занятия. Аделина Льюис вела уроки с присущей ей настойчивостью, но не без юмора; интуиция всегда подсказывала ей, как завладеть вниманием самого небрежного ученика так, чтобы даже он усвоил материал. Она читала детям книги разных лет – отрывки из «Сказания о старом мореходе» и «Эвелины», «Орландо» и «На западном фронте без перемен». Мисс Льюис не жалела времени на объяснения мотивов персонажей и их характеров, сравнивая богатого земледельца георгианской Англии или генерала армии в одной из шекспировских пьес с героями наших дней – недавняя война показала, что есть еще достойные люди, рожденные быть великими.

Дети с жадностью ловили каждое ее слово, а за стенами их маленькой деревенской школы бушевала война, и на субботних утренних сеансах показывали, как бомбили Лондон и Европу, и вот телеграммы, одна за другой, стали приходить все чаще и чаще. Каждую неделю кто-то из детей появлялся в классе, убитый горем, с бледным, заплаканным лицом, пытаясь усидеть на уроках. Взрослые говорили им, что еще не все кончено и сдаваться еще рано. То был урок стойкости и упорства, который Эви никогда не забывала.

Был почти час ночи, и Эви без помех продолжала свой труд, пока на глаза ей не попалось одно из ранних изданий «Гордости и предубеждения». Она с трепетом раскрыла книгу, в восхищении прочла дарственную надпись, оставленную Джейн Остен для одного из многочисленных отпрысков своего брата Эдварда Найта. Она коснулась строчек, как священной реликвии. Этот роман был ее любимым, самым любимым из всех, что она успела прочесть за свои юные годы, и Аделина Льюис была той, кого следовало за это благодарить.

Мисс Льюис сразу заметила, что Эви обладала «интеллектуальной одаренностью», и первой книгой, которую она дала девочке, была ее собственная потрепанная копия «Гордости и предубеждения». Как и рассчитывала Аделина, Эви сразу уловила тонкий, ироничный юмор автора. Девочке особенно нравились такие эпизоды, как диалог мистера и миссис Беннет – после той проповеди, что та прочла своим пяти дочерям, о возможности выйти замуж за их нового соседа мистера Бингли – Беннет полагал, что в этом крылся умысел Бингли, пытавшегося искать их расположения. Миссис Беннет грубо высмеяла мужа: «Умысел? Какая чушь, как ты вообще мог о таком подумать! Возможно, он сумеет влюбиться в одну из них…» К радости Эви, вся глупость и приземленность миссис Беннет раскрывалась в одной строчке.

Стоило мисс Льюис приступить к работе в школе, как начались бесконечные визиты робких попечителей. Эви зачарованно следила за тем, как мисс Льюис отстаивала свои убеждения, боролась за право вести уроки так, как сама считала нужным, буквально бросая им вызов. И все они, один за другим, покидали классную комнату в смущении – даже доктор Грей не в силах был с ней совладать, несмотря на свою размеренную настойчивость и врачебную этику. Когда ученики узнали, что она помолвлена с другом детства, то поняли, что она недолго будет вести у них занятия. Эви оставила школу весной 1944‐го, а через год узнала, что мисс Льюис уволилась, а затем потеряла мужа, погибшего на войне, и осталась с ребенком на руках, совсем одна и без работы.

Девочка всецело доверяла безупречному литературному вкусу мисс Льюис и собственному потенциалу и провела последние полтора года за чтением всей классики, которую учительница подарила ей, когда та покинула школу, и это были совсем другие книги – не те, что она приносила отцу, когда тот восстанавливался после той ужасной аварии. Не имея четкого представления о том, что может дать ей чтение, Эви все равно продолжала его в надежде, что однажды судьба даст ей шанс. Она упорно трудилась, считая, что будет готовой ко всему, когда настанет час.

Как-то в литературном приложении к «Таймс», лежавшем у камина для растопки, Эви нашла фрагмент из Вирджинии Вулф, где говорилось, что из всех писателей, что считаются великими, гениальность Джейн Остен распознать труднее всего. Хоть семья Найт и переживала не лучшие времена, работа на нее позволяла Эви стать чуть ближе к этому величию. Так сказала мисс Льюис, узнав, куда устроилась девочка. Да и сама она утешалась тем, что хоть и рассталась со школой, но оказалась в той среде, где рождались одни из самых лучших романов в целом свете.

Тогда же в голову Эви закралась мысль о том, что можно стать еще ближе к наследию Остен.

На занятиях мисс Льюис рассказывала им, что отец Остен часто посещал пасторат в Стивентоне, где были сотни книг, и юной Джейн дозволялось читать любую из них. Учительница верила, что не существовало «плохих книг» по содержанию – и ученикам, и попечителям она говорила, что если что-то когда-то случилось, оно по праву могло и должно было запечатлеться на бумаге. Она считала, что Джейн выработала свою безупречную, ироничную манеру письма именно потому, что в столь юные годы имела доступ к «взрослой» литературе.

Девочка знала, что в семейной библиотеке Найтов должны найтись книги, которые читала Джейн, и чем больше времени она проводила за стряхиванием пыли со старинных потертых томов и чтением заметок на полях, тем более здравой ей казалась идея о составлении каталога, способного пролить свет на то, что читала писательница в последние десять лет своей жизни.

Разбираясь в этих тысячах томов, она делала пометки в блокнотике, пряча его на одной из полок, и заносила туда все, что считала важным. Так продолжалось уже полтора года – ночами, когда все в доме спали. Ей была отведена крохотная спаленка на третьем этаже. Весьма любезно со стороны мисс Найт – после долгого дня ей не нужно было возвращаться домой. И все же Эви не доверяла своих тайн никому, даже самой мисс Найт, и каждую ночь все сидела с блокнотом на своем стульчике. Совсем еще юная, неопытная, Эви была убеждена в том, что в этой библиотеке был ключ к пониманию творчества Джейн Остен – возможно, наряду с бесценными книгами, и ей хватало смекалки, чтобы ни с кем не делиться своими подозрениями, по крайней мере сейчас. Утром того же дня она слышала, как мисс Найт говорила по телефону с кем-то из «Сотбис», и сделала вывод, что теперь, когда кончилась война, интерес к вещам писательницы, ее письмам и рукописям значительно возрастет.

Эви уже успела внести в свой список полторы тысячи из двух имевшихся в библиотеке томов, каталогизируя по несколько книг за ночь. С самого начала она прикинула, что на все ей понадобится около двух лет. Она понимала, что весь ее труд не будет иметь смысла, если не просмотреть каждую страницу каждой книги. Слишком велик был риск пропустить какую-то пометку или инициалы, или – помилуй бог! – запись, оставленную самой Остен.

Самым тяжелым и времязатратным для девочки было переписывать в свой маленький блокнотик все заголовки и обороты титульных листов вместе с заметками на полях. Иногда за целую ночь она успевала просмотреть всего пару-тройку книг. На выходных она этим не занималась – отправлялась домой, чтобы помочь матери по хозяйству и побыть с отцом. Она слишком хорошо себя знала – так же было и с книгами Аделины Льюис – взявшись за дело, она не останавливалась, и без таких перерывов она бы продолжала работать каждую ночь.

А этой тихой, лунной сентябрьской ночью, при свете тусклой керосиновой лампы, Эви листала страницы старинной немецкой книги – части десятитомника. В каждой части было несколько сотен страниц, и впереди были еще тысячи. Шанс найти хоть что-то на полях этого труда о происхождении немецкого языка, несмотря на всю ее тягу к исследованиям, был ничтожен.

В такие минуты Эви всегда овладевало искушение пропустить несколько страниц. Но твердость ее характера и голос, твердивший ей, что она особенная, несмотря на все испытания, выпадающие на ее долю, действительно делали ее не такой, как остальные. Она всегда слушалась внутреннего голоса, даже когда ей все было безразлично и наваливалась усталость – а сейчас этот голос запрещал ей сдаваться.

Было почти два часа ночи – обычно в это время Эви заканчивала работу. Опытным путем она установила, что могла спать всего четыре часа. Девочка была уверена, что сможет продержаться так еще несколько месяцев. Недостаток сна не страшил ее – в поместье для Эви всегда находилась работа, но она не требовала от нее никаких умственных усилий, и она ждала каждой ночи с нетерпением, чтобы остаться наедине с собой.

Листая страницы огромного фолианта – такие тяжелые, что ей трудно было переворачивать их, она почувствовала, что между ними что-то спрятано. С нетерпением она добралась до последней страницы и увидела выпавшее письмо.

Почерк был знаком ей – она уже видела комментарии, посвящения и заметки на полях, сделанные этой рукой. Должно быть, письмо так и не отправили – на нем не было марки.

Она торопливо читала его и не верила своим глазам, словно письмо могло внезапно исчезнуть – так же таинственно, как нашлось, а затем перечитала его еще трижды, и каждый раз все медленнее. Если бы только она могла догадаться, что держит в руках, она бы поняла, что это именно то, что так долго искала.

Она немедленно переписала его в свой блокнотик, следя, чтобы каждая строчка начиналась и заканчивалась именно так, как в оригинале, сохранив все грамматические и орфографические ошибки, каждую черточку.

Поздней ночью в этой библиотеке с ней уже случалось подобное, но сейчас, тщательно копируя это письмо, она испытывала небывалую радость. Теперь она поняла, для чего провела столько бессонных ночей на этом стульчике, совсем одна. Ради этого она продолжала свой труд. И поэтому мисс Аделина была права.

Ее открытие обогатило весь мир.

Как сказала бы мисс Вулф, она «поймала Джейн Остен с поличным».

Глава 8

Чотон, Хэмпшир.

Октябрь 1945

Однажды в пятницу вечером Хэрриет Пэкхем постучалась в полуоткрытую дверь кабинета доктора Грея, и, взглянув на нее, он увидел новую мину на ее лице. В последнее время он запоминал весь спектр ее эмоций, которые так мешали их нормальной совместной работе. Он бы предпочел видеть сестру, которая всегда была приветливой, не позволяя себе лишнего – никаких намеков и колкостей, столь излюбленных Хэрриет, все время пытавшейся уязвить его.

– Прошу прощения за то, что отвлекаю вас, доктор Грей, но звонит миссис Льюис. – Хэрриет слегка наклонилась и почти шепотом добавила: – Мать Аделины Гровер.

– Знаю, мисс Пэкхем, – поспешно ответил он. – Я сейчас подойду.

– Хорошо, доктор. – Хэрриет развернулась и вышла.

Доктор снял трубку с аппарата, но говорить начал, лишь дождавшись щелчка телефона в прихожей.

– Миссис Льюис, в чем дело? Что-то с Аделиной?

– Да, доктор, простите, что беспокою вас, ведь уже почти время ужинать.

– Ничего страшного. У нее начались схватки? – Доктор взглянул на настенный календарь. – Хотя для этого еще не время, ведь родить она должна примерно через месяц?

– Мы не знаем, доктор Грей, но ей нехорошо. Она очень переживает, намного больше обыкновенного.

– Что ж, кажется, я все понял. – Он поднялся, принялся собирать саквояж. – Хорошо, что позвонили. Я уже выхожу, скажите Аделине, что буду через пять минут.

За это время он как раз должен был добраться до их дома на другом конце деревни.

Так быстро, как мог, он шел по дороге со своим чемоданчиком. Добравшись до крытого соломой домика Гроверов в стороне от дороги, замедлил шаг – он слегка запыхался и не хотел, чтобы его вид испугал миссис Льюис сильнее прежнего. Он увидел, что та уже стоит в дверях и ждет его.

– Вы так быстро пришли. Аделина будет очень признательна, – сказала она, и доктор последовал за ней по узкой лестнице, не сняв пальто.

Когда он вошел в спальню Аделины, ее лицо не выражало никакой благодарности.

– Мама, ну правда, я же сказала тебе, что со мной ничего серьезного!

Доктор Грей, не слушая ее оправданий, сел рядом на край кровати, взяв за руку, оценил пульс. Выслушал сердце и легкие, коснулся ее лба тыльной стороной ладони.

– Ну как, осмотр пройден? – На губах Аделины мелькнула тень ее задорной улыбки.

– На что вы жалуетесь?

Она взглянула на мать, стоявшую на пороге комнаты.

– Мам, пожалуйста, налей доктору Грею джина с тоником, и покрепче. Когда мы тут закончим, это ему точно не помешает.

Мать нехотя спустилась с лестницы, оставив дверь открытой.

– Извините, что побеспокоили вас. – Аделина села в постели, опираясь на подушки, которые доктор подкладывал ей под спину. – У меня просто какие-то спазмы.

– Где?

– В самом низу живота.

– Поясница болит?

– Не совсем, ну так, немножко, поболит и пройдет.

– Кровь?

Она покачала головой.

– Сегодня не было, нет. Прошлой ночью вышло немного, но уже все прошло. Это хорошо, да? – нетерпеливо спросила она.

Он вновь взялся за стетоскоп, принялся выслушивать живот.

– Тоны сердца достаточно ясные, но я бы все равно понаблюдал за вами.

– Не стоит волноваться, мама держит меня под замком.

– Конечно, это же ее первый внук. – Он убрал стетоскоп в саквояж, собираясь уйти, но Аделина вдруг протянула к нему руку.

– Может, останетесь ненадолго? Я и так не дала вам отдохнуть.

– Мне уже пора. Это вам нужен отдых.

– Тогда не забудьте про джин с тоником.

В белой сорочке, на белых подушках она сидела в своей постели – такая бледная и усталая, что он вдруг засомневался в том, стоит ли ему вообще уходить.

– Аделина, пообещайте мне: если хоть что-то изменится, и неважно, что именно, – ваша мать позвонит мне.

– Вы чем-то встревожены?

Он взялся за саквояж.

– Нет, но, зная предел вашего терпения, я не хочу ничего упустить.

– Это я‐то терпеливая? Вспомните, как я скандалила в школьном совете! Меня невозможно было заставить молчать.

Он улыбнулся.

– Да, верно, к другим вы нетерпимы.

– Что ж, обещаю, но и вы пообещайте, что не станете бегать ко мне каждый раз, когда моя мать позвонит вам.

Он спустился по лестнице, проверяя на прочность старые дубовые перила, обернувшись, взглянул наверх. Внизу его уже ждала миссис Льюис с бокалом в руке.

– Проследите за тем, чтобы весь месяц она держалась за перила. Ей легко потерять равновесие. У нее уже очень большой живот.

Миссис Льюис отдала ему бокал, жестом пригласив в гостиную.

– Надеюсь, об этом вы умолчали. Аделина может быть жутко упрямой.

– Уж я‐то знаю, – согласился он, потягивая джин с тоником. – В школе ее не хватает.

Миссис Льюис села на диван напротив.

– Аделина поступает так, как считает нужным.

– Да, знаю. Зря совет обошелся с ней так строго.

Он откинулся на спинку дивана.

– Как думаете, она когда-нибудь вернется к преподаванию? Жаль, если пропадет такой талант.

– Понятия не имею. Сейчас она думает лишь о ребенке, как и положено.

– Да, действительно. – От взгляда миссис Льюис ему становилось неловко, словно она осуждала его за то, чего он еще не сделал. Осмотревшись, чтобы отвлечься, он заметил фото Аделины и Сэмюэля с их свадьбы прошлой зимой.

– Она часто его вспоминает?

– Почему вы спрашиваете? – сухо бросила мать.

– Просто так. Я знаю, каково это, хоть и представить не могу, как тяжело пережить такое, будучи беременной.

– Да, доктор Грей, не можете. Вам, да и мне тоже, повезло провести так много времени с нашими супругами, и нам есть что вспомнить.

От этих слов он заерзал на диване.

– Хотя, к сожалению, я не думаю, что радость недолгого замужества способна заглушить боль утраты. Хуже всего пустота, которую ничем не заполнить. Аделина и Сэм знали друг друга с младенчества, она была для него всем. Едва он научился говорить, как пообещал, что женится на ней. И все, что у них осталось после свадьбы – неделя вместе, а потом он вернулся на эту богом проклятую войну. Неделя… А теперь она совсем одна с ребенком на руках.

– Может быть, она еще выйдет замуж.

– А вы бы смогли?

Улыбнувшись, он залпом осушил бокал.

– Нет, я уже старею. Кому я нужен?

– Ну что вы, доктор Грей, – насмешливо сказала миссис Льюис. – Вы совсем себя не цените. Как же насчет мисс Пэкхем?

Он поднялся с дивана. Вот откуда в Аделине столько дерзости и остроумия!

– Миссис Льюис, обещайте, что позвоните мне, если хоть что-то в ее состоянии изменится. Все, что угодно, особенно если снова начнется кровотечение. В любое время, слышите?

Доктор крепко спал – второй бокал джина с тоником, выпитый дома, сделал свое дело, и он лег рано, считая, что ночь выдастся спокойной. Так что когда в полночь зазвонил телефон, ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы проснуться и понять, что вообще происходит.

Войдя в спальню вслед за объятой ужасом матерью, он увидел окровавленные простыни, ведро и полотенца, валявшиеся на полу, и среди всего этого – Аделину в изорванной, заляпанной кровью сорочке. Корчась и крича от боли, она цеплялась за изголовье кровати белыми как мел руками.

Доктор Грей как можно осторожнее, и вместе с тем тщательнее, осмотрел ее живот – она дергалась при малейшем нажатии. Достав стетоскоп, он выслушал сердце матери и плода, затем обернулся к дрожавшей миссис Льюис:

– Сердцебиение плода неритмичное, кровотечение усиливается. У нас мало времени. Звоните в больницу и скажите, что я требую вызвать «Скорую помощь».

Потрясенная миссис Льюис в панике выбежала из комнаты.

Как только она ушла, Аделина стиснула руку Грея:

– Что с ребенком?

– Нужно срочно доставить вас в больницу. Схваток нет, но у вас сильное кровотечение, и это сказывается на состоянии плода.

Она еще сильнее сжала его руку.

– Я потеряю ребенка? Скажите правду, доктор Грей, умоляю вас!

– Необходимо сделать кесарево сечение, естественные роды невозможны. У меня нет никаких оснований полагать, что это может навредить вашему мальчику или девочке. Но у нас мало времени. Я помогу вам спуститься вниз, хорошо?

Доктор Грей укрыл Аделину халатом, взял ее на руки и спустился по лестнице так быстро и осторожно, как только мог. Внизу, на садовой дорожке, уже стояла «Скорая». Водитель и фельдшер выскочили из машины и побежали им навстречу с носилками.

«Скорая» мчалась в Олтон по ночной дороге, и доктор Грей сидел рядом с Аделиной, одной рукой придерживая холодный компресс у нее на лбу, второй же сжимая ее холодную как лед ладонь. Больше он ничего не мог для нее сделать.

Доктор Говард Уэстлейк, хирург, давно работавший с Греем, был не так оптимистичен и сразу запросил доставку дополнительных пакетов с кровью из нового донорского банка Винчестерской больницы в восемнадцати милях отсюда на случай, если потребуется гемотрансфузия. Печальный опыт подсказывал им с Греем, что к подобным серьезным случаям стоило готовиться заранее, учитывая то, как далеко от них был хорошо оснащенный Хэмпширский госпиталь. Пока Аделину готовили к операции, Грею удалось поговорить с коллегой наедине.

– Думаю, это отслойка плаценты, – полушепотом сказал он. – Все признаки налицо: кровотечение, маточный тонус снижен, частота сердечных сокращений плода повышена.

Доктор Уэстлейк внимательно посмотрел на него.

– Вы думали о возможности родоразрешения там, на месте?

Грей покачал головой:

– Состояние плода ухудшалось. Матери грозит не меньшая опасность. Я счел госпитализацию необходимой.

Он немного помолчал, заглянув в операционную через узкое окно. Темно-русые волосы Аделины разметались по столу, ее лицо скрывала наркозная маска.

– Говард, вы согласны с тем, что необходимо немедленное родоразрешение? Все источники утверждают, что…

– Бенджамин, мы уже не раз говорили об этом. Вам известно мое мнение. Волноваться не стоит.

Доктор Грей кивнул, но выглядел настолько ошеломленным, что хирург сомневался, понимал ли тот смысл его слов.

– Бен, езжай домой, отдохни немного, ладно? Ночь будет длинной, но что бы ни случилось с миссис Гровер, утром ей понадобится твоя помощь. Мы позвоним тебе, когда все закончится.

Но доктор провел в больнице всю ночь – спать он не мог. Вернее, мог, если бы захотел. Просто сейчас он решил бодрствовать на часах у самой адской бездны, не давая Аделине сгинуть в ней. Она была так молода, и впереди ее ждала долгая жизнь. Что бы ни случилось, ее жизнь не должна была оборваться здесь, и он сделал бы для нее все возможное. Он ощутил, что в нем зарождается необъяснимая, всеобъемлющая жажда жизни.

Глава 9

Чотон, Хэмпшир.

Ноябрь 1945

С тех пор, как Аделина потеряла дочь, прошло больше месяца, и доктор Грей снова был у ее постели.

Он понимал, что боль ее утраты неизмерима. Жизнь разрушила все ее мечты и надежды, связанные с материнством, помогавшие ей пережить смерть Сэмюэля. Все, что ей оставалось, чтобы справиться с горем, – мысли о ребенке, который должен был стать для нее всем, и теперь у нее ничего не осталось. После многих лет практики доктор понял, что на долю некоторых из нас выпадают такие испытания, тяжесть которых по-настоящему не способен осознать никто вокруг.

Она снова держала его за руку, вцепившись в рукав его вечного пиджака, словно пыталась удержаться на самом краю пропасти.

– Я не могу больше терпеть эту боль. Вы должны мне помочь.

– Знаю, Аделина. Знаю. Она пройдет, но на это нужно время. Обещаю.

– Не надо мне лгать. Вы сами знаете, что она не пройдет никогда.

Она отвернулась, резко, почти враждебно отстранив его руку.

– Как это возможно, если у меня ничего не осталось, если я потеряла всех, кого любила? Как я буду с этим жить?

Теперь он смотрел ей в затылок.

– Никто не осудит вас за то, что вы вновь попытаетесь стать счастливой.

– Мне все равно, что обо мне думают, – бросила она. – Все, что имела, всю себя я отдала Сэмюэлю, а затем и ребенку. Я знала, как будет больно, но рискнула – и совершила ошибку.

Она рассмеялась странным, горьким смехом.

– Вы говорите так, словно пытались обмануть саму жизнь.

Она вновь взглянула на него.

– Разве нельзя? А как же вы сами? Ведете себя так, будто вам это под силу.

Он покачнулся, но не отвел глаз.

– Аделина, сейчас мы не обо мне говорим.

– Может быть, стоит?

– Аделина, у вас есть полное право на гнев и горе. Но не стоит направлять их на меня, ведь я – ваш врач и, надеюсь, ваш друг, так?

Она вновь отвернулась.

– Идет. Хорошо. Простите меня. Просто дайте что-нибудь, что угодно, чтобы я могла заснуть. Хоть ненадолго. Пожалуйста, в последний раз.

Порывшись в саквояже, он извлек крошечный пузырек, который захватил из кабинета, зная, что она вновь попросит его об этом, а он не сможет ей отказать. Про себя он молился, чтобы она не потребовала от него чего-то большего.

Он молча поставил пузырек на прикроватный столик и тихо вышел из темной спальни.

Шагнув за порог, навстречу багряному закату ранней зимы, доктор Грей побрел к дому, согбенный непосильной ношей ее горя и собственной беспомощности. Отчаяние и бессилие владели им с той самой страшной ночи в больнице и до сих пор не покинули его.

Хуже всего было то, что морфин, который он ей давал, тоже не мог ей помочь. Морфин помогал ей сбежать от действительности, притупляя чувства и заглушая голоса внутри. Вот и все, на что он был способен сейчас – поддерживать в ней жизнь, губя ее волю к жизни. Он не мог справиться с ее болью, не мог дать ей повода для того, чтобы жить, не мог излечить ее душевные раны. Думая обо всем этом, он пытался понять, на что же способен врач, столкнувшийся с таким убийственным горем. И в лучшие времена он пытался ответить на этот вопрос, но сейчас не стоило и пытаться.

Его медсестра уже отправилась домой, и, как обычно, его ждал пустой, одинокий дом. Бросив пальто и саквояж на скамью священника в прихожей, он медленно прошел в операционную, а оттуда – в свой кабинет, закрыв за собой дверь.

Оставшийся морфин был на его столе. Он не запер его в шкаф, как следовало, – просто взял столько, сколько требовалось на один прием. Дверь в кабинете он оставил открытой, словно надеялся, что кто-нибудь украдет бутыль, пока его нет дома.

Он сел за стол, взглянул на бутыль с прозрачным содержимым. Он всеми силами пытался избежать этого, и тысячу раз находил все новые и новые предлоги. А затем находилась пара веских причин снова взяться за нее. В его собственной голове еще не угасли голоса, напоминавшие о жене, о коллегах – докторе Уэстлейке, преподобном Пауэлле, которым он открылся. Никто не предупредит тебя о том, что когда боль становится столь невыносимой и ты скорее умрешь, чем сумеешь прожить еще один день, она становится еще сильнее, еще нестерпимее. Это кольцо страданий не должно было ни сжиматься со временем, ни расти – оно лишь подпитывалось болью, расширяясь, отравляя всех вокруг. Хитрая, неодолимая тьма, поглощающая все вокруг – даже то, что должно было оставаться вовне, то, что обещали тебе те, кто никогда не испытывал боли, подобной твоей.

Ты чувствуешь, что попал в ловушку, из которой не выбраться, и тебя больше ничто не заботит – ни то, как ты живешь, ни то, зачем. Если жизнь все равно закончится, к чему ее поддерживать?

Бутыль была перед ним, обещая то, что никто другой и ничто иное не могли ему дать. Поправ Божий суд, он уже не заботился о том, что с ним будет, если его застигнут врасплох. Если это случится, что ж – значит, он сумел продержаться дольше, чем считал возможным.

Он потянулся к бутыли, совсем как несчастная Аделина, одна в своей спальне с опущенными шторами, куда не проникал дневной свет, сделал первый глоток… Избавление, пусть временное, пусть иллюзорное, настигло его.

Адам Бервик рано вернулся домой – сбор урожая уже закончился, дни становились все короче. Уже посредине дня он ощущал, как ночь нетерпеливо ждет своего часа, когда умолкнут птицы и тени станут длиннее. С пахотой было почти покончено, работа в конюшне теперь сводилась к кормежке скота, и он с нетерпением ждал предстоящей смены времен года, а значит, передышки.

Благодаря ей у него будет предостаточно времени для чтения, столь важного для Адама – каждую зиму он перечитывал избранные сочинения Джейн Остен, иной раз «Гордость и предубеждение» – дважды за сезон.

Он сидел за кухонным столом с чашкой крепкого кофе и этой потрепанной книгой на столе и наслаждался сценой первого неудавшегося предложения руки и сердца с мистером Дарси, каждый раз дивясь его бесчувственности. Адам был совершенно другим, быть может, чувства его были даже слишком острыми. Он видел, как мистер Дарси, сам того не зная, копал себе яму, что становилась все глубже и глубже: «Неужто вы ожидали, что я сумею опуститься до уровня тех людей, в обществе которых вы пребываете? Что буду радоваться надежде на отношения среди тех, чье положение в свете настолько ниже моего?» Каждый раз Адам готов был умолять Фицуильяма Дарси остановиться и тем самым спасти себя от позорного унижения.

Адам любил переноситься в этот мир, где люди были честны друг с другом, и в то же время искренне заботились друг о друге, невзирая на происхождение. Там у мисс Бейтс всегда будет семья, чтобы с ней поужинать, а убитый горем капитан Бенвик найдет пристанище у Харвилла, и даже властные, черствые Бертрамы приютят Фанни Прайс.

Там слали друг другу письма, храня друг друга в сердцах и помыслах, невзирая на неодолимые расстояния меж адресатом и отправителем. Его удивляла подобная забота, глубокая и незыблемая, и он размышлял о том, как с наименьшим риском вырваться из тупика, в который загнала его жизнь.

– Опять эти очереди, сущий кошмар! По одному апельсину в руки, а они еще и горькие. На почте – для нас, кстати, писем нет – встретила Хэрриет Пэкхем. Сказала мне, что Аделина Гровер неважно себя чувствует, – почти торжествуя, провозгласила его мать, прошествовав мимо него на кухню и бросив на стойку продовольственную книжку, авоську с продуктами и свернутую газету.

– Я, конечно же, так и знала.

Поставила чайник, так и не взглянув на сына.

Адам знал, что книгу лучше отложить.

– Говорит, бедняжка все время лежит в постели. Доктор Грей сам не свой, переживает из-за того, что не смог спасти ребенка, и так часто ее навещает, что можно подумать, она его единственная пациентка.

– Быть может, сейчас для него она важнее всего.

Мать, стоявшая у плиты, обернулась и пронзительно посмотрела на него.

– А она хорошенькая. И чего это ты никогда на нее глаз не поднимал?

Адам отодвинул книгу подальше.

– Адам, мальчик мой, надо быть начеку. Ты должен найти того, кто о тебе позаботится. Я не вечная, знаешь ли.

Он знал – мать постоянно твердила об этом, и эти слова будили в нем ненависть. В них не было и следа заботы. С их помощью он не нашел бы ключ к счастливым мирам, о которых читал в книгах, – они лишь усиливали ощущение отчаяния, одиночества и загнанности в угол.

– Мама, Аделина Гровер никогда не заинтересуется кем-то вроде меня. Сейчас не лучшее время для того, чтобы говорить об этом.

– Как знаешь. Хочешь ты этого или не хочешь, но в деревне о тебе постоянно говорят, – мать пожала плечами, отрезав кусок хлеба и намазав его маслом. – Ты уже это недавно читал.

– Прошлой зимой.

– Ты слишком много читаешь, и все ее книги. Тебе бы развеяться, почаще бывать в Олтоне.

– Я и так туда езжу.

– В кино ты ездишь. Сидишь там в зале, совсем один, смотришь всякую романтическую чушь. Или читаешь – тебя от книг не оторвать, совсем как отца, – она пренебрежительно указала на томик на столе.

Сделав последний глоток кофе, он встал из-за стола.

– Куда это ты? – она принялась разворачивать принесенную газету.

– Вспомнил, что пообещал миссис Льюис помочь в саду, пока морозы не настали. Солнце сядет примерно через час.

– Мой мальчик, – одобрительно улыбнулась мать, погружаясь в чтение.

Аделина Гровер сидела у окна гостиной на импровизированной банкетке, которую сделала сама. Взяла половину найденной в саду старой двери на петлях, положив на глубокий подоконник и примыкающую батарею, накрыла толстым стеганым покрывалом и обложила подушками, и с тех пор часто сидела там в окружении книг. Но еще чаще она просто смотрела в окно, наблюдая за тем, как деревня живет своей жизнью.

Она понимала, что дела ее плохи. Понимала, что не позволяет себе полностью осознать то, что Сэма больше нет, гонит прочь все мысли о нем, как если бы он был где-то далеко, все еще на войне. Эта потеря далась ей нелегко, тяжко, не говоря о смерти дочери. Она не могла вынести этого, не могла принять случившееся так, как должно, и жить дальше. Эта слабость поразила ее – такую гордую, такую умную, и она никогда не задумывалась о том, что не справится с чем-то настолько важным и неизбежным. Но ей, по крайней мере, хватало ума делать вид, что все в порядке. Это стало своего рода игрой. Играя по собственным правилам притворства, она ощущала полную отрешенность от самой себя, той Аделины, что осталась в прошлом, и теперь дивилась собственной беспристрастности и неспособности чувствовать, словно сумела достичь чего-то.

В итоге она сумела слегка приоткрыть завесу над мужским разумом и теперь гадала, какие плоды способна принести полная бурной деятельности жизнь, прожитая в отрыве от чувств. Она вспоминала: как бы ни шла их жизнь, Сэм всегда казался веселым, неунывающим, полным нерушимого оптимизма, решимости жениться на ней и прощал ей все прегрешения. Она любила его и за то, что он помог ей так привязаться к повседневности – наставал новый день, а то, что было вчера, уже не казалось важным, и не стоило волноваться о будущем.

Она представляла его в кабине бомбардировщика: на панели бьются стрелки приборов, а внизу волны бьются о скалы; думала о том, каким сосредоточенным и бесстрастным он должен был быть в тот ужасный миг. Он отдавал себя всего, без остатка, даже если в этом не было нужды – ты был лишь пятнышком на чужой приборной панели, шел по канату над бездной, и вся твоя жизнь была на острие иглы.

Теперь на нем балансировала она, и у нее было два выхода: продолжать жить так и сорваться в бездну – может, выберется, а может, и нет; или остановиться, перестать глушить неизбежную боль морфином, используя несчастного доктора Грея. Да, она использовала его – его чувство вины, сострадание и странную привязанность к ней, и помимо своих врачебных обязанностей он окружал ее необычайной заботой.

За окном заходило солнце, а в саду Адам Бервик и ее мать срезали мертвые растения и укрывали многолетники перегноем – близились зимние холода. Когда они заметили, что Аделина наблюдает за ними из окна, ее мать, должно быть, что-то сказала Адаму – тот отставил лопату, взял корзину, стоявшую рядом, и они направились к дому.

– Аделина, дорогая, смотри, что тебе принес мистер Бервик!

Взглянув вниз со своего насеста, в корзине она увидела крепко спящего котенка.

И расплакалась.

Миссис Льюис привыкла к этому, но бедняга Адам застыл на месте, не зная, что ему следует сказать или сделать, стиснув ручку корзины так, что побелели пальцы.

Миссис Льюис легко коснулась его руки.

– Не обращайте внимания, вы так милы. Она все еще не пришла в себя. Давайте-ка я налью чаю, хорошо?

Она вышла из гостиной, и Адам поставил корзину на подоконник, рядом со стопкой книг, где на самом верху лежали «Доводы рассудка».

Аделина смахнула слезы краешком халата.

– Простите, мистер Бервик.

– Адам, – отозвался он и, осторожно подняв малыша, передал его ей. – Старая кошка в домике эконома окотилась, ему уже несколько месяцев.

Она погладила пеструю шерстку котенка.

– Вы так заботливы. Правда, простите меня.

Она так мало общалась с этим застенчивым, тихим мужчиной раньше, что теперь ей было ужасно неловко.

Он покашлял, ища, куда можно сесть. Аделина возвышалась над ним на своей банкетке и, казалось, могла оставаться там часами, в компании книг и чайничка на плетеном подносе. Вдруг он вспомнил, как когда-то лежал на каменной кладбищенской стене у церкви, в окружении мертвых, словно сам был изваянием.

– Пожалуйста, извините, присаживайтесь – возьмите вон ту качалку. Мое любимое кресло, заставляет меня двигаться. – Она устало улыбнулась.

Он взял кресло, стоявшее у камина, и уселся с ней рядом.

– Читаете «Доводы рассудка»?

– А вы тоже ее читали?

– Тяжелая книга.

– Тяжело читать?

– Чувствовать.

– О да, не знаю, что на меня нашло, когда я ее выбрала, хотя концовка меня всегда радует. Значит, вам тоже нравятся романы Джейн Остен?

Он снова кивнул, озираясь вокруг, упорно избегая ее взгляда.

– Тогда я просто обязана спросить, какая из ее книг ваша любимая.

Взглянув на собственные ноги, он довольно улыбнулся – едва заметной улыбкой.

– Все. Из персонажей больше всех мне нравится Элизабет Беннет.

– И мне тоже. Подобной ей не сыскать в других книгах. Доктор Грей все твердит о своей Эмме, но я без колебаний предпочту ей Лиззи.

Теперь, когда она говорила о героях книг так, как говорят о живых, Адам не сводил с нее глаз. Они всегда казались ему настоящими, и он никогда бы не подумал, что найдется кто-то, кто думает так же.

– Вы говорите с доктором Греем о книгах? – он погладил котенка.

– Да, и он необычайный поклонник Джейн Остен, скажу я вам. Впрочем, неудивительно – в нем столь странным образом сочетаются… как она характеризует мистера Беннета? «Столь странное смешение остроумия, колкого нрава, замкнутости и непостоянства»?

– Доктор Грей – достойный человек, – просто ответил Адам.

– Несомненно, и это поразительно, учитывая, что он видит всех и вся насквозь.

– Как и саму Остен.

– Да. – Аделина выпрямилась. – Именно. Быть человечным, любить людей, зная, каковы они на самом деле. Быть способным любить их. Полюбить их вопреки этому.

Адам кивнул. Он никогда никого не любил так сильно – не было возможности. И он ее не искал. Как и Аделина, он сидел у окна, смотрел, как за ним течет жизнь, но оставался внутри, ничего не получая взамен.

Ночью он вновь взялся за «Гордость и предубеждение». Он вспоминал разговор с Аделиной, их общую любовь к Элизабет Беннет, думая, есть ли в этом замечательном персонаже что-то от самой Джейн Остен.

Он часто разглядывал фронтисписы некоторых книг: оттуда смотрела румяная женщина с темно-русыми кудрями и прямым носом. Ему хотелось узнать о ней больше. Хотелось, чтобы нашлись ее письма к сестре и чтобы на наброске, сделанном рукой Кассандры Остен, было нечто большее, чем завязки капора и глаза, глядящие в никуда.

Его удивляло, что он вырос в той же деревне, где когда-то жила Остен и где написала три поздних романа и что вокруг не осталось почти ничего, что бы напоминало о ней. Да, здесь все еще стояли особняк Найтов, старый домик эконома в самом сердце деревни и могилы ее матери и сестры. Но помимо небольшой мемориальной таблички на ее доме, установленной в 1917 году, в день столетия со дня ее смерти – а этого удостаивались сотни известных англичан, – здесь не сохранилось никаких следов ее жизни.

Спустя несколько дней, во время ежегодного осмотра у доктора Грея, Адам решился заговорить с ним об этом – ведь он узнал, что в Чотоне есть еще один мужчина, столь живо интересующийся великой писательницей. Хэрриет Пэкхем бесцеремонно провела его в кабинет и принялась убираться в смотровой, пока они говорили.

Доктор Грей отложил медицинскую карту Адама и с любопытством взглянул на него.

– Адам, должен признаться, от вас я такого не ожидал. Я полагал, что подобный интерес к наследию мисс Остен более свойственен…

– Женщинам?

– Не совсем. Историкам. Кому-то в сфере образования.

Адам покачал головой.

– Больше ста лет прошло, но никто так всерьез и не занялся этим.

– А что бы вы предложили? Открыть некоего рода музей?

– Вроде того, да. Я думал, что если бы ее дом можно было выкупить, найти какие-то принадлежавшие ей вещи, людям, приезжающим сюда, было бы на что взглянуть, прикоснуться к чему-то. Вот, взгляните.

В кармане все еще не снятого пальто Адам нашарил причудливой формы деревяшку.

– Это детская игрушка. Георгианская, кажется, – я читал о таких в библиотеке. Нашел в куче мусора перед домом. Там, у них в саду, что-то копали. Вдруг она принадлежала семье Джейн? Теперь у нее не осталось дома, и она просто валяется на улице.

Подобного от Адама доктор еще никогда не слышал и задумчиво кивал в ответ.

– Значит, своего рода мемориальный музей Остен. Да, идея и в самом деле стоящая. Знаете, я всегда чувствовал, что здесь, в деревне, еще сохранился дух старины и можно перенестись назад во времени.

– Тогда от нас не так много нужно.

– Ну, во‐первых, начнем с дома. В его нынешнем состоянии он никуда не годится, вы правы. Нужна реставрация и одобрение городской администрации. К примеру, дом Расселлов, что неподалеку, только что продали за тысячу фунтов. Учитывая размеры и состояние интересующего нас здания, все обойдется на несколько тысяч дороже, если не больше.

Адам немного помолчал.

– Коттедж все еще в собственности Найтов?

Доктор Грей кивнул.

– Насколько мне известно, да. В былые времена они бы согласились уступить его по цене ниже себестоимости, но сейчас я в этом не уверен. Адам, прошу извинить – я весьма заинтересован вашим предложением, но найдете ли вы время подумать над этим, когда придет весна?

Еще не успев договорить, доктор осознал, что возможность свободно распоряжаться собственным временем была доступна многим в их маленькой, сонной деревне. Джейн Остен проводила свои дни здесь, хлопоча по хозяйству, ходила в гости, работала над своими гениальными романами. Грей вдруг понял, что с тех пор в жизни обитателей Чотона мало что изменилось и они точь-в‐точь походили на своих предков. Кому, как не им, следовало беречь наследие Остен?

Под взглядом доктора Грея Адам поерзал на неудобном деревянном стуле.

– Если у меня есть время, чтобы постоянно перечитывать ее книги, найдется время и на это.

Эти слова были самыми искренними, которые доктор когда-либо слышал из уст Адама.

– Хорошо, Адам, я тоже поразмыслю над этим. Быть может, нам удастся поговорить с Франсес Найт насчет коттеджа. Лучше начать с нее – старик Найт все время жалуется на туристов, поклонников Остен.

Заслышав какой-то шум за дверью, он прервался и осторожно прикрыл ее, а затем вернулся в свое кресло.

– Пока давайте подумаем, кто сможет помочь нам в этом занимательном деле. Может, ваша мать?

Адам покачал головой:

– Уж точно не она. Ей нет дела до туристов и уж тем более до всего, что связано с Остен.

Доктор Грей вновь удивленно взглянул на него. Еще со школы он дружил со всеми Бервиками и оттого был озабочен подавленным состоянием фермера. В свою бытность интерном он дежурил в Олтонской больнице, как раз когда глава семейства Бервиков скончался от испанки. Доктор также знал, насколько властной была их мать и что с годами она погрязла в жалости к себе, а характер ее становился все более скверным. Предположив, что с творчеством Остен Адама познакомила женщина, первой, кто пришел ему на ум, была старая вдова Бервик. Если не она, значит, какая-нибудь учительница – ведь Адам пытался получить высшее образование. Такая, как Аделина Гровер.

Доктор вскинул голову:

– Кажется, я знаю, кто нам поможет.

Глава 10

Олтон, Хэмпшир.

15 ноября 1945 года

Эндрю Форрестер заперся у себя в кабинете. На столе перед ним лежало завещание Джеймса Эдварда Найта.

Он почувствовал, что его вот-вот стошнит. Франсес Найт, женщина, которую он любил и потерял много лет назад по вине этого человека, вот-вот должна была лишиться всего, что имела.

Утром прикованный к постели Джеймс Эдвард Найт вызвал его в свой кабинет, покинуть который ему было не суждено. За все те годы, что Эндрю был его поверенным, в беседах с ним имя Франсес звучало крайне редко. Им было проще сотрудничать, не вспоминая о прошлом.

Но в тот раз мистер Найт наконец заговорил о дочери.

– У Франсес не хватит ума, чтобы вести дела.

Эндрю сделал вид, что внимательно слушает, но сомневался в том, что это правда. Франсес и в самом деле была слегка застенчивой и уступчивой, но отлично знала цену усадьбы и всего их имущества. Также он знал, что все ее решения, принятые ради сокращения расходов на содержание поместья, порой в ущерб самой себе, были разумными.

– Сэр, ваша дочь очень заботится о вас и вашем имении, – возразил Эндрю, подозревая, что дальнейший разговор обещает быть не из приятных.

Джеймс Найт отрицательно покачал головой.

– Кто знает, что там у нее за заботы. Я – точно нет. Она даже не справилась со своей единственной обязанностью: жениться и родить наследников.

Эндрю ощутил, как внутри разгорается знакомое чувство гнева, и закусил губу, зная, что Джеймс Найт был виновником любовных неудач дочери. Он никогда еще не встречал лицемера, подобного этому умирающему старику.

Джеймс Найт сел в постели, и Эндрю поправил его подушки, а затем сел на стул, предназначавшийся для нечастых посетителей.

– Передай мне бумагу, – потребовал старик, – и приведи медсестру доктора Грея. Она уже должна ждать внизу, чтобы приготовить для меня ванну. И подвинь поближе стол, что в углу, он мне понадобится.

Эндрю помедлил, но сделал так, как просил Найт, и, стиснув зубы спустился этажом ниже, где в дверях уже ждала Хэрриет Пэкхем, изучавшая гостевую книгу, что лежала на маленьком столике.

Он всегда недолюбливал ее, подозревая, что она часто сует нос не в свое дело. Но хороших медсестер не привлекала работа в Чотоне, где была всего сотня домов и нечего было купить. Хэрриет, по крайней мере, родилась здесь, ее знали во всей округе, и она всегда была рядом, когда кому-то требовалась помощь.

Когда они поднялись в спальню, Джеймс Найт поднял руку, в которой был лист бумаги.

– Мне нужно, чтобы вы оба засвидетельствовали мою подпись. Не потерплю никаких вопросов ни о его содержании, ни о здравии моего рассудка. Я полностью подтверждаю все написанное и больше не хочу ничего слышать, вы меня поняли?

Он положил завещание на столик из красного дерева и подписал его витиеватым росчерком. Эндрю медленно подошел к постели и расписался на листе, затем жестом пригласил Хэрриет сделать то же самое.

– Итак, с этим покончено. Наконец-то. Может, теперь у поместья и коттеджа будет шанс. Когда я умру, ни один турист-америкашка не сунет сюда свой нос, а довериться моей дочери значило бы обратное.

Джеймс Найт бросил взгляд на мисс Пэкхем, затем на Эндрю: лицо последнего омрачилось.

– Теперь возьми его и держи под замком, ясно? Как мой поверенный ты обязан хранить его содержание в тайне.

Эндрю вздохнул. Ему уже был знаком горький вкус поражения.

Оказавшись наедине с собой, в стенах своего кабинета, Эндрю смотрел на новое завещание. В шкафу хранилось другое, написанное почти полвека назад, в 1896‐м, когда приняли новый закон о посмертных выплатах. В нем все имение завещалось старшему из живущих наследников – тогда им был только что родившийся Сесил, брат Франсес, погибший на охоте в тридцать с небольшим лет. Имение должно было перейти к Франсес, родившейся двумя годами позже. Такова была традиция, так наследники Найтов вступали в свои права уже несколько поколений, и чтобы сохранить их за семейством, порой отцы все завещали дочерям, а не какому-то дальнему родственнику-мужчине.

Все родственники семейства знали о существовании лишь старого завещания. Теперь, по воле этого желчного упрямца, всему настанет конец.

Да, такова была она: его родная дочь ничего не получит за годы одиночества, забот и непростительный грех бездетности.

Эндрю встал из-за стола, с ужасом думая о предстоящем разговоре с Франсес. Впрочем, все это уже было.

Им обоим уже были знакомы слова, полные горького разочарования.

Глава 11

Чотон, Хэмпшир.

14 декабря 1945 года

Прошли недели с тех пор, как доктор Грей в последний раз был у Аделины. Он не считал нужным навещать ее – теперь она сама могла о себе позаботиться. Также ему не хотелось снова оказаться в неловком положении, выполняя ее очередную неуместную просьбу. Шансы на то, что утихнет ее гнев, в последнее время нацеленный на него, и она наконец ступит на путь к смирению, были тем выше, чем реже он будет видеться с ней.

Было темное, зимнее утро пятницы, и сестра Пэкхем принесла ему небольшой конверт. Распечатав его, он извлек поздравительную открытку, пробежал ее глазами, затем встал. Засовывая открытку в левый карман пиджака, одновременно он пытался как можно более непринужденно извлечь небольшой сверток из ящика стола под бдительным взглядом Хэрриет.

– Мисс Пэкхем, сегодня я выйду на обход чуть раньше обыкновенного.

Она с интересом смотрела на доктора. Несмотря на то, что она работала с достаточным усердием и внимательностью, он всегда был с ней холоден. В минуты, подобные этой, он ощущал за спиной чужие взгляды и сплетни, подозревая, что она приложила немало усилий к их распространению.

Поэтому он не сказал ей, куда направляется, в слабой надежде, что она не узнала почерк на конверте.

Взяв плащ и шляпу с вешалки, он вышел прочь, не успев услышать от нее ни слова, ни намека.

Снег чуть припорошил крыши и поля – ровно настолько, чтобы проникнуться духом грядущего Рождества, первого мирного за эти годы. Доктор знал, что для всех, кто терял близких и недоедал в эти годы, даже праздники были гнетущими. Но неизменной оставалась служба в сочельник, проходившая в приходской церквушке Святого Николая, украшенной еловыми веточками и плющом, и он надеялся, что в этот раз Франсес Найт вновь угостит всех желающих глинтвейном и жареными каштанами. Так проходило традиционное празднование Рождества в Чотоне. Быть может, и Джейн Остен когда-то так же отмечала его у Найтов – доктор вдруг понял, что ему пришлась по душе идея Адама.

Открыв калитку Гроверов, он заметил, что верхняя петля разболтана, решил, что надо будет распорядиться, чтобы ее починили. Шагая к дому по покрытой инеем дорожке, он видел пустые грядки, где росли томаты и дельфинии, плетеные стойки для горошка, теперь пустые, казавшиеся позабытыми. Пару раз постучав в дверь, он подождал, пока в прихожей не зажегся свет, рассеявший темноту декабрьского утра. Ему открыли.

– Доктор Грей, – на пороге стояла Беатрис Льюис, ожидая ответа.

Уже несколько месяцев она жила с дочерью, чтобы помогать ей по хозяйству и скрашивать мрачные будни.

– Доброе утро, миссис Льюис. Я хотел повидать Аделину. Она еще спит?

Взгляд ее матери был холоден, и ему стало неуютно.

– Нет, но не помню, чтобы она вас приглашала.

Его пальцы нащупали открытку под сердцем, в левом кармане пиджака.

– Не совсем – она написала мне, и в преддверии скорого праздника я решил ненадолго заглянуть к ней, если вы не возражаете.

Она не забыла, как через эту дверь доктор нес на руках ее полуживую дочь навстречу «Скорой», и с той поры держалась с ним неприветливо.

– Ваша медсестра только что звонила, передав, что вы, возможно, зайдете сегодня, так что врасплох вы нас не застали.

– Если я не вовремя, я могу…

Он услышал, как по лестнице – такой узкой, ненадежной – спускается Аделина, и на какой-то миг его охватило неведомое беспокойство, подобного которому он еще не испытывал.

– Здравствуйте, доктор Грей. Мама, я провожу доктора в гостиную.

Он последовал за ней, такой исхудавшей, и подождал, пока она не закроет двери.

– Пожалуйста, садитесь.

Она указала на диванчик рядом с эркерным окном, где он заметил самодельную банкетку у старой батареи. На подоконнике громоздилась куча подушек, книг и спал свернувшийся калачиком котенок. Он осторожно погладил его и вопросительно посмотрел на Аделину.

– Это подарок от Адама Бервика.

Он отнял руку, огляделся.

– Вижу, вы здесь уютно устроились, – он коснулся подушек, затем книг.

– Улики ищете? – она слабо улыбнулась. – Здесь мой пост, откуда я наблюдаю за тем, как живет мир вокруг.

– Аделина, – начал было он, но тут же сменил наставительный тон на дружелюбный, – не говорите так, не будьте к себе так жестоки. Я знаю, что вам очень нелегко.

– Я знаю, что вы знаете.

Взгляд ее не был холодным, как взгляд ее матери, – просто безучастным. Она вновь указала ему на диван, а сама с чопорным видом устроилась в резном кресле-качалке у камина, вполоборота к нему.

– Спасибо за вашу открытку, – он первым нарушил воцарившееся молчание.

– Вы пришли только ради этого?

– Аделина, – вздохнул он, – пожалуйста, не надо.

– Но так проще, – послышался ответный вздох.

– Как? Так вести себя со всеми – с вашей матерью, со мной?

– На другое у меня уже нет сил.

– Да, сил у вас было немало – даже слишком, – он хотел, чтобы на ее бледном, застывшем лице появилась улыбка.

Так и случилось. Иногда она забывала, как хорошо он ее знал – ту прежнюю Аделину, о которой она почти не вспоминала.

– Что ж, не стоит благодарности – за открытку.

– Да, чуть не забыл. – Он запустил руку в карман пальто, висевшего на спинке дивана. – Я кое-что принес вам. Скоро же праздник.

Достав оттуда небольшой прямоугольный сверток, он протянул его ей. Аделина слегка нахмурилась.

– У меня для вас ничего нет.

– С меня достаточно открытки, – он снова сел на диван. – Как говорится, достаточно того, что вы вспомнили обо мне.

– Кажется, в последнее время я думаю только о себе. Как прожить еще один день, еще один час. Как отвлечься от всего этого. Как обо всем забыть.

– Вы не думали о том, чтобы вернуться в школу? Простите мою настойчивость – быть может, для этого еще слишком рано.

Она покачала головой, все еще не вскрыв сверток.

– Я даже не думала об этом.

Прислонив сверток к правому уху, она слегка встряхнула его.

– Диккенс? Слишком легкий. Элиот? Нет, слишком тонкий. Что же это?

Она села рядом с ним на диван, и он вспомнил, что в последний раз они были так близко друг к другу во дворе Большой Усадьбы, когда пили там чай этим летом. В этом году на ее долю выпало слишком много несчастий. Он ждал нового года – принято думать, что он принесет что-то хорошее, быть может, им обоим повезет?

Медленно распаковывая подарок, она видела, как тщательно доктор пытался скрыть нетерпение, и ей это нравилось. Это было издание «Гордости и предубеждения» из той же серии, что и «Эмма», которую Грей читал ей тогда, в августе.

– Моя любимая, спасибо, – улыбнулась она.

Он улыбнулся ей в ответ.

– Догадаться было несложно. У вас, должно быть, есть и другие издания, но это можно везде носить с собой. Послушайте, Аделина, вам нельзя все время сидеть дома. Вы должны гулять, и гулять долго, дышать свежим воздухом для пользы легких и ума. Просто гулять. Мне всегда становится легче после моих обходов. После того, как я пообщаюсь с пациентами или помогу кому-то. Это не панацея, но попробовать стоит. Проводить дни за чтением прекрасно, да, но так мы все время наедине с собой. Поэтому, будучи в дурном настроении, я не способен читать некоторых авторов.

– Всегда есть Остен.

– Да, именно это и есть в ее книгах. Мир, который часть нашего, но такой далекий, что в него окунаешься, как в родник. В нем столько порочных и глупых персонажей, но в конце концов все они для чего-то нужны. Может быть, в ее книгах и есть ключ к нашему безумному миру. Поэтому ее книги, как и пьесы Шекспира, живы до сих пор. В них вся наша жизнь, все самое важное в ней – и одна из них, как и ваша жизнь, сейчас у вас в руках.

Он видел, как Аделина слегка склонила голову – ее взгляд был прикован к книге у нее в руках.

– Удивительно, насколько глубоко она улавливает суть всего в книгах, – наконец Аделина подняла на него глаза. – Вспомните хотя бы Энн Эллиот и ее злополучный отказ от предложения Уэнтуорта – сколько ей было тогда, восемнадцать или девятнадцать лет? Должно быть, отчасти она решила так из-за того, что несколько лет назад умерла ее мать. Не могу представить, что через год или два буду чувствовать себя иначе.

Доктор Грей даже не пытался разубедить ее, просто давая ей выговориться, в надежде, что она раскроется, хотя бы на миг.

– Должна быть причина, по которой Остен решила, что на момент смерти матери ей будет всего пятнадцать, – продолжала Аделина. – Когда это случилось, нам известен возраст каждого персонажа, хотя Остен и не славится подобной педантичностью – и это намекает нам, что при первой встрече с Уэнтуортом ее горе еще не утихло, и она беззащитна перед ним, равно как и перед своей семьей и своим долгом, и она все еще переживает утрату. Пусть невидимая нам, трагичность происходящего всегда где-то рядом – таковы ее книги.

– Горе оставляет след в душе каждого из нас, и Остен знала это. Полагаю, она знала, что скоро умрет, когда заканчивала работу над этим романом, знала, что ее ничто не спасет, стараясь не беспокоить родных понапрасну.

– Значит, она сильнее, чем я. Я всю деревню поставила на уши.

Аделина пошутила так впервые за несколько месяцев, и он почувствовал, что воля к жизни все же рвется наружу сквозь все преграды. В этой броне появилась пусть малая, но брешь.

– Послушайте, Аделина, когда вы будете готовы, я хочу кое-что вам предложить. Что-то, что может помочь. Как ни странно, это связано с Джейн Остен, и об этом мне рассказал не кто иной, как Адам Бервик. Может быть, прогуляемся, и вы узнаете остальное?

– С вами я не пойду, но мы можем встретиться здесь.

Прежняя Аделина не отпустила бы его, пока не узнала в чем дело, но все же начало было положено.

– Хорошо. Мы все понимаем. – Он немного помолчал. – Вы правы, все очень переживают за вас. Но я хорошо вас знаю. Я знаю, какая вы на самом деле.

До сих пор она никогда не слышала от него слов столь прямых и честных, а потому продолжала сидеть с открытым ртом, даже когда он вышел из комнаты.

Из окна ей было видно, как доктор идет по садовой дорожке. Котенок забрался к ней на колени, и она ждала, пока Грей не скроется из вида, а затем взяла его подарок, раскрыв книгу на первой странице.

– Так о чем вы хотели поговорить со мной?

Адам покашлял с таким видом, будто вот-вот сбежит.

– Адам?.. – С тех пор как он принес котенка, Аделина чувствовала к нему все возрастающую приязнь.

Фермер поерзал в своем в кресле у камина.

– Доктор Грей и я подумали, что можно открыть музей памяти Джейн Остен. Здесь, в Чотоне. Может, в старом домике эконома?

Аделина взглянула на доктора, сидевшего на диванчике у эркерного окна.

– Вы что, сами до этого додумались? Вы, двое мужчин?

– Боюсь, что так, – робко улыбнулся тот. – Работы много – понадобятся пожертвования, возможно, фонд для приобретения недвижимости и принадлежавших ей вещей, большинство из которых, думаю, находится во владении Найтов.

– А вы уже говорили об этом с Франсес?

Оба покачали головами.

– Насколько я знаю, Найты все еще владеют имением, – с типичной прямотой продолжила Аделина. – Начать следует с них, и, учитывая, что старый мистер Найт совсем плох, сейчас не лучшее время для этого.

– А что думаете вы? – тихо спросил Грей. – Вы нам поможете?

– Я что, тоже часть вашего плана? – прищурилась Аделина.

– Нет, то есть не совсем, я… мы бы не стали вас беспокоить, зная, что вы откажетесь.

– Зная, что я ненормальная.

Доктор Грей сконфуженно вздохнул, чувствуя на себе их взгляды.

– Нет, вовсе нет – мы просто не хотели, чтобы вы чувствовали, что обязаны нам помочь, даже если не хотите этого, верно, Адам? Мы предлагаем объединить усилия. На всякий случай.

Аделина перестала раскачиваться в кресле у камина.

– Ладно, считайте, что я с вами, мне все равно нечем заняться. Итак, нас всего трое. Надеюсь, мисс Найт присоединится к нам, если пожелает. Еще нам нужен юрист. Помню, Сэмюэль был с одним в олтонском учебном лагере, когда его призвали…

– Эндрю Форрестер?

Она снова поразилась его феноменальной памяти.

– Так вы знакомы?

– Вместе ходили в школу.

– Вы с ним одного возраста? Правда? Но он… такой старый. Или старомодный. Перфекционист, как я это понимаю. Быть может, его не заинтересует столь незавидный план.

– Тогда я хотя бы спрошу его, с чего нам следует начать, – предложил доктор Грей.

Адам согласился, и теперь мужчины ждали, что решит Аделина. Та обвела их взглядом и наконец спросила:

– И как же мы будем называться? Общество…

– …по сохранению… – продолжил Грей.

– Может, просто «Общество Джейн Остен»? – не раздумывая, вмешался Адам, и доктор с Аделиной изумленно уставились на него.

– Превосходно, – резюмировала Аделина, впервые за много недель улыбаясь во весь рот. – Просто превосходно.

Глава 12

Чотон, Хэмпшир.

17 декабря 1945 года

Спустя несколько дней, навестив больного мистера Найта, доктор Грей наткнулся на Эндрю Форрестера. Намереваясь поговорить с ним от лица их новоиспеченного общества, он попросил его немного прогуляться, чтобы побеседовать с глазу на глаз.

Они покинули Большую Усадьбу через юго-восточное крыло, пройдя по мощенной кирпичом аллее, окруженной тисовой изгородью. Затем пошли по дорожке из гравия, шедшей вдоль густого леса, пока не достигли верхней аллеи с решетчатыми кирпичными стенами и фигурными столбиками, откуда открывался вид на все поместье.

– Итак, здесь нас никто не услышит, – сказал погруженный в собственные мысли Эндрю. Он смотрел на прекрасный елизаветинский особняк и заснеженный склон, где, еще будучи мальчишками, они катались на санках. – Вы что-то хотели мне предложить.

Когда доктор описал суть их «небольшого проекта», как он любовно его назвал, Эндрю был не вполне уверен, стоит ли слушать дальше. Да, он прочел несколько романов Джейн Остен, и они даже понравились ему, но сама мысль о том, что придется посвятить столько времени сохранению всего с ней связанного, несколько превышала уровень его заинтересованности, невзирая на всю его прихотливость.

Слушая своего старого друга, Эндрю понял, что то, чего желали члены общества, может вскоре оказаться невозможным. Лишь ему было известно, что могло случиться – в первую очередь, с Франсес. Если все будет так, как того желает старик Найт, все имение однажды окажется в руках какого-нибудь неизвестного родственника мужского пола, и кто знает, что тогда случится? И, что еще хуже, в новом завещании отдельным пунктом было прописано, что Франсес не получит ничего, кроме небольшой ежегодной суммы денег и право жить в коттедже эконома, пока тот принадлежит их семье. Если новый владелец продаст его, она тут же окажется на улице. Так старик Найт, казалось, предугадав намерения их общества, попытался не дать им превратить коттедж во что-то вроде «парка развлечений Остен».

Но если они каким-либо образом смогут выкупить его у мистера Найта или у будущего владельца, Франсес могла бы не беспокоиться о жилье – в доме было достаточно комнат, и она сможет поселиться наверху.

– Боюсь, пока нас всего трое, – продолжал Грей. – Это я, Аделина Гровер и Адам Бервик. Но нам нужно больше людей, чтобы собрать достойный кворум для голосования. Конечно, со временем мы пригласим и мисс Франсес.

– Ее тоже? – переспросил удивленный Эндрю. – В самом деле?

Бенджамин Грей внимательно наблюдал за собеседником, пока они приближались к обнесенному стеной саду, где он больше всего любил бывать. Такой неподдельный, необъяснимый интерес к Франсес был загадкой для доктора. Его друзья детства буквально вели дела Найтов вдвоем, и оба до сих пор не помышляли о браке, хотя в молодости Эндрю был до безумия в нее влюблен. Доктор не мог понять, почему тот до сих пор так ничего и не предпринял, несмотря на всю свою увлеченность и взыскательность.

– Так или иначе, боюсь, что мне будет непросто принимать решения – ведь я поверенный Найта, – признался Эндрю, начинающий понимать всю сложность своего положения. Он не мог сообщить никому из членов общества о том, что содержится в завещании. Но согласившись на их предложение, он хотя бы мог наблюдать за происходящим, словно муха на стене, и влиять на их решения таким образом, чтобы помочь Франсес, при этом продолжая быть поверенным ее отца. За всю свою карьеру он и подумать не мог, что когда-либо ему придется выбирать между оттенками серого, и оттого сейчас ему стало не по себе.

– При голосовании – быть может, и так, – отвечал доктор Грей, – но вы не только знаток права, но и самого Чотона, и его истории. Ваш вклад в наше дело будет неоценимым.

Эндрю присел на дубовую скамью у садовых ворот, а доктор устроился рядом.

– Вы уже думали о структуре собственности, благотворительном фонде? О том, кто будет распоряжаться финансовыми обязательствами, сбором средств, уплатой налогов и прочим?

Доктор Грей был доволен тем, что в голове юриста уже закрутились шестеренки.

– Мы думали о создании доверительного фонда для управления собственностью и любым имуществом, которое сможем получить.

– Очень хорошо, замечательно. Так все же, чья это была идея?

– Верите или нет – Адама Бервика. Каждую зиму он постоянно перечитывает книги Остен.

– В жизни бы не догадался, – воскликнул пораженный Эндрю, качая головой.

– Считается, что некоторые книги способны помочь пациентам, перенесшим эмоциональную травму, и в числе прочих к прочтению рекомендуются романы Остен. Я испытал это на себе.

– Поможет ли это бедняжке Аделине?

– Думаю, да.

Эндрю задумчиво смотрел на Большую Усадьбу и простиравшиеся перед ним владения Найтов.

– И все же мне неловко – ведь, как поверенный Найтов, я обязан защищать их интересы в финансово‐правовой сфере и прочих. Неизбежно возникнут проблемы, которые придется решать; разговоры, от которых придется уклоняться.

– Энди, я тоже давал клятву, вступая на путь врача. Пожертвования будут добровольными, все предприятие не принесет нам никакого дохода. Думаю, мы справимся со всеми трудностями без особых забот.

– Хорошо, – вздохнув, наконец согласился Эндрю. – Я помогу вам. Нам нужно собраться, пока всех не поглотили праздничные хлопоты.

– Эндрю, разве у нас так много дел?

Мужчины сидели на скамье, вспоминая, как когда-то проводили вместе праздные юные дни. И оба втайне надеялись, что их общество поможет им вернуть хотя бы часть былого.

Глава 13

Чотон, Хэмпшир.

22 декабря 1945 года

Первое собрание общества Джейн Остен, где на основе пожертвований, способствующих развитию образования и изучению английской литературы, в частности творчества Джейн Остен, создан ее Мемориальный Фонд.

Первым делом необходимо было создать доверительный фонд как основу всей будущей деятельности общества, назначив его председателя, казначея и секретаря.

Собрание проходило в гостиной Гроверов, и Аделина согласилась на должность секретаря, так как отлично справлялась со всякого рода заметками, и получила единогласное одобрение. Доктор Грей, учитывая его работу в школьном совете, должен был занять пост председателя на ближайшие два года. Эндрю, как юристу, сферой деятельности которого были трастовые счета и банковское дело, выпала роль казначея. Подобное распределение совершенно устраивало Адама Бервика, чье незавидное финансовое положение не позволяло ему отвлечься от работы.

Акт доверительного управления, составленный Эндрю Форрестером, предусматривал получение средств путем пожертвований и членских взносов, и трое учредителей немедленно выделили тридцать фунтов, открыв счет для непредвиденных расходов.

Каждый из них принял на себя определенные полномочия, обязавшись обеспечивать условия для сбора средств, избегать связанных с этим рисков и получения выгоды. Эндрю Форрестер, также бывший доверенным лицом Найтов, согласился воздерживаться от использования средств фонда с целью приобретения их имущества.

– Дело довольно деликатное – Аделина, это можно не записывать, – но все-таки, основа добровольная, и никто из нас не делает это ради выгоды, так что меня устраивает возможность воздержаться от голосования. Просто мы должны всегда помнить о трудностях, которые нас ждут.

– Каковы будут правила принятия решений, ведь нас так мало? – спросил доктор Грей.

– Исторически эта процедура выполняется в соответствии с парламентской, где присутствует большинство членов, включая воздержавшихся. Таким образом, если я воздержусь, вы и Аделина должны принять одинаковое решение, чтобы оно вступило в силу.

– Ха! – рассмеялась она в ответ, и все взгляды устремились на нее.

– Что ж, – быстро нашелся Эндрю, – вот вам и еще одна веская причина найти еще по меньшей мере двух кандидатов на вступление в общество. Пяти учредителей будет вполне достаточно.

– А что с деньгами? – спросил Адам. – Как мы выкупим коттедж?

– Учитывая состояние рынка недвижимости, – ответил Эндрю, – нам понадобится несколько тысяч фунтов, не меньше. Предлагаю как можно скорее организовать сбор средств, чтобы нам было что предложить мисс Франсес. Тогда есть надежда, что со временем ее отец даст свое согласие.

Доктор уловил смысл его слов и внимательно посмотрел на него.

– Значит, вы думаете, нам стоит поспешить, пока он еще жив?

Эндрю повозился с бумагами, лежавшими у него на коленях.

– От Адама я узнал, что некто со стороны заинтересован в приобретении поместья. То же случилось и с имением Годмершэм, когда-то принадлежавшем брату Остен. У меня с собой каталог, он в открытом доступе, так что я охотно покажу его вам.

Каталог Эндрю переходил из рук в руки.

– Стартовая цена в пять тысяч фунтов за письменный стол? – поразился доктор Грей.

– Ушел в три раза дороже. Адам, что еще вам известно?

– Кто-то из «Сотбис» постоянно звонит мисс Франсес.

– Откуда вы знаете? – удивленно спросила его Аделина.

– Эви рассказала.

– Эви Стоун? – переспросил доктор. – Что у этой девочки на уме?

– Как бы там ни было, – заметила Аделина, – она там не только камины чистит. Ей слишком рано пришлось уйти из школы. Она очень умна, умнее любого из нас.

– Уверен, вы преувеличиваете, – улыбнулся доктор Грей.

– Говорите за себя, – совершенно серьезно парировала Аделина.

– Итак, вернемся к моему предложению, – вмешался Эндрю. – Я предлагаю сразу после Нового года опубликовать небольшое объявление в «Таймс» и местных хэпмширских газетах, чтобы уведомить читателей о создании фонда по сбору денежных сумм в поддержку инициатив нашего общества.

– Должны ли мы упоминать о коттедже? – спросил Адам.

– Думаю, так будет лучше, – ответил Грей. – Следует дать публике понять, каковы наши цели. Для этого нужно нечто более существенное, чем письменные столы и топазовые крестики.

– Говорите за себя, – вновь откликнулась Аделина. – Я бы не отказалась от украшений, принадлежавших Остен.

Доктор почувствовал странное удовлетворение – прежняя Аделина, остроумная, со всей ее прямотой, медленно, но верно оживала вновь.

Глава 14

Чотон, Хэмпшир.

Рождественская неделя 1945 года

– Как думаешь, получится у нас вытащить старушку на службу в сочельник? – спросил Том. Вместе с Эви в лесу он собирал плющ и падуб для украшения вестибюля и гостиной Большой Усадьбы, где готовились к ежегодному приему гостей со всей деревни после рождественской службы в церкви Святого Николая.

– Кто знает, – ответила Эви. Тому было двадцать, ей всего шестнадцать, она рылась в снегу, обрезая ветви, и на ее щеках играл свежий румянец, какой бывает лишь в непорочной юности. – Ты уже прочитал книгу, которую я взяла для тебя в библиотеке?

Несмотря на то, как много и жадно она читала, ее любимой книгой все равно оставалась «Гордость и предубеждение». Она была чем-то вроде проверочного теста в ее небольшом круге общения: Эви заставляла читать ее повариху Жозефину, горничную Шарлотту и Тома, конюха и садовника, со всей присущей ей настойчивостью. Если книга им не нравилась или они не могли прочесть ее до конца, она просто списывала их со счетов.

– Ммм, еще нет, – кашлянул Том. Он пытался взяться за чтение – против него играло время и двое молодых людей, как и он, имевших виды на девушку. Но даже предвкушение возможной награды не могло затмить его неусидчивость и недисциплинированность.

– Прочти ее, Том, правда. Она очень хороша. И очень смешная.

Эви поднялась, сжимая в руках охапку ветвей, и улыбнулась ему.

– Я больше не унесу, а ты?

Через липовую рощу он видел поле к западу – от леса и поместья его отделяла низкая изгородь у канавы, не закрывающая обзор, но и не дававшая овцам топтать сады.

– Солнце уже садится, скоро вечерний чай. Слушай, может, книга побудет у меня еще немного?

– Мисс Найт говорила, что ей очень нравится, когда мы что-то читаем, так что я уверена: она будет не против.

Сквозь липовую рощу Эви направилась к усадьбе, а Том побрел за ней. Она догадывалась, что он даже не открывал роман, но не могла понять, действительно ли он такой непоседа или она просто ему не нравится. В любом случае, он не произвел на нее особого впечатления, да и сама Джейн Остен была бы не в восторге.

Эви зашла в дом, положив охапку ветвей на столик слева от огромной деревянной двери. Сверху Том положил свою и удалился на кухню за чаем, заваренным Жозефиной. Эви выбрала более извилистый путь – через гостиную, которую здесь звали Большая Зала, в библиотеку первого этажа, и через небольшую галерею достигла столовой.

Посередине комнаты стоял гигантский стол из красного дерева, за которым некогда обедали Джейн и Кассандра с братом, его одиннадцатью детьми и всевозможными гостями. Столовая располагалась в трехэтажном западном крыле, и здесь было два огромных окна с глубокими подоконниками и плотно закрывавшимися парчовыми портьерами на высоких медных карнизах. Сидя у южного окна, можно было незаметно наблюдать за тем, как к дому по дороге приближается кто-то из редких гостей.

Там, как и предполагала Эви, сидела мисс Найт.

– Прошу прощения, мисс, – и Франсес обернулась.

Эви волновалась за хозяйку. Мисс Найт была окружена ореолом всепоглощающей серости, ее лицо и осанка были безжизненными, словно она уже стояла на пороге меж двух миров. Она всегда была одна, и друзей у нее становилось все меньше, так как почти все время она проводила дома. Эви была еще совсем юной, но уже понимала, что дружбы не бывает без тяжкого труда и бдительности. Ей, так скоро покинувшей школу, пришлось рано лишиться радостей товарищества, и она видела, что жизнь в огромном пустом доме почти без прислуги не оставляет Франсес свободного времени на какие-то увлечения, помимо редкого похода в кино с подругами, чтения собственных книг и составления их каталога.

– Мисс, Том и я хотели бы знать, будете ли вы присутствовать на церковной рождественской службе. О том же меня спрашивали многие в деревне.

В ответ Франсес покачала головой. Ей не хотелось видеться с таким множеством людей, к тому же добрая их половина и так должна была явиться к ней домой.

– Нет, но ты должна пойти с Томом и Шарлоттой. Жозефина останется здесь, поможет мне все приготовить и составит мне компанию. Кроме того, мне нужно будет присмотреть за отцом.

Эви прошлась по столовой. Над камином был портрет брата Джейн, Эдварда Остена Найта, почти в полный рост, написанный в дни его молодости, вскоре после его путешествия по Европе. От Найтов он унаследовал несколько известных имений, а двое других братьев Джейн были коммандерами флота, доходили до самых Кариб и Китая. Эви подумала о женщинах семьи Остен, никогда не бывших за пределами Англии. Быть может, дальше всего на севере они бывали в Пик-Дистрикт, на юге – в Саутгемптоне, но почти все свои дни наверняка провели в деревнях наподобие Чотона. Эви задумывалась о том, что, возможно, ей суждено застрять здесь навсегда, и о том, какое чудо станет для нее билетом в другой мир.

– Мисс Найт, надеюсь, вы знаете, как для всех это важно. Вы и ваш отец невероятно добры, раз устраиваете в своем доме подобные празднества.

– Спасибо, Эви. Это семейная традиция – важно их чтить. Придут ли твои родители?

– Папе все еще трудно ходить даже с тростью, но Адам Бервик отвезет его в церковь на своей телеге.

– Прекрасно, Эви. Два года провести прикованным к постели – это слишком долго.

Едва сказав это, Франсес вдруг поняла, что в некоторой степени ее собственная жизнь проходит точно так же. Внезапно ее пронзило чувство презрения к собственному наследству, – а она была достаточно набожной и суеверной, чтобы не придавать этому значения.

– Эви, – проговорила она, поднявшись с подоконника, – все же на этот раз я буду на службе. Я хочу помолиться за твоего отца. Он сильный человек. Впрочем, думаю, ты и сама это знаешь.

В столь редкие мгновения, когда с мисс Найт можно было о чем-то поговорить, Эви не терпелось рассказать ей о своей находке. Она искренне жалела Франсес, желая, чтобы та перестала грустить и сердиться, и втайне надеялась, что сумеет отыскать еще что-то, что позволит этому семейству процветать, как когда-то. Но чувства подсказывали ей, что чем самостоятельнее она будет действовать, тем выше ее шансы сделать что-то по-настоящему важное. Мысли о том, что она сама способна добиться ответов на все свои вопросы, полностью завладели ею.

Эви суждено было стать академиком, но она еще не знала об этом.

Поэтому девушка просто кивнула в ответ и пошла на кухню пить чай, оставив Франсес наедине с портретом своего родича. Эви впервые поняла, что ее работа по-настоящему важна и она делает все, что в ее силах. Она была уверена, что даже Джейн и Кассандра Остен не потребовали бы от нее большего.

Глава 15

Чотон, Хэмпшир.

Сочельник 1945 года

Полные волнующего предвкушения празднества жители деревни потоком устремлялись в приходскую церковь. Родители отпустили своих маленьких детей, и в морозных сумерках те носились меж кладбищенских надгробий, а все мужчины и женщины чинно шагали в своих лучших шляпах и пальто.

Стоуны спустились с телеги Бервика – четверо их детей шли рядом от самого поля на краю деревни. Адам помог сойти своей матери и миссис Стоун, а следом и мистеру Стоуну, чьи ноги больше не сгибались – при ходьбе он подволакивал их, опираясь на две трости.

Доктор Грей уже был в церкви, осматриваясь и гадая, явится ли мисс Найт на службу в этот раз. Хэрриет сидела с ним в одном ряду, а рядом ее старшая незамужняя сестра, но он был не расположен к общению. Его мучили воспоминания о том оскорбительном и неуместном звонке, которым медсестра предупредила его визит к Гроверам.

Медленно вошли Бервики и Стоуны, заняв свои места позади, затем все вдруг засуетились – в сопровождении Эви Стоун и конюха Тома явилась сама мисс Найт. Как ее врач и давний друг, доктор Грей знал, сколько сил ей потребовалось для этого, и ободряюще улыбнулся ей, пока она шла меж рядами, чтобы по обыкновению занять место впереди, справа от алтаря.

Шум стих, из глубины зала появился преподобный Пауэлл, готовый к началу службы. Он попросил всех встать для исполнения торжественного гимна, и в этот самый миг с порывом холодного ветра дверь приоткрылась, впустив Аделину Гровер с матерью. Как можно тише они заняли свои места в центре зала.

Доктор Грей даже не взглянул на них, хоть они и сидели в одном ряду с ним, в соседнем крыле. Он ощущал на себе взгляды Хэрриет и ее сестры, но полностью сосредоточился на уведомлении об увольнении, намереваясь вручить его мисс Пэкхем в новом году. Его не заботили трудности, связанные с поиском новой медсестры, которая бы согласилась работать в Чотоне. Быть объектом сплетен своих подчиненных само по себе нелепо, но совершенно неприемлемо, когда это происходит без всякого повода.

Служба, как и всегда, длилась недолго – преподобный Пауэлл ждал начала празднества не меньше, чем остальные. Пропев последний гимн «Придите, о верующие», все присутствующие дождались, пока мисс Найт покинет церковь, и лишь затем устремились ей вслед.

Доктор проходил мимо надгробий, укрытых снегом, думая о свежей могиле в самом дальнем уголке кладбища, у самой стены, за которой начинались поля. Впервые ли мать пришла оплакать свое дитя в эту ночь? Когда умерла жена, он несколько месяцев не мог прийти к ней на могилу. Каждое утро он просыпался, шарил рукой по постели, искал ее и звал, когда кипел чайник, и в минуты беспросветного отчаяния ему казалось, что краешком глаза он видел, как мелькнул ее халат – она просто вышла из комнаты и вот-вот должна была вернуться.

Доктор Грей пропустил вперед всех остальных и наконец остался один. Дождавшись, когда закроют ворота для усопших, он пошел к новому надгробию, серебрившемуся под луной. В нескольких ярдах было другое, побольше, – утопленное в холодную, мерзлую землю.

Дженни Кларисса Томсон Грей

23 мая 1900 – 15 августа 1939

Горячо любимая жена доктора Бенджамина Майкла Грея

Да упокоится она с миром

Взглянув на могильный камень, доктор принялся читать молитву. Он редко молился, полагая, что молитвы способны лишь унять мирской праведный гнев, но сегодня он желал быть услышанным Богом. Ему нужна была помощь. Он должен был понять, как жить с этой болью, не причиняя боли себе и остальным. Его нарушенная клятва – великий грех, ведь он знал так много, а умножающий знания должен быть милосердным. Доктор думал о мистере Стоуне, что буквально шел по жизни на костылях, о Франсес Найт, что боялась выйти из дома, о вечно печальном Адаме Бервике, понимая, что все они страдали. Да, они сумели пережить две страшных войны, каких еще не видел мир, но ради чего им было жить?

Вот Адам и его мысли о том, как можно сохранить наследие Джейн Остен. Вот список книг, который Аделина дала Эви и ее отцу, вот чашка чая с булочкой там, во дворе усадьбы, и званый вечер уже начался без него. Все это – мелочи в сравнении с войной, но они были намного важнее, чем ему казалось.

Наклонившись, он прижал пальцы к губам и провел ими по надписи на могиле жены. Прошло уже почти семь лет, и он считал, что чтит ее память, предаваясь горю. Но Дженни любила жизнь, как никто другой – столь ясным был ее ум, а сердце – всегда открыто. Ни дня, ни минуты она не жила так, как он сейчас. Для нее в этом не было смысла. Он должен был признаться самому себе в том, что подвел и ее, и себя.

Поднявшись, он вышел через крохотные ворота, державшиеся на разболтанных петлях, вспомнив, что нужно починить калитку Гроверов.

В столовой Большой Усадьбы на первом столике для посуды рядами стояли серебряные подносы с засахаренными сливами, пирожными «картошка» и теплыми «лукошками». Из старого винного погреба Жозефина достала кларет и шампанское, а в большом камине висел черный железный котел, где закипал глинтвейн с корицей, гвоздикой и мускатным орехом. На втором столике были фамильные хрустальные кубки и подставки с шампанским, накрытые плотными белыми салфетками. Под ним, на дубовом паркете, сидели самые младшие из Стоунов, двое мальчишек, и играли в камешки.

Адам скромно стоял у стены в дальнем углу, близ двери в библиотеку, будто вот-вот готовился сбежать. Он почувствовал облегчение, едва завидев доктора Грея, появившегося в зале много позже окончания службы.

Тот принял бокал шампанского из рук Шарлотты, направившись к Адаму, что все так же стоял у стены, опираясь на деревянные панели обшивки, уходившей под самый потолок.

– Шумновато здесь, Адам, и народа полно. Дорого же нам обходятся фруктовые корзиночки Жозефины. Вы в порядке? – спросил его Грей.

– Вполне ничего, – ответил Адам так дружелюбно, как только мог.

Мужчины наблюдали за сутолокой, царившей в зале, поминутно прерывавшимися разговорами и тем, как гости поглощали столь редкие в эти дни апельсины и запасы выпивки из фамильного погреба. Посреди всего этого на ситцевом диванчике устроилась Франсес Найт, и ее привычную бледность сменил румянец от каминного жара.

– Думаю, сейчас не время говорить с ней о коттедже и наших планах, – сказал Адам.

– Боюсь, что так. Этот праздник и так отнял у нее все силы.

Адам повел головой в сторону библиотечной двери справа.

– Вы видели, сколько там книг?

– Заглядывал когда-то давно. По-моему, в усадьбе несколько библиотек, но эта самая большая.

Доктор заметил, как загорелись глаза фермера.

– Заглянем туда ненадолго, Адам? Думаю, мисс Найт не станет возражать – она всегда благосклонна к гостям.

Адам одобрительно кивнул, и они с доктором медленно вышли из залы в библиотеку.

Там, в дальнем углу, на стульчике у камина сидела юная Эви Стоун. Викторианский изразцовый камин был много меньше того, средневекового, что отапливал столовую. Она была совсем как дитя, эта маленькая фея с короткой прической и изящными руками, в которых она что-то держала.

– Ой! – испуганно вскрикнула она, спрятав что-то вроде тетради на полку по соседству.

– Прости, Эви, мы не будем тебе мешать, – с улыбкой успокоил ее доктор Грей. – Но почему ты здесь, а не вместе со всеми?

Эви поднялась со стульчика и разгладила складки на своем темно-синем вязаном платье – слишком долго она сидела здесь.

– Ну, во‐первых, мои младшие братья сейчас играют на деньги, напиваются или уже что-то украли, так что уж лучше я побуду здесь, подальше от всего этого.

– А во‐вторых? – со смехом спросил доктор. Вся округа знала, что Эви терпеть не может эту четверку, младшему из которых было пять, а старшему тринадцать.

– Посмотрите, как здесь прекрасно! Разве нет? Я, кажется, насчитала две тысячи книг в одной лишь этой комнате.

Она взяла одну из них с ближайшей полки.

– Видите переплет? Это особый фамильный переплет Найтов, специально заказанный у печатников. Вот здесь их родовой герб, оттиск на коже, как будто они сами печатали эти книги.

Доктор взял том, протянутый ему Эви, открыл его. Это было первое издание «Паломничества Чайльд-Гарольда» лорда Байрона, опубликованное в 1812 году в Лондоне.

– Эви, ты просмотрела много книг?

Она кивнула.

– А мисс Найт знает об этом?

– Конечно. Она всегда подначивает домашних пользоваться ее библиотекой.

– А сама она часто здесь бывает? – Доктор и Адам принялись изучать книги на полках, проводя пальцами по корешкам.

– Не очень. То есть я редко ее здесь вижу. Она читает, да, у нее много любимых книг, но большинство она перечитывает.

Тут Адам рассмеялся, чем поразил своих собеседников – настолько непривычно было слышать его смех.

– Простите, но за мной тоже водится подобный грешок.

– Вот как? – удивилась Эви. – И что же вы читаете?

– Да так, знаешь, всякое…

Адам повернулся обратно к книжным полкам.

Доктор с улыбкой взглянул на Эви, затем на Адама.

– Адам, вам совершенно нечего стесняться.

Девушка широко распахнула глаза.

– Остен, – наконец признался Адам.

Эви не сводила с него глаз.

– Но это же моя любимая писательница! Я тоже постоянно ее перечитываю.

Она подошла к Адаму, взяв с полки две похожие книги, и протянула их Адаму.

– Взгляните, мистер Бервик, разве не здорово? Еще одно первое издание.

Он повертел их в руках.

– «Эмма», двухтомник. Как странно.

Доктор уселся в кресло напротив, рассудив, что они здесь надолго.

– Почему странно? – спросил он.

– Должно быть три тома.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво спросила Эви.

Адам раскрыл один из томов.

– Как и все остальные книги Остен, насколько мне известно. Смотри, – он показал ей форзац. – Отпечатано в Филадельфии, в 1816 году.

Эви кивнула.

– Знаю. Как думаете, почему книга, которую издали в Америке, оказалась здесь?

Доктор Грей, скрестив ноги, наблюдал за ними с нескрываемым удивлением. Он впервые видел настолько увлеченного Адама и настолько пораженную Эви.

– Может быть, – вмешался он, – какой-то дальний родственник прислал ее Найтам или самой Остен. Эви, ты говорила, что здесь две тысячи книг. А что в других комнатах?

– Я бывала только в той, что прямо над нами, на втором этаже. В мои обязанности входит уборка первого этажа, второй за Шарлоттой.

– Сколько же здесь пыли, раз ты так долго убираешься? – с совершенно серьезным видом спросил Адам.

Эви рассмеялась. Она почти не общалась с ним – он всегда казался ей одиноким тихоней. Ей и в голову не приходило, что у них может быть что-то общее – например, любовь к Джейн Остен.

– Эви, – вновь обратился к ней доктор, переглянувшись с Адамом и получив его молчаливое одобрение. – Эви, Адам и я кое-что придумали. У Адама появился небольшой план.

– Обожаю всякие планы! – весело откликнулась она.

Оба улыбнулись ей – их радовал ее юношеский задор.

– Мы хотим создать что-то вроде мемориала Джейн Остен здесь, у нас в Чотоне.

Эви снова уселась на стульчике.

– Статую или какую-нибудь табличку?

– Нечто большее.

Доктор взглянул на Адама.

– Расскажите ей. Все-таки это ваша идея.

Адам поставил «Эмму» обратно на полку и нерешительно подошел к Эви.

– Что, если мы выкупим коттедж эконома, отреставрируем его? Обставим его мебелью той эпохи, повесим картины. Тогда туристам будет на что посмотреть.

Эви перевела взгляд с Адама на доктора.

– А где вы возьмете деньги? И мебель, и все остальное?

– Ты задаешь правильные вопросы, моя дорогая, – ответил доктор Грей. – Мы решили создать общество, чтобы собирать пожертвования и выкупить дом со всем необходимым. Всем известно, что какие-то ее письма и принадлежавшие ее семье вещи находили то в одном, то в другом чотонском доме. Вероятно, старая миссис Остен много что раздала слугам и их семьям. Кто знает, что мы сможем найти, если постараемся.

– А кто в нем состоит? Вы и Адам?

– Да, и еще Эндрю Форрестер, юрист из Олтона, и мисс Льюис, то есть Гровер.

Доктор вновь переглянулся с Адамом, перед тем как продолжить.

– Если тебе интересно, присоединяйся к нам.

– Я? – От изумления ее глаза вновь широко раскрылись.

– Если быть честным, рано или поздно нам придется поговорить об этом с мисс Найт, и если ты будешь на нашей стороне, то наши шансы на успех возрастут. Ты же знаешь всю ее библиотеку наперечет.

– Просто не могу остановиться, – серьезно сказала она, и доктор удивился ее самокритичности. – Совсем как мой отец. Он, как и я, тоже прочел весь список книг от мисс Льюис.

– Но ведь дело не только в этом? – спросил доктор.

Она смотрела на него с любопытством.

– Скажите, доктор Грей, а вам это зачем? Когда я еще ходила в школу, помнится, вы все читали мисс Льюис нотации за то, что она давала нам столько из Остен.

– Да, доктор Грей, зачем это вам? – раздался голос в дверях. Все трое обернулись, увидев Аделину, с головы до пят в трауре, лишь подчеркивавшем бледность и усталость ее лица.

Доктор предложил ей свое кресло, но она отказалась и встала рядом с Адамом у книжной полки, достав толстый том, который он только что изучал. Внимательно изучив обложку, она раскрыла книгу и повернулась к ним.

– Такого я раньше не видела – фамильное тиснение Найтов. И много здесь таких?

– Спросите мисс Стоун, вашу бывшую ученицу. Скрупулезность в отношении книг досталась ей от вас, – указал доктор на Эви.

– Вы ведь понимаете, что это второе издание «Белинды»? – Аделина обращалась ко всем присутствующим. – Марии Эджуорт, важнейшего из наших педагогов‐теоретиков! Ему цены нет – межрасовый брак слуги-негра и юной англичанки убрали из третьего издания.

Просто невероятно!

Аделина вернула книгу на место и уселась в кресло, предложенное доктором, взглянув на каждого из них.

– Так вы с ней поговорили?

Доктор оценил ее проницательность.

– Конечно, она прекрасно впишется в наше общество.

– А она согласилась? – улыбнулась в ответ Аделина, взглянув на все еще ошеломленную Эви.

Та смотрела на столь почитаемых ею учительницу и доктора, которых знала с детства, думая, не это ли та самая долгожданная возможность проявить себя, к которой она столько готовилась? Стать частью того, что раньше было ей недоступно. Внести свой вклад. Знать что-то, о чем не знают другие.

– Да! – радостно воскликнула она.

Глава 16

Лондон, Англия.

Полночь, 3 января 1946 года

Мими сидела у открытых застекленных дверей номера в «Ритце», где они с Джеком остановились в канун Нового года. Она не могла уснуть и вновь изучала содержимое коробочки с топазовыми крестами. Со свойственной Джеку непосредственностью, прошлой осенью он буквально воспринял ее интерес к приобретению украшений на «Сотбис». После аукциона ей пришлось объяснить ему, что она хотела обеспечить их сохранность, а не просто носить их, и думала, что никто, кроме такой преданной, как она, поклонницы Остен, был на это не способен. Джек вновь поразился тому, на какую преданную любовь была способна Мими – казалось, ко всем, кроме него.

Работа над «Разумом и чувствами» шла полным ходом, и на каждую строчку Элинор, которую играла Мими, он вставлял несколько и для Уиллоуби. Он был не самым опытным продюсером, но ему хватило чутья, чтобы распознать самого интересного персонажа. В Джеке удивительным образом мешались самые разнообразные качества, и его невероятное чутье порой пугало Мими. Иногда она даже думала, что он вернулся во времени на пару лет назад – с такой точностью срабатывала его интуиция.

Если бы ей самой удалось отправиться назад во времени, она бы никогда не поверила в то, что будет помолвлена с ним или что на ее пальце будет кольцо Джейн Остен. Или что она переедет в Хэмпшир. Или – если отважится это признать – влюбится. Готовность Джека свернуть горы влекла ее, будучи весомым аргументом. Она словно видела, как крутятся шестеренки в его голове, знала, что движет им, и так забавно было следовать по этому пути, зная, какая награда ожидает в конце. Мими возненавидела бы себя за свою любовь, но она уже была большой девочкой и не подставила под удар никого, кроме, возможно, самой себя.

Крайне трудно было не путать диктуемые упрямством и расточительностью поступки Джека с наклонностью к щедрости или чистотой и самоотверженностью. Она знала, как просто устроено его сердце со множеством маленьких каморок, в котором всегда главенствовала похоть. Сейчас она занимала хозяйскую спальню, диктуя свои условия и пользуясь всеми полагающимися привилегиями, но, зная о прошлых победах Джека, она вполне могла оказаться где-то на чердаке, как Фанни Прайс в «Мэнсфилд-парке».

Вот почему с тех пор, как в ночь после аукциона они впервые спали вместе, она пыталась не отдавать ему всю себя целиком. Наитие подсказывало ей, что Джеку мало было того, что женщина отдавала ему всю себя: он хотел владеть ею с правом первого отказа, на правах скваттера, оставаясь свободным. Для Джека, на всех парах штурмующего любые преграды, подобающим доказательством любви в ответ на ухаживания являлось лишь разоружение и сдача.

Мими взглянула на него, спящего на королевской кровати: да, он был отменным любовником. Быть может, именно это химическое сродство и было ключом ко всему и так превратно всеми толковалось. Мать как-то говорила ей, что самое важное в браке – сильное взаимное влечение, так как, в конце концов, лишь оно способно удержать супругов вместе и служит лучшим путем к примирению.

Тогда Мими, будущая студентка колледжа Смит, сочла эти слова полной чушью. Но за полгода рядом с Джеком Леонардом она поняла, почему в массовой культуре столь важное место занимает секс, и не менее важным было то, занимаешься ли ты им с тем, кто пленил тебя, или нет. В самые горькие минуты, вспоминая слова одного профессора: «Карьера актрисы – это апофеоз проституции», Мими боялась, что весь ее успех в кино является лишь следствием влечения, которое к ней испытывают совершенно чужие ей люди. По мере того как росла ее голливудская слава, этот страх был одной из причин, побуждавших ее двигаться дальше, играть все более трудные роли, не следуя образу гламурной звезды.

Теперь она понимала, зачем Джейн Остен уделяла столько внимания «плохим парням» в своих романах. Если даже Фанни Прайс почти сдалась, позволив Генри Кроуфорду «ранить ее сердце», нам было не на что надеяться. Мистер Дарси был идеальным примером мужчины, привыкшего все держать под контролем, но, едва повстречав Элизабет Беннет, в угоду собственной страсти стал совершать столь порицаемые им ранее поступки. Подобная уязвимость привела его в ужас, и он сделал все, чтобы оттолкнуть Лиззи, кроме обвинений в каком-то несущественном проступке и обмана.

Остен знала, сколь сильным было физическое влечение (примером тому служили Мэри Кроуфорд и честный Эдмунд Бертрам, Уикхем и Лидия, и даже Беннеты за двадцать лет до действия романа). Мими вздохнула – такой обыденной и животной казалась ей сейчас сокровенная тайна прозы Остен.

Полусонный Джек заворочался в постели, и его рука пыталась отыскать ее тело рядом. Наконец он хлопнул ладонью по простыни, открыл глаза и увидел, что она сидит у балкона.

– Попытка к бегству? – улыбнувшись ей, он потер глаза и подбородок, затем сел в кровати.

Она улыбнулась в ответ, подойдя ближе, и он потянул за поясок ее розового шелкового халата.

– Не так быстро, мистер. У тебя скоро важный звонок – сейчас в Лос-Анджелесе четыре часа, помнишь?

Он зевнул, свесив ноги, и она нежно провела рукой по его светло-русым волосам – щетина на щеках была темнее. Для бизнесмена с Восточного побережья у него был вполне здоровый калифорнийский вид; на деловых встречах этой недели он просто блистал.

– Ладно, но затем вернемся в постель, завтра рано вставать.

– Куда ты меня повезешь?

Сняв со стола телефон, она устроилась с ним в постели, а Джек лежал рядом – худощавый, теплый.

– Сюрприз.

– Куда-то далеко? С повязкой на глазах?

– Если захочешь, – ухмыльнулся он.

– Ты думаешь, что я хочу чего-то, чего на самом деле хочешь ты, а не я, – передразнила она. – Так что это не сработает.

– Все так говорят, а получается наоборот.

Он снова принялся стягивать с нее халат, целуя в шею, но зазвонил телефон.

– Не уходи, полежи со мной рядом.

Сняв трубку, он прикрыл рукой динамик.

– Пусть я буду в убытке, но мы сейчас продолжим начатое.

– О, Джек, какое благородство! Неужто из-за меня?

Прижавшись к нему, она свернулась калачиком, закрыв глаза и думая о том, куда они отправятся в этот раз.

Так как Мими была здесь всего однажды, на поезде, что шел в другом направлении, она не сразу узнала окрестности. До поселка они добирались, выехав из Лондона на юг и свернув на запад, в Кент, по пути остановившись в замке Хивер, где среди тюдоровской роскоши и интриг проводила дни девичества Анна Болейн. Мими была в восторге от итальянских садов и крыла Астора[2], но судьба женщины, соблазнившей Генриха VIII, всегда страшила ее. Несколько лет назад она даже отказалась от этой роли, несмотря на то что была достаточно молода, чтобы сыграть инженю. Сейчас ей было уже за тридцать, контракт с самой крупной киностудией был расторгнут, и оставалось не так много времени на то, чтобы успеть сыграть достойные роли. Вот почему мысль о лете в Хэмпшире так манила ее. Может быть, она даже снова вернется в театр, хотя Джек и считал эту идею абсурдной.

– Дело не в деньгах, – объясняла она, пока взятый ими напрокат «Астон Мартин» 1939 года мчал по дороге и мимо проносились деревья.

– Дело всегда в них, – презрительно фыркнул он из-за руля. – Если ты делаешь что-то бесплатно, значит, твой труд никто не ценит.

– Для меня это важно. Мы оба знаем, что сейчас мне предлагают все меньше ролей. Боюсь, что это дело рук Монти – всего-то пара паршивых сценариев.

– Он не посмеет, мы слишком много знаем о его делишках.

– Не думаю, что его это вообще волнует.

Джек вытянул левую руку, потрепав ее по бедру.

– Слушай, не переживай так, выйдет «Разум и чувства», и все наладится.

– Съемки еще даже не идут, случиться может что угодно. Остается молить бога, чтобы до их начала у меня не появилась седина. По крайней мере, на сцене я могу красиво состариться. И потом, не знаю, полезно ли для здоровья забыть обо всем, о чем я мечтала в юности.

Он мельком взглянул на нее.

– И что еще ты оставишь позади? Уж точно не свои принципы, ведь я не могу заставить тебя делать то, чего ты не хочешь.

– Не в них дело, Джек, – усмехнулась она. – Если только ты не хочешь меня совратить. Или хочешь?

– Вовсе нет. На самом деле, – он вывернул обтянутый кожей руль влево, минуя У‐образный перекресток, – я думаю, что это ты меня совращаешь. Смотри, насколько я отклонился от привычного курса, и все из-за тебя. Продюсирую фильмы об эпохе Регентства, на аукционах втридорога покупаю украшения, которые ты не собираешься носить, переезжаю в старую добрую Англию с ее зелеными холмами.

Она звонко рассмеялась.

– Да, ты прав. Но, зная тебя, ты с этого что-то получишь.

Джек снова посмотрел на нее. Впервые в жизни, будучи рядом с красивой женщиной, он хотел ее потому, что его привлекал ее характер. Он хотел, чтобы она полюбила его, несмотря на все свои предрассудки, совсем как в романах ее любимой Остен. Мими часто упоминала Генри Кроуфорда, одного из ее персонажей, но из всех книг на ее полке «Мэнсфилд-парк» была самой толстой, и даже Мими не сумела бы продать такой сценарий. Кучка людей, наполовину состоящих в родстве, разыгрывают спектакль, чтобы пообжиматься с теми, с кем не положено – вот все, на что она была способна. Даже для Джека этого было недостаточно, чтобы заставить его прочесть книгу. Увы, но на ее страницах был учебник по совращению добропорядочной женщины подлецом.

– Что получу? – переспросил он. – Любовь порядочной женщины. Достойной женщины.

Она подавила фальшивый зевок.

– Какая скука. Этим тебе не насытиться.

Вдруг она вытянула правую руку, едва не коснувшись его груди, и почти крикнула:

– Постой, что было написано на том знаке?

– Ярдли рассказывал об этом месте, говорил, ты была тут давным-давно и все мечтала вернуться.

Джек припарковался в кармане у перекрестка и заглушил двигатель.

– Господи, Джек, поверить не могу. – Она вышла из купе, разгладила твидовую юбку под зимним пальто, прижала руки к щекам. – Смотри, прямо как с коробки шоколада. Серьезно.

Джек тоже вышел из машины. Чотон был словно в полудреме. Здесь не было даже тротуаров. Один паб, одна чайная да крохотный почтамт, что встретился им по дороге.

– Кажется, я вся дрожу.

Он потянулся за ключами в замке зажигания.

– Что это я, здесь даже преступникам нечего делать.

– Вот уж нет, – прыснула Мими, схватив его за руку и потащив за собой через дорогу, пока они не оказались перед добротным Г‐образным двухэтажным домом из красного кирпича с глухим окном и небольшим белым портиком над входной дверью.

Джек с улыбкой наблюдал за тем, как она огляделась перед тем, как подойти чуть ближе к дому.

– Не волнуйся, дорогая, – не думаю, что здесь водятся любители фотосенсаций.

– Дело не в этом, я просто не хочу вторгаться в чужую жизнь. Мы оба знаем, каково это. Видишь это окно? Там, в гостиной, Остен писала свои книги.

Сейчас на ее лице было выражение, воистину бесценное даже в мире Джека Леонарда.

– Дверь в гостиную все время скрипела, а она не хотела, чтобы смазывали петли, – продолжала Мими, – и она писала по утрам, когда мать и Кассандра хлопотали по хозяйству. Они не трогали ее, потому что знали, что она по-настоящему гениальна. Скрип двери предупреждал ее о том, что кто-то пришел, и она накрывала рукопись промокашкой. И под ней лежали капитан Уэнтуорт, Анна, пронзенная душа, и агония напополам с надеждой, боже, как же это невероятно!

– Кажется, Генри как раз хотел пронзить чью-то щель, – ответил Джек, и Мими хватило присутствия духа на то, чтобы хорошенько шлепнуть его, когда тот выходил обратно на дорогу.

– И это все, что ты смог запомнить, прочитав пятьсот страниц «Мэнсфилд-парка»?

Он не стал говорить ей о том, что даже не открывал книгу, – не было смысла.

– Просто очень образно, – ухмыльнулся он, увлекая ее за собой. – Слушай, это все, конечно, шикарно, но вообще-то я тебя сюда привез ради того, чтобы ты кое с кем повидалась.

Она отпрянула, уставившись на него.

– В Чотоне? Это еще зачем?

– Ярдли все устроил. Живет тут одна дамочка, помнишь, та, которая из дома не выходит? У нее тут огромный особняк, и она как-то связана с Остен и этим домом, и мне наконец удалось убедить ее встретиться с нами.

Мими не двигалась с места.

– Дом, Мими. Вот этот самый дом. Я купил его для тебя. Ну, то есть предложил его выкупить. А мне еще никогда не отказывали.

Он хитро подмигнул.

Мими отвернулась, чувствуя, что ее вот-вот вырвет.

– Ничего не понимаю, – наконец выговорила она, опираясь на садовую кирпичную стену у перекрестка двух дорог.

– Говорю же, я назначил цену, которую готов заплатить за этот дом. Возьму в аренду на сто лет, так тут дела и делаются. Так или иначе, этим занимался Ярдли. На это ушла уйма времени. Старушка-то оказалась упрямой, несмотря на то что сидит взаперти.

– Все равно не понимаю, – отозвалась она. – Зачем?

– Потому что я тебя люблю, глупенькая. И знаю, как много это для тебя значит, – пусть мне все рассказал Ярдли, но догадаться было бы не сложно, уж поверь. Почему бы не сбыться мечте самой преданной поклонницы Остен?

– Но я не смогу там жить! – закричала она, бросившись прочь, и он пытался ее удержать, когда неподалеку появились признаки жизни – благородного вида мужчина в темно-сером пальто и шляпе, с докторским саквояжем в руке.

– Пожалуйста, Мими, послушай, ведь это же важно! – кричал Джек, но она не слушала. Ему пришлось поспешно кивнуть мужчине, который озадаченно глядел ей вслед. Джеку уже было знакомо подобное выражение лица.

– Быть не может… – пробормотал доктор Грей, повернувшись к Джеку, который невозмутимо пожал плечами. – Простите, но ваша жена так похожа на…

– Мы просто туристы, – поспешно оборвал его Джек.

– Она выглядела очень расстроенной.

– Просто укачало, не переживайте. Дорога узкая, извилистая. Как у вас там говорится? Всего хорошего?

Джек поспешил следом за Мими, стоявшей на коленях на лужайке возле поля для крикета.

– Меня вот-вот стошнит, – сказала она, завидев его.

Он попытался помочь ей подняться, и на этот раз она ударила его по-настоящему.

– Джек, нет. Перестань.

Он начинал выходить из себя.

– Боже правый, Мими, я думал, что ты будешь счастлива. Неужели ты не можешь порадоваться хоть раз, ради меня?

Она бросила на него взгляд исподлобья.

– Что все это значит?

– Господи, да ты постоянно твердишь о Дарси, о Пемберли, о том, как Элизабет влюбилась в него, едва завидев этот дом…

– Ведь это ирония, чертов ты кретин!

– …как это романтично, сколько в этом страсти, а я просто хотел, чтобы ты была счастлива…

– Страсти хотел.

– Нет, – возразил он, – счастья, веришь ты мне или нет.

– Ты мне целый храм купил. И что с этим святилищем делать прикажешь? Жить здесь я не буду, это даже не летний дом… это безумие.

Ее глаза сузились.

– Боже, да ты сумасшедший, так?

– Нет, но мне кажется, что с ума сходишь ты. Или я, из-за любви к тебе.

Он в бешенстве устремился прочь.

Через несколько секунд она поднялась с земли.

Прямо перед ней, на восточном краю парка, стояли два гигантских дуба, чьи ветви, сплетаясь, образовали настоящую портальную арку. Сквозь нее она видела закатное солнце, золотистое, как яблоки, совсем как в стихах Йейтса, – его лучи струились средь нагих ветвей и падали на склоны холмов неподалеку.

Да, это был ее рай. Джек пытался купить ей частицу рая.

В конце концов она вернулась к машине, увидев, что он прислонился к ней, изучая карту. Она подошла к нему, прижалась всем телом, спрятав голову на его груди. Сперва он не реагировал, но вскоре поцеловал ее в темя и чуть встряхнул за плечи. Она взглянула на него и рассмеялась.

Он хотел бы побыть с ней подольше, вот так – ощущая касание ее тела, но знал, что им необходимо встретиться с Франсес Найт. Они пошли по дороге, ведущей к Большой Усадьбе, и Мими захлестнула волна воспоминаний.

– Я заблудилась, а фермер, такой милый молодой парень, показал мне могилы сестры и матери Джейн, я даже не знала, что они здесь. Помнишь, когда мы встретились, я только что сыграла в «Отечестве и славе»?

Он помнил. Он хотел купить тот сценарий – в 1944‐м фильм вошел в десятку самых кассовых.

– Я вспоминала его – он потерял обоих братьев на войне и не сумел примириться с этим. Это тоже своего рода психическая травма. Я решила, что фильм может помочь людям увидеть, как много горя пережили те, кто лишился близких. Помочь осознать это.

– ОООВС из одной женщины[3].

– Джек, серьезно, это все, что я смогла сделать, не служив.

– Знаю, знаю. Просто мне все еще немного обидно.

Они остановились у начала гравийной дороги – в сотне ярдов стояла Большая Усадьба, грозно смотревшая на них со склона холма.

Она взяла его за подбородок, притянула к себе и нежно поцеловала.

– Прости, Джек. Я в самом деле благодарна тебе. Просто… так трудно это осознать.

– За деньги можно купить все.

Он пожал плечами, будто это ему ничего не стоило.

– Вообще я с этим не согласна, но после такого могу и передумать.

Он взял ее за руку, и они вместе пошли по дороге к усадьбе.

Глава 17

Чотон, Хэмпшир.

Три часа дня

Франсес Найт сидела в комнатке, известной как альков для чтения, на самом верху трехэтажной фронтальной башни Большой Усадьбы. Оттуда можно было наблюдать за всеми, кто шел по дороге ко входу, будь то званый гость или нет. Именно поэтому ее так любила Джейн Остен. Даже в годы войны туристы иногда появлялись у низких деревянных ворот в нескольких сотнях футов от входа, не решаясь подойти ближе, вынимали свои фотоаппараты, чтобы сфотографировать дом, где гостила писательница.

После трех месяцев активных телефонных переговоров с Жозефиной и Эви упорство Ярдли Синклера было вознаграждено: мисс Найт рассмотрела возможность продажи коттеджа. Она ничего не сказала умирающему отцу, решив, что разумнее будет немного подождать. До сих пор в ее голове ни разу не появлялись настолько коварные и расчетливые планы, и она ощущала некий протест, зарождавшийся на задворках ее сознания – предвестник скорого будущего, которое наступит после его смерти.

С терпением, достойным египтолога, раскапывающего древние руины, Ярдли объяснил ей, что некий состоятельный американец желал приобрести домик эконома по цене, на несколько тысяч фунтов превышающей заявленную. Его целью была немедленная реставрация дома согласно планировке времен Джейн Остен.

Франсес видела, каким ярым поклонником ее наследия был Синклер, и ей потребовалось немало усилий, чтобы отклонять его настойчивые визиты. Чтобы умаслить ее, он все время твердил о том, что этот американец и его невеста приобрели некоторые лоты при продаже поместья Годмершэм, которые могут остаться здесь, в коттедже эконома, не покидая земли предков.

Франсес знала, что ни имение, ни плата арендатора коттеджа не способны покрыть расходы на подобающее содержание, и чувство вины за оборвавшуюся линию их рода толкало ее на путь вероятного искупления. Если, конечно, дом попадет в достойные руки.

Ярдли уверял, что покупатель – то, что им нужно, а если точнее, его невеста, не только знаменитая, но и преданная почитательница Остен, и клялся, что та не пожалеет средств на то, чтобы сохранить такое достояние.

Франсес переводила взгляд с дороги на часы над каминной полкой. В три часа пополудни должны были прибыть Джек Леонард и его невеста. И действительно, ровно в назначенное время со стороны Госпорт-роуд к особняку подошли мужчина и женщина. На миг они остановились, и женщина указала на церковь и кладбище за буковой рощей, затем мужчина открыл перед ней ворота. Обоим было за тридцать, одеты они были со вкусом, в руке у мужчины была карта, а женщина нервно перебирала пальцами что-то у себя на шее. Мужчина смотрел прямо на дом, а взгляд его спутницы блуждал повсюду, и даже с такого расстояния было заметно, что она побледнела и слегка не в себе.

Франсес спустилась по висячей дубовой лестнице с массивной якобинской балюстрадой, чтобы встретить их в Большой Зале. У окна с импостами уже был накрыт столик с чаем, кофейным и ореховым тортами; там же стояла бисквитная «Виктория» с клубникой, собранной в саду, и медом с пасеки Найтов.

Поставив на оттоманку поднос с чаем, Франсес уселась на полинялом коленкоровом диване и огляделась. Она редко бывала в этой комнате – самой большой и холодной во всем доме. Она вспомнила вечеринки и семейные праздники в дни ее молодости и как здесь угощали новых соседей. Сейчас от былого остался лишь сочельник, когда вся деревня собиралась здесь после мессы, чтобы погреться у огня. Может быть, минувшее Рождество станет последним, что проходит вот так.

Жозефина открыла дверь и провела гостей в комнату, где ждала Франсес.

– Добро пожаловать, мистер Леонард. – Она улыбнулась, шагнув им навстречу. – А это, должно быть, ваша очаровательная невеста. Мистер Синклер чрезвычайно почтительно отзывался о вас, – обратилась она к его прекрасной спутнице.

Мими и Джек ожидали, что с мига на миг их неизбежно узнают – сперва недвусмысленный долгий взгляд, за которым обычно следовало аханье или даже вскрик, – но Франсес просто стояла перед ними и улыбалась, как если бы Мими была просто будущей женой Джека Леонарда.

– Мими, – она протянула руку хозяйке особняка.

– Мими? Необычное имя.

– Сокращение от Мэри Энн.

– Я не знал, – удивился Джек.

– Вступающим в брак лучше хранить свои секреты, – улыбнулась Франсес.

– «Еще лучше как можно меньше знать о недостатках тех, с кем собираешься прожить всю жизнь», – Мими процитировала Остен, трогательно улыбаясь.

– Значит, вот в чем дело, – рассмеялся Джек.

Франсес указала им на такой же коленкоровый диван напротив и сразу налила чаю.

– Мистер Синклер говорил, что вы большая любительница Джейн Остен, – обратилась она к Мими, стараясь не смотреть на Джека, чья энергичность и подтянутость пугала ее. Она боялась остаться с ним наедине – тогда она согласилась бы продать ему не только старинный индийский ковер под ногами, но даже прядь своих волос.

Мими энергично закивала.

– Да, вы не представляете, насколько большая – я уже приезжала сюда одна, еще до войны, до того, как переехала в Калифорнию, и видела коттедж, и церковь, и могилы. Тогда я бы все отдала за то, чтобы оказаться в этой комнате.

Она немного помолчала.

– Надеюсь, что – у меня совсем не было времени, чтобы осознать все, что случилось, Джек только что рассказал мне об этом, – надеюсь, что вам не в тягость эта встреча. Я понимаю, что вам непросто далось это решение. Я бы никогда не смогла сделать этого.

Джек осуждающе взглянул на нее. Мими ничего не понимала в бизнесе.

– Спасибо, вы правы. – Франсес чувствовала себя неуютно. Теперь ей неловко было смотреть и на Мими. Та была нечеловечески красива: выразительный подбородок с маленькой ямочкой, потрясающие фиалковые глаза.

– Не будем думать о прошлом, – предложил Джек. Он знал, что не стоит вести дела, оглядываясь назад, и считал, что жить стоит так же. Если слишком много говорить с хозяйкой о продаже ее фамильных ценностей, ему придется иметь дело не с одной, а двумя расчувствовавшимися женщинами. На сегодня с него уже хватит.

– У нас грандиозные планы, – продолжал он. – Займемся реставрацией коттеджа, он станет еще красивее – гордостью вашей семьи. Деньги не имеют значения.

Он осмотрелся внимательнее: каждая из вещей, окружавших его, была окружена ореолом воспоминаний, словно толстым слоем пыли. На каминной полке стояли выцветшие фотографии женщин в приталенных платьях, на стенах – портреты предков, и кроме электрических ламп и обогревателя у стены здесь не было ничего, что напоминало бы о современности. Сама Франсес выглядела много старше своих лет – проницательный Джек отметил, что кожа на ее шее была словно пергамент, в уголках глаз были «гусиные лапки». Можно было подумать, что ей далеко за пятьдесят, если бы он уже не знал, что хозяйка всего на десять лет старше его.

– По-моему, мы оба только выиграем, – вновь заговорил он. – Каждый получит желаемое. Ярдли говорил, что вы весьма благоразумны, а мне нравится иметь дело с подобными людьми.

– Зачем вам этот коттедж, мистер Леонард?

– Для моей любимой невесты. Во всем мире нет другой такой обожательницы Остен. Правда, дорогая? Покажи свое кольцо.

Мими колебалась, и тогда Джек взял ее за руку, на которой было золотое кольцо с бирюзой, и показал его Франсес.

– О, оно похоже на… выглядит знакомым, – прерывающимся голосом проговорила та, поняв, что это то самое кольцо из каталога «Сотбис», когда-то принадлежавшее Джейн Остен. Теперь оно красовалось на пальце женщины, собиравшейся выйти замуж за этого невежу, повсюду видевшего только доллары.

– Так и есть, – подтвердил Джек. – Мими просто без ума от нее. Мы даже снимаем фильм по одной из книг Остен.

Мими внимательно наблюдала за Франсес, расположение которой так старался завоевать Джек. Она казалась отстраненной, словно пыталась осознать перемены, происходившие в ее жизни, но не могла уловить их сути. Эта леди как будто принадлежала другому времени – белая блуза с высоким воротом, длинная тяжелая юбка, светлые волосы с проседью, собранные на затылке.

Но едва Джек упомянул о фильме, ее черты разгладились.

– Фильм? Вы режиссер?

– Продюсер, – уточнил он.

– Вот как.

Джек прокашлялся.

– Сказать по правде, я еще кое-чем занимаюсь. Я слышал о «Разуме и чувствах», нанял одного писателя – Джей Ди Бэйтман, может, слышали? Так вот, он работает над сценарием. Сюжет что надо, – присвистнул он.

Франсес перевела взгляд на виновато улыбающуюся Мими, смущенную поведением Джека.

– Вы тоже работаете над фильмом?

Мими кивнула, сделав глоток чая.

– Работает? – усмехнулся Джек. – У нее одна из главных ролей! Элинор!

Теперь Франсес всерьез заинтересовалась Мими.

– Значит, вы актриса?

– Можно и так сказать, – ответила Мими.

– Актриса? – переспросил Джек. – Она кинозвезда! Мими Харрисон! «Отечество и слава», главная роль!

Франсес склонила голову.

– Мне очень жаль, я нечасто бываю в кино. Уверена, что вы добились больших успехов.

Краска досады залила лицо Джека над безупречно отглаженной и накрахмаленной рубашкой от «Сэвил Роу». Он не хотел, чтобы их узнавали повсюду, где бы они ни появились, но если такая популярность играла в его пользу – почему нет? Впрочем, он инстинктивно чувствовал, что мисс Найт весьма заинтересована в средствах, вырученных от продажи дома, и теперь гадал, насколько тяжелым было ее положение и как он мог использовать это в своих целях.

Он решил воспользоваться минутной заминкой, внезапно спросив:

– Итак, что скажете, мисс Найт? Сделка состоится?

Франсес смотрела на него: белозубый, кареглазый, прищурился, подавшись вперед, – хищник, готовый растерзать жертву.

Мими осторожно коснулась ее руки.

– Пожалуйста, не подумайте, что мы вас торопим. Просто мы очень волнуемся. Не принимайте поспешных решений.

Старая, знакомая боль застучала в висках Джека. Так они ни о чем не договорятся.

– Сколько вы пробудете в Чотоне? – нерешительно спросила Франсес.

Мими переглянулась с Джеком, перед тем как ответить.

– Мы остановились в Лондоне, и сейчас подыскиваем летний дом. Мы можем приехать сюда в любое время. Мне бы очень хотелось этого.

– Тогда возвращайтесь, – улыбнулась ей Франсес. – А там посмотрим.

Слова «посмотрим» для Джека были капелькой скотча на женской ключице, и он поднялся с дивана, чересчур энергично пожав руку леди Найт.

Вслед за ним встала и Мими.

– Джек, я хочу ненадолго остаться с мисс Найт. Женские секреты, – подмигнула она.

Он посмотрел на женщин.

– Хорошо, любимая. Только всех секретов не раскрывай. Да, мисс Найт, еще кое-что: пусть личность моей невесты останется тайной, хорошо? Бремя славы, и все такое. Уверен, что вам совершенно не хочется, чтобы у вас в саду завелись репортеришки с камерами.

Когда он ушел, Мими снова села напротив хозяйки.

– Неважно, каким будет ваше решение, но я хотела выразить вам свою глубокую признательность. Вы не представляете, какая честь для меня оказаться в вашем доме и беседовать с вами. Джек иногда бывает совершенно невыносимым.

– Вовсе нет. Он похож на моего отца, только в нем больше энергии и страсти.

– Я знаю, что вашему отцу нездоровится. Мне очень жаль.

– Он может умереть со дня на день, – кивнула Франсес.

– Мне действительно очень жаль.

– Не стоит. Его жизнь была долгой и достойной. Ему уже почти восемьдесят шесть – наша семья славилась долгожителями.

– Сейчас тяжелое время для подобных решений, кроме того, двое американцев вмешиваются в вашу личную жизнь.

– Времени подумать у меня предостаточно, но советоваться не с кем. Я последняя из прямых потомков. Мой отец – праправнук брата Джейн, Эдварда Найта, и я чувствую, какая ответственность лежит на мне сейчас.

Мими вскинула голову в изумлении: она знала, что старший брат Джейн, адмирал Фрэнсис Остен, дожил до середины 1860‐х годов.

– Значит, ваш отец знал брата Джейн, когда был еще мальчиком! Невероятно!

Франсес кивнула, и ее лицо наконец стало совершенно спокойным.

– Вся семья праздновала здесь Рождество, за тем длинным столом с веджвудским сервизом. Греясь у камина, они пели гимны, пили глинтвейн и ели жареные каштаны.

– Как и любая другая семья.

– Верно. Семья. Моя семья. Но для всех остальных – просто книги одной из лучших писательниц мира.

– А вам нравятся ее романы?

– Мой ответ вас разочарует: мне больше нравятся Бронте, – улыбнулась леди Найт.

– Просто отлично! – рассмеялась Мими.

– Никому ни слова.

– Не волнуйтесь, никто не узнает. Особенно Джек. Тогда он постарается сбить цену.

Франсес поняла, что Мими знает, какого сорта ее жених, и теперь не так переживала за нее. Джек действительно напоминал ей отца, и она представляла, с чем вскоре может столкнуться Мими.

Женщины поднялись с дивана: сперва Мими, за ней Франсес.

– Приезжайте снова – с Джеком или без него.

Мими благодарно улыбалась.

– У меня к вам столько вопросов! Надеюсь, вы не пожалеете об этой любезности.

– Уверена, что нет, – улыбнулась в ответ Франсес.

Провожая взглядом Мими и Джека, удалявшихся от дома, Франсес чувствовала себя так, словно только что ей удалось победить некие вселенские чары. Мими и Джек были подобны бомбе, упавшей на их маленькую, жалкую деревню – неистовая пара, подобная Мэри и Генри Кроуфорд. Франсес думала о том, кому можно рассказать об этих гостях. Узнает ли Мими кто-то из ее друзей и знакомых? Эви, Шарлотта, доктор Грей, быть может, Эндрю Форрестер?

Январское солнце быстро скрывалось за горизонтом, и она слышала, как в комнатах внизу Жозефина включает свет и разжигает камины.

В залу вбежала Эви с щеткой в руке и застыла, увидев леди Найт.

– Простите, мисс, мы думали, вы вернулись в свою спальню.

– Ничего, Эви. Просто наши гости немного задержались. Ты снова можешь заниматься своими делами.

Франсес всегда была учтива с прислугой и ни на кого не променяла бы ее – это была часть ее жизни, как и ее старый дом с его памятью.

Эви скромно поклонилась, но не спешила возвращаться к своим обязанностям. Еще с Рождества она горела желанием рассказать леди Найт об их обществе и о том, какие надежды на него возлагались. Доктор Грей просил ее молчать до тех пор, пока они не смогут собрать достаточно денег для выкупа коттеджа, но после сегодняшнего визита, организованного «Сотбис», Эви поняла, что время пришло.

– Эви, – обратилась к ней Франсес, устраиваясь на диване, – ты прочла книгу, которую я посоветовала?

– Конечно, все так, как вы говорили, – она чудесная!

– Кто-то считает, что она странная, неоправданно мрачная, и там весьма много необъяснимого. Но мне кажется, что «Городок» Шарлотты Бронте – настоящий шедевр.

– Я не нашла ее странной, но книга полностью захватила меня.

– Помни и передай Шарлотте, что вы можете свободно пользоваться моей библиотекой, когда пожелаете. Книги стоят на полках без дела. Помни это.

– Спасибо вам, мисс.

Эви не двинулась с места, все еще сжимая в руках свою щетку.

– Мисс?

– Да, Эви?

Девушка подошла ближе, и Франсес жестом пригласила ее сесть на диван. Вся юность Эви, весь ее пыл и надежды, связанные с их замыслом, вырвались из нее с потоком слов.

Франсес спокойно выслушала ее, дождавшись передышки, чтобы ответить.

– Эви, понимаешь ли ты, кто были те люди? Ты вовремя сказала мне об этом. Они хотят выкупить дом эконома. Женщина в восторге от Джейн Остен, прямо как ты. Нет-нет, успокойся, я еще ничего не решила. Честно говоря, решать не мне, а мой отец сейчас не способен ничего сделать. Если тебя это утешит – время для этого еще не пришло.

Эви вздохнула с видимым облегчением.

– Мисс Франсес, вы же присоединитесь к нам? Без вас у нашего общества ничего не выйдет.

Франсес была тронута горячностью девушки.

– Знаю, Эви, тебя впечатлила «Гордость и предубеждение», но брать на себя подобные обязанности? Разве тебе не хочется общаться со своими сверстниками? Я хорошо знаю и Бенджамина Грея, и Эндрю Форрестера еще со школы и думаю, что пик их общественной деятельности уже позади. Лучше бы они занялись каким-то иным делом, не несущим столько трудностей.

Она кротко улыбнулась.

– Конечно, я шучу – это достойные мужчины, это люди чести. Как и милая бедняжка мисс Гровер. Но Адам Бервик! Никогда бы не подумала, что это его идея.

– Так вы согласны, мисс?

Девушка была так настойчива, что Франсес кивнула в знак согласия. Со стороны Эви было весьма смело говорить о чем-то, касавшемся наследия умирающего главы семейства.

– Давай не будем ничего говорить моему отцу, хорошо, Эви? Уверена, ты знаешь, что он не самый преданный поклонник Джейн Остен. Пусть это будет нашей маленькой тайной.

Эви сделала книксен и поспешно покинула комнату, и Франсес подозревала, что не ради уборки. Часы на каминной полке показывали четыре с небольшим. Несмотря на всю накопившуюся усталость, она должна была навестить отца перед ужином.

Утром их разговор не состоялся – тот попросил ее удалиться, когда пришел Эндрю Форрестер, чтобы обсудить какие-то вопросы, касавшиеся имения. Она надеялась, что после дневного сна ее отец будет в ином расположении духа. Если сказать ему о нынешних гостях, это все усложнит. По крайней мере, так думала Франсес, поднимаясь в его спальню.

Глава 18

Чотон, Хэмпшир.

Десятое января 1946 года

По главной улице в направлении усадьбы Найтов шла Аделина Гровер, кутаясь на морозном ветру в свое темно-серое шерстяное пальто. То здесь, то там у края дороги проглядывали подснежники – она удивилась, увидев их на месяц раньше обычного. Она засмотрелась на цветы и не сразу услышала, как кто-то окликнул ее.

В нескольких ярдах от нее стояла Либерти Паскаль и махала ей рукой.

– Аделина, сколько лет, сколько зим! Как у тебя дела? – Приветствие в ее привычной манере, оставшейся еще со времен учебы в медицинском колледже, звучало несколько наигранно.

– Либерти, а тебя каким ветром сюда занесло?

Аделина остановилась, и они сошли с дороги. Либерти была невероятно хороша: выбор помады подчеркивал ее роскошную рыжую гриву, и все дополнял здоровый румянец на щеках.

– Меня приняли на работу!

– Вот как? И кто же?

Аделина ничего не слышала о том, что в деревне или Олтоне появился новый практикующий врач.

– Доктор Бенджамин Грей.

– Вот как, – повторила Аделина. – Я об этом не знала.

– Ты же его пациентка, так? Аделина, мне так жаль твоего ребенка. Это просто ужасно, как можно пережить такое!

Минусы решения, принятого доктором, начали явственно вырисовываться перед Аделиной.

– Да, он уже много лет меня наблюдает. Хотя с недавних пор я подумываю о том, чтобы сменить врача.

В этом была доля правды – ее слова иногда опережали разум, а она научилась доверять своим инстинктам.

– Очень жаль. Доктор Грей очень уважительно отзывается о тебе.

От мысли о том, что она стала предметом их разговоров у нее за спиной, Аделине вдруг стало не по себе.

– Уверена, мне здесь понравится, – не унималась Либерти. – Даже и не думала, что тут все такое старинное. Ты никогда мне ничего не рассказывала, ты вообще неразговорчивая. Хотя ты же вернулась, чтобы преподавать в здешней школе, а это что-то значит.

– Как дела у доктора Грея? – как можно более непринужденно спросила Аделина. – В последний раз я видела его на рождественской службе в церкви.

– Ой, она такая милая. Мы проходили мимо по дороге к особняку мистера Найта. Я купала его в ванне. Бедняга, недолго ему осталось. У него уже с головой не в порядке, хоть он сам и не понимает этого. Только Бенджамин… то есть доктор Грей и может с ним совладать. Дочка у него никудышная, как по мне.

Мысленно Аделина похвалила себя за то, что вовремя вспомнила, насколько бестактна Либерти и насколько длинен ее язык. Вот и еще одна причина сменить лечащего врача. Ей показалось забавным то, что в этом новая медсестра доктора Грея как две капли воды походила на прежнюю, Хэрриет Пэкхем.

– Послушай, Либерти, очень хорошо, что я тебя встретила. Будь любезна уведомить доктора о том, что я хочу уйти к другому врачу. Я уже давно об этом думала, только не было возможности с ним поговорить.

– Ну конечно, Аделина. Помогу тебе всем, чем угодно. Береги себя, дорогая!

Либерти заключила Аделину в свои крепкие объятия, и они разошлись.

Аделина направлялась к себе домой. Эта встреча нисколько не подняла ей настроение, и она жаждала скорее оказаться в своем уютном домике и остаться в одиночестве. До встречи с доктором Греем на запланированном собрании общества Джейн Остен оставалось еще несколько недель. Она была рада этому – сейчас от Либерти он узнает последние новости, и что бы он там ни думал, к следующей их встрече со всем этим будет покончено.

Спустя несколько часов она копалась у себя на грядках, запоздало высаживая луковицы тюльпанов, убирая гнилую листву и давая дорогу подснежникам. Скрипнула дубовая калитка на расшатанных петлях. Встав в полный рост, она увидела доктора Грея.

У него был необычайно озабоченный вид, несмотря на то что он всегда умело скрывал свои чувства. Порой она ловила себя на мысли, что большую часть времени, проведенного с ним наедине, она пыталась понять, о чем он думает.

– Вы в порядке? – отрывисто спросил он.

Опершись на свою старую лопату, она взглянула на него с удивлением.

– Вполне ничего. А вы?

Он принялся ходить взад-вперед по садовой дорожке из красного кирпича, разделенной участком земли овальной формы, где за изгородью, что меньше года назад для нее к свадьбе поставил Сэмюэль, стояла Аделина.

Доктор продолжал растерянно бродить по дорожке, срывая мертвые ветви с кустов боярышника и бросая их на землю.

– Вижу, вы взяли на работу Либерти Паскаль, – наконец заговорила Аделина. – Мы с ней знакомы еще с колледжа. Эта женщина – сущая стихия, она приведет вас в порядок.

– О чем это вы? – доктор вздернул подбородок.

– Да так, ничего особенного. Просто ей трудно отказать. Французские корни и все такое.

Сняв перчатку, он поскреб подбородок.

– Аделина, почему вы отказываетесь от моей помощи?

– Не отказываюсь. – Она воткнула лопату в землю, и теперь та стояла сама по себе.

– Вот как. Как тогда это понимать?

– Какое вам дело?

– Все дело в лекарстве, да?

Аделина ужаснулась. Она пыталась понять, чем он так расстроен, и только теперь до нее дошел весь смысл его слов.

– Том самом… лекарстве… что вы мне выписали? – Слова давались ей тяжело.

– Все из-за того, что вы его больше не получаете?

– Доктор Грей!

В ее глазах пылал гнев – столь сильный, что он немедленно пожалел о сказанном.

– Вы в самом деле обвиняете меня в том, что я какая-то наркоманка? Что меняю докторов ради того, чтобы достать еще лекарств? Вы это имеете в виду?

Доктор с видимой досадой снял вторую перчатку и рассовал их по карманам пальто. Поискав глазами, куда можно сесть, под дикой яблоней он обнаружил перевернутую глиняную урну и тяжело опустился на нее.

– Ну?! – Аделина была вне себя от ярости.

Доктор Грей смотрел на землю, мертвые листья, плоды прошлогодних гортензий и цветки лука. После кошмара прошлой осени Аделина совсем забросила свой сад. Он думал о сломанной калитке, садовых работах, о том, что вдове не справиться со всем этим в одиночку.

– Надо, чтобы кто-то помогал вам, – сказал он в тщетной попытке оставить за собой словесное первенство, как часто случалось и раньше.

– Не уходите от ответа.

– Послушайте, простите, если я был не прав, но долг врача обязывает меня задавать такие вопросы, чтобы понять, все ли у вас в порядке. Хотя бы с этим.

– Доктор Грей, я надеялась, что вы достаточно хорошо знаете, что я вполне владею собой.

Он поднял на нее глаза.

– К сожалению, это может случиться с лучшими из нас. Я знаю точно. Простите меня, но я должен был спросить об этом. Я обязан задавать подобные вопросы, невзирая на то, что они могут обидеть вас.

– Какое мужество!

К ней возвращался ее едкий юмор, и впервые с того страшного дня он отважился задать еще один вопрос, ответа на который боялся больше всего.

– Аделина, я в чем-то виноват перед вами?

– Нет. Просто я… наступил новый год, мы снова будем работать вместе, в нашем обществе, и я хотела бы соблюдать некие границы.

Грей не был уверен том, что она говорит правду.

– Но Адам и мисс Найт тоже наблюдаются у меня. И потом, я же профессионал…

Собственные слова казались ему неискренними, и он умолк.

– Знаю. Просто не берите в голову. Я решила, что в жизни нужно что-то менять.

Аделине хотелось как можно скорее закончить этот разговор. Доктор Грей никогда не был с ней груб и всегда доверял ей. Сейчас же с каждым сказанным словом она распалялась еще больше.

– Так к кому же вы теперь обратитесь?

Она еще не думала об этом, и вопрос застал ее врасплох.

– Ммм… К Уэстлейку. Говарду Уэстлейку, он оперировал меня в олтонской больнице.

Ее ответ еще больше обескуражил Грея.

– Значит, ему вы доверяете больше, чем мне?

– Отнюдь нет. Но мне будет проще с кем-то не из нашей деревни. С тем, кто не так… глубоко меня знает.

Вдруг он вспомнил ее окровавленную ночную рубашку. Впервые он признался себе в том, что после того, что случилось меж ними, обратного пути уже не было.

– Да, конечно, хорошо, – наконец сдался он. – Если вы так хотите.

Собираясь уйти, он в последний раз взглянул на нее.

– Я могу попросить Адама починить вашу калитку. Сам не справлюсь – всем известно, что я не настолько умелый.

Аделина пожала плечами:

– Если вы так хотите.

Слова, повторенные ею, были такими же неискренними, как и его слова.

– Значит, увидимся через пару недель, на следующем собрании, если не раньше.

Она все еще злилась на него и снова пожала плечами. Аделина спрашивала себя, насколько заблудшей и нуждающейся в спасении она казалась Грею, но не знала о том, что его муки так же сильны, как и ее горе. Не знала, что из них двоих в спасении нуждался именно он.

Глава 19

Чотон, Хэмпшир.

Пятнадцатое января 1946 года

В Большой Зале на выцветшем коленкоровом диване сидела Франсес, а напротив – Эндрю Форрестер. По ее просьбе Жозефина, Эви и Шарлотта стояли рядом. Она надеялась, что отец упомянул их в своем завещании и наградит за честную работу, особенно в последние, столь трудные для всех годы.

Доктор Грей тоже был здесь и стоял спиной к окну, справа от мисс Найт. Юрист попросил его присутствовать при открытии наследства как лечащего врача наследодателя.

Эндрю откашлялся. Он редко смотрел в глаза Франсес – не мог и сейчас. В них он видел не только сокрушительное разочарование, но и самоуничижение – осознание того, что ее безволие и слабость были причиной всех ее несчастий. Того, что она могла бы жить иначе.

Он принялся читать завещание вслух.

– Я, Джеймс Эдвард Найт, находясь в здравом уме и памяти, в пятнадцатый день ноября в год господень тысяча девятьсот сорок пятый…

Услышав это, Франсес, смотревшая на свои колени, вскинула голову.

– …объявляю данное завещание и волеизъявление заключительным, сим отменяя все мои предыдущие волеизъявления и завещания. Объявляю Эндрю Форрестера, эсквайра, практикующего юриста из Олтона, графства Хэмпшир, судебным исполнителем по принадлежащему мне имению, и настоящим завещанием, за исключением нижеуказанного, полностью передаю его в наследство ближайшему из своих родственников мужского пола, живущих в Великобритании.

Эндрю услышал, как ахнула одна из горничных, стоявших подле Франсес, и кто-то, вероятно Жозефина, резко одернул ее.

Франсес застыла на месте, и ни звука не сорвалось с ее губ. Он чувствовал на себе ее взгляд, но усилием воли заставил себя не смотреть в ее сторону. Сейчас было не время.

– Вышеупомянутые исключения касаются, во‐первых, дома эконома на Винчестер-роуд в Чотоне и прилегающего треугольника земли площадью в две целых и три десятых акра, обнесенного стеной из красного кирпича и позади – живой тисовой изгородью, как следует из прилагающихся результатов измерений.

– Удивительно, что он сам не потащился туда, чтобы не ошибиться ни на фут, – пробормотала разгневанная Жозефина.

– Эта недвижимость станет местом постоянного проживания моей единственной дочери, Франсес Элизабет Найт, до ее смерти или распоряжения данным имуществом в ходе сделки без заинтересованности сторон, в зависимости от того, что наступит раньше. В данных случаях недвижимость возвращается к правообладателю и владельцу имения. Кроме того, я завещаю своей дочери ежегодное довольствие в размере двух тысяч фунтов, вычитаемых из ежегодного дохода, приносимого имением, до тех пор, пока эта сумма не превысит пяти процентов от всей суммы годового дохода. К завещанию я прилагаю разбивку по налогооблагаемым доходам с учетом их возможного сокращения и соответственное уменьшение довольствия.

Последние два пункта в завещании этого старого скупердяя казались Эндрю наиболее унизительными и бессердечными. Две тысячи фунтов Франсес хватило бы лишь на то, чтобы жить с некоторым комфортом, ничуть не более того. И даже это не могло длиться долго – доходы имения стремительно падали. Оставалось только гадать, какой урон его бюджету нанесет уплата налогов на наследство.

Краешком глаза Эндрю видел, как Эви, юная горничная, кивнула доктору Грею и стала у облицовки гигантского камина, прислонившись к ней и склонив голову.

– И, наконец, за их поддержку и заботу обо мне в последние годы моей жизни, я завещаю ежегодное довольствие в пятьдесят фунтов мисс Жозефине Бэрроу и ежегодное довольствие в двадцать фунтов каждой для мисс Эви Стоун и мисс Шарлотты Дьюар.

Эндрю еще раз прочистил горло и прочитал, сжимая бумагу побелевшими пальцами:

– Этот документ подписан мной, скреплен печатью и по моей просьбе представлен для подписания следующим лицам: Эндрю Форрестеру, эсквайру, из Олтона, Хэмпшир, и мисс Хэрриет Пэкхем из Чотона, Хэмпшир.

Ужасное, неловкое молчание воцарилось в зале. Все понимали, что первой должна заговорить мисс Франсес, но знали, что она не произнесет ни слова.

Наконец доктор Грей подошел к Эндрю, все еще сидевшему на диване, встав рядом.

– Мисс Франсес, мистер Форрестер попросил меня присутствовать здесь по нескольким причинам. Полагаю, вы хотите узнать о психическом здоровье вашего отца два месяца тому назад, на момент составления завещания.

Франсес медленно покачала головой. Спустя несколько мгновений, подняв глаза на доктора Грея, она улыбнулась, и в ее улыбке сквозила горечь.

– Мой отец всегда знал, что делает.

Всех присутствующих ошеломил ее ответ – самый твердый и непреклонный за долгие годы.

– Может, и так, но должны быть мотивы, и если вы захотите оспорить…

Поднявшись, Франсес протянула руку, словно желая остановить его.

– Я не желаю ничего оспаривать. Пусть все останется так, как есть. Он наградил прислугу за верную службу – это все, что меня заботило.

Два минувших дня выдались столь тяжелыми, что Жозефина не выдержала и расплакалась. Утирая слезы платком, она увела за собой девушек.

– Франсес… Мисс Найт, подождите, – наконец вмешался Эндрю. – Говорю вам как судебный исполнитель: поиск законного наследника может занять некоторое время, в течение которого вы можете остаться в усадьбе, а может быть, случится что-то еще. Если суд не сможет назначить наследника в отведенный срок, вы можете подать заявление о наследовании имения мистера Найта по праву близкого родства.

Франсес печально склонила голову.

– Сейчас я не могу думать обо всем этом. Уведомите арендаторов коттеджа, что я сниму первую подходящую квартиру и не стану доставлять им неудобств.

Доктор Грей шагнул вперед.

– Мне известно, что после недавней операции Луиза Хартли вскоре планирует переехать в Бат, чтобы быть поближе к сыну.

– Прекрасно, – сухо ответила Франсес. – Мистер Форрестер, пожалуйста, займитесь этим. Джентльмены, благодарю вас обоих за то, что потрудились сообщить мне все это. Знаю, это было нелегко.

Она покинула залу.

Доктор Грей закрыл за ней двери и вслед за Эндрю тяжело опустился на диван.

– Боже правый, – вздохнул он.

Эндрю запихал завещание в свой чемодан, со злостью захлопнув его.

– Она всегда стоически переносила испытания, – заметил Грей. – Даже когда мы были детьми, помните?

– Да, слово подходящее. Меня в дрожь бросает от того, как еще можно это назвать.

Доктора вдруг осенило.

– Так вот почему вы так быстро согласились вступить в наше общество… Никогда бы не подумал. Если это хоть немного вас утешит – вы никого не предали, зная то, что было в завещании. Свою работу, как и всегда, вы выполнили безукоризненно. И все же, сколько иронии в том, что старик так поступил с коттеджем, учитывая то, что мы задумали! Мы даже не успели дать объявление в «Таймс».

Эндрю встал, отошел к буфету и повернулся спиной к доктору Грею.

– Насчет совпадений я не уверен.

– То есть?

– Бен, как получилось, что вы уволили мисс Пэкхем?

Теперь настал его черед смущаться.

– Она была слишком бесцеремонной. Чувствовал себя так, как будто за мной следит целый вражеский лагерь. Всегда делала двусмысленные замечания насчет знакомых женщин.

Эндрю вновь взглянул на друга, печально улыбаясь. Грей-вдовец уже успел стать неотъемлемой частью деревенской жизни, и Эндрю подозревал, что по нему вздыхала не одна женщина.

– Понимаю, Бен, но боюсь, что она сделала кое-что похуже. Она могла намекнуть старику на вашу с Адамом идею насчет коттеджа. Все мы знаем, что мистер Найт знать не желал о наследии Остен, и уж точно не хотел видеть вереницы автобусов с туристами, желающими посетить музей и почтить ее память. И он все продумал – если дом эконома продадут кому-то, кроме родственников, Франсес будет негде жить.

– Да, старик определенно загнал ее в угол. Черт, мне надо выпить, – застонал доктор Грей.

Эндрю налил им обоим по бокалу виски, взяв бутылку из буфета.

– Всю жизнь она провела взаперти – и в прямом, и в переносном смысле. Когда она в последний раз выходила из дома? Эви пришлось нелегко, ведь девочка сумела заставить ее прийти на службу в сочельник.

– Эндрю, не слишком ли ты безжалостен?

– По правде говоря, я думаю, что мы все слишком жалостливые. Может, в этом все дело. Помнишь, каким был ее брат, Сесил? Вся эта история со стрельбой – отцу нравилась подобная жестокость. Он ею наслаждался. Ногами всех попирал. А она шла у него на поводу. Конечно, она знала, что все это значит – и все равно позволяла помыкать собой. Даже не пыталась ему возражать – а ему только того и надо было. Он ненавидел ее за то, что она такая покорная, такая кроткая, и мучил ее еще сильнее.

– Эндрю, пока старик был жив, ему никто не смел перечить.

Эндрю поморщился и, вернувшись на свое место, передал бокал Грею.

– Думаю, ты с ней слишком суров, – продолжал тот. – Ты смотришь на все с позиции мужчины. Но для женщин все обстоит совершенно иначе. Когда мы с Франсес учились в школе, женщины не могли работать ни в банковском деле, ни в бухгалтерии – стоит ли дивиться тому, что старик Найт не доверял ей денежные дела? Кем они были, пока не грянула война? Служанками, учительницами, медсестрами, актрисами? Ты же учился в Кембридже. Женщинам там степени присваивают? Вот так – шаг в сторону, и кто знает, где окажешься.

– Дженни была сильной женщиной, Бен, ее послал тебе сам Господь, – с завистью вздохнул Эндрю. – Сейчас это необходимо, как никогда.

– Она была настоящая умница. Я многому от нее научился.

– И все же, тебе еще многому предстоит научиться. Нам обоим.

Эндрю сделал порядочный глоток виски.

– И почему мы, мужчины, такие гордые, такие упрямые? Чего мы боимся?

Доктор Грей засмеялся.

– Даже не начинай. Год и без того выдался трудный. Сперва Аделина Гровер отказывается быть моей пациенткой, а потом…

– Погоди-ка, что?

– Бывает, – пожал плечами доктор Грей.

– А она сказала, почему?

– В общем, нет.

– Вот тебе и раз. Разве здесь ты не вообще всех ведешь? Тебе с твоим-то эго должно быть очень обидно.

– Энди, спасибо тебе. Это как раз то, что я хотел услышать. Впрочем, все, что ни делается, к лучшему – она чертовски наблюдательна, и от ее глаз ничто не скроется.

– И что же в этом хорошего?

– Ты сейчас о чем?

Эндрю опустошил бокал.

– Да я ничего такого в виду не имел.

– Говоришь, как истинный юрист. Ну, так и я ничего такого не говорю о мисс Франсес.

Они смотрели друг на друга, вспоминая, как когда-то бегали за ней и другими девчонками.

– Есть что-то особенное в деревенском детстве, – наконец сказал Эндрю. – Девчонки и мальчишки все время вместе, все друг друга знают – но как понять, что ты нашел того, кого надо? Что он не играл с тобой во дворе? Помнишь, я обучал Сэмюэля Гровера?

– Точно. Я уже забыл.

– Когда его призвали, в сорок втором? Сорок третьем? Помню тот день, когда у них с Аделиной была помолвка. Он себе места не находил – столько лет этого ждал! А вот она была не так рада.

– Зачем ты говоришь об этом? – Грей невозмутимо забрал у него бокал и налил еще виски им обоим.

– Затем, что Аделина не просто так тебя уволила. Она же не первая пациентка, которая так поступает?

– Ты ошибаешься. Дело не в этом. Я уже старый.

– Ну спасибо, значит, и я тоже, – рассмеялся Эндрю.

– Почему ты вообще о ней заговорил?

– Да дело не в ней. В тебе.

Доктор почувствовал, словно его ударили в живот. Никто никогда – во всяком случае, он так считал – не мог разгадать его тайн. Мысль о том, что все, даже его школьные друзья, видят его как на ладони, ужаснула его.

– Бен, все в порядке. Я уже видел тебя таким – влюбленным по уши.

Грей смотрел на Эндрю, готовый отнекиваться, и в то же время жаждал услышать от него что-то еще.

– Так или иначе, – продолжал тот, – не думаю, что она о чем-либо догадывается. Во всяком случае, пока.

– Догадываться нечего – ничего подобного не случится.

– Бывают и исключения. И потом, почему ты так уверен? Все не так уж и невероятно – вот, например, Адам Бервик – всего на два года младше, и все крутится вокруг да около.

Доктор почувствовал, что у него начинает болеть голова.

– Как мы вообще свели весь разговор вот к этому? Да, она очень красивая. Очень красивая вдова. И я чувствую за собой странную ответственность. Наверное, это связано с тем, что она потеряла ребенка, а я был свидетелем этого кошмара и подвел их обоих.

– Да никого ты не подвел, Бен, – мягко возразил Эндрю. – Всех не спасешь, как ни старайся. Ты лучший доктор во всей округе, и ты прекрасно это знаешь.

– Выходит, Говард Уэстлейк лучше. Или так думает Аделина – теперь она наблюдается у него.

– Ах, эта старая, добрая ревность. Ну, если ты уверен, что дело только в этом…

– Не больше, чем ты насчет Франсес.

– Что ж, Бен, – с грустью вздохнул Эндрю, – тогда мне жаль нас обоих.

Глава 20

Чотон, Хэмпшир.

Семнадцатое января 1946 года

От Франсес не ускользнула ирония ее положения: она была не вправе распоряжаться каким-либо имуществом имения, но наконец узнала его подлинную значимость и ценность. Спустя несколько дней после открытия наследства Эви, все еще в гневе от несправедливости старика, так унизившего свою единственную дочь, призналась ей в том, чем на самом деле занималась в библиотеке последние два года.

Гуляя по липовой роще, они остановились у выкрашенной красной краской старой пастушьей хижины на колесах, напоминавшей цыганский фургон. Когда-то там хранились охотничьи припасы. Устроившись на ступеньках, Франсес взглянула на юное, сияющее лицо Эви. Как они были не похожи и как она восхищалась ею! В каждом слове, срывавшемся с ее губ, сквозила энергия и выдержка, помогавшие ей во всех начинаниях.

– А я‐то думала, что ты просто очень любишь убираться в библиотеке.

– Мисс Найт, как вы можете оставаться такой спокойной? – развела руками Эви. – Вам же придется отсюда уехать!

Франсес с грустью улыбнулась девушке.

– Эви, это сложно назвать домом, не так ли? Здесь все не так, как дома у тебя и братьев. Не так, как у большинства людей.

– Но это же так несправедливо! Зачем было так усложнять вашу жизнь? Он же знал, что вам и так непросто!

– Да, со стороны все выглядит так. Может быть, так и есть. Но у каждого из нас есть причины поступать так или иначе, и никто ничего никому не должен. Мне тоже приходилось принимать нелегкие решения, даже если казалось, что это не так.

Эви уже не была уверена в том, что Франсес говорит именно о наследии, но решила не любопытствовать. Она достаточно хорошо знала, что если мисс Найт захочет чем-то поделиться с ней, то лишь по собственной воле – все расспросы будут тщетными. В этом они были похожи друг на друга – больше, чем думали.

– Как бы там ни было, у меня для тебя небольшой сюрприз, хоть и времена сейчас не лучшие. Помнишь ту американку, что приезжала после Нового года и хотела выкупить домик эконома? Она очень милая и сегодня снова должна приехать в гости, на этот раз одна. Я не смогла отказать ей, ведь она проделала такой путь ради этой встречи. Но сегодня, боюсь, придется сказать ей о том, что едва найдется наследник, я потеряю права на имение.

Эви слушала вполуха: сквозь деревья она увидела, как по гравийной дорожке осторожно ступала женщина на невероятно высоких каблуках.

– Как странно… – пробормотала Эви. – Она так похожа на… быть этого не может…

Франсес улыбнулась и поднялась со ступенек.

– Хочешь с ней познакомиться, Эви?

Эви все еще смотрела на женщину на каблуках – высокую, стройную – и видела босую домохозяйку, в ужасе пытавшуюся запереть кухонную дверь от ломившегося в нее гитлеровца; видела полинезийскую принцессу на тропическом пляже, спасавшую британского моряка, выброшенного волнами на берег; наконец, свою любимицу – девятнадцатый век, русская графиня стоит на перроне, ее лицо в клубящемся паре и страшный скрежет колес.

Женщина, уже стоявшая у деревянных ворот, помахала им рукой, когда они вышли из рощи. Другой рукой она держалась за что-то на шее.

– Здравствуйте, мисс Франсес! – крикнула она.

– Простите, – вполголоса произнесла Эви, – но эта женщина невероятно похожа на…

Франсес похлопала ее по плечу, и они подошли к незнакомке.

– Эви, позволь представить тебе мою новую подругу: мисс Харрисон, известную тебе под именем Мими. Мими, я так рада вновь видеть вас! Это мисс Эви Стоун, она помогает мне по дому, и еще она обожает Джейн Остен, совсем как вы.

Мими протянула девушке руку, увидев в ее глазах знакомое изумление.

– Здравствуйте, Эви, приятно познакомиться. Если вы любите Джейн Остен хотя бы вполовину так же, как я, уверена, нам найдется, о чем поговорить.

Впервые в жизни Эви Стоун не нашлась, что ответить.

– Франсес, это так ужасно! Не знаю, что и сказать.

Они сидели наверху, в юго-восточном крыле, в обшитой дубовыми панелями комнате с красивой якобинской лестницей, раньше называвшейся «женской гостиной». Франсес предложила Эви выпить с ними чаю, и девушка поймала на себе грозный предупредительный взгляд Жозефины, когда та ставила серебряный поднос на круглый столик рядом с хозяйкой и ее знаменитой гостьей.

Франсес благоразумно дождалась, пока Жозефина покинет комнату, и налила Мими чаю с молоком и сахаром, как та любила («Я еще совсем дитя!» – смеялась Мими над собственной просьбой). Франсес передала ей изящную чашку с блюдцем.

– Сочувствую вам и мистеру Леонарду. Знаю, как вам хотелось купить этот коттедж.

Мими покачала головой:

– Не переживайте – мне самой было неловко от всего этого. Джек ведь чертовски… простите, он весьма настойчив. Ему почти невозможно отказать.

– Я понимаю, – согласилась Франсес. – Я бы отдала ему собственный локон, если бы он только попросил.

Сидя между ними, Эви молча слушала их и вертела головой, словно на теннисном матче.

– Что вы теперь будете делать? – спросила Мими, сделав глоток чая.

– В конце марта съедет одна из квартиранток, и с помощью Эндрю Форрестера, нашего юриста, я надеюсь поселиться там уже весной.

Мими почесала висок, совсем как в любимом фильме Эви «Отечество и слава», и та разинула рот от удивления.

– К чему спешить? До того, как стать судьей, мой отец был адвокатом по недвижимости, и я немного в этом разбираюсь – во всяком случае, в американских законах. Вас могут признать полноправной наследницей, если не появится кто-то еще, так почему не подождать? Разве мистер Форрестер не позволит вам остаться?

– Мистер Форрестер сделает для мисс Франсес все, что угодно, – послышался голосок Эви.

Женщины одновременно повернулись к ней.

– Кажется, мисс Стоун обрела дар речи, – Франсес поспешно попыталась сменить тему разговора.

– Итак, Эви, – как можно дружелюбнее улыбнулась ей Мими, чтобы та успокоилась. – Как ты познакомилась с творчеством Джейн Остен?

Эви, отщипывавшая по кусочку от лимонного пирога со своей тарелочки, поставила ее на поднос, собравшись с духом, прежде чем ответить этой крупнейшей звезде мирового кинематографа.

– Моей учительницей была Аделина Льюис – мисс Франсес ее знает. Она знает все о Джейн Остен, может цитировать ее наизусть и как-то дала мне почитать «Гордость и предубеждение». Так все и началось.

– А ты уже не учишься в школе? Сколько же тебе лет?

– Шестнадцать.

– А сколько тебе было, когда ты ушла из школы?

– Четырнадцать.

– Так рано… Скучаешь по ней?

– Ужасно, – ответила Эви, повернувшись к мисс Найт. – Я бы не сумела найти лучшей работодательницы. Мисс Франсес позволила мне пользоваться ее библиотекой, и остальным слугам тоже, а большего собрания книг вам не найти даже в Лондоне.

– У моего отца тоже была впечатляющая библиотека, хотя с этой ее, конечно же, не сравнить. Он познакомил меня с книгами Остен. Читал мне вслух по ночам. Как-то я зашла в его кабинет, а он сидел там у огня и смеялся. Мне было всего восемь или девять, и я спросила, почему он смеется, а он прочитал мне сценку, в которой Элизабет так ловко парирует все угрозы леди Кэтрин де Бэр, узнавшей о помолвке с ее племянником, мистером Дарси.

– «Действительно, это будет тяжкий удар, но супруга мистера Дарси обретет поистине невиданные возможности для того, чтобы стать счастливой, и ей будет не на что сетовать», – процитировала Эви.

– «Строптивая, своевольная девчонка!» – рассмеялась Мими, цитируя леди Кэтрин. – Да-да! Он усадил меня к себе на колени и продолжил чтение. А потом начал книгу с самого начала, снова вслух, и так он читал мне все ее книги на протяжении нескольких лет. Все, кроме «Мэнсфилд-парка». Он не понимал Фанни Прайс. Удивлялся ее покорности среди стольких негодяев.

– Должно быть, он очень ждет выхода вашего нового фильма, «Разум и чувства», – предположила Франсес.

– Не знаю.

Мими положила в чашку кусочек сахара.

– Отец застрелился, когда мне было двенадцать, – просто добавила она.

Эви и Франсес переглянулись.

– Мими, мне очень жаль. Такое невозможно пережить, – проговорила леди Найт.

– Да, вы правы. Невозможно. Тяжелее всего каждый раз спрашивать себя, могла ли я что-то сделать, чем-то помочь ему, остановить его. Не знаю, почему он так поступил, и это больнее всего. Пытаюсь просто вспоминать то время, что мы провели вместе, не думая о том, что так сильно его мучило – я ничем не смогла помочь, и до сих пор думаю об этом.

Мими смотрела прямо в глаза Франсес.

– Ни в чем не вините себя, Франсес, – ни в смерти отца, ни в том, каким было его новое завещание. Вы ни при чем. Он прожил жизнь так, как хотел, и это был его выбор.

– Она знает об этом, – вновь зазвенел голос Эви. – Простите, мисс Найт, я не хотела отвечать за вас.

– Ничего, Эви. Мы только что говорили об этом в роще.

Франсес встала, одернув длинную черную бархатную юбку.

– Эви, пока мисс Харрисон еще здесь, покажем ей библиотеку внизу?

Спустившись по лестнице, через Большую Залу они прошли в библиотеку.

– Что же с ней будет? – Мими прошлась по комнате, осторожно касаясь кожаных переплетов. – Поразительная библиотека. По моей просьбе Ярдли следит за рынком антиквариата, и я думаю, многие из этих книг просто бесценны.

Она обратилась к Эви:

– Ярдли Синклер работает в «Сотбис», в Лондоне. Еще один почитатель Остен, всегда держит меня в курсе последних новостей. Благодаря ему я познакомилась с мисс Найт.

– Он весьма настойчив, – заметила Франсес.

– Да, я постоянно окружена подобными людьми – как здесь, так и в Голливуде.

Глаза девушки распахнулись – она подумала о том, как много знаменитостей, должно быть, знакомы с Мими.

– Франсес, Ярдли одержим мыслью о встрече с вами, – сказала актриса.

Леди Найт рассеянно взялась за корешок книги, стоявшей на ближайшей полке.

– Я постоянно находила повод отложить эту встречу на потом. Получалось неплохо, как всегда. Но вскоре, учитывая обстоятельства, полагаю, нам понадобятся услуги оценщика.

– Уверяю вас – Ярдли надежный человек. Он сохранит в тайне стоимость любого имущества до тех пор, пока вы не решите, как им распорядиться. Он считает себя одним из хранителей наследия мисс Остен и хочет, чтобы как можно больше принадлежавших ей вещей остались в Англии, и охотно делится со мной всеми своими находками.

– Мисс Найт, – полушепотом спросила Эви, не желая показаться грубой, – можно ли… то есть вы не будете возражать, если я расскажу мисс Харрисон о нашем обществе?

– Ну конечно, не буду, Эви. Уверена, что мисс Харрисон будет только рада узнать о нем.

Эви объяснила Мими принцип действия и цели их общества, сказав, что к Адаму Бервику, доктору Грею, Аделине Гровер и Эндрю Форрестеру недавно присоединилась сама мисс Найт, и теперь до желанного кворума им недоставало всего двух членов.

Мими слушала ее со все возраставшим интересом.

– Я хочу вступить в ваше общество. Правда, очень хочу. Пожалуйста!

Франсес и Эви удивленно переглянулись, причем последняя что-то подсчитывала в уме.

– Вы уверены? – спросила Эви. – Мы же всю жизнь здесь живем, никуда не выбираемся, а вы здесь будете как на ладони.

– Нет-нет, я правда хочу к вам присоединиться. Уверена, что и Ярдли тоже захочет. Вот вам и кворум!

– Но вы же здесь не живете, – заметила Франсес.

– Да, но буду оставаться здесь на несколько месяцев в году. Можете ли вы уточнить у мистера Форрестера, не доставит ли это каких-то проблем?

– Разумеется, если вы так хотите. Но нам нужно время, чтобы подготовить остальных. Есть у нас романтически настроенные джентльмены…

– Целых трое! – вскинула три пальца Эви.

– Да, Эви права – трое неисправимых романтиков, – улыбнулась Франсес.

– Это придется по душе Ярдли, – попыталась сострить Мими, но безуспешно.

– Также все трое – невероятные любители кино, – продолжала Франсес. – Удар будет воистину сокрушительный.

Мими чувствовала, с какой заботой они говорят обо всем, что касается их общества. Оно так много значило для них, и для Чотона тоже, и все они так хорошо знали друг друга! В Голливуде, которому она отдала почти десять лет жизни, не было ничего подобного. Чем дольше она работала там, тем меньше понимала тех, кто ее окружает. Ей начинало казаться, что она наконец нашла место, где люди не соревнуются друг с другом за право выжить, но наоборот – помогают друг другу пережить ужас и боль войны и бедности – люди, которых ей посчастливилось встретить, словно сошли со страниц романов Джейн Остен.

Глава 21

Чотон, Хэмпшир.

Второе февраля 1946 года

Аделина, явившаяся к доктору Грею на второе собрание общества Джейн Остен, была слегка раздосадована, когда дверь ей открыла Либерти Паскаль.

– Адди! – воскликнула Либерти. Всем, кто знал Аделину, было известно, что она ненавидит, когда ее имя сокращают подобным образом. – Что-то ты рано.

Заметив связку ключей на поясе медсестры, Аделина решила, что та довольно прочно обосновалась здесь – и на работе, и в личной жизни доктора.

– Он такой щепетильный, – пояснила Либерти, поймав взгляд Аделины. – В рабочие часы только у меня есть доступ к шкафу с медикаментами. Нигде не должно оставаться ни единого ключика.

– Немалая ответственность, – согласилась Аделина, не понимая, зачем доктору отдавать ей даже свои собственные ключи. – Должно быть, ты все время здесь.

Либерти утвердительно кивнула.

– Сняла комнатку в пансионе что возле школы. Там же твои родные палестины, не так ли? Доктор Грей мне говорил, что ты была превосходной учительницей.

– Вот как? Странно, а мне всегда казалось, что он и все остальные в совете попечителей только и добивались моего увольнения.

– Ой, Аделина! – рассмеялась Либерти. – Всегда-то ты драматизируешь!

Скрытая в ее словах ирония так обескуражила Аделину, что она просто ушла, заслышав, как кто-то еще стучится в дверь. Пройдя по коридору, она вдруг поняла, что раньше никогда не была в этой части дома. На полпути ей повстречалась крутая лестница наверх, и у нее перехватило дыхание, когда там, где кончались перила, она заметила острый угол нижней ступеньки, погубивший Дженни Грей.

Кухня, напоминавшая камбуз, была дальше по коридору, в задней части дома, и разительно отличалась от стерильной строгости приемной и смотровой. Она была светлой, уютной: обставлена выкрашенной белым мебелью, над раковиной в ряд тянулись оконца, на кафельном полу стояла мясницкая колода. Во всем чувствовалось присутствие женщины – от бежевых занавесок с узором из роз и до корнуэльской посуды на полочках с кружевной викторианской бахромой.

Едва она взяла с полки бело-голубой графин в полоску, сзади послышался чей-то кашель.

Она резко обернулась, сумев удержать графин в руках, и поставила его обратно.

– Простите, вы напугали меня.

В дверях стоял доктор Грей. На сей раз одет он был не в привычный костюм с галстуком – на нем была голубая рубашка и коричневый твидовый жилет, так подходивший к цвету его глаз. Сейчас он был похож на примерного семьянина, хлопотавшего на кухне.

– Все собираются в гостиной, – заметил он.

– Знаю. Либерти в роли хозяйки, за остальных не переживайте.

Кивком он указал на чайник на плите, стоявшей там, где раньше было место для сидения у камина.

– Раз уж вы здесь осматриваетесь, может, поможете мне с чаем?

Она согласилась, отойдя в сторону, а он взял с нижней полки сливочник и сахарницу.

– Вон там, в шкафу, ложки и салфетки, – сказал он, не оборачиваясь, и она пошла за ними.

– Нас же семеро? Или Либерти тоже вдруг стала обожательницей Джейн Остен?

– Не уверен, что она вообще что-то читает, – ответил он, все еще стоя к ней спиной. – Всего нас будет восемь – еще пару гостей приведет мисс Франсес.

Аделина отсчитала приборы и салфетки и положила их на поднос, поставленный доктором на колоду. Одновременно с ней туда же он поставил блюдца и случайно коснулся ее руки. Она отпрянула.

Грей ничего не сказал, взглянув на утварь на подносе, словно на миг отвлекся, затем взял чайник и чайные пакетики из жестяной банки.

Вода в чайнике закипала, и он прошел мимо Аделины, чтобы снять его с плиты. Она ощутила, как внутри ее что-то перевернулось – словно уже сотню раз они вот так же бывали вдвоем на этой кухне. Впервые она поняла, как хорошо они чувствуют друг друга, даже на расстоянии фута, даже без таких случайных касаний.

Ход ее мыслей нарушил разрывавшийся свисток чайника. Грей снял его с плиты.

– Осторожно, – предупредил он ее, неся чайник в руке.

Она отошла от него и вдруг поняла, что ей хочется быть к нему ближе.

– С вами все в порядке? – Он налил кипятка в большой заварной чайник. – Вы сегодня необычайно молчаливы.

– Не могу делать два дела одновременно, – попыталась отшутиться Аделина, расставляя чашки на подносе.

– Сомневаюсь.

– Так что, – она попробовала сменить тему, – мисс Франсес сообщила вам о том, что у нас в гостях будет сама Мими Харрисон? Сперва я ей не поверила. Мы с Сэмюэлем ходили на все ее фильмы.

– Мисс Франсес полагала, что нам, мужчинам, нужно было больше времени на то, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Вот только Либерти Паскаль уже обежала весь город, вопя об этом на каждом углу.

– Так вот почему она здесь? – улыбнулась Аделина. – Да, кино как раз по ее части, хоть она и умеет читать.

Доктор Грей вернул чайник с кипятком на место.

– Да, с моей стороны это было не совсем честно.

– Ну разве что чуть-чуть. У вас с ней… все хорошо?

Он вытер руки висевшим на дверце духовки полотенцем в цветочек.

– Вполне. Мне нужен кто-то, кто помогал бы мне по дому и с работой, а Либерти весьма охотно выполняет любую просьбу.

– Да, в этом я не сомневаюсь.

Аделина сразу же пожалела о сказанном – доктор вопросительно поднял бровь.

– Но слушайте, это же замечательно. Как вы и говорили, у нее все под контролем. И потом, в отличие от мисс Пэкхем, у нее здесь нет знакомых, а значит, нет места и сплетням. По крайней мере, пока.

Доктор облокотился на поднос, взглянув на нее снизу вверх, и вновь удивился тому, как она высока.

– Аделина, когда я пришел к вам на Рождество…

– И принесли мне подарок.

– Да. Ваша мать сказала мне, что звонила Хэрриет.

Аделина неловко переминалась с ноги на ногу. Она начинала догадываться, куда заходит их разговор, и препираться уже не было смысла.

– Да, она звонила маме, предупредив, что вы придете… или можете прийти.

– Я ни словом не обмолвился об этом. Не говорил ей, куда направляюсь. Я только взял у нее вашу открытку без обратного адреса. Я ничего ей не говорил.

– Ясно.

Аделина оперлась на раковину.

– Так вот почему вы ее уволили?

– Не только из-за этого. Ваша мать…

Грей немного помолчал.

К ней снова вернулось то странное чувство внутри.

– Она думает… считает, что я…

Он снова замолчал.

– Она уважает вас, доктор Грей, очень. Вы спасли меня.

– Нет. Из-за меня вы лишились ребенка. Я разрушил всю вашу жизнь.

– Боже мой, нет. Нет, вовсе нет!

Приблизившись к нему, она увидела, как дрожат его плечи.

– Господи, и вы все это время думали, что это правда? Что я виню во всем вас?

Чуть помедлив, она дотронулась до его плеча, но он не поднял на нее глаз и все дрожал.

– Доктор Грей, вам, и никому другому, я обязана своей жизнью. Доктор Уэстлейк подтвердил это. Он сказал мне, что если бы вы не вызвали «Скорую» в ту ночь, я бы умерла от кровопотери.

– Но за день до этого у вас уже шла кровь и болела спина. Я должен был догадаться, должен был понять, что это значит, и тогда ваш ребенок остался бы жив.

Он выпрямился, отошел от стола.

– Не знаю, кому и во что верить.

– Зато я знаю. Разве это не важно?

Глубоко вздохнув, он взялся за поднос.

– Быть может, вы верите только тому, во что хотите верить.

– И с чего бы мне это делать?

– Но ведь я ваш врач… и не только ваш, но и всей округи… вполне естественно, что…

– Разве вы забыли о том, что я уже не ваша пациентка?

– О таком не забывают. Впервые кто-то отказывается от моих услуг.

– Вот и заговорило ваше эго…

– Послушайте, – строго сказал он, – в любом случае, я много лет наблюдал вас, и у вас должен быть какой-то кредит доверия ко мне.

Ей снова стало не по себе, и вновь подкатило чувство тошноты.

– Для вас у меня нет никаких кредитов. Я верю в то, во что верю, не потому, что вы были моим доктором, а вопреки этому.

Настал его черед смутиться, и он хотел было ей ответить, но в дверях появилась Либерти Паскаль.

– Доктор Грей, все собрались. Даже мисс Найт соизволила явиться, представляете?

– Благодарю вас, Либерти. Можете быть свободны – все-таки сегодня суббота.

Однако Либерти не двинулась с места. Прислонившись бедром к дверному косяку, она наблюдала за доктором и Аделиной, за их зардевшимися лицами. Она знала, что между ними что-то есть. Ей нравился доктор Грей – привлекательный, видный, одинокий вдовец, к тому же он был старше ее. Она вспомнила, как в колледже Аделина Льюис была без ума от одного профессора, несмотря на грядущую помолвку с молоденьким мальчиком здесь, дома, и никто не сомневался в том, что дело не ограничилось одной лишь влюбленностью. Аделину всегда окружал ореол самоуверенности: мужчины робели перед ней и в то же время тянулись к ней. Либерти пыталась стать похожей на нее, хоть никогда бы не призналась в этом.

Аделина и без того была достаточно уверена в себе.

Мими Харрисон и Ярдли Синклер вместе сели на поезд до Олтона, отправлявшийся с вокзала Виктория. По пути она рассказывала ему о Франсес Найт, об Эви Стоун, удивительной девушке-служанке, и о завещании, разрушившем все их планы. Об остальных членах общества Мими почти ничего не знала – три деревенских романтика да молодая вдова.

– Интересно, почему у любителей Остен всегда есть наклонность к романтике. Могу поклясться, что когда она писала свои романы, вместо чернил у нее был яд.

Ярдли сделал глоток из бумажного стаканчика с кофе, купленным в вокзальном кафе.

– Это не ваши слова – я уже слышала их в «Лоре» Премингера[4], – рассмеялась Мими.

– Нашему брату-аукционисту приходится воровать, разве вы не знаете?

– Вам приходится. А потом мы все оказываемся заложниками ваших грабительских цен. Да, ваша система работает как надо.

– Кстати, насчет заложников… как обстоят дела с вашей помолвкой?

Мими состроила гримасу: она знала, что Ярдли нет дела до Джека, но не ревновала его. Ярдли предпочитал мужчин – это стало ясно еще во время их второй встречи в «Рулз»[5], где он флиртовал с официантом так искусно, словно они были в Лос-Анджелесе.

– Джек способен любить и быть щедрым, хотя в это и нелегко поверить.

– Лишь по отношению к вам.

– Разве это должно заботить меня меньше всего?

– Мими, вы же учили историю в колледже, не так ли? Неужели вы ничего не запомнили?

Она вновь сделала мину, но на этот раз уже не так уверенно.

– Вы же знаете, что он не изменится? – вздохнул Ярдли. – Признайте хотя бы это, или я окончательно утрачу веру в вас.

– Ярдли, вы ведете нечестную игру. Наши разговоры всегда сводятся к моим отношениям, и вы каждый раз выходите сухим из воды.

– Но я‐то не состою в отношениях. Вам это прекрасно известно.

– Увы, вам выбирать не приходится.

Она сидела напротив, откинувшись на высокую, обшитую пурпурным бархатом спинку сиденья первого класса; ее глаза сверкали. Им еще ни разу не доводилось говорить об этом, но он надеялся, что с ней можно быть искренним.

– Да, когда выбор стоит между тюрьмой и свободой.

– В Штатах все точно так же. Знаю нескольких актеров, живущих вместе в одной квартире или просто по соседству. Один усыновил собственного любовника, чтобы после смерти тому достались его страховка и дом.

– Вот вам и порочный круг всех этих законов, не так ли? На что только не идут люди, чтобы из него вырваться…

– Я уже говорила вам, что мой отец был судьей? Он всегда говорил: важнейшие решения принимаются в спальне, а все остальное нужно отдавать на откуп закону.

Ее слова так обрадовали Ярдли, что он необыкновенно долго молчал. Затем спросил:

– А что с завещанием мистера Найта? Как отреагировала Франсес? Вы же с ней виделись.

– Необыкновенная женщина. Ее окружает некая мистическая, потусторонняя аура покоя. Она принимает все так, как есть.

– Она настолько покорна?

– Нет. Раньше я тоже так считала. Думаю, здесь кроется нечто большее. В отличие от нас она руководствуется совершенно иной моралью.

– Не потому ли вы всегда на стороне старой доброй Фанни Прайс?

– Может быть. Не знаю. Знаю лишь, что она верит в то, что у всего есть причина, и она просто качается на волнах, как пробка в океане, не пытаясь найти течение. Просто живет.

– Ого. Совсем как Будда.

– Смотрите, мы приехали!

Мими вскочила, схватив шляпу и сумочку.

– Ярдли, собирайтесь. Вам здесь определенно понравится.

В этот раз Мими надела сапоги для верховой езды, и даже Ярдли, не отличавшийся высоким ростом, идя рядом с ней, видел ее макушку. На своих невероятных каблуках она бы не проделала пеший путь из Олтона в Чотон, как сейчас, шумно радуясь: «Совсем как Джейн Остен!» Кроме того, она не хотела слишком выделяться на своей первой встрече с членами собрания.

Миновав деревенский пустырь на границе с Олтоном, они увидели бескрайние фермерские поля, тянувшиеся вдоль дороги и огороженные падубом и терновником. Вдали, на траве, виднелись овцы, еще дальше шропширские лошади жевали иссохшие прошлогодние фрукты во фруктовом саду. По другую сторону дороги тянулись одинокие строения – коттеджи, крытые соломой, дома, стоявшие на обочине главной дороги, и – в отдалении от нее – старые особняки, усадьбы и старинные фермы с собственными подъездными дорогами.

– Да, вы ничуть не преувеличивали, – заметил Ярдли, шагая рука об руку с Мими. – Некоторые из этих домиков такие маленькие, такие самодовлеющие, что, кажется, вот-вот из какого-нибудь выскочат гномы.

– Притягательно старомодные – вот подходящее слово, – смеялась Мими. – Мне оно нравится.

– Теперь я могу представить ваше лицо, когда Джек сообщил вам о том, что купил тот дом. Вы, должно быть, подумали, что умерли и попали в рай.

Улыбаясь, она вспомнила, как это было.

– Да, именно так я и подумала. Взгляните туда, где кончается дорога и начинаются поля. Деревня стоит прямо там, а вокруг словно одна большая ферма.

– Признаюсь, когда я был еще мальчишкой, хотел стать фермером.

Пораженная Мими остановилась.

– Вы и впрямь полны сюрпризов.

– Истинная правда, я и сейчас иногда об этом думаю. Стал бы фермером-любителем, конечно. Если заниматься этим всерьез, спину не разогнешь от работы, да и от погоды зависеть не хочется.

Невдалеке они увидели, как из одного такого домика вышел крепкий светловолосый мужчина в кепи. Мими он показался знакомым.

– Бог мой! – ахнула она. – Я же его знаю! Мы уже встречались много лет назад, когда я приехала сюда после колледжа!

– А, ваше первое паломничество. – Ярдли смотрел, как тот шел по дороге, склонив голову, с двумя или тремя книгами под мышкой. – Очень приземленный, будто со страниц Лоуренса. Отдаю вам должное: вкус у вас что надо.

Она беззлобно ткнула его в бок.

– Ему пришлось нелегко – на войне он потерял обоих братьев. Вот одна из причин, по которой потом я снялась в «Отечестве и славе».

– Ах да, я и забыл, что вы играете в кино, – отшутился Ярдли.

Мими проигнорировала его слова.

– Он показал мне могилы Кассандры и ее матери. Правда, он не читал ни одной из книг Джейн Остен. Так грустно… он выглядел таким одиноким. Он и сейчас такой же – взгляните на его походку.

– А куда мы вообще идем?

– Первый дом на углу Вулфс-лейн, зеленая дверь, кусты роз. Там живет доктор Грей.

Мужчина в кепи прошел еще несколько ярдов и пересек дорогу на перекрестке Вулфс-лейн и Винчестер-роуд. Переложив книги в левую руку, правой он постучался в дверь того самого дома.

– Кто бы мог подумать! – усмехнулся Ярдли. – Вот вам и один из романтиков.

Переглянувшись, они улыбнулись.

Глава 22

Чотон, Хэмпшир.

Второе февраля 1946 года.

Второе собрание общества Джейн Остен

Первым делом собравшиеся поприветствовали новых членов общества: Франсес Найт, Эви Стоун, Мими Харрисон и Ярдли Синклера, затем утвердили Франсес и Ярдли в качестве четвертого и пятого попечителя Мемориального фонда Джейн Остен. Решили, что Мими не годится для этой должности по причине ее американского гражданства. Эви Стоун, также как и Адам, была освобождена от правовых, финансовых и управленческих обязанностей.

Являясь исполнителем завещания, Эндрю сразу указал на то, что мисс Найт является лицом, заинтересованным в возможности продажи коттеджа, и это может вызвать некоторые затруднения. Согласившись с ним, она отказалась от права голоса на использование средств фонда с целью приобретения коттеджа или иного имущества ее семьи, наследницей которого она может стать.

– Итак, – провозгласил доктор Грей, сидевший на стуле у окна, – теперь у нас есть пятеро попечителей, и нашей основной целью является приобретение коттеджа как будущего музея наследия Джейн Остен. Как председатель, вношу предложение о том, что, помимо нашего намерения дать объявление о сборе средств в газете, нам следует поспешить и взять ссуду в банке.

– К чему такая спешка? – удивилась Эви.

– Боюсь, это необходимо, – ответил Эндрю. – Хоть пока у нас и нет причин волноваться, в течение следующих двенадцати месяцев потенциальный наследник может в любой момент заявить о своих правах. Если суд склонится на его сторону, он сможет распорядиться любым имуществом так, как сочтет нужным. В таком случае мы должны быть готовы предложить за лот сумму, превышающую потенциальные ставки. Конечно, если имение отойдет мисс Найт, она будет полноправно распоряжаться коттеджем, если его можно будет продать по рыночной стоимости или по цене, превышающей таковую. Попечитель не может быть выгодоприобретателем, продавая фонду свое собственное имущество. Даже в условиях рынка мы должны руководствоваться решением суда для продажи, хоть я и не вижу никаких оснований для беспокойства, учитывая наши благотворительные цели.

– Так какая сумма вам требуется? – спросила Мими, сидевшая напротив него на диване.

Доктор Грей кашлянул, бросив взгляд в сторону Форрестера.

– Порядка пяти тысяч фунтов.

– В таком случае я хотела бы помочь, если это возможно.

Мими обвела взглядом изумленные лица собравшихся – еще никто из них не привык к тому, что рядом была звезда мировой величины.

– Я готова пожертвовать пять тысяч фунтов – нужно же с чего-то начать.

Аделина с интересом наблюдала за Греем и Эндрю, склонившим головы в знак почтения.

– Мисс Харрисон, вы необычайно щедры, – воскликнул доктор, – но мы не можем принять от вас столь большую сумму.

– Могу я хотя бы предложить вам что-то взамен, если вы соберете достаточно средств?

Аделина видела, что подобная настойчивость вогнала его в краску.

– У меня с собой есть нечто, что я хотела бы передать в ваш фонд.

Она достала из сумочки маленькую коробочку, обшитую бархатом, и открыла ее.

Внутри были два крестика с топазами.

– Недавно их купили для меня на аукционе, как раз за пять тысяч фунтов.

Эндрю, прекрасно осведомленный о содержании каталога «Сотбис», подошел ближе.

– Могу я взглянуть на них?

Он поднес коробочку к окну, повернув ее так, что камни заиграли в лучах зимнего солнца.

– Это подарок Джейн и ее сестре от их брата-моряка, – сказала Мими. – Доподлинно известно, что кроме браслета и кольца они принадлежали сестрам Остен. Теперь это мое обручальное кольцо.

С нескрываемой гордостью она сняла кольцо с пальца, передав его оробевшему Адаму. Тот принял его и показал Аделине.

– Все эти украшения со временем лишь вырастут в цене, – впервые поднял голос Ярдли, сидевший рядом с Мими. – Чем больше денег нам удастся собрать, и поскорее, тем лучше.

– Тогда займемся рекламным проектом, – предложил Эндрю.

Все это время Эви Стоун сидела на стуле у фортепиано, должно быть принадлежавшем жене доктора Грея. Она внимательно следила за всеми в комнате, давая волю своему воображению. Уже давно она заметила, что и Эндрю Форрестер, и мисс Найт избегали смотреть друг другу в глаза, а Жозефина, несмотря на свою молчаливость и неромантичность, как-то обмолвилась, что старик Найт погубил любовь своей дочери к одному умному парню из деревни. Мими и Ярдли были друг с другом на короткой ноге, как брат и сестра.

Но за годы, проведенные за чтением романов Остен, Эви научилась распознавать тех, кто не видел дальше собственного носа, и потому больше всего ее интересовали отношения Аделины Гровер и Бенджамина Грея.

Последний сидел по правую руку от Аделины, и пока она делала заметки, он поминутно склонялся к ней, поправляя ее и указывая на пропуски, и казалось, что Аделина колеблется меж тем, стоит ли позволять его руке браться за ее ручку или как следует шлепнуть по ней. Когда Эви поднялась с места, чтобы налить всем чаю, и поднесла блюдце с чашкой доктору Грею, он подался назад, забрав у Аделины блокнот и ручку, чтобы Эви передала чашку ей. После он попытался сам вести протокол заседания, но Аделина, отказавшись от чая, решительно забрала у него блокнот с ручкой обратно. В округе доктор Грей славился своими манерами, но Аделина забавным образом отвергала любые попытки ухаживать за ней.

Эви была убеждена в том, что обоих одолевала некая внутренняя борьба. В рождественскую ночь Аделина была в трауре и выглядела бледной, замкнутой, непохожей на себя. Тогда доктор Грей тоже проявлял необычайное расположение к ней, и за этим крылось нечто большее, чем простое сочувствие, – и Эви не могла понять, что именно.

Еще одно воспоминание ярко отпечаталось в ее сознании: когда два с лишним года тому назад доктор Грей явился в школу и с несвойственной ему робостью говорил с Аделиной о школьной программе. Тогда они говорили и о ее отце, упомянув список книг, которые она рекомендовала для чтения, пока тот шел на поправку, и доктор шутя улыбался ей, попросив взглянуть на этот список. Его интерес к Аделине и ее горю не был мимолетным, словно он пытался разгадать какую-то тайну, связанную с ней.

Даже тогда Эви, которой было всего четырнадцать лет, чувствовала, что за словами, звучавшими в стенах классной комнаты, крылось нечто большее. Сама она не была уверена в том, понимают ли это Аделина и Грей. Казалось, что их влечет друг к другу некая сила, что на пути встретила другую, равную ей, – а может быть, они сами почему-то ей противились. Эви помнила, что тогда Аделина только что обручилась с другом детства, а доктор Грей был старше, чем она, и уже тогда сделался объектом сплетен. Если это и был флирт, то едва уловимый со стороны и неявный даже для них самих. Теперь Эви задавалась вопросом: не так ли люди остаются одинокими навсегда, плывя по течению, как мисс Найт и мистер Форрестер? Девушка не желала подобной судьбы, видя в случившемся трагедию, которую можно было бы предотвратить, если бы они нашли в себе смелость следовать зову сердца.

В такие минуты Эви была рада, что ей всего шестнадцать и можно целиком сосредоточиться на своих стремлениях. Когда-нибудь найдется время и на отношения, но сейчас они будут лишь помехой – как бы за ней ни увивался Том и как бы ни робел Адам.

И все же она была еще слишком юна и не так умна, как ей казалось.

Адам Бервик сидел в противоположном углу комнаты, но не смотрел на Эви даже украдкой, и в глазах его не было ни следа влюбленности. Его юные годы также были омрачены болью утрат и одиночества, и он искал спасения в мире книг. Его амбиции и мечты о высшем образовании разбились, когда Первая мировая война отняла у него братьев. С тех пор каждый день он работал в поте лица лишь для того, чтобы выжить, и всего на пару часов мог укрыться в мире, выдуманном кем-то другим. Он надеялся, что в книгах сумеет найти ответ на вопрос: почему его совершенно не заботит одно и так манит другое? Он всегда ощущал свою отчужденность, закрытость от всех, кто его окружал. Внутри его словно существовал иной мир, настолько большой, что он не мог объять его, не сбившись с пути. Никто не мог помочь ему в этом, и ему самому не хватало для этого сил из-за своего характера, отсутствия какой бы то ни было поддержки в семье и горьких уроков, которые ему преподала жизнь.

Едва взявшись за «Гордость и предубеждение», Адам немедленно отождествил себя с мистером Дарси. Он не мог понять, почему тот, будучи образованным и состоятельным и настолько увлекшись Элизабет Беннет, вел себя так странно – совсем как он сам.

Но Адам понимал, почему Дарси не мог поступать иначе, даже если это не понимал сам Дарси. Целую сотню страниц тот осмысливал поведение и манеры других персонажей, хватаясь за соломинки, проецируя на Бингли нежелание родниться с семейством Беннет, губя в зародыше роман собственного лучшего друга с сестрой Элизабет, – и сам не понимал, что побуждало его поступать именно так. Адам считал, что Дарси мнил себя прирожденным кукловодом, дергая за веревочки тех, кто был ниже его по положению, интеллекту и достатку. По крайней мере половину романа он действовал руками Бингли, пытаясь убить свои собственные чувства к Элизабет, расстраивая помолвку Бингли и Джейн.

Чем сильнее Адам погружался в чтение, тем больше он понимал, что кто-то другой, какое-то жалкое подобие его самого взаимодействует с внешним миром. Его настоящее «я» было скрыто где-то внутри, недоступное ни ему, ни кому-либо еще, и так он отгораживался от всего, что влекло его. Ему было уже почти сорок шесть, и он все еще жил со своей больной матерью. Скоро ее не станет, и он останется совсем один в пустом доме, пока не уйдет вслед за ней.

Он смотрел на тех, кто был рядом, думая о том, что идея создать это общество родилась отчасти именно из-за его одиночества. Он не был связан семейными наследственными обязательствами, и никто не стал бы скучать по нему после его смерти. Конечно, он ошибался, как и все одинокие люди, – к нему часто обращались за помощью и привыкли к скрипу колес его телеги, возвещавшему смену времен года; к тому, как он снимал кепи, входя в библиотеку; к тому, как убаюкивал крошечного, едва явившегося на свет щенка; к вырезанным из дерева погремушкам, оставленным на пороге дома, где рождался ребенок.

Сидя в гостиной доктора Грея, Адам чувствовал удовлетворение от того, что общество наконец начинало приобретать законченный вид. И все же он ощущал некую отчужденность от всех присутствующих, исключая Эви Стоун, чья семейная трагедия и жажда знаний так напоминали его собственные.

Присутствие Мими Харрисон поражало его – едва увидев ее на ступенях дома доктора Грея, он сразу вспомнил, как двенадцать лет назад встретился с ней на церковном кладбище. Какой странной дорогой вели их судьбы – и вот они снова встретились здесь!

Он радовался тому, что к Аделине вернулcя ее прежний румянец – быть может, даже ярче, чем прежде. Она продолжала вести протокол собрания. Доктор Грей улучил минуту, чтобы сесть напротив нее, в ворохе бумаг, ручек, чайных чашек и кресел, между Эндрю Форрестером и мисс Франсес. Все они были на два года старше Адама и вместе учились в их маленькой деревенской школе – скряга Найт сэкономил на домашнем обучении собственной дочери. Тогда Эндрю и доктор Грей по-дружески соперничали меж собой, и ходили слухи, что у них с Франсес нечто вроде любовного треугольника. Но, по мнению Адама, у доктора Грея не было шансов. В юности мисс Найт была настоящей красавицей – бледно-серые кошачьи глаза, длинные золотистые локоны, ниспадавшие на шею. Но время не щадило никого, и ее красота померкла – в глазах появился призрачный блеск, и она уже не распускала свои поседевшие волосы.

И потому Бенджамин Грей делал вид, что внимательно изучает заметки Аделины.

А Адам Бервик, как это часто бывает, влюбился в нее.

Солнце уже давно село, и он проводил ее до самой калитки. Она подумывала о том, не пригласить ли его поужинать, но Адам был каким-то отрешенным: казалось, что он слегка не в себе. Возможно, он не привык быть рядом с таким количеством людей из-за своей природной робости. За все то время, пока длилось собрание их общества, он не сказал ни слова. Странно – ведь он часто навещал Аделину в последнее время, и выяснилось, что он, как и она, был без ума от Джейн Остен, кроме того, Адам оказался весьма вдумчивым читателем.

По дороге домой они говорили об Элизабет Беннет, которую он так любил.

– Мне всегда с трудом верилось в то, что такая умница, как Лиззи, вдруг влюбилась в подлеца Уикхэма, – сказала Аделина.

– Во всем виноват Дарси, когда отнесся к ней с таким пренебрежением на первом балу, – ответил Адам. – Это заставило ее искать повода не любить его.

– «Да, она вполне ничего, но недостаточно хороша для меня». Ой-ой, – засмеялась Аделина. – Если бы я услышала нечто подобное, кому-то пришлось бы основательно потрудиться, чтобы вновь завоевать мое расположение. Но вы совершенно правы – она беззащитна перед Уикхэмом лишь потому, что ее так глубоко уязвил Дарси и это затуманило ее взор.

Вдруг Аделина осознала, что все сказанное вполне применимо к ней самой, но она быстро прогнала прочь эту мысль и опустила ладони на калитку, ощутив, как та качнулась на расшатанных петлях.

– Сегодня доктор Грей попросил меня починить ее, – заметил Адам. – Я зайду утром.

– Он слишком обо мне беспокоится.

– Неужели? – с сомнением спросил он. – Он всегда мне нравился. Мужик что надо.

– Вы уверены, что не хотите поужинать?

Адам покачал головой, взмахнул рукой на прощание и поспешно удалился. Аделина заметила, что он идет не по направлению к своему дому. Куда еще он мог пойти в столь поздний час?

Она пошла к дому через сад и по пути подбирала то старый лист, то мертвую травинку – ей вновь захотелось заняться им до весны. Нащупав ключ в кармане пальто, она ощутила чье-то присутствие за спиной и обернулась.

Там, в лунном свете, в нескольких шагах от нее стоял Бенджамин Грей – руки в карманах пальто, голова непокрыта.

– Господи, вы снова меня напугали. Больше не делайте так.

Она хотела открыть дверь и вдруг догадалась, в чем дело.

– Вы что, следили за мной?

Он подошел ближе и встал рядом, возвышаясь над ней.

– О чем вы говорили с Адамом?

– Что, простите?

– О чем вы говорили, пока он провожал вас домой?

– С какой стати я должна вам отвечать? – раздраженно бросила она и снова взялась за дверную ручку, но он развернул ее лицом к себе.

– Что ж, хорошо, – с досадой вздохнула она. – О Джейн Остен. О чем еще, по-вашему, мы должны были говорить?

– Вы любите его?

– Вы вообще в своем уме? – воскликнула она. – Сперва добились того, что меня уволили, затем называете наркоманкой – все эти годы вы только и делали, что отталкивали меня!

– Что значит «отталкивал вас»?

– Боже мой, – пробормотала она, – вы даже наняли на работу ту, что была моим злейшим врагом еще в колледже… эту шпионку экстра-класса…

– Аделина, ради всего святого, что значит «отталкивал вас»?

Она отвела глаза, разглядывая собственные сапожки.

– Ничего не понимаю.

Он вздохнул, взглянул на луну, затем, проведя рукой по лбу, уставился в землю.

– Вы ничего не понимаете? Значит, мне одной все понятно.

– Аделина, пожалуйста, выслушайте меня.

Он попытался взять ее за руку, но она резко отдернула ее.

– Выслушать? Ваше нытье о том, как вам одиноко, когда за неполный год я лишилась мужа и дочери? Вы как нельзя вовремя!

Ее голос все сильнее дрожал от гнева.

– Прошу, позвольте мне войти, и мы спокойно обо всем поговорим.

– Нет, постойте, что за неслыханную чушь вы несете?! Вы не посмеете, слышите вы меня или нет?

Она пыталась открыть замок, но у нее так сильно дрожали руки, что она никак не могла попасть ключом в замочную скважину.

– Думаете, что раз вылезли из спячки, можете приставать к первой попавшейся женщине? К молодой женщине, которая теперь свободна? И все потому, что вам одиноко по ночам? Вот это вам нужно? Да как вы посмели! Как могли подумать такое обо мне!

Наконец она открыла дверь, но он попытался удержать ее.

– Аделина, я ни о чем подобном не думал. Ни о чем таком. Вы же хорошо меня знаете.

– Уходите, пожалуйста, – взмолилась она, и слезы хлынули из ее глаз. – Неужели вы не понимаете, как мне больно?

Она захлопнула дверь, оставив его одного в темноте, и он слышал, как она рыдает. Хуже он сделать уже не мог, даже если бы очень постарался. Возможно, эти слова были последними, что он от нее услышит, – а ведь он пришел сюда совсем не за тем, гонимый ревностью к Адаму Бервику с его подарочками.

Он постоял так еще несколько минут, пока не стихли ее всхлипывания, и побрел прочь по садовой дорожке, не оборачиваясь, не глядя на дом, где все еще не зажегся свет. Так он и шел в полной темноте, под луной, невероятно одинокий, и некому было указать ему путь, кроме этого безликого небесного тела, светившего всем – и никому. Никто больше не заботился о нем, он никому не был нужен, кроме той, что покинула его много лет назад, и вот вселенная в своей безграничной несправедливости заключила с ним сделку: снова испытать подобную боль или не получить вообще ничего.

Так и вышло – он вновь остался ни с чем, лишь причинив себе еще больше страданий, и в этом была его вина.

Едва ступив на порог собственного дома, он увидел связку ключей в замке его кабинета. Да, это могло помочь умерить боль, и никто бы не узнал об этом. Никто, кроме Аделины, – и тогда он бы стал на шаг ближе к той жалкой развалине, какой казался ей, и он не был уверен, что сможет вынести подобный позор.

Жалость к себе обычно заставляла его замкнуться, поддаться боли и зависимости. Но сегодня ему уже нечего было терять, и в то же время перед ним открылись все дороги. Он не продвинулся бы на йоту к достижению собственной цели, если бы сейчас снова уступил. Сделать так означало снова ступить на проторенный путь, что вел через сад к той двери, что захлопнулась перед ним, и к другим таким же дверям и таким же людям – если у него вообще хоть когда-нибудь будет второй шанс.

Его жизнь была болью – собственно, он и не жил по-настоящему. Вместо этого он забывался в наркотическом дурмане. Уже несколько недель он не открывал шкаф, помня свою клятву на церковном кладбище в сочельник. Либерти Паскаль, эта «шпионка экстра-класса», как ее окрестила Аделина (даже сейчас он не смог сдержать улыбку), отлично справлялась с возложенными на нее обязанностями, ничего не упуская из виду. Он пытался стать лучше, и сейчас причина этих перемен была невероятно далеко – но в ее мнимой недостижимости и крылась коварная ловушка. Если он сумеет противостоять искушению сейчас, в этот тяжелый миг, значит, это и вовсе ему не нужно. Это было очередным испытанием – бог знает, сколько он уже провалил. И хотя Аделина и была так далеко, она тоже смогла побороть своих демонов в этот мрачный час, и он сказал себе, что у нее есть чему поучиться. Она была умнейшей из всех, кого он знал, и, отвергнув его, лишь подтвердила это – он все понял, невзирая на боль, причиненную этим наитием.

В конце концов, перед ним лежал новый путь, ступив на который, возможно, он смог бы стать тем, кого заслуживает Аделина.

Глава 23

Чотон, Хэмпшир.

Второе февраля 1946 года.

Полночь

Когда встреча подошла к концу, Франсес предложила Мими и Ярдли остаться у нее на ночь в отведенных для гостей комнатах. Мими была безумно рада провести ночь в доме, где когда-то спали Остены и, быть может, даже сама Джейн оставалась ухаживать за больной племянницей или племянником, несмотря на то что сама жила по соседству.

Втроем вместе с Эви они направились к особняку, пройдя через всю деревню; Эндрю Форрестер пошел в противоположном направлении, возвращаясь в Олтон, а Адам провожал домой Аделину. Зимний день короток, и в половине пятого солнце уже клонилось к закату, а полная луна терпеливо ждала своего выхода. Ярдли засыпал Франсес вопросами о Чотоне и его истории, на которые она охотно отвечала, хоть и ссылалась на то, что лучше всех в округе об этом осведомлен Эндрю Форрестер – второго такого знатока было не найти.

После запоздалого ужина в столовой и напитков у огня Эви поднялась в свою спаленку на чердаке в южном крыле, а мисс Франсес удалилась в свою – в углу напротив Эви. Внизу, на втором этаже, была спальня ее отца, куда никто не заходил со дня его смерти и похорон две недели тому назад. Франсес все еще не решалась войти туда, несмотря на вежливую просьбу Эндрю Форрестера разобраться в отцовских бумагах.

Гостевые спальни располагались на втором этаже северного крыла на отдельной площадке с лестницей, которую Франсес называла «галереей гобеленов». Лестницу действительно украшали фландрские геральдические гобелены, приводившие Ярдли в восторг, подобного которому Мими еще не доводилось видеть. Он был убежден в том, что именно их копии находятся в нью-йоркском музее Метрополитен, и уже горел желанием позвонить одному из старших смотрителей музея, чтобы обсудить их возможную стоимость.

В коридоре они пожелали друг другу спокойной ночи, и Мими вошла в поражающую воображение тюдоровскую спальню. Насмотревшись на мебель эпохи королей Георга, Эдварда и даже времен Средневековья, она забралась в горячую ванну на деревянной платформе в дальнем углу комнаты и как следует вымыла голову – как раз к утру ее густые волосы должны были просохнуть. В доме было холодно, но стараниями Жозефины в камине пылал огонь, под окнами стояли электрообогреватели, а в ногах на постели лежала укутанная в шерсть грелка. Затем она надела старую белую хлопковую ночную рубашку. В сумочке лежали ее солнцезащитные очки, пудреница и красная помада, а значит, она была готова к новому дню – и неважно, станут ли люди докучать ей своим вниманием или нет.

Оказавшись в постели, она немедленно зарылась в подушки на гусином пуху, стараясь не думать о Джеке. Ей не хватало его ночами – она привыкла к теплу его тела и объятий, к поцелуям, которыми он покрывал ее плечи. Интересно, что бы он сказал, увидев эту старинную спальню, кровать с балдахином и гобелены на стенах? За недели, прошедшие с того дня, как он уехал по делам в Шотландию, а затем вернулся в Лос-Анджелес, она лишь несколько раз говорила с ним по телефону. Те дни, что они провели вместе здесь, в Англии, можно было назвать их медовым месяцем, несмотря на то что свадьбу они собирались сыграть в апреле. Когда она сообщила ему о том, что имение семьи Найт завещано ближайшему родственнику мужского пола, а ее приняли в общество Джейн Остен, он ответил, смеясь, что теперь вряд ли дождется ее возвращения в Штаты. Сквозь витражные стекла створчатых окон виднелась полная луна, она думала о тех, кто когда-то точно так же смотрел на полную луну, и о том, что в его словах была толика правды. Мими была не из тех, кто сидит на месте, но сейчас, когда в Голливуде угасал интерес к ней, а точнее, к ее личику, ее тянуло в Англию, тянуло к прошлому, откуда родом были те, о которых она прочла так много книг.

Она встала с постели, подошла к телефону, чья черная пластмасса так резко контрастировала со старинным убранством комнаты. Заказав разговор с Беверли-Хиллз за счет вызываемого абонента, она поднесла аппарат к окну, насколько хватило длины провода.

– Который вообще час? – послышался сонный голос Джека.

– Здесь полночь, значит, у тебя четыре часа. Время для коктейлей.

– Я как раз собирался на студию, надо повидаться с Монти.

– Привет ему передавай, – рассмеялась она.

– Я серьезно.

– Вот как?

– У нас с ним доля в прокатной компании, мы пытаемся перекрыть риск, связанный с выходом твоей «Шехерезады», нашим «Разумом и чувствами». По его словам, студия предлагает пятьдесят процентов, а мы страхуем их от возможных убытков.

– У «Шехерезады» будут хорошие сборы, – возразила она, хотя и не была в этом уверена. Ценой собственных ошибок она поняла, что голливудские воротилы не думают ни о чем, кроме прибыли.

– Ну конечно, детка, мы оба это знаем. Поэтому для нас это очень выгодное дельце.

– Для тебя.

– Расскажи мне о встрече вашего книжного клуба. Шайка вышла что надо. Кто больше всех плакал? Ручаюсь, что Ярдли, он тот еще фрукт, – подтрунивал он.

– Все прошло отлично, – оборвала его Мими. – Мне кажется, у нас все получится. Знаешь, в Англии не так уж много мест, где можно сделать что-то подобное. Обычно такие старые дома сносят, или к ним просто не подступиться. А у нас будет дом самой Джейн Остен…

– Так вот, мы тут с Монти поговорили…

Он прочистил горло, и если бы она не знала его так хорошо, то подумала бы, что он нервничает.

– В общем, бюджет «Разума» будет порядка миллиона, но есть и хорошие новости – половину мы получим от твоей старой студии.

– Ты уже говорил об этом.

У нее пересохло в горле, и, прижав трубку к уху, она налила стакан холодной воды из графина на ночном столике.

– Слушай, есть еще кое-что… Студия выдвинула кое-какие требования.

– Ну разумеется, за пятьдесят-то процентов.

– Мими, послушай, это же все равно наш фильм, только в студии поменяли мнение насчет Элинор.

– Она должна быть моложе?

– Не обязательно.

– Что это, черт возьми, значит?

– Все дело в энергетике, понимаешь? Нам нужен кто-то помоложе, чтобы дополнить Анжелу Каммингс и ее Марианну. В студии считают, что вы не сыграетесь из-за разницы в возрасте.

– Бог мой, Джек, когда Грир Гарсон играла Лиззи с Оливье, она уже была на целый год старше меня! Даже старше, чем Ларри…

– Да, но за ней стояли «Метро-Голдвин-Майер», и они хотели видеть в этой роли именно ее.

– Господи, Джек, но ведь ты сам говорил, что мне стоит разорвать контракт, и пусть эта студия катится на хрен!

– Детка, успокойся, ОК? А не то Франсес Найт восстанет со своей холодной постели.

Мими глубоко вздохнула.

– Поверить не могу, что ты прогнулся под Монти. Тебе даже не нужны его деньги.

Он ничего не ответил.

– Джек?..

– Слушай, в Шотландии я вложился в одну компанию. Риск минимален, но я кучу денег потратил, и надо слегка затянуть пояса.

– Я тебе не верю.

– Мими, ты же понимаешь, что значат инвестиции. Чем меньше риск в одном деле, тем больше я могу рисковать в другом. Я никогда не делаю необдуманных ставок, ты же прекрасно об этом знаешь.

Было в его голосе что-то, что пугало ее больше, чем роль Элинор, доставшаяся кому-то другому из-за Монти. Джек Леонард показал свое истинное лицо, к которому стоило присмотреться получше еще год назад. Кроме себя, ей некого было винить, – он всегда был таким. Действительно, иногда лучше знать о недостатках партнера.

– Я не могу сейчас говорить, мне пора, – сказала она в трубку и поставила аппарат обратно на столик.

И со всей силы хватила кулачком по стене. Она подумала, что сейчас проснется Ярдли и постучит в ответ, но по-прежнему стояла тишина. Все уже давно спали – день выдался долгим.

Она подошла к окнам, выходившим на подъездную дорожку, обвела взглядом рощу и поля, уходившие вдаль, – мерцающий в лунном свете мир, таинственный, туманный. Тот мир, что ждал ее дома, приводил ее в ярость – там не было никаких тайн, там был Монти, который унизил ее, а затем спелся с Джеком, и всем было наплевать – ведь дело касалось денег и власти, которая была еще важнее. Власть давала все, без нее ты был никем. Чем меньше времени она проводила в Голливуде, тем меньше у нее оставалось возможностей на что-то повлиять. Рано или поздно ее карьере все равно придет конец – может, гори оно все огнем?

Она вспомнила о том, что Джейн Остен тоже знала, что значат деньги и власть. Знала, что для женщины значит бедность, и этот всепоглощающий страх угадывался в ее книгах, хоть и прятался за благовидной вуалью хлопот о замужестве. Ни щедрость, ни снисхождение мужчин из их семей не могли сделать женщину по-настоящему независимой. Все же, благодаря своей гениальности, которую нельзя было купить ни за какие деньги, ей удалось добиться некоторой самостоятельности – достаточной, чтобы жить, работать и умереть так, как ей хотелось. Но главным ее достижением стали шесть романов, бывшими ее рукотворным наследием, ее детищем, и на ее пути не встал ни один мужчина, властный или богатый.

Однако Мими понимала, что и это было полуправдой. Быть может, жизнь Джейн сложилась бы совсем иначе, она смогла бы написать куда больше книг, если бы ее родственники-мужчины и издатели принимали несколько иные решения в ее пользу. Стоя сейчас под этой бледной луной, она, марионетка в руках двух финансистов без единой живой мысли, знала, как приятно создавать что-то, что не стареет с годами, становясь все лучше и лучше. Подобно Фаусту, она заключала свои голливудские контракты, забыв о театре, где седина и морщины в уголках глаз были заметны лишь с пары первых рядов. Богатство и слава настигли ее так быстро лишь благодаря ее красоте и мечтам о ней. Теперь же она могла в одночасье лишиться всего.

Она хотела было отойти от окна и попробовать уснуть, когда заметила, как вдалеке кто-то выходит из тени деревьев. Пастушья хижина на колесах стояла в самом сердце липовой рощи; открыв окно, она услышала едва различимый стук щеколды и шаги на скрипучих деревянных ступенях. Может, у нее просто разыгралось воображение, бывшее ничуть не слабее, чем у Эви, но чуть за полночь, когда она уже засыпала, ей грезились странные пары, образовавшиеся в их обществе: Эви и Адам, Адам и Аделина, доктор Грей и Франсес, Франсес и Эндрю…

Эви в одиночестве сидела в библиотеке. Час был поздний, и все в Большой Усадьбе уже давно были в постелях, но она обходилась всего четырьмя часами сна и в предрассветный час все еще работала.

Каталог был завершен. Она без устали трудилась над ним уже два года, за пару недель разобравшись с оставшимися томами, и теперь каждая из книг, стоявших на полках, получила собственное описание – а всего их было две тысячи триста семьдесят пять. Она отметила даты публикации, номера изданий, описала состояние переплетов и корешков, печати, дарственные надписи, экслибрисы, иллюстрации, гравюры, сноски и золочение обрезов. С прошлой осени по выходным она ходила в олтонскую библиотеку, где искала любую полезную информацию, а затем сопоставляла найденное с аукционными брошюрами и газетными вырезками из библиотеки Винчестера, пытаясь отслеживать недавние продажи лотов, а также состояние и оценочную стоимость идентичных изданий.

Прямо у нее над головой сейчас спал Ярдли Синклер, и потому она невероятно гордилась тем, что закончила работу именно сегодня. Присутствуя на оглашении завещания Джеймса Найта и узнав, что в любую минуту может найтись какой-нибудь дальний родственник и предъявить права на всю библиотеку, Эви поклялась сделать все как можно быстрее, чтобы наконец сообщить мисс Найт о ее точной стоимости. Когда она узнала о том, что один из сотрудников «Сотбис» присоединится к обществу и что это тот самый мистер Синклер, с которым они столько раз общались по телефону, пока он пытался добиться встречи с Франсес, у нее появилась еще одна весомая причина поспешить.

По ее расчетам, если она была хотя бы наполовину так умна, как считала, лишь в этой комнате стоимость книг оценивалась в десятки тысяч фунтов стерлингов.

Самые важные книги она поставила отдельно, на две полки по соседству, – оценить их было труднее всего. Там были первые, посмертные издания «Доводов рассудка» и «Нортенгерского аббатства» 1817 года с предисловием брата Джейн, Джеймса. Были и ранние прижизненные издания с дарственными надписями, некоторые в хрупких картонных переплетах, что делало их ценнее, чем тома, переплетенные позже на заказ. Было то самое филадельфийское издание «Эммы», загадочным образом пересекшее океан, первые издания «Памелы» Сэмюэля Ричардсона, «Камиллы» Фанни Берни, «Коринны» мадам де Сталь и старинное французское издание «Божественной комедии» Данте. Третье фолио Шекспира, как узнала Эви в Британском музее, настолько редко появлялось в продаже, что оценить его как следует не представлялось возможным. Но невероятнее всего была ее сентябрьская находка – письмо Кассандре от Джейн, спрятанное в книге по языковедению. Письмо, о существовании которого никто даже не догадывался. Письмо, отвечавшее на вопросы, над которыми спорили десятилетиями, и порождавшее новые.

Эви сидела на своем стульчике, с каталогом на коленях, и наслаждалась упоением своих открытий, зажегшем в ней страсть к знаниям и гордость от того, что никто до нее не делал ничего подобного. Ей еще не было и семнадцати, и деревенские парни могли ухаживать за ней еще много лет, но она и представить не могла, что ей овладеет такое же всепоглощающее чувство. Она думала о покорителях Арктики, шедших сквозь бескрайние ледяные поля, о капитане Куке, чьи корабли бороздили воды Тихого океана, о тех мужчинах, что сражались в извечных войнах – вся их энергия была подчинена жажде завоеваний и власти. А свои силы она употребила на то, что было скрыто от взора, и ей подчинились тайны старого дома, чьи славные дни давно минули. Среди забот и трудов повседневности она сумела разглядеть нечто невидимое другим. Смогла сделать что-то очень важное, несмотря на столь незатейливую жизнь, уготованную ей. Каждый день она видела бледный призрак мисс Франсес, плывший по комнатам, одинокого Адама Бервика, восседавшего на телеге, и доктора Грея на обходе, в глазах которого читалось, что он где-то далеко – в мире, где нет боли и бед, но мире несуществующем. Мир настоящий нес им боль и горе, и с этим нужно было жить, не сдаваясь, даже когда кажется, что все вокруг рушится.

В этом мире жила и сама Эви, но ей удалось сделать нечто невероятное, потрясающее – и все без чьей-либо помощи. Теперь этого никому не отнять.

– Эви, что ты здесь делаешь так поздно?

Она подняла глаза, увидев Ярдли Синклера, стоявшего на пороге двери, что вела в Большую Залу. Он увидел блокнот, в котором она только что делала последние записи. Оглянувшись, он закрыл за собой дверь и подошел ближе.

– А что здесь делаете вы? – спросила она, и он удивился ее беззастенчивой смелости.

– Мисс Франсес мельком показала мне эту комнату, но у меня не было времени рассмотреть здесь все как следует, и я решил взять что-нибудь почитать.

Он подошел еще ближе, и она быстро закрыла блокнот.

– Эви, а знает ли мисс Франсес о том, что ты проводишь ночи в библиотеке?

Она кивнула, не сдвинувшись с места.

– И о том, чем ты тут занимаешься?

Она вновь кивнула, но на сей раз медленнее.

– Да, с недавних пор. Когда огласили завещание.

Ярдли понял, что девушка не собирается никуда уходить, и пододвинул кресло, усевшись с ней рядом.

– Не возражаешь? – спросил он ее, смягчившись.

Она не возражала, и он протянул руку к блокноту.

– Можно взглянуть?

В голове Эви пронесся целый вихрь мыслей, ведь она была совсем юной и ничего не знала о том, как ведутся дела в этом мире денег и какому риску подвергаются все плоды ее труда еще до того, как о них узнает мисс Франсес. Ей казалось странным, что Ярдли пришел сюда глубокой ночью, будучи здесь впервые. Быть может, он страдал бессонницей, но, понаблюдав за ним на собрании общества, она заметила, каким любопытством горел его взгляд. Эви решила, что должна позаботиться о том, чтобы мисс Найт узнала все о реальной ценности всего, что было в ее имении, в надежде, что не совершит непоправимую ошибку.

Но также ей было известно, что Мими всецело доверяет Ярдли – а ведь девушка была без ума от ее ролей и знала, как живо та интересуется всем, что связано с Джейн Остен. Поэтому, после минутных колебаний, она отдала ему блокнот и с удовольствием смотрела, как тот со все возрастающим изумлением листает страницы.

– Господи боже… Эви!

В его глазах стояли слезы.

Она радостно улыбнулась ему.

Он засмеялся, вытер глаза платком с монограммой, и она тоже начала смеяться.

– Боже мой…

Он поднялся с кресла и провел пальцами по корешкам книг, стоявших на полке позади него.

– Это же ее книги… наверное, она читала их, когда работала над своими романами. Эти издания – это… это просто чудо! Невероятное чудо! И неужели до сих пор никому не было до них дела?

Наконец Эви встала со стульчика, и он вновь удивился тому, какой хрупкой она казалась.

– По словам мисс Франсес, ни ее отец, ни дед не интересовались Остен. Не понимали, к чему столько суеты вокруг ее имени.

Ярдли принялся перебирать страницы книг, понимая, с каким тщанием Эви трудилась над своим каталогом.

– Знаешь, Эви, ты, конечно, еще слишком юна, чтобы понять это, но ведь Остен после ее смерти перестали печатать. Отец Франсес, кажется, родился в 1860‐м, так? Тогда ее книги еще не были так популярны. Критики по-настоящему взялись за них лишь на рубеже веков. А первое эссе Брэдли[6] написал и вовсе в 1911 году.

– Знаю, знаю.

Он снова рассмеялся.

– Ну конечно, было бы глупо думать иначе.

Но самое интересное она оставила про запас. Взяла с полки огромную книгу, часть многотомного труда о германских языках, и раскрыла ее перед ним. Внутри, словно закладка, лежало пожелтевшее письмо со столь знакомым косым почерком.

У Ярдли перехватило дыхание.

– Это что, шутка?

– Я надеялась, что найду что-то еще, но оно оказалось единственным. Но очень важным. Из него многое становится ясным.

– Могу я прочесть его?

– Конечно. Оно целое – за все эти годы его никто не касался. Письмо осталось неоконченным, и она так его и не отправила. Должно быть, отвлеклась и забыла, куда его положила. Или… – ее голос дрогнул, – или у нее было совсем плохо со здоровьем, и ей уже неважно было все то, о чем она хотела в нем сказать.

Ярдли бережно раскрыл письмо, сел назад в кресло и принялся за чтение. Закончив его, он перевел дух. Это было величайшее из открытий за всю его жизнь – важнейшая находка для исследователей творчества Остен.

– Видишь дату? Шестое августа 1816 года. В этот день она закончила «Доводы рассудка». А, ну конечно же, ты и это знаешь, – вновь засмеялся он.

Эви села напротив.

– Кассандра жила недалеко, у какой-то родни, и все же Джейн ни секунды не собиралась ждать, чтобы сказать сестре то, что хотела. Представляете – только дописав эти невероятные последние главы, она сразу взялась за письмо! Это о многом говорит. О том, насколько она была невероятной…

– Как и об обратном, – уточнил Ярдли. – И все же какой настоящей и живой она теперь кажется…

Он перечитал письмо, обрывавшееся на половине страницы.

– Значит, Кассандра все же вмешалась в ее роман с тем незнакомцем, что жил у моря.

– Сестер у меня нет – только четверо невыносимых братьев, но как же крепко были связаны меж собой она и Кассандра! Словно у них была своя собственная, маленькая семья. Совсем как Джейн и Элизабет Беннет – друг для друга готовы на все, перед лицом самой страшной беды. Должно быть, Кассандре было проще – ее жених умер рано, и она была своего рода уважаемой вдовой, но каково было Джейн?

– Знаешь, – вслух размышлял Ярдли, – всегда считал странным то, что семья какого-то малознакомого мужчины, жившая в городке на побережье, сообщила Джейн, пробывшей там всего месяц, о его смерти. Должно быть, они вели переписку. Или в его семье знали, что между ними что-то есть. И все эти годы она винила Кассандру в том, что их роман оборвался.

Ярдли осторожно положил письмо на колени.

– Те годы, про которые ничего не известно. Все письма тех лет Кассандра уничтожила. Это факт. Но мы ничего не знали о том, почему она так поступила.

– Но теперь знаем.

– Теперь знаем, – согласилась Эви, радовавшаяся оттого, что Ярдли с такой горячностью поддержал ее.

– Так, значит, – он вернул ей письмо и вновь поднялся с кресла, не в силах усидеть на месте от волнения, – «Доводы рассудка» были своего рода зеркалом ее жизни. Так она боролась с жесточайшим горем. С неизжитой обидой на сестру.

– Думаю, написав этот роман, она поставила жирную точку в этой истории. Мне кажется, она понимала, что долго не проживет, и хотела покоя, умиротворения и наконец простила ее. Ей хотелось освободиться от горестей и терзавших ее обид.

– Знаешь, я всегда думал о том, как удивительно кто-то вроде Джейн Остен может продолжать жить на страницах своих собственных книг. Кто знает, как повернулась бы ее жизнь, если бы тогда, в двадцать три года, Кассандра не помешала ей? Может, если бы она вышла замуж, три ее поздних романа никогда бы не увидели свет.

– Мне кажется, она прекрасно это понимала, – ответила Эви. – Особенно если вспомнить о том, сколько женщин тогда умерло в родах – как две ее невестки, – и она тоже боялась этого. Об этом говорится в ее письмах.

– Эви, я понимаю, что мы почти не знакомы, но…

– Я так не думаю, – улыбнулась ему девушка. – По-моему, мы очень похожи.

И она вновь услышала его смех.

– Да, бедняжка, даже слишком. Значит, твой каталог закончен?

– Да, я все доделала сегодня.

– Поразительно. Правда. Послушай, ты можешь одолжить мне его?

– Да, – подумав, согласилась она. – Но оригинал письма останется у меня. Впрочем, я сделала копию.

– Ну конечно. Ты совершенно права – не стоит рисковать, вдруг что-то потеряется. Кстати, ты почти верно оценила все эти книги. Речь идет о десятках, а может быть, и сотнях тысяч фунтов. Кто бы ни унаследовал эту библиотеку – ее распродажа станет одной из крупнейших в истории. Нам следует сделать все, чтобы сохранить ее – ради мисс Франсес, ради нашего общества, но важнее всего – ради наследия Джейн.

– Я полностью согласна, – сказала Эви. – Я надеялась, что вы меня поддержите.

– Мы же оба любим Джейн, – подмигнул он. – Конечно, поддержу.

Глава 24

Олтон, Хэмпшир.

Февраль 1946 года

Колин Нетчбулл-Хьюгессен был бестактным, глуповатым холостяком сорока двух лет, жившим в небольшом таунхаусе на окраине Бирмингема. Одним февральским утром он изучал расписание скачек в «Таймс», и ему попалось следующее объявление:

Настоящим извещаем о том, что 22 декабря 1945 года создано общество по сохранению, приумножению и изучению наследия мисс Джейн Остен. Общество Джейн Остен сотрудничает с Мемориальным фондом Джейн Остен, благотворительной организацией, основанной для развития образования в соответствии с законом о благотворительной деятельности, с целью приобретения бывшего дома мисс Джейн Остен для основания ее музея. Пожертвования и добровольные взносы от заинтересованных лиц приветствуются и принимаются через уполномоченного представителя Мемориального фонда Джейн Остен Эндрю Форрестера, эсквайра, Хай-роуд, Олтон, Хэмпшир.

В тот самый момент, когда он пробежал его глазами, ему позвонил поверенный его покойной матери, сообщивший, что скончался Джеймс Найт.

Юрист узнал о его кончине благодаря необычайному трудолюбию. С тех пор как мать Колина наняла его много лет назад, он каждые три месяца отправлял клерка в лондонский отдел записи завещательных актов для проверки фамилий Найт, Нетчбул и Хьюгессен. Кроме того, он отсылал его и в Винчестерский отдел, так как знал, что его клиент является прямым потомком Фанни Остен Найт Нетчбулл, старшей из одиннадцати детей Эдварда и Элизабет Найт. Он боялся, что суд официально утвердит завещание, и Колин может упустить шанс получить столь грандиозное наследство, если истекут двенадцать месяцев, установленных законом.

Собственное семейное древо волновало Колина куда меньше. Узнав о смерти Джеймса Найта, он и бровью не повел. Он не поддерживал связь с родственниками, и его не интересовала ни генеалогия, ни история. Он частенько хаживал в паб по соседству, где пропускал пинту-другую, ставил на лошадей, посещал футбольные матчи и иногда спал с официанткой из паба в обмен на всяческую безделицу.

Юрист тщательно разъяснил Колину, что тот может получить наследство своего покойного дальнего родственника, связанного со всемирно известной писательницей Джейн Остен. Колин считал ее кем-то вроде автора любовных романов, хотя ему пришлась по душе киноадаптация «Гордости и предубеждения» с Лоуренсом Оливье и Грир Гарсон. Кроме того, наиболее провальные попытки переспать с женщинами определенного возраста были связаны именно с их увлеченностью книгами Остен, и это, возможно, внесло свой вклад в неприязнь, которую он к ней питал.

Поверенный посоветовал Колину как можно скорее явиться в хэмпширский отдел записи завещательных актов и заявить о своих правах на наследство в согласии с Актом о наследовании. Сам он занялся составлением письма к Эндрю Форрестеру, исполнителю завещания, в котором разъяснял, что Колин Нетчбулл-Хьюгессен является ближайшим родственником мужского пола и заявляет о своих правах на имение Джеймса Найта, за исключением коттеджа в Чотоне, где будет проживать Франсес Элизабет Найт, ее денежного довольствия и довольствия для ее слуг.

Это письмо Эндрю Форрестер прочел Франсес за две недели до запланированной ежемесячной встречи членов общества Джейн Остен.

Он попросил ее прийти к нему в олтонский офис. Эндрю подозревал, что в городе она не бывала уже несколько лет, хоть там и были магазины, банк, и вообще он был центром местной коммерческой деятельности. Но с тех пор как не стало ее отца, Эндрю заметил, что Франсес несколько переменилась – пришла на второе собрание общества, даже пригласила Мими Харрисон и ее друга из «Сотбис» остаться на ночь в усадьбе. Он гадал, отправится ли она, выглядевшая весьма здоровой для затворницы, в сорокаминутный пеший путь или предпочтет воспользоваться отцовским «Роллс-Ройсом». Том получил от старика разрешение водить старый лимузин, убедив того, что автомобиль, как и лошадь, не любит постоянно стоять на месте.

Франсес выбрала первое, и он заметил, что ее волосы, обычно собранные в тугой узел на затылке, лежали свободнее, морозный ветер окрасил ее щеки румянцем, а серые глаза сверкали. Вдруг он понял, что она выглядит в точности так же, как юная красавица, которую когда-то любил, и смотрит на нее, словно любуется старой фотографией в рамке.

Она уселась в кресле напротив, а он занял свое место за столом и, как всегда, откашлялся, прежде чем начал говорить.

– Утром я получил письмо и как душеприказчик обязан уведомить вас о его содержании.

Франсес выпрямилась.

– Письмо написано поверенным мистера Колина Нетчбулла-Хьюгессена, который является троюродным братом вашего покойного отца. Боюсь, что он имеет все основания для того, чтобы заявить о своих правах на имение вашего отца.

Франсес внимательно выслушала его, пока он читал письмо, не сводя глаз с бумаги. Закончив читать, он взглянул на нее.

– Вот, значит, как, – спокойно ответила Франсес. – У него есть все основания для того, чтобы претендовать на наследие, а как вам уже известно, я не могу противиться неизбежному.

Она впервые намекнула на тот день, когда подчинилась отцовской воле. Тогда, в 1917 году, Эндрю предложил ей тайно обвенчаться. Она была еще молода, а его должны были призвать на службу во флоте.

– Мисс Найт, – он пододвинул к ней лист бумаги, – я полагаю, что вы можете оспорить решение и привести доводы в пользу того, что на момент составления завещания ваш отец был невменяем.

Но Франсес была непреклонна.

– Эндрю, пусть все будет так, как есть. У меня будет крыша над головой и достаточно средств для моих скромных нужд.

– Дело не в ваших нуждах. Дело в том, чем ваш отец отплатил вам за дочернюю верность. Если вам не нужны деньги – займитесь благотворительностью. Тогда вы потратите их с куда большей пользой, нежели какой-то там Колин Нетчбулл.

– Это невозможно. Я не хочу терять время, пытаясь добиться чего-то невозможного. Мне хватит денег на то, чтобы прожить остаток жизни достойно – и это куда больше, чем некоторые могут себе позволить.

Франсес редко о чем-то просила и почти никогда ни на что не жаловалась. Эндрю понимал, что она нуждалась в его совете и должна была осознать, что ее выбор не сулит ей ничего хорошего, и неважно, какие ошибки она совершала в прошлом. Быть может, подталкивая ее к верному выбору, подсознательно он пытался загладить свою собственную вину. Когда он получил от нее письмо, где говорилось о том, что она разрывает помолвку, он поклялся, что больше не скажет ей ни единого слова, если вообще вернется с войны живым. Но он не погиб в море и стал героем, а затем восстановился на юридическом факультете Кембриджа и стал самым успешным из практикующих юристов во всей округе.

И однажды в 1932 году в его кабинет вошел Джеймс Найт, наняв его для расследования обстоятельств гибели его сына, Сесила, которую в полиции назвали случайной. С тех пор этот угасающий патриарх поручал ему все больше и больше дел, но Эндрю Генри Форрестер не забывал о своей клятве в отношении Франсес Элизабет Найт.

Вернувшись со службы, Эндрю немало удивился, что Бенджамин Грей ничего не предпринял в отношении Франсес. Но в 1918 году тот был без ума от обворожительной ученой из лондонского Королевского колледжа. Близился конец учебы, благодаря которой его не призвали в армию. Эндрю хорошо знал Бена – тот обладал могучим интеллектом, был заботлив, но, как и любой мужчина, имел недостатки – в его случае это был комплекс спасителя. Эндрю, наряду с Франсес, предпочел быть мучеником, и долгие годы они не только избегали друг друга, но и не вступали в отношения с кем-то еще. Но с недавних пор, когда здоровье старика Найта стало стремительно ухудшаться, жизнь Франсес и Эндрю стала отдаленно напоминать супружеские отношения – они иногда обедали вместе, прогуливались по семейным владениям, обсуждая, что можно улучшить, и выполняли любой стариковский каприз.

Поэтому сейчас он с таким вниманием отнесся к ее словам о том, что борьба бесполезна. Не было ли ее решение неотъемлемо связано с тем, что после смерти отца она наконец обрела независимость? По мнению Бена, Эндрю винил Франсес в том, что она полностью подчинилась воле отца, но женщина, на которую он смотрел сейчас, была совершенно иной. Ее окружал ореол спокойствия, как будто бы она поняла, на кого можно полагаться. На что еще может надеяться любой из нас, как не на тех, кому можно довериться в трудный час, с кем можно разделить и радость, и горе? Она была единственной дочерью старика Найта и должна была относиться к нему с почтением, но в глубине души подозревала, как он на самом деле относится к ней. Теперь в притворстве не было нужды. Она была свободна, хоть и много выстрадала.

– Что ж, если вы настаиваете, я отвечу на письмо поверенного мистера Нетчбулла-Хьюгессена, и последний нанесет вам визит. В ближайшее время он заявит о своих правах и выкинет вас из усадьбы, едва лишь суд решит дело в его пользу. Адвокат у него чрезвычайно щепетильный, и я уверен, что он вскоре соберет все необходимые доказательства.

– Хорошо. Эви уже помогает мне собирать вещи. Она настаивает на том, что из библиотеки нужно забрать какие-то книги, ради моего блага и блага нашего общества. С этим могут быть какие-то трудности?

– Не обязательно, но вам следует как можно скорее прибегнуть к услугам оценщика имущества – тогда попечители смогут предложить Нетчбуллу-Хьюгессену выкупить библиотеку и, возможно, коттедж. Но я не смогу выступить в качестве оценщика, равно как и воздержусь от участия в собрании общества и голосовании. Попечители фонда сами смогут договориться с наследником.

– Когда он может приехать?

– В любое время. – Эндрю выжидающе смотрел на нее.

– Может быть, тогда нам стоит назначить внеплановое собрание общества? Сообщить о том, что появился возможный наследник, проголосовать за то, чтобы выкупить у него книги и коттедж, если он вдруг захочет поскорее все продать?

– Сперва нужно все оценить. Думаю, с этим может помочь Ярдли, хотя его репутации может быть нанесен урон, если, поспешив, он не сделает все досконально.

– Тогда у меня хорошие новости, – на губах Франсес неожиданно заиграла улыбка. – Эви уже составила каталог библиотечных книг, передав его Ярдли.

– Вы, должно быть, шутите.

– Вовсе нет. Объем проделанной ею работы весьма впечатляет. На это у нее ушло два…

Эндрю поднял руку в знак тишины, и она покорно умолкла. Затем он встал, порылся в бумагах на столе и посмотрел ей прямо в глаза.

– Пусть это останется между нами, но, как ваш поверенный и ваш друг, я признаю, что юная Эви Стоун с ее ненасытной жаждой знаний опередила меня.

Глава 25

Чотон, Хэмпшир.

19 февраля 1946 года.

Внеочередное заседание общества Джейн Остен

Заседание было назначено на семь часов вечера следующего дня, в гостиной доктора Грея. На нем присутствовали пятеро: доктор Грей, Аделина, Адам, Мими и Эви.

Эндрю и Франсес воздержались от участия в заседании и голосовании. Ярдли не успевал приехать из Лондона, и в этом были определенные плюсы: Эндрю опасался, что репутация Ярдли как сотрудника «Сотбис» пострадает, если он будет вовлечен в столь любительскую оценку имущества со значительными финансовыми последствиями для всех сторон.

Таким образом, право голоса оставалось за Аделиной и доктором Греем. Трех голосов попечителей, составляющих большинство, хватило бы для принятия решения согласно парламентской процедуре голосования. После того как Эндрю Форрестер позвонил Ярдли, обсудив с ним некоторые вопросы, было решено, что Мими выступит в качестве его посредника. В пользу этого были приведены следующие аргументы: на момент голосования «Сотбис» не были заинтересованы в имении Найтов ни в правовом, ни в финансовом плане; Ярдли не являлся выгодоприобретателем, будучи готовым подписать под присягой соответствующее заявление; наконец, его опыт в качестве оценщика объектов культурного и литературного наследия не шел вразрез с благотворительными целями организации.

После того как было объявлено о скором прибытии наследника, мистера Нетчбулл-Хьюгессена из Бирмингема, доктор Грей предложил проголосовать за то, чтобы выкупить у него библиотеку Чотон-хаус и коттедж эконома.

Голосование было единогласным.

– Теперь нам необходимо назначить цену, так как подлинная стоимость книг еще неизвестна. Эви? – обратился к ней доктор Грей.

Девушка поднялась со своего стульчика у фортепиано. В руках у нее был блокнот с описанием двух тысяч трехсот семидесяти пяти книг и копия письма. Блокнот был передан каждому из присутствующих.

Первым его принял доктор Грей и принялся листать страницы, не веря своим глазам.

– Я правильно понимаю, что некоторые издания еще никогда не продавались?

Эви утвердительно кивнула.

– А мистер Синклер это видел? – спросила Аделина.

– Да, в ночь после прошлого собрания. Он пришел в библиотеку и застал меня за работой. Я показала ему кое-какие книги, и он ненадолго забрал у меня блокнот, чтобы ознакомиться с содержимым.

– И? – нетерпеливо спросил доктор Грей.

Мими ответила за нее:

– Сегодня в Лондоне он передал мне каталог, и я привезла его обратно. Заглянула в него, пока ждала поезда. Хорошо, что все вы сидите, – он ознакомился с некоторыми из доступных источников и сказал мне, что речь идет о сумме большей, чем сто тысяч фунтов стерлингов.

– Насколько большей? – спросил Адам, вместе с Аделиной стоявший за спиной доктора Грея и изучавший блокнот.

– Одно лишь третье фолио стоит порядка десяти тысяч, может, больше. Там десятки первых изданий литературы семнадцатого и восемнадцатого веков, научных и ненаучных. Есть, например, «Первая книга Уризена» Уильяма Блейка и первое издание «Дон Кихота» – каждое стоит десятки тысяч фунтов.

– Это просто невероятно, – проговорил доктор Грей. – Эви, ты понимаешь, с чем мы имеем дело?

Лицо Эви сияло гордостью ученого, совершившего открытие.

– Конечно, поэтому я этим и занималась.

Наконец дошли до копии письма Джейн ее сестре, Кассандре, датированного шестым августа 1816 года.

– В том месяце она закончила писать «Доводы рассудка»! – воскликнула Аделина.

– Почему… – Доктор Грей переводил взгляд с Эви на Мими. – Бог мой, этого не может быть!

Девушка и актриса переглянулись, улыбаясь.

– Мы бы сказали вам раньше, но по понятным причинам мисс Франсес хотела, чтобы мы держали все в тайне, – объяснила Эви. – Только я и она знали об этом, потом узнал Ярдли, а сегодня днем Мими.

Доктор Грей начал читать копию письма, сделанную Эви. Оригинал был в безопасности, спрятанный в одной из тысяч книг библиотеки. Эви заверила всех, что письмо на самом деле принадлежит Джейн Остен – она сравнила косой почерк с рукописью «Доводов и рассудка» из Британского музея, где побывала в один из выходных, желая убедиться, что она верно разобрала и скопировала письмо, – и они полностью совпадали.

Доктор Грей откинулся в кресле, не сказав ни слова, и передал копию Аделине. Она подошла к лампе у фортепиано, встав рядом с Адамом, и тоже принялась за чтение.

В гостиной воцарилась абсолютная тишина.

– Есть какие-нибудь соображения о том, насколько оно ценное? – наконец спросила Аделина.

– На самом деле нет, – отозвалась Мими. – Ярдли проверил все, что только можно, – так мало ее писем выставляли на продажу. Одно из них продали на аукционе «Сотбис» в 1930 году, всего за тысячу фунтов.

– Дело не в цене, – уточнил доктор Грей.

– Да, главное – то, что мы узнали, – добавил Адам, приковав к себе взгляды всех присутствующих.

– Да! – с гордостью объявила Эви. – Этому цены нет!

– Но само письмо там же, где было? – спросил Грей. – Не хотелось бы, чтобы нас обвиняли в воровстве.

– Не переживайте, оно на месте. Я просто переставляла книги, пока убиралась там, – ответила Эви. – Если мистер Нетчбулл-как-его-там захочет все пересчитать, пусть приезжает.

– Так на какой сумме мы остановимся? – спросил доктор Грей.

– Сорок тысяч фунтов, – решительно сказала Мими. – Я годами слежу за продажей имущества Остен на «Сотбис» и «Кристис», но война внесла свои коррективы. Если мы оценим каждую книгу в двадцать фунтов, эта сумма покажется вполне разумной для того, кто захочет поскорее все продать.

– Но где мы возьмем столько денег? – воскликнула Аделина.

– У меня, – ответила Мими, поднявшись и оглядевшись вокруг. – Знаю, что вы не решались принять от меня деньги, но, насколько мне известно от Эндрю, пожертвований после публикации того объявления в «Таймс» поступило совсем немного. Для меня это немного, как гонорар за один-два фильма, – я не хвалюсь, просто у меня их более чем достаточно. Да и у моего жениха бог знает сколько. И потом, если продать все книги, не имеющие отношения к делу, у фонда будут средства для приобретения как коттеджа, так и любых предметов из наследия Остен, и не стоит забывать о процентах для будущих сделок.

Аделина и доктор Грей посмотрели друг на друга, затем на Мими.

– Вы не станете возражать, если мы вернем вам деньги, когда фонд получит средства, вырученные с продажи?

– Если вы настаиваете, – улыбнулась Мими. – Я верю Ярдли и Эви и уверена в том, что эти средства многократно превысят необходимую нам сумму.

– Что ж, – раздался голос Грея, – пора голосовать.

Когда заседание подошло к концу, Мими уже не успевала на лондонский поезд. Аделина предложила ей остаться у нее на ночь в одной из свободных спален, чтобы не идти в усадьбу, и Мими согласилась, так как события этого вечера порядком утомили ее, и она была рада провести ночь там, где все напоминало ей о Джейн Остен.

Светила луна, они приближались к саду Аделины, и Мими оглянулась на ночную дорогу, оставшуюся позади.

– Кажется, сегодня доктор Грей был в лучшем настроении, чем в прошлый раз.

– Наверное, виной тому такие потрясающие открытия, – предположила Аделина.

– И вы были не так резки с ним. На прошлом собрании вы выглядели так, будто вот-вот зададите ему хорошую трепку. Простите мне мое любопытство, но что же такого могло случиться?

– Думаю, мы просто не поняли друг друга.

Аделина придержала калитку, пропуская Мими вперед – она все еще робела перед знаменитой актрисой, хоть в этом и не было ее вины. Она поражалась ее образованности и тому, как тонко та чувствовала Остен; кроме того, с ней было приятно и легко общаться. Аделина не думала, что это лишь ее очередная маска, наоборот, Мими был чужд дух соперничества, и она всецело посвящала себя стоявшей перед ней цели. В этом они были похожи – именно поэтому так легко становились мишенью женщин, подобных Либерти Паскаль, чьи сплетни и интриги, словно щупальца, обвивали все новых жертв.

– Значит, все дело в непонимании? Доктор Грей не похож на мужчину, который в чем-то путается.

– Он счел, что между мной и Адамом что-то есть. Конечно, это невероятная глупость.

– Разумеется.

Их взгляды на миг пересеклись, и, подняв брови, каждая из женщин ждала, пока другая заговорит первой.

– Доктора часто интересуются личной жизнью пациентов?

– Он стал больше заботиться обо мне с тех пор, как я потеряла ребенка. Боюсь, что… знаю, что он винит себя в том, что это случилось.

Мими обняла ее за талию, и они направились к дому.

– Аделина, я очень сожалею о случившемся. Мне следовало раньше сказать вам об этом.

– Не стоит так переживать. Как и доктору Грею. Ведь теперь он не мой лечащий врач.

Мими с удивлением взглянула на свою спутницу.

– В самом деле? Когда же вы отказались от его услуг?

– Где-то с месяц назад… Может, и раньше.

Аделина открыла дверь, и Мими вошла в дом вслед за ней.

– Я уже говорила: наверху полно места. Мама переехала обратно домой. Когда мы выкупим все эти библиотечные книги, можно будет хранить их здесь, места хватит. Ваша комната вторая справа.

Аделина бросила взгляд на дедушкины часы в конце коридора.

– Еще даже нет десяти – не хотите ли выпить чего-нибудь перед сном?

– С удовольствием! Не возражаете, если я тут немного осмотрюсь?

Аделина не возражала и направилась на кухню, а Мими – в гостиную. Включив настольную лампу, она тут же заметила самодельную банкетку на подоконнике, прогнувшемся под тяжестью книг. На горе подушек лежал прелестный коричнево‐рыжий котенок, и Мими вспомнила, что видела похожую кошку в саду у домика эконома, за старой кирпичной стеной.

Разглядывая стопки книг, она взяла самую истрепанную и обнаружила вторую лампу рядом с диваном. Включив ее и скинув туфли, она уселась на банкетке, положив ноги на подушку.

Вернулась Аделина с двумя стаканчиками шерри.

– Спасибо вам, вы так любезны! Мы с Джеком всегда пьем что-нибудь на сон грядущий. Он мой жених.

Едва сказав это, она заметила свадебное фото в серебряной рамке, еще не поблекшее. Ей трудно было представить, сколько страданий выпало на долю Аделины за минувший год.

– Аделина, как вы себя чувствуете? Как вы смогли пережить такое? – тихо спросила она.

Аделина села на диван напротив.

– Не знаю. Просто не могу подобрать нужных слов. Думаю, это и заботит доктора Грея больше всего.

Сейчас в ее словах слышалась тревога и печаль.

– До недавних пор, несмотря ни на что, мы относились друг к другу с уважением, хотя мы совершенно разные. Мужчине и женщине нелегко найти общий язык, если они вынуждены работать вместе.

– Знаю, – усмехнулась Мими. – Я вот-вот выйду замуж за того, кто готов отдать мою роль девчонке лишь потому, что она принесет кучу денег.

Аделина тоже рассмеялась.

– Вероятно, он очень мил.

– Так и есть. Ранимый, как мальчишка, и в то же время полон неукротимой энергии. С ним я постоянно вынуждена работать над собой. А ведь я вовсе не серая мышка – должно быть, вы уже догадались об этом по тому, что я выбрала такую профессию. Но вернемся к доктору Грею. Вы что-то говорили о взаимном уважении…

Аделина взболтнула стакан с янтарным шерри.

– Думаю, я его разочаровала, потому что не могу пережить все это.

– Аделина, я так не думаю. Не могу представить, что он способен кого-то осуждать. Он же вдовец…

– Так и есть. Он лишился жены и все же находит в себе силы выслушивать всякую ерунду, и делает это так спокойно и рассудительно… Даже слишком спокойно.

– То, что кажется неважным одному человеку, может быть важным для другого. Тяжело поставить себя на место другого человека. Можно найти в себе силы и справиться с горем, а можно просто пережить очередную ночь.

Аделина взглянула на нее так, словно что-то поняла, но Мими уже знала, что между ней и Греем не все так просто, и потому не спешила.

– И вообще, я думаю, что доктор Грей бесконечно уважает вас. Может, даже слишком. Исключение составляет лишь ваша стенография.

Вновь послышался смех Аделины.

– Просто он такой дотошный. Такой же, как Эндрю. Хорошо, что они в нашем обществе, а не то наши встречи превратились бы в споры о том, кто больший подлец: Генри Кроуфорд или Уиллоуби.

– Да, и Адам был бы первым спорщиком. Забавно: никогда раньше об этом не думала, но мне кажется, что Джека тянет ко мне из-за уважения. Или меня к нему.

– Да, взаимоуважение очень важно как в дружбе, так и в браке. Но может быть, вас с ним объединяет нечто большее. Вы оба достигли невероятных успехов, и это достойно уважения.

– Да, вы правы, – согласилась Мими. – Дарси и Элизабет уважают друг друга, несмотря на все различия. Как и Энн Эллиот с капитаном Уэнтуортом. А вот насчет Найтли и Эммы я не уверена, хотя и они тоже глубоко увлечены друг другом.

Аделина задумчиво потягивала шерри.

– Быть может, Найтли бы больше уважал Эмму, если бы не видел ее насквозь – может быть, их объединяет именно способность любить друг друга без прикрас. Он помогает ей, наставляя на истинный путь, несмотря на ее чрезмерную увлеченность.

– Так вы тоже не любите Эмму? Это мой любимый персонаж.

– Я знаю. Адам говорил об этом.

– Правда? – засмеялась Мими. – А откуда ему знать?

– Вы сами сказали ему об этом много лет назад. Побывав здесь впервые. Он тоже пытался полюбить ее, но, как и я, предпочел Лиззи. А доктор Грей совсем как вы – без ума от Эммы. Ему нравится, что она всегда добивается того, чего хочет, ни о чем не жалея, а все ее отношения бескомпромиссны. Его пленяет ее харизма, то, как все вокруг подчинены ее воле.

Мими внимательно посмотрела на Аделину.

– Аделина, дорогая, значит, она чем-то похожа на вас.

– Вовсе нет. Да, я могу быть прямолинейной, но готова пойти на уступки, когда это действительно необходимо.

Совсем как Эви, Мими тоже наблюдала за Аделиной и Греем, и ей казалось, что на уступки не пойдет ни один из них.

– Так мы жили с Сэмюэлем, – сказала Аделина. – Мы совсем недолго жили вместе, но мы вместе выросли, и он столько раз предлагал мне пожениться – а я не чувствовала, что готова к этому. Не знаю, почему. Может, мне не хотелось отказываться от привычной жизни? А потом он ушел на фронт, и вдруг то, что казалось важным, больше не имело значения.

– Аделина, простите, но согласие на замужество не должно быть компромиссом.

Аделина кивнула в знак согласия.

– Знаю. Наверное, на меня давило наше прошлое, и потому я думала, что сама сделала выбор. Быть может, это вовсе не компромисс, а…

– Покорность? Да, моя дорогая, мы все прошли через это.

– Я на самом деле любила его, очень. А теперь у меня никого нет. И все хотят, чтобы я просто жила дальше. Говорят, уже год прошел, пора взять себя в руки. Гулять побольше. Ходить в кино. Жить дальше.

Мими с грустью взглянула на молодую вдову.

– Аделина, мой отец покончил с собой, когда я была еще девочкой, и я до сих пор не сумела смириться с этим. Весь этот ужас, вся неотвратимость случившегося всегда со мной. Я никогда не стану прежней. И проблема не в вас – а в том, чего вы лишились.

Аделина взглянула на Мими: слезы струились по ее лицу. Впервые с той ужасной ночи наедине с доктором Греем она дала им волю.

– Да, это печально, но никто, кроме вас, не способен понять, как много вы потеряли. Это касается лишь вас, и вам с этим жить. И никто не обязан понимать это. Но вы… вы должны. Должны понять, как это горе изменило вас, чтобы преодолеть его и жить дальше. Жить новой жизнью, изменившись. Порвать с прошлым и теми, кого когда-то знали. И снова полюбить кого-то. Вы еще так молоды – вам дарованы годы жизни, и не просто так. Не растратьте их попусту.

Аделина снова рыдала. Мими сказала о том, что она так боялась услышать.

И все же эти слова были нужны ей.

Глава 26

Чотон, Хэмпшир.

21 февраля 1946 года

Колин Нетчбулл-Хьюгессен прохаживался по гостиной Большой Усадьбы, сперва хватаясь то за одну, то за другую вещь с каминной полки с ведьмиными знаками[7], затем добрался до серванта у обшитой дубом стены.

– Это блюдо из фамильного сервиза, – послышался голос Франсес, сидевшей на коленкоровом диване. – Его купил Эдвард Остен вместе с Джейн Остен. Видите герб на кромке?

Колин поставил овальное веджвудское блюдо на место.

– Никогда особо не интересовался ее книгами. И много у вас тут слуг?

– Боюсь, что нет. Доходы имения не так велики. Но они работают здесь уже много лет, кроме двух горничных, и во всем вам помогут.

В его глазах мелькнул интерес.

– Горничные, значит?

Франсес стало не по себе от его взгляда.

– И Жозефина, встретившая вас. Том Эджуэйт – конюх и садовник, а еще на нас работает Адам Бервик, местный фермер. В его ведении поля и пастбища.

Колин направился в библиотеку, и Франсес, поднявшись с дивана, последовала за ним.

– Ого! – присвистнул он. – Целая куча книг. И вы все читали?

– Нет. У меня есть несколько любимых книг – Эви поставила их вон там, на двух нижних полках. Остальные хранились в семье веками.

– Сюда бы телик поставить.

Он потоптался в центре комнаты.

– А у вас он есть?

– Нет, только радио в гостиной и еще одно на кухне.

– Жаль, телевизор – это вещь. Слышал, Би-би-си снова в деле – война-то кончилась. Только стоит сотни фунтов. Надо бы кое-что из этого продать, если, конечно, это чего-то стоит.

Он взял с полки одну из старинных книг.

– А если все продать, то, может, и на два телика наскребу.

Франсес прикусила губу, чтобы не сказать лишнего. По своей натуре она была честной со всеми, но вспоминала слова доктора Грея, Эви, даже Ярдли Синклера, хором утверждавших, что этому болвану, как называла его Эви, ничего не должна. И вообще, она могла просто уйти из дома, так как не была ему ничем обязана, особенно – помогать ему получить еще больше денег, чем он рассчитывал.

Колину наскучила библиотека, и он решил осмотреть столовую. Франсес с неохотой снова пошла за ним.

Она очень любила эту комнату, где стоял по-королевски длинный стол, в глубоких окнах были банкетки, а в углу – рояль, за который незамедлительно уселся Колин.

– Знаете, я и сам своего рода музыкант – вот, слушайте.

Осклабившись, он принялся выбивать на клавишах «Собачий вальс».

Франсес уже не была уверена в том, что ее терпение безгранично. Трудно было поверить, что в этом человеке есть хотя бы унция ее крови. При иных обстоятельствах ее не посещали столь чванные мысли, но этот человек был просто невыносим.

Они обошли помещения первого этажа, затем направились к северной лестнице. У ее подножия Колин увидел множество коробок, и им овладело нечто вроде сочувствия.

– Тяжело, наверное, со всем этим расставаться? Вы как, справляетесь?

– Вполне. Важно, чтобы все имущество поместья как можно дольше передавалось от наследника наследнику в своем первоначальном виде. Мы же, в некотором роде, всего лишь смотрители. Просто пришла ваша очередь.

– Такой подход мне нравится. Да, правда нравится.

Жестом он пригласил ее пройти вперед, и она повела его наверх. Когда они достигли кабинета на втором этаже, где также стояли полки с книгами (самые ценные Эви тайком унесла вниз), он снова громко свистнул.

– Вот черт, опять кучища книг.

Он принялся осматриваться, и Франсес наконец решилась произнести то, что двумя днями ранее ей подсказали друзья.

– На то, чтобы привести здесь все в порядок, потребуется время и деньги, – как бы вскользь обронила она.

Колин насторожился.

– Что-то не хочется мне тратить ни лишней секунды, ни лишнего шиллинга на все это.

– Да, все же время – деньги, – торжественно подтвердила Франсес.

– Точно, – согласился он, подумав, что старушка еще не совсем выжила из ума.

– Я хотела бы выкупить у вас эти книги.

– Каким образом?

– У нас тут небольшое общество, всего семь или восемь человек, и мы собрали немного денег, чтобы приобрести кое-какие вещи, связанные с Джейн Остен.

– Вот как? Забавно.

– Да, – почти виновато улыбнулась Франсес, – это просто наше небольшое хобби. Деревенская жизнь не слишком увлекательна.

Колин внимательно слушал ее, и привычный мир скачек, футбола и податливых официанток таял с каждым ее словом.

– Так или иначе, наше общество с радостью выкупит у вас некоторые книги. К примеру, вон те. И мои любимые книги там, внизу, и еще кое-какие оттуда…

Казалось, этому не будет конца, и вся его новая жизнь уже не казалось Колину столь радужной.

– Конечно, если вы захотите прибегнуть к услугам оценщика…

Она заметила, что глаза на его необычайно живом лице начали тускнеть.

– В двух этих комнатах почти три тысячи книг.

– Три тысячи…

– Да, может быть, на сотню больше или меньше. Составление описи и оценка займет несколько месяцев, может быть, год. Особенно если тщательно осматривать каждую книгу, страницу за страницей.

Но Колин Нетчбулл-Хьюгессен не хотел ждать целый год. Он вообще никогда ничего не ждал. Его жизнь проходила на футбольных матчах и в букмекерских конторах. Деньги были нужны ему сейчас.

– Так сколько вы предлагаете? – нетерпеливо перебил он ее.

– За все содержимое библиотеки общество готово заплатить вам сорок тысяч фунтов.

Франсес вспомнила лица друзей на экстренном заседании общества, когда Мими предложила им свою помощь.

Колин взял себя в руки и принялся постукивать указательным пальцем по подбородку.

– Таким образом, вам должно хватить денег до тех пор, пока вы не решите, что делать с имением, – любезнейшим тоном проговорила Франсес. – Видите ли, сейчас все доходы имения идут на покрытие его расходов.

Колин замер.

– Чего-чего?

Франсес вспоминала слова Эндрю об их финансовом положении.

– Судебный исполнитель по недвижимости известил меня о том – и я уверена, что сообщит это и вам, – что сейчас имение терпит убытки.

– Убытки? Но почему?

– Понимаете, каждый раз при передаче имения в наследство налоги на имущество и его передачу оказывались столь высоки, что новому наследнику приходилось продавать некоторое имущество. Клочок-другой земли, сарай или домик, и до некоторых пор это работало. Но сейчас все, что у нас осталось, – это Большая Усадьба и коттедж неподалеку со всем их содержимым.

– Это тот, куда вы переезжаете?

– Да. И, по словам исполнителя, из-за высоких налогов и растущих расходов на содержание имения, у нас возникли некоторые неприятности. Он предложил сдавать помещения коттеджа внаем, и этих денег должно хватить, правда не знаю, на какой срок. Конечно, вы можете сразу продать его, чтобы перестраховаться.

Деловой хваткой Колин не обладал. От всех этих слов о налогах и расходах у него разболелась голова. Проще было кинуть на стойку деньги, а дальше будь что будет. Где-то проиграл, где-то выиграл. Суетиться он не любил.

– Мне нужно обдумать это, – солгал он. Покупатель уже нашелся. С его поверенным недавно связалась шотландская компания по управлению гостиничным бизнесом и проектировке полей для гольфа – один из ее директоров был каким-то образом связан с Чотоном и узнал о наследстве. Компания постоянно выкупала имения, близкие к разорению, и теперь имению Чотон-Парк грозила участь быть превращенным в отель, его землям – в поле для гольфа, а коттеджу эконома – стать клабхаусом и обеденной залой для членов клуба и их жен.

Важнее, чем избавиться от каких-то там заплесневелых книг, по мнению Колина, было передать имение в нетронутом состоянии наиболее подходящему и заинтересованному покупателю. Разумеется, если он поступит подобным образом, Франсес Найт лишится последней крыши над головой, но какая-нибудь добрая душа над ней сжалится. «Разве не в этом прелесть деревенской жизни?» – подумал он.

– Конечно, – Франсес одарила его любезнейшей улыбкой. – Времени у вас достаточно.

Глава 27

Чотон, Хэмпшир.

То же время

В то время как Колин Нетчбулл-Хьюгессен в Большой Усадьбе считал в уме свои пенни, доктору Грею предстояло совершить визит, которого он боялся больше всего. Он шел по Винчестер-роуд в направлении Олтона, затем свернул на улочку из двухуровневых коттеджей, остановившись у первого из них. Он быстро осмотрелся и уверенно постучал в дверь.

Через минуту ему открыла пожилая миссис Бервик – ей уже было за семьдесят.

– Что-то случилось? – первым делом спросила она. Доктор давно привык к подобным вопросам, появляясь на пороге своих престарелых пациентов без приглашения.

– Нет-нет, все хорошо. Дома ли Адам?

– Что-то повез на ферму Уайардов.

Она пристально разглядывала его сквозь миниатюрные очки для чтения.

– Если он вам так нужен, можете зайти, когда он вернется к чаю.

– Миссис Бервик, вообще-то я пришел к вам. Могу я войти?

Натянув шаль на плечи, она посторонилась, давая ему пройти. В доме было всего четыре комнаты: гостиная, кухня и две спальни наверху. Доктор вспомнил большую ферму Бервиков в нескольких милях от города, где теперь едва сводили концы с концами Стоуны, и все беды, настигшие эти семьи за минувшие годы. Впервые он подумал о том, сколько иронии было в том, что Эви Стоун и Адам Бервик выросли в одном и том же доме, быть может, даже спали в одной и той же спальне, и оба стали частью общества Джейн Остен, несмотря на всю разницу в характерах, стремлениях и возрасте. Что бы сказал на это человек не с логическим, а магическим мышлением?

Мать Адама предложила ему сесть у камина, тянувшегося вдоль всей стены. Заняв кресло, он заметил, что рядом с ним на полу стопками сложены книги.

– Адам сам не свой с тех пор, как увлекся всей этой вашей литературной чепухой.

Доктор снисходительно улыбнулся. С годами он понял, что с женщинами вроде этой спорить по пустякам бессмысленно, а повод для предстоящего нелегкого разговора был куда важнее.

– Думаю, вы догадываетесь, зачем я здесь.

Она нахмурилась, не отвечая. Он понял, что она не уступит ни дюйма.

– Эдит… Миссис Бервик, пришло время обо всем рассказать Адаму. То, что случилось на прошлой неделе, может кардинально изменить вашу жизнь и жизнь вашего сына. Вы слышали о том, каким было завещание Джеймса Найта?

Она нервно сглотнула, сверля его взглядом.

– Слышала, конечно. При чем здесь мы с Адамом?

– Адам – настоящий наследник, – со всей твердостью произнес доктор Грей.

– Ничего подобного.

– Эдит, он лишится наследства, если вы не скажете ему об этом!

Доктор оглядел темную, тесную гостиную.

– Он станет хозяином усадьбы со всеми полями и конюшней и распорядится ими так, как сочтет нужным, но, зная вашего сына, думаю, что все будет как в старые добрые времена, когда в деревне кипела жизнь. Бог знает, что случится, когда имение достанется неизвестно кому.

– А что, есть кто-то еще?

Да, она явно знала обо всем.

– Есть один мистер Нетчбулл-Хьюгессен из Бирмингема. Пока мы с вами говорим, он с мисс Франсес обхаживает свои будущие владения. Мы оба знаем, что она не заслуживает отцовской мести.

Доктор Грей рисковал: он не знал, как она отреагирует на то, что он осуждал поступок старика Найта, на которого она когда-то работала.

– Я ничего ему не скажу. Вы меня не заставите. Вы давали клятву врача.

Грей тяжело вздохнул.

– Именно. Вот уже двадцать с лишним лет мы держим это в тайне. Январь 1919 года, верно? Это я никогда не забуду. Тогда я вернулся, чтобы помочь пожилому доктору Симпсону – с испанкой один бы он не справился.

– Я ничего ему не скажу, – повторила она, словно не слышала его слов.

– О ком вы заботитесь? О себе или своем сыне? Как врач, могу заверить вас в том, что он сумеет это пережить. Сейчас его окружают друзья, хорошие друзья, и мы будем заботиться о нем так же, как и вы все эти годы.

– Он больше всего на свете любил отца. Он этого не перенесет. Мне ли не знать?

Доктор Грей внимательно наблюдал за матерью Адама. Он прекрасно знал, как она мелочна, высокомерна и как радуется неудачам и бедам других. Как цинична. Она презирала саму себя, и это отражалось на всей ее жизни.

Грей никогда не любил ее. Она даже не догадывалась об этом – встретив ее на улице, он всегда любезно улыбался ей, приподнимая шляпу в знак уважения, молчал, как того требовала его профессия, когда в разговоре с ним она, брызжа ядом, не стеснялась поносить всех и вся – но доверяла ему. Ее острый, злой язык верно служил ей, пока она плела свои сети, жаждав хоть какой-то власти над жителями деревни. Никто не хотел с ней связываться, и оставалось только гадать, как это сказалось на здоровье ее несчастного сына.

Вот почему с той поры, как огласили завещание, он так тяготился этим знанием, сомневаясь, стоит ли вообще с ней говорить. Совесть давно мучила его – все началось еще во время эпидемии гриппа, охватившей весь мир и Чотон на исходе Первой мировой войны, когда он был интерном. Несколько дней мистер Бервик лежал в лихорадке, затем у него открылось профузное кровотечение, и его срочно доставили в больницу Олтона, на попечение Говарда Уэстлейка, только вернувшегося с войны и бывшего героем для всей округи. Тот предложил экстренную гемотрансфузию, исходя из собственного опыта на Западном фронте. Адам немедленно предложил свою кровь в качестве донорской, так как они считали, что их группы крови должны совпасть, но спасти его отца не удалось. Тогда Грей сообщил миссис Бервик о том, что по результатам анализов их группы крови все же оказались разными, а значит, Адам не мог быть его сыном.

В те дни вся правда осталась для него загадкой – вдова Бервик была вне себя от горя. Когда же он вернулся в Чотон, чтобы сменить ушедшего на покой доктора Симпсона, она сама рассказала ему обо всем, в одну из столь редких минут непритворной искренности. Он даже не помнил, почему – важным было то, что это знание она превратила в оружие против него самого, обретя над ним власть, ведь он не мог нарушить клятву. И с тех пор она всегда держалась с ним так, будто он был ей чем-то обязан, словно выжидала, пока он даст слабину.

Но теперь речь шла о ее сыне. Как долго она сможет противиться этому? Противиться собственной жадности – несмотря на все, имение принесло бы Адаму тысячи фунтов годового дохода. Сам Грей искренне радовался тому, что даже несмотря на то, что Франсес не получит наследство, оно может достаться Адаму, так ценившему Остен и любившему Чотон.

Сам он так долго откладывал этот визит, так как втайне надеялся, что Франсес все же повезет.

– Почему вы пришли только сейчас? – спросила миссис Бервик, будто читая его мысли.

– Решил, что пора.

– С тех пор, как вам стало известно содержание завещания, прошли недели. Адам рассказал мне, что вы присутствовали при этом.

Она злобно сверкнула глазами.

– А может, и больше – работают же на вас всякие вроде Хэрриет Пэкхем.

– Об этом я говорить не могу. Вы – моя пациентка, и понимаете, почему. Но все переменилось так внезапно, и я подумал, что вам стоит самой принять решение. Каким бы оно ни было, я не перестану уважать вас, уверяю. Но времени у вас уже не осталось – явился этот мистер Нетчбулл. Я хочу, чтобы вы поняли это.

– Моему мальчику ничего не нужно.

– Вы ошибаетесь.

– Нет, не ошибаюсь. Наш позор станет всеобщим достоянием, мы будем посмешищем всей деревни, и чего тогда будут стоить все эти земли и деньги?

– Так считаете вы – и поэтому вы ничего не сказали мистеру Найту, когда еще могли. У вас на то была веская причина – ваш муж давно умер, и вы все равно ничего не сказали сыну. Подумайте над этим, прошу вас – над истинной причиной вашего молчания.

Он поднялся с кресла, а мать Адама не сдвинулась с места и все глядела в одну точку. Грей вышел из дома, чувствуя некоторое облегчение. Он сделал все, что мог, для Адама, не раскрывая врачебной тайны. Кроме того, старуха не смогла связать воедино интерес их общества к коттеджу и состоявшийся между ними разговор. Да и он сам, как ни стремился к нейтралитету, не мог не признать, что хочет, чтобы все разрешилось в пользу истинного наследника. Он никогда раньше не видел Адама таким увлеченным, таким живым и счастливым. Он знал, что причиной тому – их общество, общество Джейн Остен, и Адам мечтал о том, чтобы выкупить этот коттедж, устроив там музей его любимой писательницы. Больше не было нужды хранить тайну – ни доктору Грею, ни миссис Бервик. Адам должен был узнать правду и сам решить, что делать дальше.

На следующее утро Либерти Паскаль, накрасив губы ярче обычного, появилась в дверях кабинета доктора Грея. Как обычно, она прислонилась к дверному косяку, словно ждала приглашения войти и расслабиться. В который раз он подумал о том, что случайно нанял на работу ту, что так хорошо знала Аделину, да еще была ее соперницей.

– Я слушаю, мисс Паскаль.

– Адам Бервик желает вас видеть. Но на прием он не записан.

– Ничего. Пусть войдет.

Доктор Грей гордился тем, что почти никогда не давал волю чувствам на работе. Но внезапно он понял, что Адаму нелегко будет вновь пережить те редкие минуты счастья, что выпали ему в прошлой жизни, переосмыслить их, связав их с настоящим. Никто не хочет знать, что на самом деле вся его жизнь – сплошной обман.

Чуть погодя Либерти вновь возникла на пороге, но на этот раз за ней плелся Адам. Входя в кабинет, он стянул кепи, и доктор заметил, какой широкой улыбкой она одарила их гостя перед тем, как удалиться с легким поклоном.

– Адам, прошу вас, проходите, – доктор встал и закрыл дверь, затем снова сел за стол.

– Мне не очень хочется говорить об этом… – смущенно начал тот.

– Конечно, Адам. Я понимаю. Вы должны беречь себя и вашу мать. Ей необыкновенно тяжело было признаться вам в этом. Я понимаю, каково это.

Адам стиснул кепи так, что побелели его пальцы. Доктору было жаль беднягу, на чью долю выпало столько испытаний. И все же он пытался вырваться из клети своей унылой жизни, пытался сблизиться с Греем и Аделиной и Эви. Для этого нужны были недюжинное мужество и воля. Война отняла у него все надежды и чаяния, а иногда это – все, что есть у людей. Иногда стоит жить лишь ради надежды.

– Поймите, я не хотел, эта тайна раскрылась лишь потому, что нам так нужен этот коттедж. Говорю вам как ваш врач и ваш друг. Вы сильный мужчина – вам пришлось многое пережить. И с этим вы тоже справитесь, каким бы ни было ваше решение. Но оно должно быть только вашим.

– Мой отец…

Теперь в его голосе звучала боль, и он умолк.

– Знаю. Нет нужды говорить об этом. Но позвольте сказать вам следующее. Я – врач, и каждый день я вижу семьи, связанные узами крови. Вижу, как на свет появляются дети, вижу слезы родителей. Но в памяти остается лишь любовь. Адам, вас любили и будут любить. Ваш отец любил вас, и вы помните об этом – вот что важно. Это ваши воспоминания – никому их у вас не отнять.

Адам вытащил из кармана платок и смахнул набегавшие слезы.

– Все время думаю о коттедже, о книгах и о многом другом… Что, если мы все это потеряем? Что станет с мисс Франсес, лишившейся дома?

Доктор встал, обошел стол и оперся на него, взглянув на Адама.

– Не стоит сейчас думать об этом. Я всего лишь хотел… и миссис Бервик тоже хотела, чтобы вы узнали правду. Это касается лишь вас, и только вас. Не стоит так переживать о мисс Франсес – возможно, мистер Нетчбулл ничего никому не продаст.

Доктора тронула такая забота о других – в его душе шла та же борьба. Они стали частью чего-то грандиозного, и теперь каждый из них нес за это ответственность, от которой нельзя было отказаться просто так.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь посоветовал мне, как следует поступить.

Впервые за долгое время доктор искренне улыбнулся.

– Адам, поверьте мне: многие из нас нуждаются в подобном совете.

– Что бы вы сделали на моем месте?

– Если честно – не знаю. В этом вся трудность. Выбор предстоит делать вам, и только вам. Такова жизнь. Никто не может знать, какой бы она была без настоящей свободы выбора.

Адам засунул платок обратно в карман куртки.

– Тогда пусть все проголосуют.

– Что, простите? – переспросил пораженный доктор Грей.

– Наше общество. Я скажу им, что… Нет, лучше вы скажете. Пусть проголосуют. Все. Вчера, на обратном пути от Уайардов, я видел мисс Франсес, и она сказала мне, что этого Нетчбулла интересуют только деньги. Думает, что с книгами проблем не будет, но все остальное, включая коттедж… Как знать. И я хочу, чтобы как можно скорее вы все проголосовали. Официально. Я доверяю каждому из вас.

– Адам, все же мы едва знакомы с мистером Синклером и мисс Харрисон, хотя они нравятся мне, и я их уважаю.

– Нет. Я доверяю им. И доверяю вам.

Он замолчал и посмотрел в глаза доктору.

– Все эти годы… Вы знали, и ничего мне не сказали.

Доктор положил руку на плечо Адама. Его сочувствие, обычно тщательно скрываемое, редко прорывалось наружу, как сейчас, – так требовал долг.

– Адам, важно было хранить это в тайне, но если подумать как следует – это ничего не значит. Это ничего не меняет. Ваша любовь к отцу останется с вами. Все остальное, даже то, какую роль во всем случившемся сыграла ваша мать, неважно. Во всяком случае, я так думаю. Вы в самом сердце вашей собственной жизни, все остальное вокруг – мишура, и лишь вам решать, кто или что останется с вами рядом. Не позволяйте никому помешать вам.

Адам кивнул.

– Но я все равно хочу, чтобы вы проголосовали.

Глава 28

Чотон, Хэмпшир.

23 февраля 1946 года.

Второе внеочередное заседание общества Джейн Остен

Повестка дня необычайно взволновала Эндрю Форрестера.

– Значит, мы собрались здесь, чтобы проголосовать за то, стоит ли Адаму заявлять о своих правах на наследование имения? Основываясь на сомнительном факте того, что он действительно является сыном мистера Найта? И об этом он узнал лишь день или два назад?

Доктор Грей утвердительно покивал головой. Собрание вновь проходило в его гостиной. Присутствовали все, кроме Адама, – так было проще, учитывая монументальность решения, которое им предстояло принять.

Этим субботним днем Мими встретила на станции Ярдли, приехавшего из Лондона поездом. Сама она так и не вернулась туда, переночевав у Аделины после первого внепланового собрания, а затем осталась у Франсес в Большой Усадьбе. Деревенский воздух творил чудеса – она выглядела просто сногсшибательно.

– И давно вы узнали об этом? – спросил Эндрю.

– Энди, ты же знаешь, что я не могу тебе ответить. Но у меня с собой письменное разрешение Адама и его матери на то, чтобы раскрыть обществу сущность его претензии на наследство. Эти бумаги предназначены тебе как судебному исполнителю – храни их как зеницу ока.

Доктор Грей отдал бумаги Эндрю.

– Бедный Адам, – послышался голос Аделины. – Лишился почти всех родных, и теперь вот это. Как он себя чувствует?

Доктор Грей откинулся на спинку своего кресла, стоявшего прямо у камина, и уставился в пол.

– Все-таки он мой пациент, и я не имею права говорить вам о его здоровье, но он попросил всех нас проголосовать сегодня, так как эмоционально истощен и не может принять решение без нашей помощи. Наше решение не является окончательным и ни к чему его не обязывает – мы всего лишь поможем ему сделать правильный выбор.

– Полагаю, вам тоже было нелегко решиться на такой шаг, – заметила Аделина.

Ее сочувственный тон удивил доктора Грея. Уже много месяцев он не слышал от нее ни слова сострадания. Для остальных в ее словах не было ничего особенного, но для него в них крылась надежда и утешение, которых так давно лишился Адам.

Эндрю прочел два заявления.

– Значит, сомнений в обоснованности его претензий у нас нет, так?

Доктор снова кивнул.

– Помимо вас, Адама и его матери, никто больше не знал об этом, включая самого мистера Найта, верно?

– Верно, и поэтому слова «ближайший родственник мужского пола» так важны. В завещании нет ни слова о законнорожденности, и потому любой кровный родственник может заявить о правах на наследство. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

– Совершенно верно, таков закон, – подтвердил Эндрю. – Значит, мы выносим данный вопрос на всеобщее рассмотрение и голосуем. Мисс Франсес, я и Адам воздерживаются от голосования по понятным причинам. Согласно принципам действия парламента, большинство членов нашего общества должно проголосовать «за», чтобы решение вступило в силу. Таким образом, вас остается пятеро, и вы должны его обсудить.

– Не вижу повода для рассуждений, – вмешалась Аделина, сидевшая на двухместном диванчике рядом с Эви. Мими и Ярдли расположились на большом диване напротив, Эндрю, как и Грей, сидел в кресле у камина, а рядом сидела Франсес.

– Думаю, что для Адама эта новость стала тяжким ударом, и он имеет полное право переживать, – продолжила Аделина. – Не думаю, что если вся деревня узнает о том, чей он на самом деле сын, это прибавит ему духа и уверенности в себе.

– Он не производит впечатление неуверенного в себе человека. Скорее, скромного, – заметил Ярдли.

– Мы знаем его дольше, чем вы, – возразила Аделина. – В деревне все друг у друга на виду – жизнь здесь не так проста, как кажется. Никакой анонимности, и от чужих глаз не скрыться, как, например, в городе. Если что-то случается, соседи узнают обо всем.

– Звучит заманчиво, – шутливо перебил ее доктор Грей. – Мои соседи знают обо мне все, вне зависимости от того, кого из них я посещаю, но я все равно здесь.

– Да, решения тяжелее принимать, зная о том, что тебя осудит вся округа, – согласилась Франсес.

– Вижу, у вас тут все так же, как и в Голливуде, – улыбнулась Мими.

– Ну да, про Чотон так и говорят, – расхохоталась Эви.

– Везет, если можно жить там, где люди небезразличны друг другу, главное – понять, в чем причина такого интереса. Здесь вас объединяет история. Вся ваша родня знает друг друга, и дети, что носятся по дворам, тоже. Вы помогаете друг другу в трудную минуту. А в Голливуде все совсем не так. Там каждый пытается начать жизнь сначала, с чистого листа, даже имя меняет. Меня же зовут Мэри Энн, а не Мими.

– Вы шутите? – воскликнула Эви. – Сыграете Элинор в «Разуме и чувствах», а зовут вас Мэри Энн?

– Ну да. Странно, правда? Хотя это вряд ли случится. На роль Марианны взяли совсем девочку, и теперь роль Элинор хотят отдать другой актрисе, моложе меня.

Аделина и Франсес переглянулись.

– Неужели мистер Леонард допустит подобное? – спросила Франсес.

– Подозреваю, что это его идея, – насмешливо отозвалась Мими, и Аделина с Франсес вновь обменялись понимающими взглядами. – И все же, что может держать кого-то там, где никто не знает ни его имени, ни откуда он родом? Зачем там жить?

– Уверяю вас, здесь все не так радужно, – ответила ей Аделина. – В Чотоне выскочек никто не любит. Про нашу систему образования я вообще промолчу. Эви не просто так годами сидела в библиотеке. Но тебе, конечно, это нравилось, – она улыбнулась девушке.

Доктор Грей и Эндрю чувствовали, что разговор все больше отдаляется от повестки дня.

– Аделина, – вмешался Эндрю, – значит, вы считаете, что пострадает не только душевное здоровье Адама, но и его репутация? Эви, Ярдли, а вы как думаете?

Эви колебалась. Напротив, на диване, сидел Ярдли, и она вспомнила, как той ночью в библиотеке поделилась с ним своими тайнами – они поклялись сохранить эти книги и все, что было связано с семейством Остен. Между ними действительно было много общего.

– Могу ли я высказаться первым? – нарушил молчание Ярдли. – Я не так долго знаю всех вас, но все же считаю, что Адам способен выдержать любые испытания. Он чувствует вашу поддержку, и для него важно наше общество и то, что мы делаем. Скажу вам как эксперт: риск потерять все это, включая дом, очень велик. Не останется даже солонки. Мы еще не знаем, сколько всего есть в особняке, помимо картин и мебели. Я еще не рассказывал вам о том, что мисс Франсес сегодня показала мне письменный стол из красного дерева в спальне отца – эта вещь уникальна! Похожий стол «Сотбис» продали в прошлом сентябре за десять с лишним тысяч фунтов, так как считалось, что за ним работала Джейн Остен. А я думаю, что здесь стоит подлинник. Десятки тысяч фунтов за один маленький стол, вы понимаете?

– Сколько иронии в том, – проронил Эндрю, – что именно за этим столом старик составлял свое проклятое завещание.

Всех поразило то, с какой горечью он произнес эти слова.

– Эви, – обратился он к девушке, нимало не смутясь, – скажи же нам что-нибудь. Ведь ты создала каталог. Что ты думаешь обо всем этом? Ты согласна с Ярдли?

Эви, не привыкшая к такому вниманию со стороны окружающих, бросила почти что беспомощный взгляд в сторону мисс Франсес, словно боялась задеть ее или Адама, но все же заговорила:

– Я не эксперт, но думаю, что мистер Ярдли прав. Я узнала, сколько всего бесследно исчезло в веках, и как бы тяжело ни приходилось Адаму, если он откажется от своих прав, мы лишимся ценнейшего культурного наследия. Это факт.

– Не все потеряно, – возразил доктор Грей. – Да, она жила здесь десять лет, и здесь были написаны три ее романа, но ведь она немало времени провела в Стивентоне, и почти столько же в Бате – там сохранились те дома, в которых она жила. Даже если Адам не решится объявить о том, что он наследник, мы сможем выкупить все книги у Колина, так как, по словам мисс Франсес, он совершенно ими не интересуется. Может, нам повезет и с какими-то другими предметами – например, с тем столом. Не все из наследия затеряется. Может быть, с течением времени мы сможем найти какое-то другое место для музея.

– Вы серьезно? – спросила Аделина.

– Да, иначе бы я промолчал, – не без раздражения ответил он.

Аделина пожала плечами:

– На вас это совершенно не похоже, ведь вы известный радетель того, чтобы все оставалось как есть.

Доктор Грей смутился, а Эндрю посмотрел на него с любопытством.

– Позвольте кое-что добавить? – подала голос Мими. – Может быть, я слишком впечатлительна, может быть, вы скажете «чего еще ждать от актрисы», но все же я знаю, что значит по-настоящему жалеть о прошлом, которое уже не изменишь. И потому я не хотела бы жалеть о том, что мы и Адам могли сделать, но не сделали.

Она умолкла. Никто не проронил ни слова – недаром тишина воцарялась в кинозалах всего мира, едва Мими появлялась на двадцатифутовом экране.

– И я знаю, что значит потерять отца, и как беспомощен человек перед лицом такого горя, и как казнит себя за то, что не сумел его спасти. Горе и жалость – источник бездны в сердце, которую ничто не заполнит. Поверьте, я пыталась. Многие из вас тоже прошли через это. Правда тяжела и невыносима – эти раны не заживают, и с ними приходится жить. Здесь не помогут ни деньги, ни вещи, ни искусство, ни другой человек, даже несмотря на то, что с ним можно вновь научиться любви и доверию.

Мими снова замолчала. Теперь все внимание было приковано к ней, и, несмотря на весь свой талант, она никогда так хорошо не чувствовала аудиторию, как сейчас.

– И мне кажется, что это голосование тяжко ранит Адама, и нам останется лишь надеяться, что он сможет это пережить. Я не могу так поступить – не хватит воли. Если мы ошибемся, ему придется жить с этим до конца своих дней и каждую секунду помнить об этом. Цена нашего решения слишком высока.

– Я с вами согласна, – сказала Аделина. – И думаю, что Джейн Остен поступила бы так же.

– Так, значит, голосование отменяется? – спросил доктор Грей. – Постойте, но ведь вы, Франсес, ничего нам не сказали. Каким будет ваше решение? В первую очередь оно коснется вас.

– Кажется, я обрела брата, – выговорила она сквозь слезы.

И в этих словах было все, что они хотели услышать.

Глава 29

Чотон, Хэмпшир.

Апрель 1946 года

Вот-вот должна была состояться свадьба Мими Харрисон и Джека Леонарда. Он был не в восторге от того, что немалая часть ее приданого (как он шутил) будет пожертвована обществу Джейн Остен для выкупа книг из какого-то дряхлого особняка. Сорок тысяч фунтов равнялись сумме ее гонораров за несколько фильмов, в которых она могла сняться, а роли она брала все реже и реже.

С той встречи у бассейна прошел уже год, и Джеком начинало овладевать некое беспокойство. Ему уже было знакомо подобное чувство – след от кольца на безымянном пальце напоминал о растраченных силах. Поэтому он жаждал как можно скорее разобраться с этой помолвкой, не желая обманывать себя и зная, что в конце концов ему все наскучит. Но Мими настояла на том, чтобы свадьбу сыграли в приходской церкви Чотона, и пришлось умаслить преподобного Пауэлла – сделка по сдаче коттеджа в аренду для ее временного проживания не состоялась.

Однако Джек умел проигрывать, не теряя лица. Забыв об идее покупки коттеджа в качестве убежища для своей будущей жены, он подумывал об ином способе вложения своих денег. Он обожал гольф и не так давно приобрел весомую долю акций шотландской компании «Альфа Инвестментс Лимитед», проектирующей поля для гольфа. Получив право голоса, на очередном собрании акционеров он предложил выкупить все имение семейства Найт целиком и слегка его благоустроить. В последнее время он очень увлекся деятельностью общества Джейн Остен и финансовым положением мисс Найт. Еще больше его заинтересовало появление наследника, мистера Нетчбулла, и загадочная внеплановая встреча членов общества, о подробностях которой из их последнего телефонного разговора с Мими он мало что узнал.

– Значит, суть в том, что вы впятером решили не противиться этому Нетчбуллу, даже владея некоей ценной информацией?

– Да, именно так, – ответила она.

– Но ведь это идет вразрез с целями вашего общества, вы это вообще понимаете?

Ответа на этот вопрос не последовало.

Подобное стечение обстоятельств – их решение, непосильное бремя налогов на наследство и стагнация послевоенной экономики в Англии – и натолкнули Джека на мысль о том, что неплохо бы выкупить имение у этого убогого Нетчбулла по заниженной цене, и он немедленно внес соответствующее предложение на ближайшем заседании совета акционеров.

Содержимое библиотеки, бессчетными книгами которой так восхищалась Мими, его почти не интересовало. По его прикидкам, книги можно было оценить позже, и их стоимость, как и интерес к творчеству Остен, с годами должна была падать. Общество Джейн Остен и вовсе казалось ему сборищем некомпетентных неудачников, ничего не смыслящих в бизнесе. Что толку было от союза сельского врача и сельской учительницы, старой девы, фермера-холостяка, манерного аукциониста, трусоватого адвоката, судомойки и голливудской кинозвезды?

Довоенная стоимость усадьбы, земель и коттеджа составляла сто тысяч фунтов стерлингов. Когда Мими сообщила ему, что мисс Франсес предложила Нетчбуллу сорок тысяч за какие-то книги, он буквально свалился с шезлонга. Держатели «Альфа Инвестментс» не дали бы за них и малой доли этой суммы, и Джек не стал разубеждать Мими, готовую поделиться собственными деньгами с обществом. Она была так взволнована – а это его возбуждало.

За неделю до свадьбы и пятого заседания общества юрист Колина Нетчбулла составил акт о передаче содержимого библиотеки семейства Найт Мемориальному фонду Джейн Остен за сорок тысяч фунтов. На следующий день Адам Бервик подогнал свою телегу к воротам усадьбы, и восемь членов общества наряду со слугами Франсес по цепочке передавали друг другу все две тысячи триста семьдесят пять книг. Это заняло у них почти весь день, так как книги необходимо было рассортировать в строгом соответствии с каталогом Эви Стоун, чтобы затем их официальная оценка заняла как можно меньше времени. Затем Адам отвез их к дому Аделины Гровер, и книги заняли две свободные спальни на верхнем этаже.

Теперь им оставалось лишь ждать и надеяться, что Колин Нетчбулл согласится и на продажу коттеджа, который должен был стать идеальным местом для дома-музея.

– Ты только посмотри! – воскликнула мать Аделины, смотревшая в окно гостиной утром в день свадьбы. – Мистер Бервик за рулем «Роллс-Ройса» Найтов. К чему бы это?

Оглянувшись, миссис Льюис заговорщически улыбнулась дочери, сидевшей у камина в кресле-качалке с миниатюрной копией «Гордости и предубеждения» в руках.

– Отложи свою книгу, дорогая, кавалер приехал!

Миссис Льюис принялась за уборку подоконника.

– Столько книг, а теперь еще и эти там, наверху. Они же в руках разваливаются! Что у вас в головах – представить не могу.

– Мам, открой ему дверь, я почти дочитала главу.

Миссис Льюис неодобрительно покачала головой.

– Что за чушь, ты десятый раз ее читаешь. Встань и сама встреть гостя, как полагается.

– Мама! – вздохнула Аделина, с неохотой захлопнув книгу. – Ты же знаешь, я все это терпеть не могу. Я и так всегда хорошо к нему относилась – Адам вполне милый. Но не подумай ничего такого! – воскликнула она, повысив голос.

– И почему все одно и то же говорят? Адам славный малый, очень вежливый и вполне хорош собой.

– Вообще-то такие, как я, его не интересуют.

– Вот еще! А какие интересуют? Уж точно не такие, как Эви Стоун, – девчонка та еще проныра. Рылась на наших книжных полках, когда приходила в прошлый раз.

– Я ей разрешила. Она убеждена в том, что некоторые книги из библиотеки Найтов могли попасть к кому-то домой, и поэтому ищет книги с их гербовой печатью.

– И что вы только задумали…

– Есть еще кое-что, – раздраженно бросила Аделина, – он намного старше меня.

– Вздор! Вовсе нет. Вообще-то, чем старше мужчина, тем более зрелые у него взгляды на совместную жизнь. У вас с ним не такая уж и большая разница в возрасте.

– Он всего на пару лет моложе, чем доктор Грей.

Аделина внимательно следила за матерью, помня, с какой враждебностью та держалась с ним прошлой зимой.

– Вот как? Ну что ж, когда тебе за сорок, и дети не обуза, новых завести еще не поздно.

– Ах, мама, – с улыбкой вздохнула Аделина, – надеюсь, ты понимаешь, как мне помогла, когда обузой для тебя была я…

В дверь тихо постучали.

– Сначала ты, а теперь все эти книги, – не осталась в долгу миссис Льюис, чье чувство юмора было таким же тонким и острым, как у дочери.

Аделина впустила Адама, и втроем они выпили чаю, затем поднялись наверх, как делали почти каждый день на этой неделе. В комнате с книгами Аделина, скрестив ноги, садилась на пол, Адам занимал перевернутый ящик, и они рассматривали фотографии страниц каталога, сделанные Ярдли. В благоговейном молчании они перебирали содержимое пронумерованных ящиков с книгами, следя за тем, чтобы номер ящика совпадал с его содержимым в каталоге. Все неточности отмечали красной ручкой прямо на фотографиях. Пока их было совсем немного, и это было очень хорошо, учитывая спешку, с которой книги перевезли из усадьбы.

Так прошел час, и они очень удивились, когда на пороге вдруг появилась Франсес Найт. Адам поспешно поднялся с ящика, но Франсес жестом вновь пригласила его сесть.

– Скоро начнется свадебная церемония, а вы еще не готовы? Хотя… – Франсес улыбнулась Адаму, оценив его старомодный, но ладно подогнанный костюм, – вы, мистер Бервик… вы, Адам, и так отлично выглядите.

Адам покраснел – за все те годы, что он работал у нее, столь уважаемая им мисс Франсес никогда не обращалась к нему в столь игривой манере. Он был польщен тем, что весть об их родстве лишь усилила ее симпатию к нему. Впервые узнав о том, кто на самом деле его отец, он не сразу осознал, что эта чудесная женщина на самом деле приходится ему сестрой. Адам начинал понимать, что благодаря верному решению его жизнь наконец-то начинает меняться в лучшую сторону.

– Франсес, я вижу, что и вы вполне готовы к свадебному угощению, – ответила Аделина.

Франсес вскинула руки, словно в знак протеста.

– В усадьбе сейчас распоряжается Жозефина, и у нее все под контролем. Но боюсь, что мне придется сообщить вам печальные новости, причем безотлагательно.

Они насторожились, зная, что Франсес всегда говорит без прикрас.

– Да, хорошо, что вы оба сидите.

Из кармана своей пышной юбки она извлекла письмо.

– Рано утром мне принес его Эндрю Форрестер. Он получил его, как мой формальный представитель. В письме говорится о том, что Колин Нетчбулл, в судебном порядке признанный наследником имения, продал его компании «Альфа Инвестментс», занимающейся проектировкой полей для гольфа. Также меня уведомили о том, что мое проживание в коттедже без арендной платы прекращено в связи с отсутствием полномочий. Но хуже всего то, что в этом замешан жених Мими, Джек Леонард, член совета акционеров компании, и, видимо, он приложил к этому руку. Эндрю и я пришли, чтобы сказать вам об этом. Он скоро будет здесь – по пути заглянул в коттедж, чтобы сообщить обо всем жильцам.

Аделина медленно поднялась с пола, заставленного ящиками, чтобы ничего не уронить и не нарушить порядок, наведенный Эви Стоун.

– Дайте взглянуть, – она протянула руку к письму, которое сжимали пальцы мисс Франсес. – Не понимаю… но где же вы теперь будете жить?

Помрачнев, она опустилась на один из ящиков.

– А что говорит мистер Форрестер? – спросил Адам.

– Что согласно завещанию моего отца проживание в коттедже никак не связано с последующими владельцами, кроме Колина. Эндрю надеялся, что я смогу получить хотя бы право ограниченного пользования, но с учетом того, что я не жила там ни дня, в правах мне отказано на законных основаниях.

Адам и Аделина не сводили глаз с мисс Франсес – они не могли поверить в то, насколько тяжелым оказалось ее нынешнее положение.

– Проще говоря, – вздохнула она, – если бы я прожила в коттедже хоть сколько-нибудь значимое время, можно было бы оспорить решение суда.

На ее лице впервые отразилось подобие разочарованности в исходе дела.

– А я еще удивлялась тому, с какой настойчивостью мистер Нетчбулл и его юрист просили меня не переезжать в коттедж, пока не состоится свадьба.

Не в силах взглянуть ей в глаза, Адам пробормотал, уставившись в книгу:

– Это моя вина. Достаточно было одного моего слова.

Франсес дотронулась до его плеча.

– Адам, не вините себя, пожалуйста. Зато я теперь не одна – в конце концов, именно поэтому мы голосовали.

– Франсес, но это все равно ужасно! – воскликнула Аделина.

Мисс Франсес взяла письмо назад, спрятав его в кармане юбки.

– Все как-нибудь образуется. Но мне жаль наших друзей. Эви придется труднее всех – она столько работала над своим каталогом. И надо же узнать о таком именно в день свадьбы Мими…

Адам посмотрел на часы.

– Мистер Синклер будет ждать меня на станции в половине десятого. – Он поднялся с ящика, отряхнув пыль с колен.

– Я одолжила лимузин Адаму, чтобы Ярдли с шиком явился на свадьбу, – пояснила Франсес.

Адам помог встать все еще мрачной Аделине. Она долго смотрела на Франсес, прежде чем решилась заговорить:

– Что нам теперь делать? Дождаться конца церемонии, чтобы сообщить всем о случившемся? Я помню, как нервничала в день собственной свадьбы, но мой жених был просто душкой.

Франсес вздохнула.

– Мими очень умна. Я думаю, что в ее карьере сейчас настал переломный момент, и Джек Леонард подвернулся как нельзя кстати.

– Готова подписаться под каждым вашим словом, – ответила Аделина. – Все же нужно обладать недюжинной волей, чтобы сообщить ей об этом в такой день. И потом, кроме наследия Джейн Остен, что нас объединяет? Мы знакомы с ней не так уж давно.

– Может быть, – согласилась Франсес. – Но никогда не поздно сказать кому-то что-то важное.

Вдруг сзади в дверях послышался чей-то кашель, и, обернувшись, они увидели Эндрю Форрестера.

– Прошу прощения, но нам пора ехать в церковь.

Франсес обвела взглядом комнату, полную книг, среди которых она росла.

– Вам, должно быть, непросто видеть их здесь, – добавил Эндрю.

– Нет-нет, напротив, здесь их больше ценят. Любят, заботятся о них и хранят.

Адам заметил, как Эндрю смотрел на Франсес, но решил, что пора идти. Он спросил Аделину:

– Я могу подобрать вас на обратном пути и отвезти в церковь.

– Не стоит, – сердито вздохнула она. – Мне придется идти с доктором Греем и Либерти Паскаль. Помилуй бог, она же будет болтать всю дорогу.

– Думаю, доктор Грей не станет возражать, – сказала Франсес, пока они спускались по лестнице. – Так будет веселее.

– Что вы имеете в виду? – вдруг встрепенулась Аделина.

Франсес невинно улыбнулась ей.

– Бенджамин Грей слишком долго был один. Думаю, что Либерти ему подходит.

– Либерти Паскаль?! – вскричала Аделина, немало удивив их всех.

– Либерти хорошенькая, – подмигнул ей Адам.

– Даже не начинайте, – игриво толкнула его кулачком Аделина. – Всегда молчите, будто воды в рот набрали, а потом выдаете вот это?

Адам пропустил вперед Франсес и Эндрю, затем повернулся к Аделине.

– Приятной прогулки, – откланялся он, закрывая за собой дверь.

Доктор Грей и Либерти Паскаль направлялись в церковь и по пути должны были ненадолго заглянуть к Аделине Гровер. В это утро он особенно тщательно занялся своим туалетом: взъерошив волосы, спрыснул их одеколоном, купленным его женой на Джермин-стрит. Это был ее последний подарок на то Рождество. Гладко побрившись, он вылил несколько капель на ладонь и провел ею по подбородку, затем взглянул на бутылку и, вспомнив ту рождественскую ночь, ощутил странное умиротворение. Память больше не уносила его назад, в прошлое, и не лишала радости настоящего. Он вспомнил, каким был тогда, чего желал и что по-прежнему заслуживал счастья. Он свыкся с мыслью о том, что Дженни хотела, чтобы он продолжал жить, не отрекаясь от любви к ней – неугасимой, вечной. Он не жалел ни о чем. Дженни любила его так же сильно, желая ему лишь счастья и покоя.

Но только не с Либерти Паскаль.

Либерти, взяв его под руку, болтала без умолку. Как всегда, предметом ее внимания стала Аделина Гровер. Столь ярый интерес к ее личной жизни казался Грею странным и порядком досаждал ему – он избегал общения с Аделиной с той самой ночи, когда повел себя так глупо, а Либерти постоянно напоминала ему о том, чем занята молодая вдова.

– Обожаю свадьбы, – щебетала его медсестра. – Нет ничего лучше свадьбы, чтобы разжечь какой-нибудь пылкий роман! А вы как думаете, доктор?

– Не знаю. Мне здесь не до романов, да и деревня слишком мала.

– Но вы же были на свадьбе Аделины… когда же это было… в феврале прошлого года, кажется? Так печально, и ведь все это было совсем недавно. Были?

– Где? – рассеянно спросил он.

– На свадьбе Аделины и Сэмюэля, где же еще?

– Был.

Она пристально посмотрела на него. С таким же успехом можно было выжимать воду из камня.

– Наверное, там все было очень романтично. Любили друг друга с самого детства, и все такое. Хотя Аделина не так уж и проста. Мы в колледже все гадали, кто же этот мальчик, что ждет ее дома. Так говорила о нем, словно это настоящий ангел, только уж как-то все это походило на игру в одни ворота. Я его имею в виду.

Доктор Грей смотрел на нарциссы, что все еще цвели в садах домов на этой стороне улицы.

– Был у нас один профессор, – Либерти старалась говорить тише, но выходило не очень.

– Ммм?

– А может, все дело здесь в малодушии… Мы все гадали, может, Сэмюэль – это просто что-то вроде обязательства? Его же призвали на фронт, а сразу вслед за тем была помолвка.

Доктор Грей почти не слушал ее, вспоминая Аделину в белом платье, волну волос на ее плечах и маленькую корону из белых роз, оттеняющих румянец ее щек.

– На самом деле был не только этот профессор, – бубнила Либерти. – Аделина всегда питала слабость к мужчинам постарше, кидаясь на шею вдовцам и одиночкам, – сама как-то мне в колледже призналась. Сказала, что…

Она не успела договорить – доктор Грей вдруг встал как вкопанный, уставившись на нее. В его голове, как трубный глас, прозвучали слова Аделины «все эти годы вы только и делали, что отталкивали меня».

– Что вы сейчас сказали?

Либерти прикусила язык. Обычно она на пару шагов опережала его, но сегодня он неожиданно поравнялся с ней.

– Кажется, я вас совсем заболтала. Мы уже пришли! Я зайду за Аделиной, а вы оставайтесь здесь, передохните немного, ладно?

Либерти побежала вперед по садовой дорожке, а доктор дотронулся до калитки: петли были на своих местах, и все работало как надо. Все-таки Адам Бервик был здесь.

Услышав звук клаксона, он обернулся, увидев того за рулем «Роллс-Ройса» Найтов. На переднем сиденье был Ярдли Синклер.

– Доктор Грей! – вскричал Ярдли, перегнувшись через Адама, чтобы выглянуть в окно.

Доктор подошел к подъезжавшему автомобилю, чтобы поздороваться с ними, и отсалютовал шляпой.

– Как доехали? – доктор попытался перекричать затухающий гул мотора.

– Адам отлично водит, – отозвался Ярдли.

С заднего сиденья послышался какой-то странный шум, и доктор Грей увидел там пыхтевшего щенка бордер-колли.

– А это что за зверь?

– Диксон, – просиял Ярдли. – Подарок для старины Адама, чтобы не грустил.

Сегодня Адам действительно был в добром расположении духа, что не могло не радовать Грея, как его врача и друга, учитывая то, сколько бедняге пришлось пережить. Наконец-то он чувствовал себя в своей тарелке. А может быть, с приходом весны он думал о ком-то? Их деревня была крошечной, так кто же это мог быть?

– Как же я ждал выходных. Так хочется побыстрее добраться до этих книг! – сказал Ярдли.

Доктор Грей обернулся, глядя в окна Аделины.

– Все они там. Две спальни забиты ими по самую крышу.

– Очередное собрание будет в понедельник утром, до того, как мне нужно будет вернуться в Лондон, верно? – сверкал зубами Ярдли. – Может, даже найдется время для оценки книг. Свадебные уик-энды отнимают так много времени!

– Я вряд ли буду занят, – отвечал доктор, наблюдавший, как к ним по садовой дорожке идут Аделина и Либерти.

Ярдли присвистнул.

– Бенджамин, я уверен, что для вас найдется парочка развлечений помимо всех этих свадебных хлопот.

Адам вновь посигналил, Ярдли засмеялся, и лимузин покатил прочь. Доктор снял шляпу, потирая виски – от всей этой трепотни у него разболелась голова. Он не имел ни малейшего понятия о том, как пережить эту свадьбу.

До торжественной церемонии оставалось полчаса. Мими сидела у туалетного столика в одной из двух гостевых спален, которые им с Джеком вчера выделила Франсес. Она осторожно наносила макияж, скучая по дням, когда можно было просто расслабиться в кресле, пока гример делал свое дело. Но по всему остальному она не скучала. В Чотоне ей нравилось – она любила ночами сидеть у камина с Эви и Франсес в Большой Зале; любила, когда Адам катал ее на телеге; любила бродить по полям в направлении Верхнего и Нижнего Фаррингдона; любила сидеть в пабе с Ярдли и вместе с завсегдатаями смеяться над его остроумными шутками.

Джек был не в восторге от всего этого. Многое его раздражало: отдельные краны для горячей и холодной воды – он жаловался, что ему нужна просто теплая, когда обжигал руки; местная кухня – он ни дня не мог прожить без сахара и кофе; изморось вместо дождя; пессимизм, скрывавшийся под видом завуалированного сарказма. Эта особенность английского нрава была ему особенно неприятна. Энергия, самонадеянность и готовность действовать переполняли его, и ему нужен был мир, готовый к сделке с ним. Ведь он всегда пытался что-то кому-то продать.

Мими знала, что Джеку будет нелегко несколько месяцев в году жить в Англии, и потому она радовалась, что Чотон был неподалеку от Лондона – так он мог время от времени наслаждаться столичной роскошью. Они еще не сумели найти дом для аренды – в деревне, где было всего четыре сотни жителей, предложение не превышало спроса. Франсес предупредила ее, что им буквально придется подождать, пока кто-нибудь не умрет. Но Мими все же не теряла надежды, терпеливо дожидаясь, пока не освободится тот или иной домик. Тем временем Джек всерьез подумывал о покупке жилья на юге Франции, где через несколько месяцев в каннском казино должен был пройти соперничавший с венецианским фестиваль кинопремьер. Джек был уверен в том, что необходимо сделать это до того, как Канны станут очередной Меккой кинематографа, а чутье никогда его не подводило.

Постучавшись, в дверь спальни Мими заглянула Франсес.

– Мы только что пришли от Гроверов. Аделина и Адам были по колено в книгах.

– Уж я до них доберусь! Но только после медового месяца. Чур, Фанни Берни моя.

– Ну конечно. – Франсес, улыбаясь, подошла ближе и присела на край кровати. – Знаете, а ведь я когда-то почти вышла замуж.

Мими повернулась в кресле.

– Нет, вы же никогда об этом не упоминали.

– Это была своего рода тайная помолвка. О ней узнали только наши родители. Но на этом все и закончилось.

– И я знакома с женихом? – засмеялась Мими, так как вопрос был глупым.

– Вполне – это Эндрю Форрестер.

Мими отложила в сторону свою тушь «Макс Фактор».

– Вы шутите, да? Вижу, что нет. Боже, теперь все встает на свои места!

– Что именно? – полюбопытствовала Франсес.

– То, как он заботится о вас. Волнуется за вас. За наше общество, за то, что превысит свои полномочия и все мы окажемся в тюрьме, и, несмотря на все это, он сражался с этим Нетчбуллом ради вас – за каждый пункт завещания.

– Не думаю, что это как-то связано с нашим прошлым.

– Франсес, но ведь он живет согласно букве закона. Но я могу поклясться в том, что он сжег бы это завещание, если бы мог. Что помешало вам тогда?

– Это было так давно, что я не помню всех деталей. Мы были помолвлены, но отец воспротивился и заставил меня разорвать помолвку.

– Иронично, не правда ли?

– Потом он вернулся с войны, закончил учебу и стал вольно практикующим юристом. По всему Хэмпширу ходят легенды о его способностях предугадывать опасность.

– А это уже за рамками иронии.

– Поверьте, я знаю, – смиренно вздохнула Франсес.

– Значит, у вас мог появиться наследник, но ваш отец помешал вам, а затем лишил наследства оттого, что вы так и не родили ему сына. Звучит как сюжет фильма с Бэт Дэвис.

Франсес достала письмо из правого кармана юбки.

– Все же нет ничего хуже дурной свадьбы.

– Полагаю, вы правы, хотя у Шарлотты Лукас нашелся бы повод оспорить это…

Мими пощипала щеки, а затем добавила чуть-чуть румян, чтобы выглядеть максимально эффектно при свете дня – этому она научилась у гримеров.

– Мими, вы что-нибудь слышали о компании «Альфа Инвестментс Лимитед»?

– Нет, а что?

– Эндрю пришлось заглянуть в их налоговую отчетность по каким-то рабочим вопросам, и он обнаружил, что Джек в совете директоров.

Мими красила губы розовой помадой, купленной в парижском бутике «Шанель».

– Ах да, он время от времени встречается с какими-то партнерами в Шотландии. Что-то связанное с гольфом, я точно не помню. Мне скучно слушать его разговоры о гольфе.

Франсес передала письмо Мими.

– Эндрю получил его сегодня от председателя совета директоров. Они… думаю, вам лучше прочесть его.

Мими отложила помаду, причмокнув губами, и слегка промокнула их салфеткой из серебристой коробочки «Клинекс».

– Франсес, ну в самом деле, в день моей свадьбы?

Мими все же взяла письмо, встала с кресла, читая его, а затем тяжело опустилась на край кровати.

– Погодите, так получается, что вы все потеряли? И даже коттедж?

Франсес молча кивнула.

– Где же вам теперь жить? А куда нам девать все эти книги? А наш музей… и ради чего все это? Ради гольф-клуба?

В ее последних словах слышалась ярость. Она скомкала письмо.

– Боже мой, он же меня использовал… всех нас… все, чем я с ним делилась, он использовал против меня!

– Я сомневалась в том, стоит ли говорить вам об этом перед самой свадьбой. Все же бизнес есть бизнес, и, если подумать, Колин мог с легкостью продать имение кому угодно, так что Джек имеет полное право…

Не слушая ее, Мими пулей вылетела из комнаты.

Вздохнув, Франсес обвела взглядом спальню и легла на кровать. Что-то зашуршало в складках ее юбки, и она достала из левого кармана сложенный пополам лист бумаги, на котором было в спешке нацарапано ее имя. Столько лет прошло с тех пор, как она видела этот почерк! Она без промедления прочла письмо.

Дорогая Франсес,

Это письмо так запоздало, что кто-то умнее меня вряд ли бы стал отправлять его вам. Но я не в силах расстаться с прошлым. Позвольте попросить у вас прощения за те годы, когда мы не обмолвились ни словом из-за моей презренной гордыни, но более всего – за то, что я не сумел понять, как много в вас мужества и что вы – единственная в своем роде. Я обязан был сказать вам об этом.

В своей любви я был нетерпелив. Из-за подобной спешки мой путь привел меня в никуда, и на нем меня сопровождали горечь разочарований и боль утраты. Мне остается лишь надеяться, что вы мудрее и добрее, чем я, и не казните себя так, как я судил вас когда-то.

Пишу вам из гостиной коттеджа, где мы только что расстались, и это письмо найдет вас сегодня, в день свадьбы Мими. Всем сердцем я надеюсь, что оно скрепит узы нашей с вами дружбы.

Восхищающийся вами,

Эндрю.

Смущенная Франсес сложила письмо, сунув его обратно в карман. Письмо было адресовано прошлому, но ни к чему ее не обязывало, став лишь еще одним из событий, что ставили ее в тупик: неожиданное появление брата, втайне купленные у Колина книги, письмо с уведомлением о ее выселении, наконец – тяжкое бремя знания о том, что в этом замешан Джек. Франсес вдруг показалось, что с каждым ее шагом, каждым решением она запутывается все больше и больше.

Веский повод никуда не идти.

Но Франсес знала, что через несколько минут она встанет с постели, пойдет в церковь в одиночестве, сообщит гостям о том, что свадьбы не будет, и поговорит с Эндрю, собрав все свое хладнокровие.

Снова вздохнув, она позволила воспоминаниям перенести ее в детство, и еще дальше – к тем знаменитым людям, что когда-то давным-давно, много веков назад, гостили в Большой Усадьбе и спали на этой кровати, совсем как Мими Харрисон. Сам принц Уэльский приезжал сюда, когда ей было всего четыре года. За обедом он ласково ущипнул ее за щеку и попросил разрешения сесть рядом с ней – такое не забывается. Многие из тех мужчин, что приезжали сюда, замечали, как холоден и строг с ней был отец – и потому часто оказывали ей невинные знаки внимания. Все это промелькнуло в ее голове, словно она сумела взглянуть на свое прошлое сквозь волшебный хрустальный шар. «Сумеет и Мими», – подумалось ей, несмотря на звон разбившейся вазы и крики из соседней спальни.

Глава 30

Чотон, Хэмпшир.

20 апреля 1946 года.

Свадьба

Свадьбу отменили.

Почти в полдень в приходской церкви появилась Франсес, постучала по распахнутой навстречу весеннему ветерку двери и сообщила, что в связи с ужасной вестью, только что полученной из-за границы, Мими Харрисон решила, что сегодня свадьба не состоится.

Гости нехотя стали расходиться, и толпа зевак снаружи, среди которых были и жадные до сенсаций лондонские фотографы, испустила тяжкий стон.

Теперь в церкви остались лишь восемь членов общества, сидевших в первом ряду. Преподобный Пауэлл хлопотал у алтаря, не обращая на них внимания.

Эви и доктор Грей, ничего не знавшие об истинной причине случившегося, читали письмо председателя совета директоров «Альфа Инвестментс». Мими плакала на плече у Ярдли, и тушь черными разводами пятнала ее лицо. Аделина держала в руках букет невесты из ярко-розовых пионов, роз и лютиков. Адам сидел рядом с ней, а Франсес и Эндрю держались чуть поодаль.

– Франсес, я должна поблагодарить вас за вашу честность. Немногие бы отважились сказать о таком, – наконец выговорила Мими.

– Что ж, Эндрю, – раздался голос доктора Грея, – полагаю, что теперь у мисс Франсес нет надежды даже на крышу над головой.

– Я бы так не сказал, – тот как-то странно посмотрел на Франсес.

– Мы можем сделать им встречное предложение насчет коттеджа? – спросил Ярдли. – Такое, от которого они не откажутся?

– Даже если большинство попечителей проголосует «за», у нас будут проблемы с тем, что благотворительный фонд не может назначать цену выше рыночной. Мы с вами знаем, что со временем коттедж может стать бесценным, но сейчас его стоимость – всего три тысячи фунтов, а для такой компании, как «Альфа Инвестментс», это сущие крохи, – ответил Эндрю.

– Но попробовать-то можно? – спросила Эви.

– Мими, простите, я правильно понимаю, что Джек тоже входит в совет директоров этой компании? – спросил доктор Грей.

Мими выпрямилась, кивнув ему.

– Только боюсь, что теперь мне его не переубедить.

– Мими, – обратился к ней Эндрю, – вы упоминали, что Джек использовал то, что узнал от вас, чтобы заключить сделку с Колином, верно?

– Да.

– Простите, но я вынужден спросить: не владеете ли вы какой-либо информацией, компрометирующей Джека или его бизнес? Учитывая обстоятельства, было бы разумно ее использовать.

Все взгляды обратились на него – никто не мог поверить в то, что он предложил подобное.

– Эндрю Генри Форрестер! – вскричала Франсес. – Вы осмеливаетесь предложить нам…

Он поднял руку в знак тишины.

– Я ничего не предлагаю. Во всяком случае, не обществу. Мими сама решит, как ей поступить.

Он смотрел на всех, кто был сейчас здесь, и впервые в жизни решил действовать, отбросив все сомнения.

– Франсес, это касается и нас. Мой дом и мое сердце отныне в ваших руках. Вы как никто другой достойны этого.

Услышав это, леди Франсес Элизабет Найт разрыдалась на глазах у всего общества Джейн Остен.

– Франсес, не плачь, пожалуйста, – прошептал Эндрю, пытаясь найти свой платок.

Но слезы рекой текли из ее глаз. Никто из присутствующих раньше не видел ее такой беззащитной.

– Эндрю, ты же знаешь, что у меня совсем ничего не осталось, – говорила она сквозь слезы. – Знаешь лучше, чем кто-либо другой.

– Франсес, дорогая моя, для нас это было неважно почти тридцать лет назад, так разве сейчас это имеет хоть какое-то значение?

Она отерла глаза рукой и взглянула на него с нежной улыбкой.

– Ты уверен?

– Франсес, я был свидетелем того, как рушится весь твой мир, и ты справилась с этим достойнее, чем любая англичанка. Я сочту за честь, если ты станешь моей женой.

Ярдли стремглав бросился к преподобному Пауэллу – как представитель англиканской церкви, тот согласился безотлагательно провести церемонию бракосочетания.

С молчаливого одобрения Мими, Аделина сунула в дрожащие руки Франсес свадебный букет. Эви помчалась в усадьбу за Жозефиной и Шарлоттой, зная, что они не простят ей, если она не позовет их на столь долгожданное зрелище.

Франсес взглянула на Мими.

– Вы же не будете против?

– Конечно, нет, Франсес! Пусть в этот день случится хоть что-нибудь хорошее.

Получив ее благословение, Франсес Элизабет Найт позволила Эндрю Генри Форрестеру взять ее за руку и повести к алтарю.

Доктор Грей в одиночестве стоял в липовой роще, слушая, как колокола били три пополудни. Свадебная церемония завершилась, после они приступили к угощению, приготовленному Жозефиной и Шарлоттой. Затем Ярдли в сопровождении Адама отправился к Аделине, горя желанием снова увидеть книги. Изможденная Мими отдыхала у себя в спальне, Эви помогала мисс Франсес собрать вещи для медового месяца, а Эндрю отправился в Олтон, чтобы закончить кое-какие дела перед тем, как поезд увезет их с женой в Брайтон.

Доктор Грей смотрел на поля, обнесенный стеной сад на холме, на низкую изгородь, державшую овец подальше от рощи. Он вспоминал их летние прогулки с Аделиной, визиты к старику Найту, рождественскую службу, оглашение завещания, изменившее всю их жизнь. Вспомнил и похороны своей жены на церковном кладбище, и день собственной свадьбы много лет назад, и то, как мальчишкой играл в лесу с Франсес и Эндрю.

Общим у всех этих воспоминаний, значимых и не очень, было одно: все они принадлежали прошлому, были бесплотны, не оставляя следа в настоящем. Жить следовало здесь и сейчас – в этот час, в эту секунду, ведь время неумолимо шло вперед, обгоняя самую мысль об этом. Миг настоящего был призрачен и оттого так важен.

Если бы доктор Бенджамин Грей мог снова пережить хоть секунду прошлого, он все бы отдал за то, чтобы вновь ощутить прикосновение его Дженни. Ему не хватало ее нежных касаний, но еще больше – ее любви.

Он жил жалкой жизнью одинокого вдовца, отчаянно нуждавшегося в помощи. Бог знает, чего добивалась Либерти Паскаль, но говоря об Аделине Гровер, она всегда задевала его сердце. Он не мог забыть слов, сказанных ею по пути на свадьбу.

Теперь они обрели некий смысл. Он всегда чувствовал, что Аделина пыталась вновь пробудить в нем волю к жизни – еще тогда, когда они виделись куда чаще, например, когда она работала в школе – она словно бросала ему вызов. Теперь он понял, что втайне сам желал этого; тогда же он считал, что прения меж ними – лишь следствие того, как она противится системе, совету, и как вопреки всему этому учит детей.

И, наконец, он понял – по крайней мере, надеялся, – что причина крылась вовсе не в этом, а в нем самом.

Он всегда был ей небезразличен.

Он вышел из рощи и через лес направился к саду на склоне холма, словно состоявшему из двух комнат: в передней ровными рядами стояли кусты сирени, а в дальней – розы, овощные грядки и фруктовые деревья, со всех сторон окруженные стеной из красного кирпича. В каждой из трех наружных стен была дверца, и он не знал, куда они ведут. Вдруг он вспомнил, что за все эти годы ни разу не открывал ни одной из них.

Войдя в дальнюю часть сада, он увидел Аделину. Она сидела на скамеечке у задней стены, а на ее коленях лежала раскрытая книга – «Гордость и предубеждение», его рождественский подарок.

– Ну и ну! Что вы здесь делаете? – удивленно спросил он.

– А вы что здесь делаете? Играете в прятки с Либерти?

– Нет, сам с собой, – улыбнулся он, сев рядом с ней. – Что ж, все хорошо, что хорошо кончается.

– Весь сегодняшний день будто сошел со страниц Шекспира – эта нежданная размолвка и нежданная свадьба…

– Или со страниц Остен.

Она засмеялась.

– Хорошо, что хоть кто-то сегодня обрел свое счастье, после стольких лет.

– А говорят, что былого не вернуть.

– И вы этому верите?

– Нет. Больше не верю, – он взглянул на нее краешком глаза, – потому что считал, что Эндрю Форрестер – самый непреклонный из всех людей, что я знаю.

– Вы вполне можете составить ему конкуренцию, – возразила Аделина.

– Пожалуй, вы правы, – усмехнулся он.

Какое-то время они сидели в молчании, слушая пение скворцов и зябликов, прятавшихся среди древесных крон.

– Давно мы так не сидели, – наконец сказала Аделина.

– С прошлого лета, если быть точным.

Она закрыла книгу.

– Кажется, тогда мы обсуждали «Эмму».

– Точнее, тупоумие стареющих мужчин.

– Найтли не так уж стар!

– Но достаточно пожил, чтобы что-то понять, – парировал доктор Грей. – Хотя, пожалуй, дело вовсе не в возрасте. Взять хотя бы Эви. Ей всего шестнадцать лет, а у нее в блокноте – ключ ко всей классике английской литературы девятнадцатого века!

– А какой ключ нужен вам?

– От вашего сердца, – тихо ответил он, и Аделина склонилась на его плечо. Внезапно он понял, что хочет навсегда запомнить этот миг, несмотря на его скоротечность и тщетное желание удержать его; хочет, чтобы эти секунды положили начало новой жизни.

– Но оно всегда было открыто для вас. Фактически, у вас в руках был учительский журнал.

– И все равно я умудрился завалить изложение, – рассмеялся он.

Она взглянула на его красивое, но печальное лицо.

– Я действительно любила Сэмюэля.

– Я знаю, Аделина. Знаю.

Она заплакала, и он взял ее за руки.

– Никто не поймет, – сказала она.

– Для вас это важно?

– Нет.

Аделина смахнула слезы рукавом платья.

– Но это было бы важно для Сэмюэля.

– Разве можно так думать о нем? Старик Найт всю жизнь властвовал над Франсес, и посмотрите, к чему это привело. И потом, вы можете ошибаться.

Она слегка отодвинулась от Грея.

– Правды я никогда не узнаю. И это невыносимо.

– Так же, как и я никогда не узнаю, был ли у меня шанс спасти вашу дочь. Или Дженни. И многих других. Но я знаю, что сделал все, что было в моих силах. А если этого было недостаточно, винил лишь себя.

Она коснулась его щеки: ее пальцы были влажными от слез.

– Вы сами смогли с этим справиться?

– Как вы узнали?

Она поцеловала его в щеку, не смея смотреть ему в глаза.

– Совсем недавно. Мими отпустила какой-то безобидный намек, но я задумалась. И потом эта Либерти с ее ключами от вашего личного шкафа… Сперва я считала, что вы настолько разочарованы во мне и моей собственной слабости, но затем поняла, что пытаетесь не допустить, чтобы со мной случилось то же, что и с вами.

– Все позади, уверяю вас. Что еще могло заставить меня нанять мисс Паскаль, шпионку экстра-класса?

Аделина засмеялась, несмотря на слезы.

– Это станет для меня очередным испытанием. Всегда будет напоминать о себе. Я, словно Фауст, заключил сделку с дьяволом – а однажды подпустив его к своей душе, так просто от него не избавиться.

Она подвинулась ближе.

– Что же мы будем делать?

Он притянул ее к себе, усадив на колени, и зарылся лицом в ее шею, ощущая нежность ее кожи, растворяясь в ее невероятной прелести – здесь и сейчас.

– Ты когда-нибудь бывала хоть за одной из этих дверей? – спросил он наконец, оглянувшись.

Она вновь засмеялась.

– Что-то не припомню.

– Тогда надо дать Либерти Паскаль повод хорошенько потрудиться.

– Бенджамин Грей… – прошептала счастливая Аделина, и ее губы встретились с его губами.

Эпилог

Чотон, Хэмпшир.

23 марта 1947 года.

Первое ежегодное собрание общества Джейн Остен

Теперь в их обществе состояло сорок четыре человека. То были люди разного сорта – их внимание привлекло неприметное объявление в лондонских и хэмпширских газетах:

Настоящим извещаем о том, что вскоре состоится первое ежегодное собрание членов общества Джейн Остен, чьей целью является сохранение, приумножение и изучение наследия мисс Джейн Остен.

Общество Джейн Остен сотрудничает с Мемориальным фондом Джейн Остен, благотворительной организацией, основанной для развития образования в соответствии с законом о благотворительной деятельности. Благодаря нашей работе в прошедшем году и совместным усилиям нам удалось приобрести бывший дом мисс Джейн Остен для основания ее музея.

Все, кто желает присоединиться к нашему обществу, приглашаются на его первое ежегодное собрание в воскресенье, 23 марта 1947 года, в семь часов вечера, по адресу: Чотон-коттедж, Винчестер-роуд, Чотон.

Желающих набралось три дюжины, кроме того, на собрании присутствовали все восемь участников‐основателей.

Первым единогласным решением попечителей фонда было вернуть Мими Харрисон сорок тысяч фунтов стерлингов, которые она пожертвовала фонду с целью приобретения библиотеки семейства Найт. Прошлой осенью на «Сотбис» состоялась рекордная распродажа книг, длившаяся пятьдесят дней: сумма общей выручки составила четыреста тысяч фунтов, и это позволило фонду выкупить коттедж у компании «Альфа Инвестментс Лимитед» за четыре тысячи фунтов. Кроме того, единогласно было решено подарить мисс Найт, бывшей законной наследнице родового поместья, пятьдесят тысяч фунтов стерлингов за приложенные ею усилия по спасению книжного наследия Остен и коттеджа.

Мими вновь вернулась в театр: сейчас она играла Оливию в «Двенадцатой ночи», и так как воскресным вечером она была свободна, собрание решили провести именно в этот день. Она явилась со своим новым женихом, гарвардским профессором филологии, изучавшим американскую литературу – ему предоставили годичный отпуск для написания научной работы в кембриджском колледже Иисуса. Также она желала подарить обществу золотое кольцо с бирюзой, принадлежавшее мисс Остен, и два крестика, принадлежавшие Джейн и ее сестре, – теперь их считали бесценными.

Доктор Бенджамин Грей, председатель общества Джейн Остен и Мемориального фонда Джейн Остен, произнес приветственную речь. Его жена, Аделина Льюис Гровер Грей, через месяц должна была родить их первенца, и это было еще одной причиной собраться именно в этот день.

Мистер и миссис Эндрю Генри Форрестер, эсквайр, недавно переселились из Олтона в Чотон. Теперь на службе у него состояло два молодых юриста, и он мог немного отвлечься на иные дела, главным из которых был приют, открытый его женой на средства, врученные ей попечителями фонда. В приюте жили еврейские дети-сироты, лишившиеся дома и родных, замученных в фашистских концлагерях. Двух из них чета Форрестер собиралась усыновить: все документы должны были подготовить уже к концу этого месяца. Новые родители, с одобрения Эндрю, собирались дать им фамилию Найт.

Эви Стоун только что окончила весенний семестр в Кембриджском университете и вовсю трудилась над первым, апрельским выпуском студенческой газеты «Универ». Общество было весьма обеспокоено тем фактом, что существовал значительный риск побега мисс Стоун – при финансовой поддержке четы Форрестер в 1946 году она закончила школу экстерном, под руководством супруги доктора Грея. В январе 1947 года, едва ей исполнилось восемнадцать лет, она успешно сдала экзамены в Кембриджский университет – после войны число женщин в сфере образования существенно возросло, и руководство ее университета наконец-то позволило женщинам получить научную степень.

Джек Леонард на собрании не присутствовал – в США его объявили в федеральный розыск за незаконную торговлю оружием в военные годы. Кроме того, благодаря анонимно представленным сведениям Государственная комиссия по фондовому рынку и ценным бумагам начала расследование в отношении его несанкционированной торговли ценными бумагами.

Ярдли Синклер был назначен директором музея «Сотбис» именно благодаря той неслыханной распродаже библиотеки поместья Чотон-Хаус. Рост его благосостояния позволил начинающему фермеру-любителю заняться поисками домика за городом, где он бы проводил выходные.

Адам Бервик, чья мать умерла вскоре за тем, как имение в Чотоне было реконструировано для нужд гольфистов, лишился работы. Однако, по-видимому, он унаследовал значительную сумму денег, так как вместе с мистером Синклером приобрел превосходную ферму на самом краю Чотона. Весной по выходным его и Ярдли можно было видеть восседающими на старой телеге Адама, а между ними сидел их пес Диксон. Так они ехали по деревенским полям, а в небе им светило золотистое солнце с веснушками.

Историческая справка от автора

Люди и события, описанные в этой книге, являются плодами моего воображения, но не местом.

Я хотела рассказать о людях, на чью долю выпало немало страданий; о том, как их объединила любовь к чтению и в особенности к книгам Джейн Остен. Для большей свободы творчества я не стала создавать персонажей на основе реально существовавших людей, используя архивные данные переписи населения Чотона, находящиеся в свободном онлайн-доступе, чтобы не использовать фамилий его жителей. Исключение составляют фамилии Найт, Нетчбулл и Хьюгессен, но я намеренно выдумала линии родства, пути наследования и потомков этих семейств, для большего драматического эффекта.

Переосмыслив концепцию общества Джейн Остен, в качестве отправной точки для его создания мне послужило реальное событие: находка, сделанная в куче мусора у дороги, вдохновившая Дороти Дарнелл на создание настоящего Общества Джейн Остен в 1940 году и попытку выкупить старый коттедж эконома с целью открытия музея. К сожалению, война помешала этому, но в 1948 году Томас Эдвард Карпентер передал его государству в память о сыне, погибшем в бою во время Второй мировой войны. Был основан мемориальный фонд, и Дом-музей Джейн Остен зажил новой жизнью. Предметы, находящиеся там, не были куплены голливудской звездой на аукционе, но попали туда не менее невероятным образом.

До конца 1990‐х годов Чотон-Хаус оставался во владении семейства Найт, но они были вынуждены продать его компании, проектирующей поля для гольфа, из-за непомерных налогов и средств, затраченных на реставрацию. Впрочем, компания вскоре обанкротилась, и имение выкупила филантроп Сэнди Лернер, соучредительница «Сиско системс», выделившая средства на восстановление усадьбы, превратив ее в библиотеку мирового уровня и объект культурного наследия, каким мы видим его сейчас.

Если вам когда-нибудь повезет и вы посетите Чотон-Хаус, вы увидите, что особняк, его земли, сад и даже пастушья хижина выглядят в точности так, как описаны в этой книге. Я поменяла лишь расположение семейной библиотеки, переместив ее из более удаленного уголка первого этажа в помещение, соседствующее с Большой Залой, тем самым позволив некоторым персонажам встретиться друг с другом, развивая сюжетные ходы.

Список благодарностей от автора

Эта книга не смогла бы появиться на свет без попечительства моего агента, Митчелла Уотерса, всем сердцем полюбившего мой роман и созданных мной героев, не желая с ними расставаться.

Меня, как начинающего автора, порядком избаловало мое издательство, «Сент-Мартинс», где ко мне отнеслись с невероятной добротой и наставляли меня на каждом шагу. Я хотела бы выразить особенную признательность Кейт Кахла, Элис Пфайфер и Лизе Сенц, благодаря которым одним декабрьским утром в 10.10 изменилась вся моя жизнь; Мариссе Санджакомо, Дори Вайнтрауб и Брэнт Джейнуэй, благодаря которым мою книгу читают во многих странах; Майклу Сторрингсу и творческой группе за то, что они оживили моих персонажей и повествование.

При написании книги я получила неоценимую помощь энтузиастов и экспертов из литературного агентства «Кертис Браун Лимитед», особенно от Сары Перилло и Стивена Солтпитера. Мне так не хватает вашего чая и шоколадок!

Вечно буду признательна своим первым читательницам – Джессике Уоткинс, Петре Ринас и Марлене Лакчик, чьи отзывы побудили меня вновь попытать счастья после десятилетнего перерыва, а также мужу Джессики и замечательному адвокату Иэну Куперу за его советы на пути к публикации.

В профессии писателя плоды его трудов зависят не столько от него самого, сколько от его учителей, и я в долгу перед вами за всю поддержку и воодушевление, которыми вы одарили свою студентку: Ник Брюн, заслуженный профессор Дуглас Чемберс, Найджел Маршалл, Питер Скиллетер, доктор Маргарет Суэйзи, покойная Норма Стюарт и заслуженный профессор Кэмерон Толтон.

Эта книга рождалась в муках и никогда бы не появилась без поддержки, наставлений и заботы о моей семье следующих врачей: Айши Чодри, Юджина Даунара, Натана Хэмбли, Давида Шварца, Бенджамина Рэби и Джона Йейтса.

Лорел Энн Нэттресс, мировой эксперт по творчеству Джейн Остен, а также писательница, издатель и блогер, пришла в такой восторг, впервые познакомившись с моей книгой, что с тех пор самоотверженно и охотно старается, чтобы о ней узнало как можно большее количество людей. Я безмерно ей признательна.

Также я выражаю благодарность Филлис Ричардсон за помощь в выборе эпиграфа и следующим авторам и лекторам, чьи экспертные знания о наследии Джейн Остен сумели разжечь во мне огонь творчества: профессору Линн Феста, Сюзанне Фуллертон, профессору Клэр Харман, Кэролайн Найт, профессору Стивену Тардиффу, Уиту Стиллмэну, профессору Джулиетт Уэллс и Деборе Яффе.

Никаких слов не хватит, чтобы описать, как я люблю мою чудесную дочь Фиби Жозефину, что спасла меня и моего мужа в самые грозные дни. Ее мужество, чувство юмора и золотое сердце дарят мне вдохновение и мотивируют меня каждый день.

По многим причинам эта книга не была бы написана, если бы не мой муж и первый читатель, Роберт Нельсон Лик. Ни в жизни, ни в карьере писательницы мне не могло достаться лучшего спутника, который бы так любил меня и поддерживал в горе и в радости.

Наконец, я посвящаю эту книгу Джейн Остен за все, что она сделала для меня в прошлом, настоящем и сделает в будущем; за те столетия, на протяжении которых весь мир наслаждается ее романами; за ее пример всем нам – творить, невзирая на неуверенность в завтрашнем дне, болезни и отчаяние.

Примечания

1

Кодекс Хейса – этический кодекс Голливуда по производству фильмов 1930–1967 гг.

2

Уильям Уолдорф Астор – американский юрист, политик и финансист, после переезда в Англию приобрел замок в качестве семейной резиденции. С 1903 по 1908 год велась его реставрация и постройка итальянского сада, где выставлена его коллекция скульптур. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Объединенные организации обслуживания вооруженных сил – добровольческое объединение религиозных, благотворительных и иных обществ по организации досуга военнослужащих США, основанное в 1941 году и функционирующее по сей день.

4

Отто Премингер – американский кинорежиссер.

5

Старейший лондонский ресторан.

6

Эндрю Сесил Брэдли – оксфордский литературовед.

7

Метки на мебели и каминах, предохранявшие от сглаза и порчи.

Content

Натали Дженнер
Общество Джейн Остен

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Историческая справка от автора

Список благодарностей от автора

Примечания