Сара Хогл

Вы друг друга стоите

Моему мужу Маркусу и нашим четверым детям. С вами я счастлива везде.

Sarah Hogle

YOU DESERVE EACH OTHER

Copyright © 2020 by Sarah Hogle All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition published by arrangement with G.P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC.

© Осьминина А.С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Отзывы

Эта книга – безупречная порция нежности и веселья. Мастерски написанная милая комедия с неповторимым стилем и красочными персонажами. Николас! Экстаз! Мы влюблены.

– Кристина Лорен, автор книги «The Honey-Don’t List»

Смешная до слез и одновременно трогательная, одна из моих любимых книг года.

– Дженнифер Л. Арментроут, автор серии книг «Жду тебя»

Щемяще-нежная и смешная история о том, что путь к «жили долго и счастливо» редко бывает прямым и простым. Все, когда-либо состоявшие в отношениях, узнают в книге частичку себя. Эта история наполнена эмоциями, юмором и сексуальным влечением – настоящий удар по чувствам.

– Лисса Кей Адамс, автор книги «The Bromance Book Club»

Проницательный и остроумный взгляд на жизнь, показывающий, что добиться успеха в отношениях можно только трудом и что в основе романтических отношений лежит верность себе и друг другу. Я проглотила книгу за один присест. Освежающий дебют, будете читать запоем!

– Саманта Янг, автор книги «Fight or Flight»

Язвительная героиня, невероятно забавные беззлобные шутки вместе с чудаковатыми персонажами – вы будете смеяться от души.

– Мейси Эйтс, автор книги «Secrets from a Happy Marriage»

Я не могла оторваться от этой нетривиальной, проникновенной и одновременно уморительной книги! Сара Хогл – мастер комедийных диалогов, и книга прямо искрит от сексуального напряжения; я болела за Наоми и Николаса с самой первой страницы.

– Кристин Рокуэй, автор книги «How to Hack a Heartbreak»

Безумно смешная и невероятно душевная история любви. Я в полном восторге!

– Кэти Макгэрри, автор книги «Эхо между нами»

Пролог

Наверное, сегодня вечером он меня поцелует.

А если нет, я просто умру. Это наше второе свидание, мы сидим в машине на парковке кинотеатра под открытым небом, притворяясь, что смотрим фильм, а сами украдкой поглядываем друг на друга. Фильм длится чуть больше двух часов, и уже целый час и пятьдесят пять минут потрачены зря, мы так и не поцеловались. Не считайте меня совсем отчаявшейся, но, получается, я наложила столько косметики чуть ли не на треть себя, а на его рубашке ничего не останется? Если все пойдет по плану, домой он поковыляет растрепанный и так густо измазанный моим хайлайтером космического сияния, что сможет отражать свет фар. И еще неделю будет пахнуть моими феромонами, даже если насквозь протрет себя мочалкой.

На намеки я не скупилась: облизывала губы, прикусывала, просто невзначай касалась, всячески привлекая внимание, – совет, вычитанный в «Космополитене». И этот блеск для губ специально разработали в лаборатории, чтобы он магнитом притягивал губы других мужчин, действенный, как распушивший хвост павлин. Низменные инстинкты Николаса просто не смогут сопротивляться. Но блеск также притягивает и мои собственные волосы, и я постоянно чувствую чудовищный вкус лака самой сильной фиксации, от которого слезятся глаза, но иногда красота требует жертв. И кроме всего прочего, моя левая рука изящно покоится на сиденье ладонью вверх, на случай, если он захочет взять ее и никогда больше не отпускать.

Но все мои надежды начинают рушиться, когда он смотрит на меня, а потом быстро отводит взгляд. Может, он из тех, кто ездит в кинотеатры, чтобы как раз фильмы и смотреть. Или, как ни гоню я эту мысль, он просто не чувствует того же. Если так, то сладкоречивые красавцы уже, бывало, высаживали меня у дома и, как раз когда я думала, что все идет хорошо, исчезали, на прощание поцеловав в лоб.

А потом я вижу: вот он, знак, не зря я ела волосы весь вечер! Знак принял форму пустой обертки из-под мятной жвачки в держателе для стаканов. Я осторожно принюхиваюсь и – о да! – запах мятной свежести! Снова проверяю обертку, и все оказывается даже лучше – их там две! Кто просто так берет две жвачки сразу?

Боже мой, сидящий рядом мужчина так прекрасен – я почти уже верю, что сама каким-то образом заманила его сюда! В Николасе мне нравится все, каждая мелочь. Он не выжидал три дня после первого свидания, а позвонил сразу. Все сообщения написаны без ошибок и непристойных фотографий. Да я уже хочу забронировать зал для свадебной церемонии!

– Наоми? – зовет он, и я моргаю.

– А?

Он улыбается, и так очаровательно, что я тоже улыбаюсь.

– Ты здесь?

Нет, потому что любуюсь его профилем и совсем потеряла голову – ведь это самое начало… чего? Я даже не могу сказать «отношений». У нас было всего два свидания. Наоми, соберись.

– Часто выпадаешь из реальности? – предполагает он.

Я чувствую жар от вспыхнувших румянцем щек.

– Ага. Прости. Иногда люди заговаривают со мной, а я даже не слышу.

– А ты забавная, – еще шире улыбается он. – И симпатичная.

Он считает меня симпатичной? Сердце ёкает, в груди разливается тепло. Мысленно я благодарю накладные ресницы и блузку с глубоким, но все еще элегантным вырезом.

Он рассматривает меня, наклонив голову набок.

– Я говорил, что фильм закончился.

Оборачиваюсь к экрану. И правда. Понятия не имею, что там было в конце, да и сам сюжет не опишу. Кажется, что-то романтическое, но кому какая разница? Романтика в этой машине гораздо интереснее. Остальные зрители уже разъехались, оставив нас одних, и мое воображение не преминуло этим воспользоваться. Произойти может все, что угодно. Ведь здесь только мы с Николасом и…

И розовый кардиган, аккуратно сложенный на заднем сиденье, явно женский – и не мой.

У меня внутри все оборвалось, но Николас, проследив за моим взглядом, поспешил пояснить:

– Это для моей мамы.

Но окончательно я верю, когда он вытаскивает из-под кардигана открытку, в которой рядом с поздравлением написано: «Люблю тебя, мама!» В душе все ликует.

– Это так мило, – говорю я, особенно остро ощущая его близость в замкнутом пространстве машины.

Внутри трепещет рой взволнованных бабочек, на глаза постоянно попадаются обертки из-под жвачки. Фильм закончился, так чего же мы ждем?

– Спасибо, что привез меня сюда. Таких кинотеатров сейчас мало осталось. Наверное, всего пара штук на всю среднезападную часть США. – А еще сложнее найти тот, что работает круглый год. К счастью, как посетителям, решившимся на подобное безумство в январе, нам дали бесплатный обогреватель. А с парой пледов необычное зимнее свидание оказалось и вовсе на удивление уютным.

– Вообще-то в штате их восемь, – сообщил он тут же, не задумываясь. Впечатляет. – Есть хочешь? Здесь недалеко киоск, у них лучший замороженный йогурт – ты такого никогда не пробовала.

Замороженный йогурт я не очень люблю (особенно зимой), но мы еще плохо знаем друг друга, поэтому я должна быть само очарование, и если хочу добиться и третьего свидания, нужно показать, что вкус у меня непритязательный. Я просто Наоми, со мной легко и приятно погулять и уж точно приятно встречаться. Может, он поцелует меня после порции замороженного йогурта. И, возможно, расстегнет пару пуговичек на своей рубашке.

– Звучит отлично!

Но он не торопится пристегиваться и заводить машину, медлит, нажимая на кнопки радио, пока не находит жизнерадостную песню в стиле инди, You Say It Too. И я понимаю, что все это время он был таким тихим не потому, что я ему неинтересна, а потому, что он нервничал – как удивительно, ведь все это время от него исходила такая уверенность. Воздух искрит от напряжения, и от предчувствия пульс бешено выстукивает ритм: «Да! Да! Да!»

– Ты прекрасна, – серьезно говорит Николас, повернувшись ко мне. Он колеблется, прикусывает щеку изнутри, и я не могу поверить, что из нас двоих он волнуется сильнее. При его приближении сердце пропускает удар. Склонившись еще ближе, он задерживает взгляд на моих губах, приоткрыв свои, и вот – я уже не могу никого вспомнить, он затмил всех, с кем я когда-либо встречалась. Он умен, очарователен и просто совершенно идеален.

Из-за вставшего в горле комка дышать тяжело, а Николас уже касается моих волос, нежно притягивая мою голову к себе. Он наконец преодолевает последние сантиметры между нами, и во мне загораются предвкушение, изумление – будто от падающей звезды, и у этой звезды есть имя: Николас. По венам струится ощущение невероятной правильности происходящего.

Он целует меня, и я чувствую, что пропала, – именно так я себе это и представляла.

Что за волшебный, невероятный вечер.

Глава первая

Год и девять месяцев спустя

Что за отвратительный, просто чудовищный день. Дождь тарабанит по лобовому стеклу машины моего коллеги, тоже чудовищной, которая пахнет холодной картошкой фри и соснами. Леон постукивает пальцами по рулю, подавшись вперед в попытке разглядеть за окном хоть что-нибудь. Щетки стеклоочистителя работают на предельной скорости, но дождь льет так, будто кто-то разрезал небо прямо посередине и из прорехи вниз c грохотом хлынул океан.

– Еще раз спасибо, что подвез.

– Конечно, обращайся.

Я вдыхаю запах сосны; каким бы ароматизатором ни побрызгал Леон в салоне, теперь этот дух будет преследовать меня весь день. О Леоне я знаю немного, так что вполне вероятно, что в багажнике лежит труп, а освежитель с сосновым запахом просто для маскировки.

– Какой сильный ливень, – говорю я. За Брэнди пораньше приехала сестра, поэтому она помочь не смогла, а Зак сегодня был на мотоцикле, о чем, уверена, уже сто раз пожалел. Подвезти меня предложила и Мелисса, явно надеясь на мой отказ, поэтому так я и сделала. Иногда я себя ненавижу за это желание по-прежнему нравиться ей. С тех пор как я познакомила ее с другом моего жениха, который оказался тем еще бабником, она обращалась со мной очень холодно – решила, что мы с Николасом с самого начала знали, что он такой, и специально уничтожили ее веру в мужчин.

– Да, говорят, неделю не остановится.

– Не повезло детишкам на Хэллоуин.

Леон на мгновение поворачивается ко мне, но тут же вновь переводит взгляд на дорогу – или на то, что от нее осталось. Честно говоря, не представляю, как он может вести машину, потому что лично я не вижу ничегошеньки. Вокруг вообще может быть поле, а не город, я бы и не заметила. Уже самый конец октября, пять градусов тепла. На прошлой неделе я ходила в шортах. А еще за неделю до этого было так холодно, что чуть снег не пошел. Осень в Висконсине просто прелесть.

– Ты будешь раздавать сладости? – спрашивает Леон.

Вопрос скорее риторический. Я люблю сладости и детей, особенно несносных маленьких мальчишек, потому что они забавные. И осень тоже люблю. Весь месяц я пользовалась только золотисто-медными тенями, пытаясь придать векам то же сияние, как когда нежные лучи закатного солнца падают на грядку с тыквами.

В спальне на полу навалены мягкие свитера, в которых я становлюсь настоящим капитаном морей, сапоги до колена и бессчетное множество шарфов. В каждом блюде чувствуется вкус тыквы. А если я ее не ем, то нюхаю, как настоящий тыквоголик, заставив все доступные поверхности в доме свечами с запахом еды. Тыквенный пирог, яблочный пирог, тыквенная приправа, яблочная тыква.

Мой художественный вкус вызывающе, непростительно прост. Частично на него повлияла продавщица в магазине косметики, сказав, что я – сама осень, видимо, из-за моих янтарных глаз и прямых длинных волос цвета ореха пекан. Но я-то знаю, в глубине своей обожающей шапочки души, влюбленно глазеющей на опавшие листья и объедающейся тыквами, что окажись мои глаза и волосы нейтральных оттенков, я останусь простой и скучной. Такая уж ДНК.

И все же у меня нет настроения раздавать конфеты на Хэллоуин. Я даже еще дом не украсила – мое любимое осеннее занятие. Было. Скорее всего, на Хэллоуин я окажусь одна и буду в пижаме на диване смотреть дурацкие передачи, пока Николас играет в приставку в гостях у друга, или же мы придем и ляжем спать в девять, раздав разочарованным детишкам дешевые зубные щетки и зубную же шелковую нить.

– Может быть, – наконец отвечаю я, потому что меня уже ничего не волнует. Катайся я на карусели или составляй список покупок – уровень энтузиазма все равно будет одинаковым. Мысль грустная, но что расстраивает больше всего, так это что делать с этим я ничего не собираюсь.

– Если бы я жил на какой-нибудь оживленной улице, что-нибудь бы приготовил, – отвечает он. – Рядом с моим домом никто и не пройдет.

Такого понятия, как «оживленная улица», в Моррисе в принципе не существует. Городок настолько крохотный, что его с трудом на карте Висконсина разглядишь. У нас и светофоров-то всего два.

Свет фар скачет сквозь дождь, колеса разрезают реки воды, точно Моисей, заставляющий расступиться Красное море. Будь я за рулем, давно бы уже припарковалась где-нибудь и переждала грозу. Но Леону, судя по всему, вполне комфортно. Интересно, он рубит людей на кусочки и складывает их сочащиеся останки в багажник с таким же доброжелательным выражением?

Нет, Леон никогда не давал повода его в чем-либо подозревать. Сейчас мне бы следовало вежливо поинтересоваться, где он живет, или спросить о чем-то еще, но мое внимание приковано к изумрудным цифрам его электронных часов. Дома ли Николас? Господи, только бы его там не было. Наш магазин, «Барахолка», работает с десяти утра до шести вечера, кроме субботы – в этот день он открыт с одиннадцати до семи. Николас работает дантистом в клинике «Проснись и улыбнись» на главной улице Лэнгли, по которой мы сейчас и едем, и заканчивает он в шесть. Обычно я успеваю добраться домой первой, потому что он заезжает к родителям – привезти своей матери кофе, прочитать вслух какое-нибудь непонятное письмо или выполнить любые другие жалобы, о которых она громогласно нудит ему каждый божий день. Больше двадцати четырех часов без любимого сыночка – и все, сбой в системе.

Этим утром оказалось, что у меня спустило шину. Разглядывая масштабы проблемы, я вдруг вспомнила, как год назад Николас заметил, что меня нужно научить менять колеса. Оскорбленная обвинением в предполагаемом невежестве, я поставила его на место, сообщив, что вот уже несколько лет как прекрасно разбираюсь в процессе. Я современная, ответственная и самодостаточная женщина и с собственным транспортным средством справлюсь сама, никакой мужчина не нужен.

Дело в том, что на самом деле я понятия не имею, как менять колеса.

Погода с утра стояла приятная, грозы ничто не предвещало, так что я пошла пешком, что и привело меня в нынешнюю затруднительную ситуацию – в машину Леона, потому что возвращаться на своих двоих я точно не собиралась. Свитер-то кашемировый.

Моя маленькая ложь про собственные умения слегка вышла из-под контроля, когда отец Николаса, приверженец прискорбно устаревших убеждений, высказал мнение, что женщины не умеют менять в машине масло. Я тут же возразила в ответ:

– Я вас попрошу! Лично я постоянно меняю масло! – Не могла же я не вступиться за права женщин. Кто стал бы меня винить? Потом я, кажется, похвасталась, что как-то сама поставила амортизаторы и тормозные колодки и вообще никогда не обращалась к автомеханику. Николас, как мне известно, по природе подозрителен и с тех пор каждый раз, когда с моей машиной что-то случалось, пытался подловить меня. Но профессиональным механиком я «случайно» становлюсь исключительно в рабочие дни, так что в деле он меня никогда не видел. Как преступник, я тайком шмыгаю в «Автомастерскую Морриса» и плачу Дэйву наличными. Дэйв – хороший человек. Он пообещал не выдавать меня и позволил присвоить лавры за свою работу.

В таком ливне каждое здание на улице Лэнгли кажется холодным сизым пятном. Мимо нас проплывает клиника «Проснись и улыбнись» в стиле Клода Моне, и я молюсь, чтобы у Николаса не оказалось ястребиного зрения и он не смог разглядеть меня в чужом автомобиле. Если до него дойдет слух, что на машине я не поехала, он точно спросит почему, а уважительной причины у меня нет. Тогда он обнаружит, что о своих суперспособностях я все наврала, и меня настолько выведет из себя его напыщенное выражение в стиле «Я так и знал», что приступа угревой сыпи на нервной почве не избежать. Какое он, в конце концов, имеет право сомневаться в моих способностях механика? Это же сексизм, считать, что я не разберусь с негерметичными шлангами, или абразивным ремнем, или от чего еще там машины делают «дрын-дын-дын». Николас должен считать всю мою ложь правдой.

Мне хочется, чтобы Леон поторопился, даже несмотря на то, что дорога скользкая, но умирать в этой машине, пахнущей так, будто он запихал за решетку радиатора целый лес, желания нет. Пытаюсь придумать, как бы так попросить его подвергнуть свою жизнь смертельной опасности, чтобы я успела посмотреть обучающие видео на «Ютубе» до возвращения Николаса. Ради поддержания моего обмана мы можем вылететь с дороги, так стоит оно того? Да. Да, стоит. Я так долго пестовала свою ложь, а теперь она возьмет и из-за какого-то дождика с треском провалится?

Подбираю с пола пустой стаканчик из-под кофе навынос и переворачиваю.

– Значит, «Данкин Донатс»? Смотри, чтобы Брэнди не узнала.

Сестра Брэнди – хозяйка кофейни «Синий тюльпан», а сама Брэнди ее представитель в «Барахолке». Если покупаешь кофе в крупной сети, спокойной жизни не жди.

– Ох, знаю, – усмехается Леон. – Приходится скрываться, точно это постыдный секрет. Но у «Данкина» кофе вкуснее, и потом, не забывай про мою преданность имени – ничего удивительного, если у тебя с «Данкин Донатс» одна фамилия.

– Твоя фамилия Донатс? – спрашиваю я как полная идиотка, уже через долю секунды осознав очевидную ошибку.

– Моя фамилия Данкан, Наоми. – Леон бросает на меня быстрый взгляд, точно хочет сказать: «Ты серьезно?», потому что вообще-то я должна была знать, так как работаю с ним в «Барахолке» с февраля. На самом деле это не барахолка в прямом смысле, а семейный магазин. Но Леон куда воспитаннее меня, поэтому вместо этого его взгляд говорит: «В самом деле, вполне понятное предположение, как мне кажется».

Мечтаю открыть дверь и вывалиться из машины, но сдерживаюсь. Снаружи муссон, и тогда медные тени для век просто стекут по щекам. С такой ограниченной видимостью я забреду на проезжую часть, и меня кто-нибудь переедет. В газете появится мое черно-белое фото с помолвки с уведомлением, что вместо цветов семья жениха просит внести пожертвования в их благотворительный фонд «Книжные ряды», и все средства пойдут на отправку бедным школам пособий о гигиене полости рта.

На краткий миг меня охватывает смятение, потому что именно так все бы и случилось, и я ехидно думаю, что сама выбрала бы цветы.

И вот наконец, наконец мы въезжаем на нашу улицу. Я уже отстегиваю ремень безопасности, но тут вижу белый домик с моим старым добрым «Сатурном», а перед ним – золотой «Мазерати», вопиюще выделяющийся из окружающей среды.

Николас дома, будь оно проклято!

Стоит на пороге с сегодняшней почтой в руках и кожаным портфелем под мышкой, дверь открывает. Единственный раз мне понадобилось, чтобы после работы он поехал нянчиться со своей матерью, а он, как болван, приперся сразу домой. Гляжу на свой автомобильчик и тяжело вздыхаю: шина так сдулась, что всю машину перекосило. Понадобится чудо, чтобы Николас этого не заметил. «Сатурн» выглядит жалко рядом с эффектным «Мазерати», настолько чужеродно смотрящимся в Моррисе, что все знают, кому принадлежит автомобиль, со свистом проносящийся на едва загоревшийся красный свет.

В отличие от него у Леона – настоящий монстр Франкенштейна, состоящий из разных японских деталей. Бо́льшая часть корпуса – матового серо-синего цвета, кроме двери водителя (красной и проржавевшей) и багажника (белого и плохо закрывающегося), дребезжащего всю дорогу, что, видимо, объясняет мои навязчивые мысли о ком-то связанном и с кляпом во рту. Бедный Леон. Знаю, говорят, в тихом омуте черти водятся, но ко мне он всегда был очень добр и косых взглядов не заслуживает. Он все же, наверное, не Джек Потрошитель.

– Увидимся вечером, – говорит он.

Брэнди почти каждую пятницу устраивает игровую вечеринку и зовет Зака, Мелиссу, Леона и меня, с подразумевающимся постоянным приглашением для наших вторых половинок. Николас никогда не бывал ни на вечеринках Брэнди, ни на барбекю Зака, ни на загородных пикниках с мини-гольфом Мелиссы, что меня вполне устраивает. Он может заниматься своими делами с собственными друзьями, которые ему даже не нравятся, но с которыми перестать общаться не может просто потому, что заводить новых друзей в тридцать два года очень сложно.

Я подхожу к дому, когда вдруг слышу оклик Леона:

– Привет, Николас!

Николас обескураженно машет в ответ. Обычно стоит ему столкнуться с моими коллегами, они игнорируют друг друга.

– Привет?

– Придешь сегодня к Брэнди? – спрашивает Леон.

У меня вырывается смешок, потому что, конечно же, Николас не придет. Никому там он не нравится, поэтому он просто просидит всю игру с надутым и подозрительным видом, испортив мне все удовольствие. Если он придет, мои друзья (я все еще считаю Мелиссу другом, хотя она явно этого не хочет, но я все же надеюсь, что когда-нибудь она снова подобреет) могут заметить, что мы вовсе не парочка голубков в райском гнездышке, которое я старательно показывала в сторис в «Инстаграме». В каком-то смысле то, что Николас моих друзей избегает и не подходит достаточно близко, мне очень на руку, потому что они ничего не подозревают. Со стороны наши отношения вызывают зависть, в отличие от реального положения дел.

– И чего ты смеешься? – уязвленно спрашивает Николас.

– Ты никогда не ходишь на игровые вечеринки. Почему он вообще спросил? – Я кричу Леону: – Нет, он занят!

– Жалко, – отвечает Леон. – Если вдруг получится, тебе всегда рады, Николас.

– А знаешь что, – прищурившись и глядя мне прямо в глаза, протягивает Николас. – Пожалуй, я приду.

Леон жизнерадостно машет, что совсем не вяжется с моей реакцией, которую я поспешно скрываю.

– Супер! Увидимся, Наоми. – С этими словами он садится в машину и уезжает.

Такая простая фраза, «увидимся, Наоми», – а у меня мелькает странная мысль.

Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то видел меня по-настоящему? Меня, какая я на самом деле, – человека, прожившего на свете уже двадцать восемь лет и двадцать шесть из них даже не знавшего о существовании Николаса Роуза. Я медленно истекала кровью, избавляясь от того, осталось что во мне от Уэстфилд, готовясь стать Наоми Роуз. Почти миссис Роуз. Почти два года я была половинкой целого, но половинкой ли? – стал недавно спрашивать червячок сомнений внутри.

И когда кто-то по-доброму называет меня «Наоми», я ощущаю себя той прежней девочкой. На краткое время, пока машина Леона не скрывается из виду, я снова Наоми Уэстфилд.

– Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой, – обвиняюще замечает Николас.

– Что? Не смеши. Конечно, хочу.

Я одариваю его самой широкой улыбкой. Чтобы она казалась искренней, нужно, чтобы и глаза тоже улыбались. По-настоящему. Каждый раз, когда приходится так делать, я представляю, что смотрю на него в зеркало заднего вида, жму педаль газа и мчусь прочь из города и от него и никогда больше его не увижу.

Глава вторая

По телевизору идет размягчающая мозги ерунда, я сижу на диване и краем уха слушаю жалобы Николаса на друга его друга, который пару раз в месяц приходит в парк играть с ними в футбол. Он считает, что играет лучше Николаса, лучше Николаса разбирается в игре, и однажды Николас все ему выскажет. Кажется, эта история повторяется с самого нашего знакомства. Ну хотя бы он поверил в мою выдумку о прогулке до работы: я собираюсь изменить образ жизни, и теперь мое новое увлечение – ходьба. Николасу тоже стоило бы последовать моему примеру и ходить на работу, а не разрушать нашу планету вредными выбросами, усугубляющими парниковый эффект. Нет, в самом деле, ему есть чему у меня поучиться.

Я позволяю ему выпустить пар. Киваю, соглашаюсь, как милая идеальная невеста, чью роль сейчас играю, но на самом деле чувствую, что могу развалиться на куски в любой момент.

Актриса из меня хорошая, могу гордиться своим талантом. А предмет гордости Николаса – что он, как ему кажется, знает обо мне все. Постоянно всем рассказывает, что я ничего не могу от него скрыть. Прозрачная, словно воздух, и столь же содержательная в интеллектуальном плане. То, что он смотрит мне в глаза и верит, что я по уши влюблена в него, – доказательство моей потрясающей игры, и ничего он обо мне не знает, даже не догадывается.

В коэффициентном соотношении я бы сказала, что влюблена в Николаса на сорок процентов. Может, не стоит говорить «влюблена», ведь есть разница. Влюбленность – неистовство, безрассудство. Трепет. Ощущение падения. Нервная дрожь, готовящееся выпрыгнуть из груди сердце, чувство невероятной правильности происходящего – во всяком случае, так говорят. У меня этого нет. Я люблю его на сорок процентов.

Все не так плохо, как звучит, сами подумайте о ваших знакомых парах. Многие из них, если, конечно, будут откровенны, остановятся на цифре куда ниже той, чем смогут признать вслух. Правда в том, что вряд ли оба человека в одно и то же время постоянно чувствуют друг к другу стопроцентную любовь. У них может по очереди быть семьдесят пять, личный рекорд, а в остальное время – держаться на отметке в шестьдесят процентов.

Да, я жалкий циник (свежеприобретенное качество) и мечтательный романтик (всегда была), и это такое отвратительное сочетание, что сама не знаю, как себя терплю. Будь я кем-то одним, может, кивала бы и соглашалась с Николасом, сияя улыбкой, а не ныряла с головой в любимые мечты, сбегая от реальности. В сегодняшней фантазии я стою у алтаря рядом с Николасом. Священник спрашивает, знает ли кто-то причину, по которой этот брак не может состояться, и тут встает один из гостей:

– Я возражаю.

По церкви проносится общий вздох: это Джейк Павелка, одиозный участник четырнадцатого сезона шоу «Холостяк».

Но в реальной жизни Джейк Павелка не придет на мою свадьбу и не вмешается, и мы с Николасом будем обречены на совместную жизнь. В голове вспыхивает календарь, и мне делается дурно от того, как мало времени у меня осталось. От мысли, что придется сказать «я согласна», сердце пускается в сумасшедший галоп.

Внутри меня все рушится, а Николас даже не замечает.

Все нарастает как снежный ком. Только мне кажется, что это странное чувство пропало, на душе снова спокойно и все недовольство подавлено, как маятник качается в обратную сторону. Иногда ощущение возвращается перед самым сном. Или когда я еду домой с работы, или ужинаю, что означает моментальную потерю аппетита и необходимость придумывать приемлемое оправдание.

Из-за моих отговорок Николас считает, что у меня чувствительный желудок, а ПМС длится три недели. Мы часто обсуждаем количество потребляемого мной глютена, и я делаю вид, что рассматриваю возможность исключить из своего меню сахар. Вот что случается, когда ты одиннадцать месяцев встречаешься с парнем, а потом, не успев начать жить вместе и узнать человека в повседневной жизни, соглашаешься выйти за него замуж. Должна сказать, согласиться на Николаса-бойфренда и впоследствии получить Николаса-жениха было каким-то разрешенным законом надувательством. Я-то думала, что, заполучив его, я сорвала джекпот, но после вручения кольца меня низвели на Вечное Второе Место.

Когда я одна, или когда все равно что одна, потому что между мной и компьютером он выбирает второй вариант, хотя бы можно позволить мышцам лица отдохнуть от постоянных улыбок. Не нужно тратить энергию, притворяясь, что все в порядке. Но я не разрешаю себе погружаться в темные воды навязчивых мыслей слишком надолго, даже если хочу, потому что боюсь, что если выпущу своего внутреннего Моррисси и начну отрешенно таращиться в стену, размышляя, почему я так несчастна, то снова сложить и аккуратно убрать обратно в ящичек «на потом» эти мысли будет уже невозможно.

Возвращаюсь в реальность я вовремя, прямо к ключевым словам тягомотно вещавшего что-то Николаса: Стейси, запрет на хаки, датчик уровня топлива. Ага, сумел объединить три любимые жалобы в одну гневную тираду. Он ненавидит новую форменную одежду, которую пытается внедрить доктор Стейси Мутиспоу, подразумевающую исключительно черные брюки, а не его любимые, цвета хаки. Он ненавидит Стейси. Ненавидит датчик уровня топлива своей дорогущей машины, винит его (совершенно безосновательно) в том, что не показал пустой бак, как раз когда он на прошлой неделе уехал из города.

Придав лицу сочувственное выражение, я заверяю его, что хуже Стейси человека во всем мире не сыскать и что запрет на ношение хаки – дискриминация. Я верная невеста, возмущаюсь и разделяю его обиды и готова сражаться со всеми его горестями.

Интересно, как «актриса» становится своеобразным синонимом «профессиональной лгуньи».

Сейчас я постоянно обманываю нас обоих и не знаю, как остановиться. Свадьба через три месяца, и если я выложу Николасу все как на духу о своих панических приступах, он решит, что это просто нервы, что это нормально. Он опишет одним этим словом все мои переживания и вычеркнет из памяти. Никакого восторга или предвкушения свадьбы у меня нет с тех пор, как ее забрали у меня, вырвали право принимать решения прямо из рук. И собственное осознание тревожит меня. Если я не горю желанием выйти замуж, то что же я, черт побери, делаю?

Но сейчас проблема заключается не только в его настырной матери; она серьезнее, чем извечный спор о том, где провести медовый месяц или каких размеров будет торт, что меня уже не волнует, так как мне запретили заказать лимонный. «Никто не любит лимоны, Наоми». Я так долго прокручивала в голове все несправедливости, что мое медленно булькающее негодование вырвалось из кастрюли и залило Николаса целиком, не разбирая. Несмотря ни на что, я настолько заботлива, что закупориваю все негативные чувства и не делюсь с ним. Он бы все равно ничего не понял.

Если он спрашивает, что не так, и не может решить проблему парой ободряющих фраз, Николас раздражается. Еще моя мама как-то сказала, что нельзя говорить мужчинам о проблемах, которые они не могут решить, потому что они обязательно попробуют, у них не получится и их просто перемкнет.

Это мой случай? Я даже не знаю, в чем у меня проблема. Вероятно, проблема – это я сама. В Николасе много хорошего, я даже написала список в зашифрованном документе у себя в компьютере. И перечитываю его каждый раз, когда мне необходимо вспомнить, что Все В Порядке.

Хочется проглотить волшебную таблетку и почувствовать себя абсолютно счастливой. Хочется влюбленно таращиться на Николаса, пока он беспомощно ищет миски в кухонных шкафчиках. Мы живем вместе десять месяцев, а он до сих пор не знает, где что лежит.

Наши имена так романтично смотрятся вместе. Николас и Наоми Роуз. Вы когда-нибудь слышали что-нибудь милее? И детям мы дадим созвучные имена на букву «Н». Сына назовем Натаниэль. Его дедушка и бабушка к моему бессильному негодованию сократят его до «Нат». А девочку – Ноэль. Вторым именем обязательно будет Дебора, в честь миссис Роуз, потому что это же традиция, аж целого одного поколения. Сестре Николаса велели сделать то же самое, так что если мы все подчинимся, однажды появится целая династия маленьких Дебор.

Закрываю глаза и пытаюсь представить, каково это – вырасти биологической дочерью этой женщины, и картинка настолько чудовищна, что приходится стереть ее другой, счастливой, где фигурирует еще один претендент на мое сердце, Руперт Эверетт. В образе Доктора Кло из «Инспектора Гаджета» 1999 года он врывается в церковь Сент-Мэри и борется с Джейком Павелкой за право решить, кто же женится на мне. У одного из них механический протез-коготь, так что силы неравны. «Ну-ка не спешите!» – раздается еще один голос. Я поднимаю голову и вижу Кэла Хокли, непонятого героя из «Титаника», который спускается с потолка как супергерой, зажав в зубах «Сердце океана». «Это тебе, Наоми! Единственной женщине, которая его достойна». Николас, обернувшись, громко возмущается и быстренько проваливается в подвальный люк.

С заметным усилием я заставляю себя посмотреть на Николаса и попробовать почувствовать бабочек в животе. Он же ответственный. И фильмы мы любим одни и те же. Готовит хорошо. Мне нравятся эти качества в мужчине.

– Наоми, – зовет он, хлопая дверцами шкафов, – где у нас контейнеры «Таппервэр»? Я собираюсь забежать в магазин за печеньями и завтра завезти их в офис. Как думаешь, хорошо? У меня ведь выходной. Никто больше не заезжает просто так, привезти перекусить.

«Проснись и улыбнись» обычно закрыты по выходным, но раз в месяц в специально выделенную субботу несколько сотрудников приходят, и чтобы было не так обидно работать в выходной, все приносят с собой что-нибудь вкусненькое.

– Хочу, чтобы казалось, будто я сам их испек, – тем временем продолжает он. – Или они мне это потом еще тысячу раз припомнят. Стейси утверждает, будто я никогда не прилагаю дополнительных усилий. Будут ей усилия.

Тут я поступаю непростительно и в душе соглашаюсь со Стейси. Николас не пытается сделать больше, чем от него ждут, особенно в том, что касается меня. Он не подарил мне цветов на День святого Валентина, и это не страшно, потому что, видимо, цветы – это глупости. Он напомнил мне, что они же просто умрут. Так что на Валентинов день мы сидели в разных комнатах и отмечали друг друга в сопливых постах на «Фейсбуке». Нам ведь не нужно говорить друг другу ласковые слова вслух, мы же и так знаем, что такое Настоящая Любовь.

Можно потратить деньги на что-то более разумное, чем на ужасно дорогое украшение (если это украшение для меня) или растения, которые медленно загнутся через неделю и превратятся в ил (опять же, если цветы для меня). Вместо этого можно откладывать деньги на что-то получше, вроде теннисного браслета и целого сада для его матери.

На годовщину цветы мне тоже не дарили, и ничего страшного, потому что мы же знаем, что такое Настоящая Любовь, и нам не нужно ничего друг другу доказывать. Своей матери он покупает цветы после косметической омолаживающей операции, потому что она ждет этого, но я же разумный человек. Я все понимаю. И знаю, что они мне не нужны, в то время как миссис Роуз просто необходимы. Он так рад, что мы никогда не превратимся в его родителей.

На нашу годовщину мы не пошли на свидание, даже выходной не взяли, чтобы побыть вместе, и вообще никак не выделили этот день. Мы же спокойные и уравновешенные, не то что его родители. Наша любовь настолько Настоящая, что мы можем сидеть и смотреть футбол, будто ничего особенного в этой дате нет, просто еще один день. Все дни одинаковые. Все дни как наша годовщина.

На языке уже вертится ответ, но я заталкиваю его поглубже, заставляя себя подобрать другие слова.

– В шкафчике над микроволновкой.

– Спасибо. Слушай, а у тебя не получится их сегодня приготовить? Стейси сможет отличить домашние от покупных. А я не хочу слушать ее брюзжания.

Я окидываю его презрительным взглядом, которого он не видит.

– Нет. Я иду к Брэнди.

– Так и я тоже, но у нас еще куча времени, разве нет? Мне нужно заскочить в душ, а ты все равно ничего не делаешь, просто сидишь. Можешь прямо быстренько замесить тесто, на скорую руку?

– А ты не можешь сам все завтра сделать? Зачем вообще они тебе сию секунду понадобились?

Он включает духовку – хоть бы проверил, есть ли у нас все необходимые ингредиенты. Наверное, считает, что я чего-нибудь намешаю из ничего, как мышки Золушки.

– Вот еще, вставать до зари ради пары десятков печений. Легче сегодня сделать. Стейси повезло, что я вообще это делаю, – уже тише ворчит он, – ведь даже не моя смена… посмотрим, как ей самой понравится в кои-то веки поработать в субботу!

Я смотрю на Николаса, и внутри меня все кипит. Он считает, я не знаю, что он задумал. В душ он так рвется именно сейчас, только чтобы получить право не печь печенья самому, а попросить меня. Так всегда происходит: возвращаемся домой из магазина, и он сразу же делает вид, что у него срочный звонок, лишь бы покупки не разбирать.

Николас вытаскивает миски и очень заблуждается, если считает, что я потом все уберу и помою, и все это ради кого-то, кого он презирает. Стейси может давиться покупными сахарными печеньями, как и все мы. Почему вообще он решил их принести? Они же дантисты. И должны питаться сельдереем.

Я обдумываю, стоит ли попробовать убедить его остаться дома, но вспоминаю, что кто-то должен отвезти меня к Брэнди. Даже пытаться менять колесо не буду, пока он не уедет хоть на какое-то время. Его зазнаистая привычка повторять «А я же говорил» выводит меня из себя, поэтому признаться не смогу. Так что приходится быть настолько упрямой, насколько он вредный.

– Спорим, если бы ты сказал о печеньях своей маме, она бы тебе за двадцать минут приготовила, – лениво отвечаю я. – В форме больших красных сердец с твоими инициалами в глазури.

– Кстати, о маме, – откашлявшись, начинает он. – Она поговорила с портнихой о нарядах для девочек, которые понесут цветы, проверила размеры. И мы оба так радовались, просто до ужаса, что у них есть возможность нам помочь. – На этих словах я прямо чувствую, как душа сжимается, скукоживается и – пуф! – проваливается в пятки. – Все знают, что обычно за свадьбу платят родители невесты, так что нам повезло, что мама с папой так нас поддерживают.

Да, поддержка та еще. В голове возникает картинка моего свадебного платья из плотной ткани, которая белее, чем новые зубные протезы будущего свекра, А-силуэта и на размер меньше, потому что его жена хочет, чтобы я была амбициозной. Я хотела кремово-розовое, с завышенной талией, но мне возразили, что так я буду выглядеть на четвертом месяце беременности. Николас сказал матери, что мы решили подождать с близкими отношениями до свадьбы, потому что Дебора Роуз до смешного старомодна, и нам ничего не остается, кроме как сдувать с нее пылинки и лгать. Так что, когда она заявила, что я выгляжу беременной, мне страшно хотелось ответить, что будет двойня.

Тем днем я вышла из магазина свадебных платьев c психологической травмой и без гроша в кармане – мне выставили счет на три тысячи долларов. Чтобы сохранить репутацию, я настояла на покупке пополам, так что остальные три тысячи заплатила миссис Роуз. Шесть. Тысяч. Долларов. За одно платье. Меня преследуют красные заглавные буквы на пластиковом мешке, в котором томится материал на шесть тысяч долларов, готовящийся лишить меня праздничного пира, так как есть я в таком наряде точно не смогу (а ведь эту часть я ждала больше всего!): ВОЗВРАТУ НЕ ПОДЛЕЖИТ.

Также они предложили своей живущей в другом штате дочери Хезер, с которой я познакомлюсь только на свадьбе, роль главной подружки невесты. Я очень расстроилась, на что мне сообщили, что кому же, как не ей, занять это место, если она станет моей невесткой? Брэнди, моя ближайшая подруга, была абсолютно раздавлена.

Кроме этой должности на мою свадьбу Хезер получит кремово-розовое платье с завышенной талией, как и остальные подружки невесты, но не все, а только со стороны жениха.

Николас хочет, чтобы я это все проглатывала и терпела, пока меня топчут, как уже научился он, а если устрою скандал, пусть даже ради собственной защиты, ему это будет крайне неудобно. Ради сохранения мира я вытерпела столько мерзостей, что мне уже должны были выдать диплом святого. Вслух не возражаю, раздражения не показываю, но он точно его чувствует, потому что в такие дни всегда старается меня избегать. Задерживается на работе допоздна. Проводит у родителей больше времени, чем у нас дома. А когда все же приходит, то будто едва выносит мое общество, дожидаясь, когда же наконец сможет сбежать в свой кабинет и сидеть в компьютере до ночи. Мысленно я называю его «компьютер Карен», как звали компьютерную жену Планктона в «Губке Боб Квадратные Штаны».

У родителей Николаса денег – куры не клюют, и на свадьбу они уже истратили порядочно. Неважно, что говорит Николас, они это делают не потому, что хотят быть милыми, или потому, что я им нравлюсь. Я лишь инкубатор для будущих Роузов, как и любая бывшая девушка Николаса.

Шаг влево-вправо – и его родители немедленно напоминают, как же мне повезло с ними и как много им пришлось заплатить. Мне не нужно на свадьбу лучшее шампанское в стране, подошло бы и вино из пакета. Но нет, для их Никки – все только самое лучшее.

Не волнуйся, Никки. Мамочка с папочкой обо всем позаботятся. Я же знаю, что родители Наоми не могут. Мистера Уэстфилда ведь выгнали с работы, да? А миссис Уэстфилд просто школьная учительница! Как оригинально. Мистер и миссис Уэстфилд едва смогут позволить себе расходы на бензин и свои порции праздничного обеда, бедняжки. А теперь запомни, Наоми, не сутулься. И выбери какое-нибудь другое выражение, пожалуйста. Может, тебе вообще все лицо поменять. А цвет глаз возможен только такой? Точно? А каблуки ты носишь? Да не эти, как у стриптизерши. Ты же станешь одной из Роузов, дорогая. Это имя кое-что значит. Сядь ровно. Не крути кольцо. Ты же нам как дочь, мы так тебя любим. Иди к нам, сделаем семейный портрет, встань прямо за нами и втяни живот.

В общем, целый шведский стол на выбор, но все же больше всего я ненавижу то, что мистер и миссис Роуз по-прежнему называют своего сына Никки. Он даже не разрешает мне называть себя Ником. А когда они не называют его Никки и не целуют в щечки, будто ему пять лет, то обращаются только «доктор Роуз» и ксерокопируют его дипломы дантиста, которые вешают в собственном кабинете. Они замещающие дантисты и читают своим друзьям лекции о болезнях десен.

Я уже просто не могу выйти из игры. Все будут сплетничать, распространять слухи, а я буду выглядеть полной дурой, неудачницей. Потрачу тысячи долларов. Выхода нет, только глубоко вдохнуть и продолжать.

Смотрю на Николаса и понимаю, что, вообще-то, собираюсь выйти за этого человека замуж. Потому что люблю его (сорок процентов) и потому что слишком боюсь все отменить (шестьдесят процентов). Все, включая его родителей, говорили, что до алтаря мы не дойдем. А у меня столько гордости, что я скажу «я согласна», только чтобы доказать их неправоту.

– Отлично, не надо мне помогать, – обиженно пыхтит Николас, кидая на меня недовольные взгляды. Я испортила ему вечер. Восхитительно. – Я буду носиться тут как сумасшедший, уже и так на взводе, но что здесь нового?

– Молись, сестра, – бормочу я себе под нос. Он ворчит, хлопает дверцами шкафчиков, что доставляет мне странное удовольствие. В конце концов, горе любит компанию. И если мне предстоит весь вечер лелеять злобные планы, я вполне могу утянуть его в эту трясину за собой.

Глава третья

Мы останавливаемся у дома Брэнди, и Николас, разглядев на крыльце Зака, раздраженно косится на меня.

– Чудесно. Тот парень тоже здесь, – бормочет он, притворяясь, что не знает его имени. Все он знает. Но целый вечер будет делать вид, что не помнит, как кого зовут, словно они недостойны его внимания – своеобразная месть за их неприязнь.

Зак ничего не делает, просто гладит сидящего на перилах кота, но я тысячу раз жаловалась на него Николасу, что он таскает у меня еду из ланч-бокса и постоянно прогуливает смены, никого не предупредив, так что как бы меня ни тянуло спорить с каждым его словом, я смотрю на свои карты и решаю, что в этом раунде – пас.

– Как долго мы должны оставаться? – ворчит он. – А еда какая-нибудь будет? Даже перекусить не успел. И допоздна сидеть не хочу. У меня дела завтра. – Можно подумать, это я заставила его пойти.

Пытаюсь вспомнить, каково это – влюбиться, и не могу. Наверное, все слишком быстро закончилось.

Он, похоже, чувствует, что я уже теряю терпение, поэтому, когда я с силой хлопаю дверью, молчит и медленно идет за мной, засунув руки в карманы, точно его на электрический стул ведут.

Когда все наоборот, то есть во время встреч с друзьями Николаса, я так себя не веду. У меня всю жизнь круги под глазами, но каждый раз они спрашивают, не заболела ли я. Каждый. Чертов. Раз. Среди них и бывшая девушка Николаса, поэтому я знаю, что так она просто хочет насолить мне.

Зак прищуривается при виде моего хмурого спутника, недовольно бредущего по подъездной дорожке. Отпустив кота, он, глядя прямо на Николаса, подносит к губам бутылку пива и осушает ее большим глотком, сжимая горлышко одним пальцем.

– Так-так-так, – ухмыляется Зак. – Смотрите, кто почтил нас своим присутствием.

Николас старается не отвести взгляд первым, чтобы не проиграть в их каком-то мужском противостоянии, но выглядит встревоженно. Зак пропускает меня вперед – первый галантный жест за все время – и проскальзывает следом, хлопнув дверью прямо перед носом не успевшего подняться на последнюю ступеньку Николаса.

Свирепо глянув на Зака, запускаю в дом своего пострадавшего жениха, с которым в жизни так грубо не обращались. Он потом непременно позвонит своей матери и все расскажет. Зак в ответ смотрит на меня со своим фирменным непроницаемым выражением, пожимает плечами и проходит в кухню, не оборачиваясь.

Николас в эту часть моей жизни не вписывается, и мы оба это знаем. Он здесь только потому, что воспринял мой смешок как вызов, а в злопамятности он мне не уступает. Вечер потерял свою прелесть, и меня охватывает предчувствие, что все это плохо кончится.

«УЕЗЖАЙ ПРЯМО СЕЙЧАС», – пишу я Николасу. Прошло всего полчаса, а он уже пять раз ходил в ванную погладить кошку Брэнди, спрятанную подальше, чтобы у меня не начался приступ аллергии. Из-за этих его бесконечных побегов к кошке мы не можем нормально играть в «500 злобных карт», и все начинают потихоньку терять терпение. Выбравшись из своего убежища, он увлеченно прожигает меня взглядом и, засмотревшись, случайно наступает на одну из масок Брэнди, упавшую со стены. Раздается треск.

В коридоре у Брэнди развешана целая коллекция искусно вырезанных деревянных масок, изображающих морды животных – дань памяти предкам народа юпики, коренного населения Аляски. Большинство животных – те, что встречаются на Аляске: медведи, тюлени, волки. Брэнди всю жизнь мечтает переехать в юго-западную часть Аляски, откуда родом ее родители, и мы частенько просматриваем сайты недвижимости в поисках идеального домика. Но пока что она пытается привнести дух Аляски сюда, купив мебель из кедра и обустроив искусственный камин.

– Ай да молодец, – говорит Зак.

Николас краснеет, запустив руку в волосы и потирая шею.

– Прошу прощения. Что… э-э-э, что это такое? Я куплю новую.

Если Брэнди и расстроена, то виду не подает.

– Ничего страшного. Немного клея для дерева, и будет как новенькая! – Она подбирает то, что осталось от маски, и поспешно уносит в кухню.

– Я могу заплатить за новую, сколько она стоила?

– Пусть заплатит, – поддерживает Зак. – Он только на это и способен. Как, Док, неужели уже уходишь? Явился сюда, все сломал…

– Это случайность, – шиплю я в ответ, гладя Николаса по плечу. Он напрягается и отстраняется. Я вижу, что Мелисса это заметила, и снова придвигаюсь ближе.

– Ничего страшного! – щебечет Брэнди с каким-то лихорадочным выражением. – Все в порядке. Давайте играть! – Она очень серьезно относится к своим обязанностям хозяйки дома, поэтому торопится сразу сгладить все углы. Николас мог бы разбить все маски в доме, а она бы улыбнулась и извинилась, что развесила их по стенам, где каждый может на них наступить. – Всем весело? Да? Здорово!

Николас переводит взгляд с Зака на Мелиссу, которые о чем-то с ухмылкой шепчутся. Я сижу далеко и не могу разобрать слова, но Николас слышит и стискивает зубы.

Мелисса хихикает. Смотрит на начищенные туфли Николаса и снова наклоняется к Заку. Отвечает он тоже тихонько, но последние слова специально произносит четко: «Слишком старается».

– Как там твой зуб? – спрашивает Николас отнюдь не дружелюбным тоном. Как-то Зак пришел к нему с зубной болью, а узнав, что нужно удалять нерв, поднял бучу из серии: «Всем дантистам нужны только деньги!» и «Дантисты раздувают из мухи слона, чтобы облапошить страховые компании!». Кто-то в приемной записал целых шесть минут этой тирады и выложил в интернет, на страничку «Проснись и улыбнись» на сайте Yelp[1]. С тех пор они ведут себя в стиле опереточных заклятых врагов.

Зак одаривает его неискренней улыбкой:

– Прошел. – Неправда. Зак отказался снова идти к врачу и теперь на правой стороне жевать не может. – Я пошел в клинику Турпинов, всем советую.

– Слушайте, у меня идея, – вмешалась я. – Может, уже поиграем?

Мелисса вторит Заку, игнорируя меня:

– У Турпинов все гораздо профессиональнее.

– А не заносчивые коновалы.

– Давайте… – начинает бедная Брэнди. – Давайте продолжать. Все в порядке. Чей сейчас ход? – Сейчас она похожа на измученную воспитательницу в детском саду.

– Я и не против, – мило произносит Мелисса. А потом смотрит на Николаса: – У тебя что, какие-то проблемы?

Зак в восторге. Он обожает драмы и, конечно же, хочет, чтобы у кого-нибудь были проблемы.

Николас мрачнеет и больше ничего не говорит. Грозовая тучка, возникшая у меня над головой, начинает кружиться, высасывая энергию. Когда мне нужно, чтобы он был рядом, его никогда нет. А когда не нужно – тут как тут, тот самый чертенок на плече. Если он поссорится с моими друзьями, на работе меня ждет ад. Но разве его это волнует? Нет.

Мы уже играем на кухне в «Клюедо»[2], расследуя убийство, когда Николас делает следующий ход. Его изрядно потрепанное эго уже все в синяках, так что это был лишь вопрос времени.

Он поворачивается к Мелиссе, наклонив голову:

– А ты разве не встречалась с Сетом Уолшем?

Он прекрасно знает, что так и было. А также знает, что Сет изменил ей с замужней коллегой Николаса. «Проснись и улыбнись» просто рассадник скандалов.

Мелисса сердито смотрит сначала на него, потом на меня.

– Да.

– Хм-м-м. И почему, ты говорила, вы расстались?

Куда там Циклопу из «Людей Икс» до пылающей гневом Мелиссы.

– Мы расстались, – ядовито отвечает она, – потому что я как-то выходила из торгового центра и заметила машину Сета на парковке, а подойдя ближе, увидела его на заднем сиденье с другой женщиной. – Она этого не произносила, но все мы мысленно добавляем: «Прямо на толстовке Мелиссы с эмблемой университета Лоуренса».

Я хорошо помню тот день, когда она их застукала. Тогда я уже примерно три месяца работала в «Барахолке», магазинчике разнообразных находок, и подружилась с Мелиссой. Нас объединила ненависть к плей-листу Зака, который нам приходилось слушать по средам (в этот день за музыку отвечал он), а также одинаковые рубашки в клеточку и красные джинсы, которые мы специально надевали в один день.

С тех пор как мы поссорились, я ни разу не надевала эту рубашку и джинсы вместе – не хотела, чтобы она решила, что я скучаю по старым добрым временам, когда при виде меня ее еще не трясло от гнева.

«Как ты могла не знать? Лучший друг Николаса обжимается с его же коллегой! Конечно, он знал, и не стал бы скрывать от тебя. Вы наблюдали, как я выставляю себя на посмешище, и ничего мне не сказали».

Я в самом деле не знала, что Сет ей изменяет, и по-прежнему чувствую себя виноватой, что познакомила их. Николас тоже говорит, что не знал, но тут ничего гарантировать не могу.

– Сет – засранец, – отвечает Зак, бросив кубик и переставляя свою фигурку на шаг от двери в кухню. Оружием убийства оказалась веревка – единственное, что я смогла угадать, а у Зака просто врожденная способность играть в эту игру, поэтому он вообще не ошибается и выиграл два предыдущих раунда сразу же, стоило его миниатюрной фигурке полковника Мастарда войти в комнату.

Николас, согласный играть только за персонажа профессора Плама, недобро косится на Зака.

– Ты с ним даже незнаком, так что помолчи. Он мой друг.

– В таком случае это говорит не в твою пользу. – Положа руку на сердце, чувство страха у Зака отсутствует полностью и он скажет все, что о тебе думает, прямо в лицо. Сплошная нервотрепка. Но сейчас это оружие направлено не на меня, и я разрываюсь между удовольствием от противостояния и неловкостью за своего спутника, испортившего всем вечер. Забыв о своей актерской обязанности изображать стопроцентную влюбленность, я молчу, и Николас, заметив, смотрит на меня, а затем вновь поворачивается к Заку:

– И что это должно означать?

– Это означает, что ты выбираешь дерьмовых друзей, что характеризует тебя самого. – Заку нет равных.

Напротив меня Брэнди крутит в руках свою фигурку мисс Скарлет, рядом с ней Леон не сводит с меня внимательного взгляда.

– Разумеется, Мелисса все еще расстроена изменой Сета, – продолжает Зак. – Ты вполне мог бы промолчать, зная, что у нее есть все основания расстраиваться, но вместо этого бросаешься на его защиту. Раз ты сочувствуешь этому засранцу, значит, тому есть причина – ты видишь в нем себя, значит, ты тоже засранец.

В наступившей тишине можно было бы услышать опустившуюся на стену муху.

Я должна взять своего беднягу-жениха за руку. Велеть Заку заткнуться. Заявить, что мы уходим. Но меня останавливает выражение лица Николаса.

Готовясь ответить, он, поджав губы, оглядывает комнату с заметным презрением. Он считает себя успешным сыном двух состоятельных столпов этого крошечного общества, спасающим объевшееся сладостями население Морриса множеством пломб, которые он ставит направо и налево. Моих коллег он считает ничем не примечательными личинками, ползающими по дну мусорного бака. Они работают в «Барахолке», где продаются головы аллигаторов и подушки-пердушки с лицом Вупи Голдберг, мексиканские прыгающие бобы и чашки, на которых от горячей воды проступают ругательства. Когда он оценивающе смотрит на моих коллег и находит, что в них чего-то не хватает, то забывает, что я одна из них. Для Николаса это Мы против Них.

Брэнди явно встревожена. Она такая милая и жизнерадостная, что вряд ли вообще с кем-то серьезно спорила за всю свою жизнь, и присутствовать при ссоре для нее хуже всего.

– Зак, – запоздало предупреждаю я сквозь зубы.

– Давайте жить дружно, – умоляет его Брэнди. – Кто хочет еще рулетиков из пиццы? И капкейки есть. Всем всего хватает? – Она приподнимается на стуле. – Воды? Содовой?

Зак, двумя пальцами коснувшись ее плеча, сажает Брэнди обратно.

– Я само дружелюбие. Твоя очередь.

Брэнди дрожащей рукой кидает кубик, и тут Николас наконец выбирает, что бы такого бестактного сказать Заку.

– Понимаю, почему ты так взволнован. Когда нет уверенности в работе – тут любой разнервничается. В ваш магазин приходит сколько, человека три в день? Должно быть, денежные потери очень значительные. – Заку достается столь же неискренняя улыбка, как и его собственная. – У меня есть знакомый в агентстве по временному трудоустройству – позвони, когда будешь готов.

Зак, подняв брови, удивленно смотрит на меня, будто мы знаем какую-то неизвестную Николасу шутку.

– Ты же в курсе, что твоя девушка работает там же, где и я? Если магазин закроется, без работы останемся не только мы.

– Я много получаю. Наоми работа не нужна.

Внутри меня все пышет гневом, я точно маленькое злое солнце.

– Магазин в полном порядке, – заявляю я, что на самом деле наглая ложь. «Барахолка» на последнем издыхании. А ведь ей уже целая вечность, еще с тех пор, как мистер и миссис Ховард поженились в семидесятых годах. Одно время магазин был жутко популярен, потому что продавались там не только подарки-розыгрыши, но и всякие диковинки. Раньше к нам специально приезжали издалека. А стоило появиться «Амазону» и «Ибэю», как оказалось, что больше не нужно сворачивать с пути только ради причудливых модных безделушек. Один клик – и тебе их доставят до самой двери.

Мистер и миссис Ховард знают, что соревноваться с онлайн-магазинами они не могут, поэтому наши рабочие часы неуклонно сокращались, и в конце концов им пришлось продать их любимую фигуру Гомера Симпсона в виде Элвиса Пресли, который приветствовал покупателей с 1997 года. Они так добросердечны, что даже думать не хотят о сокращении штата, хотя сейчас с «Барахолкой» вполне можно управляться вдвоем, а не впятером.

Там едва есть чем заняться, и мы все мечтаем получить больше часов. Фраза «последним пришел, первым ушел» преследует меня, точно Дух будущих Святок.

– Магазин на грани краха, – небрежно отмахивается Николас. – Но тебя, Наоми, это никак не коснется. У тебя все будет хорошо.

– Что значит «никак не коснется»? – задушенно пискнув, спрашивает Брэнди. – Наоми любит «Барахолку»!

Николас на это никак не реагирует, только аккуратненько складывает свои карточки в стопку, постучав ими об стол. Это последняя капля.

– Если «Барахолка» закроется, я смогу спросить Ховардов, возьмут ли они меня к себе в закусочную. – Мистер и миссис Ховард также управляют домом с привидениями в Тенмуте и закусочной с необычной едой на тему фильмов ужасов (называется «Съеденный заживо»).

Все взгляды устремляются на меня. На виске Николаса пульсирует жилка.

– А разве это не далеко отсюда?

Очень удачно, что ход теперь мой, и я могу одновременно кинуть кубик и драматично произнести:

– Два часа.

– Ты будешь добираться до работы два часа. В закусочную, – ничего не выражающим тоном произносит он. – А потом еще два часа обратно, каждый день.

– Хм-м-м… – Я делаю вид, что размышляю. – Если переехать в Тенмут, дорога займет всего пять минут. Можно даже на велосипеде.

Ко мне приковано внимание всей комнаты, и это изумительно. Мелькнувшая искорка прошлой Наоми Уэстфилд сдула пыль, накопившуюся за десять месяцев. Во всяком случае, мне кажется, что это она. Мы так давно не оказывались с Наоми в одной комнате, что я не уверена, смогу ли узнать ее, даже столкнись мы на улице.

Моя миниатюрная миссис Уайт теперь в библиотеке рядом с мистером Грином, фигуркой Леона, собирается обвинить одного из игроков в убийстве. У нее есть веревка, и я прикидываю, кого можно на ней повесить.

Мой взгляд падает на маленького напыщенного паршивца, околачивающегося в бильярдной.

Бинго! Профессор Плам.

Профессор Плам – исключительно лицемерное воплощение того, кто советует детям держаться подальше от сладостей, а сам каждую ночь конфеты по кровати разбрасывает, что они аж через край сыпятся. Он злодей, сбежавший из «Сладкой страны», другой настольной игры. Воришка, забравший у меня всю радость, и будущий отец моих детей. Сейчас я люблю его на двадцать процентов.

Голос Николаса источает арктический холод:

– Моя жизнь здесь. Я не собираюсь переезжать в Тенмут и отказываться от своей жизни ради того, чтобы ты, Наоми, подавала жареный сыр дальнобойщикам.

Когда он называет меня Наоми, то определенно имеет в виду «миссис Николас Роуз». Бриллиант на левой руке давит слишком сильно, нарушая кровообращение. Двадцать процентов падают до десяти, антирекорд, запустивший сирены самосохранения. Они крутятся, мигая красным: «Тревога! Тревога!»

– Я хочу выдвинуть обвинение, – произношу я в тот самый момент, когда он заявляет этим своим ровным властным тоном: «Думаю, пора закругляться». Но после моего обвинения игра может закончиться, так что он замолкает в ожидании моего хода.

– Обвиняю… – тяну я, просто в пику ему. Он ненавидит, когда я делаю большие паузы в предложении.

Николас наклоняется вперед.

Беру его фигурку и переношу в библиотеку. Ему бы там понравилось, там он смог бы забить все полки книгами о том, как чистить зубы вращательными движениями, а не из стороны в сторону.

– Профессора Плама.

Брэнди хватает ртом воздух. Мелисса лихорадочно строчит в блокноте ходы игры, в глазах Зака мерцают злорадные искорки. Николас выглядит просто недовольным. А Леон, вдруг замечаю я, улыбается. Слегка, но, когда наши взгляды пересекаются, в его глазах читается явный интерес.

«Так вот где ты была», – будто бы говорят его глаза.

Я дерзко продолжаю, громко проговаривая слова:

– Я обвиняю профессора Плама в убийстве! Он совершил его в библиотеке, как чертов заносчивый умник, и в качестве оружия использовал подсвечник. – То, что это не подсвечник, я знаю наверняка, потому что карточка убийцы у меня, но все равно не могу удержаться: – Самое глупое орудие убийства из всех.

Николас будто бы целую вечность не отводит от меня внимательного взгляда, и вполне вероятно, что мы расстанемся прямо сейчас, над настольной игрой, и в таком случае выбраться из грядущего кошмара будет непросто. Его мать неожиданно наткнется на золотую жилу – шутка ли, получить обратно все депозиты. А уж возможность позвонить владельцам малого бизнеса и провопить, что лучше бы им не выставлять ей счет за ледяную скульптуру из роз, станет прямо вишенкой на торте этого года.

– Что ж, продолжай. – Он дергает подбородком, указывая в центр доски, не разрывая зрительного контакта, и я понимаю, что засмотрелась на цвет глаз Николаса, который почему-то считала серым. Так близко, горящие вызовом, они всех цветов радуги.

Не обратив внимания на мое озарение, он пристально разглядывает меня, и его глаза из бледно-серебристых становятся травянисто-зелеными, точно кольцо – определитель настроения.

– Показывай карточки.

Как можно медленнее я театрально опускаю их на стол, привыкая к прошлой Наоми. Ему ужасно хочется сбросить с доски своего профессора Плама и скрестить руки на груди, но он пытается держаться в рамках приличия. Страдающие от фобий люди и так к дантистам не очень относятся, поэтому он просто не может допустить еще больше негативных отзывов, пусть и от недостойных его внимания сотрудников «Барахолки».

Взглянув на карточки, я недовольно шиплю, и Зак понимающе кивает.

Миссис Уайт, в кухне, при помощи веревки.

– Ну, кто бы мог подумать! Похоже, убийца – я, – радостно сообщаю я всем. – Даже не догадывалась, что во мне есть что-то такое.

Николас недоверчиво косится на меня. Думаю, сегодня ночью он глаз не сомкнет.

А хуже всего в сегодняшнем вечере то, как быстро Николас о нем забыл.

Мы снова дома, и я все еще злюсь, а он – нет. Просто печет печенья, пообещал сам вымыть всю посуду, и теперь мне некуда направить свой гнев, потому что он Выше Этого, то есть он победил.

Предлагает мне даже облизать силиконовую лопатку, но я отказываюсь – может, это уловка, попытка убийства при помощи сальмонеллы. Тогда он небрежно целует меня в волосы и отстраняется, улыбаясь так, будто я невинный ребенок.

Он знает, что сейчас я спорить с ним не могу, потому что если начать ворошить прошлое, это будет выглядеть мелочно, так что я остаюсь на своем уже протертом месте на диване (с краю справа), где просидела тысячи часов, делая вид, что смотрю телевизор, что слушаю Николаса и что я счастлива.

Пока он стоит ко мне спиной, я быстро делаю фотографию и выкладываю в «Инстаграм» в розовом фильтре. Ставлю в подписи три сердечка и пишу: «Вечер настольных игр с любимым! Лучшее завершение отличного дня. Ни с кем другим я бы его провести и не захотела», добавляю смайлики-поцелуйчики и хештеги #ЖивемЖизнь #ЗамужЗаЛучшегоДруга #ПоцелуйЛюбвиОтРоуза.

«Поцелуй любви от Роуза» – наш свадебный хештег, и если набрать его в Pinterest, выпадет миллион картинок букетов, оформления стола и свадебных платьев, которые мне очень нравятся, но покупать их запретили. С первым ответом («божечки, какие вы милые») в кровь начинает поступать дофамин, но после ответа Зака («ржунимагу, ну да, конечно») воздушное плюшевое чувство превращается в скрежет металла. Его комментарий я удаляю.

В том, что я до сих пор не вырвалась из этого хаоса – только моя вина, и я это знаю. Человека трусливее меня еще поискать. Мой отказ отступить – медвежья услуга нам обоим. Будь у Николаса хоть половина мозга, он бы тоже хотел отменить свадьбу, так что, может, мы оба застряли в патовой ситуации и ждем, кто же выйдет из игры первым.

Он не уступит, и вот почему: его мать капала ему на мозги, требуя жениться и подарить ей внуков, чтобы она могла их рассортировать на любимчиков и всех остальных, в зависимости от того, чью внешность унаследует наше несчастное потомство. Если Николас сейчас сбежит с тонущего корабля, Дебора снова начнет его пилить, заставляя родить детей из яйцеклетки ее старой подруги по теннису, Эбигейл, которая умерла год назад и из каких-то безбожных помышлений оставила свои яйцеклетки семье Роуз.

Спрыгнуть с корабля не смогу и я. Все это время кричать о своем счастье и идеальных отношениях и тут вдруг сбежать – они решат, что я обманщица и все подстроила.

Кроме того, миссис Роуз не раз намекала, что, если я отступлю, она пришлет мне счет за свои хлопоты. Если я брошу ее сына, она наверняка потащит меня в какой-нибудь суд малых исков, требуя возместить ей деньги за хрустальные подсвечники от Сваровски, выполненные эксклюзивно для нее с буквой «Р» (индивидуально заказывать пришлось все, чтобы «Р» была везде), которые даже выбрали без меня. Сбережений у меня не так много, но те, что есть, я буду защищать зубами и когтями.

– Мама все никак не может успокоиться насчет добрачного соглашения, – говорит из другой комнаты Николас. Может, мы так и провели здесь весь вечер, а поездку к Брэнди мне нарисовало собственное воображение? Я сижу на том же месте, уставившись в ту же точку, а в желудке ворочается та же смутная тревога – третий невидимый участник наших бесед, неизменно появляющийся, стоит заговорить о свадьбе.

– Я сказал ей, ни за что, – продолжает он, когда я не отвечаю. – Они с папой такого не заключали, почему мы должны? И потом, можно подумать, ты от меня уйдешь.

Николасу нравится хвалить себя за отказ от добрачного соглашения. И, судя по тому, что он постоянно поднимает эту тему, все время об этом думает. Ждет от меня реакции, похвалы – какой он молодец, но я не отвечаю.

– Прическа Мэнди просто ужасна, – замечает Николас, впившись в меня взглядом. – Эта челка. Жуть.

Он знает, что ее зовут Брэнди. Я упоминаю о ней как минимум раз в день. У меня уже дым из ушей идет, и не только из-за этого: когда мы с Николасом встретились, у меня тоже была челка. Он постоянно твердит, какой я была хорошенькой, как он влюбился с первого взгляда, и в то же время стоит ему увидеть женщину с челкой – непременно скажет, как сильно эту прическу ненавидит.

– Ей она идет, – выступаю я в защиту подруги. И это правда. У Брэнди короткая стрижка, челку она сделала отдельными прядками и очень аккуратно. Вообще у нее прическа всегда на высшем уровне. В этом месяце, к примеру, для своих экспериментов с цветами она выбрала черный и гранатовый оттенки. Сочетание завораживающее, а уж когда она выходит на солнце – можно сразу рекламу снимать. Макияж тоже всегда безупречен, и на моей памяти только она способна сочетать подводку цвета электрик с оранжевыми тенями для глаз с эффектом омбре и пурпурной помадой.

Он тихонько насвистывает какой-то простенький мотивчик. Будто говоря: «Как скажешь».

Реальность ускользает от меня так незаметно, что я уже почти не замечаю комнаты вокруг. Мысленно кликаю на текстовый файл на компьютере, список позитивных качеств Николаса, проглядываю каждую выученную наизусть строчку. Уже не впечатляет: возможно, я так часто перечитывала их, что перестала воспринимать.

Николас всегда держит мне зонт и следит, чтобы я не промокла. Когда мы паркуемся в дождь, подвигает машину, чтобы я с пассажирского сиденья вылезла не на топкий газон, а на тротуар. Все мои заказы в ресторанах он запоминает и, пока я в дамской комнате, заказывает у официанта именно то, что нужно.

У него густые, красиво растрепанные волосы шоколадного оттенка, и куда бы мы ни пошли, женщины поглядывают на него с явным интересом. Он говорит, что мои глаза цвета шампанского и что именно по этой причине оно стало его любимым напитком с самой нашей встречи; а когда он улыбается мне, по венам начинает бежать что-то восхитительно шипучее, с лопающимися пузырьками.

Николас любит собак. Не настолько, чтобы завести, но достаточно, чтобы, когда я наклоняюсь погладить чью-то чужую собаку, со смешком сказать:

– Даже не думай.

Он не смотрит наши любимые сериалы тайком, без меня. А если по радио пускают песню, которую он терпеть не может, то не бросается переключать, а сначала спрашивает, нравится ли она мне. И те носки с пуделями, которые я в шутку подарила ему на наше первое свидание, он носит до сих пор.

Может, это мелочи или совершенно обычные вещи, которые я должна воспринимать как данность, но я цепляюсь за них, как за спасательный круг.

Мне нравится это в мужчине. Но самого мужчину я не люблю.

И сейчас, сидя в нашем общем доме под звук с каждым днем все громче тикающих стрелок, отмеряющих последние часы до свадьбы, я ощущаю это всем сердцем. Таймер Судного дня. Мы с ним вместе – это же будет катастрофа, но стоит только подумать, как ее предотвратить, у меня язык скатывается в трубочку, а руки-ноги немеют. Я не могу заговорить. Не могу сама положить этому конец.

Если у него есть похожий список обо мне, уверена, он гораздо короче. Понятия не имею, что я сейчас привношу в наши отношения кроме того, что не подпускаю к нему яйцеклетки мертвой Эбигейл.

Мысли об этом только растравляют рану, расширяя ее, усугубляя, потому что я все отчетливее вижу масштабы своего мучительного беспокойства, глубину недовольства. Это лечение и пытка одновременно. Что-то не так, чего-то не хватает. Внутри все сжимается.

У меня нет права ощущать себя настолько несчастной, ну почему Николас не ведет себя просто ужасно? Тогда у меня появилось бы оправдание уйти. Я фантазирую о том, как застукаю его с сотрудницей его клиники на заднем сиденье машины на парковке у торгового центра.

Он считает, что у нас идеальные отношения, – во всяком случае, на словах. И я тоже так говорю. Он рассказывает всем, что я замечательная. Думает, что я его обожаю. Мы единственные, кто знает, что такое Настоящая Любовь.

– Что хочешь сегодня на ужин? – спрашиваю я так, будто люблю его. Это требует недюжинных усилий, а я уже вымотана до предела.

– Выбирай ты.

– Тако с курицей.

– А я думал, что-нибудь из китайской кухни, стир-фрай, – отвечает он, и я знаю, что это нечестно, но мои десять процентов падают до девяти. На этом этапе игры потерять очки легче легкого. Если сегодня он даже дышать будет слишком громко во сне, то проснется с минус пятьюдесятью. Вести такой подсчет отвратительно. Я отвратительная. Хуже наших отношений, кажется, со мной ничего не случалось, но если смотреть на них в позитивном настроении, все не так уж и плохо, и возвращаются сомнения.

Как я влюбилась в Николаса? Как мы вообще встретились? Ничего хорошего я уже не помню, потому что все это затмила моя нынешняя сильная неприязнь. Может, мы познакомились в интернете? Или когда меня выбрали королевой выпускного вечера? А может, мы оба быстро шли по улице и, завернув за угол, врезались друг в друга, как в фильме, тогда еще бумаги разлетелись по всей дороге вместе со стаканчиками кофе навынос и моей громко бряцающей сумкой. Единственное, что я знаю, так это что пару месяцев назад я очнулась от глубокого сна и обнаружила, что помолвлена с мужчиной, которого едва выношу.

– Милая, – зовет он. Обычно так он меня называет в день зарплаты, или когда выигрывает его любимая команда, или когда он что-то натворит и подлизывается. – Забыл сказать, мама сегодня встречалась с флористом и попросила передать тебе, что поменяла дельфиниумы на гвоздики или что-то такое, – он неопределенно машет рукой. – Ты, наверное, лучше знаешь. Женщинам вид цветов важнее.

– А ты не думаешь, что мне захотелось бы поучаствовать в выборе цветов для нашей свадьбы? – отвечаю я. – А тебе самому? Разве тебе право голоса не нужно?

Николас непонимающе моргает. В глазах прячется какое-то чувство, я пытаюсь разобрать какое, но он наклоняет голову под другим углом, и оно исчезает.

– Все уже решено. Она выбрала гвоздики, раз ты возражала против роз, причем настолько категорично, что даже смешно. Или ты думаешь, что еще не поздно все изменить? Подумай хорошенько, Наоми. Ты хочешь от чего-нибудь отказаться?

– И что ты хочешь этим сказать?

– А ты как думаешь, что я хочу сказать?

Прищурившись, я смотрю на него.

– Ты предлагаешь, чтобы я отказалась от гвоздик, хотя сам только что прямым текстом сказал, что их уже заказали?

– Может, я говорил вовсе не о гвоздиках.

Я резко выпрямляюсь и выдерживаю его взгляд, вновь замечая то чувство в глазах. И тогда я понимаю.

Он делает все, чтобы я сорвалась в пропасть, подсовывая под удерживающий меня канат острые камни.

– Да?

Николас дергает плечом.

– Мы можем поговорить о чем угодно. Что скажешь, Наоми? Тебя что-то беспокоит?

Он терпеливо ждет ответа, но я могу только молча таращиться на него. Разум несется со скоростью миллиарда километров в час, перепрыгивая от прозрения к прозрению. Не могу поверить, что была такой слепой.

Все это время я думала, что за ниточки дергает миссис Роуз, но это был Николас, он использовал суперсилу своей матери скрести по нервам, точно ногтями по грифельной доске, чтобы довести меня до такого состояния, когда я сама отменю свадьбу. Это я буду чокнутой бывшей, разорвавшей помолвку, причиной и виной заоблачных трат на предсвадебные вечеринки и саму пышную свадьбу. Все будут жалеть его из-за того, что ему пришлось пережить, бедному, брошенному у алтаря.

Так и вижу его, говорящего с высоко вздернутым подбородком: «Я просто хотел, чтобы она была счастлива». Целый сад Роузов испустит умиленный вздох, удивляясь, как в такой чудовищной ситуации можно так владеть собой – и ангел бы не смог! А он сморщится, вспомнит, как когда-то на дороге его подрезал грузовик, и выдавит скупую слезу.

На один миг я вижу всю ситуацию его глазами. Если все это отменю я, он будет притворяться страдающим мучеником как минимум год. Целый год Дебора не будет ездить ему по ушам, требуя внуков, потому что «рана еще слишком свежа». Все вокруг в лепешку разобьются, чтобы угодить ему.

А если помолвку разорвет он, то ангелом с крылышками окажусь я. Никто не станет меня винить, никто не назовет обманщицей, а посочувствует. Они будут повторять: «Как он мог тебя отпустить?» и «Если тебе нужно будет с кем-то поговорить, я рядом».

Когда ты строишь жизнь с кем-то, множество кирпичиков крепятся вокруг твоего партнера, как и его кирпичики – вокруг тебя, и тогда это уже целое единое здание, если уйдет один, под угрозой окажетесь оба. У нас общие сберегательные и накопительные счета. Телефоны подключены к одному тарифному плану. Оба наших имени указаны в договоре аренды, что приводит нас к выводу, что тот, кто сбежит, будет выплачивать неустойку. Его родители столько средств вложили в меня, вылепливая подходящую для миссис Роуз форму. У нас обоих есть обязательства, долгосрочные планы. Нельзя просто вырезать Николаса из моей жизни и уплыть в закат, потому что узелков слишком много.

Да. Я наконец смотрю на него и, выглянув из клубящейся над головой тучи негодования, замечаю, что у него есть такая же своя. Какой он проницательный. Уже какое-то время знал, что я чувствую. Как оказалось, не такая я хорошая актриса.

Проценты нашей любви с грохотом падают до нуля, сотрясая здание. Кафель и мебель проваливаются в змеящийся по полу глубокий разлом, достающий до самого центра Земли, разделяющий кухню и гостиную, его и меня. Перед нами развернулась вся правда, без прикрас, но я, как всегда, не сразу сообразила, потому что все это время отказывалась видеть ее, пытаясь дать своим внутренним страхам какое-то разумное объяснение. Я была настолько занята собой и своими попытками спрятать истину, что даже не замечала, какие ходы в этой игре уже успел сделать он.

Моя помолвка с Николасом Роузом – игра в «кто первым струсит».

Глава четвертая

Впервые этим утром я просыпаюсь с осознанием, что меня втянули в битву характеров и я чудовищно отстаю. Николас сколь угодно долго мог в свое удовольствие рассматривать фронт боевых действий, пока я боролась вслепую, точно персонаж видеоигры, застрявший в глюке. Он неспешно прогуливался туда-сюда, сложив руки за спиной, мастерски зарывая мины. И эту битву выиграет, как и все остальное. Я вспоминаю его золотистый «Мазерати» и мой «Сатурн» у одного бордюра.

Сев на кровати и со стоном обнаружив прилипшую к руке полурастаявшую конфету из его пачки «Скитлз», я почти готова сдаться; на коже остался цветной след, точно чешуя русалки. Николас сегодня не работает, но, видимо, забросив в офис свои дурацкие печенья, поехал куда-то еще – может, косички маме заплетать. Он вообще ест эти драже или просто разбрасывает по постели, чтобы вывести меня из себя?

Соблазн собрать вещи и уехать прямо сейчас очень велик, но в таком случае я сыграю ему на руку. Если кто и заплатит Деборе за три сотни эксклюзивных бокалов под шампанское с гравировкой из «Н&Н», это будет Николас, из чувства вины, сразу как только расстанется со мной. А я заложу свое кольцо с помолвки и отправлюсь в свадебное путешествие сама с собой, отпраздновать. У меня будет расставательное путешествие.

Я размышляю о том, как бы заставить его сдаться первым, к примеру отказаться от секса, но, сказать по правде, сомневаюсь, что это его обеспокоит. С прошлого раза прошло больше двух месяцев, и то он не очень-то и стремился. Если бы не дополнительный бонус в виде нечастых и более коротких женских дней, противозачаточные можно было бы не принимать вообще.

Может, завести фальшивый профиль в соцсетях и подловить его? Когда он поймается на удочку, я смогу указать на дело рук своих и с полным правом рассердиться. Хлопнув дверью, я умчусь прочь из дома. Его мать ударится в слезы. А я этот момент сфотографирую и повешу фото в рамочку.

За все последующее винить я буду «Скитлз».

Промаршировав в ванну с ножницами, я вытягиваю прядь волос надо лбом и тут же отрезаю, пока не передумала. Отражение смотрит на меня широко распахнутыми безумными глазами, и мне это нравится. Мне нравится Наоми, которая может творить такое и не париться. Николас не любит челки? Замечательно! А мне не нравится Николас.

Что-то свежеотстриженная челка слегка кривовата. Щелкаю ножницами, выравнивая пряди. В итоге перебарщиваю и поправляю снова, и то, что остается под конец, совсем не похоже на милую прическу Брэнди.

– Вот блин, – бормочу я.

Получилось даже хуже, чем у экономной мамочки, которая в салоне делает только собственную стрижку, а ребенку обрезает волосы по кромке надетой на голову миски. Мои волосы выглядят так, будто я слишком близко наклонилась к шредеру. И слоев челки у меня почему-то получилось два. Если попробовать выровнять их еще, останется голый скальп с клочками чего-то там.

Минуту я стою в пустом доме, размышляя и прислушиваясь к шуршащим по вчерашним лужам шинам, прикидывая, как сильно Николас меня обгоняет, за сколько ходов я смогу его догнать. Выглянув наружу, замечаю подозрительное изменение: спущенная шина снова выглядит нормально. Либо кто-то поменял ее за меня, либо я вообще всю проблему выдумала. В данный момент последний вариант кажется вероятнее.

В раковине обнаруживается грязная посуда, и я почти восхищена этим дьявольским штрихом. Одно дело просто не помыть посуду. Добровольно пообещать помыть, а потом бросить как есть – уже враждебный акт.

Хотя свой кофейник прополоскал, потому что больше им никто не пользуется. Вот и еще доказательство, что он это специально. Я ставлю кофейник обратно в раковину и поливаю кленовым сиропом. Потом оставляю ему сообщение на доске для заметок, пишу, что не могу дождаться, когда же выйду за него замуж. Называю его «Никки», чего никогда не делала раньше, и, поборов судороги, еще два переплетенных сердечка добавляю.

Посмотрим, что ты на это скажешь.

Затем с довольной ухмылкой ввинчиваюсь в шкаф и вылезаю оттуда в самой антиниколасовской одежде, какую только смогла найти: толстовке с капюшоном, украшенной эмблемой футбольной команды «Питсбург Стилерз» – она осталась еще от моего бывшего, и я пару месяцев назад нашла ее в ящике. Кажется, тогда Николас заметил, что раз я ничего не понимаю в спорте, то нет смысла ее держать, что и заставило меня запихать ее подальше, на дождливую погоду. Толстовка уже сама по себе неприличный жест, но, чтобы усилить оскорбительный эффект, я натягиваю легинсы, которые он считает позорными из-за их возраста, общей потертости и дырки размером с монету на ягодице. Мы с этими легинсами через многое вместе прошли. Расставания. Плохие свидания. Тот момент, когда Тайра Бэнкс наорала на Тиффани в шоу «Топ-модель по-американски». Или когда родители или брат с сестрой отменяли запланированную поездку ко мне, постоянно и независимо от обстоятельств, хотя с удовольствием находили время съездить во Флориду, посмотреть гонки серийных автомобилей. Эти легинсы – как вкусная еда, которой заедаешь печали, и я не собираюсь их ни на что менять.

Завершаю образ я макияжем, который его мать назвала бы «неподобающим» или «непозволительным». Губы получились цвета свежей крови, привлекая внимание похлеще, чем сам Бабадук. Карандаш для глаз лег толстым черным слоем, заехав далеко за пределы век, которые блестят от теней аж до бровей, как у участниц конкурса красоты. Этого мне показалось недостаточно, и я добавила тонны румян и искусственного загара, пока лицо не стало неотличимым от маски на Марди Гра. Перешагнув границы «неподобающего», я со скоростью пушечного ядра приземлилась в область худших кошмаров Деборы. Теперь я выгляжу точь-в-точь как первая жена ее мужа, пресловутая Магнолия Роуз.

Устроив себе бурные овации и послав воздушный поцелуй Магнолии, моей героине, которую я обожаю за решение остаться миссис Роуз даже после развода, хотя их с Гарольдом брак продлился всего год и ни к чему не привел. Сейчас она живет в Ки-Ларго во Флориде с мужем под номером пять, который на двадцать лет младше ее и приходится племянником изобретателю зефирных цыплят. В птичьем дворике размером с мою спальню у нее живет пятнадцать попугаев, и все названы в честь убийц из сериала «Закон и порядок». А знаю я обо всем этом потому, что она добавила меня в друзья на «Фейсбуке», возможно, чтобы подколоть Дебору, которая дважды пыталась засудить Магнолию и потребовать возместить моральный ущерб за то, что та «погубила Гарольда». Когда я вырасту, хочу стать Магнолией Роуз.

Николас весь изведется, думая, ради кого я сделала такой макияж, пока у него не разовьется язва. Мое отражение в зеркале запрокидывает голову назад и смеется так сильно, будто сейчас лопнет и разлетится на сотни демонят.

Вчера меня не отпускала апатия и хотелось только лежать, упиваясь собственным горем, а сегодня переполняет кипучая энергия. Теперь, когда у меня есть план, все изменилось.

Наша свадьба назначена на двадцать шестое января, так что у меня есть три месяца на то, чтобы вымотать Николаса до состояния безжизненного манекена. Возьму из приюта десять собак и превращу кабинет Николаса в свою Собачью Комнату. Здорово, если получится избежать мороки с почтовой службой из-за смены адреса или поисками кабеля в каком-нибудь непонятном месте, что уже, наверное, запланировал Николас. Да уж, фигово быть им. С хозяином дома мы заключили отличную сделку, и арендная плата достаточно низкая, так что я смогу остаться здесь даже несмотря на крошечную зарплату в «Барахолке». С текущей экономической ситуацией другую работу найти я вряд ли смогу, и пригодится любая помощь.

Мысленно я вижу его насмешливое лицо, как он вчера сказал: «Магазин на грани краха», и желудок неприятно сжимается. Он ошибается. Моей работе ничего не угрожает, и все у меня будет хорошо. Если кто и потеряет работу, так это он. У первого светофора открылась новая стоматологическая клиника, «Семейная стоматология Турпинов», и они принимают страховки от стольких поставщиков, что доктор Стейси Мутиспоу назвала это «нелепым».

У меня медицинской страховки нет, но, может, и стоит заплатить из своего кармана просто ради того, чтобы Николас увидел, как я иду к конкурентам. Эти варианты развития событий я проигрываю в голове, пока отчищаю форму для запекания от его вегетарианской пасты.

Чтобы еще больше поднабраться храбрости для следующего шага, слушаю три гневных трека Эминема, а потом набираю номер, прописанный у меня в контактах как «666». Я никогда по нему не звонила. Телефон пытается спасти меня, неожиданно выключившись и перезагрузившись, но теперь меня уже ничто не остановит. Николас впереди по меньшей мере на сотню ходов. Меня окружают необнаружимые взрывающиеся устройства, а он там резвится себе на лугу и нюхает цветочки, ничего не боясь. Я так часто попадалась на его удочку, что уже не знаю, какие пакости так и задумывались, а какие получились спонтанно. А знаю ли я его вообще? Но уж точно знаю его мамашу.

– Слушаю? – говорит в трубке голос миссис Роуз.

– Дебора! – крутясь в кресле Николаса, я подпускаю в голос побольше сахара и меда. Я устроилась в его кабинете, чего он так не любит, потому что для Звонков Маме ему нужно уединение. Этим двоим стоило бы открыть мотель.

– Наоми? – неуверенно уточняет голос. Третий слог моего имени едва слышен, она наверняка тыкает в экран, проверить звонящего, убедиться, что это не слуховая галлюцинация.

– Надеюсь, вы не заняты, – широко улыбаясь, продолжаю я. Как-никак, утро субботы, а у Деборы в календаре больше мероприятий, чем у президента, и конечно же я чему-то мешаю. – Хотела поговорить об изменениях в цветочном оформлении, которые вы сделали без моего согласия.

Даже не сомневаюсь, что сопротивления в этом вопросе она не ожидала, но пришла в себя быстро. А голос такой успокаивающий, мягкий, как когда она напоминает Гарольду выпить рыбий жир:

– Надеюсь, ты не против, дорогая. У флориста не было другого окна в расписании, и я не хотела тебя беспокоить. Я же знаю, как ты занята в… ох, не могу вспомнить, куда ты ходишь целыми днями. «Свалка», так называется, да?

– Да, – радостно отвечаю я. – «Свалка». – А как же, зарываюсь под груды мусора, как суслик. – Вы мне, кстати, так и не прислали телефон нового флориста, когда сменили его в третий или четвертый раз. Он у вас под рукой? Я бы хотела кое-что подправить.

– Подправить? – пораженно повторяет она. – Уверена, сейчас уже слишком поздно. Все уже давно решено и обговорено.

– Дебора, – смеюсь я. Дебора, Дебора, Дебора… – Вы же только вчера были в магазине! Уверена, они выслушают невесту. То есть меня. Невеста – я, – тут я подкручиваю свои злодейские усы. Никогда все во мне так не восставало против этого слова. К алтарю я попаду, только если они потащат туда мое бесчувственное тело, а какой-нибудь чревовещательнице придется имитировать мой голос, повторяя положенные клятвы. – Цветы, которые вы выбрали, просто не в моем вкусе.

– Для дельфиниумов уже не сезон. Гвоздики будут смотреться чудесно на январской свадьбе.

– Гвоздики – это прошлый век. – Мой внутренний голос практически кричит, что Дебора с Гарольдом выбрали для собственной свадьбы именно их. – Я думаю…

Мое бесцветное отражение крутится в застекленной фотографии на столе Николаса. На ней ему шесть, и в руке он держит рыбку. Солнечника. Улыбается так широко, что от глаз остались одни щелочки, чуб заметнее, чем сейчас, и двух передних зубов нет. Его мать стоит рядом, вцепившись ему в плечо ногтями арбузного цвета. В голове немедленно появляется картинка, как она так же стоит на нашей свадьбе и шепчет ему на ухо.

– Магнолии, – заканчиваю я.

На моих бабадуковских губах булькает пена, голова кружится. Уже очень долгое время я не испытывала ничего, столь похожего на восторг. И за этим ощущением я пойду хоть прямиком в ад.

Она молчит, и я проверяю, не оборвалась ли связь.

– Деб? – зову я, прикусывая костяшки пальцев, чтобы не рассмеяться.

– Не думаю, что Никки согласится с этим выбором, – наконец выдавливает она.

– Никки сказал, что его все устраивает. – Я отталкиваюсь и снова кружусь на стуле, прижав колени к груди. Какое роскошное сиденье из кожи, невероятно удобное, будто лежишь в горячей ванне. А мой компьютерный стул на пару сантиметров ниже, чем нужно, и из дерева. Я нашла его на распродаже, для удобства пристроив комковатую подушку, но различия просто возмутительные. Теперь это кресло мое.

– Кроме того, – добавляю я, – это же моя свадьба, так? И мне положено все, что я захочу.

– Это и свадьба Никки тоже.

Да какое Николасу дело? Он еще не меньше трех раз женится. Вот будет мне шестьдесят, так я точно наткнусь на него, уже маскирующего лысину, с висящей на нем девчонкой лет двадцати с чем-то, потому что мужчины ужасны и им все сходит с рук.

– Ну, вы же знаете, как говорят, – весело отвечаю я. – Жена довольна – и жизнь привольна! Он сделает все, чтобы я была счастлива. У него был хороший пример, ведь ваш муж так добр с вами.

Я никогда, даже вежливо, не сопротивлялась приказам Деборы. Проще просто позволить ей делать то, что она хочет. Поэтому для нее это совершенно новый опыт и, видимо, для всего ее книжного клуба, прислушивающегося к разговору. Она сидит напротив мэра и всей женской организации, пытаясь удержать приклеенную улыбку, при этом мысленно пытаясь меня задушить. Ее привычка включать громкую связь, чтобы вместе со всеми присутствующими посмеяться над собеседником, наконец-то вернулась бумерангом.

– Так какой номер, Деб? – тороплю я, скрестив ноги на рабочем столе Николаса. Куча лежавших там папок теперь веером раскинулась на полу, точно флеш-рояль.

– Эм. Да. Сейчас посмотрю, – тянет она. Фальшивый номер она дать мне не может, но и настоящий – тоже. Это не блеф, и я совершенно точно закажу миллиард магнолий для украшения церкви Сент-Мэри. Только представьте лицо Гарольда, когда он увидит счет.

Дебора пытается выиграть время, листая органайзер, и я слышу, как она скрипит зубами. Все это время я молчу, пока она наконец не заговаривает, выплевывая каждую цифру.

– Спасибо! – чирикаю я. – И раз уж вы начали, не дадите мне номер кондитерской заодно? Знаю, что вначале я предлагала Друри-Лейн в Хэттерстоне, но, полагаю, вы выбрали какую-то другую? Верно? Не сомневаюсь, вам виднее. Так или иначе, их телефон мне тоже нужен, пожалуйста.

– И в чем же необходимость, моя дорогая? – голос Деборы так и сочится ядом. – Я уже обо всем позаботилась.

– И я вам благодарна. Вы отлично помогли! Просто отлично. Вложили столько времени и средств. Почему бы мне не облегчить вам задачу? Вы заслужили отдых, наслаждайтесь своими лучшими годами. Они так быстро проходят. Я просто внесу пару правок там и тут, а вы ни о чем не беспокойтесь, Деб.

– Но…

– Все, что вам нужно сделать, – прийти на свадьбу. Я хочу, чтобы вы хорошо провели время. А ведь если бегать и все организовывать, толком и не отдохнешь! – Если я повышу голос еще на пару октав, он превратится в свист.

– Не думаю, что Никки…

– Номер, Деб? – обрываю ее я. – Спасибо большое.

Никто никогда не смел сокращать ее имя до «Деб», и я от души воспользовалась незаслуженной привилегией, чуть ли не капая пеной на свою любимую толстовку.

Дебора злобно диктует номер кондитерской, и каждая отрывистая цифра – часть зашифрованного послания: «Если он не будет ванильным с шоколадом, тебе конец». Что наводит меня на мысль изменить украшение торта и вместо изысканных цветочных лепестков и фигурок жениха и невесты поставить другие: Николаса заменим на Человека-паука, куплю в магазине «Все за доллар», а меня будет изображать полуистаявшая свеча с пластиковыми глазами. Это увидят все, кого Дебора знает и любит. А когда Николас будет резать торт, пластиковый глаз выскочит и покатится по торту как предзнаменование. Я улыбнусь кроваво-красными губами и не отведу от него взгляда, пока он не возненавидит цвет шампанского и при виде меня у него не начнет кровь стынуть в жилах.

– Спаси-и-и-ибо! – весело щебечу я. – Деб, вы – лучшая!

– Надеюсь, Никки со всем согласен, – мрачно отзывается она.

– Даже не беспокойтесь. Нашим Никки я сама займусь. А вскоре и его новая теща будет с него пылинки сдувать. Это так мило, он на днях сказал мне, что после свадьбы будет называть ее «мамой»! Маме это о-о-очень понравится.

Из телефона высовывается призрачная рука и хватает меня за горло.

– Как славно, – скрипя зубами, выдает Дебора.

– Скажите, здорово! Мы едем к ней на День благодарения. И на Рождество. Семья важнее всего, вы же понимаете.

Дебора ошеломлена, но она профессионал. На следующих словах я тут же вспоминаю, что «Искусство быть сволочью» она освоила еще до моего рождения.

– Конечно, я согласна. Но на вашем месте изменила бы планы, потому что на День благодарения я собиралась выписать вам чек на оплату кейтеринга, а на Рождество запланирована очередная примерка платья, придет моя швея. Если тебя не будет, кто знает, что может случиться? Я бы чувствовала себя у алтаря просто чудовищно в платье, которое даже застегнуться до конца не может.

Мысленно я представляю, как главное украшение, усыпанные драгоценностями канделябры в приемном зале, растворяются в тумане. Заменю их на конфетти из фольги и пластиковыми голубями за десять центов. Все подумают, что элегантная миссис Роуз в этом ее «Луи Вюиттоне» и «Марке Джейкобсе» сама их выбрала, недоумевая, почему интерьер напоминает День святого Валентина в доме престарелых. Еще сплетни пустят, что она подала заявление о банкротстве.

Я выдавливаю смешок.

– Да, просто катастрофа! Повезло, что у меня длинная вуаль. – Последние несколько минут я настоящая паинька, поэтому не могу удержаться и добавляю: – Увидимся в воскресенье на ужине, Ди.

После это я отключаюсь, любуясь своими неровно обрезанными ногтями. Делаю еще поворот на стуле. В этот раз мина взрывается на поле Николаса.

Наступает воскресенье, и Николас не может поверить, что я не отказалась от своей обожаемой толстовки ради ужина с его родителями. Даже бормочет что-то себе под нос, и я прожигаю его взглядом. Я преданный фанат «Стилерз». Они моя любимая футбольная команда, и я за них умру.

Он все еще злится из-за магнолий. Миссис Роуз, рыдая в море промокших платочков, наябедничала на меня, и ему пришлось утешать ее, пообещав оставить гвоздики и отстоять честь семьи.

«Просто позорище», – будто говорит его раздосадованное выражение, но я-то знаю, что на самом деле хмурится он из-за осколков шрапнели в ноге. Теперь я целеустремленный солдат и вооружена до зубов. В качестве оружия – его ничего не подозревающая мать: весь день она звонила ему без остановки, требуя утешения и поддержки, и с каждым телефонным звонком я видела, как в нем что-то умирает.

– Не могу поверить, – произносит он.

– А я могу. – Мой голос звучит радостнее, чем его, хотя обычно в этот момент он натягивает улыбку милого-доброго мальчика, и я мысленно напоминаю себе, что грубые замечания его семьи не должны меня трогать.

Мы едем проведать Дебберони и Гарри. Они поселились в отдаленном и почти-элитном районе Морриса, шишка на ровном месте, прямо как они любят. Там, куда пустили бы кого угодно, они не живут. Работу по саду у них выполняет «мужчина», а готовит «женщина». Называть их по именам, считают мистер и миссис Роуз, слишком много чести. Они так задирают нос, что, когда я приехала в первый раз, рассчитывала вместо дверных ограничителей увидеть слитки золота. Можно подумать, Гарольд был госсекретарем, а не инвестиционным банкиром.

Сзади раздается шорох пластиковой обертки, и, подозрительно оглянувшись, я вижу букет цветов на заднем сиденье. На один злосчастный миг глупое сердце подпрыгивает в груди, и мне чудится, что они для меня, но потом понимаю.

Конечно же. Розы.

– Ух ты, спасибо за цветы. Ты такой милый, – не могу удержаться я.

– Э-э… – Его щеки слегка розовеют. – Вообще-то, они для мамы.

– А какой повод? У нее день рождения?

День рождения у нее в январе, как и у Николаса. Он подарил ей беговую дорожку, которую она выбрала себе из каталога, а помимо этого с гордостью вручил официальный документ с подтверждением, что в честь нее назвали звезду.

– Нет. Цветы… просто так.

Меня не должно это задевать, но разум не подчиняется приказам. Из этого мужчины жених так себе. Представьте, каким он будет мужем.

– Было бы здорово, если бы ты обращался со мной как со своей мамой, – говорю я лобовому стеклу, потому что сказать это ему в лицо у меня храбрости не хватает. Повторяю фразу про себя, и у меня глаза на лоб лезут. «Озера и реки за четыреста. А теперь давай вопросы из области “Не думал, что я это скажу” за двести, Алекс».

– Ты хочешь, чтобы я дарил тебе что-то только потому, что чувствую себя обязанным, а не потому, что хочу?

– Да, – подумав, отвечаю я. – Хоть в этом случае я бы цветы получала. А если ждать, пока ты захочешь их подарить, больше, чем сейчас, их так и не станет. То есть больше нуля.

– Господи, Наоми! – возмущается он. – Ты же сто лет назад сказала, что не хочешь цветов. Что они тебе не нужны.

– Ну я же не это имела в виду! Конечно же я хочу цветы. А какая девушка не хочет? Не могу дождаться, когда у меня уже наконец будет взрослый сын. Хоть он подарит.

Я прямо чувствую, как от его взгляда обугливается одежда.

– Если бы я сказал тебе, что чего-то не хочу, ты бы что, все равно мне это купила?

– А тебе-то цветы зачем? – повернувшись к нему, удивляюсь я.

От его смеха меня пробирает холодом.

– Да, действительно, как тебе могло прийти в голову что-нибудь мне подарить? Что-нибудь на память, в знак любви? Конечно, ты об этом не думаешь.

Неправда, я постоянно ему что-то дарю. Терпение. Это же подарок. Я дарю ему чудо спасения, потому что не бросаюсь на него и не трясу как грушу за то, что он настоял провести мой день рождения с его друзьями и угостил их куриными крылышками и жареным сыром. За то, что остался работать допоздна на День независимости, когда я хотела пойти в аквапарк, но при этом успел купить своей матери огромный огненный шар. Это он-то, любитель нудных монологов о практичности подарков! Если завтра галактика взорвется, моей последней мыслью будет: «Ха-ха, вот и все, твоя дурацкая звезда тю-тю!»

– И как долго ты себя накручиваешь? – требовательно спрашивает он.

Целую вечность.

– Ничего я не накручиваю. Я в порядке.

– Ну конечно. – Еще один безрадостный смешок. – Злишься, что я не дарю подарков. А сама игнорируешь меня дома, уставившись в телевизор. Сидишь, точно кукла на полке. Дуешься, когда мы ездим к моим родителям, но твоя-то семья живет далеко, и я изо всех сил стараюсь, чтобы тебе здесь не было одиноко. Удивительно, что нас вообще еще приглашают, потому что, сказать по правде, все это время ты сидишь, спрятавшись в свой кокон. Стоит нам переступить порог – и все, из тебя слова не вытащишь, – качает головой он. – С таким же успехом я мог бы приезжать один.

Эти слова меня огорошивают, он не должен был знать, как я злюсь про себя из-за этих обедов. С моей точки зрения, я всем видом демонстрировала счастье и радость. Если все это время он о моем притворстве знал, почему не сказал раньше?

Остаток пути до Платановой аллеи я представляю, что мой следующий жених будет полной противоположностью Николаса. Художник с длинными светлыми волосами как у хиппи и бородой. Энтони, но сам он имя свое пишет как Тони и обожает карамельные шипучки. И он определенно сирота.

Мы уже подъезжаем, впереди ждут два совершенно точно жутких часа. Не могу даже вспомнить, когда нам с Николасом было хорошо друг с другом, вдвоем. Мы натягиваем свои «публичные» улыбки, и он обегает машину по кругу, напомнив об еще одной своей подкупающей черте: когда он не топает специально, доказывая свою точку зрения, в его движениях есть что-то завораживающе плавное. Пронзив меня взглядом сквозь стекло, он вместо моей двери открывает заднюю, хватает букет роз и один идет к крыльцу. А я плетусь сзади, как бродячая собака, и жалею, что в отличие от нее не могу лаять и рычать. К облицовочному кирпичу на стене прибита дощечка с изречением Шекспира: «Роза всегда пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». В оригинале «всегда» быть не должно. Как-то я специально проверила, для верности, но так и не сказала мистеру и миссис Роуз – еще не хватало, чтобы они заказали новую, без ошибок. При виде этой цитаты с ошибкой меня так и переполняет злорадство.

Я вспоминаю, как стояла на пороге в первый раз, нервничающая, полная оптимизма и надежд, что мне удастся легко вписаться в их мир, что они будут считать меня членом семьи. Николас тогда обнял меня и поцеловал в щеку, широко улыбаясь. «Они полюбят тебя», – пообещал он.

Дверь открывается. Дебора скалится в неискренней улыбке, и я борюсь с искушением засунуть два пальца в горло прямо здесь.

Мы с Николасом в последний раз со взаимной ненавистью переглядываемся, а потом беремся за руки. Он сжимает мою ладонь. Я жму в ответ сильнее, но в итоге пальцы болят у меня же.

Глава пятая

Логово Роузов пахнет как заросший пылью постапокалиптический магазин «Все для ванны и тела» со шлейфовыми нотками лака для волос. Этот запах меня всегда обескураживал, так как найти собственно пыль мне ни разу не удалось. Каждая комната битком набита роскошью – попытка воссоздать французские замки со стульями времен Людовика XV в надежде, что пятен на розовом ковре посетитель не заметит. Если вам меньше двадцати, ходить вы должны босиком. В «приемной» стоит один-единственный телевизор в доме, реликт семидесятых годов, который никогда не включают и чья единственная цель существования – отражать шок на лицах гостей оттого, что кто-то еще держит в доме такое ископаемое.

Стоит переступить порог, как тебя покрывалом окутывает тишина, будто на месте преступления из романов Агаты Кристи, заставляя понижать голос, что отвечающий за человеческие эмоции процессор миссис Роуз трактует как восхищение.

Это ее ода канувшему в Лету «Позолоченному веку», когда дети подавляли все мысли и эмоции, только чтобы облегчить жизнь своим охочим до вина родителям.

Вишневое дерево, плотная ткань, дамаст с рисунками цвета оникса на угольно-черном. Бурбон (тысяча долларов за бутылку) с запечатанной пробкой, хрустальные конфетные вазы, пустые. Витые золоченые рамы, пепельницы восемнадцатого века из серии смотрим-но-не-трогаем под стеклом с подсветкой. Музей истории Роузов, на которую всем наплевать, кроме сморщенных старичков Роузов, выросших здесь, и, возможно, меня, непрошеного невзрачного сорняка, если все же придется выйти замуж и остаться в этом бедламе.

Ленточки Николаса из списка отличников средней школы висят в рамке сразу напротив входа в столовую. Все доказательства, что у Роузов есть еще и дочь, тщательно уничтожены везде, кроме одной комнаты, которую они называют «малой гостиной». Там стоит большое фортепьяно, полчище фарфоровых кошек и портрет Хезер c последнего курса. На заднем плане видны лазерные лучи, а на самой Хезер – подтяжки c черными резинками. Ее мать иногда говорит о ней так, словно она умерла. Николас рассказал мне, что его сестра диджей, ставит электронную танцевальную музыку, и уже за одно это она стала моим любимым членом этой семьи.

– Наоми! Дорогая! Как я рада тебя видеть, – восклицает Дебора и наклоняется ко мне, поцеловать воздух сначала у одной щеки, потом у другой. Этому ледяному выражению лица и умению говорить гадости исподтишка она научилась у своей свекрови (по-настоящему устрашающая личность, с которой я виделась лишь раз до того, как дьявол позвал ее домой).

Честно, эта женщина понятия не имеет, где она находится. А живем мы – с ума сойти! – в Моррисе. Половина населения покрыта шерстью и питается ягодами из леса.

Первая личная встреча с Деборой была травмирующим опытом. Она постоянно строчила в «Бофор Газетт» такое количество жалоб на жизнь в целом, что они выделили ей колонку советов под названием «Дорогая Дебора», где она с тех пор выжимает из себя жемчужины мудрости для верных читателей по всей стране. Мне-то известно, что все «жемчужины» Деборы – только бижутерия, потому что она ни разу не решала проблемы сама, а всегда бросалась за помощью к Николасу.

Фотографии, которая прилагается к ее разглагольствованиям, не меньше пятнадцати лет. У нее та же короткая прическа из аккуратно уложенных отдельных прядей, только мелирование стало заметнее, а кожа вокруг глаз натянулась, хотя сами они, похоже, уменьшились вполовину. Серьги она носит такие тяжелые, что мочки вытянулись, достигнув длины в пять сантиметров.

Она сжимает мое лицо мягкими прохладными ладонями. Сомневаюсь, что в ней течет кровь. Иногда ее лицо слегка розовеет, но это только потому, что ее слишком долго держали на зарядке и разъем перегрелся.

– Господь всемогущий, Наоми, ты отрезала волосы! И прямо перед свадьбой! О чем, скажи на милость, ты думала? Какой мастер тебя обслуживал, я добьюсь, что ее уволят!

Я ерошу свою ужасающе короткую челку, а Николас прячет усмешку, довольный, что все оскорбления вместо него мне выскажет его мать.

– Это такой стиль. Как у Амели. – Все, с этого момента буду ссылаться на Амели в качестве оправдания своей халтуры. Буду приводить ее в сравнение, когда только смогу.

Дебора выглядит так, будто во рту у нее целый рой пчел.

– При твоей форме лица челка тебе совершенно не идет. Хотя, уверена, ты это уже поняла и записалась на процедуру наращивания волос. – И, не дожидаясь подтверждения, торопится продолжить изучение моей внешности – как и всегда при наших встречах. – Ты вообще вся выглядишь из рук вон плохо, дорогая. Такая выцветшая и распухшая. Ты нездорова?

– Да! – радостно соглашаюсь я и обнимаю ее, чего никогда не делала раньше (вы только посмотрите, сколько новых развлечений!), чувствуя, как шевелятся и хрустят кости под строгой одеждой. Ключица выпирает так сильно, будто ее скелет закопали недостаточно глубоко.

Она дергается, вырываясь, покрытая моими воображаемыми микробами.

– Наоми шутит, – жалобно встревает Николас. – В машине она говорила, что чувствует себя хорошо.

Дебора хлопает себя по груди, будто ощутив учащение сердцебиения, и ведет нас в гостиную, похвастаться новой вешалкой (из гигантской секвойи за тысячу двести долларов) и выслушать комплименты. Я чувствую запах еды и предвкушение бесплатного ужина – единственное, почему я до сих пор не проткнула себя этой вешалкой.

Когда миссис Роуз встает проверить «женщину» на кухне, я вытаскиваю телефон и начинаю стучать по клавиатуре, громко бормоча под нос: «Саше». «Картины-каракули. Зловещие фарфоровые фигурки крестьянских детишек за работой».

Николас подозрительно косится на меня.

– Ты что делаешь?

– Записываю, что нам нужно купить, чтобы ты чувствовал себя как дома. Ты ведь обожаешь это место, никогда не хочешь уезжать, так что хочу воссоздать эту магию. – И я снова утыкаюсь в телефон: – Букеты, подаренные любимыми. Хм-м-м, придется где-то найти каких-нибудь любимых.

Он указывает на предыдущий букет «просто так», уже завядший, недельной давности.

– Такие ты хочешь? – с сарказмом шепчет он. – Уродливый веник за сорок долларов? Или, – он указывает на безвкусную изумрудную брошь в витрине, – может, это? Сделает ли бесполезное украшение тебя счастливой, любимая моя?

Если я услышу от него еще одно «бесполезно», то затолкаю в багажник его самого.

– А ты возьми и укради ее, и мы посмотрим.

Он поджимает губы, а у меня внутри все поет от осознания того, что я вывела его из себя. Миссис Роуз возвращается в пределы слышимости, и я беру в руки вазу, принадлежавшую матери Гарольда.

– Мне нравится эта урна.

– Это ваза, дорогая. – «Вазу» она произносит как «ва-а-за». Она просто должна ее ненавидеть, так как легенда гласит, что как-то они со свекровью сцепились в драке, решая, где будет похоронен Гарольд: рядом с женой или с Любимой Мамочкой. Вообще-то, Николасу грозит та же проблема.

– Удивительно, что такая очаровательная урна еще никем не занята, – продолжаю я, будто не услышав. – Хотя, полагаю, однажды жилец найдется. – Тут я окидываю Дебору задумчивым взглядом, медленно, от макушки головы до носков снежно-белых туфель. – Чудеснейшая семейная реликвия. Только представьте, когда-нибудь они все будут стоять в моем доме – я польщена. Ник, посмотри – так и вижу эту прелестную урну у нас на холодильнике, да?

Он прищуривается, услышав это сокращение своего имени, и собирается ответить, но миссис Роуз успевает влезть первой:

– Никки, что скажешь о новой прическе Наоми?

Невозмутимый вид он сохраняет только потому, что стоит прямо напротив окна. Вытолкнуть его наружу мне не составит ни малейшего труда.

– Наоми всегда выглядит превосходно, – отвечает он и, отойдя на три шага в сторону, добавляет: – У нее достаточно широкий лоб, поэтому она может позволить себе короткую челку.

Свои мерзкие ухмылочки они прикрывают синхронным жестом. Николас замечает это и тут же с потрясенным видом опускает руку. Я улыбаюсь, подтверждая его худшие страхи.

Да, Никки, ты превращаешься в свою мамочку.

– Ну разве эти розы не прелесть? – спрашиваю я Дебору, указывая на коричневые сухие стебельки с прошлой недели. – Ваш сын такой заботливый, все время дарит цветы.

– О да, он просто умничка, – воркует она. – Никки так меня балует. Что за чудесный мальчик. Он и с тобой такой же, уверена.

Моя улыбка принимает недобрый оттенок, и Николас уставляется под ноги, рассматривая что-то занимательное на ковре.

– Только взгляни на эти, свежие, – зовет она меня в «малую гостиную». С маленького столика на меня насмешливо смотрят с прискорбием потраченные еще сорок долларов. Логотип бензозаправки он с упаковки оторвал, но что делать, когда с холодами розы достать будет все сложнее? Придется раскошеливаться на сотни баксов в неделю за доставку из цветочного магазина.

– Просто сокровище! – Дебора сует букет мне под нос. Я наклоняюсь и вдыхаю.

– Так вот как пахнут цветы! Никогда не видела их так близко, так что даже понятия не имела.

Николас вздыхает, подняв очи горе.

– И вот еще что мне привез Николас, посмотри. – Дебора откидывает крышку черной бархатной шкатулочки, внутри которой поблескивает лента с коричневыми бриллиантами. Никогда не понимала этого увлечения ими. Такое уродство мне не нужно. Подари кто-нибудь такое, я бы никогда и не надела. И все же меня чуть ли не подташнивает от зависти.

– Вы счастливица, – произношу я, не отрывая взгляда от Николаса. Голос звучит фальшиво, и я знаю, что мы все это слышим. – Какой был повод?

– Наша с Гарольдом годовщина.

Гарольд, ссутулившись, дремлет в кресле, устроившись на боку. Она будит его, дергая за воротник, пока он наконец не выпрямляется.

– А что он подарил тебе, дорогой? Клюшки для гольфа?

Гарольд, подпрыгнув, хрюкает. По разговорам носом он специалист.

– Повезло, повезло, повезло, – пою я. – Вам так повезло, что ваш взрослый сын покупает вам бриллианты и клюшки для гольфа в честь годовщины, которая даже не его! Даже представить не могу, до чего он дойдет на нашу с ним годовщину, – выделив местоимение, произношу я, в этот раз не осмеливаясь взглянуть на Николаса. Он хочет поймать мой взгляд, чтобы показать, что уже дошел до точки кипения, а я ему такой возможности не даю.

Беседа с миссис Роуз всегда состоит из ее восторженного кудахтанья над Николасом пополам с жалобами, так что самое время ей перейти ко второй части. Она спрашивает, почему никто еще не получил свадебные приглашения, ведь она уже выбрала и открытку, и текст. Я молчу, оставив Николаса выкручиваться в одиночку.

По правде говоря, мы с Николасом не можем решить, какое фото с помолвки послать. Большинство пар прикрепляют их к предварительным пригласительным, но так как мы их не отправляли, Дебора настаивает, что мы Непременно Обязаны Приложить Их К Официальным Приглашениям.

Я хочу использовать ту, где меня сняли в фантастическом ракурсе. Там кажется, что у меня и ресницы длинные, и губки пухленькие, и грудь больше. Вся магия фотогеничности на этом снимке досталась мне, поэтому у Николаса один глаз совсем закрыт, а другой еще закрывается. Фотосессию проводили в довольно морозный день, поэтому на фотографии первыми в глаза бросаются его торчащие под рубашкой соски. Каждый раз смеюсь, когда вижу.

Николас, в свою очередь, хочет использовать тот кадр, где он выглядит как модель из мужского журнала, а у меня от ветра волосы все лицо закрывают.

– О, я думал, мы их уже разослали, – отвечает Николас матери. – Это я виноват.

– Лучше поторопитесь, – предостерегает Дебора. – Или никто не придет.

Уши Николаса дергаются, точно локаторы. В глазах зажигается огонек надежды. Эти приглашения никогда не попадут на почту. У меня нет никакого права обижаться, что он не хочет жениться на мне, потому что я тоже не хочу выходить за него замуж, и все же обидно. Я успокаиваю себя тем, что не хочу выходить за него замуж сильнее, чем он – жениться на мне.

Но когда мы на минутку остаемся одни, улыбка исчезает с его лица и он шепчет мне на ухо:

– Почему ты никогда не встаешь на мою сторону? Ты всегда бросаешь меня одного.

– Ты всегда бросаешь меня первым, – шиплю я в ответ.

«Женщина» приготовила телятину. Телятину я не ем, и миссис Роуз об этом знает; вот почему, до сегодняшнего вечера, в меню всегда было второе блюдо на выбор. Но не сегодня. Должна признать, у нее творческий подход к ответному удару.

Она внимательно наблюдает за мной, жадно ожидая реакции, так что я смотрю ей прямо в глаза и откусываю огромный кусок. Сегодня приходится забыть о собственных моральных убеждениях. Я съем этот несчастный полусформировавшийся зародыш теленка, если это заставит Николаса как полного болвана бросить меня прямо перед его матерью. Вот какая у меня цель сейчас, до чего я докатилась…

Взгляд Николаса пригвождает меня к месту. Чем сильнее он сердится, тем больше мне хочется танцевать. Он подает столько невербальных сигналов, очень явно подсказывающих, что двигаюсь я в верном направлении: стиснутая челюсть, подергивание мышц, сжатые кулаки. Кто-то должен научить его, как блефовать в покере, или его оберут до нитки. Возможно, даже я, при неизбежном разводе. Мы с моим великолепным адвокатом уедем в закат, забрав все, что у него было.

– Никки просто обожает телятину, – мурлычет миссис Роуз.

Вообще-то нет, но спорить он не станет.

– А что еще любит ваш взрослый сын? – спрашиваю я. – Вы проводите с ним времени больше, чем кто-либо, так что с этим вопросом только к вам. – Я драматично вздыхаю. – Даже сейчас я многого не знаю. Наш Никки на удивление загадочный.

На этих словах он тут же смотрит на меня, и в глазах читается искорка веселья.

– Не стоит себя недооценивать, Наоми, – отвечает он. – Думаю, ты приближаешься к разгадке.

– Да, похоже на то. Хотя потребовалось некоторое время.

– Ну не всем же схватывать на лету.

Я, прищурившись, наблюдаю за ним, перекатывая в руке бокал с клюквенным соком.

– Ты не хочешь поделиться с родителями важными новостями? – наконец произношу, улыбаясь уголком губ.

Он мрачнеет, брови сходятся на переносице, а его мать вне себя от волнения. Наверное, поверить не может, что в его жизни произошло что-то, о чем она узнает не первой:

– Новости? Какие новости? Расскажи нам, Никки.

– Расскажи им, Никки, – копирую я.

Дебора в панике смотрит то на меня, то на него. Разумеется, до смерти боится, что я беременна. Ребенок вне брака! Что скажет пастор Томас? Чтобы напугать ее еще больше, я рассеянно провожу рукой по животу. Она издает какой-то резкий прерывистый звук, точно скрежет стула по деревянному полу.

Николас замечает мой жест.

– Любимая, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Это нечаянная радость. – Я наслаждаюсь моментом. – Мы не планировали, что все произойдет так быстро, но так устроена жизнь.

– Если есть какие-то новости, – скрипит зубами он, – то точно не у меня.

Я наклоняю голову набок:

– А разве у нас не случалось ничего интересного за последнее время?

– Кстати, о новостях! – вмешивается Дебора, пытаясь переключить внимание обратно на себя. – Приближается моя пятая годовщина в газете.

– Мы знаем, – бормочет Гарольд, раскладывая на коленях льняную салфетку. Дебора выразительно смотрит на него, пока он не заправляет вторую за воротник. Готова спорить, за год она приучит его надевать нагрудничек. – Мы все знаем.

К его огорчению, Дебора накладывает ему на тарелку еще артишоков.

– А они могут не знать.

Она написала об этом Николасу три раза на этой неделе, намекая, что если он хочет пригласить ее в ресторан, то только не в «Руби Тьюздей», «Пиратский дворик» или «Эпплби», которые она продолжает бойкотировать, так как разругалась с персоналом.

– Поздравляю, – на автомате реагирует Николас.

– Да, большое достижение, правда? Думаю, я решила проблем больше, чем мэр! Недавно спасала браки на каждом шагу, но вот прочитаешь завтрашнюю колонку – увидишь, что даже я не могу помочь даме, пару дней назад молившей о помощи. – Дебора улыбается, точно съевший канарейку кот. – У нее роман с «мастером на все руки» – с рабочим!

– Как жаль, что Николас не распускает руки… то есть совсем ничего ими не делает, – произношу я, возвращаясь в центр внимания. – Мне приходится со всем справляться самой. Но у меня, что интересно, даже лучше получается.

– Маловероятно. – Взгляд Николаса, кажется, может иссушить меня до мумии.

– Справляться самой? – повторяет Дебора, обернувшись к нему. – Что-то сломалось? Наоми не должна ничего чинить. Так она может только еще больше напортить.

– А выбора нет, – заговорщицким шепотом признаюсь я. – Положение отчаянное, а Николас своим инструментом пользоваться не хочет. – Я касаюсь ногтем губ, видя, как он напрягся.

– Николасу инструменты не нужны, – решительно заявляет Дебора, не замечая, что мы общаемся шифром, скрывающим ненависть. – Если что-то сломалось, вызови мастера.

– Хорошая мысль. Не знаете, о ком там та дама писала?

С Николаса довольно.

– Работать руками, – с выражением говорит он, – не имеет смысла, если твоя невеста думает о чем-то своем и, можно сказать, вообще не участвует в процессе.

Судя по тому, как запотела вилка у него в ладони, руки у него сейчас горячие и влажные. А вот что бывает, когда называешь меня куклой на полке. Так, значит, я мало общаюсь за ужином с его родителями? Ох, как он пожалеет об этих словах.

– Гарольд! – рявкает Дебора.

Гарольд подпрыгивает.

– Что?

– Дети живут в никуда не годной лачуге. Заставь их вызвать рабочих.

Гарольд, заставляющий меня или Николаса что-либо сделать, – сама мысль об этом нелепа. Он не в состоянии просидеть с открытыми глазами хоть одну рекламу. А из кресла Гарольд встает, только чтобы дойти до другого кресла. Они с женой сейчас в парных свитерах винного цвета, и из-под его воротничка с закругленными уголками торчит повышенная волосатость, что заставляет меня искоса взглянуть на Николаса, представляя, каким в старости будет он. Последний раз право на свое мнение у Гарольда было в 1995 году, и с тех пор он живет только ради того момента, когда ему разрешат лечь спать.

Поверьте: большего о Гарольде вам знать не захочется. Он как лазанья, уже три месяца стоящая в глубине холодильника. И с каждым слоем становится все хуже.

За ужином он обязательно пьет сельтерскую воду, а его седые до белизны волосы, как и брови, торчат короткими пучками хлопка. Если сидеть прямо напротив, то сквозь этот причудливый пушок все видится в полупрозрачной дымке. Общается он преимущественно фырканьем, кряканьем и хрюканьем. Как-то я наткнулась на него с «Плейбоем» в руках, и он спросил: «Ты когда-нибудь была с мужчиной в возрасте, Нина?»

Мой начальник, мистер Ховард, рассказывал, что знал Гарольда еще много лет назад, и что его «командировки» в Неваду в восьмидесятых на самом деле означали посещение «Мужского клуба Беллы». Как невинный наивный цветочек, я, конечно, представила элегантных джентльменов с сигарами, играющих в карты. Последовавшие потом пояснения Зака оказали в равной степени травмирующее и завораживающее действие.

С Николасом этим открытием я делиться не стала. Придерживая информацию, жду нужного момента – когда собью его с ног, чтобы после такого он точно не смог подняться.

У меня будет мой треклятый лимонный пирог, а твоя мать вообще не приглашена на свадьбу. Удар ногой с разворота. Вместо платья я надену фрак, и мы сбежим, чтобы обвенчаться тайком. Удар ребром руки по горлу. Мы никогда не назовем дочь в честь Деборы. Удар ногой в грудь. Я уже год не пользуюсь вощеной ниточкой для зубов. Апперкот. Твой отец ездит в бордели.

– Позвоните коллектору, – советует Гарольд. – Скажите, что не будет ордера – он ничего не получит. А потом возьмите и спрячьте все в загородном доме.

Хотелось бы мне тоже жить в том мире, где сейчас находится Гарольд, участвующий в какой-то своей беседе, параллельно нашей.

– Вообще-то, – сообщаю я, – мы хотели сказать, что собираемся завести собаку.

– Это не так. – Николас сильнее вцепляется в вилку.

Я потягиваю клюквенный сок. Какая гадость.

– Какую-нибудь маленькую, тявкающую. Может, терьера или чихуа-хуа.

У Николаса на щеках желваки ходят ходуном.

– Наверное, мы и кошку тоже заведем, – размышляет он.

Дебора хмурится, глядя на меня:

– А разве у Наоми нет аллергии на кошек?

– В самом деле? – Николас улыбается своей чистой тарелке. Он съел все до крошки, даже грибы в сливочном соусе, которые не любит. Ну что за славный мальчик. Спорим, еще и хвостом виляет – ждет, чтобы его по головке погладили.

Николас делает вид, что задумался:

– Даже, наверное, две кошки, чтобы не скучали.

– А я тут подумала, – перебиваю я (разлад между нами становится все очевиднее, даже Гарольд теперь слушает), – что не буду менять фамилию после свадьбы. Многие женщины так делают.

Это Дебору ни капельки не волнует. Уверена, она даже рада – не придется делить имя с еще одной женщиной. Я невозмутимо меняю тактику.

– Вообще-то… – протягиваю я. – Сейчас бывает, что имя меняет мужчина. «Николас Уэстфилд», в этом есть своя прелесть.

– Он не может поменять фамилию! – вскрикивает Дебора.

– Почему нет? Женщины же постоянно меняют. Что соус для гусыни, то и для гусака.

Николас, не удостоив меня ответом, только качает головой.

– Но это просто смешно! – пыхтит его мать. – У него очаровательная фамилия. Не то чтобы твоя не… звучит… но уж точно не такая необыкновенная, как Роуз, согласись? «Доктор Роуз», вот как его все знают здесь. И он не будет ее менять. Уверена, он захочет, чтобы и дети тоже носили фамилию его семьи.

– А у нас не будет детей, – объявляю я. – Я бесплодна. Потеряла матку при участии в финансовой пирамиде.

Николас со стуком бросает вилку на стол и встает. Стол он обходит, топая громко, но недостаточно, чтобы заглушить испуганный вскрик матери.

– Уже поздно, – сердито зыркнув на меня, произносит он. – Пойдем, Наоми.

Я взмахиваю рукой в направлении тарелки, притворяясь непонимающей:

– Но я еще не закончила.

– Нет, – схватив меня за руку, возражает он. – Закончила.

Николас так хочет вытащить меня из дома, разве что не перекидывает через плечо. Щеки горят от ощущения победы, и я чувствую, что вся сияю. Тяжелый случай. Вот так я хотела выглядеть на фотографии для свадебных приглашений. Очень хочется упасть на пол и смеяться, пока не треснут ребра, но меня тащат к двери. Сейчас он весь сгусток напряжения.

– Спасибо за ужин! – радостно кричу я через плечо. – Ваш взрослый сын и я очень вам благодарны!

– Перестань так говорить! – яростно требует он, дергая меня за руку, когда я упираюсь каблуками в одну из клумб.

– Перестать благодарить за обед? Это не очень красиво, Никки.

По дороге домой мы терпим друг друга молча, мысленно готовя аргументы для спора. Остановившись в пятне света на нашей подъездной дорожке, тут же выходим из машины, с такой силой хлопнув дверьми, что ураган бы обзавидовался.

– Не хлопай дверью моей машины! – Ага, будто сам ее мягко прикрыл. Он просто обожает этот символ своего положения в обществе и наверняка женился бы на ней, если бы это было приемлемо в социальном плане.

– Твоя машина не настолько красивая и даже не первая в рейтинге надежности автомобилей. Надеюсь, птицы будут какать на нее каждый божий день до скончания веков! – Прямо на лобовое стекло у самого его лица, получится отличная белая клякса.

– Ты бесишься, потому что сама сидишь за рулем шерстяного мамонта.

– С моей машиной все в порядке.

– Не сомневаюсь, когда-то она была в отличной форме, году так в 1999-м.

Вы только послушайте! Да он вряд ли вообще водил машину старше двух лет.

– Покупаю то, что могу себе позволить. Не у всех такие богатые родители, способные оплатить обучение в школах для мажоров в Новой Англии.

– Хочешь учиться в колледже? Так иди учись! Но не надо наказывать меня за то, что могу позволить себе купить прекрасный автомобиль.

Вот мы и подошли к главной причине. У Наоми нет диплома об окончании колледжа. У Наоми нет шикарного автомобиля. Как же оценить ее без этих необходимых вещей? Мои родители сказали бы, что стоило больше трудиться и подать заявки на стипендии. А та фраза Николаса во время игровой вечеринки – что мне не нужна работа и как никто не верит в меня. Жаль, нельзя вернуться в прошлое, я бы дважды дверью хлопнула.

Я замедляю шаг, чтобы зайти в дом последней: можно будет устроить такой тарарам, как захочу. Стены трясутся, пол под ногами расходится, точно тектонические плиты. Потолок идет трещинами, превращаясь в карту черных извивающихся дорог.

Мы принимаем боевые стойки, готовясь к битве, глаза застилает малиновым туманом, в воздухе пульсирует злоба.

– С твоим датчиком уровня топлива все в порядке. – Одна из самых язвительных фраз, что я могла сказать. – Ты просто не можешь признать, что не заметил, как низко опустился уровень бензина.

Глаза у него совсем безумные. Тем вечером у Брэнди я заметила, что радужка меняет окрас, и сейчас они цвета четырех всадников Апокалипсиса, скачущих на монстрах, слепленных из грозовых туч. Я почти вижу вспышку молнии, предвещающую дождь из саранчи. Он ерошит волосы. Разноцветное колесо оскорблений крутится у него в голове и останавливается на том, которого я не ожидала.

– Мне не нравятся твои спагетти. Совсем безвкусные.

Как скажешь. Теперь у меня есть отговорка, чтобы не готовить.

– Мне не нравится твой тупой галстук из «Как приручить дракона».

Он так гордится этим галстуком, потому что на нем изображен Беззубик. Остроумный каламбур, когда твоя профессия дантист.

От гнева у него вспыхивают щеки.

– Забери свои слова обратно.

Пожимаю плечами, улыбаясь про себя. Но, судя по его реакции, мое маленькое злорадство не так незаметно, как я думала.

– Иногда я спрашиваю себя, почему вообще пытаюсь быть с тобой.

Полностью это чувство разделяю.

– Да, и почему же?

И он не выдерживает.

– Ты постоянно жалуешься на маму, будто я сам не знаю, как она усложняет нашу жизнь. И то, что ты нудишь без конца и всегда бросаешь меня на растерзание волкам, положения не улучшает! Ты и сама-то не подарок, Наоми. Думаешь, в тебе меня все устраивает? Думаешь, я не чувствую, что способен на большее, если бы мне не мешали?

Его грудь тяжело вздымается, и выглядит он так, будто может сейчас выбежать за дверь и больше не вернуться. Чтобы раззадорить его еще сильнее, я выдаю смешок.

– О, пожалуйста, просвети же меня, Николас, как это я тебе мешаю?

Теперь он в ярости. Галстук распущен, руки в боки, и так возмущен, что видно, как сокращаются поры кожи, сквозь которую пробивается намек на щетину. Вместо рта – презрительный изгиб. Взгляд опускается на логотип «Стилерз» на моей толстовке, и он стискивает челюсти с такой силой, что я понимаю, теперь там есть тонюсенькая трещинка с моим именем. Рентгенолог будет в шоке, однажды увидев слово «Наоми», выбитое прямо на кости.

– Например, я ненавижу этот дом.

Брови у меня ползут вверх так высоко, что почти касаются челки.

– Ты же сам его выбрал.

Провстречавшись одиннадцать месяцев, мы взяли свои одинокие жизни и объединили в одну. Этот был первым из предложенных домов. В нас бурлила энергия и порхали бабочки, планы строились один за другим. Мы повесим полки. Может, хозяин позволит нам поменять кафель в ванной. Заниматься всем вместе, как будет весело!

Вспоминать прошлое, более счастливое время – как вспоминать сон, который приснился сто лет назад: все в каком-то искаженном цвете и совсем лишено смысла.

Осматривая этот дом, мы мечтали, каким сделаем наше уютное гнездышко, так что не обратили внимания на узкую подъездную дорожку, куда две машины вставали с трудом. Не заметили, что полы неровные, и теперь стоит мне уронить бальзам для губ, как приходится бежать за ним, пока не закатился подо что-нибудь. О том, что свободная комната под кабинет только одна, мы тоже не подумали.

Она, конечно же, отошла ему.

– Иногда я принимаю опрометчивые решения, – парирует он, явно намекая на свое предложение руки и сердца. – Мне не нравится наша улица и вообще этот район. Если смотреть с нужного ракурса, Моррис очень живописный городок, а мы поселились в самой уродливой его части. Здесь ничего нет.

Он видит вопросительный знак, отразившийся на моем лице.

– Я лучше бы жил поближе к природе! – выпаливает он. – Вокруг нас леса, поля, а тут дворик крошечный, плевок до забора долетит.

– Ну и что? – подталкиваю я. – Хочешь стать одним из тех, из рекламы? Сидеть на горе со своим лабрадором-ретривером и сходить с ума по запаху леса?

– Да! – почти кричит он. – Хочу! Думаю, в таких условиях мне будет лучше всего. Но ты же этого не допустишь, Наоми. Я сразу могу сказать. Ты вполне довольна в своей бетонной тюрьме…

– О боже, – закатываю глаза я так сильно, что вижу потусторонний мир. – Сходи в поход.

– …мечтаешь об осенней или весенней депрессии, заперев себя в темной комнате и не высовывая носа наружу. Дорога до работы не считается, потому что по пути ты сидишь в машине. И я вижу тебя, Наоми. Вижу, что ты никогда не смотришь на небо, не можешь просто остановиться и понюхать… – Он видит, с каким нетерпением я жду продолжения, поэтому резко заканчивает: – Знаешь, ты же вообще не живешь.

– А я и не догадывалась, что тебе так хочется быть поближе к природе, – говорю я, пальцами показывая знак кавычек. Он это терпеть не может. – Чего ты там насмотрелся по «Ютубу» в своей компьютерной жене? Нет, серьезно, откуда это взялось?

– Из МОЕГО СЕРДЦА! – орет он, и получается так искренне и взволнованно, что меня сгибает пополам от хохота. – Заткнись! Прекрати смеяться!

Теперь он меряет шагами комнату. Похоже, всерьез об этом размышлял. Кто этот человек в моей гостиной с глазами цвета Армагеддона и страстным желанием пускать камешки по озерной глади?

– Я хочу шлем с фонариком на лбу, – не успокаивается он. – Хочу камин. Дробовик, вдруг к дому подберутся койоты. Хочу лопаты и сарай для них. Хочу каноэ.

– Не позволяй мне встать между тобой и каноэ, – с самым серьезным видом говорю я. – Николас, я поддержу все твои мечты. Пожалуйста, купи себе каноэ. Ничто не доставит мне большей радости, чем вид тебя, застрявшего посередине озера.

– Мне нужно почувствовать себя живым!

– Думаю, тебе нужен батончик мюсли и, может, пробный забег с бойскаутами.

– Я знал, что ты не воспримешь меня всерьез. Поэтому никогда ничего не говорил. Но я больше не могу держать это в себе. Наоми, клянусь. Я начну жить так, как хочу. Создам себе жизнь такую, как я хочу, и в ней будет все, что мне необходимо, неважно, какой ценой. Впереди не ждет вечность, мне уже за тридцать.

– Верно, ты почти старик. Время пришло! Начинай жить своей идеальной жизнью.

– Я серьезно. – Он пальцем скидывает на ладонь монетку, лежавшую на телевизоре. – Орел – и мы делаем по-моему, решка – все остается, как было.

– Ты хочешь распланировать наши жизни, подбросив монетку? Пожалуй, ты прав. – Почему бы ему не загадать так на наши отношения? Орел – мы расстаемся, решка – подкидываем монетку снова. Можно было бы расстаться прямо сейчас и свалить все на этот кругляшок.

Блеснув в воздухе, он приземляется ему на тыльную сторону ладони. Николас не сводит с него глаз.

– Ну?

– Думаю, ты сама узнаешь.

– Великолепно, держи меня в курсе. – Я вытягиваюсь на нашей трехместной кушетке и лениво улыбаюсь ему: – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи? Если хочешь, чтобы я лег спать, тебе придется встать. Сегодня я сплю на диване.

– Нет, можешь спать в своей усыпанной конфетами кровати. А я остаюсь здесь.

Он проносится мимо меня в спальню и закрывает дверь с едва слышным щелчком, который каким-то непонятным образом хуже, чем грохот. Потом я слышу, как срабатывает замок и наступает тишина.

Мы никогда не кричали друг на друга раньше. Обычно мы так стараемся не раскачать лодку, что, наверное, говорим правду всего на восемьдесят процентов. Впервые мы высказали все на сто процентов, и разумом я понимаю, что должна чувствовать себя хуже, но почему-то наоборот, лучше. Время идет, я слышу, как он закрывает ящики шкафа, как поскрипывают пружины в матрасе, когда он перекатывается по кровати с такой силой, с какой только может. И вдруг я понимаю.

Мы вместе почти два года, и это наша первая ссора.

Глава шестая

Чтобы спрятать челку, требуется восемь стратегически размещенных заколок и двадцать шесть минут на доведение маскировки до идеала. В понедельник утром я прокрадываюсь в «Барахолку», вздохнув с облегчением, что никто не заметит моей безжалостно обкромсанной прически.

Но Брэнди тут же все видит:

– Ты сделала челку.

– Все так плохо дома, а? – добавляет Зак.

– У меня раньше всегда была челка. – Я неловко касаюсь лба: при взгляде в зеркало первым мне не нравится именно он. Нормального ли размера? Не слишком жирно выглядит? Теперь я вижу повсюду только лбы. За выходные мне попадались исключительно фотографии красивых женщин, и ни у одной не было челки. Фотографии красивых женщин с челками мне встречаются, только когда у меня ее нет.

Я поискала в интернете, как побыстрее отрастить волосы, и заказала срочную доставку шампуня «Хвост и грива» и кондиционера к нему. И теперь принимаю витамины для беременных – на одном форуме посоветовали для быстрого отращивания волос.

– Мне нравится моя челка, – заявляю я. – Это новая я.

– Спасайся кто может, – добавляет Брэнди, мой второй пилот в этой авантюре.

Мелисса, взглянув на меня, прикусывает губу, пряча улыбку. Зак пихает ее плечом, и они одновременно прыскают со смеху. В тысячный раз жалею, что мы с Мелиссой больше не друзья. Мне нравится работать здесь, но нравилось еще больше, пока я не познакомила ее с мужчиной, который разбил ей сердце. Она мне этого никогда не простит.

Несмотря на это, я все еще радуюсь, что удалось получить это место. Всю округу обклеила объявлениями, но позвонили только мистер и миссис Ховард. Николас все это время повторял, что работа мне не нужна, но после сокращений на прошлой работе (магазин хозтоваров закрылся) уже надоело слоняться по дому без дела. Мне нужна была цель, что-то, куда можно приложить неиспользуемую энергию, пока она не вышла из-под контроля и не начала беспорядочно отскакивать от стен подобно петарде, угрожая попасть в меня.

Оба, мистер и миссис Ховард, были в магазине в первый день, понаблюдать за моим обучением. Я тогда подумала, что они каждый день приходят, и когда оказалось, что нет, не могла сообразить, перед кем же мне отчитываться. Так что я спросила показавшегося дружелюбным Зака, который убедил меня, что начальник – он, чему я искренне верила три месяца. Эта сволочь заставляла меня драить туалеты только ради собственного извращенного удовольствия.

Так как стоять по струнке не перед кем, атмосфера у нас вольготная и расслабленная. Хоть Мелисса и ведет себя прохладно, всей нашей странной кучке весело вместе валять дурака и ничего не делать. В прямом смысле ничего, потому что бизнес рушится. Если случается зайти покупателям, мы следим за ними подобно ястребам, и так внимательно, что, занервничав, они поспешно уходят.

Как-то раз, правда, их пришли такие толпы, что мы поздравляли друг друга, завершив смену с толстой пачкой купюр и думая, что корабль наконец-то разворачивается в нужную сторону. Но нет, куда ни глянь – всюду айсберги. В обшивке корабля пробоины. Мы тонем.

Я знаю, что Ховардам долго не продержаться. Им придется залезть в долги, чтобы просто выплатить нам зарплату. Мы все переживаем об этом, но каждый хочет сохранить работу как можно дольше и не уходит, хотя это и продлило бы срок работы остальных.

Вопрос поднимали несколько раз, обычно Брэнди, все неловко ерзали и избегали смотреть друг другу в глаза.

Сегодня в смене я, Зак, Мелисса и Брэнди. Леон работает завтра самостоятельно, так как из всех только он предпочитает одиночество. Разговорчивым его не назовешь, и смущается он легко. Может, наше общество действует подавляюще – попробуй понаблюдай, как мы скачем по магазину на чучелах или проходим вместе тесты из серии «Какую сексуальную позицию ты предпочитаешь» на сайте BuzzFeed.

Где-то через полчаса после начала трудового дня я доказываю свою ценность для компании, сделав для всех ожерелья из бумаги (чтобы как-то убить время, я часто делаю тут украшения из чего придется), и слушаю, как Мелисса с Брэнди обсуждают, когда чья очередь ставить музыку. День Брэнди обычно понедельник, но Мелисса пропустит свою пятницу и пытается уговорить Брэнди поменяться. К чести Брэнди надо сказать, что она не поддается. Мне приятно думать, что это сказывается мое дурное влияние.

Над входной дверью звонит колокольчик, и все мы собираемся у прилавка поглазеть на посетителя. Это точно эксцентричный миллиардер, который спасет нас. Он скупит все, что есть на полках, и потребует еще столько же. Он заплатит вдвое больше нужной суммы.

Но в дверях стоит долговязый прыщавый мальчишка не старше двадцати с тележкой цветов. В ней минимум десять букетов в простых стеклянных вазах, завернутые в красную упаковку от дождя.

– Наоми Уэстфилд? – сверяется с блокнотом он.

Брэнди поднимает мою руку в воздух. Я не могу и слова вымолвить. В желудке поселилось нехорошее предчувствие, не могу понять почему.

– Это для вас.

Я не шевелюсь, и он, помедлив секунду, начинает расставлять букеты на прилавке. Лицо Мелиссы исчезает за лесом зеленеющей листвы и белых лепестков.

Курьер ушел, но никто из нас так и не пошевелился. Я замечаю торчащую в букете белую карточку и вытаскиваю. На ней обычно пишут что-то вроде «Люблю тебя» или «Прости, я вел себя отвратительно, был неправ».

Моя карточка чистая. Но я знаю, от кого цветы, и сообщение поняла прекрасно, будто он неоновую вывеску заказал: «Вот долбаные цветы, которые тебе были так нужны. Наслаждайся».

– Что за повод? – спрашивает Зак.

– Просто так, – еле выдавливаю я пересохшими губами.

– Это… ах, – Мелисса не находит слов.

– Чрезмерно, – помогает ей Зак. – Для «просто так».

– Как мило! Что за сорт? – спрашивает Брэнди так, будто это мои любимые. Но у меня нет любимых цветов. Зато один вид точно ненавижу.

– Понятия не имею.

Мы пробираемся сквозь наш новый ботанический сад в поисках информации, но ничего не находим. Даже маленькой этикетки, которую обычно втыкают в землю с указанием частоты полива.

– Очень похоже на олеандр, – с опаской замечает Мелисса.

Зак склоняет голову набок:

– А разве олеандр не ядовитый?

И вдруг все обретает смысл. Эти цветы – покушение на убийство. Мы все вытаскиваем телефоны и набираем в поиске фотографии олеандра: в самом деле, сходство есть. Пять белых лепестков, чуть загнутые, соцветия в зелени.

– Зачем цветочному магазину продавать ядовитые цветы? – спрашиваю я. – Это вообще разрешено?

Мелисса указывает, что их необязательно отправили из официального цветочного магазина. Никто из нас не может вспомнить, был ли курьер в какой-то униформе. Он мог быть кем угодно. Может, Николас нанял его через сайт объявлений по поиску: «Требуется сообщник для убийства».

От судорожных листаний «Гугла» вскоре у всех сводит пальцы. Мой зловещий подарок действительно похож на олеандр и вместе с тем еще на миллион других цветов. Они все выглядят одинаково. Мы обнаруживаем, что этим растением и вправду легко отравить и что именно этот способ показали в фильме с Мишель Пфайффер: героиня Мишель с помощью олеандра убила своего любовника по имени Барри. Меня хотят свести в могилу, как Барри.

Боже мой. Я слышу, как это звучит, и чуть не падаю в обморок.

– На языке цветов, – сообщает Мелисса, – олеандр означает предупреждение, совет поберечься. В угрожающем смысле.

– «Берегись», в смысле «мы все умрем, берегись»? – спрашиваю я таким высоким голосом, что сама удивляюсь.

– Я сейчас с ума сойду! – восклицает Брэнди, выкручивая руки. – Ребята, я просто в ужасе! А мы уверены, что они от Николаса? Ну то есть он, кажется… – Робко взглянув на меня, она продолжает: – Уверена, он славный.

– Конечно, они от Николаса, – отрезает Зак. – И нет, он не славный. Дантисты – монстры. Возможно, он все еще злится за то, что я в пятницу выиграл все раунды «Клюедо». А когда ты монстр, толчком на темную сторону может послужить что угодно.

– Как ты тогда накричал на него в кабинете, вот тебе и толчок, – соглашается Мелисса, которую и убеждать не нужно. – Поэтому ты в его списке.

– А ты бывшая девушка его друга. Все знают, как люди относятся к бывшим друзей. Ты, – указывает он на меня. – С тобой пока неясно. Может, он изменяет.

– А я?

– К этому времени в нем уже проснулась неутолимая жажда убийства. Ты просто сопутствующий ущерб.

Брэнди выглядит несколько разочарованной, что ее гибель не предполагает более личного мотива.

Меня должно было обеспокоить, что мы так быстро докатились до обсуждения Николаса-хладнокровного-убийцы, но после обеда у нас часто устанавливается мелодраматичная атмосфера. Когда покупателей в магазине не бывает в принципе, вместо них в щели вползает скука, теории заговора разрастаются из любого крохотного события, которые мы обсуждаем до всеобщей истерики. Подстрекатель всегда Зак, и он всегда ошибается, но истерика – штука заразная. Когда он, жестикулируя, размахивает руками, такой воодушевленный, с выпученными глазами, любая, даже самая безумная теория кажется правдивой.

– Орудие убийства: олеандр, – шепчу я. – В «Барахолке». Совершено доктором Роузом. Вот что это! Что-то вроде визитной карточки, как у всех известных серийных убийц. Он убийца из the Clue. – Я снова изучаю пустую белую карточку. Логотипа магазина нет. На ней вполне могла бы быть маразматичная улыбка профессора Плама.

– Он хочет убить нас, потому что проиграл? – с сомнением уточняет Брэнди. – Быть не может.

Мы возвращаемся к расследованию.

На разных сайтах утверждается, что олеандр может означать совет «наслаждаться тем, что есть, и оставить прошлое в прошлом», что куда приятнее «берегись», но потом Зак находит прилично выглядящий сайт, где сообщается, что олеандр с языка цветов повсеместно переводится как предостережение. Мне слышится унылый перезвон моего похоронного колокола. Надеюсь, если гроб будет открытый, макияж мне сделают нормальный. Что-то я слишком впечатлительна.

– А можно умереть, просто подышав рядом? – спрашиваю я. – Или только если коснешься или наклонишься близко?

Уткнувшийся в телефон Зак бормочет:

– Вместо ответов на Yahoo сплошная помойка.

– А курьер был в перчатках? – интересуется Мелисса.

Но мы не помним. В этот момент я уже не помню о нем вообще ничего. Может, то была женщина? Или плод моего воображения? У меня галлюцинации, и меня везут на «Скорой» в больницу.

– Твой жених, похоже, маньяк, – говорит Брэнди. – Поехали ко мне домой. Погоди. У меня сегодня свидание. – Подумав, она продолжает: – Можешь остаться у моей сестры! Правда, у нее пять кошек, так что ты вся обчихаешься.

Предложение очень милое, но с кошками я спать точно не буду. Их шерсть пристает ко всему на свете, у меня покраснеют глаза, и будет казаться, что я наелась «особых брауни», в которые добавили марихуану. Я и к своей-то сестре ехать не хочу, которая живет в сорока пяти минутах на восток. Это оказалось отличное буферное расстояние, поэтому мой брат живет в сорока пяти минутах к западу. Нам с ними разговаривать практически не о чем, и общаемся мы в основном на праздниках в доме родителей, который находится в часе езды на север.

– Вообще-то, думаю, я должна все ему высказать. – Моя храбрость впечатляет даже меня саму. – Да, именно так. Я не могу позволить ему вот так себя запугивать.

– Нет! – испуганно выдыхает Брэнди.

– Тебе нужно с ним расстаться. – Глаза Мелиссы черные, плотоядные. Она наклоняется ближе, и я вновь ощущаю запах съеденного ею грейпфрута. – Наоми. Ты должна с ним расстаться. Другого выбора нет. Прямо сейчас. Напиши ему.

– Да, не говори ему ничего в лицо, – советует Зак. – Я как-то встречался с хирургом, так прежде чем послать сообщение, что мы расстаемся, пересек пару штатов. Так же и здесь. Николасу к острым предметам не привыкать. Со всеми этими инструментами для зубов и скальпель может не понадобиться, если знать, что делаешь. Он может стать Суинни-Тоддом среди дантистов.

Я знаю, что Зак сам не верит ни единому своему слову, но в голове мелькает кадр из хоррора, где Николас в белом халате и маске размахивает оружием размером с куклу, а глаза у него отсвечивают красным. Он нанюхался веселящего газа с запахом жвачки, и все, о чем может вспомнить его зомбированный мозг, так это что я обругала его галстук.

– Если не увидите меня завтра, значит, я уже мертва, – вздыхаю я.

Зак напоминает мне, что завтра работает Леон.

– Если не увидите меня в среду, значит, я уже мертва.

– Хорошо. Тогда мы подождем среды и только потом вызовем полицию.

Я кусаю ногти. Суечусь вокруг цветов, несмотря на то, что они могут быть ядовитыми. Они такие красивые, что сложно удержаться. И Николас тоже красивый. Последним, что я увижу перед окончательным забвением, будет его прекрасное лицо. Мне всего двадцать восемь, я почти ничего не успела сделать или увидеть в этой жизни. В голове издевательским эхом раздается его голос: «Знаешь, ты ведь не живешь».

Я хочу уничтожить эти цветы-убийцы.

Мы носимся туда-сюда, точно сбежавшие из зоосада зверушки, пытаясь придумать, как вытащить цветы из магазина, не прикоснувшись. Мы с Мелиссой и Брэнди убежденные феминистки, но сегодня забываем про равенство и разыгрываем карту «помоги-мне-я-девочка» и единогласно выбираем Зака принять весь удар на себя.

Он хмурится, но решается рискнуть всем или погибнуть, как солдат. Мы до плеч обматываем его руки в пластиковые мешки и скрепляем резинками, а потом натягиваем рубашку до глаз, прикрывая нос и рот.

Зак бегает с букетами от прилавка до бочки, где мистер Ховард сжигает листья и палки, и когда сверху он выливает целую бутылку жидкости для розжига и бросает туда спичку, я задумываюсь, а не пироман ли он. Стоит рядом, загипнотизированно любуясь огнем, не отходит, когда Мелисса кричит, что дым тоже может быть опасен.

Когда он начинает подбрасывать в огонь другие вещи, я точно знаю, что для него это все забава и вовсе не всерьез. Сгорают старые газеты. Бутылка из-под газировки. Чеки из кармана. Когда в ход идут мелкие монетки, мы сдаемся и отворачиваемся от двери.

Вместе с Брэнди отмываем прилавок и пол с хлоркой, время от времени останавливаясь и проверяя друг у друга пульс и зрачки. Жалко, что нельзя было оставить цветы. Они очень вкусно пахли, как крем или духи, даже в виде дыма, пока Зак не напихал туда всякого мусора.

Где-то через час он устает и заливает дымящуюся горку водой, а потом хоккейной клюшкой отпихивает на другую сторону парковки. Оставшееся время до конца рабочего дня мы проводим за игрой в крестики-нолики, которые рисуем на песке миниатюрного садика камней. Проходим пару тестов, из которых выясняется, что из сверхъестественных существ я была бы полтергейстом. Брэнди выпадает феникс. Я прохожу тест еще несколько раз, выбирая разные ответы, пока тоже не получаю феникса. Когда приходит время закрываться, о схватке со смертью мы уже забыли.

А потом пиликает телефон.

«Ты что, не получила цветы?»

Сообщение от Николаса напоминает, кто злодей в моей истории и что мне придется сорок пять минут ехать в любом направлении, чтобы оправиться от потрясения в доме родного человека. Прикусив губу, я пишу:

«Если тебя интересует, жива я или нет, ответ да. Неплохая попытка! Я их кремировала».

Он отвечает в ту же секунду:

«КАКОГО ХРЕНА, ТЫ ПРАВДА ИХ СОЖГЛА?»

«Конечно», – бухчу я себе под нос, сидя в машине в одиночестве. Из вентиляции все еще идет холодный воздух, хотя я включила обогрев еще десять минут назад. А у его дурацкого «Мазерати» сиденья с подогревом, и ты будто сидишь на коленях у дьявола.

«А что еще можно сделать с олеандром?»

От него приходит:

«Ничего нельзя сделать с олеандром, учитывая, как ты поступила с жасмином».

Таращусь в экран, пытаясь решить, верить ему или нет. До недавнего времени я не подозревала, что Николас талантливый актер, так что выбор сложный.

Через пару минут он добавляет:

«БУДЬ это олеандр, жечь его было бы глупейшей идеей. Чтоб ты знала: олеандр токсичен».

Тоже погуглил, все понятно. Знать об этом просто так он не мог. Николас обожает искать информацию в интернете, а потом притворяться, что малоизвестный раскопанный им пустяк – распространенный факт. Смотрит по телевизору телевикторины, чтобы выпендриться (и потому что он восьмидесятилетний старик, запертый в теле диснеевского принца), каждый раз приходя в восторг, если успевает ответить правильно до участника. И всегда косится на меня, проверить, впечатлена ли я? А если мне нужно выйти из комнаты, делает паузу и ждет, пока я не вернусь, чтобы я не пропустила ни минутки сияния его гения.

На экране появляется еще сообщение.

«Как изменчиво твое мнение, от “О, мой парень подарил мне цветы” до “О, мой парень пытается меня отравить” – слишком даже для тебя. Чтоб ты знала, если бы я в самом деле хотел тебя отравить, нашел бы способ подешевле».

«Чтоб ты знала» – его способ сказать «даже ежику понятно» так, чтобы его не прибили. Если я доберусь до него раньше, чем он до меня, обязательно напишу в качестве эпитафии: «Чтоб вы знали, дурачки, после смерти волосы и ногти не растут, это миф».

На парковке «Барахолки» я осталась одна, сижу в своем четырехколесном холодильнике, наблюдаю за вылетающими облачками дыхания и боюсь ехать домой. Чтобы потянуть время, ищу значение жасмина на языке цветов, надеясь на какой-то скрытый подтекст вроде сентиментальной «тайной любви» из Викторианской эпохи.

Видов жасмина очень много. Не знаю, какой именно он прислал мне, но большинство значений романтичные, как обычно. Вряд ли Николас в курсе, что цветы вообще могут что-то означать, и вряд ли выбрал бы их именно ради символического смысла, который я узнала бы только по интернету. Вероятнее всего, он попросил девушек с ресепшена «Проснись и улыбнись» найти ближайший цветочный магазин и заказать что-нибудь из распродажи.

Я так и вижу его нахмуренное лицо. Как он качает головой. «Так непрактично». Он совершенно точно знает, сколько бензина мог залить на сумму от покупки жасмина. Сколько продуктов можно было бы купить или сколько счетов за телефоны оплатить.

Ловлю себя на сожалении, что не сохранила хоть один цветочек, но потом вспоминаю, что в этом нет никакого смысла. Вообще не стоило поднимать эту тему с цветами. Никакого удовлетворения от полученного жасмина я не испытываю, потому что его пришлось выпрашивать, и он отправил его не из любви, а из чувства долга, как своей матери. Но если Дебора вполне может каким-то образом получать от этого радость, я – нет.

Пустой жест, обвинительный приговор. Боль вместо удовольствия.

Наступает вторник, и с Николасом что-то не так. Он позвонил в офис и отпросился с работы, а потом уехал на весь день, ни слова не сказав. Бродя из комнаты в комнату, я постоянно проверяю телефон, вдруг там пропущенный звонок или сообщение. Маршрут короткий, потому что дом маленький. Он подходит для двоих, если эти двое любят друг друга и не против проводить все время вместе. А в ближайшем будущем он прекрасно подойдет и одному.

Телефон звонит, и я подскакиваю на месте, ожидая услышать, что Николас сдается и больше не вернется, но это миссис Ховард. Прежде чем ответить, я морально готовлюсь. Миссис Ховард я люблю, но голос у нее после пятидесяти лет беспрерывного курения точно два скрежещущих друг о друга кирпича.

– Привет, это Наоми.

Я специально говорю это, потому что она всегда спрашивает – и сейчас тоже, все равно:

– Это Наоми?

– Да.

– Милая, это Голди Ховард.

Я улыбаюсь.

– Здравствуйте. Как ваши дела?

– Ох, да прекрасно. Вообще-то, не очень. У тебя есть минутка?

У меня екает сердце. «Последним пришел – первым ушел». Мне конец.

– Э-э-э… да… – Я зачем-то тянусь за ручкой и блокнотом. Мозг бурлит. Паранойя, тревога и тошнота стискивают меня в знакомых объятиях. – Да, а что случилось?

– Уверена, ты знаешь, что «Барахолка» уже не та, что двадцать лет назад, – с места в карьер пускается она.

– Все… не так плохо, – умудряюсь пропищать я.

– Милая, именно так плохо. Мы с Мэлвином посмотрели отчетность, и, похоже, у нас не остается выбора, только все продать.

Я не имею права заплакать. Миссис Ховард была так добра ко мне, и я не могу заставить ее чувствовать еще бо́льшую вину за то, что ей придется сделать.

– Вы меня увольняете.

– Мы всех увольняем. Какие-нибудь вещи заберем, перевезем в другие места, но «Барахолка» закроется к середине ноября. Я бы продала ее новому владельцу как есть, но рынок недвижимости Морриса в таком кризисе…

Она права. Когда магазин закроют, он, наверное, еще пару лет простоит пустым, пока какой-нибудь простофиля-оптимист не купит его под пекарню, которая и полугода не продержится. Весь малый бизнес здесь закрывается, и лет через десять Моррис превратится в город-призрак.

– Посмотрим, сможем ли мы что-нибудь сделать для вас, ребятки, – мягко произносит миссис Ховард. – У нас всегда было много дел. Я занимаюсь бурлеском, Мэлвин – рукоположенный священник. Летом мы ездим на кучу ярмарок по всему Среднему Западу, устраиваем аттракционы. Потом еще есть «Съеденный заживо» и «Дом криков». – Она откашливается, и у меня в голове возникает картинка, как кирпичная пыль летит вниз по дымоходу. – Я знаю, что этому твоему жениху Тенмут совсем не подходит, но если соберешься переезжать, мы что-нибудь для тебя найдем.

Я воображаю себя в маске, выпрыгивающую на посетителей дома с привидениями с пилой. Или в маске и с пилой в их ресторанчике, пожирающую желе, вдохновленное фильмом «Капля» 1958 года. Думаю о своем решении не поступать в колледж и о словах Николаса, что мне не нужно работать.

Вот во что превратилась моя жизнь.

– Спасибо, миссис Ховард. Это правда очень щедрое предложение.

– Подумай, хорошо? Не надо отвечать сразу. Не торопись, поговори с парнем. Если решите, что все же нет, но потом ты передумаешь, – позвони. Мне кажется, Мелисса хочет стать поваром в «Съеденном», так что там будет знакомое лицо.

Вариант с Тенмутом вспыхивает и осыпается перед глазами. Получается «Дом криков».

– Мне так жаль, – говорит она. Голос у нее стал еще более хриплым, чем обычно, и мне кажется, что она плачет. – Мы сделали все, что могли. Все очень сложно. Постоянных мест с нормальной зарплатой почти не найти, и я знаю, что мы не могли предложить вам никаких бонусов или дополнительных часов, но все же это было хоть что-то. Если б ты видела нас двадцать лет назад. Яблоку негде упасть было, каждый день.

Пытаюсь это представить и не могу. При мне второй ряд парковочных мест всегда стоял пустой. Четыре-пять машин сотрудников в первом ряду создают иллюзию, что какие-то покупатели все же есть.

– Все в порядке. Я понимаю, – торопливо отвечаю я. – Я так благодарна, что вы дали мне шанс. Мне было очень весело там. – Меня накрывает ностальгией, и голос садится, как у миссис Ховард. – Спасибо, что предупредили.

– Удачи, милая.

Мы кладем трубки, и я не знаю, что делать дальше. Впереди одна, может быть, две получки, которые придется растянуть на молекулы. Я знаю, что делала бы, не будь Николаса: начала бы собираться в Тенмут и посвятила бы себя запекшейся крови, записанным воплям и миганию фонариком в темноте. Отдраивала бы рвоту и счищала бы граффити. Удручающее будущее, но сейчас не до капризов.

Даже если удастся заставить Николаса расстаться со мной и забрать дом себе, платить мне за него нечем. Работа рядом с Моррисом просто необходима. Я найду квартиранта. Двух! Мы станем лучшими друзьями, и все будет просто отлично. Таков мой план А.

Бросить все и переехать в Тенмут – план Б. План В при наших с Николасом неприятных отношениях воплотить невозможно, так что даже не рассматриваем. В утиль. План В предполагал кражу личности. Я бы несколько недель наслаждалась жизнью на собственном пляже в Малибу под именем Деборы Роуз, пока бы меня не выследило ФБР.

Я все еще переживаю из-за своего кризиса совсем не среднего возраста, и тут в дом врывается широко улыбающийся Николас. Если бы я еще его не ненавидела, эта улыбочка все бы решила.

– Привет, Наоми, – злорадно здоровается он. Может, уже услышал про «Барахолку».

Я отворачиваюсь. Он проходит к холодильнику и, насвистывая, открывает. А не запихнуть ли туда его самого? Но, ничего не взяв, он закрывает дверцу и смотрит в мою сторону: боковым зрением я вижу коричневую кляксу и загар под ней. Он ждет, пока я повернусь, и начинает смеяться.

– Что? – буркаю я.

Мое поведение приводит его в восторг. Новая ухмылка невыносима. Он знает что-то, чего не знаю я. И я тоже знаю кое-что. Его пена для бритья теперь со вкусом чили.

– Что! – уже рычу я. А он только громче смеется, еще и хватается за косяк, будто я такая смешная, что ноги его уже не держат. Просто псих. Как меня угораздило?

Мысль звучит в голове так громко, что в итоге вырывается изо рта. Николас, подумав какое-то время, серьезно отвечает:

– Если память меня не подводит, я задал вопрос, и ты сказала «да».

С этого и начались все мои неприятности. По крайней мере, память не подводит только одного из нас – с моей, к счастью, поработала амнезия.

– Как мы вообще встретились? – изумляюсь я.

Он трет глаз, криво усмехаясь, и отвечает:

– Я выбрал тебя на фермерском рынке. Лежа сверху кучки, ты выглядела заманчиво. И только дома я обнаружил, что внутри одна гниль.

Форма губ у меня такая, будто я хочу кого-то поцеловать, что может быть неверно истолковано. Я переделываю ее в гримасу и сообщаю:

– А я скажу твоей матери, что ты ругался. Она отправит тебя в церковь.

Он только смеется снова, запрокинув голову назад.

– Ты где вообще был весь день?

– Скучала по мне? – подмигивает он.

– Нисколечко.

Я скольжу взглядом по улице за окном и замечаю джип «Гранд Чероки» на его парковочном месте.

– Соседи опять тебя заперли. Какая жалость. – Его машины мне не видно, должно быть, стоит где-нибудь дальше по улице. Бедному доктору Роузу пришлось шлепать под дождем.

Он подходит ближе, проверить, при этом вторгаясь в мое личное пространство. Волосы у него слегка влажные и пахнут фруктами, в точности как мой кондиционер для волос. Ну все, теперь буду туалетные принадлежности прятать.

– Не-а, – замечает он.

– Что?

Он поддевает мой подбородок пальцем и поднимает, закрывая мне рот.

– Такая прекрасная… – шепчет он. Глаза у него сейчас цвета морозного утра, так же поблескивают и смеются надо мной.

От этого взгляда сердце начинает биться как сумасшедшее. Влечение к нему, которое я все это время запрещала себе испытывать, неожиданно возвращается, желая взять реванш, и вскоре я замечаю только очаровательные завитки его волос, чувственную улыбку и сводящий с ума запах одеколона. Он обворожителен, и я ненавижу его за то, что его личность все портит.

– Так же прекрасна, – продолжает он, – как в тот миг, когда мы впервые увиделись в той комнате. В тюрьме.

– Уверена, скоро я отправлюсь обратно, – выдавливаю я.

– Я слышал, там есть занятия. Наконец выучишь, что значит слово «безотносительно».

– Оно того стоит – спать в одной комнате с туалетом и знать, что тебя рядом нет и ты ничью жизнь разрушить не можешь. – Я замолкаю. Не хочу снова поднимать эту тему, но не могу иначе: – Скажи, где ты был весь день.

– А ты догадайся.

– Надеюсь, изменял мне. Обязательно оставь какие-нибудь улики.

Улыбка становится кривой. Отлично, скоро совсем пропадет. Я подбираю пачку спама из почтового ящика и листаю купоны на суперскидки, одобрительно хмыкая. Мое любимое мыло на этой неделе идет по акции два по цене одного. Замороженную пиццу отдают пять штук за десять долларов. Да Николас задушит меня своим беззубиковым галстуком.

– Что ты приготовила на ужин? – спрашивает он. Не «что у нас на ужин», а «что ты приготовила». Смешинок в голосе как не бывало.

Я даже глаз не поднимаю.

– Ужин в духовке.

Я слышу, как он оборачивается. Таймер не поставлен, красный огонек не горит. Открывает дверцу, и все именно так, как он и подозревал:

– Там ничего нет.

Я позволяю себе слегка улыбнуться. После такого-то дня я заслужила. Гадать, что задумал мой жених. Узнать, что меня уволили с любимой работы. Еще и челка эта чудовищная, которая совсем не похожа на прическу Амели.

– Вот это я и приготовила. Целый пир ничего, только для тебя.

До самого кабинета он ворчит. Щелкает, закрываясь, замок. Через полчаса дверь открывается, явив в проеме Николаса.

– Ты чего?

Он окидывает меня презрительным взглядом, будто мое любопытство перешло все границы. Где-то на улице хлопает дверца машины, а через несколько секунд он возвращается с коробкой пиццы в руках. Пицца для одного. Неплохой ход, Ник.

Пинком закрыв за собой дверь, он удаляется к себе в кабинет. Я поспешно прячу все одноразовые тарелки, надеясь ему помешать, но ему все равно. Он берет обычную тарелку и, улыбаясь, сворачивает кусок пиццы и в один укус съедает половину. Закончив, он оставляет мне в раковине неиспользованную тарелку.

Глава седьмая

Николас ведет со счетом два-один. Я выиграла воскресенье, испортив ужин у Роузов. Он выиграл понедельник, заставив меня думать, пусть и не нарочно, что я на пороге неминуемой смерти. И снова выиграл вчера, пропитав дом запахом пиццы и не предложив поделиться.

Очень удачно, что Хэллоуин выпал на сегодня, потому что я так сосредоточена на том, чтобы сломить его моральный дух, что выгляжу пугающе – мои глаза как те электрические шарики в научных центрах, от которых, если прикоснешься, волосы топорщатся пушистым одуванчиком. Стоит подойти ближе, чем на пятнадцать метров, – и вас жахнет током.

«Гранд Чероки» вкатывается на парковочное место Николаса. Я уже сижу на крыльце, сжимая в руках пластиковый котелок со сладостями для детей. Николас выбирается из джипа и идет по дорожке с этим своим самоуверенным выражением. Надеется, я спрошу, какого черта он задумал, но я собираюсь все выяснить сама. Найдя его ключи вчера вечером, я обнаружила, что брелок «Мазерати» пропал. Ради эксперимента засунув незнакомый ключ в джип, я с полной уверенностью определила, что он Николаса. Какая странная покупка. Судя по отчету в бардачке, машина даже не новая: за десять лет она сменила двух владельцев. Гарольд перевернется в своем солярии.

А где «Мазерати»? Даже не представляю. Я умираю от любопытства, но скорее соглашусь лизнуть леденец из стекловолокна, чем задам вопрос, на который он с удовольствием не ответит.

Сегодня с Николасом что-то не так. Во-первых, он в своих старых очках, а не в контактных линзах. Мне нравятся очки, потому что они подходят к его лицу и придают одновременно утонченный и прозаичный вид. Каждый раз, когда я это говорю, он морщит нос и смущенно качает головой.

А еще он в джинсах и кроссовках, запрещенных в «Проснись и улыбнись».

– Снова прогуливал? – высказываю догадку я.

Вместо ответа он треплет меня по голове и, аккуратно обогнув, проходит в дом. Чудесно. У меня нет ни малейшего представления, как мой жених провел последние два дня. Бережет свои секреты, как Скрудж. Вот они, наши совершенно нормальные функциональные отношения. Я думаю о Сэте и его любовнице в машине и хмурюсь так, что едва вижу улицу перед собой.

Николас присоединяется ко мне, и как раз появляются дети в костюмах. Он ни словом не упоминает мою недавнюю попытку ему насолить: я положила его визитки во все до единого пакетики с конфетами с самым высоким содержанием сахара, которые смогла найти. Леденцовые палочки. Кисло-сладкие тянучки. Жевательные конфеты из патоки и меда. Карамельный кисло-сладкий порошок, который зачерпывается сахарной ложечкой.

Сама идея стоматолога, раздающего детям портящие зубы сладости, покажется вульгарной родителям, которые сегодня вечером обязательно проверят мешочки и ведерки детей. «Как грубо», – скажут они. «Семейная стоматология Турпинов, я к вам».

Но Николас, передающий сладости в маленькие ручки, вовсе не кажется расстроенным. Кланяется принцессам и пугается при виде монстров. Может, он просто не заметил визитки, потому что занят мыслями об утехах с ассистенткой на заднем сиденье машины. В мыслях я вижу горячую медсестру с обложки старого альбома группы Blink-182.

Cмотрю на него и думаю: «Ты не жилец». Это отпечатывается на моем лице, и он поднимает брови, улыбаясь. Я тут же узнаю эту вежливую улыбочку лжеца, которую он всегда использует, когда мои родители во время наших визитов два раза в год спрашивают, как нам нравится жить во грехе. Точно так же он улыбается Аарону, когда мой брат прижимает его к стенке с извечной презентацией «Пожалуйста-дай-мне-денег-на-квартиру, я потратил все до цента на новую игровую приставку». И сестре Келли, когда она встает слишком близко и смотрит на него слишком долго, накручивая волосы на палец, как она считает, с соблазнительным видом.

Мне хочется прошипеть ему: «Где ты был весь день?», но я скрежещу зубами, удерживая рвущиеся наружу слова. «Не спрашивай, не спрашивай, не спрашивай». Он же этого и ждет. Расселся тут, в джинсах и очках, руки за голову заложил. Все сводится к одному слову: «Спрашивай, спрашивай, спрашивай», – слышу я телепатический сигнал.

Дети приходят и уходят маленькими группками, грим размазан, костюмы полускрыты плащами и шляпами. Вместе с солнцем опускается температура, и я захожу в дом за одеялом. Проходя мимо него, я ощущаю какой-то смутно знакомый аромат. Мое дежавю приводит меня к закрытому ящику стола, но запах едва различим, и я никак не могу вспомнить, где могла с ним столкнуться. Не спрошу даже под пытками. Когда я возвращаюсь с одеялом, он громко вздыхает, а потом идет в дом за своим.

«Что ты сделал с “Мазерати”?»

«Где ты, черт побери, был?»

Мы демонстративно не смотрим друг на друга. Я провожаю взглядом всех проходящих мимо мужчин подходящего возраста и спрашиваю себя, что там, дальше. Я определенно осваиваюсь в новой жизни.

Может, я выиграла этот раунд? Решила же в одиночку раздавать конфеты, не стала спрашивать, не хочет ли он поехать на вечеринку к друзьям. Но он выглядит таким умиротворенным сейчас, в кресле рядом со мной; говорит каждому ребенку, как ему нравится его костюм, все повышая шансы, что родители заплатят ему за сверление дырочек в их маленьких ротиках, так что можно подумать, что это его план, а не мой. Ему как-то удается вызвать во мне ощущение, что я просто увязалась за ним.

– У меня для тебя сюрприз, – наконец говорит он. Я оборачиваюсь и вижу, что глаза у него закрыты, кончики ушей и нос уже покраснели от холода; он сглатывает, и кадык дергается.

Сейчас скажет какую-нибудь гадость, так что я не отвечаю.

– Ты меня слышала?

– Угу. – Я встаю. Совсем не хочу знать, что за сюрприз. Наверняка лошадиная голова в кровати. Или он положил асбест в сэндвич, который я приготовила себе на работу. От него беременна ассистентка. Он со мной расстается. Я выиграла, но он все равно выкидывает меня из дома. И у меня есть пять минут, чтобы собрать вещи, прежде чем он вызовет полицию.

– Ты увидишь сюрприз в пятницу после работы.

Я молча захожу в дом. Никто не заставит меня вернуться домой в пятницу после работы.

Второе ноября. Пятница.

– Пиши мне каждый час, – настаивает Брэнди. – Если не получу сообщения… решу, что случилось самое худшее. Так что. Не. Забудь.

Сегодня в смене только Брэнди и Леон. Зак ушел. Еще пару недель назад увидел в своем хрустальном шаре, что конец близок, поэтому ушел сразу на новую работу. Мелисса сегодня отпросилась – готова спорить, на собеседование. Я больная на всю голову, что не приняла никаких мер предосторожности.

Атмосфера подавленная. Мы записываем объявления о работе и обещаем посоветовать друг друга своим новым начальникам, если попадется что-то хорошее. В плане работы Моррис – мертвый город. Для жизни вполне подходит, но чтобы действительно на что-то жить, на работу нужно ездить в место получше. Половина из нас в итоге переберется в Бофор, городок по соседству, где требовались сотрудники на заводе собачьих консервов. Остальные вернутся к родителям. Никто не может определиться, что выбрать.

Брэнди очень эмоциональна. Волнуется, что теперь мы все потеряем друг друга из виду, и, скорее всего, права. С Брэнди мы общаться будем, но расставаться с Мелиссой мне совсем не жаль, теперь, когда дружба кончилась. Зак наверняка рванет вперед с сумасшедшей скоростью и забудет про наше существование. Он забавный, остроумный, но половину времени ведет себя как самодовольный дурак, тратя свои таланты на злобные мелочные глупости. Играл со мной в «отбери сумку» (моей же сумкой!) и часами передразнивал любую фразу, даже если я пыталась спросить о чем-то важном. Каждый раз, стоило мне оставить телефон на прилавке без пароля, слал СМС моей маме о том, что я ушла в армию или что я беременна и не знаю, кто отец.

Леон сообщает, что хотел бы купить у Ховардов магазин и превратить его в ресторанчик с верандой и на входе поставить чучело гризли, там, где раньше стоял на часах Гомер-Элвис.

– Если кто-то из вас захочет, буду рад предложить работу, – говорит он. – Хочу открыть и запустить ресторан уже к весне. – Мы киваем и соглашаемся, зная, что этого не случится.

– Будь у меня деньги, я бы рискнула и уехала прямо сейчас, – жалуется Брэнди, теребя цепочку на шее. – Даже не взяла бы с собой ничего. Просто уехала.

– Когда выиграю в лотерею, куплю тебе остров у Аляски, – обещаю я. – Домик с гостевой комнатой для меня.

– Пожалуйста, выиграй поскорее. У меня половина сбережений ушла на починку холодильника этим летом, пришлось занимать у сестры из денег на ее учебники.

Я кладу голову ей на плечо.

– Так и будет. Не успеешь оглянуться, как уже будешь шлепать в снегоступах в минус пятьдесят и звонить мне по телефону по дороге в магазин на санках с ездовыми собаками.

– Я слышал, вы все в понедельник умирать собрались, – вдруг произносит Леон, собирая банки с маринованными яйцами гремучей змеи и шашлыками из личинок долгоносика, которые позже заберет мистер Ховард. Половину всего товара Ховарды перевезут в Тенмут, остальное пойдет с молотка. Каждый телефонный столб на улице Лэнгли обклеен синими светящимися объявлениями: «Ликвидация товара! Забирай все из “Барахолки”!» Включая людей, для которых это целая жизнь.

– Опасность была близко, – фыркаю я.

– «Убийство жасмином».

Мы с Брэнди вопросительно смотрим на него, удивляясь, как он узнал, что это был жасмин, но Леон только пожимает плечами и улыбается. Черт побери, Зак. Очень на него похоже. Жаль, что его сейчас нет и я не могу наорать на него за то, что он все знал, но заставил меня поверить в опасность. Вместо этого сидит себе где-то, как полный придурок, обеспечивает свою финансовую безопасность.

Я думаю о переезде в Тенмут, что, конечно, полный отстой. Думаю о том, как останусь в Моррисе и не найду другую работу, что тоже отстой. С тоской вспоминаю о спасательной шлюпке Леона с его гризли, но она и так уже тонет. Единственное, что может сделать день еще хуже, так это внезапно начавшиеся женские дни. Что в точности и происходит.

– Я буду так скучать по вас, – шумно сморкается в платочек Брэнди. – Как я это ненавижу.

– Конец эпохи, – с мрачным вздохом соглашаюсь я.

Свет вот уже пару дней постоянно мигает, но мы не стали даже менять лампочки. На продажу уже почти ничего не осталось, так что продержаться хоть еще одну неделю мы сможем только чудом. Пустые полки выглядят особенно угнетающе.

Что мне больше всего нравится в работе, так это менять композиции, выстраивать хитроумные живые картины из играющих в летающую тарелку фрисби марионеток или воссоздавать культовые сцены из фильмов с популярными фигурками. Я одевала чучело нашего верного енота, Тоби, в свитера и береты для собак и каждый день ставила его в новое место и позу: то он сидел у прилавка, то курил трубку на музыкальном автомате, то читал журнал или, спрятавшись у окна, выглядывал наружу в небольшой бинокль. Брэнди и Леону нравилось искать Тоби в свою смену, они говорили, у меня талант придумывать целые сюжеты из товаров и он пропадает зазря, так как покупателей у нас никогда не бывает. А сейчас талант совсем бесполезен, так как и товаров больше нет.

– Не думаю, что я готова к следующей эпохе, – вздыхает Брэнди.

И я не готова.

– К январю ты обо мне совсем забудешь и не пригласишь на свадьбу.

– Конечно же, ты приглашена на свадьбу! – Никакой свадьбы не будет.

Она снова высмаркивается. Прическа у нее потрясающая, и я ненавижу себя за то, что не спросила тогда, какой у нее мастер и салон. Если бы не моя импульсивность, ходила бы сейчас с такой же очаровательной челкой, как у Брэнди.

– А я все проверяла почтовый ящик, вдруг приглашение пришло, – говорит она мне, когда мы уже одеваемся. Шести еще нет, но оставаться дольше бессмысленно. – Может, потерялось?

– Ох. – Я сдерживаю желание поёжиться. – Мы их еще не рассылали.

– А разве не пора? Заранее всем сообщить, чтобы успели ответить? Ведь и ресторану надо знать, сколько порций готовить.

– У нее еще есть время, – приходит мне на выручку Леон. – Наоми, а как думаешь, что за сюрприз?

Я открываю рот, но в голове ни одного приятного варианта. Чем бы этот сюрприз ни был, у Николаса надо мной преимущество. Меня уже трясет от нервов.

– Ужин, – произношу я. – Он скормит меня горному льву. – В котелке с морковкой и салатом, как в мультике про Багза Банни.

– Мне кажется, ты драматизируешь, – смеется Леон.

Может, и так, но у Николаса этого тоже не отнять. Натренировался, пока смотрел телевизор целыми днями, притворяясь больным в начальной школе, чтобы его оставили дома. Не хотел попадаться на глаза хулиганам в классе, дразнившим его Четырехглазым и насмехавшимся над пышным галстуком, который его заставляла носить мать. Николас точно знает, что бы он сказал своим детским обидчикам, попадись они ему сейчас. Вызубрил речь в ванной, которую, видимо, считает звукоизолированной. Слишком много серий мыльных опер в годы становления личности превратили его в мстительную примадонну.

Сказать по правде, я надеюсь, что когда-нибудь ему представится возможность эту речь произнести. Она невероятная.

– Постараюсь поехать домой как можно позже, – говорю я им. Брэнди мудро кивает. – Может, фильм какой посмотрю. Заеду в кафе. Потом другой фильм. А пока доберусь до дома, горный лев так изведется от нетерпения, что не выдержит и съест Николаса. И мы вместе посмотрим «Нетфликс» на диване, что-нибудь про дикую природу.

Я смеюсь над собственной шуткой, но при виде открывшейся двери смех застревает в горле: в «Барахолку» входит Николас из параллельной реальности. На нем туристические ботинки и поношенная куртка лесного цвета. Она так неправильно на нем смотрится, что я только через десять секунд соображаю, что это камуфляжная куртка. Николас Роуз надел армейский камуфляж.

А когда взгляд добирается до его головы, у меня падает челюсть. На нем одна из тех старомодных зимних шапок, у которых опускаются флисовые ушки. В уродливую оранжево-коричневую клеточку. Просто безобразная. Часть клеток моего мозга и присоединившейся к ним сетчатки сочли весь вид убийственным и не подают признаков жизни.

– Боже мой, – хриплым шепотом ужасаюсь я. – Ты потащишь меня в лес и застрелишь, да?

И вовсе я не драматизирую. Он оделся как один из страстных любителей охоты, которых в Моррисе полно.

Николас закатывает глаза, но в настроении заметна какая-то перемена. Он слишком спокоен, вот что выводит меня из равновесия.

– Просто заехал за тобой. Помнишь тот сюрприз, о котором я говорил?

Брэнди стискивает мою руку, и я почти слышу, как она думает: «Там еще больше олеандра!»

Почему-то в ответ у меня вырывается явная ложь, не знаю почему:

– Нет. Какой сюрприз?

Он хмурится, может, потому, что я соврала. У меня жестокое подсознание, и оно хочет заставить его считать, что я вообще не слушаю, что он говорит, но это правда лишь наполовину. Меня начинает грызть совесть, но тут я вспоминаю, что он отказался от какого-либо участия в планировании свадьбы в ту же секунду, стоило его мамаше сунуть в нее свой длинный нос, и когда она методично растоптала все мои попытки хоть что-то решить самой, он ничего не сделал. Мы все приглашены в январе на свадьбу Деборы.

Меня учили не садиться в машину к незнакомцам, так что я благоразумно заявляю:

– Вот моя машина. Я просто поеду домой.

– Не-а. – Он берет меня под руку и выводит из магазина, прежде чем я успеваю на азбуке Морзе проморгать SOS Брэнди и Леону. Нарочно медленно переставляю ноги, но он подхватывает меня одной рукой, приподнимает и несет, прижав к себе, так, что я будто парю над асфальтом. Я пинаюсь, пытаясь оставить следы на дороге. Вот как я умру: без особого желания, но в итоге лень победит. Бросаю умоляющий взгляд на свою машинку, но она не заводится самостоятельно, как Кристина в романе Стивена Книга, и не бросается мстить за меня. Вскоре я уже сижу на переднем сиденье его джипа, покупку которого он так и не объяснил, и разрываюсь между любопытством и недовольством.

– Какая бесцеремонность.

Он пристегивает меня ремнем безопасности и заводит двигатель. Джип пахнет как сумасшедший дядюшка «Мазерати». Слишком много пьет и сбивает почтовые ящики. А обедал он в «Тако Белл».

– А как же моя машина?

Вместо вопроса получается хныканье, и моя капитуляция вознаграждается снисходительной улыбкой, которая не успевает дойти до его глаз.

– Мы за ней вернемся.

– Но почему мне просто не…

Заканчивать предложение нет смысла. Он настроен решительно и точно не ответит прямо. После его появления в этом диком наряде я совершенно и безвозвратно перестала его понимать. Я не знаю этого человека. И у меня очень невыгодное положение. Если это тактика запутать меня в отместку за тонны макияжа и толстовку «Стилерз», она работает.

– У тебя что, кризис среднего возраста? – Ему, вообще-то, еще рановато, но, с другой стороны, он читает все скучные части газеты, а в карманах носит мягкие ириски и часто, очень часто упоминает свой план пенсионного страхования.

– Может быть, – дергает он уголком рта.

Мы проезжаем поворот на нашу улицу и едем дальше. Во мне поселяется безумная надежда, что мимо проедет Дебора и нечаянно увидит, во что одет ее сын. Хотя сейчас она бы его и не узнала. Решила бы, что я завела роман на стороне, что, должна признать, это больше всего и напоминает. Человек за рулем просто не может быть Николасом. Его тело украла ведьма, родившаяся тысячу лет назад.

Его безмятежность сильно контрастирует с клубящимися во мне мрачными предчувствиями. Я совсем не знаю эту машину. В «Мазерати» все было знакомо, где что лежит – салфетки, солнечные очки, обезболивающее. По какой-то причине взгляд застрял на бутылке со сладким чаем в держателе для чашек, ближайшем к приборной панели, а не к центральной консоли. То есть дальше от него. Крошечная деталь, но я заинтригована. Почему? Да и вообще, он не пьет холодный чай. Только горячий.

– Чье это? – спрашиваю я, постучав по крышке.

– Мое.

У меня отвисает челюсть. Он это замечает и не может удержаться от улыбки, хоть и пытается, прикусив нижнюю губу.

На полу лежит зонтик, его я тоже прежде не видела. Открываю бардачок и вижу упаковку «Тик-така», старые диски и пластиковую вилку из кафешки «У Джеки», еще в обертке. «У Джеки» – крошечная гамбургерная, заказать из машины там ничего нельзя, так что покупателям приходится заходить внутрь и заказывать еду навынос. Единственное стоящее блюдо в меню – картошка фри, но это настоящая легенда. Без сомнения, лучшая, что я пробовала. Раньше мы заезжали туда за ужином, а потом ехали смотреть фильмы. Уже почти год я не была «У Джеки», с тех пор как мы с Николасом перестали быть идеальной парочкой. Какое святотатство, что он все еще может наслаждаться нашей любимой едой со свиданий без меня.

В подставке под чашку, не занятой аномальным чаем, торчит свернутый конверт, ошибочно адресованный нам обоим: Николасу и Наоми Роуз. Мне хочется выбросить его в окно. Обычный пиджак Николаса валяется на заднем сиденье небрежной кучкой цвета слоновой кости, неотличимой от кожи. Вдруг ведьма вытряхнула его из кожи и натянула ее на себя, как костюм?

Он только купил эту машину, а уже прожил в ней целую жизнь, частью которой я не являюсь. И мне это не нравится.

Подавляю настойчивое желание спросить, куда мы едем. Дома за окном перестали проплывать плотными группками, сократившись до одного-двух через каждые полкилометра. Коричневые поля простираются все выше и выглядят все пустыннее. Небо тянется и тянется белым бесконечным туманом, слишком яркое – а ведь уже вечер. Дорога кренится вправо, и над нами смыкаются стены исполинских кленов, пылающих алыми листьями. Проезжаем по мосту в рытвинах, и у меня безудержно стучат зубы.

Так вот оно что. Он хочет сбросить нас обоих с моста. Приходит на ум затруднительное положение Волдеморта и Гарри Поттера: «Ни один не может спокойно жить, пока жив другой».

Николас притормаживает и самую капельку наклоняется вперед, внимательно глядя на дорогу. Деревья растут так густо, что съезд я вижу, только когда мы уже поворачиваем. Гравий хрустит под колесами машины Николаса из параллельного мира, и вот мы уже пробираемся по извилистой дорожке к дому на холме.

Вокруг целый лес голубых елей и белых восточных сосен. Готова спорить, в снегу здесь настоящая рождественская страна чудес. Двор перед домом сто лет не расчищали, кленовые листья слой за слоем укрыли землю, чуть ли не сравнявшись высотой с грудой аккуратно уложенных дров. Чуть дальше есть и древняя машина, прикрытая брезентом, шинами уже наполовину утонувшая в земле.

– Через пару дней ее не будет, – сообщает Николас, заметив мой взгляд, когда мы оба выходим. – Ему нужно найти кого-нибудь, кто помог бы ее вытащить.

– Кому?

Вряд ли он слышит мой голос за хрустом сухих листьев. Где-то они слежались плотненько, в других местах кажутся воздушными, так что приходится внимательно следить, куда наступать, а то еще лодыжку сломаю. Чтобы удержать равновесие, хватаюсь за невысокую елочку. Совсем коротышечка, истощенная и скрюченная.

– О-о-о, – вздыхаю я. – Бедненькая.

Он снисходительно хмыкает, и мне хочется его ущипнуть. Вот опять, принижает все, что бы я ни сказала, даже если я права.

– Пока мы не зашли внутрь, – произносит он, останавливая меня за рукав. – Скажи, как тебе?

– Что? – непонимающе моргаю я.

Он обводит рукой дом, и я следую за жестом взглядом. Это… дом. Вероятно, старый. Темно-коричневые горизонтальные полоски дерева, весенне-зеленые ставни, одна свисает криво. Глубокое крыльцо с шатающимися, будто пьяными ступеньками, золотистый отблеск от дверного колокольчика. Дымоход – столб из круглых неровных камней, окна – жизнерадостные квадратики оранжевого цвета, точно лампа Тиффани. Волна листьев приливом поднимается по облицовке восточной стены, аж до широкого окна из витражного стекла, должно быть, гостиной.

– Ничего, наверное. Чей он?

– Наш.

«Наш», – отдается эхом. Что за белиберда? Бесспорная ложь.

Я щелкаю пальцами и замораживаю время. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему прямо в лицо. Занявшее тело Николаса существо смотрит на меня с одновременно довольным и торжественным видом, и у меня такое чувство, что оно хорошо, даже слишком хорошо видит, что я только начинаю просыпаться от своего долгого сна. На нем опять очки, глаза поблескивают за темно-серой оправой, из-под шапки выбиваются кудри, на вид такие мягкие, что я едва успеваю одернуть себя и не протянуть руку – было бы слишком дерзко. Он мой жених, но на самом деле нет. Я не знаю, что мы. Кто мы.

Запускаю привычный ход времени, и он улыбается.

– Добро пожаловать домой.

Глава восьмая

Вот вам и картина эпохи Ренессанса: я вся в недоумении, торжествующий Николас. Секундная стрелка медленно ползет, отсчитывая два миллиона лет, а затем…

– Что ты хочешь сказать – «наш»?

– Я его купил. – Все это время он смотрит мне прямо в глаза.

Это…

Но…

Я…

!!!

Николас перевернул все с ног на голову; мир делает в воздухе кульбит. Я ничего не понимаю. Купить дом и ждать, что я в него перееду, – где тут смысл? Мы боролись за право жить в белой съемной коробке. Боролись, пытаясь заставить другого сдаться и исчезнуть с глаз долой.

– У тебя какой-то глюк в голове? – интересуется он. Кажется, мой вид его слегка позабавил. Он на двадцать шагов впереди меня. На двадцать шагов. Стоит обернуться или поднять голову – он везде. Какая у него цель? Он прав, у меня глюк. Монтажные схемы дымятся. У меня есть ДОМ.

Нет. Не у меня. Я торопливо напоминаю себе, что все, что имеет отношение к Николасу, мне не принадлежит. Ни он, ни этот дом. Он – царь Мидас наоборот. Все, к чему он прикасается, превращается в гниль.

– Судя по всему, ты выиграл при броске монетки. – Вот и все, что я могу сказать внятно.

– Да.

– Но… – Речь дается с трудом. Мозг продолжает отклонять сообщения, поступающие от глаз и ушей, как заведомо невозможные. – Целый дом?

– Я пытался купить половину, но не нашел ни одного без крыши или разрезанного пополам.

Шутка едва достигает моего сознания.

– Как. Почему. Я не…

– Я купил его у одного из твоих коллег. Леона. Столкнулся с ним пару дней назад, разговорились, я рассказал, где хочу жить, а он – что хочет переехать, и мы поняли, что хотим одного и того же и можем друг другу помочь. Оказалось, он довольно приятный. Дал повозиться с его пилой, и мы решили сделать вместе парочку стульев.

– Леон? – Вот на чем застряли мысли в голове. – Ты купил этот дом у Леона? Леона Данкана?

– Я передам, что ты еще не забыла его фамилию, – сдавленно хмыкает Николас. – Ушам своим не поверит.

Чудесно, они обменивались историями о моей грубости. Вот почему Леон сегодня мне ничего не сказал, потому что я забыла его фамилию! Вот Иуда.

– Он знал, что за сюрприз, и позволил мне считать, что меня скоро убьют!

– Правда, пора бы уже перестать говорить коллегам, что я строю планы убийства, – несколько раздраженно хмурится он. – Мою репутацию это не улучшает.

– Мы никогда не обсуждали, какой купим дом, – резко выдаю я. – Ты все решил сам.

– Я хотел устроить сюрприз.

– Именно. Ты хотел.

Он просто смотрит, не понимая.

– Это не тот сюрприз, который вываливают на тебя перед свадьбой! Пары занимаются этим вместе, Николас! Никто не сбегает тайком, устраивать что-то таких масштабов за спиной другого. Сначала ты избавляешься от машины и привозишь домой этого… это чудище… – Он смеется, что лишь выводит меня из терпения еще больше, но я не сдаюсь: – Я спрашивала тебя, где ты был. Ты отказывался говорить. Ты хоть представляешь, каково это?

– Да! – не остается в долгу он. – Представляю. Я не знаю, где ты была целый год, Наоми! Твое тело здесь, а сознание – где-то еще. Ты ушла, бросила меня одного.

Если кого и бросали одного, так это меня, оставили вести Войну роз в одиночку. Ну уж нет, в этот бурлящий вулкан я не попадусь, так что вместо этого выбираю тему для жалоб поспокойнее:

– Здесь же вокруг ничего нет, сплошная глушь.

– И что?

Пытаюсь подыскать что-то еще. Следующая вырвавшаяся фраза пугает даже меня:

– Я всегда хотела, чтобы дверь была фиолетовой. Цвет волшебства.

– Отказываться от дома из-за этого – что за причина? Наоми, я купил нам дом! Вдохни поглубже, привыкни к этой мысли. Сколько из твоих подруг могут похвастаться, что их парень купил им дом?

1. Он мне не парень, а жених. (Кто-то вроде.)

2. Он не покупал дом для меня. Он купил его себе, не спросив меня и даже не желая включать меня в процесс. И я должна быть благодарна, что он позволил мне присоединиться, после того как сам все решил? Что-то не вяжется, если мы хотим провести жизнь вместе, как равные.

3. Моя единственная настоящая подруга – Брэнди, и в этот самый момент она думает, что я истекаю кровью в какой-нибудь яме.

Это безумие. Нужно вернуться обратно в съемный белый дом, раз уж теперь он будет жить здесь, но пока я не могу сдаться. Война еще идет. Все это очковтирательство, я-то знаю, что мы просто переместились на новое поле боя. И не собираюсь повторять себе то, что уже несколько месяцев твержу мысленно: все могло быть хуже.

Вот что я все это время делала. Оправдывала свою жизнь с ним, напоминая себе, что могло быть хуже. «Посмотри на нее. Посмотри на него. Посмотри на этих людей. Они одни, у них никого нет. У них жуткие отношения. Они так несчастны. Все могло быть хуже. На их месте могла быть я».

Вот только на их месте в самом деле я. Я была несчастна.

– Хорошо, – фыркает он. – Если не брать в расчет дверь, которая не фиолетовая, что скажешь?

Правду? Кругом куча опавших сухих листьев и больше ничего на много километров вокруг, и я безумно хочу назвать этот домик своим. Когда мы подъехали, я едва заметила, что там что-то стоит, но стоило ему произнести слово «наш», и будто зажглись прожекторы на сцене, превратив его в такую сказку, что я готова заплакать.

Именно в таком месте мне бы хотелось устроиться со своей второй половинкой, то есть с кем-нибудь, кто не Николас. Я хочу, чтобы Леон отобрал дом обратно и сохранил, пока я не смогу купить его сама, когда в один прекрасный день окажусь в здоровых отношениях с кем-то любимым и заботливым. Кем-то, кого я буду любить хотя бы на восемьдесят процентов. Жить в этом доме с Николасом – значит испортить это место точно так же, как и все мои любимые фильмы, которые мы смотрели вместе, и группу Generationals, которую мы слушали вместе, – теперь они все заражены. Одна из песен играла по радио при нашем первом поцелуе, и после этого они стали «нашей группой». Мы даже на концерт ездили. Теперь я едва выношу эту музыку, с такой-то кучей неприятных воспоминаний.

Так и на этом доме всегда будет написано: его купил мой бывший жених без моего участия. Это дом будущей миссис Роуз, а не мой. И от этой мысли немного больно.

– Я не хочу здесь жить.

Он начинает терять терпение:

– Знаешь, сказать по правде, меня не очень-то волнует, чего ты хочешь. Ты мне еще пока не нравишься снова. Но это изменится. И я тебе снова понравлюсь. Этот дом нас спасет.

– Спасет нас? – Даже думать не собираюсь об этом леденящем кровь заявлении. – Я думала, мы добивались обратного?

В его выражении столько насмешки и презрения, что я дергаюсь.

– Наоми, если бы к Земле несся метеорит, способный уничтожить всю планету, ты бы все равно его каким-то образом пропустила. – Он отворачивается от меня и решительно заходит в дом. Что ж, он собирается превратиться в горца, несмотря ни на что, а я просто прогуливаюсь за компанию.

Кажется, я поняла его новый замысел, который беспокоит меня куда больше, чем попытки заставить бросить его.

Дешевле и проще вылепить из меня женщину, которую он сможет терпеть после свадьбы, чем пытаться расстаться. Ведь в таком случае его ждут сотни неожиданных свиданий с девушками, отобранными его матерью на роль племенной кобылы.

А мой инкубатор по производству детей уже прошел первичную проверку и осмотр специалиста. Я уже знакома с его ненавистными родителями, которым пока не удалось вывести меня из игры. Мой мозг неохотно запомнил словарь стоматологических терминов. Я терплю его сатанинские ритуалы по очистке банана, когда он целиком вынимает его из кожуры и кладет прямо так на стол, без тарелки, потом просто берет руками и еще и кладет обратно между укусами.

Я просто выгодное вложение. Если сейчас забрать вклад, он потеряет деньги и время. Придется начинать сначала – два года жизни коту под хвост. Но у меня есть новости для Николаса Бенджамина Роуза: если он еще думает, что я не самая большая потеря времени, вскоре его мнение изменится.

Несколько долгих минут я просто смотрю на поглотившую Николаса часть дома, замечая детали, которые не успела толком разглядеть: деревянная, изгибающаяся по краям черепица, выцветший коврик с шотландским терьером, расхаживающий за витражным окном силуэт. Он хотел на природу? Он ее себе устроил. По дымоходу плетется плющ, пытаясь пробраться внутрь. Воздух чистый, свежий, не слышно ни шума машин, ни вообще звуков цивилизации.

Дом, который Николас купил сам, сделав таким образом все, чтобы он никогда не стал «нашим», сидит на вершине холма между двумя неглубокими лощинами – выбрал, называется, за что биться насмерть. Нас обоих тут и похоронят, а привидения останутся и будут мучить друг друга или остальных любителей природы, если таковые вдруг случайно забредут.

Пока я пытаюсь воплотить в жизнь план А, Николас рушит все мои попытки планом даже не Б, а В! Выиграть может только один, но я уже не уверена, что победитель получит, а что потеряет.

Больше всего мне нравится в моем, но не моем доме – то, что он темный, маленький и уютный, что в принципе звучит не очень-то привлекательно, но в каждой комнате есть что-то такое, отчего у моего воображения просто сносит крышу.

Гостиная – то самое место, где тебе хочется отдыхать в удобном кресле с рассевшимися вокруг внуками, слушающими старые сказки далеких земель. Пираты, бороздящие океаны, летающие поезда, бандиты в масках, эльфийская знать. Книги в кожаном переплете, похрустывающие в твоих стареющих руках. Ты сидишь тихонько у дрожащих в камине язычков пламени, рядом твоя вторая половинка, а по стеклу барабанит довольный дождь, наслаждающийся собой не меньше растянувшейся на подоконнике кошки.

Именно в гостиной у твоих внуков появятся самые счастливые воспоминания о тебе, и именно там они будут представлять тебя, когда ты уже не сможешь быть рядом. Каждый раз, почувствовав запах костра или горячего шоколада, они будут возвращаться в прошлое, слышать твой голос, читающий им сказки, то громче, то тише, точно мелодию.

– Что скажешь? – спрашивает Николас.

– М-м-м. – Я неторопливо проплываю мимо, в кухню, силой мысли обращая его в пыль, чтобы увидеть все без назойливого присутствия за спиной.

Светлая кухня полна воздуха, видны удерживающие потолок балки, не скрытые обшивкой. Медные кастрюльки, сковородки и лейки висят на них, точно китайские колокольчики. В цветочных кашпо взрыв зелени – тоже плющ. Воздух наполняет аромат свежеиспеченного хлеба и чистого, обласканного солнышком белья. Вот где летом можно объедаться ежевикой, наслаждаясь взрывом вкуса на языке. А весной, перегнувшись через раковину, поливать тюльпаны в кашпо на подоконнике.

Здесь есть и кухонная ведьмочка: она что-то варит в котелке на огне и раскладывает пучки сушеных трав по верхним балкам. Выскобленный деревянный стол окружают стулья из разных комплектов в цветах всех куполов собора Василия Блаженного. По сосновому полу цокают коготки нашей собаки, и от каждой мелочи в этой комнате у тебя радостно на сердце, а губы сами улыбаются.

– Никаких электроприборов нет, – раздается голос Николаса, – но это ничего. – Я перестаю ходить по комнате, и он случайно врезается в меня. – О-ой, прости.

– Не дашь мне побыть одной?

– Ну, ты же ничего не сказала.

– Сейчас я говорю с собой. Оставишь нас на минутку?

Его очередь бормотать «м-м-м». Наконец-то он ныряет в одну (единственную!) ванную. Краткая передышка.

В большой комнате рядом с гостиной, которую я про себя называю «малой гостиной», три высоких, великолепных окна, выходящих на лес за домом. Лужайка довольно резко идет вниз, открывая великолепный вид на пруд с длинным причалом. Отсюда лучше всего смотреть на звезды. Отводишь в стороны роскошные бархатные шторы, и вот он, серп луны, мерцает над лесом, искрами рассыпаясь в отражении. Именно здесь ставишь рождественскую елку и семейного щелкунчика на каминную полку, а обои цвета полуночи мерцают серебристыми звездочками и березами. Стоит разжечь огонь, как все превращается в золото.

Копия часов Центрального вокзала установлена у последней балясины лестницы. Прямо перед входом в гостиную или ночью, когда ты пробираешься по сонному дому к креслу-качалке, стоящему на толстом ковре, слышно, как на светящемся циферблате тихонько тикают стрелки. И во всем мире больше не слышно ни звука, кроме этого тиканья, мелодичного похрапывания твоей второй половинки наверху, сонного ворочания ваших детишек да перешептывания веток в лесу.

Он.

Просто.

Волшебный.

Эти картины столь явно предстают перед глазами, что мне очень хочется их пережить. Ужасно хочется.

Николас входит в комнату, когда я мысленно расставляю свечи с ароматом перечной мяты и прикидываю, куда буду прятать заначку сахарных печений; звук его голоса выдергивает меня из уютного мирка.

– Устрою здесь свой кабинет. – Он кладет ладонь на оконную раму. – А прямо тут поставлю большой телевизор, так что можно будет работать и смотреть футбол.

Щелкунчики из моей фантазии падают с каминной полки прямо в огонь.

– Уф.

– Что? – тут же поворачивается он, затем вслед за мной переводит взгляд на каминную полку. – Ты не любишь камины? Я подумал, он понравится тебе больше всего. Есть и воздушное отопление, необязательно всегда зажигать огонь.

– С каминами все в порядке, – вкрадчиво отвечаю я и удивляюсь, как у меня не вырос нос, как у Пиноккио. Камины я обожаю больше, чем кровных родственников. Мне хочется повесить по обе стороны рождественские носки с человеческий рост, а рядом два поменьше, с детский. Хочется купить свечей с искусственным пламенем и три часа кропотливо расставлять их под страдальческим взглядом Николаса.

Он изучает мое лицо, и что бы он там ни заметил, почему-то смягчается.

– Пойдем на второй этаж?

– Как скажешь.

Наверху три спальни, примерно одного размера и планировки. Простые стены, деревянные полы. Комната в центре немного у́же других, и в голове лампочкой зажигается понимание, которое я не успеваю прогнать: «детская».

Никогда не прощу себе эту мысль.

– Которая моя? – спрашиваю я, главным образом чтобы позлить его. Он уже видел дом раньше, так что теперь смотрит не на обстановку, а во все глаза следит за моей реакцией. Вот почему я сдерживаюсь изо всех сил: нельзя показать, как сильно мне понравилось это место. Когда я вхожу в комнату, она кажется хорошей, обычной. А выхожу уже из лучшей комнаты, которую когда-либо видела. Как я переживу, когда в итоге мне все же придется уйти? Все это время я как полная дура жила в белой съемной коробке.

– Выбирай.

По его тону непонятно, согласен ли он на отдельные спальни или нет. Я не ночевала в нашей кровати с того момента, как он бросил монетку, и не собираюсь ничего менять. Не знаю, что было бы хуже: спать с ним, когда я так стараюсь его оттолкнуть, или попробовать предложить что-то большее и услышать отказ, потому что он пытается оттолкнуть меня. Конечный план Николаса для меня все еще загадка. Слишком запутанная стратегия.

– У таких домов множество историй. У него должно быть имя.

– Называй, – с сияющими глазами предлагает он.

Черепица на крыше трясется, будто мы в самом центре торнадо. Как далеко от этого все, что мы пережили вместе как пара. Мне не должно это нравиться. Мы призраки Хитклиффа и Кэтрин, запертые в дебрях Морриса.

– «Стихийное бедствие», – выпаливаю я.

Улыбка сползает с его лица.

– Я не буду жить в доме с таким именем, плохая примета.

– Приятель, она уже сработала.

Он вдыхает через нос – это у него от Гарольда. Раньше я считала эти его привычки милыми, пока не увидела полный шаблон, с которого их скопировали. Манера Николаса отставлять стакан на семь сантиметров вправо от обеденной тарелки кажется восхитительно эксцентричной, пока не видишь, как это делает его мать. Знакомство с Деборой уничтожило столько всего, что мне нравилось в ее сыне.

– Завтра приедет грузовик.

– Завтра?

– Точно. – Какой довольный вид.

Может, он меня проверяет? Пытается сломать всеми этими неожиданными изменениями сразу. Я решаю ответить тем же:

– А если я не хочу переезжать?

– По воскресеньям они закрыты, но если захочешь арендовать грузовик на понедельник – пожалуйста. А пока все наши вещи переезжают сюда.

Опять это обманчивое слово – «наши».

К сожалению, решив жить вместе, мы оба мало что взяли с собой. Моей старой мебели давно уже нет, как и его. Для новой жизни мы хотели выбрать все вместе, проверяя каждый диван в мебельном магазине и прыгая на матрасах, пока не нашли Тот Самый. Исключения остались, такие как его рабочий стол и мой тостер, но в общем и целом всю коллекцию мы собрали как пара. Будет просто свинство ее делить.

Я не могу позволить себе заменить все вещи. А он может. Ну или мог. Не знаю, какая ситуация сейчас, когда он купил этот дурацкий дом.

– А если останусь? – уточняю я. – Мое имя тоже в договоре есть? Или ты будешь жить здесь с любой попавшейся тебе женщиной? Нет никакой гарантии, что ты не выкинешь меня на улицу через месяц.

– Этот дом наш, Наоми. Наш. Почему я должен тебя выгонять?

– А почему нет? Будь я на твоем месте, я бы так и поступила. Оставила бы тебя в старом доме – и адьос.

Испепелив меня взглядом, Николас поворачивается и нарочито громко топает вниз по лестнице. Я все еще стою в спальне, когда он, слегка раскрасневшись, так же шумно возвращается.

– Хочешь остаться в старом доме – отлично. Не собираюсь заставлять тебя жить здесь. Но я знаю, что «Барахолка» закрывается. Леон рассказал. Так что, милая, удачи с оплатой жилья без меня.

– Мне не нужны твои деньги. Да я лучше печень продам. Или пойду работать в один из борделей, в которые ездил твой отец до того, как твоя мать расплавила ему мозги витаминами доктора Оза[3].

Выстрел на поражение! Но вместо щита у него смех, и заряд потрачен вхолостую.

– Меня должно это шокировать? Я давно знаю.

Так глупо, но я безумно зла на него, что он знал и не сказал мне. Такой пикантный лакомый кусочек, а он все зажал! А ведь я вроде как его невеста, и он должен со мной делиться этими позорными историями о родителях.

– Это из-за тебя мы все еще живем в Моррисе, – бушует он. – Если бы не твоя нелепая привязанность к магазину сувениров у заправки, строящему из себя филиал своего нью-йоркского прототипа, я бы принял то предложение работы в июне. Город больше, платят лучше. Больше возможностей для нас обоих. Но не-е-е-ет, ты не захотела переезжать! Сказала, что твоя зарплата, которая ниже некуда, так же важна, как и моя. Отказалась даже подумать про переезд. Заставила меня отказаться от практически работы мечты, так что теперь я застрял здесь навечно. Уже тогда было известно, что «Барахолка» долго не протянет, но я отказался от всего ради тебя. Что ж, теперь тебе тоже придется отказаться от чего-то ради меня. Отказаться от капельки своей гордости, дать этому дому шанс и хоть на минутку задуматься, прежде чем принимать решение – остаться или уехать. По крайней мере хоть это ты сделаешь.

Последняя ниточка цивилизованных отношений между нами рвется с треском.

– То есть ты с самого июня злился, что не принял то предложение, – парирую я. – В «Барахолку» меня взяли в феврале, только-только распорядок стал более-менее привычным. И я любила свою работу. Почему я должна была приносить ее в жертву?

– А почему я? – выдыхает он, точно огнедышащий дракон.

– Я не понимаю, что ты делаешь. Зачем ты привез меня сюда? – раскинув руки, спрашиваю я.

– Подумал, будет приятный сюрприз. И тебе понравится. Как с цветами, когда ты жаловалась, что я никогда их тебе не дарю. А когда подарил, ты их СОЖГЛА.

– Давняя история! Как ты смеешь припоминать мне! Ты почти признал, что тебе все равно, чего я хочу.

У него вырывается дикий, звериный рык, и он снова с грохотом спускается по ступенькам вниз и хлопает дверьми. Я едва сдерживаюсь, чтобы не завопить и запретить ему трогать мои прекрасные двери в моем чудесном новом доме.

– Поехали! – зовет он через пару минут. – Нужно забрать твою машину! Что ты хочешь на гребаный ужин?!

– Хочу гребаную пиццу! – ору я в ответ. Мне хотелось пиццы с того самого момента, как эта зараза заказала ее себе.

– Отлично! У меня все равно есть гребаный купон «Бениньо»!

– Прекрасно! Обожаю гребаного «Бениньо»!

Мы забираемся в машину так раздраженно, как только можем, и не произносим ни слова, пока не оказываемся внутри пиццерии. Когда к нам подходит менеджер отвести нас к столику, ей мило улыбаются другая Наоми и другой Николас, как всегда при посторонних, и говорим мы так спокойно, а внутри все кипит.

Пока я хожу в дамскую комнату, он заказывает мне «Доктора Пеппера», мою любимую пиццу.

Перед уходом я стряхиваю крошки и использованные салфетки со стола на тарелки и собираю все в стопку, что, как я знаю, он ценит, потому что старается облегчить работу помощникам официантов.

Вернувшись в машину, мы планируем, как разрушить жизни друг друга.

Не знаю, как Николас может думать, что я приму его всерьез.

Ну то есть…

Это просто…

У меня вырывается смешок, который я не успеваю удержать.

Проснувшись утром и пискнув при виде трех незнакомых мужчин в собственной гостиной, я судорожно попыталась прикрыться, но с облегчением обнаружила одеяло, которое, к счастью, как-то добралось до дивана, поэтому никто моих голых ног в шортиках не увидел. Кое-как замотавшись, я так и встала и сразу же со вскриком чуть не упала, споткнувшись, когда Николас неожиданно игриво хлопнул меня пониже спины, придавая ускорение.

– Поторопись! – жизнерадостно посоветовал он. – У нас сегодня куча дел!

С тех пор прошло уже несколько часов, а я до сих пор не знаю, какое у меня должно быть настроение. Переезд оказался крайне неприятным занятием, и я стараюсь помогать как можно меньше. Какое-то время пряталась в ванной, делая вид, что тампон нужно менять десять минут. Вынырнув из своего убежища после третьего побега за час, я обнаруживаю разительные, даже дерзкие перемены в гардеробе Николаса. Заметив мою не слишком добрую улыбочку, он тут же ощетинивается в ответ, но я-то здесь при чем?

Сейчас на Николасе до смешного мешковатая… даже не знаю, как назвать. Спецодежда? Он с ног до головы в хаки и, наверное, на седьмом небе от счастья, а новые рабочие ботинки, должно быть, весят по десять килограммов каждый. Видимо, он кажется себе крепким суровым мужиком из первобытной местности, но вместо этого выглядит как один из охотников за привидениями.

На нем снова та клетчатая шапка, хотя ему наверняка жарко после всех этих подниманий холодильников, откручивания полок и всего того, в чем я не участвую, притворяясь хрупкой девушкой, чьи изящные коленочки подгибаются, даже если поднять коробку с салфетками. Захотел купить дом без моей помощи, значит, сможет отлично все перевезти тоже полностью самостоятельно. Кажется, он так и ждет, что я брошу ему это в лицо, поэтому, завидев меня, просто сидящую и ничего не делающую, прикусывает язык и молчит.

Его новый имидж выглядит так неестественно. Изо всех сил старается бороться с собственными генами, умничка.

Но Николас в любой одежде выглядит так, что ему только балы в Пемберли открывать. У него аристократическое, точеное лицо денди, обаяние в каждой черточке; бледная кожа, изящно взлохмаченные волосы цвета темного шоколада, которые на лбу выступают треугольничком. Взгляд должен быть злым, выдавая личность скрывающегося за этой внешностью человека, но вместо этого там сама наивная невинность, врожденная черта хищника, позволяющая волку незаметно рыскать среди овец.

Когда он улыбается, строение его лица завораживает: на вызывающих зависть скулах кожа натягивается, будто он постоянно втягивает щеки. Такой надутый, жеманный вид красоты, так и требующий усадить его на кожаный диван и не мешать предаваться унынию. При мысли о нем, с важным видом вступающем под сень леса нарубить дров, я чуть не давлюсь соком. Неотесанным этого мужчину назвать точно нельзя.

– Ты злой двойник Николаса? – спрашиваю я. – Или добрый?

Он только сердито хмурится в ответ.

– Ну правда, почему ты так оделся?

– Тише. – Он оборачивается в сторону комнаты, где грузчики ставят на тележку стиральную машину и сушилку. – Можешь просто побыть паинькой? Отлично.

– Не-а. Ты что, пытаешься впечатлить их или что?

Он меняет тему, пока крутые ребята не слышат.

– Почему ты все время бегаешь в ванную?

Я медлю, пытаясь решить, какой из двух малоприятных вариантов покажется ему противнее.

– Критические дни.

Он скептически приподнимает бровь.

– Тебе нужны подробности? Если хочешь, не буду смывать в следующий раз, сам увидишь, что я там делаю.

– Да что с тобой не так?

– Ты. Вот что со мной не так.

Он в раздражении уходит, а я чувствую себя так здорово! Один из грузчиков двигается в мою сторону, и я меняю тактику: больше никаких пряток по укромным местечкам. Воздух искрит от тестостерона, а я изголодалась хотя бы по намеку. Говорила ли я, как это чудесно, когда мужественные мужчины занимаются физическим трудом прямо перед тобой? Все рослые, загорелые, с большими огрубелыми руками и бугрящимися на волосатых предплечьях венами. У одного из них татуировка на бицепсе: полуобнаженная красотка на капоте кабриолета.

Следить за всем – работа тяжелая, но кто-то же должен ее делать. С моего места прекрасно видно, как они наклоняются, охают, поднимают, как напрягаются и расслабляются мускулы. Мускулы на спине! Кто знал, что на спине так много мышц? Теперь я знаю. Долой «Тиндер», когда Николас выкинет белый флаг, я найму целую команду грузчиков и найду себе парня среди них.

У Николаса красивое тело, изящное, подтянутое. Такие тела можно увидеть как за игрой на пианино, так и на поле для регби. Сейчас я лишена привилегии наслаждаться его прекрасным элегантным телом, так что мне теперь нравятся мужчины, которые прежде были не в моем вкусе. Незавидное положение. Мужчины размером с гору, с бородой как у ZZ Top и татуировками на лице. Лысеющие чокнутые ученые. Граф Чокула с упаковки хлопьев. Силуэт из титров сериала «Безумцы». А если это продлится еще дольше, то я буду мечтать и о безликом значке, обозначающем мужскую уборную.

За одним из мужчин я наблюдаю немного слишком заинтересованно, и спиной ощущаю обжигающий взгляд Николаса. Кашлянув и извинившись, выхожу из комнаты.

Он вскоре находит меня и так неодобрительно смотрит, что я не выдерживаю и вздыхаю:

– Что?

– Ты не могла бы вести себя поскромнее? Как бы ты себя чувствовала, если бы я пялился на других женщин?

Полагаю, он пялится на других женщин каждый день. Они-то точно его так и раздевают глазами.

– Ни на кого я не пялилась. Понятия не имею, о чем ты.

– Да ладно, – морщится он. – Первый раз вижу, чтобы кто-то мог так долго не моргать.

– Я просто… наблюдала, – чопорно отвечаю я. – Не делай из мухи слона. И в любом случае, даже если я бы смотрела, а я не смотрела, моей вины тут не было бы. Со мной уже целую вечность не занимались сексом по-настоящему, с желанием.

Губы Николаса превращаются в тонкую ниточку, а его решительное выражение через какое-то время начинает меня беспокоить, поэтому я нарушаю тишину очередным «Что?».

Он только коротко качает головой.

– Ничего.

Врет он все. Говоря «ничего», он на самом деле имеет в виду: «Мне надо придумать, что бы такого обескураживающего сказать».

Грузчики уже ушли, и я жду, что же он скажет, стоя у нашего нового дома, который на самом деле его дом и который я все еще называю «Стихийным бедствием».

Я поливаю несчастное деревце, потому что меня переполняет нерастраченная любовь, а оно нуждается во мне. Я буду его подкармливать, сметать осыпавшиеся иголки, и оно вырастет самым большим и сильным во всем дворе. От его семян вырастут еще сотни новых деревьев, которые я украшу гирляндами. Оно станет патриархом и генералом моей новой армии деревьев.

Его зовут Джейсон, и сейчас он – моя важнейшая задача на земле.

Николас внимательно следит, как я похлопываю Джейсона по веткам и шепчу ему – ученые говорят, что растениям становится лучше, если с ними разговаривать.

Убедившись, что Джейсон в порядке, я иду в дом, но не успеваю даже разуться, как Николас на меня напускается:

– Между «нужный» и «желанный» есть разница. В чем-то мне нравится быть нужным, но в сексе этого недостаточно. Я не могу быть просто кем-то в твоей постели, сделавшим дело и все. И не собираюсь совершать бестолковые движения в полной отрешенности. Не с тобой. Ведь с тобой у нас должна быть самая глубокая связь.

– У нас есть связь. – Боже, и это мой голос? Такой… никакой. Мои способности к обману терпят поражение от жестокой откровенности, которой мы последние дни придерживаемся.

– Ты перестала видеть меня, Наоми. Перестала желать меня. Ты скоро поймешь, что я могу различить ту секунду, твой уход в себя, и хуже этого чувства я не испытывал. И так без конца. Это происходит постоянно. И каждый раз, когда ты сбегаешь в какой-то свой мир, куда мне не пройти, я пытаюсь вернуть тебя.

– Не знаю, о чем это ты. – Мне крайне неуютно, он говорит с таким пылом, что у меня начинают гореть щеки.

Николас продолжает так, будто я ничего и не говорила:

– Я не могу позволить, чтобы между нами были какие-то интимные отношения, когда ты вся в себе. Не могу допустить, чтобы это стало нашей новой нормой. Но, похоже, недостаточно отдаляться от тебя в отместку за твою отстраненность, ты все равно не хочешь меняться. И я уже не знаю, куда это нас приведет. Единственное, в чем я уверен, так это что насыщать твои физические потребности, забывая про мои эмоциональные, – плохая идея.

Нет уж, тему эмоциональных потребностей лучше вообще не трогать, так что я скрещиваю руки и перехожу в наступление:

– Недостаточно, чтобы я изменилась как? Что именно ты хочешь изменить во мне, Николас?

В его лице тут же что-то закрывается. Конечно, свои реплики он произнес и теперь собирается бежать, поджав хвост, но я ему не даю.

– Я только хочу, чтобы я был тебе небезразличен, – умоляюще произносит он, обеими руками указывая на расстояние между нами. – Хочу, чтобы ты слушала. Чтобы мои чувства имели значение.

На пороге сознания уже маячит вина, но тут я вспоминаю, о чем был изначальный спор: о том, что он купил дом за моей спиной. Что все это время втайне рвал и метал, злясь, что не принял предложение в Мэдисоне, и виня в этом меня. Предположил, что я, конечно же, откажусь от своей работы из уважения к его более значимой профессии и высшим целям. При этом, полностью забыв про меня, он осыпает подарками свою чудовищную мать, никогда не воспринимает всерьез ни мою работу, ни друзей и не защищает от унижений со стороны его собственных друзей и семьи. И этот человек, с такой мукой сейчас смотрящий мне в глаза и так искренне огорченный, месяцами пытался заставить меня бросить его.

Он все перефразировал, выставив негодяйкой меня, а я почти купилась.

– В эту игру могут играть двое, – шиплю я. – Думаешь, я в тебе ничего не хочу изменить?

– Что изменить? – вздрагивает он.

– Догадайся. – Я поворачиваюсь и поднимаюсь по ступенькам в спальню справа. Пружинную сетку кровати я отдала ему, а матрас велела отнести в комнату, которая станет моей на время пребывания здесь. – До двадцать шестого января куча времени.

Глава девятая

Сегодня воскресенье, худший день недели. Точнее, бывший худший день: теперь воскресенья – идеальный шанс проверить, потирая ручки, насколько глубока чаша терпения Роузов. Воскресенье теперь мой новый день рождения.

Скажу не хвастаясь, мой следующий ход – настоящий шедевр. Сверяюсь с часами: еще сорок пять минут до того, как грандиозный обман будет раскрыт. Сорок пять долгих, мучительных минут бесконечного дня. Сдерживаться уже становится сложно, особенно учитывая, что моя толстовка «Стилерз» во время переезда «потерялась», но совсем не «случайно».

Не хочу, чтобы Николас догадался о том, что его ждет, так что с самого утра расточаю улыбки и подсовываю Николасу «пожалуйста», «спасибо» и вежливые вопросы, как троянских коней. Похоже, это сработало против меня, потому что поглядывает он в мою сторону со все растущим подозрением, и настроение у него от этого не улучшается.

– Ты все еще в пижаме, – говорит он. Я снова смотрю на часы.

Еще сорок три минуты. Медленнее время тянуться просто не может, разве что пойдет в обратную сторону.

– И что? Я все успею.

– И то, что мы встречаемся с моими родителями в ресторане через сорок пять минут…

– Сорок три.

– А тебе, чтобы одеться, нужен час. Простая математика, Наоми.

Вообще-то, пятнадцать минут, и это если я не выбираю наряд заранее. Еще пятнадцать минут нужно на прическу, и еще столько же на макияж. Потом, как всегда, нужно что-то сделать в последний момент – выщипать брови, поправить маникюр. Поменять порвавшиеся колготки. Найти пропавшую туфлю. Час мне нужен, чтобы собраться. А это включает в себя куда больше, чем просто взять и что-то надеть.

Я решаю обидеться. Так давно этого не делала, а это так весело, что аккуратно подталкиваю его в нужном направлении, чтобы было за что уцепиться и неправильно понять.

– Да все в порядке, я накину свитер и джинсы за пару минут до выхода.

– А разве тебе не нужно целую вечность делать прическу и макияж?

Отлично. Спасибо, Николас, ты просто прелесть.

– Так ты считаешь, что мне нужен макияж?

– Я не это сказал.

– Намекаешь, что меня можно выпускать на улицу только с тонной косметики на лице?

– Нет. Я совершенно точно не это имел в виду.

– Наверное, нужно еще часа три волосы позавивать, да? – голос мой дрожит. Я жертва чудовищных злодеяний. – Потому что иначе я недостаточно привлекательна? Тебе, наверное, неловко приводить меня к семье, если я не соответствую навязанным обществом невозможным стандартам женской красоты?

Он смотрит на меня, прищурившись.

– Ты права. Твои волосы в естественном состоянии просто позор, а лицо настолько далеко от понятия «женская красота», что если пойдешь прямо так, то только задом наперед и в паре метров от меня. Я хочу, чтобы ты немедленно поднялась наверх и раскрасила себя до неузнаваемости, – замолчав, он приподнимает брови: – Я все правильно сказал? Ты эти слова хотела впихнуть мне в голову?

У меня падает челюсть. Он переводит взгляд на газету и переворачивает страницу. Исключительно ради большей драматичности: я знаю, что статью он не дочитал.

– Вообще-то, я хотела впихнуть в тебя яблоко и зажарить на вертеле.

– Валяй, Наоми, иди на ужин в пижаме. Думаешь, меня это волнует? Можешь хоть в Санта-Клауса переодеться, мне все равно.

Теперь я на самом деле обижена.

– Почему тебе все равно?

Он поднимает голову, глядя мне прямо в глаза.

– Потому что я считаю, что ты прекрасна, несмотря ни на что.

Уф. Ниже пояса, слишком даже для него. Я отворачиваюсь от этого лжеца и иду стирать следующую партию постельного белья. Наши одеяла и подушки перепачкались в грузовике, так что Николас весь день мыл вещи, а я подметала и чистила дом. Ничего не имею против Леона, и жил он опрятно, но меня не покидает чувство, что его присутствие нужно выскрести из дома. Он будто следит за каждым нашим шагом.

Проверяю сушилку, и – боже! – да он просто спалит нас вместе с домом.

– Нужно чистить фильтры! Если оставить так, будет прямая опасность возгорания!

– Это ты опасность возгорания, – бормочет он себе под нос, но я все прекрасно слышу.

– Знаю, ты привык, что за тебя всю работу по дому делает женщина, но меня может не оказаться рядом. Ты должен ко мне прислушаться. Я стараюсь научить тебя и помочь вырасти как личность.

– Может, запишешь свои советы в брошюру, а я посмотрю, когда ты наконец исчезнешь?

Наверх я поднимаюсь, топая изо всех сил. И, похоже, перебарщиваю, так как поскальзываюсь на краю и едва успеваю схватиться за перила и удержаться от падения. Гляжу вниз, надеясь, что он ничего не заметил, но куда там. Этот тихий смех забирает у меня год жизни.

– Ты в порядке, милая? – сладким голоском спрашивает он.

– Замолкни. Лучше езжай набери своей мамочке ванну с пеной.

– Ты просто одержима моей матерью.

Уверена, мы нанесли дому травму. Он привык к тихому, деликатному Леону. Возможно, с таким количеством яда он не сталкивался никогда. И я, и Николас превратились в чудовищ, мы оба просто ужасны, но мне совершенно точно не нравится та, кем я была раньше, – Наоми, которая всегда молчит и не высказывает правду в глаза, так что пути назад нет. Мы с Николасом летим под откос.

Уткнувшись в шкаф, я ругаюсь себе под нос, перебросив свою пижаму с мультяшными Снупи и Вудстоком через плечо. Соблазн пойти прямо так велик, но я разослала резюме, и можно не сомневаться, что в таком виде обязательно встречу менеджера какой-нибудь из компаний. Никто, если у него все дома, не ходит в стейк-хаус в мультяшной пижаме.

Тем не менее я тщательно выбираю ярко-желтую рубашку, в которой кажусь бледной молью. Завязываю волосы в неприглядный низкий хвост, челка торчит, будто меня током ударило. Круги под глазами даже не думаю замазывать, наоборот, добавляю чуть-чуть фиолетовых теней. Теперь я похожа на больного холерой пилигрима. Миссис Роуз будет просто в восторге от шанса пройтись по моей внешности, но я потом отыграюсь дома на ее сыне. Сильнее задеть она меня вряд ли сможет, так что я только улыбаюсь своему отражению.

– Поторопись! – раздается недовольный голос Николаса у двери. Он дергает за ручку, но она, разумеется, не поворачивается. Наконец-то спустя год вынужденной жизни в одной комнате мне вновь позволена роскошь собственной спальни, и пускать его сюда я не собираюсь. – Ты дотянула до последней минуты, я так и знал. Опаздывать просто безответственно! Мне придется написать маме и попросить ее заказать нам напитки, потому что ты весь день страдала фигней и не удосужилась принять душ и одеться, пока уже не стемнело!

– Я почти готова! – кричу я в ответ. – Мне только туфли надеть и… – остаток предложения я бубню себе под нос.

– И что?

– Отстань. Приедем, когда приедем.

– В цивилизованном обществе так не делают. Давай ты захватишь всю косметику и намажешься уже в машине? – Как очаровательно, он думает, я тут прихорашиваюсь, а не черчу на полу пентаграмму собственной кровью, насылая на него проклятия.

– А давай ты как полный психопат еще носки себе погладишь? – наконец повернувшись к двери, предлагаю я. – И вообще, можешь ехать, если хочешь. Увидимся там.

Собственно, это и было целью с самого начала. Нужно, чтобы он уехал без меня.

– Если мы поедем на разных машинах, мама с папой подумают, что что-то не так.

– Твой отец вряд ли знает, какой сейчас год. А мать будет рада возможности поговорить о чем-то новеньком. Она уже миллиард лет талдычит о том, как Хезер не послала ей открытку на День матери.

– Ты уверена? – еще колеблется он.

На дворе вечер воскресенья. Очередь в ожидании свободного столика превосходит все ожидания. Я представляю людей, топчущихся у дверей здания, вереницей растянувшихся по всей улице. Двое из них в одинаковых вязаных жилетках дымятся от ярости из-за загадочной отмены заказанного ими столика.

– Поезжай.

Проследив, что джип отъехал от дома, я пулей лечу вниз за собственными ключами. Леон пообещал подождать меня у «Барахолки». Потом я должна буду за пять минут домчаться до Бофора и устроить представление. Николас слишком умелый противник, не сдастся и не сломается от моего плана А. Он сложит оружие, только если приказ отдаст его командир. До этого момента я подкалывала Дебору, только чтобы позлить Николаса, зная, что потом она будет названивать ему и жаловаться на меня. Но просто жалоб недостаточно. К счастью, я могу вести себя гораздо хуже! Я стану настолько неподходящей компанией, что миссис Роуз пригрозит вычеркнуть Николаса из завещания, если свадьба все же состоится.

Моя уловка как красивый торт из семи слоев. Не нужно самой ничего отменять, и моему любимому жениху не придется. Грязную работу за нас сделают его родители: вот он, план Г! Я как бы невзначай поджигаю все вокруг – восхитительное ощущение.

Ничего глупее, чем план Г, я не делала никогда, и понимаю я это на полпути к Бофору. За всем этим планированием, до ужаса довольная идеей подъехать к ресторану в этом Франкенштейне вместо машины, я совсем забыла, что у нее механическая коробка передач.

Пришлось напустить на себя уверенный вид, потому что мы с Леоном уже обменялись ключами и он был в восторге от сделки. «Ты уверена? Твоя машина куда лучше, чем моя. Зачем она тебе? Ты уверена?» В моей голове все выглядело так: Николас, не посоветовавшись со мной, купил дом Леона, так что я пойду и без его ведома куплю машину Леона. Мистер и миссис Роуз просто дар речи потеряют, ведь они такие снобы, что заставят своего садовника припарковать ржавый пикап в гараже, чтобы соседи не увидели.

Увидев джип Николаса, они поймут, что у него не все в порядке с головой, а разглядев мою машину, решат, что причина этого непорядка в голове – я. Выскочка из низов без стыда и совести, не заслуживающая их мальчика. Сумасшедшая, которая утянет его вниз за собой. Ни один загородный клуб в Висконсине не пустит их драгоценного сыночка на порог, завидев его спутницу до «пока смерть не разлучит нас».

Мини-лекцию Леона я слушала внимательно, но хотя он и сказал мне, что, отпустив сцепление, нужно тут же нажимать на газ, при первой попытке тронуться с места я недостаточно быстро подняла ногу, и машина, рванув вперед, врезалась в мусорный бак на парковке «Барахолки».

Должна признать, неудачное начало заставило меня поволноваться. Но вот я уже дергаюсь рывками по дороге в Бофор, в салоне, где все еще пахнет соснами, до побелевших костяшек сжав руль и переключатель скоростей, и к панике примешивается всплеск эндорфина, когда я представляю лицо Деборы при виде этого монстра на парковке.

Кажется, я серьезно заблуждалась.

И убеждаюсь в этом, когда, с лязганьем и грохотом въехав в город, глохну на светофоре. Забыла либо нажать на сцепление, либо, затормозив, переключиться на нейтральную. Или еще что-то. Никаких инструкций Леона я уже не помню, потому что за мной выстроилось еще машин двадцать, загорелся зеленый, но вместо движения автомобиль пыхтит так, точно я должна ему денег. Снова давлю на тормоз и перевожу скорость на нейтральную, но уже так нервничаю, что другой ногой нажимаю на газ. Все плохо. Меня накрывает паника. У меня выбор бороться или бежать.

Бросаю машину на перекрестке и бегу, оставив дверцу открытой. Мне сигналят вслед. Кто-то опустил окно и что-то кричит. Я хочу вернуться и захлопнуть ее, но по венам течет адреналин, и я просто не могу пойти обратно. Никогда в жизни не подойду снова к этой машине или к Моррису, и вообще единственное, что мозг помнит, как делать, это бежать. Прямо в канаву, потом наверх, на парковку закрытого магазина. Бежать, бежать, нервы на пределе. Буду бежать всю дорогу до Калифорнии. Сменю имя, начну новую жизнь.

Радужнее перспективы у меня уже несколько лет не было.

Только завернув за угол магазина, я останавливаюсь перевести дыхание, и оно ледяными кубиками ноябрьского воздуха проваливается в легкие. Я так благодарна этому большому пустому зданию за его защиту от всех моих проблем. Даже не сомневаюсь, что сейчас один из сигналивших мне водителей звонит в службу спасения. С десяток прохожих с готовностью опишут произошедшее сотруднику с лицом у-меня-нет-времени-на-такую-ерунду, и все решат, что я насыпала слишком много ароматных солей в ванну. Они вызовут эвакуатор, а за мной погонится полицейский с электрошокером.

Франкенмобиль все еще зарегистрирован на беднягу Леона, который никому не желал зла, а теперь пострадает из-за меня. Нужно вернуться. Никогда не вернусь.

На дворе холодно, поэтому вибрацию в кармане джинсов я замечаю только на четвертый раз. Конечно же, это Николас.

«Ты ОЧЕНЬ сильно опаздываешь. Ты где??»

Вы не сможете до меня добраться, доктор Роуз. Я на нейтральной территории. Что ж, удачи в попытках найти меня за обветшавшими стенами супермаркета.

Вот что я хочу ответить. Но телефон утверждает, что сейчас одиннадцать градусов, которые ощущаются как восемь, а я не приспособлена к жизни с постоянной физической нагрузкой. Я настолько не в форме, что до сих пор перевожу дух, и мечты о Калифорнии рассыпаются прахом. Меня заколют кинжалом прямо здесь. Как хорошо, что на мне вместо пижамы настоящая одежда.

«Спаси меня», – вместо этого набираю я, со слезами повторяя просьбу вслух.

«От чего?»

От себя. От твоей матери. От обморожения.

Сфотографировав парковку, я посылаю ему фото: «Машина сломалась. Не могу уехать. У меня есть жевательные конфеты. Буду, как Гензель и…»

Его звонок мешает мне дописать предложение.

– Наоми? – Голос у него обеспокоенный. – Ты далеко от города? Что случилось?

– Машина просто рухлядь! – восклицаю я. – Она пыталась меня убить!

– Я тебе еще миллион километров назад говорил поменять масло, а ты ответила, что это не мое дело. – Вот точно он сейчас кружится по полю диковинных цветов под названием «А я же тебе говорил». Это его представление о рае.

– Не та машина. Я обменяла ее на драндулет Леона. Он с механической коробкой передач, Николас! Не знаю, как обращаться с дурацкой механикой! Случилось ужасное, и я бросила ее посреди дороги. Теперь я на парковке у супермаркета. – Пнув камень, прищурившись, смотрю на серое здание, потом на другие темные строения с пустыми парковками по той же улице. Кладбище розничных магазинов. – Похоже на «Игрушки для нас».

– Господи, – вздыхает он, и я слышу шум в трубке. Он вышел на улицу.

– Не дай мне умереть здесь. Я хочу провести последние минуты жизни где-нибудь в тепле.

– Да уж, лучше привыкнуть к теплу. Когда прибудешь в место назначения, там будет куда жарче.

Еще немного, и я зарыдаю.

– Скажи точно, где ты.

Я заламываю руки. Николас не кладет трубку, он будто рядом, и я почти могу дать волю панике. Он останется спокойным, несмотря ни на что. Мы всегда уравновешивали друг друга: если один теряет голову, другой уже не может. Кто бы из двоих ни устроил истерику первым, у второго нет выбора, только держать себя в руках.

– Первый светофор на въезде в город. Я попала в… ох, канаву. То есть не в машине. Я сбежала пешком.

– Зачем ты бросила машину?

– Не знаю! Все так быстро произошло. Дай придумать отговорку получше.

– Сейчас приеду. Иди к машине.

К машине я не иду, но на цыпочках подкрадываюсь к углу здания и выхожу на дорогу. На дороге мигают огни: приехала полицейская машина и эвакуатор. Боже… меня посадят в тюрьму.

Кто-то замечает меня и показывает пальцем, инстинкт призывает нырнуть вниз и спрятаться, но негде, так что я просто приседаю. Что тюрьма! Меня ждет обитая войлоком палата.

По привычке ищу глазами золотистый «Мазерати», поэтому вышедшего из джипа Николаса замечаю не сразу.

– Николас! – громким шепотом зову я. Бесполезно. Машины ездят туда-сюда, меня не слышно. Я машу руками, точно регулировщик, но он не видит меня, направляясь прямо в гущу событий, взять ответственность на себя.

Проверяет брошенную машину и качает головой, а затем, забрав мою сумочку с водительского сиденья, захлопывает дверь. Обалдеть, я еще и сумочку забыла!

Вокруг Николаса собираются мужчины в форме. Закрываю лицо руками, чтобы не слышать унизительную историю собственного побега, которую наверняка сейчас и рассказывают. Кто-то кивает в моем направлении, и Николас оборачивается. Даже с такого расстояния я различаю странный блеск в его глазах и мысли над головой, точно в мультяшном пузырике:

«Так-так-так. Как тебе твой выбор сейчас, Наоми, что чувствуешь?»

Так себе, вот как я себя чувствую. Но я хотя бы стою на дороге с меньшей концентрацией полицейских. Он что-то говорит смотрящему на меня сотруднику. Личность подтверждает. Меня увезут отсюда в наручниках, цель «добиться удаления из фамильного дерева» будет выполнена на сто процентов.

Николас звонит кому-то и с минуту что-то говорит, затем передает телефон полицейскому, и он тоже что-то говорит, а Николас просто смотрит и смотрит на меня, и спрятаться от него негде. Он мой единственный союзник. И злейший враг.

Сейчас он идет по дороге прямо ко мне, в пальто, которое я называю пальто Шерлока Холмса. Это самый дорогой и красивый подарок, который я ему когда-либо делала. Он носит его с начала осени до самого конца весны, с небрежно завязанным петлей шарфом. То, что он еще не сжег его и не сплясал вокруг костра, кажется мне в моем нынешнем состоянии вызывающе доброжелательным жестом.

Ни мрачным, ни самодовольным он не выглядит: лицо не выражает ничего, только меж бровей залегла едва заметная морщинка. Беспокойство.

– Что случилось? – спрашивает он, подойдя ближе.

Качаю головой. Не могу об этом говорить. Я уже притворяюсь, что ничего не было.

– Меня посадят в тюрьму?

– Нет. – Он переводит взгляд на мою сумочку, которую по-прежнему держит. – Тебе нужно что-то в машине?

– Нет.

Он явно хочет еще что-то спросить, я же вижу. Окидывает меня долгим изучающим взглядом, а потом снимает пальто и укрывает меня. Касается верхней пуговицы, будто чтобы застегнуть, но опускает руку.

В джип он отводит меня без единого слова. Мимо полицейской машины и эвакуатора я резко ускоряюсь, почти ожидая, что кто-нибудь сейчас схватит меня. В сотый раз нервно оглядываюсь через плечо, и Николас усмехается:

– Расслабься.

Одно-единственное слово возвращает мне способность внятно изъясняться.

– Леону грозят неприятности? Я еще не меняла документы. Что случится с машиной? Она же не сломалась.

– Конечно, нет. А если бы сломалась, ты бы сама ее починила, – замечает он, покосившись на меня.

– Ох.

– Или нет. Как же тогда бедный Дейв из «Моррис Авто». – Он наблюдает за моим изумленным выражением и отворачивается, скрывая улыбку, но я все равно слышу ее в голосе. – Когда Дейв пришел ко мне удалять зуб мудрости, первое, что он произнес после наркоза, было: «Не говори дантисту о машине Наоми». – Он замолкает, и я понимаю, что меня подставили. От унижения хочется сжаться в комок, я вот-вот превращусь в Наоми карманного размера. Придет от «Моррис Авто» очередное «Оцените качество наших услуг!», точно все Дейву выскажу. – Как бы там ни было, эвакуатор отвезет машину к нам. Я мог бы сам сесть за руль, а ты повела бы джип, но вид у тебя был слегка взволнованный.

– Но там же механическая коробка, – пересохшими губами выдавливаю я.

– Знаю. Я умею ездить на механике.

Мир опасно накренился.

– Что? Правда?

– Угу. – Мой вопрос его явно позабавил, хоть он и старается этого не показать.

Я сажусь на пассажирское сиденье и запираю дверь, на случай если полицейские вдруг передумают.

– Мне не хватает сидений с подогревом.

– Я думал, ты «Мазерати» ненавидишь.

– Ненавижу. Ненавидела. Хотя сиденья с подогревом мне нравились. Это прямо как…

– Сидеть на коленях у дьявола, – заканчивает Николас за меня и, закинув руку за мое кресло, оборачивается к зеркалу заднего вида. Он так близко, что я ощущаю запах его лосьона для бритья, и сердце сжимается от чего-то вроде ностальгии. В последнее время он пользовался другим. А это – «Стетсон», мой подарок ему на Рождество. Я упаковала флакон в золотую оберточную бумагу, и он так долго хранил ее, что мне до сих пор слышится это шуршание.

«Мне о-очень нравится», – сказал он тогда с широченной улыбкой. Этот запах теперь всегда будет напоминать мне именно ту улыбку и обожание, которое я испытывала. А вдруг мой новый парень в будущем тоже будет пользоваться «Стетсоном», и, глядя на другого мужчину, мне придется каждый раз вспоминать Николаса и его улыбку? Никак от него не избавиться, слишком глубоко проник.

Потом, когда он уже открыл подарок, я с ужасом и стыдом увидела в его рабочем кабинете средства по уходу за собой: они были отличного качества и очень дорогие. По сравнению с ценой его одеколона мой подарок был просто позорищем. Но он пользовался «Стетсоном» каждый день, даже когда та широкая улыбка увяла, а наши отношения перешли от «до» к «после». Использовал все до капли и сохранил флакон.

– Ты успел поужинать? – робко спрашиваю я.

– На самом деле, когда я тебе написал, мы только сели. Они потеряли нашу бронь, и мама распсиховалась. Довела менеджера до слез.

Могу представить. Ни один визит Деборы Роуз в какое-либо заведение не обходился без вызова менеджера.

– А что ты сказал маме?

– Что у тебя проблемы с машиной и нужно тебя забрать.

О нет. Я мотаю головой.

– Не хочу ехать в ресторан. Пожалуйста, не заставляй. У меня голова болит. И судороги. И тромбы. Размером с мячи для гольфа, – я уже собираюсь перечислять другие заболевания, но он хлопает меня по коленке.

– Хорошо.

– Правда? – Я выпрямляюсь на сиденье.

– Да. Мне и самому туда не хочется. Папа не мог ждать столика, поэтому сразу пошел в бар. А мама… – Помрачнев, он неловко устраивается поудобнее. – Лучше вам сегодня не находиться в одной комнате. Ее слишком надолго оставили с мыслью о том, что, как ты недавно объявила, у нас никогда не будет детей.

От осознания, что я задела ее за живое, внутри разливается тепло. Так или иначе, от своих слов я не отказываюсь. Наши с Николасом ДНК просто несовместимы. Сама мать-природа этого не допустит.

Я ограничиваюсь уклончивым хмыканьем.

Кажется, он снова посмотрел на меня, но в машине темно, и я не могу различить, привиделась ли мне грусть во взгляде. Мне становится не по себе.

– Мы никогда не обсуждали детей, – наконец произносит он. – Наверное, стоило, до помолвки.

– В тот день к предложению был готов только один из нас, так что я тут ни при чем.

– Что ж, справедливо, – со смешком отзывается он.

Не хочу говорить с ним об этом. Нам обоим станет только хуже, потому что нет никаких шансов, что у нас с ним будут дети. Хотя бы потому, что беременность сейчас для меня возможна только через непорочное зачатие.

– Не знала, что ты умеешь водить машину с механической коробкой передач.

– Я как-то рассказывал. Ты, наверное, не слушала.

Лекций я тоже не хочу. История под названием «Ты никогда не слушаешь» включает в себя множество моих недостатков и провалов. Небезопасная тема.

– Здорово вот так сбежать с воскресного ужина, врать не буду, – снова пробую я.

Он почти улыбается – я вижу, как слегка приподнимаются уголки его губ.

– Такая жалость, что родители не увидели твою новую машину.

– Ты был бы в ужасе.

– Записал бы реакцию на телефон. Знаешь, Наоми, подкалывать моих родителей может быть весело, если я тоже в курсе шутки. Ты забываешь, что я как никто другой знаю, каково это – задыхаться под гнетом Деборы Роуз.

Он смотрит на дорогу, но наверняка чувствует мой изучающий взгляд.

– Ты бы действительно над ними подшутил?

– Конечно. Они заслужили. Ну то есть они мои родители и я их люблю, благодарен им за многое, но они такая заноза в… Когда я попросил твоей руки…

Он поджимает губы, не закончив фразу.

– Что? – осторожно спрашиваю я.

– Я отчасти надеялся, что мы станем вроде как… напарниками. Ты бы прикрывала меня, если бы я не мог вырваться из когтей мамы самостоятельно. Мы бы стали командой.

– И я надеялась, – тихонько выдавливаю я. В прошедшем времени. – И не знала, что и ты тоже. Мне всегда отводилось второе место.

– Поверь, я вовсе этого не хотел. Но… ты ни разу не вмешалась. Не стала моим напарником. Ты оставила меня бороться в одиночку.

– Да, как и ты во все те разы, когда твоя мать в открытую оскорбляла все, что касается меня, а ты молчал, – желчно отзываюсь я. – А этот цокающий звук, который она издает, стоит мне взять десерт? Смотрит на меня сверху вниз из-за моей работы, и из-за того, что у меня только школьный диплом. И миллион всего другого.

Я тоскливо смотрю в окно, но вижу только круглое расплывшееся отражение Николаса. Огни Бофора остались далеко позади, и сейчас мы проезжаем тянущуюся черную пустоту, пока наконец не въезжаем в Моррис.

За разговорами тело наконец постепенно расслабилось. Набегавшись, как в комедии, от воображаемого пожара, я прихожу в себя, и тут же подступает головная боль, в этот раз невыдуманная.

– Моя мать – человек сложный, – вздыхает он. – Ей тяжело противостоять. На моих нервах она играла с самого детства. Не знаю, как с этим справиться в одиночку.

Мне его жаль, искренне жаль, и я осторожно глажу его по руке, один раз.

– Должно быть, иногда с такой мамой невыносимо. Сначала отпугивает всех твоих девушек, а потом возмущается, почему ты еще не женат и у нее не пять внуков. Но тут ты не одинок. Представь, каково бедной невестке, которая, собственно, должна этих детей предоставить.

В свете фар проезжающей машины я вижу улыбку Николаса. Следом едет еще одна, но улыбка уже исчезла. Знаю, он спрашивает себя, а стану ли я когда-нибудь невесткой Деборы. Чтобы добровольно войти в их круг, надо быть сумасшедшей, и он это понимает. Если все провалится, как мы и планируем, невесту ему придется выписывать по почте. В округе только мне хватило глупости попытать счастья с сыном Деборы.

Мысленно я постоянно возвращаюсь к происшествию на светофоре. Вижу себя глазами Николаса, сидящую на корточках на другой стороне улицы, уткнувшуюся в ладони. Кто еще мог бы устроить подобный хаос? Его реплику в нашем следующем споре я слышу так, будто он ее уже произнес:

«Ты назло бабушке уши отморозила. Добровольно отдала приличную машину, а теперь будешь ездить на груде металлолома, которую даже водить не умеешь. У тебя настолько туго с мозгами, что ты бы попыталась поймать мед мухами. Ты меня точно уделала».

Настоящий Николас ничего такого не говорил. Но Николас воображаемый – собирательный образ реалистичных предположений, основанный на тех бестактностях, что он ляпал в прошлом, поэтому это легко представить. Нечестно обижаться или злиться на что-то, чего он даже не произнес, особенно если все эти слова, что я сама же и придумала, полная правда. Но ведь теоретически мог сказать (и, вероятно, скажет), поэтому я погружаюсь в мрачное молчание до самого дома.

Глава десятая

Так как не ужинали оба, к холодильнику мы направляемся одновременно, едва зайдя в дом. Ну или подобие дома. Я все еще думаю о нем как о жилье Леона, где просто стоят наши вещи.

Холодильник подмигивает пустыми полками.

Конечно же, виновными мы тут же назначаем друг друга:

– Ты что, не зашла в магазин? – спрашивает он так, словно рассчитывал на это.

– Это ты забыл зайти в магазин, – отвечаю я, будто мы уже решили, что за покупками пойдет Николас, а он вопиюще пренебрег своими обязанностями. Нахмурившись, смотрим друг на друга. Наши методы давно уже не тайна, отлично настроенные радары вмиг засекают любую ахинею.

– Ты еще можешь сбегать на заправку за мороженой пиццей, – сверившись с часами на микроволновке, сообщает он и передает мне ключи.

– Нет уж, хватит с меня пиццы. – Я отдаю ключи обратно. – Захвати по дороге буррито, я хочу с сыром и курицей, а не с говядиной.

Яростная дуэль взглядов продолжается. Вообще-то, я оказываю ему огромную услугу, оставаясь с ним в этом, скорее всего, обитаемом призраками доме, спасая от мучительных обедов с его матерью, во время которых она успевает дорожным катком пройтись по каждому работнику ресторана.

– Если ты съездишь за буррито, я буду милой целую вечность, – обещаю я.

– Если съездишь за ними сама, милым буду я.

– Не-е-е. – Оно того не стоит.

– Тебе разве не хочется поездить на джипе? Он понравится тебе больше «Сатурна». – Тут его губы кривятся в улыбке: – И гораздо, гораздо больше… э-э… на что ты там его обменяла?

– Это настоящий монстр, и я люблю его как родного ребенка. Кроме того, я не могу никуда ехать из-за стресса.

Нет у меня никакого стресса, побег от Деборы вернул меня к жизни. Да он и сам видит.

– Отлично, – уступает Николас, вновь ныряя исследовать холодильник. – Тогда я сам себе что-нибудь приготовлю.

– И я, – соглашаюсь я, открывая шкаф и надеясь обнаружить там целый пир ко Дню благодарения. – Для себя.

Он находит хлебные крошки и яйца. Уже проходили: будет жарить сырные палочки из моцареллы. Ах, какое блюдо.

Сначала хочу приготовить спагетти. Ему не нравится, как я их готовлю? Что ж, я сварю столько, что хватит на целый банкет, от них будут лопаться все контейнеры «Таппервэр», которые только есть в доме.

Николас замечает, как я достаю коробку спагетти.

– Ясно, ты еще злишься из-за тех моих слов.

– Не злюсь. – Просто буду помнить до гроба.

– Ну да, ну да, – улыбается он, прямо-таки лучится счастьем от мысли, что смог вывести меня из себя. Точь-в-точь как я, когда он поймет, что я съела всю моцареллу.

Роюсь в шкафу в поисках банки с томатным соусом, но увы. Мне попадаются только остатки соуса маринара в пластиковом контейнере из пиццерии «Бениньо» и куча кетчупа, так что я думаю: «Какого фига», и выливаю все в кастрюльку. В упаковке спагетти оказывается всего четыре макаронины, так что приходится заменить их начатыми пачками безглютеновых фетуччини и фарфалле из коричневого риса. Ставя их на огонь, я жалею, что мне в соседи не достался кто-нибудь менее ответственный в плане потребления углеводов.

– Что готовишь? – едва сдерживая смех, интересуется он.

– Фарфаччини.

– Нет такого блюда.

– Это моя любимая еда. Я постоянно о ней говорю – кто ж виноват, что ты не слушаешь.

Он закатывает глаза и возвращается к холодильнику. Я вся сжимаюсь, точно игрушка на пружинках, и жду. Наконец:

– Ты не видела моцареллу?

– Не-а.

Повернувшись к мусорному ведру, он заглядывает внутрь и видит смятые обертки из-под сырных палочек. Прокол.

– Ох уж этот Леон, – замечаю я. – Готова поспорить, он оставил себе ключ и вчера вечером прокрался в дом. Нужно поменять замки.

Смерив меня сердитым взглядом, Николас вытряхивает приготовленную панировку в мою кастрюльку с соусом.

– Эй!

– Какая разница, все равно невкусно.

– Вкусно.

– Паста уже переварилась. И ты забыла, что ее нужно мешать.

– Блин! – Я поспешно сливаю воду. К донышку пристали комки. «Безглютеновый» и так звучит достаточно мерзко. А в вареном виде стало еще хуже. Пока я вожусь с пастой, смесь кетчупа с маринарой начинает шипеть и брызгаться.

Я бросаюсь к кастрюльке, мешаю, кидаю какие-то приправы. Да я просто шеф-повар Алекс Гуарнаскелли!

– Занятный выбор.

– А?

Николас указывает на одну только что использованную баночку. Корица.

– О, ну да, – принимаю невозмутимый вид я. – Секретный ингредиент.

Николас по-прежнему пытается найти, чем бы заменить моцареллу. Бесполезно. У нас ничего нет. Он сдается и, смирившись, заглядывает в кастрюлю.

– Фарфаччини, говоришь?

– Традиционное итальянское блюдо, передается от бабушки к бабушке. – Запах у него как от сточных вод.

– Может, они должны быть пожирнее? – с надеждой подсказывает он. – Выглядят совсем сухими.

Молоко кончилось, так что мы решаемся на сомнительный шаг и заливаем их сливками для кофе. Выглядит действительно лучше, несмотря на усилившийся неприятный запах. Николас нахально добавляет щепотку розовой гималайской соли.

В животе урчит у обоих. Зачерпнув хлюпающей массы, мы осторожно тыкаем ее вилками, убедиться, что она не оживет. Там столько разных текстур понамешано. Отсутствие припасов как нельзя лучше иллюстрирует нашу беспечность, а единственное в Моррисе место с доставкой уже закрыто. Тут меня поражает неожиданная мысль: а ведь «Бениньо» может и не привезти еду сюда, может, у них доставка только по Моррису.

Ну что за город. Лучше бы Николас согласился на ту работу в Мэдисоне.

Пробуем мы это нечто на счет три. Глядя, как Николас мужественно пережевывает свою порцию, я заставляю себя последовать его примеру, а не выплюнуть тайком в салфетку.

Николас тянется за следующим кусочком.

– Ничего хуже в жизни не пробовал.

Да Николас считает жутко кислые конфеты Warheads высокой кухней, так что нет у него права судить фарфаччини.

– А я не пробовала ничего хуже цветной капусты, которую ты полил соусом баффало и сказал, что это куриное крылышко, – не соглашаюсь я.

– Судя по количеству шоколадных батончиков, которые ты как бурундук прячешь за щеками, позволяя им разъедать зубы, тебя ждет кресло у дантиста – и вставная челюсть к сорока годам.

– Ну, я хотя бы буду там не одна, а с тобой, приятель, и твоими «Скиттлз». – Не могу поверить, что мы все еще едим. Нас увезут в реанимацию. – У меня язык онемел. Так должно быть?

– А у меня уже в носу этот вкус. Вкус. Не запах.

Я нахожу банку газировки «Ла Круа», совершенно ужасной, так что очень в тему.

– Нужно записать в календаре, будем отмечать каждый год и готовить это нечто.

– Сохраню рецепт. Корица, хлебные крошки с яйцом. Боже, неужели мы правда налили туда кофейных сливок?

– Мы художники. Нас никто не понимает. – Он прихлебывает соус, обеспечив себе красные кетчупные усы.

Снаружи хрустит гравий, и мы выглядываем в гостиную. Приехал эвакуатор, наверное, не сразу нашел подъездную дорожку – прождали мы его не меньше часа. Мне нужно скорее наверх, прятаться, если хочу и дальше сохранять иллюзию, что ничего этого не было.

– Увидимся! – говорю я и удираю.

– Трусиха! – кричит он мне вслед.

Утром в понедельник Николас заходит на кухню, где я разогреваю фарфаччини в микроволновке. Смеясь, он прислоняется к дверному косяку, расправляя манжеты. На работу собрался. А «Барахолка» сегодня будет открыта только с двенадцати до трех, и будем только мы с Брэнди. Она сегодня написала, сказала, что Мелисса уходит, и я чувствую себя как те дети на шоколадной фабрике Вилли Вонка, исчезавшие один за другим.

– Наоми, ты собираешься съесть целую миску пищевого отравления?

– Я есть хочу. Не осуждай.

Николас берет тарелку и себе, откалывает замороженный кусок из миски. Микроволновка пикает, но я подхожу и нажимаю еще три секунды на таймере. После пиканья нажимаю еще. Стоящий рядом Николас выдерживает еще два раза, а потом бедром отпихивает меня в сторону.

– Нам в самом деле нужно в магазин, – сообщаю я. – На ужин ничего нет.

– Я, наверное, поем у мамы с папой сегодня. – Он любуется своим отражением в сверкающей дверце и приглаживает волосы. – Тебе необязательно идти.

Такого варианта мне прежде не предлагали.

– Что ж, отлично, – пытаюсь сохранить спокойный вид я.

– Я подумал, ты этого хочешь.

– Поужинать одной? Здесь, без никого? Конечно, это же мечта.

– Ты не хочешь ехать к моим родителям, – с каменным лицом уточняет он.

– Не хочу. Но, думаю, тебе стоит попробовать хотя бы три дня обойтись без поездок туда.

– Ты же знаешь маму. Особенно после вчерашнего вечера. Хотел бы угодить всем, но не могу и всегда обманываю чьи-то ожидания. Не вынуждай меня выбирать.

Я никогда не ставлю его перед выбором, который он, тем не менее, всегда делает, что в свою очередь вынуждает меня быть вспыльчивой и ворчливой. Нажав кнопку «стоп» на микроволновке за тридцать секунд до готовности его еды, я ухожу.

– Очень мило.

Прокравшись в спальню, чтобы не пришлось его провожать, я задумываюсь, что же делать со своей жизнью. Проверяю телефон – вдруг звонил какой-нибудь потенциальный работодатель? – но никаких сообщений о пропущенных звонках нет, потому что никто меня не любит и я просто неудачница. Мне даже спам не шлют.

Минут пять я листаю «Инстаграм», потом выключаю телефон, потому что у всех в жизни все великолепно, а у меня сплошная черная дыра. Предложений по работе ноль, а женихов, наоборот, на целую одну штуку больше, чем нужно. Прямо-таки изобилие. Как же от него избавиться-то? Не могу же я выйти замуж за этого маменькиного сынка.

Стоит подумать о свадьбе, и у меня тут же высыпает аллергия. На медовый месяц Дебора захочет поехать с нами и подменит мои противозачаточные пустышками. Когда родится малыш Николас-Дебора младший, однажды я зайду в дом и обнаружу ее вещи в спальне справа. «Я приехала пожить с вами, – угрожает она с жуткой улыбочкой, а голова крутится вокруг своей оси. – Насовсем!»

Все. Откладываем план Г, возвращаемся к плану А. Я справлюсь. Смогу убедить Николаса расстаться без участия его матери. Не хочу ее больше видеть, никогда. Представляю, как ем сегодня одна в пустом доме, пока Николас там поглощает ужин из трех блюд, приготовленный «женщиной», а Дебора гладит его по головке и говорит, какой он особенный. Даже не сомневаюсь, что в какой-то момент она точно подвергла его обязательной процедуре – публичному танцу матери с сыном.

Родителей и бабушек с дедушками мы не выбираем, зато выбираем родителей и бабушек с дедушками своим детям. У меня их еще нет, но согласиться на бабушку Дебору – значит провалить что-то вроде теста на моральные принципы. Особенно важно дать моим детям милых, внимательных родственников хотя бы с одной стороны, потому что на меня в этом плане можно не рассчитывать. Мои родители столь же отчужденные и скрытные, сколь Дебора удушающе вездесуща, они никогда особенно не интересовались моей жизнью, спросив только, на весну ли назначена свадьба. Они не приехали, даже когда Дебора со своими четырьмя ближайшими подружками таскала меня из одного свадебного магазина в другой, что вообще-то обычно должно быть знаменательным событием для мамы и дочки. Я наивно надеялась, что с семьей Николаса у меня сложатся более близкие отношения, что я стану частью семьи и буду чувствовать тепло, поддержку – все, чего так долго была лишена. Внутри меня столько неистраченной любви, а направить ее некуда.

Мне нравится Николас, который бросает все и бежит ко мне, когда я бьюсь в истерике на обочине. Николас, который укутывает меня в свое пальто и вместе со мной съедает целую миску пищевого отравления. Но я не могу ждать, когда этот Николас вновь появится, как чертик из табакерки, большую часть времени оставляя меня с совершенно другой версией себя: мужчиной, который множеством разных способов бросает меня, чтобы только умилостивить свою требовательную мать.

Вот на этом Николасе нужно сконцентрироваться. Я должна об этом помнить.

Сегодня двенадцатое ноября, и, должна признать, Николас поднимает ставки. Я завела на компьютере отдельный файл, где веду счет. Иногда ловлю себя на том, что оцениваю его слишком объективно, и тогда мы выглядим просто инфантильными детишками, которым нужно пробурчать натянутые извинения и пожать руки. Не стоит и упоминать, что я стараюсь стараться быть как можно менее объективной.

Прошлая неделя выглядит так:

Один балл Наоми: пиратский день рождения, ха-ха

Один балл Николасу: картинка в «Инстаграме»

Один балл Наоми: Брауни

Один бал Николасу: Брауни

Один балл Наоми: зубная паста

Один балл Николасу: ботинки

Один балл Наоми: ботинки

Один балл Николасу: нижнее белье

Если подумать, то во всем виновата Дебора.

В тот вечер, когда Николас бросил меня ради веселого вечера с семьей в старом добром гнездышке мистера и миссис Роуз, он притащил домой уродливый набор из солонки и перечницы, подаренный Деборой. В виде фарфоровых деток. Если вы когда-либо видели средневековое изображение ребенка, то на нем будто самый настоящий демон: у них жуткие стариковские личики, а шеи свернуты под неестественным углом.

Солонка и перечница от Деборы выглядят именно так. Меня аж дрожь пробрала. Только я собралась похоронить их в глубине шкафа, как Николас завел свою пластинку: «Ты что, это же фамильная реликвия! А что, если мама придет и спросит, где они? Нужно держать их на столе», а я убеждала его, что они омерзительные и он, должно быть, шутит.

Так или иначе, я запихнула одного из них Николасу под матрас. Выпуклость оказалась как раз достаточно незаметной, чтобы не выглядеть выпуклостью – просто спина наутро разболится. Используй я обе фигурки, Николас точно бы что-то заподозрил, так что я оставила перечного уродца на столе и накрыла прихваткой.

На следующий день там обнаружилась и солонка, чего я категорически не хотела. По дороге в «Пиратский дворик», ресторан морской кухни, во мне все еще булькал гнев. Я сделала вид, что мне нужно в уборную, но вместо этого поймала официанта и сказала ему, что у Николаса день рождения. Спросила, могут ли они спеть для него, и они спели, а он чуть не сгорел от стыда, сидя там в пиратской треуголке. И все это велось в прямой трансляции на «Фейсбуке». (Просто невероятно, они нацепили на него слюнявчик с лобстерами, с маленьким попугайчиком на плече, а когда он задул свечи на капкейке, все прокричали: «Ща рванет!» Помереть со смеху!)

«Что ж, мы сравняли счет», – подумала тогда я. А вот и нет! Меня разбудило уведомление: он выложил в «Инстаграм» фотографию со мной в отключке на диване, с просто чудовищным увеличением, так, что можно каждую пору разглядеть. Из приоткрытого рта у меня течет слюнка, поблескивающая в тусклом свете. Выложив снимок в черно-белом фильтре, он добавил три сердечка и подписал: «Ну разве я не счастливчик? Каждый божий день созерцаю это произведение искусства. #Живемжизнь #Женюсьналучшемдруге #ПоцелуйлюбвиотРоуза».

Пост собрал больше комментариев, чем все, что когда-либо выкладывала я, и при мысли об этом мне хочется пустить ему кровь, а потом сделать из нее желе и покрыть им свой лимонный торт, который я буду есть кухонными приборами, вырезанными из камня, что у него вместо сердца.

Следующий мой ход запланирован не был. Я ехала домой с работы и увидела в канаве коричневого песика, вылизывающего упаковку из «Бургер Кинга». Без ошейника, домов поблизости нет, так что я решила, что он бездомный. Да все бы так подумали! Когда я подобрала его, нагладила и затискала, в голове зазвучал голос Николаса: «Даже не думай».

А я очень даже думаю. У меня сами мысли тоже думают.

Я забираю его с собой, разогреваю замороженную котлету для гамбургера, так как собачьей еды в доме нет, а бургеры он, похоже, любит. Засыпает он у меня на руках. Если верить интернету, он может быть помесью бигля и джек-рассел-терьера. Я решаю назвать его Воппер Джуниор и уже люблю его сильнее, чем кого-либо из людей. Вернувшийся Николас видит Воппера Джуниора в одной из своих красивых офисных рубашек, которую я обвязала вокруг себя на манер слинга. Его первые слова были: «Господи БОЖЕ, где ты это взяла?», а я обрадовала его новостью, что он теперь папочка. «Смотри, как похож на тебя!» – на этих словах Воппер чихнул прямо на рубашку в тонкую полосочку. Так мило.

Но Николаса милота песика не волнует. Он думает только о том, как его кастрировать, сделать прививку и вживить чип, а еще, что «собачий корм не из дешевых, чтоб ты знала», и все в таком духе. Воппер Джуниор написал на пальто Шерлока Холмса (Николас сам виноват, нечего было на полу бросать), и это стало последней каплей.

К несчастью, оказалось, что Воппер Джуниор на самом деле Брауни, сбежавший из собственного двора. На следующий день, после того как мы с ним проспали всю ночь и я наделала не меньше сотни фотографий Воппера, сидящего в корзинке в шляпах и солнечных очках, Николас принес домой объявление с фотографией очаровательной мордочки моей новой собачки в окружении трех улыбающихся детишек. Николас вернул Брауни в семью за меня, я бы не смогла, да и у него самого потом глаза были красные. Он тоже успел его полюбить.

– Нужно взять собачку из приюта.

– Не лучшее время заводить питомца.

Фигово быть парой, потому что у твоего партнера есть право вето, и ты не можешь, как ветер, лететь куда тебе вздумается. Нельзя заводить детей или домашних животных, если кто-то один против. Хоть больше всего в жизни мечтай завести собаку, но если партнер говорит «нет», что ж, не повезло.

Что подводит нас к самому пустяковому пункту списка.

Я заменила нашу рекомендованную стоматологами пасту на угольную, получив в ответ невероятно порадовавшую меня тираду. В тот день он на десять минут опоздал на работу, потому что читал мне лекцию об угольной зубной пасте, в чьи полезные свойства не верил. Так и сказал: «Я в это не верю». Будто это пасхальный кролик. А когда я начала смеяться, еще больше вышел из себя: «ГИГИЕНА ПОЛОСТИ РТА – ЭТО НЕ ШУТКИ, НАОМИ».

В отместку он спрятал всю мою обувь, и на поздний завтрак с Брэнди мне пришлось идти в тапочках. Так что я тоже взяла его туфли, в которых он каждый день ходит на работу, крепко завязала шнурки и капнула в центр суперклеем. Наблюдение за процессом распутывания и, как следствие, резким ухудшением настроения, попало в список пяти самых важных событий из жизни Наоми Уэстфилд. И хотя он в итоге строительным степлером пришлепнул все мое нижнее белье к потолку моей же спальни, я об этом не жалею.

«Барахолка» официально отошла в мир иной, а я официально оказалась безработной, так что по утрам больше вставать смысла нет, разве что устроить Николасу очередную диверсию. Теперь я уделяю этой задаче все внимание на сто процентов. Нет, правда, если бы не возможность ему насолить, сейчас я, наверное, уже с головой ушла бы в глубокую депрессию.

Над этим я и размышляю, опуская руку моего спящего жениха в миску с теплой водой и на цыпочках возвращаясь в коридор.

Десять минут спустя до меня доносится восхитительный вопль. С улыбкой я помешиваю фруктовые хлопья. День обещает быть отличным! Проверяю телефон где-то в пятидесятый раз за час, надеясь, что там обозначился пропущенный звонок, сообщение от «Принт-райт», магазина канцтоваров в Фэрвью, которые ищут сотрудника на ресепшен на четыре дня в неделю по шесть часов. Оплата смехотворная, но они хотя бы не требуют пятнадцать лет опыта работы секретарем и диплом бакалавра. Вы даже не представляете, сколько предложений без опыта работы я обвела в газете, а потом по телефону услышала, что им нужен диплом и полвека стажа в их конкретной области.

Так что достаточно сказать, что поиски работы продвигаются так себе. Время от времени Николас сквозь зубы бурчит что-то о множестве рабочих мест в Мэдисоне и как сильно изменились бы наши жизни, прими он тогда то предложение, но все это лишь вызывает во мне упрямое желание доказать, что он ошибается. Я обязательно найду работу здесь. Найду свое предназначение и смогу самореализоваться. И буду вся такая самореализованная, что ему дурно станет.

Николас заходит в кухню с пустой миской в руках. Вид у него какой-то растерянный.

– Что-то не так? – мурлычу я.

– Если ты надеешься, что я описался, то нет. Но во сне я уронил миску, и упала она прямо на мой телефон. – Он показывает мне экран, на котором трещин больше, чем граней у бриллианта в моем кольце.

О, дьявол.

– Я тут ни при чем, – быстро говорю я.

– У меня в телефоне было все! Все фотографии, контакты. Важная информация.

– А ты разве с компьютером его не синхронизируешь? Наверняка можно… – начинаю я, но под его мрачным взглядом замолкаю.

– Это уже переходит всякие границы, Наоми.

– То есть это вот граница? А я думаю, что за гранью – это вообще-то везти меня возвращать чужую собаку.

По дому будто проносится торнадо. Взбежав по лестнице, он хватает чистые вещи из корзины для белья, которые я еще не сложила, потому что безумно занята проверкой телефона на предмет пропущенных звонков от работодателей. У меня нет времени сортировать носки, на кону моя карьера. Хлопнув дверью, Николас закрывается в душе, откуда я и обитающие в доме привидения слышат половину спора, который, как ему кажется, он выигрывает. Какие-то доводы довольно убедительные, но я все равно кричу ему возражения в ответ. Выныривает из душа он в еще более раздраженном состоянии. Жаль, что шутка с теплой водой не сработала – мне с детства ужасно хотелось опробовать ее, и, должна сказать, я разочарована.

– Не могу поверить! – негодует он, качая головой.

– Для человека, который не описался, ты слишком кипятишься. В чем дело?

Он машет передо мной треснутым телефоном. А, да. А я уже забыла. И этот факт, как и то, как я спокойно завтракаю, он уже вынести не может. Дотянувшись до коробки, Николас смахивает ее со стола, как вредный кот. Разноцветные хлопья водопадом сыплются со стола.

– Ну-у! – Я встаю. На кухне теперь полный бардак (а ведь я только что подмела ее, четыре дня назад), в коробке осталась только радужная пыль по стенкам. – Ты испортил целую коробку! Как же мой сбалансированный завтрак?

– Ты не заслужила сбалансированного завтрака! Можешь есть тосты без масла и думать о своем поведении. – И он уходит за ключами и бумажником, бухая ногами так, будто их в цемент замуровали.

Я, полувстав, полусогнувшись, так и не отошла от удивления:

– Но как же мои питательные вещества!

– Думаешь, меня это волнует? – орет он из соседней комнаты. – Ты опустила мою руку в миску с теплой водой!

Ну в самом деле, это не так страшно, как забрать чью-то собаку. Я украла живое существо. Члена семьи. И я же не возмущалась, когда пришлось отрывать от потолка свое нижнее белье, хотя он продырявил все мои любимые вещи. Николас просто большой ребенок.

– Но это же даже не сработало! – кричу я в ответ. Точнее, он так утверждает. Учитывая его реакцию, верится как-то не очень. Я роюсь в горе грязных вещей, сложенных у стиральной машины. Дверца сушилки нараспашку, комок слипшихся ниточек и ворсинок виден даже из космоса. Я тут же узнаю бирюзовую шерсть его свитера, который он надевает, только навещая мамочку.

Зашибись.

– Чисти фильтр сушилки, или я в самом деле в буквальном смысле тебя прибью! – угрожаю я. – Топором. Кровь будет по всем стенам. А тело тут можно спрятать где угодно.

– О боже, пожалуйста, сделай милость, – отвечает он. – Убей меня и избавь от страданий.

– Мой гнев куда более оправдан, чем твой. Ты просто сердишься из-за телефона, но это не моя вина. Сколько раз я тебе говорила, что глупо держать телефон на полу у кровати всю ночь.

Николас появляется в кухне, в трех шагах от меня, с таким выражением, будто готов спустить меня с очень длинной лестницы, и, уверена, у меня вид под стать. Я чувствую себя живой, бодрой, по венам течет адреналин. Как все чудесно разваливается – во всяком случае, надеюсь.

– У меня короткий провод зарядника! Вот почему я оставляю телефон на полу. До столика не дотянуться, шнур слишком короткий.

Мне даже шутить по этому поводу не надо, ухмылка сама все скажет.

– Господи! – всплескивает руками он. – Иногда мне кажется, будто я помолвлен с десятилеткой!

– Интересно, что это говорит о тебе? – задумчиво тяну я.

– Хватит меня отвлекать. Я опаздываю. Снова. – Он меряет меня сердитым взглядом, будто это я виновата в том, что он приколотил мое белье к потолку и мне пришлось нанести ответный удар. – Прекрати вынуждать меня опаздывать на работу. Понимаю, тебе горько, что у меня все еще есть работа, а у тебя нет. Но направь свою агрессию в другое русло.

– А как же, – отвечаю я, взглянув на его коробку с ланчем и убедившись, что он тоже на нее посмотрел.

Рыкнув, он выбрасывает всю упакованную еду (к которой я даже не прикасалась, но один балл все равно мой, так как он явно мне не доверяет) и натягивает пальто. Побриться не успел, гелем помазать волосы забыл, так что теперь вместо головы у него настоящее воронье гнездо, и больше всего я надеюсь, что он об этом и не вспомнит, а увидит себя только после ланча в зеркале и захочет побиться головой об стену.

Пронырливые девушки с ресепшена «Проснись и улыбнись», Николь и Эшли, будут потом шептаться, что «в раю не все так безоблачно».

Ха-ха.

Качая головой, он застегивает пуговицы.

– Ты просто… – слов явно не хватает, чтобы выразить его чувства, так что вместо них вырывается рычание. Он так рассвирепел, что не может попасть пуговицами в дырки, и уже покраснел до корней волос.

– Я просто что?

– Неимоверно эгоцентрична. – Из кухни он выходит задом наперед, взглядом метая кинжалы. Он так пока и не понял, что забыл привести прическу в порядок и что сама по себе она превратится в нечто из музыкальных клипов восьмидесятых. Холодный сухой воздух ему в этом не помощник. Я осторожно высовываю нос наружу. Там не то что ветрено, а жуть как ветрено. Кто-то там наверху любит меня.

– Эгоцентрична? – возмущаюсь я самым высоким голосом. – Только посмотрите на этого злостного клеветника! – Ты хоть представляешь, сколько у меня было браслетов за поддержку борьбы с раком? И я перестала убивать пчел! А ты что за всю жизнь сделал?

Иду за ним к выходу, он хлопает дверью, но я снова открываю ее, прожигая взглядом его спину, пока он издевается над подъездной дорожкой. По листьям никогда с такой силой не прыгали. Лужу под листьями он замечает слишком поздно и разражается ругательствами, уже разглядывая вымокший край брюк.

– Если бы ты обратился к здравому смыслу, то не намочил бы кровать!

– Если бы я обратился к здравому смыслу, – кричит он в ответ, уже садясь в машину, – никогда бы не сделал предложение!

А вот это прямой удар по гордости. Оказавшись сильнее, чем кажется, он, к моему удивлению, попадает в цель, задевая ее куда ощутимее. Я скрещиваю руки на груди.

– Да ты что? Любой был бы счастлив заполучить мое расположение. Я ценный приз.

– Ага, утешительный, который они дают бедолагам, занявшим последние места!

Он слышит собственные слова и пару раз бьется лбом о руль.

– Удачи! – пытаюсь перекричать рев мотора я. – Хорошего дня, пирожочек! Постарайся не думать о том, как все пялятся на прыщ у тебя на подбородке.

Меня награждают убийственным взглядом сквозь лобовое стекло. Он вложил в него всю душу, будто светящуюся в радужках цвета ненависти. Эти глаза молят дать своему обладателю телекинетические способности, чтобы он смог запульнуть меня далеко в небо, так далеко, чтобы, прорвав ткань мироздания, приземлилась я уже в другой вселенной. Надеюсь, это будет параллельный мир с такой же парой Николаса и Наоми, и тогда мы сможем мучить его вдвоем.

Я так занята мечтами объединиться с параллельной мной с самыми злодейскими целями, что не замечаю, как он, сдав назад, давит скрюченное маленькое деревце. Самое несчастное деревце. Джейсона.

Он проезжает вперед по нему и снова сдает назад. Слабые веточки хрустят под шинами и ломаются. Снаружи пять градусов, я стою в одном топе на лямках и в старых боксерах Николаса, которые уже давно забрала себе. Вчерашний макияж комками собрался на ресницах, на щеке отпечаталась форма наручных часов. Нам обоим самое место в скандальном «Шоу Джерри Спрингера».

– НИКОЛАС РОУЗ, ТЫ, МАЛЕНЬКИЙ ЗАСРАНЕЦ! – вдохнув половину кислорода Морриса, воплю я изо всех сил. – Не будет тебе прощения!

Он только нахально поднимает бровь. Затем, проверяя мои нервы, переводит машину в парковочный режим и жмет на газ. Взглядом я пытаюсь передать, насколько настоящим покойником он станет, если посмеет переехать Джейсона еще раз. Бедный Джейсон. Он так жалобно склонился к земле, что больше уже не выдержит.

Николас улыбается. А потом отпускает тормоз, и джип рвется вперед, таща за собой Джейсона. Мы с Николасом иллюстрация выражения «держать в себе». Мы запирали разочарование глубоко внутри, подмешивали тихую ярость к собственным чувствам, запихивая их в крошечные стеклянные емкости почти безо всякого кислорода, превращая их в гадкое мерзкое вещество, несовместимое с любовью. Слышали, как начинает звенеть стекло от увеличивающегося давления, но продолжали прятать страдания за улыбками.

Смотрю в его самодовольное идиотское лицо, и… БУМ. Стекло рассыпается осколками, высвобождая словесную шрапнель в форме бессвязных криков.

– Что ты сказала? – Он прикладывает ладонь к уху. – Что там было… что ты получила за уничтожение моей собственности?

– Я не специально разбила твой телефон! Ты знал, как я ЛЮБИЛА ЭТО ДУРАЦКОЕ ДЕРЕВО!

Он запрокидывает голову и смеется, сильнее и громче, чем когда-либо, несколько удивленно, прерываясь только чтобы вздохнуть. Кажется, он уже рыдает от смеха! Мне хочется кинуть в него камнем, но я не могу пошевелиться, так меня поразил этот странный и прекрасный новый смех. Капот его машины сверкает на солнце, и этот блеск отражается в безвкусном бриллианте на моей левой руке и неожиданно бьет мне в глаза. Ненавижу чертово кольцо. Символ обладания, любви и вечности, объявляющий всему миру, что меня захватили в плен. А мужчина, который дал его мне, все еще смеется, и мне видно его отражение в боковом зеркале, когда он, развернувшись, уезжает из нашей крепости, где не действует закон, обратно в реальный мир, от которого мы так далеки.

Глава одиннадцатая

Вернувшись вечером, Николас больше не смеется, хлопая входной дверью. Я лежу на диване в разных носках и грызу вишневый леденец, уткнувшись в телевизор остекленевшим взглядом и листая каналы. Он само внимание и осторожность, готов к любому удару, а меня только что клонило в сон. У меня есть всего доля секунды, чтобы догнать его в счете, если я рассчитываю хоть на какие-то шансы в этой битве.

Отлично. А то здесь стало как-то скучно.

Широкими шагами он подходит ко мне, сверкая глазами. Его волосы должны стоять жутким колтуном, но на улице дождь, и вместо этого его прическа, к сожалению, выглядит сексуально, влажными блестящими волнами спадая на лоб. Прищурившись, я вгрызаюсь в конфету.

– Что случилось? – тяну я.

– Дай мне свой телефон.

– Что? – чуть не подавившись, фыркаю я. – Нет.

– Ты испортила мой, так что вполне честно, если я заберу твой.

– Я не портила твой телефон, дурачок. Понятия не имею, как миска могла упасть на него. Может, тебе стоит перестать класть миски в кровать?

Он наклоняется ко мне и ощупывает карманы. Щекотно, и я хихикаю.

– Где он?

Я отпихиваю его, но он начинает сбрасывать с дивана подушки. Из одеял, арахисового масла, шоколадных конфет, оберток «Кит-ката» и бумажной тарелки из-под штруделя у меня получилось уютное гнездышко, в которое я также утащила и часы Николаса, обе штуки, и по очереди вытаскивала из них звенья, чтобы браслет стал мал, но забыла убрать обратно в его комнату.

– Весь день! – восклицает он. – Телефон звонит весь день, а я не могу провести по экрану. Мама больше не может мне дозвониться, так что угадай, кому она звонит в таком случае?

– Ну-ка, дай подумать…

Подумать он мне не дает. Грубиян.

– В офис! И не на мой личный номер, так как я поставил там автоответчик. Она без конца звонит на ресепшен, стоит какой-нибудь долбаной мысли забрести ей в голову. Было бы не так плохо, будь у меня мобильный, потому что я мог перебросить ее на автоответчик и отвечать сообщениями. Коротко и просто. Но нет! Вместо этого Эшли врывается в кабинет каждые пять минут со слезами на глазах, потому что знает, что мешать приему из-за подобного бреда нельзя, но мама не оставляет ей выбора. «Доктор Роуз, ваша мать требует отправить ей ваш календарь, чтобы она могла определить, во сколько вы ведете ее по магазинам в эту субботу». «Доктор Роуз, это снова ваша мать. Она хочет, чтобы вы заехали после работы и сказали отцу, что ему нужно показаться врачу по поводу кисты на спине». «Доктор Роуз, ваша мать хочет узнать, будет ли у вас время в обеденный перерыв съездить за теми грецкими орехами, которые вы принесли на ее рождественскую вечеринку в 2011 году. Они нужны ее подруге Джойс как можно скорее».

– Похоже, у доктора Роуза выдался насыщенный денек, – со смешком отвечаю я.

– Вопиющий непрофессионализм, и на глазах у всех! Я могу потерять пациентов из-за этого.

– И тем не менее ты отчитываешь меня, а, скажем, не человека, весь день названивавшего тебе в офис? – С этими словами я запихиваю конфету в рот целиком и окидываю его выразительным взглядом, как бы говоря: «Да, в моих словах куда больше смысла».

– Я жду, что ты будешь вести себя великодушнее, взрослее! Ты же знаешь, что мама не понимает. Я пытался объяснить ей не звонить на ресепшен, если только это не чрезвычайная ситуация, но для мамы все чрезвычайная ситуация.

Он фыркает, запустив руку в волосы. Сегодня он в своем темно-синем пиджаке, и эффект прямо-таки поразительный. Глаза чернее адской ночи, и меня не раздражает эта оставшаяся с утра неряшливость в его облике. У Николаса красивая линия челюсти, и стоя вот так, в полутени, в очках в серой оправе, он очень напоминает мне измученного профессора английской литературы, который опустился на самое дно.

В этот самый момент я понимаю, что опустившийся на самое дно измученный профессор английской литературы как раз в моем вкусе. Моего пристального взгляда он даже не замечает – так занят поисками телефона в море конфетных фантиков.

В этом внезапном и несвоевременном озарении вся я, настоящая Наоми Уэстфилд. Если бы Николас знал, о чем я сейчас думаю, он бы так разочаровался во мне, что, наверное, сел бы на самолет и улетел из страны.

– Ожидать, что я буду «великодушнее», – твоя первая ошибка, – отвечаю я. – Дебора треплет тебе нервы двадцать четыре часа семь дней в неделю, а ты окружаешь ее вниманием и осыпаешь подарками. И вот результат! А знаешь, отчего результата нет? Все время быть понимающей и говорить: «Все, что захочешь, милый. Перешагивай через меня сколько угодно! Забудь, что я вообще существую». Так у тебя есть разрешение всегда ставить мои чувства на второе место. Ведь я должна быть великодушной. Терпеливой. Молчать, пока ты нянчишься с ней. Так что я сменю тактику, потому что рассчитывать на другие результаты, продолжая делать то же самое, просто глупо. А схема Дебби работает. Оказывается, быть плаксивой занозой в заднице работает. Может, и мне стоит начать звонить тебе на ресепшен.

Только посмотрите, как ловко я перевела стрелки на него. Одна из моих лучших импровизаций! Наверное, это все свежий лесной воздух и куча времени, когда никто не мешает строить козни – мой зловредный потенциал явно активизировался. Превосходное ощущение. Жить вдали, в глуши от всех – вот это настоящая забота о себе.

Он уже открывает рот, готовясь возразить, но тут раздается тихая вибрация. Телефон на беззвучном режиме, но только что пришло уведомление. Мы оба смотрим на каминную полку, где он стоит на зарядке. И оба бросаемся в ту сторону. Я путаюсь в одеялах, и эти секунды промедления оказываются решающими. Пока я высвобождаюсь, он уже у камина, пальцы сжимают темный экран, где мигает зеленый огонек. Электронное сообщение? СМС? Может, это «Принт-райт» ответил на резюме, и от возможного содержания письма у меня сжимается желудок, особенно при воспоминании о моем графике достижений. Сто процентов отказов и ноль согласий. «Вы перспективный работник, просто не совсем подходите нам сейчас». «Хороший специалист, но все же недостаточно».

Если мне не хватило всего чуточку, так даже хуже. Лучше бы они сказали: «Вы даже близко не подошли. Мы даже не рассматривали вашу кандидатуру». Тонкой иглой колет беспокойство, мозг раскалывается пополам, мысли разбегаются в разные стороны. Я тону в воздухе, тело горит, но эту реакцию необходимо скрыть. Там точно отказ. Всегда будет отказ.

Шансы не просто один к десяти или к пятидесяти пяти или к чему-то еще, за что можно было бы уцепиться с оптимизмом. Шансы таковы: мне совершенно точно кто-то отказал. И я не могу позволить Николасу увидеть это письмо. Не могу позволить, чтобы он вслух сосчитал и зачитал подробности моих неудач. Он не знает, каково это – не получать того, чего хочешь; он из тех, кто считает, что упорным трудом можно добиться чего угодно.

Для него я просто легкомысленная бездельница без амбиций, а если они вдруг появляются, я недооцениваю себя, пытаясь облегчить боль от неотвратимого разочарования. Не использую возможности полностью. А это уже для семейства Роуз смертельный грех и корень всех моих проблем. Уверена, они шепчутся об этом у меня за спиной.

Чего он не знает, так это что я на самом деле пытаюсь, а потом прячу следы своих провалов. Вот одна из причин, почему за подколы по поводу отсутствия диплома я ненавижу его не так сильно: он даже не знает, что я пыталась его получить. Его не было рядом, когда я опускала в шредер письма с отказом – доказательства, что родители были правы и стоило больше внимания уделять учебе, а не записочкам под партой.

Только потом я закалилась и изменила свое отношение, оставив всего один защитный механизм. Кому вообще нужен этот диплом? Точно не мне. Я рада, что не пошла в колледж, – вы посмотрите на этих неудачников с кредитами на учебу, в долгах по самые уши, и их все равно никто никуда не берет.

– Отдай! – кричу я, пиная его под коленку.

Он держит телефон высоко, чтобы я не дотянулась. Терпеть не могу, когда он так делает: использует свое преимущество высокого роста против меня.

– Заберу на время, пока не куплю новый. Все по-честному.

– Верни! – Я подпрыгиваю, хватая руками воздух. – Это мое!

Он поджимает губы, подозрительно разглядывая мое порозовевшее лицо.

– Почему ты так боишься показать мне свой телефон?

– Я не боюсь. – Ложь слишком очевидна, даже не сомневаюсь. – Отдай. – Отчаянно барахтаясь, я пытаюсь дотянуться, но без толку. Он такой высокий, а я будто попала в ловушку, как Бенджамин Баттон, – с каждым прыжком будто становлюсь все ниже. – Я серьезно, Николас. Мне жаль, что твой телефон разбился. Я куплю тебе новый. Извини, хорошо? Просто отдай его.

Выражение лица Николаса становится прямо-таки убийственным. Находясь так близко, я вижу отражение собственного перепуганного лица в его зрачках, как в двух черных зеркалах. Вижу то, что видит он, и понимаю, на что это похоже.

– Получила сообщение от кого-то? – шелковым голосом спрашивает он, но в мягкой ткани скрывается острие, готовое проткнуть артерию, едва коснувшись.

– Нет. С чего ты решил? Отдай телефон. – Я выжидательно протягиваю руку и вкладываю в приказ как можно больше властности. – Сейчас же.

Николас смотрит на меня, ноздри раздуваются.

– Так это он, да?

– Кто? О ком ты говоришь? – качаю головой я. – Верни телефон! Я не шучу, – рявкаю я. – Это моя частная собственность, удерживать ее незаконно.

Николас переводит взгляд на предмет спора, его большой палец дергается, будто чтобы коснуться черного экрана и вытащить на свет все мои уведомления. Сама не ожидая от себя такого, я слетаю с катушек и в следующий миг уже вишу у него на спине, хватаясь за шею, приближаясь к цели, а он пытается меня стряхнуть.

– Отдай! – пронзительно верещу я. – Это мое! – Я полностью теряю разум, обычно контролирующий, какие слова можно произнести, а какие только мысленно проорать в лихорадочно мечущемся сознании. – Делай, как я говорю, а не то…

Николас, сделав пару шагов назад, с силой, а отнюдь не мягко, ударяется спиной о стену. Я дергаю его за волосы, и он поворачивается, падая спиной на диван. Не стоило этого делать, потому что теперь я железной хваткой вцепилась в него руками и ногами, и он похож на перевернувшуюся черепаху. Часть драгоценной энергии уходит на то, чтобы спихнуть его с дивана лицом на пол, и я наслаждаюсь триумфом, но лишь краткий миг, пока он не начинает сопротивляться.

– Слезь с меня! – Он перекатывается, но меня переполняет решимость и энергия, накопленная за весь день при помощи конфет и реалити-шоу «Настоящие домохозяйки», а у него выдался нелегкий день. Мать звонила ему в офис раз пятьдесят. У меня есть преимущество. Сейчас я сижу на нем верхом и держу его за горло.

– Отдай телефон!

Он бросает его в кресло через всю комнату. Обдумываю, прыгнуть следом или нет, но локоть все еще болит от тесного контакта со стеной, поэтому я рывком задираю на нем рубашку и натягиваю ему на голову, точно главный хулиган из пятого класса, и стискиваю его соски. Николас вскрикивает. Видеть он не может, пытается высвободить руки и в процессе сам смахивает очки, когда я дергаю рубашку вниз.

– Лежи смирно! – требую я. – Я заслуживаю победу!

– Ты заслуживаешь глистов! – Лицо у него красное, и он прилагает больше усилий, чем хочет показать. Все-таки я достойный противник! Меня накрывает прилив энергии.

– Ты специально ударил меня об стену.

– Неправда, ты, маленький гоблин! – Услышав это, я пару раз подпрыгиваю на нем, и он морщится. – Вообще-то, ты не гоблин. Ты подменыш фэйри! Ты забрала тело той милой девушки, которую я когда-то знал.

– Ее звали Наоми, да? – склонив голову, уточняю я. – Не повезло ей.

– Да. Не повезло нам обоим.

– Ты больше ее не увидишь, – обещаю я, усаживаясь поудобнее, и вдруг с удивлением обнаруживаю, что он возбужден.

– Боже, почему? – ухитряюсь выдавить я между приступами хохота.

Его щеки полыхают румянцем.

– У твоей майки глубокий вырез, и ты без конца елозишь по мне – так чего ты ожидала?

Я ожидала, что он будет думать только о том, как меня прикончить, вот чего. Удивительно, как мужчины могут жаждать мести и секса одновременно. То, что я считала чем-то вроде открытой конфронтации в духе «Рестлмании», для Николаса было прелюдией. Стоило догадаться. Все мужчины такие.

Чем сильнее я смеюсь, тем больше нечаянно трусь об него, и глаза у него становятся все темнее. Он очень возбужден и просто в бешенстве из-за этого. Сейчас я контролирую его тело лучше, чем он сам. Восхитительное чувство власти ударяет мне в голову.

И вдруг ребер касаются его пальцы. Примерно секунду я размышляю, убьют меня или поцелуют, но он вытянул джокера, и я едва могу дышать от смеха, хоть и все еще сжимаю его горло. А стоит ему пройтись по чувствительным точкам, и меня будто катапультирует: дергаясь, я валюсь на бок.

– О-ох, прекра… ти! – с трудом выдыхаю я. – Я боюсь щекотки!

– Правда? Никогда бы не догадался. – Вот его месть за вынужденное возбуждение и смущение.

Пнув его по голени, я высвобождаюсь и кидаюсь к телефону, как меня хватают за лодыжку и тянут назад по гладкому полу, будто на аттракционах, и вместо раздражения я только смеюсь. Но тут же перестаю, стоит Николасу обрушиться сверху. Его волосы касаются моего лица, а губ – дыхание. Он не шевелится, просто смотрит. Вот уже долгое время он не находился так близко ко мне, но мое тело помнит его, отзываясь дрожью.

Глаза у него такие черные, что еще немного, и в них можно будет разглядеть ад. Для человека, чей взгляд может спрессовывать души в бриллианты, а бриллианты превращать в пыль, на вкус он, если коснуться его губ, как сахарная вата. Он как мальчик с рекламы кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы, и я хочу откусить кусочек. Снять сияющий фантик. И посчитать, сколько отпечатков моих зубов под ним.

Воздух вокруг нас разрежен, точно в горах.

– Ты демон, – сообщаю я.

– А ты была привидением, – выдыхает он.

Нужно перехватить инициативу, но Николас выше меня, поэтому я использую единственное оружие, оставшееся в распоряжении: эффект неожиданности.

Дотянувшись рукой, я с силой, хоть и весьма приятно, касаюсь его между ног. Зрачки у него тут же расширяются, и эта бессознательная реакция завораживает. Он медленно моргает, но за этот краткий миг его радужка успевает поменять целую гамму цветов, от карего и нефритового до целой палитры голубых оттенков, от цвета летнего дождя до лунного блеска на темных океанских волнах.

Не успевает он понять, что происходит, как я уже оказываюсь сверху.

– Вот и пришла твоя погибель, – насмешливо объявляю я, стискивая его бедрами, и Николас закусывает губу. – И это должно тебя злить, а не заводить.

– Одно другому не мешает. Ты мне не хозяйка.

– А ведь я могла бы привыкнуть к такому Николасу, – задумчиво протягиваю я, дразня его. – Сейчас ты здесь, и физически, и мысленно. – В отличие от тех последних ночей, когда мы спали вместе, а он едва взглянул на меня. Сейчас он вне себя оттого, что его разрывают две противоположные эмоции, и не может решить, какой из них поддаться. Логичного и практичного Николаса, который должен сохранять разум в любой ситуации, похоть просто ужасает.

– Я всегда здесь, – резко возражает он. – Это тебя никогда нет рядом.

Не обращая внимания на его слова, я провожу ладонью по его щеке. Воздух вокруг нас дрожит, натягиваясь тугой струной – кажется, заденешь ее, и она отзовется глухим низким звуком.

– Ты такой живой. – Перемещаю ладонь на его бешено стучащее сердце. – Да, очень живой, как настоящий человеческий мужчина. Я бы и не догадалась, ведь ты никогда не касаешься меня. Забыл, как это делается?

Он обхватывает меня за шею, просто кладет руку, напоминая, что в любой момент, стоит только захотеть, сравняет счет.

– Скажи, что сожалеешь, и узнаешь ответ.

– Сожалею о чем?

– О твоей части. – От глубокого дыхания грудь его поднимается и опускается. Я узнаю все эти знаки, но они будто из другой жизни, столько времени спали, будто вулкан. И ловлю себя на мысли, что не помню, когда же в последний раз видела такого Николаса, забыв, что этот Николас – незнакомец. Белое пятно на карте. И я хочу исследовать все неизведанное, наказать его за то, что он привнес из прошлой жизни с прошлой Наоми. Здесь этому места нет.

– О моей части, – повторяю я, садясь ровнее. Как же давно это было. Все, что случалось за последние месяцы, не считается. В наш последний раз между нами была пустота, застоявшийся воздух без единого дуновения эмоций – ни любви, ни влечения, ни напряженности. Так что два пункта из трех сейчас совсем не плохой результат. Тело хочет растаять, растечься по нему, но я все же произношу: – Части чего?

– Того, что пошло не так.

Я сглатываю с трудом, будто горло когтями расцарапали.

– Все пошло не так с самого начала.

– Да? – поднимает брови он.

– Да. Подменыш Наоми – та же самая Наоми с первого свидания, только вся позолота стерлась. Мы так привыкли показывать себя с лучшей стороны, что оба так и не смогли расслабиться и стать самими собой. Все это время мы прятали себя.

Он удивленно смотрит на меня снизу вверх. Все мышцы у него напряжены, только выражение лица спокойное. Когда он наконец заговаривает, это совсем не то, чего я ожидаю.

– Кто прислал тебе сообщение? – И тут же мягко прикрывает мне рот рукой, не давая ответить. Кожа теплая и пахнет моим шампунем. Он так давно не касался моих волос, тем более так надолго, чтобы мог остаться запах. Кажется, прошла целая жизнь с тех пор, как мы делили запахи и вкусы на двоих. Как хотели, мечтали друг о друге.

– Пожалуйста, скажи, – просит он, и голос его сейчас чистый бархат, такой убедительный. Опасный. – Скажи правду и получишь все, что захочешь.

Он опускает руку, и я покачиваюсь. Это может быть ловушка. Или у меня уже паранойя после всех ловушек, расставленных мной же. Теперь я вижу только ловушки.

– Никто мне не писал. Да и кому нужно? Сообщения мне шлете только вы с Брэнди, а Брэнди занята обучением на новой работе.

– В таком случае могу я увидеть твой телефон?

– Нет, – тут же ощетиниваюсь я. – Это личное.

– Даже для меня? Я бы тебе свой показал.

Ни секундочки не верю.

– И что? Я бы не просила. Твой телефон – не мое дело.

– Но я – твое дело. – Он садится, приближая лицо к моему. Я тут же соскальзываю на пол и отхожу, убедившись, что между нами достаточное расстояние. – Во всяком случае, должен быть.

– Ты мне не доверяешь, – говорю я.

– Так и ты мне тоже не доверяешь.

Мы смотрим друг на друга. Смотрим так долго, что стоит отвести взгляд, как на любой поверхности непременно отразится тень, силуэт, как в тех черно-белых оптических картинках, которые видишь в пространстве, даже когда уже смотришь в другую сторону. За окном стемнело, а мы и не заметили. Сквозь высокое красивое окно россыпь звезд видна гораздо ярче, чем где бы то ни было. Здесь, за городом, мы живем в своем личном мирке.

Этот дом вне времени. Так легко находиться рядом друг с другом, потеряв счет часам, дням, неделям. Сколько мы уже здесь? Наверное, годы.

Я пытаюсь вспомнить, как же так оказалось, что мое личное пространство теперь принадлежит не только мне. Кажется, что-то такое щелкнуло, будто магниты притянулись. Смех. Надежда. Начало такое непринужденное, искристое. Человека напротив ты можешь представить каким угодно. Все, что о нем не знаешь, можно закрасить, заполнить какими хочешь качествами, как временные файлы. Можно превратить человека в мечту, которой он просто не сможет соответствовать.

Мы познакомились на благотворительном триатлоне, он споткнулся, я его поддержала, и мы разговорились. Или в хосписе для бездомных, когда оба были волонтерами. Или в банке, пока каждый клал себе на счет миллионы долларов. Плели косички из ленточек с трудными подростками.

Он прав, я ему не доверяю.

Он на другом конце канатного моста, перерезает мой спасательный трос. Мост обрушится раньше, чем я успею перебраться на ту сторону, а он со странным блеском в глазах наблюдает за моей паникой. Ждет не дождется, когда же я упаду.

Николас поднимается с пола и тоже смотрит в окно, так же удивляясь, что уже стемнело. Думаю, он тоже начинает понимать, что вокруг нас время течет по-другому.

Снова надевает пальто.

– Ты уходишь? – спрашиваю я, идя следом.

– Вечером обещали заморозки, а дождь шел сильный. Нужно успеть съездить посыпать солью подъездную дорожку у мамы и папы.

Пытаться удержаться от закатывания глаз – будто изо всех сил сдерживать чих. Как же я могла забыть об этой особенной привычке золотого сыночка? Чуть только предупреждают о морозе – и Николас тотчас мчится к дому родителей и сыпет соль на дорожку. Когда идет снег – он тут как тут, разгребает снег. Они вполне могли бы нанять кого-то для этой работы, но милый Николас же все возьмет в свои руки, потому что он Такой Хороший Сын и жаждет их одобрения, будто это кокаин.

– Нашу дорожку нам бы тоже посыпать, – говорю я. Под «нам бы» я имею в виду его. На улице жутко холодно, а я в дневном варианте пижамы.

– У них она выложена плиткой, а у нас нет, так что таких проблем не будет. – Он натягивает перчатки и сжимает пальцы, наслаждаясь качеством кожи. – А у меня зимние шины и полный привод.

– А у меня… – В голове вспыхивает картинка моего автомонстра. Боюсь, никуда от него не деться, потому что другой вариант – древний велосипед Леона, который он не забрал. – Что, если я захочу куда-то поехать?

Он знает, что я так и жду какого-нибудь его промаха или, может, надеюсь, что каким-то образом он пройдет мои невозможные тесты и ответит правильно. Проверь – и узнаешь.

– Мешок с солью в сарае.

Иду за ним до двери. Он будто специально уезжает всегда, когда я хочу, чтобы он остался. Когда он нужен мне здесь. И я каждый раз будто что-то теряю, снова и снова. Уезжая, он забирает это с собой. Всегда не со мной. И мы никогда не станем одним целым. Он никогда не будет хотеть остаться со мной. А мне всегда будет мало. Даже когда мы не вместе и я делаю что-то еще, меня беспокоит это его непреклонное чувство долга перед родителями, которое щелкает пальцами – и вот он уже бежит. Будет легче, если я решу, что он мне рядом не нужен, потому что тогда, по крайней мере, он не сможет меня разочаровать.

– Николас, – зову я, когда он уже выходит за порог. Каждая травинка превратилась в миниатюрный айсберг, хрустящий под его новыми рабочими ботинками. Сейчас мне нужно быть честнее, чем я когда-либо была с нами обоими. Прямо сейчас. – Я люблю тебя на восемнадцать процентов.

Не очень-то большая цифра, но бывало хуже. В этих очках и с растрепанными волосами он неоправданно красив и вел себя со мной более открыто. И безжалостно. Он убил маленькое деревце просто назло мне.

Он останавливается. Оборачивается.

– Что ты сейчас сказала?

– Это проценты, – кашлянув, поясняю я. – Восемнадцать.

Он стоит так неподвижно, что налети сейчас сильный ветер, и он упадет.

– Не бывает такого – любить кого-то на восемнадцать процентов.

– Бывает. Я все посчитала.

– Нельзя посчитать любовь, – резко обрывает он, выделив последнее слово, и отворачивается. Потом продолжает c некоторой издевкой: – Что ж, раз мы играем в цифры, тогда, видимо, придется сказать, что я терплю тебя на восемнадцать процентов, Наоми.

– То есть ты меня не любишь.

– Этого я не говорил.

«Не говорил». Скрещиваю руки на груди и жду.

– И?

Но он не отвечает. Выражение лица у него предвещает настоящую бурю, у меня учащается пульс, но, так ничего и не сказав, он уезжает. Я захожу в дом, меня слегка пошатывает от нашего разговора. Меня теперь все время пошатывает, но это – еще один шаг, отказ от прошлого бегства от реальности, когда я едва видела и вслушивалась в то, что меня окружает. Подбираю телефон, и сердце стучит внутри отбойным молотком. Но это не отказ с очередного места работы, а сообщение от мамы, что само по себе редкость:

«Мы до сих пор не получили приглашения на свадьбу. Ты забыла наш адрес?»

Пишу ответ: «Я их еще не рассылала. Не можем определиться, какое фото добавить».

Прикусив щеку изнутри, стираю все и пишу заново: «Они уже готовы. Скоро разошлем».

Снова стираю текст. А потом удаляю и само сообщение.

Глава двенадцатая

Суббота. Никак не привыкну к новому варианту этого дня.

В нашей прежней жизни, если мне не нужно было на работу, дома мы субботы никогда не проводили. Я ездила рыться в вещах на блошиных рынках и в комиссионках, а Николас гулял с друзьями: Дереком, Сетом и Карой, его бывшей девушкой, с которой они «просто друзья» и которая обожает говорить мне, какой уставшей я выгляжу. Не важно, что она счастлива замужем и предана мужу. Она никогда, никогда мне не понравится.

Безразличие Сета ко мне после нашей помолвки переросло в ревность, будто я узурпатор, укравший у него Николаса. Если общаться один на один, все нормально, но стоит привести его в большую компанию, как он начинает строить из себя комика. И когда это происходит, жертвой всех шуток становится Николас. Все время он постоянно шпыняет его, с улыбочкой выдавая унизительные замечания за дружеское поддразнивание. Изрядно достается внешнему виду Николаса: «Миленький пиджачок. Едешь потом в загородный клуб?» Стоит ему так высмеять какую-нибудь вещь Николаса, как она тут же потом исчезает из его гардероба. Он перестал носить часы от Cartier, которые ему подарили родители на защиту диплома, а очки Ray-Ban оставляет в машине. Стоит ему сказать длинное слово, Сет смеется и спрашивает, чего это он умничает: «Ты что, думаешь, ты на всеобщем диктанте, что ли?»

Так как мне не разрешили вырвать Сету горло и вообще велели держать рот на замке во время таких «шуток» (Николас отказывается признавать, что эти замечания его коробят), я перестала ходить на те встречи, где мог оказаться и Сет. Много раз я спрашивала, почему Николас мирится с этим, и смогла выудить из ахинеи, которую он нес в ответ, суть: Сет первым подошел к нему в колледже и предложил дружить, и теперь Николас должен быть ему вечно предан, а так как он еще хочет казаться человеком, способным дать отпор, но определенно им не является, на все подколы у него один смущенный ответ со смешком: «Ой, да брось».

Не в его характере обижаться на людей, которые обращаются с ним плохо, так что я даже горжусь Николасом, когда он проявляет твердость и игнорирует последние сообщения Сета: «Приезжай и помоги мне перевезти вещи, засранец. И купи пива». И так-то просить помочь с переездом достаточно нагло, учитывая, что когда такая же ситуация была у Николаса, нам пришлось грузчиков нанимать. К нему всегда обращаются с просьбами, потому что знают – он не может сказать «нет». Поразительно, как он еще не поддался своему чувству вины и не помчался к Сету с пивом и большой пиццей.

Невероятно, но из всех знакомых Николас встречался с Леоном. И они ходили в поход. Дважды. О чем они говорили, Николас рассказывать отказался и назвал меня самовлюбленной: думает, я считаю, что они говорят обо мне (что правда, но, готова спорить, я не ошибаюсь).

А я только выбралась с Брэнди в кафе «Синий тюльпан» (она меня подвезла), обсудить ее нового парня Ванса, офтальмолога, в одиночку воспитывающего ребенка: Ванс очень милый, а Брэнди заслужила кого-то милого, поэтому я болею за него, но кроме этой встречи мне никуда ни с кем выходить не хотелось. Сегодня у нас обоих особенно необщительное настроение. Мы с Николасом так заняты, мучая друг друга, что не можем уехать из нашего домика ненависти.

Все начинается с шутки, которую я терпеть не могу.

Мы сидим на разных концах дивана, каждый в своем телефоне (он купил себе новый). Я читаю новости, потому что хочу быть в курсе последних событий. И когда Николас начнет говорить о чем-то, что он только что узнал, я смогу ответить: «А, я уже слышала». Чудесное ощущение, когда говоришь это тому, кого презираешь, особенно если объект твоего… презрения (если можно так сказать) – напыщенный всезнайка. Десять из десяти, рекомендую.

Я бормочу себе под нос. Когда он не спрашивает, что я читаю, приходится прибегнуть к другому способу и с изумлением прошептать: «О боже мой!»

– Да? – вопросительно поднимает брови он, будто услышал свое имя. Он часто так делает во время моего общения с божественным. И ведь знает, как я ненавижу такое – наверное, это продляет ему жизнь. Своим раздражением я уже годы ему добавила.

– Ненавижу эту шутку.

– Некоторые считают ее смешной.

– Никто не считает ее смешной.

– А Стейси всегда смеется.

Доктор Стейси Мутиспоу, ведущая крестовый поход против хаки и обвиняющая его в том, что он не перевыполняет план. Учитывая, как часто Николас о ней упоминает, не буду врать, я надеялась, что она окажется бабушкой, пахнущей детской присыпкой, в вязаных свитерах и в два раза старше его. Гордая мамочка какого-нибудь пушистого питомца и обожающая своего веселого пожилого мужа, которому она звонит в каждый перерыв.

Как вы могли догадаться, ничего общего со Стейси этот образ не имеет.

Мозги у нее работают со скоростью выше, чем у спринтера Усейна Болта. У нее миллион дипломов из колледжей, и в принципе она могла бы заниматься чем угодно. Весь мир у ее ног. Если ей когда-нибудь надоест игра в стоматолога, она вполне может стать моделью J. Crew. Таких блестящих черных волос я никогда прежде не видела, а обворожительная улыбка – как минимум одна из причин, почему она работает именно в этой области. У нее идеальная фигура. Сияющая кожа без малейшего изъяна, будто ее аэрографом покрасили. Косметикой она не пользуется и все равно выглядит потрясающе, и я ее за это ненавижу. Людям, которые уже просыпаются привлекательными, доверять нельзя.

Закатив глаза, я иду запихивать вещи из стиральной машинки в сушилку, и в итоге еще и пылесошу и расставляю вещи. Похоже, теперь я домохозяйка. Ну или домоневеста.

– Фух, ну и жара у нас. Давай выключим отопление.

– Ты просто двигаешься, поэтому тебе так кажется.

– Нет, здесь правда жарко. – Я кручу термостат. Он показывает, что внутри двадцать два градуса, но тут не меньше двадцати четырех. Эта штука сломалась.

Сажусь обратно, и он смотрит на меня, раздражающий медведь.

– Кстати, о Стейси, – начинает он, и я пытаюсь задавить недовольное ворчание в груди. – Я вытянул ее имя в «Тайном Санте». Есть идеи?

– Зубная паста.

– Раз мы дантисты, это не значит, что мы обожаем зубную пасту, – смерив меня холодным взглядом, сообщает он.

– Тогда подарочный сертификат.

– А разве это не слишком безлично?

– А кому какая разница? Ты даришь его коллеге, а не лучшему другу.

– Но я все же хочу, чтобы подарок был продуманным.

– А если продуманным, то зачем спрашиваешь меня? Я едва знаю ее.

– Думал, ты поможешь, – фыркает он. – Вы же женщины!

– Точно, мы все одинаковые. Нам нравятся одни и те же вещи, как и мужчины любят одно и то же. Пожалуй, на Рождество подарю тебе подарок, который выбрала для папы. Сюрпри-и-из, это модель дома «Семейки Брейди»! – Мой папа обожает собирать сувениры из старых телешоу, таких как «Семейка Брейди» и «Семья Патриджей».

– Ты знаешь, что я хотел сказать.

– Знаю, что ты сексист. – Я натягиваю плед до ушей. – Здесь холодно.

– Ну все, – сердито хмурится Николас.

– «Все» что? – спрашиваю я, когда он встает с дивана и идет за своим пальто и ботинками. – Ты что делаешь?

– То, что должен!

Для него будет лучше, если это «то, что должен» не окажется Стейси Мутиспоу. Я иду за ним к двери и наблюдаю, как он проходит к машине. Правильно, что он избавился от «Мазерати». Ему здесь не место, а вот джип вписался так, будто создан самой природой.

– Ты куда едешь?

Он молча садится в машину и уезжает. Следующие двадцать минут я пишу ему сообщения. Если он сейчас в каком-нибудь обшарпанном номере мотеля с доктором Сладострастной, постоянная вибрация телефона испортит им весь настрой.

Ау

Эй

Ты где

Николас

Никки

Никстер

Никелодеон

Аааааааааааааааааааааааааааааааауууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу

Ответь мне, или я скажу твоей маме, что ты не ночевал дома и пропал без вести

Серьезно? Даже это не сработало?

Я в замешательстве, эта-то угроза точно должна была вызвать реакцию. Уже начинаю беспокоиться, что он где-то там лежит без чувств, как слышу вернувшийся джип.

Он выходит, не глядя на дом, то есть в курсе, что я за ним наблюдаю из окна, чуть не упав в обморок при виде того, что он вытащил из машины и поднял над головой.

Это. Настоящее. Каноэ.

Сижу в шезлонге на берегу нашего пруда, фотографирую Николаса. Он отплыл примерно на пятнадцать метров, сидит в этой своей клетчатой шапке и костюме охотника за привидениями, пытается насадить на леску поплавок. Если бы рядом со мной сидел Фрейд, наверное, решил бы, что из-за источника стресса (то есть меня) Николас впал в детство и решил воссоздать свою лучшую минуту славы. Он собирается снова поймать солнечника и гордо позировать с ним на камеру. Все будут аплодировать.

Я звоню ему.

Он поднимает взгляд на меня, сидящую в шезлонге, с выражением «ты все портишь». Даже на расстоянии десяти тысяч километров я бы все равно знала, какое у него выражение. Меня накрывают телепатические волны, расходясь кругами, точно от взлетающего над водой вертолета. Он думает громко и четко: «Уходи. Я становлюсь тем, кем должен быть». Немного чопорно и так знакомо, что, кажется, мне начинает нравиться это в нем.

Начинает нравиться он. По-настоящему.

Я снова звоню ему, и в этот раз он берет трубку.

– Ну что? – раздается из телефона недовольный голос.

– А что это ты делаешь?

– А на что похоже?

Похоже на то, что он не знает, что делает. Но так сказать я не могу, иначе он бросит трубку. Нужно пристально следить за ситуацией, ради блага психологии. Науки. Или, может, ради «Самых смешных видео Америки». Он все еще борется с леской и наживкой, а все потому, что перчатки снимать не хочет.

– А разве рыба в это время года не впадает в спячку?

Тишина.

– Это не… рыба не впадает в спячку.

– А я вроде слышала, что впадает.

– Тихо. Ты заставляешь меня говорить, я всю рыбу распугаю.

– Леон вообще говорил, что здесь есть рыба?

Молчание в трубке сообщает, что он понятия не имеет, но Николас человек гордый. Просидит там до весны и поймает лягушку. Превратившись в один скелет весом в семь килограммов, он бросит эту лягушку мне в лицо: «Видишь?!»

– Тихо. Я пытаюсь поймать ужин.

– Я не буду есть рыбу из этого пруда. Вдруг в воду сливали отходы.

– Во-первых, я тебе и не предлагал. Во-вторых, пожалуйста, перестань говорить. По многим причинам. – Он кладет трубку и не отвечает на следующий звонок. А уже следующий звонок попадает сразу на автоответчик.

Как безответственно с его стороны. Может, у меня чрезвычайная ситуация, а он отключил телефон. Это я и скажу медсестрам сразу же, как очнусь после комы.

Николас пытается забросить леску, но в нужный момент не нажимает кнопку, так что наживка так и остается в каноэ. Бросив взгляд через плечо, проверить, видела я или нет, он встает и пробует снова. Бедный ягненочек нетвердо держится на ногах, а зная, что у него есть зрители, теряется еще больше. Мне бы страшно не хотелось, чтобы Николас наблюдал за моими попытками поймать рыбу.

Это как когда стоит мне зайти в комнату, где он отжимается, и тело тут же его предает. Сам факт того, что я стою и смотрю, превращает все в публичное выступление, и его руки и ноги превращаются в желе. Готова спорить, в аду для него будут бесконечно крутить записи с его выступлений в школе.

Николас наконец забрасывает леску метра на полтора от каноэ и, ссутулившись, садится. И я знаю, что в этот самый момент он вспоминает чудовищную осанку отца, потому что немедленно выпрямляется. Под его обмундированием на нем плотная фланель, а щетину он пытался уговорить превратиться в настоящую бороду, но как бы ни старался стать дюжим дровосеком, он по-прежнему выглядит так, будто играет в музыкальной группе. Ветер медленно поворачивает его каноэ по кругу, пока он против воли не оказывается лицом ко мне, и план приходится пересмотреть.

Ему ужасно хочется поднять голову и посмотреть на меня. Я призрак, маячащий на периферии. И если кто и виноват в том, что он не умеет рыбачить, так это я. Хотя ему, наверное, уже пришло в голову, что тому мальчику, поймавшему солнечника, кто-то помог надеть приманку на крючок и вообще сделал всю работу за него. А взрослый Николас – настоящая примадонна. Вместо живых червяков он использует резиновые.

Чтобы не сталкиваться со мной взглядом, он опускает удочку и начинает разворачивать лодку. Тут поплавок дергается, и он инстинктивно бросает весло, чтобы вытянуть добычу. Брошенное весло кренится через край каноэ, он неловко тянется и к удочке, и к веслу и упускает и то и другое. Все сразу. Ох, Николас.

О. Боже. Мой.

(«Да?» – даже в моем воображении отвечает Николас.)

Могу представить этого скрягу в магазине, как он закупает походно-спортивное оборудование для самореализации и обдумывает, брать ли второе весло. Он и так выкинул столько денег на ультрасовременную удочку, так что я совершенно точно знаю, чем он оправдал покупку только одного весла: «Буду грести сначала с одной стороны лодки, потом с другой. Это просто».

Николас стоит в пустом каноэ, медленно поворачивающемся на ветру, уничтоженный подобным поворотом событий.

Я тоже встаю и складываю ладошки рупором:

– Ну как дела?

Николас, в гневе сорвав с головы шапку, бросает ее вниз и запускает руку в волосы. Весло плывет ко мне. И я не могу удержаться. Громче моего хохота сейчас ничего во всей вселенной не сыскать. Он отражается от леса, вспугнув стайку дроздов. Стучит в крови Николаса так, что он готов взорваться.

Если бы я сейчас не рассмеялась, Николас, вполне вероятно, сел бы и спокойно придумал план, который не предусматривал бы окунания в воду. Но я так умело дергаю за ниточки, что способность связно мыслить отпихивается в сторону, и поведение Николаса приобретает совершенно нениколасовский характер.

Подобрав шапку и напялив ее на себя, он крепко завязывает уши под подбородком, а затем ныряет в ледяную воду. Мне становится еще смешнее, я уже икаю, а ребра болят.

– Что ты… черт побери… делаешь? – восклицаю я между приступами ехидного веселья. Ну и в ситуацию он себя загнал. Нет, правда! Теперь ему придется плыть к берегу. Ничего лучше со мной не случалось. Тело уже готово сдаться, ослабев от хохота, и я без сил прислоняюсь к шезлонгу.

Но по мере приближения Николаса я различаю черты его лица и свирепое неистовство в глазах. Его ботинки и одежда, наверное, якорем тянут его вниз, но плывет он ко мне с воинственной быстротой.

О, дьявол.

– Я бы тебе помогла! – кричу я, идя на попятный. – Тебе надо было оставаться там.

Это правда, я бы нашла какой-нибудь способ помочь. Где-нибудь через час, когда он насиделся бы в каноэ, а я выложила бы это все в прямой эфир.

Николас вылезает из пруда, промокший насквозь и стуча зубами, и враскорячку идет ко мне.

– Ой! – пищу я, пригнувшись и закрыв лицо руками. Он подхватывает меня и перебрасывает через плечо, и я успеваю только подумать: «Ничего себе!» Он сильнее, чем выглядит. Может, это от адреналина.

Николас поворачивается на пятках и идет обратно к пруду. Осознав, что он хочет сделать, я вцепляюсь в него изо всех сил, будто от этого зависит моя жизнь, одновременно пинаясь и дергаясь.

– Нет! Даже не смей! Николас, я серьезно!

Он переворачивает меня, чтобы взять под мышку, и останавливается, широко расставив ноги. Я извиваюсь змеей, но он держит крепко и опускает вниз, пока до воды не остается пара сантиметров. Наши взгляды встречаются в отражении, мой паникующий и его огненный.

– Николас Бенджамин Роуз, клянусь богом, если ты прямо сейчас не отпустишь меня, я позову полицию!

– Прямо сейчас? – поддразнивает он, опуская меня еще на сантиметр. Он утопит меня.

– Не прямо! На землю! Поставь меня на землю! – Я пинаю его, но сама только больше наклоняюсь вперед. Он уронит меня прямо лицом в воду.

Николас медлит. Думает. А потом, проявив недюжинную силу, переворачивает меня, как блинчик, и я оказываюсь с ним лицом к лицу. Будто только что, наклонив в вальсе, он склоняется надо мной, словно для поцелуя. Легкие забывают, как дышать, я сама замираю с широко открытыми изумленными глазами, а он все ближе, ближе, ближе. Его губы почти касаются моих, и в глазах укрепляется намерение. Приняв свою судьбу, я закрываю глаза, готовясь к поцелую, и тут он резко опускает меня в воду. Волосы намокают, ледяная вода доходит до самых корней.

Я кричу.

Он смеется и вытаскивает меня.

– Сволочь! – ору я, колотя его по руке. Николас на это хохочет еще громче. Мои волосы все еще напоминают Северный полюс, и травма у меня останется на всю жизнь. – Тут же морозильник!

– Представь, каково мне.

– Я не виновата, что ты прыгнул в воду, идиот!

Николас отворачивается и неспешно уходит.

– А не надо было надо мной смеяться.

Зарычав, прыгаю ему на спину, роняя на землю. Отчета в своих действиях я уже не отдаю, знаю только, что должна уничтожить этого человека. Сидя на нем, я то с одной стороны, то с другой сгребаю горы сухих листьев и яростно швыряю сверху.

– Ты что делаешь? – спрашивает он, лежа лицом вниз. Листья водопадом сыплются ему на затылок. Его грудь приподнимается, а потом меня подкидывает то вверх, то вниз, прыг, прыг, прыг, когда он начинает смеяться. – Пытаешься меня… похоронить?

– Заткнись и прекрати дышать!

Николас уже воет от хохота. А я так расстроена, что он меня не боится и не воспринимает свою кончину всерьез, что в наказание сама прыгаю на нем вверх-вниз.

Николас перекатывается и хватает меня за руки, пока я не успела дотянуться и придушить его, и с кривой усмешкой переплетает наши пальцы.

– Ты бы себя сейчас видела.

Кровожадный Джек Фрост, вот он кто. Эта картинка вызывает очередную вспышку гнева, и я борюсь, пытаясь вырвать руки. Он не отпускает, только усиливая хватку.

– Перестань мешать мне тебя уничтожить!

У него уже слезы текут по щекам, а дыхание вырывается облачками пара, и я внезапно понимаю, как сильно мне нравится его смех. Его улыбка. Сама по себе она вполне обычная, но когда у глаз собираются веселые морщинки, а в меняющих цвет радужках отражается солнце, это что-то невероятное.

Среди листьев, с которыми я возилась, попадались и сосновые иголки, исколовшие мне ладони, и теперь руки чешутся. Я тру их о щеки Николаса, используя его щетину как когтеточку. Брови у него тут же в недоумении ползут на лоб, из глаз по-прежнему текут слезы. Он смотрит и смотрит на меня.

– Ну ты и шизик, – по-доброму говорит он.

Я фыркаю. Никогда не слышала от него это слово. Миллион раз он называл меня «нелепой», но «шизик» звучит так по-дурацки, что я тоже начинаю смеяться и плакать одновременно.

– Что? – широко улыбается он.

– А ты манерный мордофиля!

Мы оба смеемся.

– Я где-то увидела в интернете, – настаиваю я. – Это настоящее слово.

– Твоя мама – вот настоящее слово.

– А твоя мама – настоящее ругательное слово.

Он выпускает мою руку, протереть глаза.

– Туше. – А потом спрашивает: – А что такое «мордофиля»?

– Наверное, морда Фили.

– Ах да, точно.

Я слезаю с него, и только он садится, толкаю его в грудь и бегу в дом, хихикая над обманом полученной форой. Знаю, что первым делом ему захочется в душ, так что тут я его обыграла. Едва влетев внутрь, срываю с себя мокрую одежду, трясясь как осиновый лист, и закрываюсь в ванной. Муа-ха-ха. Теперь ему придется подождать. Час тут просижу и изведу всю горячую воду.

Душ только-только стал достаточно горячим для приятно-обжигающего, когда Николас вскрывает замок и врывается внутрь. У нас одна из тех ручек, где замок можно взломать, вставив в зазор монетку и повернув. Мне эта уловка помогала каждый раз, когда что-то нужно было в ванной, а он запирался там побриться или полюбоваться собой в зеркало, но что-то мне не нравится быть по другую сторону баррикад.

– Эй! – взвизгиваю я, пытаясь прикрыть все интересные места руками. Стеклянная дверь душа вся запотела, так что видит он, скорее всего, просто пятно кремового цвета. – А если бы я тут в туалете сидела?

– С включенным душем?

– Всякое бывает!

При виде раздевающегося Николаса, сбрасывающего сначала экипировку, потом фланелевую рубашку, глаза у меня становятся размером с тыкву. Живот. Грудь. Руки. Так много обнаженной кожи, и я ничуть не жалуюсь. Блуждания по дебрям вместе с Леоном, игры с топорами и инструментами не прошли даром.

– И что же ты делаешь?

– Принимаю душ.

– Но я же уже здесь!

– Тебе повезло.

Николас не обращает на мое смятение ни малейшего внимания. Я невинная пуританка, а он посягает на мою добродетель. Память любезно показывает картинки предыдущих случаев, когда мы с Николасом оказывались без одежды, и очень удачно, что под горячем душем нельзя увидеть мой румянец. Помню, как его мать убедила себя, что Николас еще девственник, и не могу сдержать усмешку.

Николас только вопросительно приподнимает бровь, открывая дверцу и входя под душ. Я жду, что он опустит взгляд, но он лишь удивленно качает головой, может, потому, что я до сих пор пытаюсь прикрыться, а потом поворачивается и начинает намыливаться.

Я не шевелюсь. Мне нужно вымыть голову, но для этого требуются руки. В итоге решаю встать к нему спиной, чтобы он увидел как можно меньше: думаю, со спины вид не такой интересный, как спереди.

Вскоре оказывается совершенно очевидно, что я ошибалась, так как наши отражения прекрасно видны в дверце душа. Он смотрит на меня. Мой взгляд без разрешения скользит по нему, спускается ниже талии, и, судя по его взгляду, он тоже оценил увиденное.

– Не смотри на меня, – шиплю я.

В затуманенной душевой кабинке его смех звучит по-особенному глубоко.

– Я и не смотрю.

– Смотришь.

– Откуда ты знаешь, значит, сама смотришь? – Он тянется за моим кондиционером для волос.

Я поворачиваюсь и хватаю бутылочку.

– Это мой и он дорогой. Купи себе свой.

За его улыбкой явно скрывается сдерживаемый смех, потому что, забывшись, я опустила руки, так что теперь поспешно закрываю ему глаза. Он щурится сквозь мои пальцы, морщит нос:

– Я все еще вижу.

– Господи! – Я снова отворачиваюсь.

– Да?

Мне ужасно хочется наступить ему на ногу. Но сейчас единственный вариант действий – поторопиться, чтобы быстрее сбежать. Пытаюсь слегка наклониться, чтобы казаться меньше, потому что в моем понимании так он увидит меньше, но на всякий случай украдкой поглядываю в отражение. Он моется медленнее, чем когда-либо за всю жизнь, и откровенно меня разглядывает. Наверное, хочет заставить нервничать. Если так, то план работает. Я вытягиваю руку за спину, пытаясь прикрыться и сзади тоже, что вызывает у него новый приступ смеха.

– Закрой глаза, – требую я.

– Хорошо.

Глаза он не закрывает.

– Закрой!

– Я закрыл.

(Вовсе нет.)

Мне нужно промыть волосы, а он стоит прямо под струями, почти не оставив мне места. Кладу руку ему на грудь, и он тут же послушно отступает. Его кожа под пальцами словно горячий шелк, немедленно отзывается на мое прикосновение учащенным пульсом и мурашками. Мне хочется вцепиться в него, вонзить ногти в эту гладкую кожу, но прямо сейчас каждое движение, каждый шаг, поворот и наклон подают примитивные сигналы. Он ждет сигнала с сообщением: «Возьми все, что захочешь. Не трать время зря. Вот же я, только руку протянуть».

Я слишком большая трусиха для этого, поэтому, чтобы не просигналить случайно мою голову, зажмурившись, по-прежнему уперев руку ему в грудь, удерживаю его на расстоянии. А когда снова открываю глаза, в его взгляде неконтролируемое пламя, челюсти стиснуты так, что побелели, и я представляю бегущую по костям трещину, выше и выше, до самой макушки. Пар жемчужинками собрался у него на ресницах и бровях, испарина капельками стекает по носу и скулам. От него исходит такой жар, что достаточно одного моего жеста, и он с радостью зажарил бы меня живьем. Сердце дикой пичужкой бьется в тесной клетке. Николас выглядит так, будто еще чуть-чуть и не выдержит, и, не буду лгать, меня немного тревожит то, что он может сделать.

Вот уже три месяца у меня не было секса. И у Николаса тоже, если он мне не изменял.

Идея поймать его с другой женщиной на самом интересном моменте уже не вызывает прежних победоносных чувств, а опрокидывает ведро ледяной воды на все мои легкомысленно пульсирующие в голове «ты мне нужен» и «возьми меня», а в крови растекается жидкая ярость, и связи между нейронами вот-вот закоротит.

Если я обнаружу его в машине на парковке, изменяющим мне с другой женщиной, то окажусь в вечерних новостях. Стейси Мутиспоу лучше держаться подальше от запрещенных дресс-кодом брюк хаки моего жениха, или ей придется заново вставлять себе зубы, когда я их выбью.

Не могу думать о нем в этом смысле, со мной или с кем-то другим. Слишком опасно, а Леон в сарае оставил слишком много топоров. Если я вспомню, как мы были вместе, но представлю лицо Стейси вместо моего, то просто отключусь, а когда очнусь, все стены окажутся в прорубленных дырах.

Тороплюсь закончить мытье, будто можно опередить эти навязчивые мысли, и практически выпадаю из кабинки, хотя на волосах еще осталась пена. Схватив полотенце, бросаю быстрый взгляд на Николаса: он не произносит ни слова, но над головой словно появляется облачко мыслей, как в комиксах, с одним словом: «Струсила».

Сбежать – будто отдать часть силы ему, но я сознательно соглашаюсь с собственным малодушием и со всех ног несусь в спальню, одеваться. Достаточно успокоившись, крадусь на цыпочках вниз, где Николас уже сидит на диване, даже волосы успели высохнуть. Как же все-таки обидно, что у мужчин после душа прическа раз-раз – и готова, и прекрасно при этом выглядят.

– Посмотри в окно, – говорит он.

Я оборачиваюсь, и сердце замирает от восторга при виде целого роя снежинок, кружащихся, налипающих на окно. Одна за другой они тают.

– Снег!

Сейчас середина ноября, но для меня Рождество начинается с первым снегом. В это время года я сияю от радости, кружусь по дому, там и сям развешивая рождественские украшения. Включаю через домашний кинотеатр все зимние песни и ставлю елку еще до Дня благодарения. Я тот человек в соцсетях, которого вы ненавидите за записи вроде «До Рождества осталось 224 дня!», которые я выкладываю уже в мае. Меня так радуют все зимние празднества и гулянья, это ощущение волшебства и сказки, что всеми силами хочется растянуть их на подольше.

Мельком оборачиваюсь узнать, что он смотрит, и тут же с удивлением поворачиваюсь снова. Телевизор выключен. Он смотрит на мое отражение в черном экране.

Что-то в том, как он наблюдает за мной, кажется очень личным, и у меня начинают дрожать ноги. Я с внезапной четкостью ощущаю, как болтаются руки при ходьбе, как я вообще двигаюсь. Как будто ходишь во сне, где тебе что-то мешает. Как если ходить под водой.

Я иду в малую гостиную, увидеть волшебный снег из тех прекрасных окон, но на пути стоит большущий письменный стол. Николас тут же замечает, как изменилось мое лицо.

– Что случилось?

– Ничего.

В ответ он только смотрит на меня, прищурившись. Сидит, закинув ногу на ногу, и барабанит пальцами по подлокотнику.

Ничего.

Ответ самопровозглашенного мученика, говорящий, что проблема останется нерешенной, и придется страдать в одиночку. И чего я добьюсь, сказав «ничего»?

– Просто… – Я сажусь на другой подлокотник, подальше от него. – Когда ты впервые показал мне дом, больше всего мне понравились окна в… вон там. – Он зовет комнату своим кабинетом, а я мысленно по-прежнему называю ее малой гостиной, потому что в прошлой жизни была герцогиней и так и не привыкла к новой мещанской жизни в этом веке. – Я подумала, ничего себе, какой чудесный вид. Можно наблюдать за звездами над лесом. Представляла, как можно поставить кресло прямо туда, у окон, чтобы сидеть и любоваться. Мне нравится та комната. На каминную полку можно было бы поставить, ну не знаю, Щелкунчика. Или что-то еще. – Пожимаю плечами, показывая, что все это ерунда. Что за бред сумасшедшего. Щелкунчик? Серьезно? Больше пожаловаться не на что? К каким же мелочам я прицепилась.

Меня накрывает смущением от вырвавшегося вслух признания, и я уже собираюсь сказать «проехали» и забыть, но тут Николас встает и идет в малую гостиную. Обходит стол и смотрит на небо, будто никогда не видел расстилающегося перед ним леса.

– Ты права, – наконец произносит он, чуть обернувшись. Глаза у него сейчас цвета белой пихты. Цвета тумана в лунном свете.

Не знаю, что именно из моей болтовни он имел в виду, но меня устраивает. Мы действуем по новому, но уже как-то успевшему закрепиться в сознании сценарию: молча готовим ужин вместе и садимся перед телевизором. Но не включаем его. Едим мы в приятной тишине, а вокруг, в поглотившей мир темноте, кружится снег.

Глава тринадцатая

Наше перемирие предсказуемо подходит к концу через двадцать минут после ужина, со звуком вибрации моего телефона на каминной полке.

– Не хочешь посмотреть, что пришло?

– Не-а.

Его подозрения уже почти физически ощутимы, но я морально не готова проверять уведомления. При одной мысли о том, что это может быть, сердце начинает биться быстрее, мне нужно время, чтобы унять тревогу и подготовиться к плохим новостям – только тогда я отважусь посмотреть.

Одна из менеджеров, с которыми я втайне общалась по поводу места в магазине рукоделия, который мне очень, очень нравится (и по поводу которого уже питаю надежды), три дня назад сказала мне после собеседования, что за три дня она проверит мои рекомендации и рассмотрит другие кандидатуры, а потом сообщит решение. Весь день я одержимо проверяла телефон (и компьютер, вдруг по какой-то причине уведомление о сообщении не появилось) и притворялась, что интернета не существует. Вместо нервов остались одни клочки.

Чем дольше я делаю вид, что никакого уведомления нет, тем тяжелее становится недоверчивый взгляд Николаса. Я понимаю, что его беспокоит, потому что у меня такая же проблема: он о многом хочет спросить, но, учитывая состояние наших отношений, некоторая информация кажется неприкосновенной. Мы не в том положении, чтобы требовать ответа.

Это как когда двое начинают встречаться, но официально о своих отношениях еще не объявили. На этом нежном этапе у них нет права знать друг о друге все, что хочется, поэтому и вести себя как близкие люди они не могут. Вот так и у нас.

Николас раздосадован необходимостью сдерживаться. Сама ситуация, как нудный танец, вызывает одно только негодование.

– Как Брэнди привыкает на новом месте?

Его интерес меня удивляет, тем более что он даже виду не подавал, что знает ее настоящее имя.

– Говорит, что начальник озабоченный кретин. Уже ищет новую…

– А у Мелиссы все хорошо? – перебивает меня он.

– Э-э-э… – Мы с Мелиссой обе рады были закончить знакомство. – С ней я не говорила.

– А с Заком?

Я пожимаю плечами. Не удивлюсь, если наши с Заком пути больше никогда не пересекутся. Он из тех, кого легко можно представить в Лос-Анджелесе, куда он сорвался ни с того ни с сего, а потом изобрел какое-то простое устройство, без которого в жизни ну никак уже не обойтись, и вот через пять лет ты видишь его в списке миллиардеров «Форбс».

Николас мрачнеет, беспокойно дергая лежащей на колене ногой.

– Что у тебя за крем? – спрашивает он.

– А?

– Все думаю, что подарить на «Тайного Санту». У твоего крема приятный запах.

Молочко для тела называется «Сладкий соблазн», я им пользуюсь после душа. Стоит мне представить, как он дарит Стейси Мутиспоу подарок под названием «Сладкий соблазн», а потом эта женщина пахнет, как я, – и хочется выцарапать себе глаза.

– Наверное, это запах шампуня.

– Нет, не его.

Начинаю перебирать рекламные буклеты из почтового ящика, потому что не могу больше выдерживать его взгляд. Обманщица, как оказалось, из меня не такая уж талантливая, и я не хочу, чтобы он понял причину моего беспокойства. Не скажу ему название молочка, даже если он будет забивать мне под ногти бамбуковые щепки. Стейси может пахнуть себе на здоровье латексными перчатками и антисептиками и не лезть не в свое чертово дело.

Телефон снова вибрирует. Это магазин рукоделия? Или кто-то еще, написавший мне отказ? Вероятность хороших новостей нулевая, так зачем вставать? В чем смысл портить себе остаток вечера или расстраиваться с утра? Никогда больше телефон в руки не возьму. Откажусь от технологий, стану отшельницей. Буду целиком зависеть от Николаса, то-то ему понравится. Он же мечтает забрать у меня все спасательные круги и подушки безопасности и только потом выбросить в открытое море.

– Мне кажется, тебе кто-то пишет, – тихо говорит он.

– Наверное, спам, – пожимаю плечами я.

– И ты не хочешь проверить? Может, это Брэнди.

– Вряд ли. У нее свидание с Вансом-офтальмологом.

Он слышит страх в моем голосе, упрямый отказ, и прожигает меня превратившимися в лазер глазами. Уже чувствую, как нагревается кожа, скоро дымиться начнет. Раз он не знает, что все мои уведомления – отказы с мест работы, значит, не пытался тайком листать мой телефон, и я это ценю. Не важно, как сильно его это беспокоит, нарушать мое право на частную жизнь он не станет.

– Может, драгоценности, – вдруг говорит он.

Поднимаю голову: в ювелирные магазины я резюме не отправляла. Но откуда ему знать, о чем я думаю. Он не подозревает, что все мои внутренности сжаты как в тисках.

– Какие драгоценности?

– Для Стейси.

Как же меня бесит эта тема. Бесит однозначно и качественно, сейчас иголки как у дикобраза вырастут. Какая разница, что ей дарить? Он когда-нибудь думал так над подарками для меня? А на это ответ у меня есть: нет.

– Не знаю, что плохого в том, чтобы подарить сертификат.

– Драгоценности лучше.

– Дорогие – да, но разве нет ограничений по деньгам? Обычно в офисах, где проводят «Тайного Санту», ставят лимит в двадцать долларов или как-то так.

– Нет, ограничений нет, – медленно произносит он. Уголок губ кривится в усмешке, глаза поблескивают. И я задерживаю дыхание, потому что знаю, что он готовится бросить гранату. – Кроме того, я хочу, чтобы она знала, что мне не все равно.

– Да она даже не узнает, что это от тебя, – напоминаю я. – Санта же Тайный.

– Думаю, она поймет.

– Как? Как она поймет, Николас? – Боже, как глупо, когда взрослые дарят друг другу подарки на праздники. По крайней мере, коллегам. Даже недостойно. Не надо принуждать работающих вместе людей еще и в неформальной обстановке общаться без крайней необходимости. Куда делись профессиональные отношения на рабочем месте?

В этот раз Николас пожимает плечами, но выглядит почему-то довольным.

– Мы хорошо знаем друг друга. Мы близки. Думаю, она сможет понять это вот так. – Он щелкает пальцами.

– Дарить украшения женщине, с которой работаешь, неуместно, – ледяным тоном сообщаю я. – Как и парфюмированные лосьоны. Подари пару носков, извращенец.

Он отворачивается от меня, прикрыв рот рукой.

– Может, подписку? У цветочного магазина, месяц доставки цветов.

Кровь вскипает в жилах. После такого предположения во мне просыпается жажда убийства.

– Купи журнал о путешествиях. Ей нужно чаще выезжать из штата. А лучше из страны.

– Хм-м-м, я все же склоняюсь к украшениям. Серьги. Наоми, какие нравятся женщинам? Твой совет может пригодиться. Женщинам нравятся бриллианты?

– Бриллианты? – скрежещу зубами я. – Твоей коллеге? Да что ты ей этим хочешь сказать?

– Не понимаю, что не так с бриллиантами, – с ангельским видом отвечает он, одаривая меня издевательски-непонимающей улыбкой. – Стейси – ценный член нашей команды. Мне кажется, она заслуживает…

– Клянусь богом, Николас, еще раз услышу от тебя имя этой женщины – склею тебе губы. Вытащу на улицу и выброшу обратно в этот дурацкий пруд, но в этот раз полетишь в чем родился! Поеду в твой офис и прицеплю себя к тебе наручниками, чтобы у тебя ни единого шанса не было остаться с ней наедине! А если ты попытаешься подарить ей бриллианты, я их украду и приготовлю тебе вместе с ужином. Мне плевать, насколько ценный…

Тут я останавливаюсь.

Николас смеется.

– Тебе смешно?! – полицейской сиреной взвываю я.

– Немножко, – признает он, пытаясь перестать улыбаться. – И говорят «в чем мать родила», выражение такое. Чтоб ты знала.

– А если ты подаришь этой женщине цветы… – рычу я, – я…

– Что ты сделаешь? – Он встает и подходит ко мне так быстро, что я не успеваю сориентироваться. В следующий миг он уже нависает надо мной, опираясь о диван по обе стороны от моей головы. Я пытаюсь отклониться, но некуда. Кровь несется по венам с такой скоростью, что начинает болеть сердце.

Николас, склонив голову, смотрит на меня дикими горящими глазами.

– Что ты сделаешь, Наоми?

Его голос дрожит от предвкушения и беспокойства одновременно; несмотря на наше постоянное противостояние, в нем слышится надежда. Ищу оружие поострее, но не нахожу. Столкнувшись с ним на поле боя, я сбрасываю доспехи.

– Расплачусь, – шепчу я.

Сдерживающие нас нити рвутся, и он падает на меня, встав коленями по обе стороны, мягко перенося свой вес. Пальцы запутываются в моих волосах, а его теплые губы, такие мягкие и соблазнительные, находят мои.

Не нежно, нет, а требовательно, и я открываюсь навстречу, потому что у меня кружится голова, концентрация внимания – миф, и он так целует меня… Он когда-нибудь вообще меня так целовал? Если и да, то я не помню.

Прихожу в себя через пару секунд, и меня сразу придавливает осознанием того, с какой радостью тело предало здравый смысл, забыв обо всех наших попытках уничтожить друг друга. Но и эти мысли теряются, уходят, я выгибаюсь ему навстречу, и он крепче сжимает меня бедрами, нуждаясь в более тесном контакте. Мы не можем оторваться друг от друга и даже отказываемся от дыхания. Сейчас это не важно. Мелочи.

Чем дольше длится наше соприкосновение, тем озадаченнее я становлюсь, пока, наконец, не решаю, что все наоборот. Наверное, я ненавижу его на восемнадцать процентов.

Николас перемещает нас, чтобы уже я оказалась у него на коленях, и я с восторгом ощущаю данную мне власть. Стоит захотеть – и можно все испортить. Или крепче сжать его запястья и целовать, кусать, пробовать на вкус. Могу делать все, что захочу. И чувствую, что он позволит.

Вот только надо кое-что прояснить прямо сейчас.

– Ты никогда ничего не подаришь Стейси до самой своей смерти, – сообщаю я. – Мне плевать, попросит она у тебя жвачку или что-то еще. Даже если спросит время. Она ничего от тебя не получит.

Какой-то странный у него смех.

– Нет никакого «Тайного Санты».

Я отстраняюсь посмотреть ему в глаза, цепляясь за воротник его рубашки.

– Что?

Он не отвечает, так что я, по-прежнему сжимая воротник, тыкаю его в плечо.

– Нет, серьезно. Что ты сказал?

Взгляд Николаса затуманен желанием, голос звучит нетвердо и хрипло:

– Скажи мне, только не лги. Ты изменяешь мне с Заком? Между вами что-то было?

До этого мне уже попадались знаки, что все вокруг – сон, и это только подтверждает догадку. Я внимательно смотрю на него, пытаясь понять, серьезно он говорит или нет. Не может быть, чтобы серьезно.

– Ты с ума сошел?

– Пожалуйста, нет. Не заставляй меня чувствовать так, будто я все себе выдумал.

Его измученный тон и «пожалуйста» укрепляют мою решимость. Не помню, была ли я когда-либо с Николасом нежной. Как мне не стыдно. Я не знаю, как быть с ним уязвимой, но выбора нет. Нужно действовать осторожно. Пытаюсь поцеловать его, но он не шевелится, ждет ответа, часто и мелко дыша. Его мучили те же сомнения, что и меня.

– Нет, – отвечаю я, глядя ему в глаза, чтобы он знал, что я говорю правду. – Я не изменяла тебе ни с Заком, ни с кем-то еще. Никогда не изменяла. Почему ты вообще спросил?

– Тебе не нравится, когда я встречаюсь с твоими друзьями с работы, – выдыхает он быстро. – Зак меня ненавидит. Когда бы мы ни встретились, он всегда лезет в бутылку без причины. Ты действительно громко смеешься над его сообщениями. И я перестал интересовать тебя, и это уж точно мне не показалось. Я чувствовал, как ты отдаляешься.

В его словах есть смысл, но в то же время они так абсурдны, что я не могу удержаться от смеха.

Неправильная реакция. Николас гневно вскидывает голову и пытается меня оттолкнуть, но, к его удивлению, я обнимаю его за шею. И, все еще вздрагивая от смеха, поясняю:

– Прости. Просто представила выражение лица Зака, услышь он твои обвинения об отношениях со мной.

Он смущен и раздражен и теперь по-настоящему пытается вырваться, так что я спешу добавить:

– А не нравишься ты ему, потому что ты страшный бабайка-дантист, и он думает, что ты вышел на тропу войны и удалишь ему двадцать зубных нервов без анестезии. Он был бы в восторге от мысли, что поселился в твоей голове, но просто потому, что это Зак. Он обожает бесить людей. И нет, между нами ничего нет. И никогда не было. Если не веришь мне, спроси его. Вот они с его бойфрендом повеселятся.

Николас перестает вырываться и скептично смотрит на меня.

– Бойфрендом?

– Ага. Думаю, он и с женщинами встречается, ну или раньше встречался, – пожимаю плечами я. – Но меня это не касается. В этом плане мы друг друга никогда не интересовали. – Теперь уже я прищуриваюсь: – А как насчет тебя? Ты когда-нибудь мне изменял?

– Нет.

Звучит искренне. И выглядит тоже. Мне хочется ему поверить, но…

– И со Стейси?

Сглотнув, он отводит взгляд. У меня душа уходит в пятки.

– Я говорил о Стейси только назло тебе. Хотел добиться реакции. Хотел посмотреть, имеет ли для тебя значение, что я мог… – Он замолкает, пытаясь подобрать правильное объяснение. – Мне не стоило… о-ох.

– То есть ты специально пытался заставить меня думать, что ты заинтересовался другой женщиной? Чтобы сделать мне больно?

– Не сделать больно. Увидеть, будет ли тебе от этого больно. Звучит так себе, но разница есть. – Что-то я сомневаюсь.

– Ты прав, звучит действительно так себе.

Но и меня невинной овечкой не назовешь. Всего пару дней назад я на миллиметр подпилила ножку его стола, чтобы он шатался. Я тоже пыталась намеренно свести его с ума.

Поэтому я наклоняюсь и снова целую его. Удивление уступает место желанию, и он сжимает мои бедра. Меня пронизывает током от мысли, каким незаконным кажется наш поцелуй. Я уже не прежняя Наоми, и он не тот Николас. Я будто изменяю своему жениху. Поцелуй постоянно меняется, то он быстрый и решительный, сильный, то медленный, изучающий. Мы синхронизируемся в каждом движении, то терпеливые, то жаждущие, любопытные, экспериментирующие и отчаянные. И, важнее всего, чуткие. Я не забываю, кого целую. Не выключаюсь из жизни.

Вот что заметнее всего: какой он живой. Каждая клеточка бурлит энергией, отзываясь, отвечая моим ощущениям. Не то чтобы он никогда так не выглядел, не целовался или не вел себя так. Просто я все это время спала. Интересно, что он думает об этом нашем поцелуе, что нового узнаёт. Что узнаёт обо мне.

Просто сказочное облегчение, что сейчас, в эти моменты мы на одной волне. Борьба с ним вымотала меня, и очень приятно оказалось для разнообразия выпустить пар другим способом. Мне хочется напустить в комнату туман желания такой густоты, что он никогда не найдет выход.

На вкус он как конфета, которая сначала кисленькая, а потом сладостью растекается на языке. Горячая, обжигающая кожа. Опущенные ресницы. Тяжелое дыхание. Соприкасающиеся пальцы. Мне хочется, чтобы он касался меня, не гадая, о чем я думаю, тело отдельно, сердце отдельно. Мы так близко, что мне не грозит его изучающий взгляд, и можно спрятаться прямо на виду, отвлекая его поцелуями в шею каждый раз, стоит ему замереть и задуматься о моих мыслях.

Помню, как во время прошлых поцелуев я радовалась, что он так близко, что выражения моего лица не разглядеть. Не уверена, что именно те поцелуи вообще значили для нас. Для меня, наверное, выпуск пара, не приносящий удовлетворения. Для него, мне кажется, воссоединение, которого так и не произошло.

Я все еще пытаюсь решить, что означает этот поцелуй, но тут он прерывается. Мы медленно отстраняемся, глядя друг на друга. Может, Николас и прячет нож за спиной, но мне почему-то так не кажется. До моего только руку протянуть.

Мечущиеся в душе эмоции ошеломляют, и я благодарна ему за то, что он встает настроить отопление. Человеком дерганым меня назвать нельзя, но сейчас я на всех парах несусь к полноценной панической атаке. Не знаю, что происходит, и не представляю, что в эти дни творится у Николаса в голове. И, конечно же, понятия не имею, что творится в моей собственной. Сбегаю в спальню, кожей ощущая его взгляд, провожающий меня до самого верха. И опять я будто двигаюсь как под водой, а Николас рассматривает меня под микроскопом и расшифровывает сообщения, которые бессознательно выдает моя походка, положение пальцев, румянец на щеках. Никогда его способность видеть меня насквозь не была столь очевидна. Вопрос в том, как давно он смотрит?

Даже уже лежа в кровати, я чувствую неотступно следующий за мной взгляд, и сердце не хочет успокаиваться, вынуждая смотреть в обступившую меня темноту.

Уже ночь, когда мне кажется, будто поворачивается ручка двери. По привычке я ее заперла. Может, послышалось. На секунду прикрываю глаза, собираясь встать и проверить, но когда открываю снова, уже рассвело.

Глава четырнадцатая

Одеваюсь в тусклом утреннем свете и на цыпочках пробираюсь в коридор. Дверь в комнату Николаса нараспашку, так что я подкрадываюсь ближе. Кровать пуста, стеганое одеяло с рисунком из пальмовых листьев отброшено в сторону. Я знаю, каково это одеяло на ощупь. Мне оно кажется старым другом, которого я давно не видела, как и изголовье, которое мы выбирали вместе. И шторы мы тоже искали вместе. В те первые дни оба соглашались на все, летая от счастья, что можем порадовать друг друга. Если бы он хотел, я бы спала и в спальном мешке.

Его новая спальня выглядит так же, как наша старая. Матрас новый, так как тот забрала я. Быстро оглянувшись на дверь, сажусь на кровать и легонько подпрыгиваю. Этот матрас куда лучше моего. В моей комнате собрались остатки: занавески, которые раньше висели на нашей старой кухне, то есть слишком короткие и не особенно защищают от света. И вместо покрывала у меня шерстяной рождественский плед.

Смотрю на пустое пространство рядом с его шкафом и представляю рядом свой. И справа от кровати должна стоять моя тумбочка, без нее вся комната выглядит неправильно. Одна из его подушек лежит там, где должна быть моя голова.

Задерживаться здесь плохая идея, но я слишком любопытна для своего же блага. Заглядываю в шкаф, трогаю его кофты и свитера, вернувшиеся из химчистки костюмы. Рубашка цвета слоновой кости, которую он надел на ту злополучную фотосессию по случаю помолвки. Мы тогда для каждого снимка выдавливали из себя улыбки, а между ними ругались себе под нос, и каждый обвинял другого в том, что тот не старается и вообще не хочет здесь находиться.

Предполагается, что одна из этих фотографий должна стоять в рамочке на его прикроватной тумбочке. Но там только лампа. Сердце ухает вниз, как вдруг я замечаю рамку на стене. Он заменил ту фотографию с помолвки с принужденными улыбками на воспоминание, которое переносит меня в прошлую зиму, всего несколько дней после того, как он сделал мне предложение. Она немного смазанная, и рука у меня непропорционально огромная, потому что я вытянула ее вместе с фотоаппаратом.

Судя по красной краске на заднем плане, мы стоим на кухне его друга Дерека, празднуем новоселье; в качестве подарка мы в шутку выбрали стреляющее маршмеллоу ружье. Николас стоит рядом, положив голову мне на плечо, и в последний миг мы оба поднимаем головы наверх, заметив прилипшую к потолку зефиринку. На снимке я машинально обнимаю его, запустив руку в волосы, прижимая к себе. Внезапно приходит осознание, как давно это было, и этот нежный жест… И вот постановочный снимок становится непринужденным.

Только мигнула вспышка, как зефиринка свалилась на Николаса, и все рассмеялись, спрашивая, успела ли я заснять.

Нет, я сфотографировала миг до этого.

Какая жалость.

Интересно, когда Николас напечатал фотографию? И почему именно ее, из сотни наших общих? Почему захотел повесить на стену? До этого момента я считала, что она есть только в моем «Инстаграме». Я просто стою и смотрю на нее, и от новых эмоций и мыслей получается новое воспоминание.

В его спальне я уже пробыла слишком долго – в его, не нашей, и стоит поторопиться, успеть проскользнуть обратно к себе, пока меня не застукали, но нужно узнать кое-что еще. Моя миссия – тщательно изучить вещи живущего здесь человека, все, к чему он прикасается каждый день. Я видела их все столько раз, что привыкла, поэтому концентрация необходима – надо взглянуть на все глазами новой Наоми.

Роюсь в ящике тумбочки, рассматривая каждый предмет: коробочка для контактных линз и флакон с микстурой. Очечник. Старый зарядник, который уже не подходит к его новому телефону. Пачка «Скиттлз». Ручка и блокнот из отеля Holiday Inn, где я на первом листке нарисовала улыбающуюся рожицу. Обертка из-под китайских палочек, которую уже хочу выкинуть, но замечаю, что концы связаны вместе.

И я вспоминаю.

Несколько месяцев назад Леон купил на всех китайской еды. Николас заехал в «Барахолку», выглядя нелепо в своем черном пиджаке и туфлях с декоративной перфорацией. Наверное, из-за насмешек над этим типично роузовским гардеробом он так и любит свои хаки: «Видите! Я тоже могу выглядеть неформально».

Он хотел сделать мне сюрприз, повезти на ужин, и не мог понять, почему я предпочитаю дешевую еду навынос, не такую уж и вкусную, престижному ресторану, до которого целый час ехать. Здесь, в «Барахолке», я была частью семьи. А он – посторонним, недовольным, что я разрушила его планы. Что у меня появилась новая семья, куда его не приглашали.

Сюрприз не удался, и Николас не мог решить, что делать, сомневаясь, уместно ли его присутствие. Неловко, в явном напряжении он пару минут бродил по магазину, бросая на нашу смеющуюся компанию странные взгляды. Я не присоединилась к его скитаниям между стеллажами, остро чувствуя неприязнь половины моих коллег. Мне не хотелось, чтобы они перенесли это же отношение и на меня, а подойдя к Николасу, я бы тоже стала чужаком.

Так что я осталась на своем месте, не пытаясь сгладить неловкость. Не пробуя вовлечь его в наш разговор. Собрала у всех обертки из-под палочек и сделала из них браслеты, которые мы тут же надели, даже Мелисса. Николас подошел, когда я связывала концы последней, лишней бумажки, так что, запоздало сообразив, я отдала браслетик ему.

А он его сохранил. Мог запросто выбросить во время переезда, но нет, вот он. Николас втайне сентиментален.

Я держу в руках этот кусочек мусора, сохраненный в ящике как сокровище, горло жжет. Снизу слышится кашель, и я, быстро вернув все на место, поспешно выхожу из комнаты.

Николас лежит на диване на первом этаже, кашляет, но не просыпается. Рядом на полу и на кофейном столике горка использованных салфеток. Одеяло сбилось, будто он всю ночь ворочался, рубашка задралась, обнажая впалый живот. Волосы разлохматились, очки сбились на сторону, щеки горят румянцем. Такой милый, совсем юный.

Аккуратно снимаю с него очки и кладу на столик, а потом касаюсь лба. Влажный, но жара нет. Моего взгляда он не замечает, так что можно рассматривать, сколько захочу. У него настолько элегантное телосложение, что я его почти ненавижу. Еще эмбрионом он избавился ото всех генов Гарольда и с возрастом будет выглядеть только благороднее.

Коробка из-под салфеток пустая, так что я достаю из кладовой новую. А потом замечаю, что ночь у него выдалась непростая: по всему столу под ящичком, где обычно хранится что-то простое вроде средств от аллергии или изжоги, рассыпана целая аптека, а в раковине стоит пластиковый медицинский стаканчик с капелькой вишнево-красного сиропа. Мне приходит в голову, что он, скорее всего, спал внизу, чтобы не разбудить меня кашлем, и сердце екает.

Роюсь по ящикам, нахожу пакетик с леденцами от кашля и оставляю на столе.

– Конечно, тебе же позарез понадобилось каноэ, – бормочу я себе под нос, переходя в малую гостиную. Перелезаю через его стол к окнам и чуть не ахаю.

За окном настоящая сказка. Поблескивающие белые снежинки хорошим (сантиметров десять!) слоем укрыли все, даже пруд, значит, каноэ никуда не убежит. Его сковал лед прямо посередине. От невероятной красоты леса захватывает дух, прямо за ним начинает подниматься солнце, просвечивая сквозь покрытые снегом веточки, превращая их в витраж.

Мне хочется, чтобы Николас проснулся и увидел это, но, с другой стороны, снег не вызывает у него ощущения волшебства, как у меня. Для него снег означает, что надо поехать и…

Вот блин.

Счастье лопается, как воздушный шарик. Николас как-то оставил меня в книжном магазине, подождать, пока он съездит к родителям, чтобы достать покупки из машины Деборы и занести их в дом под проливным дождем. Потому что она позвонила и попросила. Он косит им траву, чинит вещи по дому, заботится об их записях, приемах у врача и финансах. Он неисправимо заботлив и будет нянчиться с ними всю жизнь, даже если им это не очень нужно.

Я смотрю на несчастного Николаса, дергающегося на подушках при каждом кашле и несмотря на это так и не проснувшегося. Он болен, измотан, и все равно его это не остановит – поедет и будет чистить им дорожку. Потому что это Николас. Он просто такой.

Я снова выглядываю в окно, на снег, на градусник, опустившийся до отметки минус семь градусов.

«Нет!» – возмущенно решаю я.

Ни за что на свете.

Остановить его можно только одним способом, так что им я и воспользуюсь. Тянусь за своим пальто и шапкой, но потом вижу его одежду и окидываю ее задумчивым взглядом. Может, и неплохая мысль надеть что-нибудь покапитальнее. Натянув экипировку охотника за привидениями и подвернув штаны чуть ли не на километр, чтобы не запутаться в собственных ногах, я решаю: гулять так гулять, и беру его смешную ушастую шапку. Она пахнет им, что меня странно успокаивает, хотя ведь он и так здесь, рядом, а сам флис очень мягкий и уютный.

Мне тоже такая нужна.

Основательно укутавшись, хватаю ключи от джипа и закидываю в багажник три разных лопаты. Три, потому что они разных размеров, а я, стыдно признаться, никогда не убирала снег, поэтому не знаю, какая мне понравится.

Николас всегда чистит снег у нас. До сегодняшнего дня я этого не ценила, а ведь он всегда расчищал дорожку от крыльца до моей машины, когда мы жили в старом доме. И никогда, ни разу, не просил об этом меня.

Собственно говоря, он успевал и лед с окон и дверей моей машины соскрести до работы, пока я еще спала.

Стыд обжигает лицо. Когда я в последний раз благодарила его за это? Когда в последний раз замечала все мелочи, которые он делал для меня, а я просто принимала как должное? Я так зациклилась на том, что он все делает для родителей, что забыла, что он заботится и о нас тоже.

Медленно, очень медленно еду к дому мистера и миссис Роуз на Платановой аллее. Грузовик с солью посыпал только главную дорогу, но джип ведет себя идеально, совсем не скользит. Я сижу за рулем джипа Николаса, который он купил, не сказав мне, и у меня куча времени подумать о том, какая я сволочь.

Повернув к их дому, я вижу, что свет уже горит, значит, Дебора не спит. Гарольд свалится на пол с кровати только к полудню.

Восхитительный нетронутый снег на их подъездной дорожке выводит меня из себя. Ведь так легко нанять кого-то отдраивать дом до блеска, подрезать розовые кусты и выкладывать камушки на грядках. Так нет, для решения каждой ерундовой мелочи им нужен именно Николас. Они этого ждут. Говорят, какой он добрый, хороший, и эти слова весят не меньше десяти тонн, чтобы он так и продолжал, вечно. Ведь если вдруг прекратит, они возьмут эти слова назад. Он уже не будет их добрым хорошим мальчиком. Николас слышал, как они говорят о Хезер, и знает, что один неверный шаг – и они так же будут говорить о нем.

Я рычу на снег, на светящиеся теплом окна и темный силуэт Деборы, выглядывающей наружу, так и лучащейся от удовольствия.

Ведь «Никки здесь и обо всем позаботится! Он любит помогать нам и чувствовать себя полезным!».

Не сегодня, паршивцы! Сегодня приехала замена, в плане ручного труда как минимум бездарная, но вам остается только смириться.

Их подъездная дорожка явно что-то против меня имеет, потому что корочка льда в один миг сожрала одну из моих лопат. Я отступаю на шаг и копаю снова, из носа течет как из крана, лицо замерзло в гримасе «Почему, боже, ну за что?!», а остальное тело воском плавится в теплой экипировке. Это настоящая преисподняя. Чертова хрень. Подбираю для описания своей нынешней ситуации все ругательства, какие могу вспомнить. Иногда Николас заезжает сюда задолго до работы, и я мысленно выстраиваю схему: чтобы помыться и добраться до «Проснись и улыбнись» к семи, здесь он должен работать еще затемно. Я так зла за него, что гребу быстрее.

Просто поразительно, как у него к родителям осталось хоть какое-то расположение. Мне хочется вытащить их наружу и закопать в этом снегу.

Размеры сугробов меня напугали и обескуражили, поэтому чищу я как придется, бросая снег через плечо. В этот раз Дебора с Гарольдом не получат ровненькие снежные бордюры по обе стороны дорожки. Перед ними предстанет настоящее побоище. Мне приходит в голову, что если и в следующий снегопад с лопатой заявлюсь я, Николас сорвется с крючка. Мистер и миссис Роуз будут умолять меня остановиться. И наймут себе наконец чистильщика снега. Я добираюсь почти до половины, когда из дома выкатывается Дебора в меховой шубке, сшитой, скорее всего, из детенышей несчастных зверьков. В руке у нее дымящаяся кружка. С широченной улыбкой она торопится навстречу, но, подойдя ближе, видит, что человек в обмундировании и безобразной шапке – я.

– Ой!

Ее ужас придает мне сил и энергии. Хочется сделать из него духи. Одежду. Бомбочки для ванны.

– Наоми, – мрачно произносит она, будто только что услышала трагические новости. – Я не ожидала…

– Это мне? – Тянусь к кружке. Горячий шоколад. Дебора не успевает и слова сказать, как я беру кружку и делаю глоток. Там еще и мини-маршмеллоу плавают, и, готова душой поклясться, их там тридцать две, на каждый год Николаса. Этот шоколад вкуснее того, что она наливает мне во время наших зимних визитов, подтверждая мои параноидальные подозрения, что Николасу достается все самое вкусное, а мне – что-нибудь самое дешевое из супермаркетов.

Наблюдает она за мной с открытым ртом.

– Спасибо, – говорю я, допив и отдавая кружку.

– Николас хорошо себя чувствует?

Нет уж, я не собираюсь обрекать его на внезапный визит «Дорогой мамочки» с куриным бульоном, приготовленным «женщиной».

– Превосходно, – радостно сообщаю я. – Ну, мне пора за работу. Куча дел!

К тому моменту, как я забираюсь в джип, те мышцы, что не онемели, страшно ноют. Я провела здесь два часа. Уверена, Николасу требуется не больше часа на такой же, если не лучший, результат. Выезжая, дважды сигналю на прощание, потому что так, скорее всего, делает Николас.

Путь обратно приятнее, чем сюда, так как дороги наконец-то расчистили. Не могу дождаться, когда же уже приеду и пойду в душ, но вспоминаю Николаса и его бессонную ночь, еще и кашель этот. Сейчас он проснется, голодный, несчастный и без малейшего желания что-то себе готовить.

Воскресным утром большинство кафе и лавочек с едой закрыты, но в «Синем тюльпане», кафе сестры Брэнди, посетителям рады. Все столики пустуют, в рядах пирожных на витрине ни единого пустого места, значит, я первый покупатель. Все знают, что это место вскоре последует за «Барахолкой», так что я покупаю побольше. Сэндвичи на завтрак, суп, кофе. Один из сотрудников помогает мне загрузить все в машину.

Прежде чем отправиться домой, я еще останавливаюсь пополнить запасы лекарств от гриппа и простуды. Впервые с момента переезда при слове «дом» я представляю не белое арендованное строение на Коул-стрит, а наш домик в лесу.

Завернув на подъездную дорожку, вижу ждущего за дверью Николаса. Только вытаскиваю сумки, а он уже бежит ко мне прямо в тапочках.

– Вернись в дом, – приказываю я.

– Тебе надо помочь.

– А тебе надо сесть. Ты болен.

Но он все равно забирает у меня кофе и суп и так забавно смотрит, с таким удивлением, искренне пораженный. Дебора наверняка уже нажаловалась ему в подробностях. «Теперь по всему двору горы снега, она просто кидала их, куда придется. И выпила весь твой горячий шоколад! Тот, вкусный!»

– Ты не должна была, – говорит он, когда мы заходим. – Не должна была чистить подъездную дорожку родителей. Зачем ты поехала?

– Если бы никто ее не почистил, твоей маме пришлось бы делать это самой. Дебора в брючном костюме от Гуччи? В такой-то снег? – сухо хмыкаю я. – Настоящая катастрофа. Так что, сказала я, не в мою смену, снег.

Глаза у него огромные. Если прежде он думал, что меня подменили фэйри, то боюсь даже представить, кем меня считают теперь. Подталкиваю его к дивану и приношу завтрак, а потом касаюсь лба, убедиться, что жара нет. У него так очаровательно торчат волосы в разные стороны, что я не могу удержаться и провожу по ним рукой. Он теряет дар речи. Ну я почти что образцовая мама из пятидесятых годов. Кажется, начинаю привыкать удивлять его до потери дара речи. Упоительное ощущение.

– А там красиво, – после пары укусов сэндвича все же произносит он, кивнув в сторону окна. Голос слегка охрип, наверное, от напряжения после долгого разговора с Деборой. И века не хватит исправить весь вред, что она ему причинила, но я начну с ментоловой мази и увлажнителя воздуха. – Весь этот снег. Как на рождественской открытке.

Конечно, он так думает, в тепле и уюте своей фланелевой пижамы и тапочках. У меня же снег не вызывает никаких положительных ощущений. Чтоб его. Пусть глобальное потепление поторопится и вообще отменит весь этот сезон. Я что-то невнятно хмыкаю в ответ и бреду к ванне, на ходу сбрасывая одежду.

– Сейчас приму душ и, наверное, подремлю, – говорю я. – Ты справишься сам?

Он кивает, по-прежнему удивленно. А ведь не должен так удивляться хорошему поступку. То, что для других пар данность, в нашем случае не работает, и вина в этом только моя. Я отказывала ему в простых мелочах, добром отношении за то, что мне его добрых поступков было мало, и посмотрите, к чему это нас привело.

В итоге я сплю дольше, чем собиралась, потому что будильник так и не сработал. Может, мне приснилось, что я его поставила? Тащу свое измученное тело вниз и слышу оклик Николаса из другой комнаты:

– Подожди! Еще нельзя!

Он закрывает мне глаза ладонями и ведет в сторону кухни, где я десять минут изумленно молчу и жду.

– Ну все! Можешь входить! – хрипло зовет он.

– Ты должен беречь голос, – говорю я, идя на звук его шаркающих тапочек. И замираю как вкопанная на пороге малой гостиной.

Он все поменял там: убрал телевизор и переставил свой стол к другой стене. Вплотную к его стоит и мой стол, уже не на самом сквозняке в углу гостиной. Это больше не его кабинет, а что-то общее. Мои ботинки рядом с его. Мои свечи. Его игрушечный поезд. Его шкаф с выдвижными ящиками. Мой книжный стеллаж с моей художественной литературой и его книгами нон-фикшен, его коллекция чернильных ручек и мой зверинец диковинок из «Барахолки». Союз двух личностей.

Он не отводит от меня глаз, замечая каждое изменение в выражении, поэтому видит, как я ахаю, переведя взгляд на каминную полку, ловя ртом воздух. Грудь сдавило, нос заложен, я задыхаюсь.

На каминной полке стоит Щелкунчик.

Я представляю, как он роется в наших коробках с рождественскими украшениями, вспомнив мое мельком оброненное замечание, как сдувает пыль с блестящей черной двууголки мистера Щелкунчика. Как удовлетворенно изгибаются уголки его губ: «Вот ты где». Какая глупость, расплакаться из-за игрушки. Ну и что.

– Завтра возьму выходной, – говорит он. – Поедем, выберем диван и поставим прямо у окна, чтобы любоваться видом. – Помедлив, он добавляет: – Если ты, ну, не против?

Я только киваю. Моя очередь терять дар речи. Он улыбается, и мне кажется, что ему это тоже нравится. Удивлять меня добрым поступком.

К вечеру Николасу уже гораздо лучше, но он решает не испытывать удачу и не выходить в такую погоду, поэтому мы отменяем ужин с мистером и миссис Роуз. Я готовлю сыр на гриле, он разогревает томатный суп, и мы сидим рядышком на диване, едим и смотрим «Офис». Лучший ужин в моей жизни.

Позже ночью я просыпаюсь, встаю попить воды. Проходя мимо его двери, почему-то подхожу ближе и касаюсь ручки. Поворачиваю, просто проверить, и обнаруживаю, что она заперта. Не уверена, что зашла бы внутрь, даже будь такой шанс. И не могу винить его за то, что он защищается от меня, потому что я делала то же самое, но сейчас наша система око за око не распаляет и не вдохновляет меня. А разочаровывает, вгрызаясь глубже любой обиды.

Глава пятнадцатая

На День благодарения «Проснись и улыбнись» закрыта, неожиданная удача, так как мы с Николасом отложили покупку центральной праздничной композиции для праздничного стола на последний момент. В шестом классе Николас вместе с другими учениками делали украшения, и он придумал нечто из салфеток и попкорна, и с тех пор каждый год ко Дню благодарения должен по традиции приносить новое. Обычно это что-то большое и собственноручно изготовленное, но в этот раз весь ноябрь он был очень занят превращением в заросшего дровосека в клетчатой рубашке и забыл.

Я сижу на кухне и завтракаю, когда через черный вход заходит Николас в своей привычной экипировке, к которой я теперь отношусь с уважением, зная, насколько в ней тепло. Он достает из шкафчика мой любимый сине-зеленый стакан и, налив туда пять сантиметров воды, ставит передо мной. В воду опускается полевой цветок. Маленький, потрепанный, он пережил морозы и снегопад, но большинство лепестков еще держатся.

– О-о-о, – удивленно улыбаюсь я.

– Он рос в сарае, выше на чердаке. Только с лестницей смог достать.

Не доверяю я этому сараю. Покосившийся, старый, ему не меньше пяти тысяч лет. Страшно представить, как Николас забирается по лестнице, прислонив ее к прогнившему дереву.

– Спасибо. Но правда, не стоило.

– Ну, я подумал, будет мило.

– Мне не нужны цветы, честно.

Его взгляд подписывает мне смертный приговор.

– Проехали, – быстро добавляю я. – Иногда мне все равно их хочется, наверное.

Уголок губ у него дергается в улыбке, и он в один укус доедает половинку моего буррито с сосиской, а потом уходит в душ. А я почему-то разглядываю и разглядываю свой полуувядший цветочек. Ничего интересного в нем нет, и через час он, скорее всего, умрет уже окончательно. Винить в этом дурацком желании получать цветы я в любом случае буду общество.

Это всё социальные нормы заставляют думать, что тебе нужны эти умирающие растения, чтобы почувствовать себя любимой и важной. Они же по большому счету бесполезны, и я это знаю. Но запомню я не цвет и не красоту цветка, а внимание. Запомню заботу, с которой Николас, увидев этот цветочек, подумал обо мне и специально пошел за лестницей достать его. В воспоминаниях навсегда останется тот момент, когда он опустил его в мой любимый сине-зеленый стакан.

Я уже оделась и готова, Николас тоже – на нем зеленая рубашка хенли, которую я прежде не видела, и от этого нефритовые искорки в его глазах горят ярче. В треугольном широком вырезе хорошо видны ключицы. Святые небеса. У этого мужчины просто великолепные ключицы. Потом я замечаю округлую форму плеч. Небеса к нему в самом деле очень добры.

Насвистывая, он наполняет раковину мыльной водой и впервые за весь год начинает мыть посуду. Я смотрю на Николаса и понимаю, что фэйри подменили не только старую Наоми. Ох, так у меня проблемы с сердцем начнутся.

Он изменил прическу, не стал зачесывать кудри назад, и теперь они свободно падают на лоб. Я беспомощно подхожу ближе, и вот уже определенно вторгаюсь в его личное пространство. В чем дело, это из-за прически? Рубашки? Цветка? Из-за того, что он сам что-то делает по дому, без всякой просьбы? Что бы то ни было, сегодня он в сто раз привлекательнее. Если еще сейчас начнет подметать пол или почистит фильтр в сушилке, мне могут понадобиться нюхательные соли.

Я касаюсь его лица, и Николас замирает с опущенными в воду руками.

– У тебя красивая линия подбородка, – сообщаю я с очевидным даже для меня удивлением в голосе.

Он моргает и отворачивается.

– Э-э… спасибо.

– И горло тоже. – Как я могла не замечать раньше, какое у него красивое горло! Кто знал, что горло – это так важно. От этого беззастенчивого любования с ним происходит что-то странное, шея на моих глазах идет красными пятнами. Я кручу свой цветок в стакане и как полный псих наблюдаю, как он моет посуду, пока наконец не беру себя в руки. Стоит мне отвести глаза, как я чувствую на себе его взгляд и снова поворачиваюсь. Он так и ловит меня на подсматривании исподтишка и, уверена, заметил, как я беззвучно произнесла: «Боже мой». Чем больше я волнуюсь, тем шире становится его улыбка.

Свое неожиданное желание переодеться во что-нибудь получше и слегка подкраситься я стараюсь не анализировать. В конце концов, День благодарения. Вот почему я прячу мини-челку под ободок и завиваю волосы. По праздникам нужно выглядеть на все сто. Надеть черный кружевной лифчик вместо обычного бежевого, использовать лосьон для тела под названием «Поглоти меня». Не я придумываю эти правила.

В ванной я с изумлением обнаруживаю новое доказательство вмешательства потусторонних сил: побрившись, он вытер за собой раковину – ни единого волоска, даже к крану ничего не пристало. Никуда не деться от этих похитителей тел!

В приступе великодушия иду заводить машину, чтобы успела прогреться. Неуклюже пробираясь по дорожке, я чувствую себя героем. Мир еще не знал такой самоотверженной невесты. Почти поскользнувшись на льду, на мгновение представляю себя в больничной палате, с ногой, поднятой на одной из этих перевязей и суетящимся вокруг Николасом, взбивающим мою подушку. Я даже не жалуюсь на сломанную ногу. «Ничего страшного, – стоически заверяю я. – Как я благодарна, что упал не ты». Николас утирает слезу, восхищенный моей силой воли. Ему прежде не встречалась столь удивительная женщина.

– Спасибо, – благодарит он, когда мы отъезжаем от дома. – Тут так тепло. – Он снова ловит меня на откровенном разглядывании его профиля и улыбается. Когда он счастлив и позволяет это увидеть, то весь будто светится.

Нужно взять себя в руки. Да, он подарил мне полумертвый цветок, и его волосы ведут себя довольно соблазнительно сегодня, но, ради всех святых, мы спим в разных спальнях. Не так давно я мечтала скатать свадебное платье в комок, поджечь и радостно прыгать вокруг камина. Несмотря на все, казалось бы, позитивные изменения, которые совершенно точно долго не продлятся, нужно сконцентрироваться на плане действий. Вспомнить бы только, какой он. Это наверняка какие-то чары, мешающие мне думать связно.

– Куда ты едешь? – спрашиваю я, когда он включает правый поворотник.

– Здесь есть магазин товаров ручной работы, – сообщает он, подтверждая мои страхи. «Творим вместе» – то место, где я очень, очень хочу работать и откуда мне должны были позвонить через три дня после собеседования, которое состоялось еще на прошлой неделе, а со мной до сих пор никто не связался. Каждую минуту я думаю позвонить самой, но раз уже встал такой вопрос, значит, они все же склоняются к отказу. А в этом состоянии неопределенности я хотя бы могу и дальше оставаться в заблуждении.

– Я думала, мы едем в Бофор, в «Уолмарт».

– А разве ты не приставала ко мне с требованиями больше покупать у местных? Вот магазины в Моррисе и закрываются, потому что по каждому пустяку все ездят в «Уолмарт». – Мы оба думаем о «Барахолке», и воспоминание еще отдается резкой болью.

Предавая свои же принципы, я отвечаю:

– Да, но в магазинах поменьше все, наверное, гораздо дороже.

– Не страшно.

– Но у нас только ты сейчас работаешь, – хватаюсь за соломинку я.

– Наоми, расслабься. – Он паркуется и сжимает мою руку, а потом выходит из машины. Я не могу пойти в магазин. Еще подумают, что я преследую их. Узнают меня. Кто-нибудь упомянет мое письмо с резюме при Николасе, а он не знает, что я все еще ищу работу. Он решил, что я сдалась, раз ничего об этом не говорю. А что говорить, если из новостей только отказы. Я собиралась сказать ему, когда будет что-то хорошее – если вообще будет.

Кошмарный день. Небо такого больного цвета, холодно, снег весь растаял, оставив только почерневшую слякотную грязь. Кожа горит и чешется, помаду положила слишком густо, и машину свою я ненавижу. Пульс бьется в венах с силой не хуже тарана.

– В чем дело? – спрашивает Николас, открыв для меня дверь «Творим вместе». Меня разрывают противоречивые чувства, я вроде и люблю этот магазин, и ненавижу. Если я получу работу, то полюблю его больше всего в мире. А если нет, поеду и скуплю в «Уолмарте» все товары для творчества, какие только найду, и уничтожу их бизнес. И не говорите мне, что нехорошо так думать, я и сама знаю.

– Голова болит, – бормочу я.

– У тебя нет с собой тайленола?

– Не-е-ет… – Ссутулившись и с неохотой переставляя ноги, я вхожу, пытаясь казаться как можно меньше и незаметнее.

– Может, рог изобилия? – предлагает Николас. – Не слишком?

Ответ, конечно же, «да», но сейчас меня не очень волнует украшение обеденного стола его родителей. Я судорожно осматриваю потолок на предмет скрытых камер и думаю о служебном помещении, где кто-то ест сэндвич и наблюдает за мной по маленькому экрану. «А это разве не одна из соискательниц? Как печально. Готов спорить, пришла сюда умолять о работе».

– Наоми? – зовет Николас, и, кажется, не в первый раз. Он щелкает пальцами перед моим носом.

– Ш-ш-ш, – шепчу я, натягивая воротник до носа, и теперь выгляжу как сыщик из мультиков. – Говори тише.

– Почему? Здесь никого нет. – Он оглядывается. – Представь, если бы мы поехали в «Уолмарт». Не протолкнуться было бы. А тут целый магазин в нашем распоряжении.

Николас заставляет меня вслух комментировать пластиковые овощи, пытаясь решить, не слишком ли искусственно они выглядят.

– Может, стоит взять настоящие овощи? Хотя пластиковые экономичнее, их можно использовать еще раз.

– Для чего?

– Может, для какой-нибудь экспозиции в офисе.

Ну конечно. «Ешьте овощи, детишки!» Хороший подкол от человека, пахнущего шоколадными тянучками.

– Настоящие овощи лучше, – говорю я. – Пойдем в продуктовый магазин.

– Я хочу сначала посмотреть, что у них тут есть. – Глаза разбегаются от такого выбора, сразу видно. Теперь он превратился в эксперта по домоводству. До него не дозваться, с головой ушел в рассуждения о нюансах плетеных и проволочных рогов изобилия, и теперь еще часа два мы будем стоять тут и взвешивать все «за» и «против».

Я безжалостно продолжаю настаивать на уходе.

– Рог изобилия? Это было украшением стола твоего прапрадедушки-пилигрима. Придумай что-нибудь посовременнее. Даешь минимализм – поставь просто красное яблоко.

– Кого этим впечатлишь, – морщит нос он. – Будет выглядеть так, будто я вообще не старался.

– Добро пожаловать в мою жизнь. Здесь все гораздо легче, вот увидишь.

Не стоит выдавать такие самоуничижительные заявления, они только укрепляют стереотип, что я ни к чему не стремлюсь и вообще беспечная лентяйка, но это уже превратилось в плохую привычку.

Николас проводит пальцем по моему позвоночнику, зная, что у меня от этого жеста мурашки по коже, и улыбается, когда я чуть не выпрыгиваю из кожи. А он так и ползет между стеллажами со скоростью километр в час, и стоит нам завернуть за угол очередного ряда, как у меня сжимается желудок от беспокойства, что сейчас кто-нибудь подойдет и спросит, не нужна ли нам помощь. Это неизбежно. В малом бизнесе все слишком дружелюбны, чтоб их.

Двадцать лет спустя и без какой-либо помощи с моей стороны Николас набирает целую корзинку материалов и инструментов для строительства скворечника по весне (уже жду не дождусь посмотреть, как он никогда к ним не прикоснется) и еще целую связку всякой всячины со скидкой в пятьдесят процентов. Он понятия не имеет, что будет с этим делать, но у него слабость к неоново-зеленым ценникам со скидкой.

– Мало ли, пригодится, – поясняет он, насвистывая и укладывая в корзинку упаковку синих пуговиц и розовых вышитых аппликаций. Без крайних мер тут не обойтись.

Следующие полки встречают нас свадебными украшениями, и мы оба замираем на подходе.

– Кажется, сосновые шишки были там, – произношу я, и он торопливо кивает.

– Да, пойдем снова посмотрим на шишки.

Мы жалкие трусы и знаем об этом. В итоге в качестве оправдания собственного побега мы хватаем четыре сетки с шишками (которые могли бы насобирать в собственном дворе бесплатно). Я устала. Нервы как промокашка. Умоляю его просто выбрать что-нибудь и наконец уйти, так что он берет банку для печений в виде индейки. Набьем ее шишками. Николас убит горем, что ему придется явиться на ужин с выбранным кое-как главным украшением стола, от которого никто в обморок не упадет, но мне уже тяжело дышать, а рука Николаса, наверное, онемела от моей железной хватки. Как я его пилила, прося пошевеливаться.

– Хорошо, иди к кассе, а я подожду в машине.

Николас будто не слышит. Меня тянут к прилавку, и кровь отливает не только от лица, но и из всего тела, когда я вижу продавца.

Мелисса.

Мне хочется застонать, но вместо этого я выдавливаю улыбку. Кожа раскаляется до двух сотен градусов. Все внутренности словно варятся в большой кастрюльке.

– О, Наоми, – весело здоровается она. И сразу этот приветливый тон вызывает у меня подозрения. Может, ее начальник рядом? Боже, только не это.

– Привет, Мелисса! Рада тебя видеть! Как поживаешь? Вижу, получила новую работу?

– Только в понедельник приступила. Знаешь, мне так повезло! Открытых вакансий ни у кого нет, – она одаривает меня широченной улыбкой, совершенно чужеродной на таком обычно противном лице.

Мне хочется выбежать из магазина. «Только в понедельник приступила». Она получила работу, на которую надеялась я. Мелисса была среди соискателей. Мелисса меня обошла.

И никто не позвонил мне предупредить, что они уже кого-то взяли. И от этого в два раза больнее, потому что женщина, проводившая собеседование, была такой милой, сочувствующей. Может, она хотела подождать, пока пройдут праздники, и сообщить потом, чтобы я весь День благодарения в чулане не проплакала.

– Поздравляю, – выдавливаю я. – Надеюсь, тебе здесь понравится.

– Ой, уже очень нравится. Вообще-то, – неторопливо, будто в замедленной съемке, пробивая шишки, добавляет она, – я слышала, ты сюда тоже резюме направляла. Вот весело-то, если бы мы снова вместе работали, да?

Николас переводит на меня внимательный взгляд.

– Думаю, у них только одно место было, – тихо отвечаю я.

Мелисса это, конечно же, знает.

– Ах да, точно. Удачи с поиском работы. – Со злорадной улыбкой она пробивает остальные безделушки.

– Она обязательно что-то найдет, – вставляет Николас ровным тоном. – Мы просто ждем подходящего места. Нельзя же хвататься за любое предложение, которое ей делают, – особенно в бизнесе, который, скорее всего, закроется в течение года.

Мелисса мрачнеет, а я так благодарна Николасу, что готова заплакать.

– К счастью, это не про меня, – отвечает она заносчиво. – Здесь дела идут превосходно.

Николас демонстративно медленно оглядывает пустой магазин.

– Да, конечно.

Она сбивается с веселого тона, сквозь него пробивается замаскированный лед.

– Сегодня День благодарения. Конечно же, никого нет.

Николасу даже отвечать не нужно. Он приподнимает брови, простодушно улыбаясь. Действует даже лучше, чем ухмылка. С этим выражением я хорошо знакома, и обычно оно выводило меня из себя, но в качестве оружия против Мелиссы, должна признать, оно выглядит все более и более привлекательно.

– Так… – Она делает вид, что никак не может пробить ценник, растягивая беседу. – Много еще ядовитых цветов сожгла, Наоми?

Николас напрягается. Мне хочется заколоть ее булавкой от ее же бейджика.

– Вообще-то, нет, времени не было. Очень занята.

– Чем это? У тебя же работы-то нет.

– Может, сексом, – раздраженно вмешивается Николас. – Может, мы счет дням потеряли, потому что не можем перестать трахаться. – На эти слова я совсем не женственно фыркаю от того, как восхитительно непристойно это звучит, и еще потому, что это настолько далеко от истины, что даже больно. – Вообще-то, не твое дело, не так ли?

Мелисса отбрасывает все любезности:

– Именно это я и ожидала услышать. В твоем офисе и вокруг всегда полно секса, знаю по опыту. Не удивлюсь, если ты тоже спал с той медсестрой, стоматологом-гигиенистом. Вы с Сетом, оба. Круг общения много о тебе говорит.

– Да сколько ж можно! – возмущаюсь я. Каждый раз, стоило ей начать ныть о Сете (что случалось довольно часто), я тут же бросалась утешать, но видеть ее в этой новой обстановке, в жилетке с триллионом самых разных пуговиц, стало последней каплей. Не собираюсь больше заискивать и не позволю ей больше наказывать нас. – Ты снова об этом? Ты встречалась с парнем, ну, сколько, месяца полтора. А я это все выслушиваю еще с мая. Твоя обида просто невыносима, Мелисса.

– О, прошу прощения! Слишком долго по твоим меркам лечу разбитое сердце?

– Если тебе нужно поставить точку в отношениях с бывшим, просто пойди и скажи ему об этом. – Она открывает рот, но я поднимаю руку. – Послушай, мне жаль, что Сет оказался засранцем и изменил тебе. Ты этого не заслужила. Правда, ты достойна парня получше, а Сет не стоит таких переживаний. Но нашей вины здесь нет. – Она бросает на Николаса злой взгляд и уже готовится выдать ответную тираду, но я не даю ей. – Никаких больше нападок на Николаса, понятно? Не хочу больше слышать эту чушь никогда.

Ну а Николас таким ошеломленным в жизни не выглядел. Сейчас он смотрит на меня так, как я на него утром. Будто я тоже надела зеленую рубашку хенли.

Мелисса порывисто заталкивает наши покупки в мешок.

– Можешь еще раз завернуть ее? – просит Николас, и мы с садистским удовольствием наблюдаем, как Мелисса вытаскивает и снова заворачивает банку для печений.

– А потом еще раз упаковать? – добавляет он.

Это настолько изящная и элегантная издевка, что почти искусство.

Она упаковывает банку в три пакета.

– Достаточно хорошо?

– Идеально, – сверкает улыбкой Николас. Потом его взгляд обращается ко мне, и впервые во время их ссоры я не кусаю ногти и не извиняюсь глазами. Вместо этого я делаю вид, будто я Страшно Важная Персона и у меня Масса Дел. Вызвав свою внутреннюю Дебору Роуз, я сама пугаюсь до чертиков.

– Что ж, удачи в жизни, – мерзко улыбается Мелисса, когда мы расплачиваемся и забираем сумки.

Я решаю быть выше этого и отвечаю:

– Тебе тоже, Мелисса. Удачи. Надеюсь, с работой у тебя все сложится благополучно.

А Николас решает не быть выше этого и берет пенни из банки для мелочи. Я просто в восторге от его коварства.

– Приятного Дня благодарения! – желает он через плечо.

– Сволочи! – кричит она в ответ. – Вы стоите друг друга!

– Спасибо! – Я показываю ей большие пальцы.

Давясь от хохота, мы едва успеваем выйти из магазина. Запихнув все в машину, мы сами запрыгиваем внутрь и мчимся прочь с парковки, точно удирая от погони.

– Ты. Просто. Великолепен. – Мы хлопаем друг друга по рукам.

– Спасибо, спасибо, – улыбается он. – Ты тоже.

– Я так рада, что больше не нужно с ней встречаться.

– Но насчет Сета она права, – быстро взглянув на меня, говорит он. – Я в самом деле устал защищать его. Я… я не знаю. Никогда еще не расставался с другом.

Меня фанатом Сета назвать нельзя. Половину времени он милый, а другую половину разносит Николаса в пух и прах.

– Если кто-то задевает твои чувства, ты вправе защищаться. Ты заслуживаешь хороших людей рядом. – То, что это заявление выдаю я, настолько из ряда вон, что я почти жду, что сверкнет молния и испепелит меня. Но ведь я права: он заслуживает друзей, которые действительно будут вести себя как друзья. И, если уж на то пошло, я тоже. – Ты же это знаешь, правда? Разреши себе думать о других в последнюю очередь.

– Я не знаю как.

– Я помогу. А если Сет не возьмется за ум, у меня еще остался номер тех грузчиков, мы им позвоним. Нарядим тебя в рваные джинсы… и та-да! Дружбе конец.

Он улыбается.

– Что бы ты ни решил о Сете, это твой выбор, – говорю я. – Но если нужно будет подкрепление, я к твоим услугам. Только скажи, напугаю его так сильно, что он никогда больше и пискнуть не посмеет.

Он подносит мою руку к губам и бережно целует.

– Спасибо, – тихо говорит он.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается.

Это мрачное высказывание так и звенит в голове, когда мы садимся за стол с Деборой и Гарольдом. Перед нами настоящий пир, что, вообще-то, должно как-то влиять на ощущение счастья, но не влияет, потому что нам вот-вот свяжут ноги под сиденьями деревянных стульев, и просидим мы так весь невыносимо долгий ужин, что означает и невыносимо долгую беседу.

Тема уже известна. Дебора ее обожает. Нам с Николасом замечательно удавалось ее избегать между собой, как прекрасно показало наше поспешное отступление от стеллажей со свадебными украшениями.

– Вы уже отправили приглашения? – с места в карьер пускается Дебора, накладывая мужу темные куски индейки. Самому ему наполнять тарелку запрещено, потому что он «не контролирует свои порции». Диета, на которую она его посадила в этот раз, запрещает фарш, белое мясо и картошку, и вид у Гарольда такой, будто он вот-вот расплачется. – Почти декабрь. – Она смотрит сначала на Николаса, потом на меня. Обвинение читается не только во взгляде, но и на лбу. Думает, что это я виновата в задержке.

Николас поступает точно так же, как и я. Делает вид, что не слышит. А когда она повторяет вопрос, притворяется, что не понимает, о чем речь.

– Приглашения? – произносит он так, будто это чужой язык, которого он не понимает.

Запихиваю в рот целые ложки картофельного пюре. Ведь я леди. И умею себя вести. Нельзя же ждать, что я буду говорить с набитым ртом.

Дебора, прищурившись, разглядывает Николаса поверх бокала с вином.

– Ваши свадебные приглашения, дорогой. Наше мы до сих пор не получили.

– А вам что, оно нужно, официальное? – слабым голосом спрашивает он. – Вы ведь знаете место и время.

– Мне нужны три приглашения: одно для моего памятного альбома, другое для твоего детского дневника и третье – для семейного архива. Кроме того, остальным они тоже нужны. Всем твоим дядям и тетям. Мне чуть ли не каждый день звонят: «Где же приглашение? Меня что, не пригласили?» Мужчины из клуба твоего отца, их жены, все в смятении! Для них это личное оскорбление. Ты не можешь никого пропустить, Николас. Это грубо.

Я не знаю никого из упомянутых людей. Николас не знает большинство, а те, с кем он все-таки знаком, ему не нравятся. Вряд ли там действительно кто-то возмущается, скорее, Дебора пытается определить, что у нас происходит, поэтому и раздувает из мухи слона.

– Если откровенно, ты ставишь меня в неловкое положение, – продолжает она. – Люди знают, что всем руковожу я, и когда ты пренебрегаешь своими обязанностями, это плохо отражается на мне. – Она поправляет ожерелье в виде сердца с четырьмя зодиакальными камнями всех членов семьи. – Так что если ты не хочешь вести себя ответственно ради себя, сделай это для меня.

Николас съеживается, будто вянет. Это не внешнее увядание, в этом плане он в порядке. Лицо спокойное, тон бесстрастный. Но я словно шестым чувством ощущаю, как он это ненавидит. Мы только сели за стол, а ему уже хочется броситься к двери, но он не может. Он обречен быть Николасом Роузом, Идеальным Сыном, и за столько лет эта роль вымотала его до предела.

– Гарольд! – рявкает Дебора, когда ее муж пытается стащить булочку. – Ты же знаешь, что тебе нельзя!

– Ты положила мне слишком много зеленой фасоли, – хнычет он. – Ее даже ничем не приправили.

– От приправ твое пищеварение страдает, – обрывает она и поворачивается обратно к Николасу. – Приедешь тогда на неделе вместе с приглашениями. Помогу тебе надписать конверты, раз больше некому. – Камень в мой огород. – Нужно отправить все немедленно, если хочешь получить ответы вовремя. Кому-то нужно освободить место в расписании, взять отгул, чтобы приехать сюда, а ты тянешь до последней минуты, что совершенно некрасиво. Не удивлюсь, если моя подруга из колледжа, Диана, не сможет приехать, раз осталось так мало времени на подготовку.

– А ты разве не сказала своей подруге, куда и когда приезжать? – спрашивает он. – Ты же уже месяц как знаешь, что это будет в церкви Сент-Мэри, двадцать шестого января. В час дня. Могла сама сказать ей.

– Так не делается! Ты должен направить официальные приглашения. Это не какая-то простецкая свадьба в Лас-Вегасе, Николас. И ты будешь вести себя соответственно.

Она говорит это так, будто Николас подвел ее и испортил всю свадьбу, потому что не потрудился горы свернуть ради какой-то дамочки по имени Диана. Десять к одному, он с ней даже незнаком. Дебора просто хочет выпендриться в присмотренном для своей роли «матери жениха» платье. Наверняка ослепительном, чтобы затмить мое.

– Я займусь приглашениями, мама, – дружелюбно отвечает Николас. – Не беспокойся.

– Не говори мне не беспокоиться, Никки. Это моя работа. И что за ерунда, я помогу тебе разобраться с этим раз и навсегда. Приезжай в среду после работы. Устроим такой вечер! Скажу женщине сделать те крошечные рогалики из пиццы, которые ты так любишь, и мы будем работать хоть всю ночь, если потребуется. – Заметьте, она пригласила только его, не меня.

Я уже собираюсь запихнуть в рот очередную порцию и забыть, где нахожусь, как вдруг снова оказываюсь в «Творим вместе» и вспоминаю, как отвратительно я себя почувствовала, увидев Мелиссу за прилавком. Мне нужно было переварить не только очередной отказ, но и то, что мое место заполучила ненавистная Мелисса, и если бы Николас не помог мне, весь день был бы загублен. И из магазина я вышла не раздавленной, а мы вместе выбежали, смеясь.

– Вообще-то, мы с Николасом уже заняты в среду, – отвечаю я за него.

– Это чем же? – смеряет меня взглядом Дебора. – Приглашения заполняете?

На это я подписаться не могу. Наши отношения с Николасом как тонкий лед. Разослать приглашения – значит сделать свадьбу реальной, а я не могу представить, как иду к алтарю в церкви Сент-Мэри. Как священник будет зачитывать монотонные инструкции о том, как нужно вести себя в браке, и не вижу себя в платье силуэта А, которое мне не нравится. Как смотрю на Николаса и слышу от него «Согласен». Вряд ли сам Николас может вообразить что-либо из этого, поэтому-то мы и ходим вокруг да около все это время.

– Рыбу ловим, – импровизирую я. – В нашем каноэ.

Дебора кашляет, подавившись едой. Гарольд протягивает руку, чтобы похлопать ее по спине, но вместо этого молниеносно хватает булочку и прячет в штаны, для надежности. Я его не виню. Зеленая фасоль просто ужасна.

– У тебя нет каноэ, Николас, – говорит она, будто я только что сказала, что мы отказываемся от всего материального и вступаем в какой-то культ.

Николас выглядит утомленным, так что я снова отвечаю за него:

– А вот и есть! Очень весело. Николас как раз на днях вывел его в пруд.

– Зачем это? – ошалело спрашивает она, но опять же не меня, добиваясь реакции от сына. Интуиция меня не подвела, его нужно спасать. Но нужно придумать что-то другое. Миссис Роуз – не Мелисса. Мне плевать, что эта женщина думает, но Николасу-то нет, так что нужно действовать аккуратно.

– Чтобы в нем плавать, конечно же, – на полном серьезе и совершенно искренне отвечаю я. Сегодня я сам Шекспир. – Уже столько исследований говорят, что плавать в каноэ полезно и для психического, и для физического здоровья. Это называется «медитативным спортом». – Не знаю, придумала ли я все сама или действительно слышала где-то и подсознательно запомнила, но в любом случае горжусь тем, что слепила на ходу. «Медитативный спорт». Звучит чертовски правдоподобно.

Тянусь к сладкому картофелю, но Дебора отодвигает блюдо.

– Не ешь это, дорогая. А то дети будут оранжевыми. – Она перегибается через стол так, что ее коротко остриженные волосы оказываются в опасной близости от подливки. – Никки. Ты уже составил список свадебных подарков? Мне нужно включить его в объявления в церкви. Скажу им внести информацию во все воскресные сводки и попрошу «Бофор Газетт» тоже написать что-нибудь про тебя.

Николас резко втягивает в себя воздух, и я легонько сжимаю его колено под столом. Я его рыцарь в сияющих доспехах. Вот моя роль здесь. Начинаю понимать, что так и должно было быть, но тогда я не догадалась и упустила момент, впервые столкнувшись с атакой огнедышащих матерей. Придется наверстывать.

– Дебора, эта индейка ну просто восхитительная. В чем ваш секрет?

Секрет в том, что ее готовила не она, а кто-то другой, но миссис Роуз настолько обескуражена, что все же отвечает:

– О. Я… э-э-э… масло. И специи. И много любви! – с обожанием улыбается она. Ну и чушь. – Любовь – самый важный ингредиент.

– Согласна. Любовь так важна. – Главное – не оставлять ей ни секунды. Я займу каждый квадратный сантиметр этой беседы, и хотя бы раз в жизни Николас сможет поужинать, пока еда еще теплая. И не будет класть в чай мед, чтобы облегчить боль в горле после двух бесконечных часов говорения, говорения, говорения. – Какая жалость, что Хезер не смогла приехать. Мне бы хотелось с ней наконец познакомиться. – Хезер сбежала в свой восемнадцатый день рождения и теперь приезжает домой, только если совсем не удается отвертеться. Из того, что я слышала, между ними с Деборой установились крайне напряженные отношения еще с тех пор, как Хезер была подростком, а Дебора – ужасом всех родительских собраний.

– Хезер! – Дебора разве что салфеточкой не обмахивается. Я попала прямо в точку. – Какой стыд. Какой скандал, что она не приехала домой на День благодарения. Я ее умоляла. Ее отец ее умолял.

Гарольд хмурится, орудуя вилкой, наверное, пытается вспомнить, действительно ли умолял. Но вскоре сдается и тайком перетягивает на тарелку кусочек индейки.

– Будто мы ничего для нее не значим! – продолжает Дебора. – Я всегда ей по телефону говорю, как нам повезло, что у нас есть Никки, иначе бы мы остались совсем одни. Наш Никки понимает, как важна семья. – Она замолкает, уже собираясь напрямую обратиться к нему, поэтому я вмешиваюсь:

– Да, понимает. Николас хороший человек, я очень им горжусь. Вы замечательно его вырастили. Ух, какой клюквенный соус, просто нечто! Кажется, за всю жизнь не пробовала такого отменного соуса. У моей мамы он всегда получается так себе, – преувеличиваю я, скорчив гримасу.

Теперь уж все внимание направлено на меня безраздельно. Дебора хватается за любую возможность в чем-то обойти мою мать. Мысль о том, что у Николаса будет вторая мама, ей ненавистна больше, чем бывшая жена Гарольда. Когда они стали жить вместе, она в прямом смысле позвала священника освятить дом Гарольда, чтобы избавиться от присутствия Магнолии.

– Спасибо. Это верно, мало кто знает, как правильно его готовить.

– Включая тебя, – бурчит Гарольд себе под нос, чтобы она не услышала.

Я откусываю кусочек и мычу.

– М-м-м… божественно. Не помню, говорила ли я, но эта столовая напоминает мне французский замок. Сидя здесь, я чувствую себя, если позволите так выразиться, Марией-Антуанеттой.

У нее загораются глаза.

– Это и послужило вдохновением!

– Что вы говорите! Отличная работа, – я поднимаю бокал и шутливо салютую ей, а она, к моему удивлению и ужасу, поднимает бокал в ответ. На Николаса смотреть я не рискую, потому что знаю: от смеха точно не удержусь.

Она начинает рассказывать о столе и стульях, а я с энтузиазмом отвечаю и продолжаю задавать вопросы. Вплетаю комплименты ей, Николасу и ее таланту дизайнера везде, где возможно.

Когда мы с Николасом только начали встречаться, подлизаться к Деборе было проще простого. Я хотела произвести хорошее впечатление, да и знала ее не очень хорошо. Все так легко, когда ты наивно и невинно удивляешься всему и не замечаешь подстерегающих тебя ловушек. Наивной теперь меня уж точно не назовешь. И я прекрасно знаю, что это за женщина. Нас уже кое-что связывает. Приторные комплименты по-прежнему текут свободной рекой патоки, но теперь я направляю их по другому каналу, потому что цель изменилась. Первоочередная задача другая. Николас заслуживает хоть один праздник, где его не будут пилить до тех пор, пока не распилят пополам.

Когда Дебора уходит в кухню за десертом, я хватаю ртом воздух и в пару глотков осушаю свой стакан с клюквенным соком и еще один с водой. Осмелившись все же бросить взгляд вправо, сталкиваюсь глазами с Николасом, и сердце пропускает удар. В них теплом светится благодарность, и уже неважно, как я себя чувствую: оно того стоит. Я готова на еще хоть десять раундов с миссис Роуз, если в конце на меня посмотрят так же.

Когда Дебора вплывает в комнату с тортом, по размеру напоминающим небольшой остров, я тут же закладываю основы для дальнейшей подпитки ее эго:

– О-о-о, выглядит невероятно! – Даже врать не приходится. Основные блюда я из-за всей этой болтовни почти пропустила, да и аромат просто божественный.

– Ну разве не чудо? – От моей похвалы она аж сияет. Дебора отрезает два куска и кладет их на блюдца. Одно оставляет себе, другое дает Николасу. – Яблочный торт с соленой карамелью. Семейный рецепт, передается из поколения в поколение.

– Так хочется попробовать самой испечь, не могу дождаться!

– Когда-нибудь, когда сама станешь матерью, я посвящу тебя в эту тайну, – натянуто улыбается она.

Как мило. Использовать рецепт в качестве рычага давления и требовать внуков. И все же я потираю руки в предвкушении:

– Что ж, думаю, буду рада пока просто есть торт, а не печь. – И ищу взглядом еще блюдце.

– Я тоже хочу, – настаивает Гарольд.

– Тише, – шпыняет его Дебора. – Ты же знаешь, тебе нельзя так много сахара. Подумай о своем кишечнике!

Хоть бы она перестала уже заставлять нас всех думать о кишечнике Гарольда.

Я соскребаю остывшую еду к краешку тарелки, чтобы поместился торт, но когда тянусь к ножу, ее рука накрывает мою. Кожа такая теплая. Человеческая.

А глаза холодные.

– Не стоит, дорогая.

Глава шестнадцатая

– Ты разве не согласна? – продолжает она, когда я так и не убираю руку. – Ты же знаешь… – ее взгляд опускается мне на талию. – Для свадьбы. Это уже традиция, умерять аппетит перед таким важным днем, чтобы не было никаких неприятных сюрпризов на последней примерке. Так-то я бы и слова не сказала, ты же знаешь, но ты только что съела такую большую порцию ужина. Вряд ли будет разумно набивать желудок.

В голове все крутится, мигает и, наконец, выключается. В черном вакууме, заполнившем сознание, дрейфует только одно одинокое слово. Что.

– Мама, – ледяным тоном начинает Николас.

Она сжимает мою ладонь второй рукой, тоже мягко похлопывая. Желудок сводит от всех тех вежливых слащавых сантиментов, которыми я поливала ее комплекс избалованности последние сорок пять минут. Неважно, насколько мило я себя веду. Это никогда не будет иметь значения. Она навсегда останется чудовищем.

– Когда состоялась моя помолвка, – говорит она, игнорируя сына, – мне тоже очень хотелось поддаться чревоугодию. Моя сестра обожает печь, и весь дом каждый день пах печеньями и тортами. Вы не представляете! – Улыбкой на ее губах можно замораживать, потому что она действительно имеет в виду то, что говорит. – Но ты обязана себя контролировать. Раньше девушки справлялись с такой проблемой.

– Под проблемой вы подразумеваете… голод?

Она кивает, не обращая внимания на мой недоверчивый тон.

– Именно. Нельзя же есть как свинья и хотеть выглядеть элегантно на свадебных фотографиях. Пей горячую воду с лимоном и базиликом и будешь чувствовать себя такой сытой, будто ела весь день! Могу велеть женщине сделать тебе чашечку, если ты еще голодна.

– Она не будет пить эту дрянь, – вмешивается Николас. – Положи ей торт.

– Я не позволю ей есть торт! – восклицает Дебора. Даже Мария-Антуанетта, которой она так восхищается, переворачивается в гробу. – Я говорю это из любви, Никки. Ты должен мне верить.

Но он не собирается отступать.

– Ты не доктор Наоми, и ее питание – не твое дело. Если приносишь десерт – не тебе решать, кто его будет есть, а кто нет.

– Я согласен! – подает голос Гарольд.

– Заткнись, Гарольд, – покраснев от ярости, велит его жена.

– Не смей меня затыкать. Я плачу зарплату женщине, которая испекла этот торт, и я буду его есть. – Он тянется к десерту. Она бьет его по руке, но он хватает все блюдо и с неожиданным проворством утягивает к себе на колени. – Держи, Натали! – Он предлагает мне кусище прямо из середины.

– Нет! – кричит Дебора, бросаясь наперерез. – Не ешь! Будешь выглядеть как сосиска в платье! После твоей последней примерки я сказала швее ушить платье до тридцать восьмого размера!

Я роняю торт. Он великолепно разлетается по всей скатерти.

– Вы… что?

Дебора в панике. Выкручивает руки.

– Когда я выходила замуж, у меня был тридцать восьмой размер. Это же возможно… тебе просто надо всерьез взяться за себя. Никаких больше десертов или…

– У меня не тридцать восьмой размер. – Как унизительно. Еще и говорить об этом при родителях Николаса. – Даже не близко. Разве что органы из меня вытащите! Я просто не понимаю… почему вы… почему это так… – Чувствую, что вот-вот сломаюсь, ведь я так старалась быть любезной, а стоило ожидать вот такого. Шоковое состояние не проходит. Даже в глубине души никакая часть меня не желает становиться другого размера, и я ненавижу Дебору за то, что она пытается заставить меня стыдиться себя просто потому, что я не подхожу под какие-то идиотские стандарты, которые она установила тридцать лет назад.

– Как ты могла так поступить? – Голос Николаса громкий и требовательный. – Что бы ты ни сказала швее, исправляй, как хочешь. – Он поднимается из-за стола, такой суровый, с каменным лицом, что я даже немного напугана. – Извинись перед Наоми немедленно.

У Деборы не получается закрыть рот. Лицо ее теперь сравнялось по цвету с малиновой блузкой, точно ансамбль – и швов не нужно. Осознание того, что он встал на мою сторону, молнией вспыхивает в голове, и, не раздумывая, я встаю и беру его за руку. Его пальцы обхватывают мои, сжимая крепко. Мы объединили свои армии, вокруг нас теперь силовое поле, защищающее от града словесных пуль его матери.

– Я хочу как лучше, – успокаивающим тоном заверяет она. – Как можно винить меня? Я забочусь о своей будущей невестке. И знаю, какими люди бывают гадкими. Представь, каково будет, если платье плохо сядет.

– Это платье должно подойти Наоми, – резко обрывает он. – А не она – платью. Она моя невеста, она прекрасна и идеальна, и я не позволю никому говорить с ней так, тем более кому-то из моей собственной чертовой семьи!

– Никки! – громким шепотом увещевает она, будто боится, что соседи услышат.

– Извинись.

– Но…

Она хочет облизать пальцы и пригладить ему волосы. Уложить его в кроватку и подоткнуть одеялко. Столкнуть меня с башни. Она украдет нашего ребенка из колыбельки и сбежит в Мехико, чтобы уж наверняка вырастить малыша с нездоровой привязанностью к ней. Его окрестят в Сент-Мэри в белой расшитой розами рубашечке.

Дебора что-то мямлит, взгляд умоляющий, но стоит перевести его на меня – и он уже острее иголки. Такого она не ожидала. Даже на секундочку не предполагала, что Николас может объединиться со мной против нее, потому что для нее я никто. Неизбежный раздражитель, позволивший ей устроить шикарную свадьбу и получить внуков, которых она так хочет, но во всем остальном я отхожу на задний план. В этом доме я всегда чувствовала себя пустым местом.

– Жалкое зрелище, – рычит Николас. – Обращаясь так с моей невестой, вряд ли ты можешь все еще рассчитывать на приглашение на свадьбу.

Не уверена, кто при этих словах поражен больше: я, она или Гарольд. Хотя Гарольд просто подавился тортом.

– Да ради бога, – рявкает Дебора, с силой стукая его по спине. – Жуй! Что, жевать разучился?

Гарольд краснее свеклы, щеки и глаза выпучены, он кашляет, выплевывая кусочки торта по всей скатерти, и пытается произнести что-то похожее на «заткнись».

– Конечно же, я приглашена на свадьбу, – объявляет Дебора, пока ее муж все пытается заставить легкие дышать, как положено. – Ну разумеется. Даже не говори так.

– А это и не слова, а прямая угроза.

– Нет! – вскрикивает Гарольд, перебивая сына: Дебора пытается отобрать у него торт. – Ты никогда не даешь мне ничего, что может меня порадовать! Я словно давно умер. Так многим пожертвовал! Позволил тебе оставить Беатрис, так что теперь отдай мне торт, или, господи помоги, я прыгну с крыши этого дома!

Она отпускает блюдо с тортом.

– Кто такая Беатрис? – спрашиваю я. Более странного ужина у меня еще не было.

– Собака, я тогда маленьким был, – шепчет мне на ухо Николас.

– Как ты можешь приплетать сюда Беатрис? – завывает Дебора со слезами на глазах. – Ты же знаешь, что со мной случается от одного упоминания, особенно в это время года!

– Нужно было в озеро ее кинуть. – Гарольд хватает куски торта руками и ест, как варвар. Сумасшествие какое-то. Как ни извернись, эти люди больше не смогут снова быть лучше меня. – Пятнадцать лет! Пятнадцать лет мне нельзя было спать в собственной кровати из-за этой псины.

– Она была моим ребенком! – вопит Дебора.

– А я – твоим мужем, к сожалению! Приходилось спать в гостевой спальне. В собственном доме! – Он наклоняется в мою сторону: – Моя бывшая жена собак не любила. Магнолия. – Его глаза подергиваются мечтательной дымкой. – Что имеем, не храним…

– Я этого не потерплю, – заявляет Николас. – Мне очень жаль, Наоми. – К нашему общему изумлению, он поворачивается к выходу и ведет меня за собой.

– Никки! – зовет Дебора. – Не уходи, прости отца за его поведение! Ты же даже десерт не доел.

– Мы уезжаем. Счастливого Дня благодарения.

– Так ты приедешь в среду, да? С приглашениями? – Ее голос как пощечина, я не верю своим ушам.

Николас в ярости. Я едва поспеваю за его широким шагом, но мне это нравится. Вот примерно о таком развитии сюжета я и мечтала: он наконец-то говорит матери отвалить и увозит меня. По-прежнему неприятно из-за того, что Дебора пытается ужать меня до размеров Слендермена, но это ощущение вскоре отступает от восхитительного чувства, что Николас встал на мою сторону и защитил.

Не отвечая, мы спешим на улицу, голова кружится, мешая толком видеть. Мы с Николасом, держась за руки, несемся через темный газон. Уже второй раз за сегодня мы сбегаем с места преступления, и это совершенно новое ощущение – заступающийся за меня Николас.

Мы добегаем до джипа, и я уже хватаюсь за ручку пассажирской двери, но он преграждает мне путь. Прижимает к холодному металлу, так близко, что я чувствую его дыхание. Внимательные глаза не отпускают мои, он берет меня за руки и произносит:

– Не слушай мою мать. Ты идеальна.

Судорожно сглотнув, я отвожу взгляд.

– Спасибо, – слабо улыбаюсь я. – У нас вышла неплохая команда.

– Так все и должно было быть с самого начала, – говорит он. Пару секунд медлит, будто принимает какое-то решение, а потом, не успеваю я задуматься, какое же, его губы касаются моих.

Я будто превращаюсь в воду, без сил опираясь на машину, и едва успеваю обхватить его за шею, как он отрывает меня от земли, подхватив под бедра. Поцелуй горячий, яростный, он слаще леденца, а я будто лечу, сжатая в прижимающих меня к машине объятиях. До сознания добирается мысль «боже мой», одновременно с ней главная дверь дома открывается, и мы видим вытаращенные глаза Деборы.

Я запрокидываю голову и смеюсь, смеюсь так, что чуть не плачу. Николас усмехается и тоже смеется, а глаза сияют. Наверное, поверить не может.

Не знаю, что на нас нашло, но мне нравится. С места, где она стоит, Деборе видно, что руки Николаса забрались под мою рубашку, и осознание того, как она, должно быть, шокирована, почти вызывает жалость. Почти.

Николас отпускает меня, и приходится признаться самой себе: я уже понятия не имею, что происходит. И это пугает.

Я все еще хочу есть, и – чудо из чудес! – «У Джеки» еще открыто.

– В День благодарения? – восклицаю я, когда Николас забирается обратно в машину с промасленным бумажным пакетом.

– Они всегда открыты.

Осторожно кошусь на него. Мы столько раз заезжали к «Джеки» в наш первый год, до помолвки, до того, как стали жить вместе и как я потеряла работу в магазине техники.

– Получается, ты заезжаешь сюда так же часто?

– Ну, знаешь, – пожимает плечами он. Но я продолжаю смотреть на него, так что приходится сказать правду: – Иногда, когда дома не все гладко, заезжаю. Когда беспокоюсь, что ты собираешься сказать что-то, что… э… мне не понравится, сажусь в машину и еду сюда. Говорю, что к родителям, но в большинстве случаев катаюсь по округе или заглядываю сюда. Смотри. – Он открывает бардачок, где лежит целая пачка самых больших салфеток с логотипом кафе.

– Ты беспокоишься, что я скажу что-то, что ты не хочешь услышать? – повторяю я, принимая от него картонную упаковку с едой. – Например?

Он пожимает плечами, а потом заводит машину и поворачивает к дому.

Так как на вопрос он отвечать явно не хочет, я думаю, что еще сказать.

– Табличка на доме твоих родителей написана с ошибкой. Та, про «хоть розой назови».

– Знаю, – хмыкает он. – Я как-то поискал цитату. Не говори им, хорошо? Хочу посмотреть, через какое время они это поймут.

Мы понимающе улыбаемся. Может, Николас не так и плох.

Эта же доброжелательность заставляет меня произнести следующую фразу:

– Когда приедем домой, хочу кое-что тебе показать.

Он окидывает меня быстрым взглядом. Я чувствую в темноте, как он смотрит то на дорогу, то на меня. Он молчит, но шестеренки у него в голове почти со звуком крутятся всю дорогу до дома, размышляя, что же это может быть. Даже предположить не могу, до чего он там додумался.

Когда мы входим в дом, я уже жалею. Дурацкая импульсивность! Нужно взять слова назад. Я пытаюсь придумать какой-нибудь другой секрет, но в голову ничего не приходит.

– Ну, – произносит он, лишая меня последних шансов. – Что ты хотела мне показать?

Если бы не нерешительность в его взгляде, может, я бы все же как-нибудь вывернулась. Но он обеспокоен. Думает, что чем бы это ни оказалось, оно касается его и меня, и вряд ли что-то хорошее. Не могу заставлять его страдать дольше, так что собираюсь с духом и призываю на помощь все свое мужество и даже больше. Никогда, никогда не думала, что добровольно покажу ему это.

Вхожу в кухню. Он стоит, опираясь на разделочный столик.

– Вот. – Я вкладываю ему в руку свой телефон и отхожу к противоположной стене. Не могу удержаться и грызу ногти.

– Что ты хочешь, чтобы я с ним сделал? – Теперь он выглядит еще более обеспокоенным.

– Посмотри в заметках.

– Зачем?

– Просто посмотри.

Несколько долгих секунд он разглядывает меня, будто ожидая подвоха, а потом послушно нажимает на иконку. Мне хочется выхватить телефон обратно. Щеки горят, сердце подступило к горлу, и если он засмеется, слез мне не удержать. Жалость будет еще хуже. Он сочтет меня жалкой неудачницей, без сомнений – все доказательства на руках. Никто не хочет принимать меня на работу. Посмотри, ради кого ты отказался от всего. Ради девушки, которую даже в официантки не берут.

Наблюдаю, как он читает список в заметках, где указаны все места, куда я посылала резюме. Везде я подробно пишу, посылала на почту или приходила лично, жду ответа по телефону, по почте или в СМС. Те места, на которые я очень рассчитывала, отмечены смайликами. Отказы – крестиками. У тех, кто мне еще не ответил, стоит знак вопроса. Приглашений нет.

Список длинный, и там сплошные крестики.

Проходит несколько минут, а он все молчит, просто смотрит в экран, совершенно точно расшифровав содержимое, и мне уже нечем дышать. Когда обо всех этих отказах знала только я, можно было как-то справиться. А теперь, когда их видит и он тоже, унижение ощущается заново. Я знаю, что небезнадежна, но, боже, как же сложно заставить себя поверить, что это не какая-то бесконечная полоса «Нам трудно это сообщать, но вы нам не подходите. Очень жаль, что не можем порадовать новостями, желаем удачи».

Прячу лицо в ладонях, поэтому ощущение обнимающих рук застает меня врасплох. От его прикосновения туго натянутая струна внутри расслабляется, и я со слезами утыкаюсь ему в плечо.

– Так глупо об этом плакать. Прости.

– Ну что ты, – шепчет он, целуя меня в висок. – Совсем не глупо. И тебе не за что извиняться. Эти места дурацкие.

– Вовсе нет, – всхлипываю я.

– Да, если отказали тебе. Очень хочется поехать и закидать их яйцами. – Я уже не плачу, а смеюсь и чувствую, что он тоже улыбается. Но глаза, когда он отстраняется посмотреть на меня, серьезные. – Я и не подозревал, что ты разослала резюме стольким компаниям.

– Ну, да… – Вытираю слезы рукавом, избегая его взгляда. – Так неловко. Особенно когда у тебя стабильная работа. Я не знала, поймешь ли ты.

– Я бы понял, – мягко отвечает он. – И мне бы хотелось быть рядом. Поддерживать тебя, поднимать настроение. Чтобы ты рассказывала о плохих новостях мне, а не справлялась в одиночку.

– Будто заново документы в университет подаешь, – признаюсь я. – Я тебе не говорила, но где-то через два года после школы мне захотелось пойти в колледж, я разослала письма в университеты по всей стране. Было столько надежд, думала, хоть один согласится меня принять. А потом наблюдала, как один за другим приходят письма с отказами. Родители предложили вместо этого подать заявления в местные, общественные колледжи, потому что им средний балл неважен, но к тому времени я уже была… не знаю. Вымотана.

Он отвечает совсем не так, как я ожидала. Не начинает строить меня, зачитывая список целей, которые нужно себе поставить и выполнять, несмотря ни на что, без исключений. Не говорит, что я должна была лучше стараться в школе и больше внимания уделять образованию или что будь я более целеустремленной, то уже получила бы степень бакалавра и отличную работу с высокой зарплатой. Не говорит, что я плохо спланировала свою жизнь и мне уже за двадцать, а я так ничего и не добилась.

Вместо этого он спрашивает:

– А что ты хотела изучать?

– Не знаю, правда. Считала, что пойму уже в процессе. Никогда не задумывалась о конкретной специализации. Мне только хотелось найти работу, куда я бы каждый день ездила с удовольствием. Какое-нибудь местечко с приятными людьми, как вторая семья. Что-нибудь, где я буду чувствовать себя своей и на своем месте.

В его глазах столько тепла и понимания, что я растекаюсь счастливой лужицей.

– Как «Барахолка».

– Да. И не важно, что оплата там самая низкая. Было весело – вот что главное. С Мелиссой, конечно, не без проблем, но зато мы каждый день виделись с Брэнди. И мне нравилась та атмосфера. Так… уютно. Знакомо. Музыку мы слушали, какую хотели. И мне нравилось готовить экспозиции и расставлять все по-новому для несуществующих посетителей. Прятать в разных местах енота Тоби. Никогда я уже не найду такую работу.

Он не говорит: «Конечно, найдешь», а только обнимает крепче, позволяя выплакаться до конца.

– Мне так жаль. Если бы я знал, никогда бы не шутил о работе и колледже. И так-то не стоило. А если я как-то смогу помочь, позволишь?

– Вряд ли ты чем-то можешь помочь.

Он глубоко вздыхает. Большим пальцем вытирает мне слезинку.

– Я рядом, хорошо? – Берет меня за плечи и мягко сжимает. – И это не пустые слова. Я здесь. И хочу, чтобы ты со мной говорила. Когда тебе грустно, я хочу знать почему. Знать, что ты чувствуешь, чтобы я мог разделить эти чувства с тобой.

Мне приходится отвести взгляд, потому что от эмоций в его глазах сердце сжимается. Его будто тугим корсетом стягивает осознание этого нового, доброго, сочувствующего Николаса. Под тяжестью взгляда становится трудно дышать. Хочу верить, что он говорит искренне, но не могу.

Сейчас он милый, сопереживающий, но взять хоть неделю до этого. Что, если у меня будет плохой день, я ему расскажу и столкнусь не с милым и сопереживающим, а с тем, другим? С тем, кто отстранялся от всего, стоило оказаться перед чем-то неприятным? Тот Николас рано или поздно вернется и заставит меня пожалеть о том, как я открылась.

Не могу забыть его слова: «Наоми не нужна работа», «Не наказывай меня за то, что я могу позволить себе хорошую машину». Его горечь, когда я помешала ему принять то предложение в Мэдисоне. Он может извиниться тысячу раз, но я все равно буду гадать, действительно ли он имел в виду то, что сказал. Верит ли он в меня.

– Чем бы тебе ни захотелось заняться, я тебя поддержу.

В голове вспыхивает картинка кафе в Тенмуте. Дома с привидениями. И я молчу.

– Мне так жаль, что мама…

– Мне тоже.

– И отец.

– А мне жаль твоего отца и Беатрис.

Он хмыкает.

– Беатрис. Ее любимая дочка, как мама ее называла. Удивительно, и почему же это Хезер никогда не приезжает.

– Бедная Хезер. – Может, она все же заслужила роль подружки невесты. Дурацкая мысль отправляется в мысленный шредер, потому что никакой подружки невесты не будет. И свадьбы тоже. Мы с Николасом даже мимо стеллажа со свадебными украшениями пройти не можем, чего уж говорить о походе к алтарю на настоящей свадьбе.

Все равно все разрушится, но теперь от этой мысли никакого удовлетворения я не получаю. Сейчас я не ненавижу Николаса. И могу назвать все качества, по которым буду скучать. Но продолжаться так не может. Если бы не эта его вновь появившаяся ко мне теплота, не наша честность друг с другом, не откровенность в мыслях и чувствах, было бы гораздо легче. Когда это все закончится, я хочу уйти с твердой решимостью и уверенностью, что делаю лучше для себя. Для нас обоих.

Кажется, Николас видит мое замешательство и внутреннюю борьбу, но принимает ее за разочарование по поводу магазина рукоделия, потому что, знай он мои настоящие мысли о том, как от него уйти, он бы улыбался не так.

– Я тоже хочу тебе кое-что показать, – говорит он и за руку ведет меня в малую гостиную. Замечаю Щелкунчика на каминной полке, и сердце сжимается.

Он садится на краешек своего стола и жестом приглашает меня сесть в его компьютерное кресло.

– Хочу показать тебе, чем я так долго занимаюсь в компьютере. К работе это отношения не имеет.

О нет. Если сейчас он кликнет на порносайт, лучше не надо. Все-таки есть границы, чем можно делиться, а чем нет.

– Расслабься, ничего плохого.

От увиденного вся моя меланхолия исчезает, потому что для нее просто не остается места от изумления.

– Ты серьезно? – Ничего не могу с собой поделать и таращусь на него.

Он торжественно кивает.

– Вот это.

– Это.

Я моргаю, глядя на экран. Он на девяносто первом уровне в компьютерной игре Nightjar. Из того, что я вижу со стартовой страницы, это квест в стиле фэнтези с кучей мифических существ. Его ник…

– Это что, «Конечно»? «Да, конечно» на все?

– Не «конечно», а «кончено» – «Всё кончено», последние слова Кардейла, и они запускают поиск… не смейся!

– Прости. – Я честно борюсь с улыбкой. Кажется, проблема с первоисточником. – А кто такой Кардейл?

Он хмурится.

– Я не издеваюсь, – искренне заверяю я, накрывая его руку своей. – Просто удивлена, вот и все. Но хочу узнать об этой игре все, что можно. Девяносто первый уровень? Похоже, ты действительно отвечал «да, конечно» на все.

Он закатывает глаза, но объясняет:

– Ладно, Кардейл – древний волшебник, на которого напали, пока он доставал пророчество из Царства Снов. Так начинается твое путешествие. Все ищут пророчество, потому что, умирая, он сказал: «Все кончено», и многие считают, что случится что-то ужасное, но наверняка этого не знают, так как пророчество пропало. Если бы ты знала эту игру, то сразу бы поняла, что мое имя означает…

– Хорошо, хорошо. – Он так серьезен, что это даже мило. – Ты на девяносто первом уровне. Довольно высоко. Пророчество уже близко?

– Я находил его четырнадцать раз. После каждого выигрыша перезапускаешь игру, и пророчество автоматически переносится в другое место, и подсказки меняются, так что нужно искать заново.

– А когда ты его нашел, что там было? – Мне действительно интересно.

– Оно каждый раз разное. Но на форумах – есть целые форумы, посвященные этой игре, – игроки считают, что они связаны. Когда выигрываешь, получаешь простое предложение, что-то вроде расплывчатой фразы из печений с предсказаниями, которая не всегда имеет смысл без контекста, но мы собрали их в табличку и нашли связь. Существуют тонны теорий, но лично я считаю, что есть сотни возможных пророчеств, и если собрать их в нужном порядке, получится история о том, кто убил Кардейла.

Он так взволнованно и воодушевленно рассказывает. Поверить не могу, что не знала об этой части его жизни. Меня всегда раздражало, что он так часто пропадал в своем компьютере, но я ни разу не видела, что он там делает. У него есть целый мир, о котором я даже не подозревала! И теперь злюсь на себя, что не проявляла любопытства. Он же дантист. И что же, я думала, он делает в компьютере по ночам? Часами пялится на рентгеновские снимки пациентов? Боже, Наоми. Ты просто слепая.

– А это кто? – Тыкаю мышкой в человечка, крутящегося на какой-то платформе, меняющего позу, играющего бицепсами, упирающего мощные кулаки в бедра. Лицо его скрывает черный капюшон и в целом он напоминает мне морского злодея Мэн Рея из Губки Боба. Вслух я этого не произношу.

– Это мой персонаж, Грейсон.

– Грейсон? У этого имени есть какое-то значение?

– Я назвал его в честь героя комиксов, Дика Грейсона. – Я фыркаю, и он пихает меня в плечо. – Как по-взрослому. А в сороковых, вообще-то, многих так звали, потому что не знали, что когда-нибудь ты над ними посмеешься. Так или иначе, другие персонажи у меня тоже есть, но у Грейсона больше очков опыта, так что я использую его для более опасных заданий.

Мои глаза становятся все круглее и круглее.

– Ты кто такой?

Он криво усмехается, и я отвечаю на улыбку.

– Компьютерный фанат.

Похоже, я неравнодушна к компьютерным фанатам.

– Покажи мне, как играть?

– Ты серьезно? – У него загораются глаза.

– Если ты не против. Я пойму, если нет, – а потом добавляю, поражаясь собственному взрослому поведению: – Если тебе нужно личное пространство, личное занятие, я понимаю.

– Нет, я был бы очень рад, если бы ты стала играть со мной!

И я вижу, что это искренне. Он действительно сбегал в компьютер от реальности, секрета тут нет, но он зовет меня сбежать вместе с ним.

– Тогда я хочу персонажа с фиолетовыми волосами, тремя грудями и шлемом викинга.

– Сделаем, – широко улыбается он, садится на мое место, а меня усаживает себе на колени. Начинает стучать по клавиатуре, оказавшись в своей стихии, но в то же время внимательно наблюдая за моей реакцией, отношением. Эта его часть мне незнакома, но почему-то она настолько… николасовская.

– Почему ты мне об этом не рассказывал?

Он дергает плечом.

– Думал, ты надо мной посмеешься.

– Я бы не стала. – Внутри у меня все обрывается. – Если бы ты показал мне, чем занимаешься, я бы присоединилась. И тоже бы уже была на девяносто первом уровне.

– Мы тебя быстро на него выведем. Готовься к бессонной ночи, Наоми. Эта игра серьезно затягивает, ты даже не представляешь. Я завтра приду с работы, и ты будешь уже уровне на двадцатом, гарантирую. Предстоит куча дел, и еще и квесты. Можешь бродить по деревням, отвлекаться на миллионы мини-заданий, набирать очки. Тут невероятное количество деталей, целая сложная вселенная. Поэтому так и сложно найти пророчество – много отвлекающих факторов.

Он отдает мне мышку и моего нового персонажа, и за первые же пять минут я падаю сквозь портал и случайно нахожу сияющий трезубец, отчего Николас охает так громко, что я пугаюсь, воображая, что сделала что-то не так. Он объясняет, что трезубцы – редкий артефакт, и если проткнуть им мифическое существо, вся его сила перейдет к тебе. Он умоляет меня убить дракона, но я радостно обхожу его и вместо этого тыкаю в крошечных грибных человечков и получаю способность прыгать так высоко, будто хожу по Луне. Десять минут спустя Николас уже вне себя и пытается подкупить меня поездкой в парфюмерный магазин, если я отдам ему трезубец на полчаса. Но я наклоняюсь к клавиатуре, чуть ли не прижимая ее к себе, и прыгаю в горячий источник.

Точно так же я пропускаю полубога, который может удваивать сокровища, и гоняюсь за гномами. Гномы – это же просто прелесть! Кому нужны эти сокровища, когда можно заполучить маленький голубой колпачок. У меня к этой игре просто талант, и я ничуть не удивлена. Николас стонет, карикатурно проводя рукой по лицу.

Он что-то случайно нажимает, и окошко свертывается, оставляя его рабочий стол. Пока он не успел открыть игру снова, я кричу:

– Стой! – И указываю на текстовый документ Microsoft Word, озаглавленный «Дорогая Дебора».

Вопросительно поднимаю бровь.

– О. Эм… – Он краснеет.

– Все в порядке. Ты не обязан рассказывать.

– Нет, можешь посмотреть. Это немного… инфантильно. А может, и развлечешься. Не знаю.

Внутри серия коротких писем для колонки Деборы в «Бофор Газетт». Каждое он подписывает как «Рассерженный из Висконсина», «Сытый по горло сын». Одно из них, как вижу, по ошибке адресовано не Деборе Роуз, а Деборе Уайнер.

– Это ее девичья фамилия, – объясняет он, прикусив палец, чтобы улыбка от уха до уха не переросла в хохот. – Решил, что опечатка будет забавной. Помогает избавиться от раздражения и немного ей насолить – пока что она не догадалась, что автор – я.

– Господи! – Я прижимаю руку к груди. – Как ты мог дать мне доступ к кодам от ядерного оружия?

«Дорогая Дебора, моя мать не признает личные границы. Мне уже тридцать. Как сказать ей перерезать пуповину и перестать звонить мне двадцать раз на день?»

«Дорогая Дебора, моя мать очень властная и оказывает сильное моральное давление на мою невесту. Она вмешивается в наши дела решительнее сборщика мусора, но стоит мне высказать ей это в лицо, она будто ничего не понимает. Что мне делать, чтобы донести свою точку зрения? Изложить в письменном виде?»

«Дорогая Дебора, я хочу сделать своей девушке предложение, но, боюсь, моя настырная мама может попытаться перехватить контроль. Надеюсь, она поймет, что это неприлично, и, уверен, вы согласитесь».

– И в газете когда-нибудь их публиковали? – спрашиваю я.

– Они приняли шесть из семи, что я послал.

– И твоя мама ни о чем не догадалась?

Он медленно качает головой с невеселой усмешкой.

– Не-а. В ответах – полный когнитивный диссонанс. Сказала мне просто мягко сообщить маме, что я не хочу, чтобы она вмешивалась в свадебные приготовления, и тогда вышеупомянутая мама должна сказать «хорошо» и отступить. Ты бы видела мое лицо. Я пишу эти письма, чтобы выплеснуть эмоции, когда мне действительно обидно, но от ее ответов только хочется побиться головой об стену.

– Николас, ничего лучше я в жизни не видела. Можешь в качестве рождественского подарка мне написать ей туда и сказать, что твой отец ездил по борделям?

Он смеется, рефлекторно прижав меня к себе.

– О, да. Обязательно сделаю.

Перечитав его письма, каждый раз находя новый повод для веселья, мы возвращаемся к игре, и он продолжает меня с ней знакомить. Меня легонько подкидывает на его коленях, потому что он безотчетно постукивает ногами и крепче обхватывает меня за талию. Поглощенный рассказом, язык своего тела он не замечает. Дает мне подсказки, рассуждает о принципах игры, и я уже очень, очень давно не видела его таким оживленным. Ему действительно это нравится. Нравится знакомить меня с игрой, которая приносит ему столько радости.

Я улыбаюсь про себя и ловлю каждое слово. Взглянув на часы, мы обнаруживаем, что уже два тридцать ночи, и меня поражает осознание, что мы с моим женихом снова становимся друзьями.

Глава семнадцатая

В пятницу Николасу нужно ехать в «Проснись и улыбнись» – он единственный, кто сегодня работает, потому что совершил самый типичный для себя поступок и предложил подменить всех коллег, чтобы они могли съездить к родным на выходные. (Я так и слышу, как он думает в направлении пустого стула Стейси: «Как тебе такой прыжок выше головы!») Все это время я дразню его злорадными сообщениями о сокровищах, которые обнаружила в игре по чистой случайности и которые он, как я вижу в его аккаунте, никогда не находил, несмотря на миллионы проведенных здесь часов. Он в ответ шлет мне картинки со взрывающимися головами и в пять часов, уже не выдержав, сбегает с работы пораньше. Стоит ему подъехать и вылезти из машины, как я выпрыгиваю на него из-за огромной кучи листьев, которую как раз собрала, и он так сильно пугается, что падает во вторую. Потом гоняется за мной по всему холму, и без соседей вокруг я кричу так громко, как хочу, пока не опускаются сумерки.

Мы все в грязи и листьях, беззубиковый галстук Николаса безнадежно испорчен. Он с грустью его рассматривает, но я, легонько дернув за получившуюся тряпочку, обещаю:

– Купим тебе новый. «Как приручить дракона 2: продолжение галстука».

Он улыбается мне, и в груди все замирает. Наклоняется ближе, но на нас падает луч холодного белого света, и мы отпрыгиваем друг от друга. Это фары машины, едущей по подъездной дорожке.

Машины Деборы.

Вот и повеселились.

– Что она здесь делает? – шиплю я, отступая в тень дома. Со все нарастающей паникой смотрю на Николаса: – Ты ее пригласил? У меня не было времени убраться. В раковине гора тарелок, и твоя мама просто… ох.

– Нет, я ее не приглашал, – напряженно отвечает он.

Машина останавливается, двигатель выключается, и обе двери открываются вверх, точно крылья коршуна.

Ну, если еще и Гарольда привезли в качестве подкрепления, вот-вот что-то случится. Дебора просачивается наружу с водительского сиденья. Стройный силуэт останавливается, оценивающе оглядывая дом, и даже в темноте я вижу искажающую черты хмурую гримасу. Сейчас она скажет Николасу, что ему нужно переехать. «Недопустимо для моего сына. Недопустимо для внуков».

– Пойдем, – торопливо шепчет Николас, хватая меня за руку, и бросается к черному ходу. – Нельзя пустить их внутрь.

– Нельзя?

– Ни за что. – Меня поражает, с какой яростью он это произносит. Но я понимаю. Может, логика здесь и хромает, но если позволить Деборе и Гарольду ступить на порог, омрачая своим присутствием все вокруг, наш хрупкий мир растворится как дым. Они осквернят его своим пессимизмом и осуждением. А уезжая, заберут с собой всю магию, и мы больше никогда не почувствуем себя здесь как в нашем зачарованном убежище в диком лесу.

Мы забегаем внутрь, как раз когда Дебора начинает стучать в парадную дверь.

– Никки! – Она дергает за ручку и снова стучит, в этот раз громче. Есть ли более раздражающий звук во вселенной? Наверное, поверить не может, что у нас хватает нахальства ее не пускать.

– Никки, ты там? Открой дверь! – Я тут же вспоминаю вампиров, которым необходимо разрешение, чтобы переступить порог, а стоит один раз их впустить, и они уже могут приходить и уходить, когда вздумается. Дебора видит тепло нашей крови инфракрасным зрением прямо сквозь дверь, обнажая острые как бритва клыки, а зрачки расширяются так, что в глазах теперь одна чернота.

Мы с Николасом с опаской смотрим на дверь, но не шевелимся.

– Твоей маме нужно научиться предварительно звонить, – шепчу я.

– Она три раза мне звонила, пока мы были снаружи, – признает он. – Я не ответил.

– Ого-о-о, кого-то ждут проблемы.

Он пихает меня плечом. Я пихаю его в ответ.

– Николас! – Теперь Дебора использует свой «Это Важный Вопрос» голос. – Мы с твоим отцом приехали! Открой дверь. – Гарольд что-то тихо ворчит. Дебора заставила его встать и выйти из машины зазря, а он так долго не стоял уже лет пять.

– Как думаешь, чего ей нужно? – шепчу я Николасу.

– Хочет, чтобы я сказал папе, что ему нельзя есть еду на букву «б».

У меня вырывается смешок, и я поспешно прикрываю рот рукой.

– Нет, она привезла тот десерт, который ты вчера не доел. Скормит тебе остатки торта с ложечки.

Он стоит, замерев, и во всей его позе, в чертах лица заметна эта напряженность, как он изо всех сил пытается притвориться невидимым, почти вслух думая: «Пожалуйста, уходи. Просто оставь меня в покое». И мне хочется разгладить тревожные морщинки, смахнуть с него беспокойство. Дебора даже в маленьких дозах невыносима. А Николас терпит ее нудение и эмоционально выматывающие уничижительные тирады сутками, без остановки, без шанса выдохнуть и прийти в себя.

– Их нет дома, – жалуется Гарольд. – Поехали.

– Машина Никки здесь, и свет горит. Я не уеду, пока он не откроет. Если хочешь, можешь сам сесть за руль. Меня отвезет Никки.

– Почему он вообще поселился в этом захолустье? Как грубо с нашей стороны заставлять его ехать целых десять минут.

Впервые Гарольд сказал нечто, с чем его жена может согласиться:

– Жить здесь просто неприемлемо, – отрывисто заявляет она. (А я говорила!) – Слишком далеко от дома. Не сад, а заросли – нужно позвать ландшафтного дизайнера, чтобы спилил все эти деревья. Никки упоминал пруд. Зачем ему понадобился пруд? Для маленьких детей это опасно. Первым делом завтра позвонишь и вызовешь строителей, пусть поставят забор. А ты видел эти покосившиеся ставни? Их тоже нужно убрать. О чем он только думал? Наверное, позволил Наоми принять решение. Неудивительно, что он не приглашал нас, – ему стыдно.

Когда начинает казаться, что Дебора не уедет никогда, Николас вздыхает и делает шаг к двери. Я не могу позволить ему сдаться. Он успешно игнорировал свою мать уже больше пятнадцати минут, и мне хочется продлить момент.

– Пойдем. – Я беру его за руку и бегом тащу за собой по лестнице.

– Что мы делаем?

Веду его в пустую спальню наверху и открываю окно, как раз выходящее на сад перед домом. Дебора с Гарольдом слышат стон древней оконной рамы и, задрав головы, глазеют на нас.

– Как делишки? – кричу я.

Рядом Николас плюхается на пол, как мешок с картошкой, и я с большим трудом удерживаюсь от смеха.

– Ты что творишь? – громким шепотом вопрошает он.

– Изображаю «Осторожно, злая собака!», – объясняю я. – Буду лаять на незваных гостей, пока не уйдут.

Гарольд озадаченно прищуривается сослепу.

– Это кто? – указывает он на меня.

– Наоми, идиот, – рявкает его жена, а он только в затылке чешет. Его замешательство вполне объяснимо. Разговаривая со мной, Гарольд предпочитает обращаться исключительно к моей груди, а благодаря этому чудесному окошку ему видно только голову и шею, что весьма затрудняет процесс идентификации.

– Где Никки? – кричит Дебора, сложив руки рупором.

Я тоже складываю руки у рта и отвечаю:

– Николас сейчас недоступен, но можете оставить ему сообщение! – Работа сторожевой собаки похожа на секретарскую больше, чем можно подумать.

– Но где он? – требует она.

– Занят! – Боже, дамочка. Намеков не понимаете?

Она упирает руки в боки.

– Не хочешь пустить меня в дом?

Я снова думаю о вампирах и вздрагиваю.

– Боюсь, что нет!

С пола доносится что-то похожее на рыдание, я обеспокоенно смотрю вниз, и – чудеса! – Николас смеется. Это придает мне храбрости продолжить:

– Не могу сказать, что Николас делает, потому что это, кстати, секрет. Зловещий секрет. Уезжайте. Пока можете.

– Я не уеду, пока не увижу сына! – Она медлит, а потом с растущим подозрением спрашивает: – Ты что с ним сделала?

– С Николасом? – вопросительно уточняю я. – Да я его уже несколько дней не видела. Так и скажу полиции.

Оглядываюсь проверить реакцию Николаса – вдруг он умер? Вроде нет, лежит в отключке на полу лицом вниз, только вздрагивает иногда от тихого смеха. Поверить не могу, что он позволяет мне так говорить с его матерью, но после ее вчерашних заявлений у меня нет ни малейших угрызений совести. Я сорвалась с цепи и могу зайти так далеко, пока он не остановит.

– Его здесь нет. НЛО только что взлетел, если побежите, может, успеете догнать.

Мне кажется, что Гарольд на это произносит:

– Я не побегу, даже если его в самом деле инопланетяне забрали. – Он медленно шаркает обратно к машине, но Дебора не двигается.

– Это не смешно. Последний раз тебе говорю – позови моего сына.

Николас садится, раздумывает пару мгновений, а затем вопит:

– Меня нет дома!

– Никки! – кричит Дебора, сжав руки. Он жив! – Никки, это ты?

Он высовывается из окна рядом со мной.

– Нет! Вы ошиблись адресом!

– Никки, я серьезно. Впусти меня!

– Никки исчез навсегда. Его съел динозавр.

– Что, прости?

– Его забрали эльфы!

– Николас Бенджамин Роуз. Я теряю терпение и вовсе не нахожу это смешным. Здесь ужасно холодно, и я приехала поговорить с вами как со взрослыми. Считаю до трех, или…

– Он вознесся на небеса!

– Не смей так со мной говорить! Я твоя МАТЬ!

Николас никогда прежде не перебивал ее и теперь отрывается по полной.

– Его никогда и не существовало. Все это время это был… Шайa Лабаф! Играл по системе Станиславского!

Дебора стоит в тени, но ее сжатые кулаки и выпяченный подбородок мне видны хорошо. Когда она снова говорит, раздается такой гортанный рев, что сам Люцифер бы заперся в доме.

– Нико…

– Я сбросил его с поезда, и сейчас он где-то в овраге, очень занят собственной смертью. Так что тебе нечего здесь делать, уходи и исчезни! – Растопырив пальцы, он выбрасывает руку вперед, будто читая заклинание. – Я изгоняю тебя!

Кажется, он немного не в себе, потому что его счастливый смех заглушает даже пронзительные вопли Деборы. Она просто в бешенстве. Николас забыл обо всех тревогах и беспокойствах, и это восхитительно. Самое прекрасное воплощение детского поведения, которое я когда-либо видела.

– Да, скажи ей, – подначиваю я. Мне нравится видеть, как он храбро пытается вести себя с ней так, как она заслужила. – Ты прогоняешь призрака Деборы прочь.

– Изыди, призрак! – во все горло кричит он, и я просто теряю контроль. Не могу дышать. Да и Николас тоже, который после своего изгоняющего заклинания уже даже смеяться не может, а только хватает ртом воздух, и мы оба вытираем слезы.

– Посмотри, что ты натворила! – верещит Дебора, тряся пальцем в мою сторону. – Развратила моего милого мальчика! Я знала, что это ты во всем виновата!

Я изображаю поклон.

Заклинание срабатывает на ура. Дебора сдается и, сев в машину, хлопает дверью. Автомобиль уносится в ночь, зловеще взвизгнув шинами, – вероятно, именно такие или похожие звуки сейчас раздаются в паре сантиметров от лица Гарольда.

Я смахиваю слезы с ресниц и хлопаю его по ладони.

– Ну ты даешь!

– Знаю! – На губах у него по-прежнему слегка сумасшедшая улыбка, и он все еще пытается отдышаться.

«Слетевший с катушек» – мой новый любимый облик Николаса. Я вспоминаю тот разговор в машине после моей неудавшейся поездки и побега с места преступления на светофоре в Бофоре, как он сказал, что шутить над его родителями может быть весело, если он тоже участвует в шутке. Он тогда действительно говорил искренне.

Скольжу рукой по его щеке, повторяя пальцем очертания улыбки.

– Я тобой горжусь. Хотелось бы увидеть лицо твоей мамы.

– Она меня убьет. – Улыбка застывает на губах, когда он осознает, что только что произошло. – Боже, она же меня в прямом смысле убьет. – Он наклоняется, обхватив колени руками, вдыхая носом и выдыхая ртом, точно женщина в палате рожениц. Я хлопаю его по спине, и у него вырывается какое-то странное трубное всхлипывание.

– Я что, правда так сказал? Маме? Мы можем сбежать на необитаемый остров?

– Мне нравятся острова. Поехали. Будем дни напролет есть кокосовые пироги.

– Не могу поверить, что я это сделал. – Еще трубные всхлипы. – Меня немного занесло, да?

– Пусть тебя каждый день заносит. – Меня неожиданно посещает вдохновение, и я стучу по подоконнику. – Слушай, а можешь спуститься и встать туда, где твоя мама стояла? На секундочку? Хочу кое-что проверить.

Он вопросительно изгибает бровь, но не спорит. Пока он спускается вниз, я пулей бросаюсь в свою спальню и выуживаю из-под кровати пакет с воздушными шариками, которые купила еще во время наших боевых действий. Мчусь в ванну, наполняю один водой и возвращаюсь к окну.

– Ну вот я здесь, – сообщает он, слова вылетают облачком пара. – Что ты хотела проверить?

– Это, – говорю я, бросая бомбочку. Падает она не ему на голову, как я хотела, а прямо у ног, забрызгав ботинки.

Николас отскакивает, взмахнув руками, и удивленно смотрит на мокрые пятна на брюках. По спине пробегают мурашки. Медленно, очень медленно он поднимает голову и почти что рычит:

– На твоем месте я бы побежал.

И я срываюсь с места с радостным визгом.

За выходной я окончательно привыкаю к дружеским отношениям с Николасом. Он учит меня водить Франкенмобиль, хотя сначала я, памятуя о прошлом разе и нервничая, сопротивляюсь. Но осваиваюсь довольно быстро и везу нас в Бофор, за каноэ, которое мы привязываем к багажнику машины. Мы также покупаем три весла и плывем спасать его первую своенравную покупку. Субботу проводим на пруду, разбивая веслами куски льда и врезаясь друг в друга, как на автодроме. А вечером сидим рядышком на диване в малой гостиной, любуемся падающим снегом и пьем горячий шоколад. Он играет в Nightjar с моего аккаунта, то есть воображает себя богом с моим трезубцем и время от времени восклицает: «Наоми, только посмотри! Я единорог! Посмотри, Наоми, у меня рог!», пока я читаю фанфики по сериалу «Ривердейл», и все так уютно, привычно и почти до боли идеально. И мне становится грустно, что все хорошее в нашей истории подходит к концу.

Злой поворот судьбы: я уже не хочу, чтобы это заканчивалось. Больше не хочу. Да, мы учимся, как осторожнее обращаться с чувствами друг друга и выбирать с умом, но на помолвленную пару тем не менее не похожи.

Когда наступает понедельник, все, чего мне хочется, – это собрать все свои ошибки и провалы и замести их под коврик, но я заставляю себя делиться тем, чем не особенно горжусь. Заставляю себя сказать:

– День был ужасный. Полчаса я заполняла онлайн-анкету, и только на последней странице говорилось, что они ищут человека с пятилетним опытом работы в пищевой промышленности.

– А что за место?

– Помощник управляющего. У них была только одна вакансия.

Он смотрит вниз, на коврик, снимая ботинки, и я задаюсь вопросом, думает ли он сейчас о кафе «Съеденный заживо». Мистеру и миссис Ховард даже в голову бы не пришло устраивать мне собеседование; скажи я, что могу переехать в Тенмут, они бы взяли меня в ту же секунду.

– Мне так жаль. Требовать минимум пять лет опыта глупо. Вводя такие ограничения, они упускают столько талантливых ребят. Так что это их потеря и упущение. – От такой поддержки у меня даже слезы на глаза наворачиваются. – Если тебя это немного обрадует, я заезжал в супермаркет, увидел рядом пару объявлений на доске. – Он передает мне бумажки. Это местные магазинчики, которые я вижу только из окна машины, никогда не останавливаясь что-то купить. Парковка перед ними всегда пустая. Они из тех мест, которые, как считает Николас, обречены на провал, потому что не могут соревноваться с крупными сетями магазинов, но он все равно нашел время, посмотрел и привез их мне.

Я уже направляюсь к кушетке, собираясь сбежать в телевизор и смотреть шоу, пока глаза сами не закроются, но он берет меня за руку.

– Ты чего?

– Собираюсь готовить ужин. Ты со мной?

Я озадаченно поднимаю брови.

– Конечно.

Он слегка улыбается, и я, улыбнувшись в ответ, не отнимаю руку, а, наоборот, переплетаю свои пальцы с его. В каком мире я оказалась, что теперь мы с Николасом держимся за руки, просто переходя из комнаты в комнату? Его пожатие уверенное, надежное, именно так хочется, чтобы держали, ведя через толпу.

– Знаешь, а ты мастер по держанию за руки, – сообщаю я ему.

– Просто напоминаю тебе, что твой Доктор Коготь никогда бы не смог сделать.

О-о-о, Доктор Коготь. Злодей моей мечты. У него лимузин, красные подтяжки и тако-о-е лицо (по крайней мере, в фильме), что будь у него даже два пиратских крюка вместо рук, все равно бы все у него получилось.

– У него еще вторая рука осталась.

– Тише. Я победил.

– Да, Николас, ты гораздо лучше персонажа из историй про инспектора Гаджета.

Николас поднимает подбородок, успокоенный. В кухне он включает гирлянду, тянущуюся по периметру потолка, и обстановка становится веселее. Потом он находит радио через приложение, и уже под музыку роется в шкафчике.

– Где же… а, вот.

Крутит сковородку в руках и подмигивает мне.

– Что мы готовим?

– Блинчики с пеканом.

Уже почти время ужина, за окном совсем стемнело. Если бы не цветные лампочки на потолке, раскрашивающие наши отражения в стекле, можно было бы разглядеть звезды над лесом. Из телефона раздается знакомая музыка. Generationals. Наша группа. Играет песня Turning the Screw, которую я давно не включала, потому что она напоминала мне обо всем замечательном, что исчезло из наших отношений. Мы вообще давно не слушали их вместе. Интересно, нравилась ли ему эта песня раньше, добавил ли он ее в свой плей-лист? Стоит представить, как он один слушает нашу любимую группу, и сердце сжимается.

– Наоми.

Голос мягкий, бархатный. Можно не гадать, случайно ли он выбрал эту музыку или нет, потому что его ставший более низким голос сам по себе ответ. Вижу, как на скулах появляются желваки. Чувствую, как каждая его клеточка трепещет.

Он бросает на меня взгляд искоса, и желудок сводит.

– Иди сюда, – зовет он, протягивая руку.

Подхожу так медленно, что он смеется. Какой удивительно ласковый звук, не верится, что он обращен ко мне; и этот изгиб губ, и огонь в глазах – но не страстный, а тоже какой-то мягкий. Касаюсь его руки и понимаю, что никогда прежде телесный контакт не ощущался столь явно. Все чувства обострены, воспринимают каждую деталь, его запах, кожу, тепло его тела. Вся комната заполнена им.

Дышать становится тяжело.

Второй рукой, пальцы которой не переплетены с моими, он обнимает меня за талию. Макушкой я достаю ему как раз до подбородка: идеальное совпадение, и тем сложнее противиться искушению прислониться к его груди. Никогда не думала, что мы из тех, кто танцует на кухне посреди дремучего леса, но, похоже, мы именно такая пара. Два месяца назад на что-то подобное мы бы пошли только при зрителях. Устроили бы представление.

Пусть этот танец не заканчивается. Николас не дает мне спрятать лицо у него на плече, при каждой попытке легонько отстраняя. Приподнимает мою голову за подбородок, смотрит так, будто видит душу. Глаза у него сейчас голубее нашего озера и светятся счастьем. И я понимаю, что целую вечность не видела его действительно счастливым. Не замечала его несчастья, зациклившись на собственном, и обманывала себя, думая, что все это время он был доволен. Как самонадеянно полагать, что он был доволен мной, когда я настолько очевидно была недовольна им.

Наше прошлое – цепочка мелькающих в голове бессвязных воспоминаний. Все золотистые, приятные, легкие точно облачко воспоминания потемнели, позволив горьким, отравленным ядом мыслям занять их место. Но когда Николас смотрит на меня вот так, некоторые из тех хороших воспоминаний возвращаются. Эта ласка, когда его ладонь скользит по моей щеке, а пальцы зарываются в волосы, будто прижигает раны на сердце, до сих пор остававшиеся открытыми.

Николас занимает все мое внимание. Никогда это ощущение не забуду: умиротворение, уют, которых я нигде не могла найти. То, как стучит сердце, так громко, что он тоже наверняка слышит. Как от его близости подгибаются колени, а прикосновение к коже вызывает фонтанчик искр. То, что он знает меня лучше кого-либо на свете, а ведь я ничего для этого не делала.

Я пыталась держать его на безопасном расстоянии, показывать только достойную часть меня, и ничего хорошего нам это не принесло. Невольно позволив ему увидеть и неприглядную сторону, я рассчитывала, что он сбежит, но Николас вместо этого обнял меня вместе со всем уродством и не отпустил.

Мы лежим на полу, Николас спит.

Уложив на пол покрывало с пальмовыми листьями, мы устроили пикник в гостиной. И я все вожу пальцами по ткани, вспоминая, как это было – спать под ним, рядом с Николасом. Как он прижимал меня к себе, гладя по волосам. От возникающих в голове картинок щемит сердце так, что на глаза наворачиваются слезы, но остановиться я не могу. Шлюзы уже открыты.

У камина тепло и удобно, будить Николаса не хочется. Какое чудесное ощущение нормальности, когда лежишь рядом. Ведь большинство пар, особенно помолвленные, так и делают. Но не мы.

Мы с Николасом не касаемся друг друга. Он лежит на спине, закинув руку за голову, на лбу собрались едва заметные морщинки, и мне хочется их разгладить, что я и делаю. Что сейчас между нами? Мне можно невинно касаться его, в качестве ласки. Утешения. Заботы. Отдавая. Брать сейчас нельзя. Жадности здесь места нет. Неверный поспешный шаг может убить нас обоих.

Поднимаю руку и смотрю на кольцо: бриллиант поблескивает гранями. Мой жених лежит рядом, а я не могу прикоснуться, устроить голову у него на плече. Насколько это нелепо?

Да, я не касаюсь его, но думаю об этом. Что ткань рубашки на ощупь мягкая и едва различимо пахнет одеколоном, когда он двигается. От него исходит ободряющая уверенность. Спокойная сила. Надежность. Тепло, как от ярких углей в камине. Он как горячие объятия в холодную звездную ночь, когда дыхание вылетает облачками пара. Как добротный старинный дом в лесу и клетчатая зимняя шапка.

Николас Бенджамин Роуз – хороший человек до мозга костей, и это правда, хоть мы с ним и были невыносимы.

Мне кажется, прикосновение к нему – то же ощущение, как когда тебе приносят цветочек из сарая и ставят в сине-зеленом стакане прямо перед тобой, у тарелки. Как тянущийся дымок и запах голубой ели. Как лунный свет, подсвечивающий облака. Как сосна, мой новый любимый запах. Он точно солнечный лучик, падающий на ковер сквозь щелку в занавесках, теплый, неспешный, как полуденный поцелуй. Как переплетенные в дреме тела на узком диване.

Он как морозный осенний запах, как ледяная сталь лопаты, перевернутой вверх тормашками, по которой ты проводишь пальцем, проходя мимо покосившегося сарая. Он в этих деревьях. В пруду.

Я представляю, как он плавает там летом, как блестит на солнце влажная кожа. Как он прыгает в воду со старого пирса. Как двигаются мускулы на его спине при каждом движении.

Когда-нибудь для какой-то другой женщины он будет ощущаться как яркий свет, проникающий сквозь отдернутые занавески верхнего окна, как кружащиеся вихри пылинок в солнечной комнате. Как обручальное кольцо из полоски серебра, единственное незагорелое место на его руке. Он будто два дерева, растущие вместе, переплетающиеся ветвями в объятии.

Мне бы хотелось прочитать его мысли, узнать, что он думает обо мне. Но спрашивать я не хочу, потому что вдруг он скажет, что последних недель недостаточно? Вдруг решит, что нас уже нельзя спасти? Так считала и я, но уже не так уверена. Хочется надеяться, что он здесь, со мной, потому, что хочет, а не потому, что, взвесив все неудобства при расставании, решил, что так проще. Он мог бы быть где угодно и с кем угодно, но ведь он здесь, со мной. Это должно что-то значить.

Я смотрю на мужчину рядом и думаю о бумажном браслетике, который он прячет в тумбочке.

У нас остались раны, я почти наяву вижу их, словно следы от кинжала: расстояние, которому мы позволили разъединить нас, разрушив то, что должно было стать самым счастливым годом в нашей жизни. Кольцо на пальце такое огромное, что я чувствую себя обманщицей. Как бы смешно это ни звучало, в моем воображении этот бриллиант означал: «Вот ТАК я тебя люблю!», но как он мог любить меня «ТАК», если мы до сих пор не знаем друг друга до конца? Если мы до этого никогда не ссорились и не жили вместе, и все шло так гладко. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Он видел, как я снимала его пару раз. Я говорила, что бриллиант слишком броский, но в действительности мне в голову не приходило, что ему это важно, потому что мне самой было все равно. Но, готова поспорить, для него это имело значение. И он ненавидел, когда я снимала его кольцо.

Снова подношу камень к лицу, поворачивая направо и налево, ловя отблески огня, и вижу то же, что видел он, когда выбирал его. Вижу свою руку его глазами, не своими. Как на ней будет посверкивать обещанием тонкий ободок. Интересно, как ощущает меня он. Какие воспоминания и вероятности приходят ему в голову, когда он хочет прикоснуться ко мне, но чувствует, что больше не имеет права.

Впервые за все время я разглядываю кольцо, и оно изумительно. Именно такое Николас и мог выбрать. Никогда не прощу себя за те случаи, когда снимала его.

Николас лежит у камина. Весь светится, будто в золотистых искорках. Он удивительный человек, необыкновенный, и мне будет так жаль, если придется кольцо ему вернуть.

Глава восемнадцатая

Уже начало декабря, а мы с Николасом каким-то чудом по-прежнему ладим друг с другом. Доверять тяжело, но все причины держаться на расстоянии и обижаться рассыпались в пыль от того, с каким вниманием Николас стал ко мне относиться. Он ставит меня на первое место. Все это время он обращался со мной по-доброму, поддерживал. Защищал перед Деборой на День благодарения, а следующим вечером в прямом смысле прогнал ее от нашего дома.

До сих пор не могу поверить, что он так сделал.

Когда я это наконец осознаю, Николас уже не кажется мне противником или препятствием на пути к счастью. Он часть этого пути. Хоть это и неразумно, но мне немного нравится делать вид, что все будет хорошо. И под влиянием этого чувства я совершаю очень пугающую вещь.

Создаю новый защищенный паролем документ и записываю идеи знаков внимания и привязанности. Если это не случайное совпадение и если все-таки все сложится, а это очень большое «если», мне нужно будет чем-то маленьким, но значительным всегда показывать Николасу, как он дорог и важен для меня. Самое необходимое и сложное я пишу сначала, чтобы не забыть: «Продолжай, даже если не получаешь очевидный и быстрый ответ». Нужно дарить, не ожидая ничего в ответ, иначе все без толку и ничего не значит. Надеюсь, пытаться буду не только я.

Как-то утром, когда Николас выходит из душа, я рисую сердечко на зеркале в ванной. Он заходит обратно почистить зубы, а потом я обнаруживаю на зеркале второе сердечко, соединенное с моим.

Конечно, все начинается с малого, но меньше, кажется, некуда.

Кладу ему записку в ланч-бокс:

«Надеюсь, у тебя все хорошо, и день проходит неплохо. Думаю о тебе».

По размышлении я ругаю себя, потому что мы уже сто лет не вели себя друг с другом как-то преувеличенно романтично, и теперь самый простой жест кажется слащавым. У нас сентиментальная засуха. Мы как идиоты не могли понять, о чем никогда не попросит другой.

В полдень мне приходит сообщение:

«Спасибо за записку. Я тоже о тебе думаю».

А когда он приходит домой, у него для меня подарок: такая же клетчатая шапка, как у него. Я так часто брала ее, что он решил купить мне свою. Она цвета шампанского, мягкая, точно гусиный пух. Целую его в щеку, и она тут же стремительно розовеет.

Похоже, я на правильном пути, поэтому на следующий день подкладываю ему другую записку:

«С добрым утром! Ты просто потрясающе готовишь блины и всегда выглядишь и пахнешь замечательно. Спасибо, что поддерживаешь меня. Желаю отлично поработать! Все зубы рассчитывают на тебя».

Это чистая правда, поэтому вместо нервов у меня теперь трясущееся от волнения и неловкости желе. Как я надеюсь, что он не сочтет это заигрыванием. Также оставляю на его водительском сиденье пачку «Скиттлз», в чем я уверена больше (если нужен подарок «просто так», это точное попадание) и знаю, что, пока он доедет до «Проснись и улыбнись», ни конфетки не останется.

Время подходит к полудню, я уже на сто процентов уверена, что записка звучит как заигрывание, и хочу рухнуть лицом в сугроб. У него обеденный перерыв, так что он точно нашел ее. Когда приходит сообщение, я уже сгрызла все ногти. В СМС – фотография кусочка бумаги, той самой, на которой я написала записку: он перевернул ее и нарисовал человечка с какими-то каракулями на щеках. У нарисованного Николаса широкая улыбка, и в разные стороны расходятся волнистые линии, которые он объясняет подписанной стрелочкой: «Моя мило-вкусно-пахнущесть». У груди нарисовано крошечное сердечко.

На следующее утро я пишу:

«Я люблю наш дом».

Может, это и не что-то грандиозное, но важное для меня. Этими четырьмя словами я признаю правильным его решение купить именно этот дом, и называю не «его», а «нашим» домом. Судя по всему, проверяет он свою коробочку на час раньше, потому что в одиннадцать утра мне приходит ответ:

«А мне нравится жить в нашем доме с тобой. Загляни под подушку».

Бегу наверх и скидываю подушки с кровати. Он спрятал записку для меня! Сердце вспыхивает от радости, точно новогодняя елка, и я забираюсь на кровать, чтобы впитать в себя каждую буковку его короткого сообщения. Николас написал мне записку и еще постарался незаметно прокрасться наверх и спрятать ее у меня под подушкой! Все эти действия вызывают отклик в душе.

«С добрым утром! У тебя отличный вкус, ты прекрасно выбираешь музыку (и мужчин). Я так рад, что мы остались в Моррисе. Я в тебя верю! Ты добьешься всего, к чему стремишься, и я знаю, что ты обязательно исполнишь свои мечты. Ты всегда будешь самым прекрасным человеком, которого я знаю».

От улыбки болят щеки. Падаю на кровать и с визгом дергаю ногами в воздухе. Не сомневаюсь, что наблюдающие из уголков привидения считают меня ненормальной, но мне все равно. Прячу записку обратно под подушку и выбегаю в сад, носясь кругами от бурлящей энергии.

Прекрасна! Он считает меня прекрасной! И он в меня верит. «Или говорит, что верит», – добавляет чертенок на моем плече, но я стряхиваю его. Ничто не помешает моему счастью.

Я уже забыла, каково это – чувствовать себя живой. Цвета ярче, смелее. Звуки громче. Обдумывая, как поблагодарить Николаса за заботу, решаю послать ему на работу цветы. Насколько я знаю, никто ему никогда цветов не дарил. Для него это что-то непрактичное и, возможно, напоминающее об обязанности посылать цветы матери, и мне хочется это изменить. Звоню местному флористу, но ничего из предложенного особенно не вдохновляет, так что я спрашиваю, может ли она собрать композицию целиком из мирта. Обычно его используют в качестве дополнительной зелени в букетах, сам по себе он слишком простой и внимания не привлекает, но в мире игры Nightjar персонажи, собирая мирт, получают жизненные силы. Мне кажется, это должно немного поднять ему настроение.

Машина Николаса сворачивает на подъездную дорожку, и я бегу навстречу. Сейчас шесть с небольшим, значит, он никуда больше после работы не заезжал. Он уже вышел и закрывает дверь, а услышав меня, оборачивается и тут же расплывается в улыбке, глаза блестят, точно в отблесках камина. Порхающие у меня в животе бабочки грозят вырваться и разлететься. В руках у него мой букет из мирта.

– Привет, – улыбаясь, он легонько толкает меня под руку.

– Привет. – Забираю у него коробку из-под ланча. (Смотрите, я тоже могу быть внимательной!)

– Спасибо за бонус жизненной энергии. Очень пригодился, когда трехлетний пациент укусил меня за палец. – Он показывает мне отпечаток крошечных зубов на кончике указательного пальца.

– Надеюсь, ты укусил его в ответ.

– Ее мама не отворачивалась так надолго, мне бы это с рук не сошло.

Выглядел ли Николас когда-либо таким счастливым? Нет. Просто безобразие, что все это время я соглашалась на что-то кроме вот такой обращенной ко мне улыбки.

Мне кажется, ему хочется прикоснуться ко мне, как прежде, поцеловать. Но он сдерживается. Наклоняется, прижимаясь к моему лбу своим.

– Ты забавная. – У него вырывается смешок, потом он отстраняется и щелкает меня по носу. Мы идем к дому, и, если я не ошибаюсь, в нем ощущается какая-то новая бодрость.

Вечер мы проводим за украшением елки, а еще делаем гирлянду из попкорна. Он нанизывает кукурузинки на нитку и дарит мне получившееся ожерелье, так что я делаю ему такое же, а потом мы по очереди бросаем друг другу воздушные кусочки, пытаясь попасть в рот. Я как раз удивляюсь, что каждый день оказывается лучше предыдущего, и тут он, проверив телефон, резко мрачнеет.

– Что там?

– Сообщение от мамы.

Я давлюсь рвущимися с языка малоприятными выражениями. Вот уже несколько дней, как Дебора не звонит и не пишет. Когда Николас отправил ей СМС, прощупать почву, ответ пришел обозленный настолько и одновременно полный жалости к себе, как и можно было ожидать.

– И что пишет?

– Уф. – Он поднимает на меня извиняющийся взгляд, и у меня скручивает желудок. – Я и забыл, что согласился. Сказал «да» несколько недель назад, а они настроили кучу планов, иначе я бы постарался увильнуть.

– Увильнуть от чего? На что ты согласился? – Смешно, но в голове возникает фраза «брак по расчету», и я уже готова скрестить оружие с безликой незнакомкой в вуали. Кольцо у меня! Я первым его увидела!

– На поездку в Кохассет, в Миннесоте. Лет пятнадцать назад, когда папа еще вращался в тех кругах, он вложил деньги в новую компанию друга, пивоварню, а после удачного запуска стал его партнером по бизнесу. Раз в год он приезжает все осмотреть, они обсуждают цифры и планы по развитию компании. А в этом году…

Он запускает руку в волосы.

– В общем, папа сказал, что ему уже все равно, что случится с компанией, он устал от долгих поездок и просто хочет остаться дома. Мама боится упустить потенциальные возможности для инвестиций, поэтому вручила мне гору таблиц и умоляла поехать вместо него.

– О. – Я дергаю за торчащую из ковра ниточку. – И когда встреча?

– Мама написала, что некто Бернард ожидает меня в десять утра в эту субботу.

– В десять? А сколько ехать до Кохассета?

– Не знаю, – сморщившись, отвечает он. – Часов семь? Нужно выехать рано. Они продержат меня там всю субботу, придется переночевать в мотеле и вернуться только утром в воскресенье. – Николас открывает приложение погоды в телефоне. – Ну конечно. Снег, осадки все воскресенье. Понятия не имею, когда доберусь обратно. Наверное, поздно.

– То есть все выходные, – мрачно подытоживаю я.

– Ты могла бы поехать со мной, – загоревшись, предлагает он. – В пивоварне делать особо нечего, но можно будет найти что-нибудь интересное в Кохассете. Включим музыку, накупим кучу вкусностей в дорогу.

Мои мысли уносятся к части про отель, а именно – что будет, окажись мы в одном номере. Он попросит комнату с одной кроватью или двумя? Во мне вспыхивает радостное возбуждение, но я тут же мрачнею, вспомнив.

– У меня собеседование в субботу утром.

– Ах, точно, в лагере для автотуристов.

Я до сих пор не очень представляю, в чем заключаются обязанности. Кабинетов и небольших офисов я стараюсь избегать, а идея бродить по туристическим маршрутам и получать за это деньги оказалась весьма привлекательна. Наш домик в лесу превратил меня в специалиста по экстремальным видам отдыха, я новый Беар Гриллс.

– Ну… – Тяну дальше за ниточку, пока не высвобождаю еще пару сантиметров. Скрыть разочарование не получается.

Николас тоже, кажется, разочарован, но тень улыбки возвращается, а у глаз появляются веселые морщинки:

– Собираешься скучать по мне?

– Вовсе нет, – бормочу я. Но звучит неубедительно даже для меня. Чтобы отвлечься от напавшего на нас уныния, спрашиваю: – Так что, получается, ты будешь решать финансовые вопросы за родителей? Можешь делать за них инвестиции? Я слышала, сейчас собирают деньги на фильм о крысе-пиццайоло, называться будет «Ратажуй». Может, тебе стоит изучить этот вариант.

– Не-е-ет, – смеется он. – Делать что захочу с их деньгами я не могу. Буду в основном слушать и записывать. Потом все передам маме, а она решит, чего хочет.

Я даже не спрашиваю, почему Дебора не может поехать сама. Она родила детей только затем, чтобы под рукой всегда были послушные ее воле миньоны.

– Всего два дня, – мягко обещает он. – Весь дом в твоем распоряжении. Можешь пририсовать длинные закрученные усы всем моим фотографиям и прыгать на кровати голой.

– Звучит как мой обычный день.

Когда-то я именно об этом и мечтала. Дом без Николаса! Я бы радовалась от души. Как же обидно, что теперь буду скучать по его дурацкому прекрасному лицу.

Будильник я ставлю на самый ранний час, чтобы успеть проводить Николаса. Просто безумие, что они назначили встречу на десять утра, зная, что ему придется добираться на машине. Снаружи темно, как в космосе, и слишком холодно для путешествий. Мотор и шины могут не выдержать. Кроме того, он уезжает, как раз когда у меня, похоже, начинается приступ кишечного гриппа. С комком в горле я наблюдаю, как он завязывает шнурки. Рядом уже стоит собранная сумка с вещами и всем необходимым на ночь.

– Мне нехорошо, – бормочу я.

Обернувшись, он поднимает на меня взгляд.

– Что не так?

– Живот болит. Меня сейчас стошнит. И температура. Мне плохо. – Я хожу туда-сюда. Чтобы чем-то занять руки, открываю его сумку и ворошу вещи. Брызгаю немного его одеколона на запястья и тру, а потом подношу к носу и вдыхаю. Тошнота немного отступает. Потом поднимаю глаза, сталкиваюсь с пытливым взглядом Николаса, и сердце пропускает удар.

– Что?

– Ничего. – Голос подрагивает, и он отворачивается, завязывая второй ботинок.

– Подожди! – Он поднялся на ноги, и я почти кричу. – Ты не можешь уехать вот так. Ты еще не позавтракал.

– Слишком рано, я не голоден. Перехвачу что-нибудь по дороге попозже.

– Может, еще кофе? – Делаю шаг в сторону кухни, но он качает головой, похлопав по термосу.

– Я много взял.

Может, ему не нужно пить кофе. Будет на взводе, превысит скорость. Вылетит с моста и шестнадцать раз перевернется в воздухе.

– Вдруг ты заснешь за рулем, я волнуюсь.

– Спать я лег рано, так что сна ни в одном глазу, – посмеиваясь, объясняет он. – Все будет в порядке.

– А вдруг пойдет снег?

– Я не засну, даже если пойдет снег. – Кажется, ему весело.

– Николас, я серьезно, – хмурюсь я. – Мне попалось кое-что о Кохассете, не хотела говорить, чтобы не пугать, но в августе там было три случая угона автомобиля. На заправке подходили какие-то ребята, говорили, «у вас отвалилась крышка бензобака», а когда хозяева автомобиля оборачивались посмотреть, наставляли на них оружие.

Он обхватывает мое лицо ладонями, в его взгляде расплавленный огонь, и смотрит он так, будто любит меня. В мыслях всплывают все те случаи, когда я почти ушла, и это страшно. Все бы пропустила.

– Тогда я не буду заправляться в Кохассете.

Как жалко я выгляжу. Беспомощный новорожденный котенок.

– Ты не можешь оставлять меня одну больной.

Он кладет ладонь мне на лоб, и простой жест кажется таким интимным. Ох, я же спала с этим мужчиной, а интимным кажется одно касание? Я заразна. Николас не может ехать в Кохассет, а то перезаразит всю пивоварню. Он должен остаться на карантине вместе со мной.

– Мне кажется, твоя болезнь называется любовью, – усмехнувшись краешком рта, говорит он. Сердце ухает в пятки. Язык завязывается узла на три, не меньше. Ответ придумать я не могу, так что Николас подходит еще ближе, пока не встает вплотную. – Так и есть. Поверь, симптомы явные.

Губы не слушаются. Пытаюсь что-то выговорить, но вырывается непонятный писк.

Он хмыкает и наклоняется поцеловать меня в висок. Губы замирают возле моего уха, и меня бьет такая дрожь, что он тоже ее ощущает, не сомневаюсь.

– Очень знакомое состояние.

Цепляюсь за подлокотник дивана, чтобы не упасть, когда он отодвинется. Николас отвернулся, плечи мелко подрагивают – готова спорить, изо всех сил сдерживает смех.

После прозвучавшего обвинения я в таком раздрае, что едва могу собраться и попрощаться.

– Удачи на собеседовании, – желает он. – Не сомневаюсь, тебя ждет огромный успех. Я вернусь, красавица, не успеешь оглянуться, – подмигивает он и исчезает на своем грозящем разбиться джипе, с чрезмерным или недостаточным запасом кофеина и заразной болезнью.

Мне надо как-то убить время, и следующие пару часов я крашу входную дверь в фиолетовый цвет, заказываю Николасу зарядное устройство с проводом подлиннее, и завожу новый инстаграм-аккаунт, посвященный чудовищному набору фарфоровых детишек. Называю их Фрэнком и Хэльветикой и собираюсь каждый день ставить их в новое место, чтобы озадачить Николаса. Будет как рождественская игра в эльфов, проверяющих, заслуживают дети подарки или уголь, а к утру успевающих спрятаться в новое место. Только назову я ее не «эльф на полке», а «демон на потолке». Больше всего мне нравится мысль подвесить их на леске на уровне глаз Николаса. В душе! В машине! В рабочем кабинете! Будет куда веселее, чем мой старый «Инстаграм».

Телефон звякает в 9:50 сообщением от Николаса, где он пишет, что нормально добрался до Кохассета.

«Удачи!» – пишу я в ответ, хотя не знаю, в чем именно ему эта удача нужна. Все это он делает не для себя, а для родителей.

От него быстро приходит ответ: «Тебе тоже! А чтобы удачи было больше, загляни по пути в “Барахолку”. Встреча со старым другом может помочь».

Мой старый друг умер медленной и мучительной смертью. Скорее всего, простоит пустым лет пять, или его снесут, а лучше мне от этого точно не станет. Но Николас пытается быть милым и подбадривать меня, так что я посылаю в ответ смайлик. Даже когда неправ, он такой славный.

Размышляю о том, чем сейчас занимается Николас. Как самоотверженно он предан семье, как они опираются и рассчитывают на него, как на палочку-выручалочку. Как звонят с любой проблемой и вопросом, чтобы он все решил и исправил. Интересно, как это будет в его собственной семье, с женой и детьми. Представляю, как он будет приходить на каждую школьную постановку, родительское собрание и футбольный матч. Как постарается показать жене, что способен поддержать ее в материальном плане и что она может работать, если хочет, но не обязана, потому что так он показывает свою любовь – обеспечивает стабильность.

Раньше я совершенно неправильно понимала этот жест, ведь это проявление любви, да, но необязательно романтичное. Ты смотришь на любовное письмо, и здесь все ясно как день: это любовное письмо. Но когда твоя вторая половинка говорит, что тебе не нужна работа, можно услышать вместо этого: «Сомневаюсь, что ты найдешь стоящее место без образования. Я в тебя не верю».

Когда Николас сказал, что мне не нужна работа, для меня это означало, что, по его мнению, любое возможное место недостойно его внимания, поэтому я могу не работать вообще. А в голове Николаса это прозвучало вот как: «Я рядом, рядом. Будь кем хочешь! Неважно, если платить будут мало, я о тебе позабочусь. Ты можешь рассчитывать на меня. Я буду твоей каменной стеной, что бы ни случилось. Расправляй крылья и лети, зная, что я тебя всегда подхвачу».

Мы настолько друг друга не понимали, что я не знаю, плакать или смеяться.

Решаю надеть шапку Николаса и всю экипировку, потому что в его вещах я почти чувствую его рядом и морщусь при воспоминании о том, как когда-то смеялась над его большими прочными ботинками и застегнутой на все пуговицы фланелевой рубашкой, а ведь он так явно хотел сменить надоевшие полосатые сорочки. Почему человеку просто нельзя поменять стиль? Может хоть в горох, хоть в пятнышко вещи выбрать, если хочет. Открываю шкаф и обнаруживаю, что экипировочных комплектов там теперь два: один побольше и один поменьше. Инициация в его секретное сообщество.

По дороге на собеседование повторяю про себя успокаивающие фразы, которые напоминают, что нет смысла беспокоиться о том, чего я не могу изменить. Если так суждено, так и будет. Если они не захотят взять меня на работу, им же хуже. Ничего просто так не случается. Пусть я обманываю себя, но мне хотя бы становится лучше.

У дороги виднеется безжизненная оболочка «Барахолки», и я готовлюсь к уже привычному уколу тоскливой боли, как вдруг с удивлением замечаю на парковке свою машину. Точнее, теперь машину Леона. Боже, как я скучаю по «Сатурну». Будь я на месте Николаса, никогда бы не позволила себе забыть ту неловкую ситуацию. Зато я уже не считаю, что он такой туз в рукаве прячет. Прогресс.

Должно быть, срабатывает рефлекс, потому что я включаю поворотник и сворачиваю на парковку. В окне появляется знакомое лицо и дружелюбно машет. Я машу в ответ.

– Привет! – кричит Леон из дальнего угла комнаты, когда я медленно переступаю порог здания.

– И тебе привет! – здороваюсь я, оборачиваясь кругом. По магазину будто торнадо прошелся, оставив после себя лишь голые стены. На месте полок, которые не перемещали с семидесятых годов, теперь лишь полосы пятен. Призрак «Барахолки» еще витает здесь в виде алюминиевой таблички на стене над кассой. Уверена, она висела здесь еще до моего рождения: изображение маленькой девочки, склонившейся покормить мышку головкой сыра. Под картинкой надпись: «Дело в мелочах».

– Ничего себе. Тут так пусто.

– Знаю. – Леон пересекает магазин и подходит ко мне. – Так странно, да? Почему-то теперь, когда все вывезли, он кажется меньше.

– А что ты до сих пор тут делаешь? – спрашиваю я. – Мистер и миссис Ховард сделали тебя ответственным за уборку до продажи?

– Не угадала! С трех часов среды это место официально продано. – Он облокачивается о прилавок и двигает бровями, одарив меня широченной улыбкой. – Вообще-то я собирался написать тебе, спросить, сможешь ли ты заскочить сюда сегодня или завтра. Заставил Николаса поклясться, что он ничего тебе не расскажет, потому что хотел увидеть твое лицо, когда ты узнаешь, кто его купил. Знаю, ты во мне сомневалась.

– Не может быть! – пораженно охаю я.

– Вот! Этого я и ждал, – кивает он, складывая руки на груди. – Добро пожаловать в «Закуски в глубинке», открытие этой весной.

– «Закуски в глубинке»? – со смехом повторяю я. Поверить не могу, что Николас смог сохранить все в секрете. Пару дней назад Леон приезжал порыбачить в пруду вместе с ним, а когда я подошла поздороваться, оба тут же замолчали, хотя до этого болтали без умолку. Разумеется, я предположила, что говорили обо мне, и не очень ошиблась.

– Есть и другие варианты, если «Глубинка» не нравится, – сияет улыбкой он. – «Гризли». «У камина». «Брёвна!». Именно так, с восклицательным знаком, как раньше кричали лесорубы… – Он останавливается, потому что я так и заливаюсь хохотом. – Ну ты что, «Брёвна!» – хорошее название.

– Хорошее, – киваю я. – «У камина» – тоже. – Оглядываюсь, пытаясь представить вокруг столы и стулья, обедающих людей.

– Это просто чудесно, Леон. Я так рада за тебя! Пытаюсь представить, как это все может выглядеть, и так и вижу что-то в духе магазина для отдыха на природе. А где будет кухня?

– Для нее надо сначала пристройку сделать. У меня у одного дяди, да и у другого свои строительные компании, они помогут. Сейчас я ищу людей и надеялся, что ты сможешь помочь с…

Открыв ящик, он вытаскивает пластиковый бейджик и со стуком кладет на прилавок передо мной. Прочитав, я прижимаю ладони ко рту.

«Привет, меня зовут НАОМИ».

Глава девятнадцатая

– Ты серьезно? Ты правда предлагаешь мне здесь работать?

– Конечно! – с прежней широкой улыбкой отвечает Леон. – Если, конечно, хочешь.

– Ты еще спрашиваешь! А что я буду делать? О ресторанах знаю немного, но могу научиться. Выучусь готовить все, что скажешь. Буду слушать кулинарные аудиокниги и стану шеф-поваром. Или могу встречать гостей! Мне кажется, мне бы понравилось. Провожать их к столикам и давать детям карандаши для детского меню и говорить: «Добро пожаловать в ресторан “У камина”, меня зовут Наоми!»

– Сможешь делать, что захочешь, – ласково обещает он. – Но, надеюсь, ты поможешь с оформлением.

Я изумленно вытаращиваюсь.

– Правда? Я?

– Помнишь те фигуры из «Рокки Хоррор»? Ты их рассадила, будто они устроили спиритический сеанс, так странно и здорово, помнишь? Такое посетители точно запомнили бы. – Я фыркаю, вспомнив, сколько времени потратила на композицию и как действительно к нам тогда никто не пришел и не увидел. А я и забыла. – Ты сможешь сделать это место интересным, незабываемым – я рассчитываю на тебя. Целое приключение!

Я в таком восторге, что вот-вот начну точно резиновый мячик отскакивать от стен.

– О-о-о, это можно! У меня столько идей! Если будут искусственные деревья, в них можно посадить птичек, а из крошечных динамиков включить звуки природы. Может, где-нибудь устроить водопад? Необязательно большой. Ой, нет, обязательно! Мы запустим туда РЫБУ! – Я хватаю его за плечи и трясу. – Настоящую рыбу, Леон! – Я не могу остановиться, но тут меня озаряет: – Брэнди! Не терпится ей рассказать! Ты же ее тоже пригласишь сюда работать, да?

– Собирался, но слышал, что она уже нашла другое место.

– Да она его терпеть не может. – Я уже вытащила телефон. – Брэнди! – визжу я, стоит ей поднять трубку. Леон только смеется, слушая, как я прошу ее бросить все и приехать в «Барахолку».

В дверь она вбегает уже через несколько минут. В пижаме «Золотых девочек», шлепанцах и с шикарной подводкой на одном глазу. Леон вытягивает из ящика еще два бейджика: на одном написано «БРЭНДИ», на другом – «МЕЛИССА».

Брэнди прикалывает свой на рубашку, а второй выбрасывает в мусорку. Леон вопросительно поднимает бровь.

– Поверить не могу, что мы снова будем работать вместе! – восклицает она, чуть не плача. – Мой босс просто кошмар, вы даже не представляете. Согласно моему пятилетнему плану, от переезда меня отделяет еще три года, так что выиграть в лотерею нужно прямо сейчас.

Леон выглядит довольным, узнав, что на борту его готовящегося к плаванию корабля будут два знакомых лица.

– Только должен предупредить, рестораном я еще никогда не управлял. И вообще никаким бизнесом. Но моя тетя управляла, и она к нам присоединится. Есть вероятность, что все пойдет не так успешно, как я надеюсь, так что вы тоже рискуете. И вначале я смогу платить вам только самый минимум…

– Мне все равно, – перебивает Брэнди.

Я согласна.

– Я обожаю это место. И что бы ты ни придумал, хочу быть частью этого. – Чем больше я думаю об этом, тем отчетливее становится картинка в воображении. У окон расставлю большие, покрытые мхом камни, на стену повешу каноэ. Может, получится придать месту атмосферу Аляски – Брэнди понравится. Завтра первым делом пойду в сад собирать палочки – из них сплету миниатюрные деревья и развешу или украшу ими подвесные фонарики. Без чучел енотов не обойтись.

– Поверить не могу, что ты в самом деле на это решился, – говорю я. – Просто… слов нет. Ты молодец, Леон! – Хлопаю Леона по плечу, а затем добавляю: – Данкан.

– Ты запомнила!

– Да, да, – отмахиваюсь я, но он улыбается. – Как машина?

– Лучше, чем твоя, – саркастично хмыкает он. – А как дом?

– Волшебный. Передать не могу, как я рада, что Николас его купил.

– Сработало?

Не уверена, что правильно понимаю.

– Сработало что?

– Дом, – отвечает он. – Николас говорил, что дом должен тебя спасти. «Она стоит всех усилий» – так он сказал. «Стоит рискнуть, даже если это обернется провалом».

У меня открывается рот.

– Так и сказал? Ну… да. Наверное, сработало. По крайней мере, мне кажется, что да. – Когда Николас сделал тот неожиданный ход и купил дом, сказав, что это спасет нас, я была готова все бросить. А Николас не сдался, и я чувствую новый прилив нежности и признательности.

– Что? – пихает его Брэнди. – Я что-то пропустила?

– Николас теперь нам нравится, – сообщает Леон. Она хмурится, но он торжественно кивает. – Нравится. Он хороший парень.

Она окидывает меня подозрительным взглядом.

– Ты уверена, что счастлива с ним? Иногда я сомневалась, но не хотела говорить, вдруг ошиблась.

– Уверена. – Я даже моргаю, осознав, что это правда. – Правда, искренне счастлива, – признаю я, и тут же охаю, потому что Брэнди стискивает меня в объятиях.

– Тогда хорошо. Раз нам теперь нравится Николас, я тоже буду милой. Устроим двойное свидание, одну из тех вечеринок с вином и рисунками. – Вот одна из причин, почему я обожаю Брэнди. Она всей душой болеет за счастье других. – Николас как Ванс. Я говорила, что он офтальмолог?

– Много раз, – улыбаемся мы с Леоном.

– Они смогут сойтись на обсуждении медицинской страховки, пожаловаться друг другу на пациентов и все такое.

Леон наблюдает, как я прикалываю бейджик на рубашку, чтобы сочеталось с рубашкой Брэнди.

– Судя по твоей одежде, ты будто знала, что в итоге будешь здесь работать, – указывает на мою шапку он. – Очень по-глубински. Сложно поверить, что Николас ни на что тебе не намекал.

– Не намекал. Правда, посоветовал заехать в «Барахолку».

– Ха. Хитрец.

Не знаю, какое сообщение теперь отправить Николасу: либо «Как ты мог не рассказать мне о таком», либо «Благослови тебя Господь, добрый человек».

– Просто гений преступного мира, – соглашаюсь я. – Вообще-то, я решила, что такая одежда подходит для собеседования, на которое я и ехала и которое теперь нужно будет отменить… – Лезу в сумочку за анкетой. – Когда, ты сказал, открытие?

– Не позже апреля. Может, в марте, если все пойдет успешно. Ты к тому времени еще будешь искать работу?

– Я в деле, – на автомате отвечает Брэнди.

До этого еще несколько месяцев, и двадцать шестое января, дата, которая для меня означала конец отношений с Николасом, к тому моменту давно пройдет. Сейчас я уже так не думаю. Теперь я представляю, как придет апрель, а я все еще буду жить в том домике в лесу.

– Да, я подожду.

Он пожимает руку Брэнди, а потом мне.

– Добро пожаловать на борт!

Брэнди смотрит на анкету у меня в руке, хмурится и присматривается повнимательнее.

– Я бы на твоем месте номер Мелиссы в поле «рекомендации» не указывала.

– А я и не…

Она указывает на номер, по которому работодатели обращались проверять рекомендации:

– Это номер Мелиссы.

– Нет, это… – Я листаю список контактов и так и замираю. Она права. Я хотела указать номер Мэлвина Ховарда и перепутала его с Мелиссой. – Вот черт. Я указала этот номер в резюме, которые рассылала.

У Брэнди отвисает челюсть.

– Нет.

– Да.

– Боже, Наоми, нет! – Она закрывает рот руками, пытаясь задавить смех. – Ох, прости, я не должна смеяться. Это ужасно. Мне так жаль, правда.

Единственное, почему я сейчас могу смеяться вместе с ней, – моя новая работа.

– Смех сквозь слезы. – Я делаю вид, что всхлипываю. – Не хочу считать, что Мелисса сознательно мешала всем моим попыткам, но мне бы очень хотелось так думать – было бы здорово переложить вину за все отказы на нее.

– Мелисса просто ужасна. Ради тебя я пойду в «Творим вместе» и все там перемешаю на полках. За год по местам не разложит.

Я обнимаю ее.

– Как далеко зашла моя милая маленькая протеже.

После отмены собеседования мы поиграли в «Что выберешь – то или это?» и «Что это за пятно?», причем в последнем случае ответ почти всегда «Зак», потому что он обожал тайком трясти бутылки с газировкой и передавать нам. Брэнди рассказывает, что он очень занят во Флориде, создает новую религию. Именно что-то такое Зак бы и сказал, а вот правда это или нет – нам гадать самим. Загадка, а не человек.

Мы с Брэнди направляемся за ланчем на троих, и все будто в старые добрые времена, только без Мелиссы и Зака. Нас окружают черновики и наброски того, как «Барахолка» будет выглядеть весной, мы смеемся над логотипами и большим дорожным указателем. Брэнди берет карандаш и превращает жирное пятно от гамбургера на одной из бумажек в кривой прямоугольник.

– А это будет караоке-система!

– Чего? – удивляется Леон.

– О-о-о! – пищу я. – Караоке! Брэнди, это прекрасная идея! Пять звезд.

Он с отвращением смотрит на жирное пятно.

– Караоке в ресторане под названием «Закуски в глубинке»?

– Да, и мы будем устраивать гавайские вечеринки! Наденем гирлянды из цветов и юбочки на твоих гризли, – широко улыбаюсь я. – Не ври. Тебе же нравится. Помни, это мой гений декораций в действии.

В ответ он только стонет.

– Ладно. Мне пора. – Брэнди вытирает пальцы в соленых крошках о мое колено, а я – о ее спину. Леон только головой качает. – Следующие восемь часов мне предстоит сидеть в душном магазине на складе и слушать жалобы босса на свою бывшую жену, потому что он считает, что женщины существуют именно для того, чтобы слушать о его проблемах. Жду не дождусь, когда же наконец уйду оттуда. – Тут она сурово наставляет палец на Леона: – Даже не думай теперь пойти на попятную.

– И сказать не могу, сколько денег я потеряю, если сейчас отступлю, – отвечает Леон. – Так что если я пойду ко дну, то вместе с вами.

– Отлично. Потому что остаток дня я собираюсь мечтать о том, как уволюсь. Будет очень драматично. Выплесну в лицо Боба что-нибудь и скажу: «Катись к дьяволу!» – будет просто потрясающе.

– Все зааплодируют, – соглашаюсь я.

Когда она идет к двери, я окликаю ее:

– Напиши мне про ту вечеринку с красками! Мы с Николасом придем пить и рисовать с тобой и твоим Вансом-офтальмологом. И еще, ребята, приглашаю вас обоих к нам, поиграть в «ДнД» как-нибудь. Я никогда не играла, но что-то мне подсказывает, что у того странного парня, с которым я живу, от восторга просто голова кругом пойдет.

– Я люблю «Подземелья и драконы», – воодушевляется Леон.

– Еще бы, чудик! – доносится голос Брэнди, и за ней как раз захлопывается дверь. А потом уже оттуда она кричит: – Я пошутила! Люблю тебя! Пожалуйста, не увольняй меня! – И посылает нам в окошко воздушный поцелуй.

Я тоже уезжаю, но так и улыбаюсь всю дорогу, как сумасшедшая. Кто знает, ресторан может продержаться всего год. Но зато это будет веселый год. Лучшего и желать нельзя. Впервые за долгое время впереди появляются какие-то радужные перспективы. У меня есть мечты, цели, и я их обязательно добьюсь. Я могу все, что угодно, даже научиться менять колеса.

Вообще-то, стоит на самом деле этому научиться. Прямо завтра включу «Ютуб» и разберусь, как делать то, что я якобы умела годами. Оформлю опеку над видами под угрозой исчезновения – тигром, например, сдам алюминиевые банки на переработку. Заплачу библиотеке штраф в шестьдесят пять центов, который висит на мне уже год. Сделаю три отжимания.

Приезжаю домой, где меня встречает фиолетовая дверь и полное отсутствие жениха. Или парня, в зависимости от того, хочет ли он еще на мне жениться. Не знаю, как его теперь называть. Он мой друг. Партнер. Бескорыстный и очень сложный человек, который провел в дороге семь часов, потому что его попросили родители, и сын из него гораздо лучше, чем из них – мама и папа.

Сообщение приходит в шесть тридцать:

«Наконец закончилось. Чего-нибудь перекушу и поеду искать отель. А как у тебя дела, мисс Глубинка?»

Вот же хитрюга. Как же я его зацелую, когда он вернется.

Я уже собираюсь ответить в духе «все-просто-изумительно», но стираю. Это неправда. А правда вот в чем: я скучаю по нему. И так хочу, чтобы он был рядом.

Так что это я и отправляю.

Вместе с ним я встала около трех утра, и это сказывается. Уже поднявшись наверх, останавливаюсь у комнаты Николаса. Он мог запереть дверь, но не стал. Мог хотя бы прикрыть, но вместо этого оставил нараспашку, и при виде покрывала с пальмовыми листьями сердце болезненно сжимается. Как же мне не хватает этого покрывала. И нашей кровати. То, на чем я сплю, никогда не казалось мне моей кроватью. Да и как? Там же не было Николаса.

Заглядываю в его тумбочку, проверить, лежит ли там еще тот браслетик. Лежит. Теперь он, точно влюбленный подросток, спрятал туда и записки, которые я подкладывала в его ланч, и то ожерелье из попкорна.

А веточку повышающего жизненную энергию мирта он засушил, заложив между страницами книги. Плотно свернутый спящий в груди бутон неожиданно зевает и просыпается, расправляя лепестки, занимая все пространство, пока в легких совсем не остается воздуха.

Что-то не так. Чего-то не хватает. Внутри все сжимается.

Подхожу к своей стороне нашей кровати и забираюсь под одеяло. Я просто чуть-чуть полежу здесь, он никогда не узнает.

Простыни прохладные. Никто не успел согреть их, никто не оставил вмятину на второй подушке, но зато есть запах. Веки будто свинцом налились, и я не противлюсь, с каждым вдохом ощущая присутствие Николаса.

Из сна меня выдергивает ощущение, что я уже не одна. Открыв глаза, смотрю в темноту, и сонный мозг пытается понять, вокруг уже реальность или еще нет. Уже поздно, за полночь. Рядом на кровати лежит мужчина, именно там, где и должен лежать. Это его место, и все же меня как током ударяет и подбрасывает на кровати.

– Ты что делаешь дома? – Я даже моргаю несколько раз, думая, что он вот-вот исчезнет. Ведь я все еще сплю.

– Ты скучала по мне.

– Ты вернулся, потому что я скучала?

Он лежит на боку, поддерживая голову рукой, и смотрит на меня уже знакомым мне глубоким взглядом.

– Да.

Пульс учащается, потому что я в его спальне и он меня поймал. Николас ехал обратно в темноте, сквозь снег, и обнаружил, что в его кровати кто-то спит. Да, тут он и должен быть, но что, если он не чувствует того же, глядя на меня? Какую Наоми он видит? Может ли заметить разницу?

Он садится и склоняется надо мной. Глаза привыкают к слабому освещению, и среди теней я отчетливо различаю его лицо, поблескивающие в темноте глаза и мягкую улыбку.

– Я тоже скучал, – шепчет он и нежно касается моих губ.

Обхватив за шею, я притягиваю его ближе, а то вдруг он решит отстраниться после этого поцелуя. Чувствую, как он улыбается, вижу, как закрывает глаза, и растворяюсь в ощущении близости его тела. В его поцелуе такая жажда и сила, но он прерывает его, губами спускаясь ниже. Тело отвечает, загораясь дьявольским огнем, обретая невероятную чувствительность, зная, что он единственный может дать мне то, что я хочу.

– Я скучал по тебе везде, – шепчет он, обжигая дыханием.

– А?..

– Здесь… – Губы легонько касаются кожи, там, где бьется сердце. – И здесь… – Он находит мои губы, и боль и тоска в его голосе почти физически ощутимы. Я зарываюсь пальцами в его волосы, и он опирается сжатыми в кулаки руками в матрас по обе стороны от меня. – И здесь, – глядя мне прямо в глаза, выдыхает он.

– Я тоже скучала по тебе, – отвечаю я, уже не видя ничего, кроме его лица. Больше ничего вокруг не существует. Мир начинается и заканчивается этим мужчиной.

Только когда он стирает с моих щек слезинки, я понимаю, что плачу, и различаю блеск его повлажневших глаз.

Поцелуй углубляется, говоря за нас то, что уже не нужно выражать словами. Я прижимаюсь к нему сильнее, ближе, пока не ощущаю его каждой клеточкой. Когда мы отрываемся друг от друга, восстанавливая дыхание, я спрашиваю:

– Ты знаешь, что ты мой лучший друг?

– А я лучший друг?

Его глаза как сапфиры, в которых пляшет неукротимое пламя, они мерцают в темноте. Мне знакома каждая микроскопическая черточка. Я знаю все выражения и изгибы его бровей. Он самый прекрасный мужчина из всех, кто когда-либо жил на планете, а ведь когда-то я не могла сказать с точностью, какого цвета у него глаза. Он был как фотография на стене, к которой я давно привыкла. Сколько раз мой невидящий взгляд скользил мимо него, не замечая, что он смотрит на меня в ответ? Всегда смотрел. Слушал. Ждал.

– Да… – Сердце бьется так сильно, что больно в груди, легкие требуют кислорода. По щеке скользит еще слезинка, и он осушает ее поцелуем.

Я теряю голову, и Николас это видит.

Его рука такая теплая, пальцы нежно касаются моих волос. В глазах столько нежности, что я безотчетно расслабляюсь, пальцы перестают стискивать простыню. Он опускает голову, прячет лицо мне в плечо и глубоко вздыхает.

– Боже, как я по тебе скучал. Наоми…

Мое имя повисает в воздухе, и еще никогда не было так сложно подобрать слова. Но ему это необходимо. Необходимо услышать, что я чувствую, потому что мысли он читать не умеет, и нечестно будет принимать, не предлагая ничего в ответ. Я не могу позволить ему думать, что он один, ни на секунду.

– Мне нравится здесь, – говорю я, обхватывая его лицо руками. – С тобой я счастлива. Счастлива, что ты приехал, потому что я скучала. Я ценю все, что ты делаешь, для меня и для остальных. Мне безумно повезло встретить такого заботливого человека, как ты, и ужасно стыдно, что я принимала все как должное и вела себя как полная дура. Я так благодарна, что ты оставался со мной, пока я не смогла снова тебя найти. Ты поддерживаешь меня, благодаря тебе я чувствую себя кем-то важным, и это все для меня.

Он улыбается и трется о мою ладонь щекой. Горло перехватывает, слезы застилают глаза. Я смаргиваю. Раскрываться перед ним уже не страшно. Он рядом, он со мной, а я с ним.

– Вновь узнавать тебя – лучшее, что случалось со мной.

Он проводит большим пальцем по моей щеке, до подбородка.

– Я благодарен, что ты меня простила. Мне так жаль, что из-за меня ты чувствовала себя кем-то незначительным, на втором плане. Ты самый важный человек в моей жизни, и я буду стараться лучше это показывать. Ты тоже мой лучший друг. С тобой мне веселее, чем с кем-либо, и мне нравится, как ты бросаешь мне вызов. Мне нравится быть рядом с тобой, а когда я далеко, то всегда думаю о тебе. И хочу, чтобы ты знала, что я думаю о тебе каждую минуту.

Так прекрасно быть друг к другу добрее.

Быть так близко и не вжиматься в него всем телом – испытание на выдержку. Меня мучает жажда, и я чувствую, что и его тоже. Жаркий взгляд скользит по моему телу, подергиваясь мечтательной дымкой, он глубоко, полной грудью вздыхает.

– Где еще ты по мне скучал? – пытаясь сдержать дрожь в голосе, спрашиваю я.

Он изгибает бровь, по губам скользит коварная улыбка. Отвечает он действиями, не словами: медленно избавляет меня от рубашки и показывает где – руками. Следом отправляются шортики и нижнее белье, и за руками следуют губы. Каждое прикосновение тысячекратно усиливает ощущения, потому что мы целый век, а то и больше не касались друг друга так, кожа к коже. Тело превращается в жидкий огонь, а ему, должно быть, и вовсе невыносимо, так что я снова притягиваю его к себе.

– Ну здравствуй, – мягко произносит он.

– Ты мой. – На большее моих умственных способностей сейчас не хватает. Я превратилась в пещерную женщину. – Ты нужен мне. Сейчас.

– Ты же до сих пор принимаешь таблетки?

– Да.

Я прижимаюсь к его губам, одновременно стаскивая с него боксеры одним нетерпеливым движением. Он чуть отклоняется, помогая мне с тихим смешком, который я ощущаю щекой. Вибрации расходятся по всему телу, и это сводит с ума. Мне бы очень хотелось схватить его за плечи и трясти за то, что он в такой момент может смеяться, но его возбуждение говорит само за себя. Снова занимается двумя делами сразу, раздираемый желанием и весельем. Нечестно, что он может думать одновременно о двух вещах, а я не могу.

Я опускаю руку и касаюсь его там, получив в награду легкое трепетание век, он судорожно сглатывает, и дыхание его сладко как мед.

– Еще? – поддразниваю я.

– Пожалуйста… – шепчет он низким, гортанным голосом, а расширившиеся глаза не отпускают мой взгляд.

– Что ж, посмотрим. – Нежно прикусываю его нижнюю губу и, слегка усилив нажим, провожу ногтями по его груди, заканчивая резким движением. У меня вырывается стон, и Николас, охнув, наконец теряет свой с трудом обретенный контроль, когда я обвиваюсь вокруг него. Он что-то шепчет, слишком тихо, что и не разобрать, проводит кончиками пальцев по моему горлу, груди и замирает.

Его тело словно из звездной пыли, тени и лунного света. Чуть наклонив голову, он будто изучает меня, как ученый исследует возвышенности и долины, и узоры, которые он рисует на моем теле, загораются огнем. На мои мольбы Николас только улыбается. Он никуда не спешит, и это не укладывается в голове. Меня сжигает изнутри желанием, и если бы это зависело от меня, сейчас был бы уже второй раз.

Не обращая внимания на мои просьбы, он мягко дотрагивается до моего живота, чуть задевая зубами. Рука опускается ниже, надавливая, и тут же исчезает. Губами он прочерчивает тропинку от моего плеча до бедра, медленными томительными движениями, кудри щекочут кожу.

Я погружаюсь в темноту, позволив другим чувствам взять верх над телом. Голова кружится от осознания его жажды, от сказочного ощущения тяжести его тела. Он касается меня, пробует на вкус, и я выдыхаю его имя. Николас в тот же миг приподнимается, и прерывистое дыхание окутывает меня, точно дым от пожара.

То, как я произношу его имя, будто волшебное слово, это пароль, подводящий его к грани.

Стиснув мои запястья, он оказывается внутри одним слитным движением, ловя губами мои судорожные вздохи. Невероятное ощущение. Продолжая двигаться в выверенном чувственном ритме, он ни на секунду не прекращает поцелуя.

Скользнув рукой по моей талии и ниже, к пояснице, он обхватывает меня крепче, теперь наслаждаясь полным контролем. Он так сосредоточен, на висках собрались капельки пота от усилий – сдерживается, не позволяя мне торопить его. За каждую попытку мне достается укус, удерживающее прикосновение руки – наказания, которые сами по себе награда.

Я целую его в шею, туда, где под нежной кожей, захлебываясь ритмом, бьется пульс, и чувствую прокатившуюся по его телу дрожь. Дотронувшись до подбородка, поворачиваю его к себе, заставляя смотреть только на меня. Глаза, хоть и полуприкрытые, сейчас чернее ночного леса, и он все еще борется за контроль, чтобы продлить наше общее мучение.

Он ускоряется, но поцелуи на удивление нежные, замедляющие движение наших тел. Я уже собираюсь возмутиться, но он отстраняется, и я вижу, что он чем-то обеспокоен, на лбу собрались озабоченные морщинки. Приподняв мое бедро, он прижимает его к себе, вновь начиная двигаться. Все мускулы напряжены, жилы вздулись так, что их можно прочертить пальцем.

– Николас?

Он опускает взгляд на меня.

– Скажи, что ты меня любишь, – шепчет он.

Сердце взрывается в груди с ярким белым светом, который точно салют освещает нас, проникает и в Николаса тоже.

– Я люблю тебя, – шепчу я в ответ. – Конечно же, я люблю тебя, Николас.

Мы двигаемся в унисон, и вскоре не выдерживаем оба.

Мысли крутятся в голове, смешавшись, – и не разобрать. Я чувствую себя великолепно. Удовлетворенно. Так никогда не было, а если и было, то я не могу вспомнить. Когда дыхание выравнивается, поднимаю руку и черчу у него на груди сердечко. Его волосы темным нимбом разметались по белой подушке, но обращенный ко мне взгляд пылает прежним огнем.

– Для начала неплохо, – широко улыбаюсь я.

– Даже лучше нашего первого раза?

Мы оба смеемся, потому что наш первый раз получился таким бестолковым. Он приехал навестить меня в обеденный перерыв, когда я еще работала в том магазине инструментов, и мы закрылись в кладовке. Стоя, он пытался устроить меня у стены, а когда мы уже вышли, то оказалось, что с другой стороны той стены висели инструменты, теперь валяющиеся на полу. А еще я забыла закрыть входную дверь, и двое зашедших покупателей, скорее всего, прекрасно все слышали.

– А помнишь тот раз в моей машине? – хмыкаю я. – Ты тогда…

– Разлил кофе на нас, – произносит он одновременно со мной и стонет. – Ничто так не убивает нужное настроение, как обжигающий кофе на брюках.

– «Он уже не был прежним», – так же мрачно, в тон ему, произношу я. Он с улыбкой подталкивает меня локтем.

– Жалко было твой свитер.

– А я и забыла о нем. Хм. Оно того стоило.

Он накручивает локон моих волос на палец.

– Помнишь, как мы познакомились?

Учитывая то, как мы познакомились заново, не так важно, как это случилось тогда. Сейчас мы встретились, когда изо всех сил пытались друг друга оттолкнуть. Не слишком ли далеко оттолкнули, пока неизвестно. Может ли быть так, что последние несколько недель были реальностью, а весь последний год только сном? Или сон – сейчас? То, что мы словно кислота разъедали все вокруг себя, уже не отменить, но если приложить все усилия, стараться сильнее, чем когда-либо, можно оправиться от последствий. Он слился со мной, проник так глубоко, что нас уже не разделить.

Конечно, я помню. Это воспоминание лежало в груде счастливых моментов, брошенных в камере забытых вещей, ждало, чтобы любовь подобно солнцу свергла тьму и освободила его.

– Я не смогла бы забыть.

Глава двадцатая

Где-то два года назад я ждала в боулинг-клубе в О-Клэр, штат Висконсин, когда мы устроили моему папе вечеринку-сюрприз. Мама попросила украсить один столик шариками с надписями «Поздравляем!» и «Счастливой пенсии!», а также заказала торт с его фотографией в глазури. Аарон и Келли, мои брат и сестра, оба сидели жутко недовольные, что пришлось ехать издалека. Келли пришлось отменить планы с друзьями, с которыми она договорилась, уже забыв о своем согласии приехать к отцу, а Аарон бесконечно ныл о ценах на бензин. Вот почему он не привез подарок. Само его присутствие подарок. Перед отъездом он стрясет с отца двадцать баксов.

Папа ненавидит вечеринки-сюрпризы и, начнем с этого, на пенсию вообще не хотел (его практически вынудили), так что, когда он наконец появляется, у него настолько отвратительное настроение, что прекрасно вписывается в атмосферу. Мама, спасая положение, пытается изображать веселье, но так как сама боулинг ненавидит, почти все время говорит с сестрой по телефону, что лишь сильнее раздражает папу, и они все начинают ругаться.

Мужчина на дорожке справа играет в одиночестве. Я знаю, что нашу ссору прекрасно слышно, потому что, несмотря на мои просьбы говорить тише, шепот у них выходит столь же громогласный. К тому же он уже пару раз в нашу сторону оборачивался.

– Можно мне притвориться, что я здесь с вами? – шутливо спрашиваю я. В руках у меня блестящий шар весом в четыре килограмма, который я вытащила из-за стойки. Так как моя сила – в уме, а не в физической подготовке, беру я только детские шары. А также не стесняюсь просить бортики, по которым шар в любом случает доберется до кеглей.

– Конечно, – улыбается он, и в груди екает. У него очаровательные волнистые кудри, каштановые, которые слегка падают на лоб, и открытая улыбка. Добрые глаза.

– Спасибо. Моя семья так и не научилась вести себя на людях.

Он хмыкает и качает головой.

– Моя семья обставила бы их в два счета, поверьте.

Келли рыдает. Я слышу, как она называет Аарона сволочью за то, что украл из ее сумочки пять долларов, чтобы купить пакетик травки у того, с кем только что столкнулся в туалете, и я с ней согласна. Он отвечает, что сама она такая, потому что как-то сдала его налоговой за то, что он не сообщил о получении ста двадцати пяти долларов за покраску крыльца нашего дяди, так что с ним я тоже соглашаюсь.

– Простите, но в это слишком сложно поверить, – с каменным лицом отвечаю я, и мы оба смеемся. Тыкаю большим пальцем за спину, указывая на родных: – Из-за них вам, должно быть, нелегко было сосредоточиться.

– Я действительно немного отвлекся, – признает он. А потом окидывает меня долгим взглядом. – Но не из-за них.

Похоже на флирт. Или нет? Я веду себя как в сериалах и поворачиваюсь посмотреть, не обращается ли он к кому-нибудь у меня за спиной. Там никого.

– Что ж, если не обращать внимания на семейные дела, ты кажешься очень милой, – снова улыбается он.

Правда?

– Я… ничего.

– А я в самом деле милый, – усмехается он.

– Возможно, – с опаской отвечаю я.

– Мне также говорили, что бываю просто очаровательным. – Да, определенно флирт. Внутри все загорается, и начинает звучать восьмибитная мелодия, будто я выиграла в пинбол.

– Возможно.

При ответном флирте уголки губ у него приподнимаются в усмешке.

– Ты должна пойти со мной на свидание сегодня, – непринужденно заявляет он, не отводя от меня глаз и одновременно бросая свой шар для боулинга. Я слышу, как он врезается в батальон кеглевых солдатиков, но мы оба слишком заняты и не смотрим, с каким итогом.

– На свидание?

– Да.

Я могу только рассмеяться. Я не знаю этого человека. И живу не в О-Клэр, даже не близко. Мы больше никогда не увидимся.

– Конечно, пойдем, – соглашаюсь я. – Если собьешь сейчас оставшиеся кегли.

Он поворачивается к ним. Его удар выбил все, кроме двух крайних – по одному слева и справа. Если, конечно, он не профессиональный игрок в боулинг под прикрытием, способный управлять гравитацией, сбить обе кегли не сможет никак. Они слишком далеко друг от друга, одна в другую не отскочит, так что шансы стремительно приближаются к одному на миллион.

– Обещаешь? – с веселыми искорками в глазах уточняет он.

Я медлю. Надо быть идиоткой, чтобы болеть за него, так что это я и делаю.

– Конечно, обещаю.

Стоит мне это произнести, как он направляется по дорожке прямо к кеглям и сбивает их ногой. Потом эффектно разворачивается – пируэт отражается в блестящей, натертой воском дорожке – и посылает мне озорную улыбку. Должна признать, я попалась. Экран над нами взрывается салютом конфетти, разлетаются буквы «Победа!» с музыкальным сопровождением, больше напоминающим рассыпавшиеся кокосы.

Он выглядит довольным собой. Между нами определенно какая-то химия, которая подталкивает меня ближе. Нашептывает, что нужно проверить, что же это. Следовало бы уйти, но я не могу. Что-то тут такое… Какая жалость, что я живу так далеко. Стоит ему услышать, откуда я, он потеряет всякий интерес. Но сказать придется.

– Я не отсюда.

– Знаю, – отвечает он, подмигивая сотруднику боулинга, наблюдавшему за его выходкой и теперь строго хмурящемуся. – Ты из Морриса.

– Это когда я тебе такое сказала?

– Ты не говорила. Я сам тебя там видел пару недель назад, ты складывала покупки в машину. Я тоже живу в Моррисе.

У меня открывается рот.

Мое явное удивление его только радует.

– Я хотел подойти тогда, поздороваться, но решил, что подошедший незнакомый мужчина в темноте, на пустой парковке, да еще и когда ты одна, – так себе решение. – Он пожимает плечами, будто говоря: «Ну что было поделать». – Но я думал об этом потом, хотел, чтобы мне дали еще попытку. Как было бы здорово – получить второй шанс? Я даже пару раз ездил к тому магазину, думал, вдруг снова тебя увижу.

Я смотрю на него с потрясенным выражением, потом слегка оборачиваюсь, проверить, не подслушивает ли моя семья. Но никого нет. Они просто уехали, даже не попрощавшись, и остались только мы – я и этот странный, все более ошеломляющий человек, о котором я ничего не знаю, даже имени.

– Каждый год на мой день рождения я езжу к родителям, и мама втыкает в торт свечи, – рассказывает он. – На «Фейсбук» приятели из колледжа пишут мне, а я жду почти до самого вечера и только потом отвечаю, чтобы казалось, будто у меня есть дела поважнее, чем считать поздравления. Я никогда никуда не езжу, ничего особенного не делаю. Но сегодня я проснулся, и мне захотелось съездить в боулинг. Это мой первый день рождения в полном одиночестве. В местный боулинг идти не хотелось, чтобы ни с кем не столкнуться, так что я посмотрел в интернете другие места и нашел это. Просто наобум нажал. О-Клэр.

Я стою как вкопанная, не в силах отвести взгляд. Экран над дорожкой мигает, говоря, что пора делать еще бросок, но мы не можем оторваться друг от друга. Мы стоим близко, но недостаточно, чтобы я могла различить цвет его глаз. Мне кажется, они серые.

– Сегодня мой первый день рождения в жизни, когда я не задувал свечи и не загадывал желания, – продолжает он, делая шажок ко мне. Из комнаты будто высосали кислород, его осталось лишь на пару глотков, по одному на каждое легкое. – Но ты все равно вошла сюда сегодня. Оказалась на соседней дорожке, подошла ко мне, заговорила. Каковы шансы, что двое из Морриса столкнутся в О-Клэр? Причем я встретился именно с той, кого так хотел увидеть.

Дышать уже нечем. Он подходит еще ближе, но я уже ничего не различаю, его черты расплываются в теплый розовый туман. Мозг работает с перерывами, будто в дурмане. Стоять ровно – уже испытание. Держаться и не наклоняться к нему, преодолевая последние сантиметры между нами. Я не представляю ни кто он, ни что задумал на сегодня, но чувствую, что не могу просто развернуться и уйти, так ничего и не узнав. Иначе, мне кажется, я очень пожалею.

– Впервые за все время, – заканчивает он, – мое желание сбылось.

Мы так давно не спали в одной кровати, что, проснувшись в воскресенье, я хочу только потянуться и наслаждаться утром. Но Николас ехал всю ночь, чтобы побыть со мной, и мне хочется сделать что-нибудь, чтобы тоже показать, какой он особенный. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, так что я собираюсь обольщать его домашним завтраком. Под «домашним» я имею в виду все по чуть-чуть из меню «Синего тюльпана».

Некоторые мускулы атрофировались за время нашего вынужденного воздержания и теперь болят, так что, выбираясь из кровати, я тихонько ахаю. Смотрю на Николаса, который крепко спит, лежа на спине, скрестив ноги в лодыжках. Из нас двоих ворочаюсь я, он же спит, вытянувшись в линию, точно в гробу, и занимает минимум места. А я в кровати увеличиваюсь раза в три, разбрасывая руки, ноги и волосы, которые вечно лезут ему в нос и в рот. Эти последние недели в разных спальнях для него, наверное, в этом плане были счастьем, но что поделать – спокойный сон окончен. Мне так не хватало возможности кого-то пинать.

Целую минуту я просто стою и любуюсь им, и по всему телу пробегает дрожь нервного возбуждения.

Он любит меня. Вслух он этого не произнес тогда, в ответ на мои слова, но я знаю, что это правда.

На кухне я замечаю подарок, который он привез мне из поездки: стеклянное преcc-папье с полевыми цветочками внутри. Николас нашел способ сделать цветы чем-то полезным и экономически оправданным. Улыбнувшись, я пишу ему «спасибо» на бумажке.

Еду я на джипе Николаса, чтобы ему не пришлось самому заезжать на заправку, а потом решаю и на мойку завернуть. Наконец я возвращаюсь к дому с богатым уловом из «Синего тюльпана» на переднем сиденье, и в голове бурлят идеи, как мы проведем день.

Для активностей на улице холодно, так что, может, поедем в лазертаг. Или в кино. Я быстренько ныряю в свою машину, потому что, кажется, в бардачке должна была заваляться подарочная карточка в кинотеатр в Бофоре, но тут замечаю, что горка мусорных мешков у дров выросла, а входная дверь открыта. Похоже, со времени моего отъезда Николас был сильно занят. Надеюсь, не еду готовит.

Мы постепенно избавляемся от всего ненужного, что не стал забирать из сарая Леон, причем значительная часть вещей уже была там, когда он въехал. Один из мусорных мешков завязан небрежно, почти открыт, и внутри мелькает смутно знакомый пепельно-голубой кусочек. Я подхожу ближе, сердце начинает отбивать барабанную дробь, но разум восстает, отказываясь верить, так что приходится развязать мешок. Нужно убедиться.

Вытаскиваю одну коробку. В мешке видно еще пять, смятых и скомканных. На одну из них попала одноразовая тарелка с кетчупом, и я склоняюсь над мешком, разглядывая, не веря; легкие сжимаются, уменьшаясь в размере.

Это приглашения на свадьбу. Он их выбросил.

Николас элегантно прогуливается по полю битвы туда-обратно, с высоко поднятой головой. Крутит в руке меч. Размышляет. А потом вонзает мне его прямо в сердце.

Оставляю коробочку на земле и возвращаюсь в машину, не обдумывая, не планируя дальнейшие шаги. Просто на автопилоте. Моя рана смертельна, и я пытаюсь уползти, спрятаться, чтобы умереть в тишине и спокойствии. Сознание смутно отмечает образ Николаса, стоящего на крыльце, и, кажется, я слышу свое имя, но инстинкт самосохранения уже кричит бежать отсюда изо всех сил.

В Моррис я не еду, свернув на шоссе. Поворачиваю, петляю, точно преступник с паранойей, удирающий от полицейской машины. На дорожные знаки я уже не смотрю и еду, куда глаза глядят. Важно только, чтобы он не нашел меня. Никто не должен увидеть меня в таком состоянии.

Только через пару часов нахожу место, где можно припарковаться: стоянку в рощице, которая спускается к озеру. Чуть дальше, метров через десять, стоит чей-то трейлер, но больше ни души – полно личного пространства. Прижавшись лбом к холодному рулю и глубоко вздохнув, меленько и часто выдыхаю. Больно. Так больно, что хочется снова стать той Наоми Уэстфилд, которая мечтала о том, как Николас выбросит приглашения и отменит свадьбу. Она бы сейчас праздновала.

Озеро с деревьями расплываются перед глазами. День пасмурный, туманный, не удивлюсь, если буду ехать, ехать и никогда не вернусь. Моррис останется только удаляющейся точкой в зеркале заднего вида, как я когда-то представляла.

На телефоне загорается огонек уведомления. Трясущимися руками отбрасываю его на заднее сиденье, где, надеюсь, он безнадежно потеряется. Закрываю глаза, но вижу только смятую коробку свадебных приглашений. А когда снова поднимаю взгляд на лобовое стекло, перед машиной будто бы стоит Николас, видение больного разума. Скрытая ярость поднимается внутри, прорывается наружу клокочущим громом. Обидел меня? Тебе будет гораздо больнее. Привычное состояние боевой готовности.

Он стоит, широко расставив ноги, словно ждет, что я сейчас включу двигатель и перееду его, но уходить не собирается. Одними губами я произношу единственное предупреждение: «Прочь».

Его губы отвечают: «Нет».

Мы смотрим друг на друга. Я отпускаю тормоз: машина дергается на пару сантиметров вперед. Глаза Николаса расширяются, но с места он не двигается, заявляет, что я блефую. Не очень умно. Жму на клаксон, но он даже внимания не обращает, опустив руку на капот машины, будто может остановить меня одним движением. К моему безграничному разочарованию, прикосновение я чувствую. Непростительно.

Я люблю его, люблю. Необязательно любить каждую мелочь в человеке, я люблю его всего. Он так ничего и не сказал тогда в ответ. «Скажи, что ты меня любишь» – только это. Но зачем, если он меня не любит? А как же та записка, где он называл меня самым прекрасным человеком из всех, кого знает? А тот браслетик? Он же сохранил его. Такая мелочь, а он сохранил.

Я отказываюсь верить, что мы все еще по разные стороны баррикад, но у меня также есть плохая привычка не замечать реальность.

Туман только усилился, дорога тоже едва различима, так что я, выезжая с парковки, включаю дальний свет. Сидеть на одном месте долго нельзя, иначе просто взорвусь. Выдуманный Николас растворяется в ярком свете от одного взмаха руки.

Лишенное брони, нежное беззащитное сердце продолжает придумывать варианты объяснений. Такой защитный механизм. Может, он любит тебя, просто больше не хочет жениться. Не так и плохо. Все останется так, как сейчас. Все наконец снова хорошо, пусть и не всегда просто.

Но потом я вспоминаю, как Николас встал на одно колено, и весь остальной мир просто исчез. Как он с беспокойством и тревогой смотрел на меня, предлагая в руке свое сердце. «Ты не можешь быть просто моей девушкой. Мне нужно, чтобы ты стала моей женой».

Судя по всему, больше не нужно. Может, он любит меня только на восемьдесят процентов. Нет. Не существует такого – любить кого-то на восемьдесят процентов.

Согласна ли я остаться с этим мужчиной, если окажется, что он действительно любит меня, но просто не хочет надевать на палец кольцо? Может, когда-нибудь он передумает. Может, он не собирался выбрасывать те коробки с приглашениями, хотел убрать в кладовку и просто перепутал мешки. Это просто случайность, недопонимание, и когда-нибудь мы над этим посмеемся.

Ну или через пару месяцев Николас найдет себе кого-нибудь другого. Эта незнакомка будет спать на покрывале с пальмовыми листьями, которое мы с ним выбрали вместе. У нее будет фиолетовая дверь и узенькая спальня между двумя комнатами, которая однажды может стать детской. Это ей будет улыбаться Николас, ее кожи касаться, в ее волосы утыкаться во сне. У нее будет Николас.

Можно было бы притвориться, что я не заглядывала в мусорку. Прямо сейчас поехать домой, придумать какую-нибудь отговорку. Скажу, что, бросив его джип на дорожке с ключами в замке зажигания, я поддалась непреодолимому желанию сесть в свою машину и поехать в торговый центр. И не скажу, что видела в мусорном баке, и тогда будто ничего и не было. Не помню только, убрала ли я коробку обратно и завязала ли мешок. Надеюсь, что да. Если просто так бросила, он поймет, что я их нашла.

Сегодня то, что произошло ночью, кажется бессмысленным. Как я могла так сильно ошибиться? Может, он занимался любовью со мной только потому, что провел за рулем всю ночь и устал. Он был не в себе. А проснувшись, пожалел о случившемся, возможно, решил, что я воспользовалась его состоянием, и теперь злится на меня. Думает, что я его провела.

Время летит стремительно, а я еду и еду. Уже стемнело. Несмотря на мольбы, дорога неотвратимо ведет меня в Моррис. До сих пор не решила, что буду делать. После заправки наличных у меня не осталось, только кредитная карточка. Стоит мне оплатить ночь в отеле, и в ту же секунду у него в телефоне мигнет уведомление, потому что счет у нас общий и при каждом списании приходит сообщение.

Я ужасно хочу есть, потому что сегодня даже не завтракала, так что останавливаюсь на парковке «У Джеки», заказываю два больших пакета с собой и ем, сидя на капоте машины; теплая еда согревает озябшие пальцы. Я знаю, что сейчас будет. Знала с той секунды, когда отдала кредитную карточку кассирше и смирилась с неизбежным, поэтому и бровью не веду, когда на соседнем парковочном месте останавливается джип «Гранд Чероки».

Просто смотрю прямо перед собой и ем картошку фри, чувствуя на себе его взгляд. Он этого хотел? Либо я знаю его лучше, чем кто-либо на свете, либо не знаю совсем. Других вариантов не существует.

Николас выходит из машины. Краешком глаза я замечаю, что в руках он сжимает помятую коробку с приглашениями, и в горле жжет, точно от кислоты.

– Наоми.

Я не могу.

– Пожалуйста, не надо. Ты победил, хорошо? Все кончено. Это будет мое решение, тебе не придется ничего делать.

Машина скрипит под его весом, когда он опускается рядом, аккуратно устроив коробку на коленях. Даже видеть ее так близко больно, и осколки сердца колотятся о грудную клетку. Мы никогда не сядем и не подпишем их вместе. Наши любимые никогда не откроют конверты, не улыбнутся, не скажут: «Что ж, они все-таки женятся. В самом деле решились». И мы никогда не встретимся у алтаря, усыпанного цветами, не пообещаем быть друг с другом всю жизнь.

– Что значит «кончено»? – тихо и как-то хрипло спрашивает Николас. – Только не говори, что ты пытаешься расстаться со мной, после всего, через что мы прошли. Этого просто не может быть.

– Разве ты не этого хочешь?

– Нет. – Его пальцы поддевают мой подбородок, поднимая мое лицо так, чтобы я посмотрела ему в глаза. Глаза, в которых читаются эмоции, которые, я уверена, он не испытывает. Сильнейшая боль. Страдание. – Любимая…

Я смотрю на коробку у него на коленях и хочу ее выбросить.

– Перестань. Не хочу больше ничего слышать. Нет необходимости.

– А я думаю, это крайне необходимо.

– Все кончено. Просто оставь меня в покое.

В его взгляде мерцают угли, готовые снова полыхнуть огнем.

– Наоми, если ты еще раз скажешь, что между нами все кончено, я потеряю рассудок. Я весь день сходил с ума, не зная, где ты. На звонки ты не отвечала, а когда выезжала, машина у тебя виляла из стороны в сторону. Ты представляешь, что я подумал? Уже собирался обзванивать больницы, когда пришло уведомление от банка.

Смешно, но я чувствую себя виноватой за то, что заставила его беспокоиться.

– Я хочу, чтобы ты ушел. Пожалуйста.

– Из-за этого? – он хлопает по голубой коробке, и я дергаюсь.

– Потому что я передумала.

Не успеваю понять, что происходит, как меня сдергивают с машины и прижимают к холодному металлу капота. Я зажата между машиной и Николасом, никак не обойти, не вырваться. Его чувства пересиливают бушующий внутри меня ураган, уже готовый сдаться под его прикосновением, объединяющим нас в одно целое. В темных глазах страсть, и ярость, и кое-что еще, что я понимаю только пару секунд спустя. Жажда. Глубокая, опаляющая. Если бы он меня не держал, я бы не устояла на ногах.

Он кладет руку прямо на мое предательски колотящееся сердце, управляя каждым нервным окончанием, каждым желанием. Я замечаю все детали, любое движение. Вздрогнув, он выдыхает и вдруг наклоняется так близко, что я уже жду поцелуя и закрываю глаза.

– Твое сердце принадлежит мне.

Глава двадцать первая

Николас открывает коробку и достает приглашение. Карточка с просьбой ответить выпадает из открытки и, подхваченная ветром, кружится по парковке.

– Я месяцами носил такое в бумажнике, – говорит он. – Вытаскивал посмотреть и каждый раз улыбался, потому что не мог дождаться, когда женюсь на тебе. Но потом оно перестало вызывать радость.

– Потому что ты уже не хотел жениться на мне.

– Что ты чувствуешь, глядя на него? – спрашивает он, протягивая мне приглашение.

– Грусть, – честно отвечаю я.

– Прочитай. А потом скажи.

Внутри меня такая пустота, что можно услышать гуляющий внутри ветер. Но я сажусь обратно на машину, Николас присаживается рядом. Затейливый курсив приходится перечитать дважды, и только потом смысл проникает в сознание.

ДЕБОРА И ГАРОЛЬД РОУЗ

С гордостью объявляют о бракосочетании своего сына доктора Николаса Бенджамина Роуза в 13:00, двадцать шестого января в церкви Сент-Мэри

С Наоми Уэстфилд

Прием пройдет в банкетном зале «Золотой лист»

Дресс-код строго официальный

Присутствие детей и животных-поводырей не допускается

Когда эти приглашения пришли, я едва их открыла, так что сейчас они вызывают такую же вспышку раздражения. Наблюдающий за мной Николас кивает.

– Вот именно. Разве такими должны быть наши приглашения? Разве это наши слова? Хоть что-то из этого похоже на то, как должна выглядеть наша свадьба? Тут даже твоего второго имени нет.

– Я бы такие не выбрала, – признаю я, слыша в собственном голосе горькие нотки. – Но ведь не я за них платила, так что… Последнее слово было не за мной.

– Но разве это не сумасшествие? Что решала не ты? – Он перечитывает приглашение еще раз. – Мы ведь так и не выбрали фотографию. Это и к лучшему, потому что на тех снимках не самые приятные моменты. Помню, ты тогда себя неважно чувствовала, а мне не нравился мой костюм. И мы злились друг на друга, стоя перед фотографом, и натянуто улыбались изо всех сил.

– Верно.

– А эти ленты? – Он указывает на шелковые ленточки цвета слоновой кости на приглашении. Тут их тонны, с искусственными жемчужинками в центре. – Разве у нас такой вкус? У меня было много времени подумать, и когда я смотрю на эти приглашения, они не кажутся нашими.

– Они и не наши. А твоей матери. – Я смотрю ему прямо в глаза. – Если тебе не нравилось, что она выбирала, нужно было сказать вслух.

– Знаю. Прости, что позволил ей взять все под контроль… я знал, как ты себя чувствуешь из-за этого, и не вмешивался, потому что тогда так было проще – твоя обида на нее, чем если бы она обижалась на меня. Я все испортил.

– Все так. – Нет смысла тыкать его в это носом, поэтому я добавляю: – Но ведь ты исправляешься. Ты защищал меня. Не оставил без ответа ни одно из ее оскорблений. И я рада за тебя же, что ты не ездишь туда каждый день и не отвечаешь на все ее звонки.

– Ты рядом, и это помогает. Ты поддерживаешь меня. – Он опускает голову мне на плечо. – Благодаря тебе мне легче.

– Я не всегда была рядом.

Он берет меня за руку, сжимает.

– Сегодня я разбирал вещи в сарае и нашел эти коробки. Самым естественным показалось выбросить их.

– Ух, – отрешенно замечаю я. – А ты не стараешься смягчить удар.

– Милая моя, зачем нам свадьба в Сент-Мэри? Зачем этот душный банкетный зал для приема? Хоть одно из этих мест значит что-то лично для нас?

– Нет, но…

– Это должен быть наш день, – беря меня уже за обе руки и разворачивая к себе, настойчиво говорит он. – А список гостей! Километр, не меньше. Но я не знаю почти никого из них. Зачем нам в самый важный момент нашей жизни собирать вокруг себя толпу незнакомцев? – Он сминает приглашение в шар, и я пораженно ахаю. – Они на фальшивую свадьбу. Я выбросил эти приглашения, потому что не хочу видеть никого из тех людей.

У меня глаза вот-вот выскочат.

– Никого?

– А зачем? В этот день важны только ты и я. И на нашей свадьбе мне хочется видеть только тех, кто хорошо относился к нам обоим. Что исключает практически всех моих знакомых, включая человека, придумавшего эти приглашения.

Не могу представить себе свадьбу, где Дебора не будет всем распоряжаться. Не пригласить ее? Дебора нам этого с рук не спустит. Для нее наша свадьба – светское мероприятие, на котором она сможет кудахтать и хвастаться своим сыном, расхваливая его, точно гордая мамаша на детском конкурсе. Она ждет не дождется, когда же другие мамы будут ее поздравлять.

– А как же наши семьи?

– К черту их. К черту всех! – Он бросает скомканное приглашение в мусорный бак. Оно отскакивает, ударившись о край.

Меня накрывает приступ хохота. Я знаю, что на самом деле он не имеет это в виду, но пусть так будет, хотя бы на один день. Может, в один самый важный день, когда мы друг для друга будем важнее всех остальных, произнося самые личные и искренние обещания, может, хотя бы тогда не придется угождать чьим-то мнениям и желаниям. Нужно делать то, что кажется правильным нам самим и больше никому.

– Мы создадим собственную семью, – серьезно обещает он.

Я качаю головой.

– Ты сошел с ума, – задумчиво замечаю я. Беру еще приглашение из коробки, скатываю в шарик и тоже кидаю в мусорный бак. Тоже промахиваюсь.

– Если я потерял рассудок, то скатертью дорожка и всему остальному, что было в прежней жизни.

Комкать приглашения и бросать получившиеся шарики в направлении мусорного бака оказывает на удивление высвобождающий эффект, как катарсис. Начав, мы уже не можем остановиться. Мы лепим их, как снежки, и складываем на капоте машины, а потом по очереди пытаемся попасть в ведро. Он набирает одиннадцать очков, я – девять.

– Это приглашение моей бабушке, – говорю я, комкая в руках бумажно-ленточный снежок. – За то, что давила на меня, заставляя надеть свою вуаль, хотя знала, что я ее терпеть не могу, и за слова о том, что возраст мне уже вряд ли позволит иметь детей. – Вот тебе, Эдит! Ты официально не приглашена!

– А это твоему брату, – отвечает он, размахиваясь, точно игрок в бейсбол, и отправляя шарик в полет. Он приземляется на середине дороги – ничего себе перелет. – Я знаю, Аарон, это ты украл мои очки!

– Не терпится бросить приглашение твоей маме.

– О, пожалуйста, можно я. Я заслужил.

Он прав, эта честь принадлежит ему. Я передаю ему новое приглашение, чтобы он мог превратить его в новый снаряд уже с мыслями о Деборе. Николас сминает его безжалостно, с особой тщательностью, и, размахнувшись, запускает вперед: шарик летит по высокой дуге через мусорный бак и отлетает, врезавшись в знак «стоп».

– Если я сейчас попаду, – начинаю я, перебрасывая пригласительный снежок из руки в руку, – тебе придется все это собрать самому, а я буду смотреть и есть картошку. Не собираюсь платить штраф за разбрасывание мусора. – Прищурившись, я старательно целюсь, но промахиваюсь. Ну конечно.

– Ха! – радуется он. – Мазила. А если я сейчас попаду, ты пойдешь в кафе и возьмешь мне шоколадный коктейль.

Николас тоже промахивается:

– Блин.

– А ты целишься даже хуже меня, – фыркаю я.

– Сама ты… – бурчит он под нос, и я смеюсь.

В коробке осталось последнее приглашение. Я катаю его в руках с нарочитой медлительностью.

– Если я сейчас попаду… – Мне приходит в голову самый сумасшедший вариант, логичное завершение. – Тебе придется жениться на мне. Не когда-нибудь и не может быть. Прямо сейчас.

Уже отвожу руку для броска, но Николас хватает меня за запястье. Вытаскивает скомканный шарик из пальцев, слезает с машины, идет к мусорке и целенаправленно опускает его внутрь.

Вопросительно приподнимаю бровь. Он медленно возвращается и останавливается в полуметре от меня, спрятав руки в карманы. Никакого подначивания и насмешки глазах больше нет.

– Я не позволю отдать нашу судьбу на волю случая.

– Правда? – Удивление, видимо, слишком явно написано на лице, но он совершенно серьезен. – Ты хочешь на мне жениться?

– Правда. Хочу мучить только тебя и никого другого.

Не могу отвести от него глаз. То, как он говорит – он будто предлагает мне именно то, о чем я мечтала. Ужасно хочется ему поверить, но я отдала ему самую важную часть меня, а он пока не сделал ответный шаг.

– Но ты еще не сказал, что любишь меня.

– Это не так.

– Не сказал.

– Я постоянно это твержу, просто говорю очень, очень тихо. Говорю, когда ты в другой комнате, или стоит нам повесить трубку после звонка. Говорю, когда ты в наушниках. Когда закрываешь за собой дверь. Говорю тебе это мысленно, каждый раз, когда вижу тебя.

Он подходит ближе, ближе, пока между нами не остается воздуха. Я не знаю, что сейчас нужно сказать, но, к счастью, Николас знает. Он поймал меня.

Нежно обхватив мое лицо ладонями, он касается моих губ. Отстраняется, чуть улыбаясь, мягко глядя на меня.

– Конечно же, я люблю тебя, Наоми. И не прекращал любить.

Мы подаем заявление, и разрешение на брак нам выдают через шесть дней. Теперь остается только подождать подходящего момента.

Николас взял больничный на работе, и сейчас мы возвращаемся из лазертага. Руку он держит на переключателе скоростей, внимательно глядя на клубящуюся над дорогой позёмку. Снег шел весь день и только сейчас перестал, оставив по бокам ровные линии сугробов сантиметров в тридцать. Я накрываю его руку своей и тут же чувствую едва различимое движение – это как молчаливое ободрение, как знак, что ты не одинок.

– Я за то, чтобы в следующий раз пригласить твоих родителей, – говорю я, представив, как Дебора будет держать лазерное ружье двумя свеженаманикюренными пальцами, точно паука. А Гарольд, пыхтя, будет пытаться застрелить ее.

Николас хихикает. Моя идея прекрасно вписывается в наш новый план: мы хотим найти способ, как весело проводить время с его семьей, а не страдать от выматывающей обязанности всю оставшуюся жизнь. Теперь у нас есть для них длинный список необычных активностей, а прошлым вечером мы выпили слишком много вина и от смеха свалились с кровати (ну ладно, может, только я свалилась), обсуждая предложения и передавая друг другу блокнот с заметками.

О разрешении на брак мы даже не обмолвились. Сообщим эту новость, когда уже поженимся и устроим прием на дорожке боулинга в О-Клэр. Или, может, напишем письмо «Дорогой Деборе» в газету Бофора, и там все расскажем. Если она не слетит с катушек от новостей о нашей не-идеальной церемонии, то это определенно случится, когда она узнает, что мы объединили обе фамилии в одну, новую и только нашу. Роузфилд.

Я вздрагиваю и кручу колесико отопления. Бумага, сообщающая, что мы с Николасом по закону имеем право пожениться в течение следующих тридцати дней, поблескивает ламинированием из бардачка, и я возвращаюсь к прерванному до лазертага разговору:

– Билеты в это время года дорогие.

– Верно. Хотя я не уверен, что вообще хочу куда-то лететь в такую погоду. Мне и так летать не очень нравится, а в снег вообще разнервничаюсь и не выдержу.

– Получается, никакой «Пещеры невесты» в Миссури и ледника на Аляске. – Мы думали провести церемонию бракосочетания в администрации города, но потом я набрала в поиске «интересные места для свадьбы», и выскочившие результаты подали нам новые идеи для побега. Кстати, тайный побег, чтобы пожениться, – просто изумительный выбор. Очень рекомендую, если представится случай. Все веселье остается, зато никакого стресса и мучений с организацией традиционной свадьбы.

– У тебя есть любимый день недели? – спрашиваю я. – Например, я не хочу выходить замуж в понедельник.

– Да? – быстро повернувшись в мою сторону, удивляется он. – Почему?

– Мне кажется, так годовщины будут чаще выпадать на понедельник. А это день тяжелый.

– Мне не важно, какой день, – отвечает он. – Но я бы не хотел устраивать свадьбу утром. У меня волосы лучше выглядят, если пару часов подышат воздухом. – Я пихаю его локтем, а он демонстративно поправляет свои каштановые кудри. В этой шутке есть большая доля правды: во второй половине дня его прическа несомненно на пике формы.

Мне нравится обсуждать с ним приготовления к свадьбе. Нравится, как Николас спокойно и как бы между прочим обсуждает нашу жизнь, которую собирается провести со мной. Я даже не пытаюсь скрыть попытки станцевать счастливый танец, и даже не глядя знаю, что мой восторг заразителен и он тоже теперь улыбается.

– У меня еще водопады в Висконсине отмечены, – предлагаю я. – Будет здорово устроить церемонию прямо перед водопадом.

– Или на живописной тропе. Их тут полным-полно.

– Если выбирать живописную тропу, то наш задний двор подходит ничуть не хуже, – шучу я. И мы оба тут же замираем и смотрим друг на друга, потому что это идеально.

– Почему нам это сразу в голову не пришло? – удивляется Николас.

– Точно, да? – Просто поразительно, что только сейчас додумались. – Те чудесные деревья. Прудик. И сарайчик на заднем плане, с сосульками. И снег везде! Это же будет настоящая сказка!

– А до места, где проведем медовый месяц, всего тридцать секунд идти. Совершенно бесплатно. И вещи собирать не нужно.

– Да! – Я даже хлопаю в ладоши. – Да-да-да!

– А мы-то собирались лететь аж до Джуно, чтобы стоять на леднике и мерзнуть точно так же, как здесь. И место ведь уже наше! – Он на секунду поворачивается ко мне и улыбается. – Наоми, мы женимся!

Мы проезжаем «Барахолку», и я верчусь на сиденье, оглядываясь.

– Стой! Разворачивайся!

– Что? Почему?

– Развернись, развернись! – Я нетерпеливо хлопаю его по руке.

– Это ты сначала развернись, вот же непоседа ненормальная. – Он съезжает на подъездную дорожку. – Куда мы едем?

– Прямо сюда, – указываю я на «Барахолку». На парковке стоят две машины, Леона и мистера Ховарда. Я не сразу понимаю, зачем нам сюда, но ведь знаю, что меня что-то зацепило, и терпеливо жду. Инстинкты меня не обманули, потому что я вспоминаю:

– Мой бывший начальник, Мелвин, рукоположенный священник.

Припарковавшись, Николас наконец смотрит на меня:

– Ты серьезно?

Меня переполняет нервное возбуждение, я даже говорить не могу, только кивать. Сегодня не понедельник, не утро, и такая возможность! Мистер Ховард выходит из магазина с табличкой, висевшей над прилавком: «Дело в мелочах», но, увидев меня, останавливается. Я машу ему, открыв пассажирскую дверь:

– Привет! У вас есть минутка?

Лучшая свадьба – свадьба-сюрприз. Когда я проснулась утром, то и понятия не имела, что выйду сегодня замуж, и, надеюсь, это знак. Надеюсь, в нашем замужестве будет полно таких неожиданных сюрпризов, как этот, и зрелищных планов В.

Я роюсь в шкафу в спальне, которая теперь стала гостевой, так как в ней больше никто не спит. Все мои вещи сейчас грудой свалены на кровати или разбросаны по полу. Что надевают на стихийное бракосочетание во дворе дома?

Мое самое красивое платье тоньше салфетки и без рукавов. В нем я превращусь в цветную сосульку.

Примеряю свитер и тут же снимаю. Пытаюсь надеть под платье водолазку и легинсы, но они совсем не сочетаются.

– Как ты там? – зовет Николас через дверь. Готова спорить, ему всего секунд пятнадцать потребовалось, безбожнику этакому.

– Мне нечего надеть!

– Тогда иди голой.

Я запускаю в дверь туфлей, и он смеется.

– Поторопись! – советует он. – Я хочу на тебе жениться.

– Ш-ш-ш, уходи. Я тебя люблю.

– И я тебя люблю. Увидимся по другую сторону.

Я слышу, как скрипят ступеньки лестницы, и борюсь с искушением выглянуть из окна, проверить, вышел ли он уже на улицу. Открываю дверь, думая на цыпочках прокрасться к нашей спальне и порыться в его шкафу в поисках чего-нибудь подходящего, но наступаю на что-то мягкое прямо у порога.

Его форма «охотника за привидениями»! Я встряхиваю вещи. Мои, маленький комплект. Практично, смотреть особо не на что, но если нужно стоять на улице в минус десять и читать свадебные клятвы – очень даже неплохая идея. Улыбаюсь и надеваю их поверх обычной одежды. А потом кричу Брэнди, которая прыгает по лестнице с расческой в одной руке и щипцами для завивки в другой. Брэнди – одно из исключений из нашего правила «никаких гостей», так как она положительно и уважительно относится к нашему решению и никоим образом не омрачит этот день.

– Готова? – радостно спрашивает она.

– Удачи. Тебе не помешает.

– Ой, да брось. У тебя прекрасные волосы. – Она усаживает меня в кресло и начинает возиться с моей челкой, которая чуть-чуть отросла. Николас считает, что челки ему не нравятся, и это только доказывает, как мало он в таких вещах разбирается, так как стоит мне сделать челку – и он в меня влюбляется.

Брэнди повязывает мне на голову ленту, которую я никак не могла хорошо закрепить самостоятельно, поэтому при виде новой Наоми в зеркале я приятно удивлена. Прическа выглядит очень даже миленько.

– Сногсшибательно! – выдыхает она и обнимает меня, даже прыгая от радости. – Вот, смотри, что я принесла. – Она протягивает мне мятный леденец.

– О, спасибо большое, – сухо благодарю я.

– Мой свадебный подарок Николасу. Ну слушай, кому захочется целоваться с кесадильей?

Забрасываю леденец в рот и в качестве последнего штриха совсем чуть-чуть крашу губы простым блеском. Леон, второе исключение из правила, ждет внизу. Мистер Ховард, наверное, уже с Николасом снаружи.

– От твоего будущего мужа, – говорит Леон, вручая мне букет вечнозеленых веточек. Я вдыхаю свежий запах и делаю пируэт.

– Ну, как я выгляжу? – спрашиваю я их.

– Будто собираешься пойти и опрыскать чей-нибудь подвал от термитов, – честно сообщает Леон.

– Замечательно. Так и хотела.

Брэнди предлагает мне руку, и я ее принимаю. Я-то думала, она здесь как подружка невесты, но, судя по всему, Брэнди собирается вести меня к алтарю.

– Ты готова?

– Более чем. Нужно успеть приковать его к себе, пока не надумал ничего и не сбежал.

Мы все направляемся к черному ходу, ведущему в лавандовые сумерки, осторожно ступая по заснеженному склону. Алтаря нет. Никакой стайки подружек невесты с друзьями жениха, никаких цветов, вспышек фотокамер. Ничего более не похожего на церковь Сент-Мэри и не придумаешь.

Лес отступает, размываясь черной кляксой, легкие замирают от ледяного воздуха. Мужчина, которого я люблю, ждет меня у берега озера, и я чувствую биение его сердца как своего собственного. Чувства и мысли крутятся словно в калейдоскопе, собирая картинки, запахи и звуки, чтобы сохранить в памяти навсегда. С самой первой секунды нашей встречи я задерживала дыхание; как же странно наконец выдохнуть. Дышать как раньше я уже не смогу.

Уверена, пейзаж чудесный, но я вдруг понимаю, что не важно, где мы. Николас мог бы стоять посреди бури, в пустыне, в вакууме. Я бы не заметила разницы, потому что вижу только его.

Обращенная ко мне улыбка настолько прекрасна, что эмоции уже просто не помещаются внутри. Николас. Это и есть значение слова «любовь». Оно наполнено им. Когда-нибудь это слово изменится, оно будет расширяться и станет включать в себя и тех, кого мы вместе принесем в этот мир. Мне не терпится посмотреть на волшебство, которое мы создадим с этим словом, сколько разных образов оно примет. Не терпится узнать, сколько воспоминаний появится потом, после нашего решения встать рядом здесь и сейчас и произнести обещание быть вместе и в горе, и в радости. Я готова на все, поэтому могу только сказать: давайте уже скорее!

Мы уже знаем худшие стороны друг друга, боролись с ними и вышли несломленными. Конечно же, будут споры, уступки, мирные договоры, заключенные через кровь, пот и слезы, это неизбежно. Мы будем выбирать друг друга снова и снова и будем друг для друга победителями, не позволяя даже в черной полосе забыть обо всем хорошем, что у нас есть. Работа непростая. Но скажу вам кое-что про Николаса Бенджамина Роуза.

Он стоит этого.

Глаза Николаса подозрительно поблескивают, но сам он сияет улыбкой. Знаю, он, как и я, ничего из этого не принимает как данность.

«Как чудесно было бы получить второй шанс?»

Солнце опускается за горизонт, превращая небо в восхитительную палитру синих и пурпурных цветов, точно северное сияние играя на снегу. Николас берет мои руки в свои, рассматривая покрасневшие от холода кончики пальцев, и нежно дует на них, согревая, а потом притягивает меня к себе, делясь теплом. Та же вечнозеленая веточка точно бутоньерка торчит и из нагрудного кармана его теплого комбинезона, копии моего, и я не могу удержаться от смеха.

Со свадьбами всегда так: ты не помнишь клятвы. Забываешь их в ту же секунду, стоит губам произнести последнее священное слово, потому что мозгу нужно больше места, чтобы сохранить каждую черточку, каждое выражение лица твоего партнера. Все мое внимание обращено только на него. Все просто волшебно. И каждый день такой же. Каждый день – как наша свадьба.

Слова мистера Ховарда тихонько звучат у меня в голове, будто из другого мира. Уголки губ Николаса приподнимаются, всего чуть-чуть, прежде чем он наклоняется ко мне. Он смотрит мне в глаза и, видимо, замечает там что-то такое, что замирает. А потом мягко целует меня сначала в лоб, а потом уже по-настоящему, скрепляя клятвы, превращая меня из невесты в жену.

Бриллиант в моем кольце поблескивает среди падающих снежинок, когда я запускаю руку ему в волосы и целую, целую этого мужчину, который принадлежит мне, уже окончательно и бесповоротно.

Как мы с Николасом встретились?

Мы встретились в доме, который называется «Долго и счастливо», второй раз оказавшись незнакомцами. И я на сто процентов люблю этих новых нас.

Благодарности

Чтобы написать книгу, необходимы огромные усилия и помощь всех, кого только можно, и мои помощники просто невероятные. Спасибо моему литературному агенту, Дженнифер Гримальди, которая изменила мою жизнь за долю секунды: спасибо, спасибо, спасибо за то, что ты с самого начала поддерживала и отстаивала мою историю, что помогла мне отшлифовать ее до блеска, и что познакомила меня с моим телевизионным агентом Элис Лоусон (еще один джинн, творящий магию) и издательством мечты «Патнэм». Если бы, когда я только начинала писать, ты бы сказала, что в итоге мы окажемся здесь, я бы точно свалилась со стула от смеха. Когда я думаю о всех тех людях, принявших (причем с энтузиазмом!) мой роман, мне до сих пор хочется себя ущипнуть.

Спасибо Марго Липшультс, редактору космического масштаба: прими от меня воображаемый сад камелий, которые, как пишут, означают благодарность (но по другим источникам это «страстное желание» и «безупречная красота», так что выбирай сама). Мне так повезло, что ты со мной в этом путешествии и каждый день радуешь меня сообщениями, любовью к этой истории и персонажам и просто потрясающей эрудицией.

Спасибо моим очаровательным английским издателям, «Пьяткус», Анне Боатмен и всей чудесной команде «Патнэма»: Салли Ким, Трише Окуневске, Эшли Макклэй, Алексис Уэлби, Бреннин Каммингс, Тому Дасселю, Эшли Такер, Мие Алберро, Марии Финаморе, Бонни Рис, Айвану Хелду, Кристин Болл, Эми Шнайдер, а также дизайнерам Викки Чу, Кристоферу Лину и Энтони Рамандо.

Громадная, вечная благодарность Маркусу, моему мужу и бравому герою, на которого всегда можно положиться. Я бы и слова не смогла написать, если бы не твоя неизменная поддержка. Всю жизнь я мечтала стать писательницей, и благодаря твоему тяжелому труду и самопожертвованию я теперь могу оставаться дома и писать истории вместе с самыми глупенькими и очаровательными детками в мире.

Лили, Чарли и Детёныш Номер Три: я вас всех безумно люблю. Вы приносите столько веселья и радости в мою жизнь. И кстати, это единственная часть книги, которую вам можно читать.

И еще: я считаю, важно быть откровенной о том, что происходит до получения хороших новостей. Хотя «Вы друг друга стоите» мой официальный дебют, и пока что ощущения просто бесподобные, это отнюдь не первый мой роман. Желаю всем коллегам-писателям, сидящим в траншеях сомнений, беспокоящихся, перечитывающих, начинающих все заново в сотый раз: никогда не сдавайтесь, не важно, кто и что говорит. Если продолжите и дальше пытаться писать, то у вас получится та самая история, какой она и должна стать. Бывает и так, вопреки всему.

Спасибо всем милым авторам, которые согласились прочитать эту книгу до ее выхода и великодушно рассказали о ней в сети. Вы так мне помогли! Спасибо «Скайпленду», моим первым читателям, чья дружба, поддержка и отзывы с кучей восклицательных знаков вдохновляли меня на работу. Все вы замечательные талантливые девушки и так много мне дали. Жду не дождусь, когда смогу украсить полки вашими книгами!

И в завершение спасибо тебе, мой читатель, кем бы ты ни был. Ты нашел время на мою историю, и я буду навеки за это благодарна.

Примечания

1

Веб-сайт, где можно добавлять и смотреть отзывы, рейтинги и обзоры на местные компании в сфере услуг.

2

«Клюедо», или the Clue – настольная игра, в ходе которой имитируется расследование убийства. Игровое поле представляет собой план загородного особняка, в котором произошло преступление, необходимо выяснить, кто, где и чем убил хозяина дома – доктора Блэка (мистера Бодди в США).

3

Мехмет Оз – американский врач турецкого происхождения, ведущий популярной телепередачи «Шоу доктора Оза».

Content

Сара Хогл
Вы друг друга стоите

Отзывы

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Благодарности

Примечания