Алекс Кристофи

Достоевский in love

Но такие «Записки», как ваши, могли бы, кажется мне, послужить материалом для будущего художественного произведения, для будущей картины – беспорядочной, но уже прошедшей эпохи. О, когда минет злоба дня и настанет будущее, тогда будущий художник отыщет прекрасные формы даже для изображения минувшего беспорядка и хаоса… Уцелеют по крайней мере хотя некоторые верные черты, чтоб угадать по ним, что могло таиться в душе иного подростка тогдашнего смутного времени.

«Подросток»

Alex Christofi

Dostoevsky in love

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © Alex Christofi, 2021

© И. Обаленская, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Ключевые даты

Даты в данной книге даны по «старому стилю» юлианского календаря, который на 12 дней отставал от «нового стиля» календаря григорианского, используемого в Западной Европе в те времена. Для писем, присланных из Европы, я в скобках указал даты по новому стилю.

30 октября 1821 – рождение Федора Михайловича Достоевского, Москва[1]

27 февраля 1837 – смерть матери, Марии Федоровны Достоевской (в девичестве Нечаевой)

16 января 1838 – поступление в Главное инженерное училище

6 июня 1839 – смерть отца, Михаила Андреевича Достоевского

Октябрь 1844 – Федор Достоевский завершает учебу в Главном инженерном училище

1 февраля 1846 – «Бедные люди» печатаются в «Петербургском сборнике» Николая Алексеевича Некрасова

1 февраля 1846 – издание «Двойника» в «Отечественных записках»

23 апреля 1849 – арест за участие в тайном обществе

22 декабря 1849 – инсценировка казни

15 февраля 1854 – освобождение из тюрьмы в Омске

6 февраля 1857 – женитьба на Марии Дмитриевне Исаевой в Кузнецке, Сибирь

Декабрь 1859 – переезд в Санкт-Петербург

Январь 1860 – выход в свет первого выпуска журнала «Время», изданного совместно с братом Михаилом Михайловичем

1860–1862 – «Записки из Мертвого дома» публикуются в «Русском мире» и «Времени»

1861 – «Униженные и оскорбленные» публикуются во «Времени»

24 мая 1863 – издание «Времени» приостановлено цензурой

Август-октябрь 1863 – путешествие по Европе с Аполлинарией (Полиной) Прокофьевной Сусловой

24 января 1864 – разрешение издавать свой журнал под названием «Эпоха»

1864 – «Записки из подполья» печатаются в «Эпохе»

15 апреля 1864 – Мария Дмитриевна Достоевская умирает в Москве

10 июля 1864 – Михаил Михайлович Достоевский умирает в Павловске

Весна 1865 – «Эпоха» закрывается

1866 – «Преступление и наказание» в течение года по частям публикуется в «Русском вестнике»

4 октября 1866 – Анна Григорьевна Сниткина начинает работу стенографисткой Достоевского

15 февраля 1867 – женитьба на Анне Григорьевне Сниткиной

14 апреля 1867 – побег от кредиторов в Европу

1868 – «Идиот» по частям публикуется в «Русском вестнике»

8 июля 1871 – возвращение в Санкт-Петербург

1871–1872 – «Бесы» по частям публикуются в «Русском вестнике»

1873 – первые статьи из «Дневника писателя» выходят в журнале «Гражданин», который редактирует Достоевский

1875 – «Подросток» по частям публикуется в «Отечественных записках»

1876 – начинает выходить отдельным изданием ежемесячный моножурнал «Дневник писателя»

1879–1880 – «Братья Карамазовы» по частям публикуются в «Русском вестнике»

8 июня 1880 – Достоевский произносит речь на открытии памятника Пушкину в Москве

28 января 1881 – кончина от эмфиземы легких

1 февраля 1881 – похороны в Санкт-Петербурге

Предисловие[2]

К чему писать книгу о Достоевском? На большинстве портретов он похож на рассерженного святого Николая (и так совпало, что он действительно однажды провел рождественскую ночь, мчась в санях по заснеженной России). Он был настолько противоречивой фигурой, что и левые либералы, и правые реакционеры всегда считали, что он работал на врага. В отличие от многих современных читателей, он оставался глубоко верующим православным, хотя и был известен красноречивыми описаниями религиозных сомнений. Я знаю, что многие находят пять его самых известных романов пугающе длинными; других, отдающих ему дань как философу, отталкивает напористый стиль со всеми его повторами и отступлениями от темы. Он сам признавал, когда дописывал первый роман «великого пятикнижия»: «Я чувствую уже 20 лет, мучительно, и яснее всех вижу мой литературный порок: многословность – и никак не могу избавиться»[3]. В конечном счете Достоевский мог вызывать раздражение – и все же, думается, многие его идеи сегодня кажутся обескураживающе актуальными: свобода выбора и достоинство ценнее нам, чем разумный эгоизм финансистов, что больше людей погибают от дурных теорий, чем от искренних чувств, что общество в отсутствие великой идеи уязвимо перед политическим экстремизмом. Он прикладывал огромные усилия, чтобы понять рассерженных молодых людей, угрожавших разрушить современную ему Россию и Европу – возможно, потому, что помнил, каково это – быть одним из них. Более того: Достоевский был писателем высокой нравственности, он отказывался закрывать глаза на страдания рабов (которыми фактически были крепостные), «униженных и оскорбленных», проституток, больных, тех, кто не мог говорить за себя. Он страстно стремился поднять падших, дать им слово. И хотя я буду писать о Достоевском – возлюбленном и муже, я также буду писать и о более широкой, всеохватывающей любви, которая, как он верил, одна могла положить конец страданиям в этом мире.

За пределами сочинений среди всех романистов в истории его жизнь была едва ли не самой насыщенной. Он был игроманом, эпилептиком, вечно на грани финансового и физического краха. В молодости его судили как революционера-социалиста и он едва избежал смертной казни; на закате жизни приглашали на ужин к царской семье и превозносили как национального пророка. Он побывал военным инженером, солдатом и поэтом. У него была крайне бурная личная жизнь. Не будет преувеличением отметить, что он был фут-фетишистом (хотя в России традиция символического целования ног имеет древние корни). Второй жене он предложил брак так робко, что невыносимо хочется его обнять. К сожалению, многие из самых близких ему людей, от членов семьи до возлюбленных и друзей, скончались слишком рано.

Автобиография Достоевского могла бы стать увлекательным чтением, и он планировал приняться за нее. В канун Рождества 1877 – двадцать восьмую годовщину своего путешествия в Сибирь – Достоевский написал «план на остаток жизни», разделив отмеренные ему годы на четыре проекта, из которых третьим была автобиография. Он предполагал, что это займет не меньше десяти лет, «а мне уже пятьдесят шесть»[4]. К сожалению, его пессимизм был обоснован, и он скончался, не успев даже приступить к проекту. И все же призрак мемуаров присутствует во всех его трудах, и уже первый его биограф отмечает биографическую ценность «в кое-каких субъективных чертах, рассеянных по различным его романам»[5].

Без всякого сомнения, самые сильные его страницы основаны на жизненном опыте – и полумистическое переживание эпилептического припадка в «Идиоте», и каторжный труд в «Записках из Мертвого дома». Вот почему автор без стеснения допускает академическую ошибку, объединяя автобиографические фантазии Достоевского с его же фантастической жизнью в надежде создать эффект реконструированных мемуаров. (Дело в том, что это не рассказ и не записки.)[6] В самом деле – я не академик, и если вы ищете биографию Достоевского никогда не пересекающей черту достоверности, то изрядное их количество уже опубликовано, не в последнюю очередь прекрасная интеллектуальная биография Джозефа Франка в пяти томах, вышедших в свет между 1976 и 2002 гг. На другом конце этого спектра художественные произведения таких романистов, как Леонид Цыпкин и Дж. М. Кутзее, ярко представляющие внутреннюю жизнь писателя. Моя цель – попытаться понять, возможно ли существование чего-то среднего, истории одновременно художественной и правдивой, описывающей Достоевского его же собственными словами. В конце концов, целью Достоевского было понять, как мыслят люди, до исступления доводящие способы самооправдания и самообмана, и достоверно передать это мышление, чтобы другие могли лучше понять себя.

И все же, позволяя себе художественные отступления, я следовал определенным правилам. Прямые цитаты Достоевского или его современников я отметил кавычками и ссылками в примечаниях. Сам текст основан на современных Федору Михайловичу записях и работах уважаемых исследователей, в частности, Анны Достоевской, Джозефа Франка, Леонида Гроссмана, Кеннета Ланца и Питера Секирина. Курсив же – слова от первого лица, предназначенные передавать его мысли – это фрагменты писем Достоевского, его записных книжек, журнальных статей или художественных произведений. То он говорит сам себе, то обращается как бы к невидимому слушателю, к какому-то судье. Да так всегда и бывает в действительности[7]. Когда писатели строят новые миры, зачастую кирпичами им служат воспоминания, вырванные из контекста, своего рода сознательная амнезия источника. Тщательно разобрав все, что известно о жизни Достоевского, можно вернуть эти воспоминания на место и прочувствовать впечатления, рассеянные по его книгам, а также понять образ его мыслей. (Тут целый новый путь открыть можно. По одним психологическим только данным можно показать, как на истинный след попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не всё; по крайней мере, половина дела в том, как с фактами обращаться умеешь!)[8] Приписывая таким образом эту внутреннюю жизнь определенным событиям, я перефразировал, объединял и сокращал написанное Достоевским, помещая его в нужный контекст, и оставлял ссылку на источник для любопытствующих. Ведь наше «я» – лишь история, которую мы рассказываем самим себе, чтобы разобраться в мотивах собственных поступков, а именно их в конечном итоге я хочу приоткрыть.

Ну вот и всё предисловие. Я совершенно согласен, что оно лишнее, но так как оно уже написано, то пусть и останется.

А теперь к делу[9].

Пролог

Жизнь в подарок

1849

Сегодня 22 декабря, после восьми месяцев одиночного заключения, нас шестерых отвезли на Семеновский плац[10].

Товарищ Федора, Сергей Дуров, стоял подле. В землю были вкопаны три столба.

– Нас же не могут казнить, – прошептал Федор[11]. Дуров кивнул на стоявшую поодаль телегу, где, судя по очертаниям, были сложены укрытые мешковиной гробы.

Федор обернулся к другому товарищу, Николаю Спешневу.

– Мы будем вместе со Христом, – прошептал он по-французски[12]. Но Спешнев лишь усмехнулся и указал на землю.

– Горстью праха, – ответил он.

Всем нам прочли смертный приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи)[13].

Троих первых – Петрашевского, Момбелли и Григорьева – подвели к столбам, привязали, а на глаза надвинули им белые колпаки[14]. Затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Я был во второй очереди и жить мне оставалось не более минуты[15]. Мне всё хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: я теперь есть и живу, а через три минуты буду уже нечто[16]. Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Я ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от них.

Я ждал казни по крайней мере еще чрез неделю; я как-то рассчитывал на обыкновенную формалистику, но бумага моя вышла довольно быстро.

В пять часов утра я спал. Было еще холодно и темно. Вошел тюремный пристав и осторожно тронул меня за плечо; я приподнялся:

–  Что такое? – спросил я.

–  В десятом часу смертная казнь.

Я со сна не поверил, начал было спорить, что бумага выйдет чрез неделю, но когда совсем очнулся, перестал спорить и замолчал, и уже ничего не хотел говорить. Пристав смотрел на меня, и я потом сказал: «Все-таки тяжело так вдруг…»

Тут часа три-четыре проходят на известные вещи: на священника, на завтрак, к которому вино, кофей и говядину дают. С тобой всё время неотлучно был священник, и все говорил[17]. Наконец, везут по городу и уходят дома, – о, это ничего, до поворота во вторую улицу еще так далеко. Но вот уже и поворот в другую улицу – о! это ничего, ничего, еще целая улица. И сколько бы ни уходило домов, он всё будет думать: «Еще осталось много домов». И так до самого конца, до самой площади[18]. В самые страшные минуты человеческие, человек обо всем забудет, а какую-нибудь зеленую кровлю, мелькнувшую ему по дороге, или галку на кресте – вот это он запомнит[19].

А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас – душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что наверно! Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. А тут всю эту последнюю надежду отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!

Священник, должно быть, человек умный, перестал говорить, когда мы достигли плаца, и дал мне приложиться к кресту. Ноги слабели и деревенели, и тошнота была, – чувствовали вы это когда-нибудь в испуге или в очень страшные минуты, когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет? Священник крест к самым губам подставил, и крест я с жадностию поцеловал, точно спешил не забыть захватить что-то про запас…[20] В последнюю минуту я вспомнил брата; я тут только узнал, как люблю его!

Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь.

Все решено! Я приговорен к 4-х-летним работам и потом в рядовые. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда – вот в чем жизнь, в чем задача ее. Я сознал это. Эта идея вошла в плоть и кровь мою. Да правда! та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и еще не воплощенные мной. Они изъязвят меня, правда! Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить, а это все-таки жизнь!

Как оглянусь на прошедшее да подумаю, сколько даром потрачено времени, сколько его пропало в заблуждениях, в ошибках, в праздности, в неуменье жить; как не дорожил я им, сколько раз я грешил против сердца моего и духа, – так кровью обливается сердце мое. Жизнь – дар, жизнь – счастье, каждая минута могла быть веком счастья. Si jeunesse savait![21] Теперь, переменяя жизнь, перерождаюсь в новую форму[22].

Но, впрочем, я начал мой рассказ, неизвестно почему, из средины. Коли уж всё записывать, то надо начинать сначала[23].

Глава 1

Белые ночи

1821–1845

О детстве я могу припомнить одну-две вещи, но как будто во сне[24].

Федор родился в Мариинской больнице для бедных Московского воспитательного дома одной из первых бесплатных клиник в Москве, где его отец служил штабс-лекарем. Михаил Андреевич Достоевский происходил из духовенства, но в 1809 г. покинул Шаргородскую духовную семинарию, дабы изучать медицину. Все силы свои он направил на то, чтобы добиться чего-то для себя и семьи. Закончив службу военным врачом, в 1819 он вступил в брак с Марией Федоровной Нечаевой, дочерью купца. Годом позже родился их первый сын Михаил, а 30 октября 1821 и второй – Федор Михайлович Достоевский.

Вместе с семью детьми[25] супруги теснились в крошечной квартире на территории больницы: Михаил и Федор в маленьком закутке, сестра Варвара в гостиной на диване, а люльки малышей в качестве традиционного метода предохранения помещались в родительскую спальню.

Юный Федор рос резвым, любознательным ребенком. Он постоянно вступал в разговоры с незнакомцами и рвался исследовать окружающий мир, но неизменно был возвращаем заботливой матерью. Помню еще около дома огромные деревья, липы кажется, потом иногда сильный свет солнца в отворенных окнах, палисадник с цветами, дорожку, а вас, мама, помню ясно, когда меня в тамошней церкви раз причащали и вы приподняли меня принять дары и поцеловать чашу; это летом было, и голубь пролетел насквозь через купол, из окна в окно…[26]

Михаил Андреевич по мере сил откладывал деньги, после работы принимая частных пациентов. Когда Федору исполнилось семь, отец был пожалован орденом Св. Анны за «исключительную службу», что официально ввело Достоевских в число потомственных дворян, хоть и низшего круга. Они наняли прислугу – кучера, лакея, кухарку, горничную и няню Алену Фроловну; та была для женщины довольно высокого роста и притом очень толста, так что живот ее почти висел до колен. Однажды с ней приключился кашель, и она утверждала, что страдает от чахотки; сама мысль о том, что няня способна зачахнуть, казалась Федору невероятно смешной.

По воскресеньям Мария Федоровна играла детям на гитаре, но остальные дни сливались в сплошную череду. Их жизнь в Москве была расписана по часам. Подъем в шесть, уроки в восемь, обед в час, два часа «тишины невозмутимой», пока отец спит, а кто-то из малышей отгоняет от него мух липовой ветвью. Ужин, молитва, сон. Старшие мальчики порой играли с детьми пациентов или прислуги на территории больницы, а Федор заводил беседы со взрослыми, хоть и знал, что ему это запрещено[27].

Если их и выпускали в больничный сад, то только на короткую прогулку ранним летним вечером, да и то когда позволяла погода. Но чаще они из окна смотрели на бедных, больных людей, бродящих по двору в суконных верблюжьего цвета халатах, или упрашивали няню почитать им. В темной комнате она шептала им, чтобы не помешать родителям, сказки из «Тысячи и одной ночи» или про Синюю Бороду. Федор внимательно слушал. Я начал читать с жадностью, и скоро чтение увлекло меня совершенно. Все новые потребности мои, все недавние стремления, все еще неясные порывы моего отроческого возраста вдруг уклонились в другой исход. Скоро сердце и голова моя были так очарованы, скоро фантазия моя развилась так широко, что я как будто забыл весь мир, который доселе окружал меня[28]. Он читал все, что попадалось в руки: сперва сборник историй из Ветхого и Нового Заветов, позднее Чарльза Диккенса и Николая Гоголя. Более всех Федор любил произведения Пушкина, в то время бывшие фактом новейшей литературы, перечитывал его стихи вновь и вновь, обсуждал их с Михаилом и заучивал наизусть.

Поскольку теперь доктор Достоевский стал дворянином, ему разрешено было владеть землей, и семья влезла в долги для покупки сельца Дарового с деревенькой Черемошней в дне езды от Москвы. Поместье насчитывало около сотни душ, а земля не отличалась плодородием, так что за год крепостные снимали урожай едва достаточный, чтобы прокормить скотину[29]. Но для мальчика, чей мир состоял из городских построек с больными бедняками, Даровое было раем. Каждую весну с девяти лет Федора мать, братья и сестры усаживались в экипаж, а сам он садился на козлы, и они покидали отца и отправлялись в тихий и безмятежный мир деревни, где дети дни напролет могли играть на свежем воздухе под присмотром крестьян. Одной из таких игр были «лошадки», когда юные господа набирали упряжки из крестьянских детишек и устраивали с ними на дороге «лошадиные» скачки. В каждой упряжке-тройке был мальчик-коренной и девочки-пристяжные, и заботою кучера было получше и посытнее накормить их. А потому всякий день во время обеда подбирался большой запас порций различных блюд, и дети отправлялись в «конюшни» «выкармливать» приносимое. По вечерам маленькие Достоевские помогали лущить горох под треск влажного дерева в очаге, а перед сном Федор писал записки с вежливой просьбой обождать несколько дней с похоронами, случись ему умереть во сне, – на случай, если очнется[30]. Все, все возвращается так ясно. Думая о прошлом, я мог бы заплакать.

Дом стоял на холме. У подножия холма, подле липовой рощи, переходившей в березовую, Мария Федоровна обустроила большой пруд. С самого первого лета Федор проводил в роще так много времени, что ее стали называть Фединой. Свежо! холодно! В избах на берегу засветятся огоньки, стадо пригонят. Небо такое холодное, синее и по краям разведено всё красными, огненными полосами[31]. Больше всего на свете он любил эту рощу, полную грибов и диких ягод, букашек, ежей, белок и сырого запаха перетлевших листьев. Тишина стояла такая плотная, что каждый малейший звук раскатывался громом – хлопанье крыльев вспугнутой птицы, шелест камыша на ветру, плеск рыбы в пруду. Иногда над поверхностью воды собирался туман, искажая формы, превращая деревья в бесформенных гигантов. Смысл рая – в его потере, и эта память – об устойчивости и безмятежности, об исследовании мира, играх и любящей матери – была слаще всего своей краткостью.

Одним сухим и ясным, ветреным днем в конце того первого лета покой Федора разбил крик: «Волк!»

Испуганный мальчик бросился сквозь заросли к единственному взрослому в округе, крепостному по имени Марк Ефремов, который пахал в тридцати шагах от него. Федор уцепился одной рукой за его соху, а другою за его рукав и, задыхаясь, прокричал: «Волк бежит!» Крестьянин вскинул голову, невольно огляделся кругом на поле и лесок и мягко улыбнулся Федору.

– Померещилось, – ободряюще сказал он[32].

Смертельно бледный Федор трясся от испуга, и крестьянин потрепал его по щеке. Хоть он и был крупным мужиком лет пятидесяти, с проседью в бороде, в улыбке светилась какая-то материнская нежность. Федор начал осознавать, что ему, наверное, и вправду послышалось, хотя и не мог сразу отойти от впечатления, оставленного криком. Крестьянин перекрестил Федора, а затем перекрестился сам, и пока Федор шел к дому, все стоял со своей кобыленкой и смотрел ему вслед, каждый раз кивая головой, когда тот оглядывался, пока барчук не скрылся из виду. Если б я был собственным его сыном, он не мог бы посмотреть на меня сияющим более светлою любовью взглядом, а кто его заставлял? Был он собственный крепостной наш мужик, а я все же его барчонок[33].

Тогда Федор в последний раз видел поместье невредимым. На третий день пасхальной недели 1832 года, когда все сидели по-праздничному за столом, к ним явился один из крестьян сельца Дарового.

– Зачем ты пришел, Григорий? – воскликнул доктор Достоевский. – Что случилось?

– Вотчина сгорела-с![34]

Готовясь к празднику, крепостной по имени Архип Савельев вздумал палить кабана на Страстную пятницу. День выдался ветреный, и пламя перекинулось на его избу, на сено, а оттуда – и на хозяйский дом.

Когда отправились оценить убытки, снег падал крупными влажными хлопьями, таял при соприкосновении с землей. Избы стояли почерневшими остовами, а половина села выгорела так сильно, что остались торчать только трубы. А при выезде выстроились на дороге бабы, много баб, целый ряд, всё худые, испитые, какие-то коричневые у них лица. Вот особенно одна с краю, такая костлявая, высокого роста, кажется ей лет сорок, а может, и всего только двадцать, лицо длинное, худое, а на руках у нее плачет ребеночек, и груди-то, должно быть, у ней такие иссохшие, и ни капли в них молока. И плачет, плачет дитя и ручки протягивает, голенькие, с кулачонками, от холоду совсем какие-то сизые[35].

И доктор, и его жена восприняли происшествие как наказание Господне. Мария Федоровна раздала крестьянам по 50 рублей[36], еще глубже загоняя семью в долги. Отстроились с трудом. Амбар и скотный двор сгорели дотла, так что не было даже зерна на посев. В последовавшие голодные годы крестьянам приходилось снимать с крыш солому на прокорм голодающей скотине. Доктор Достоевский стал угрюмым, раздражительным. Громко сокрушался по поводу озорного характера Федора, стращая его красной шапкой сибирского каторжника, которую ему придется-де примерить, если он не возьмет себя в руки. Особенно строг был отец со старшими мальчиками, которые теперь посещали пансион, готовясь к карьере военных инженеров. С каждым днем он становился всё мрачнее, недовольнее, сердитее; характер его совсем испортился[37]. По выходным, когда братья возвращались из школы, Михаил Андреевич ставил их перед столом спрягать латинские глаголы, и если слышал хоть малейшую ошибку, вспыхивал от гнева. Я не мог вынести того, что один из тех, кого я так хотел любить, – ласкает и любит меня и что к другому я не смел и боялся идти[38]. Мальчикам не позволялось никуда ходить без сопровождения, не позволялось приводить домой друзей, они не получали карманных денег.

Горечь и ревность доктора пропитали дом. Я, бывало, приду из пансиона – всё такие грустные лица; матушка потихоньку плачет, батюшка сердится[39]. Отец горько жаловался жене, что Даровым управляли плохо, что его заслуг не признавали, что он без толку тратил огромные деньги на образование мальчиков, а крестьяне заслуживали порки. Когда он узнал, что брат Марии Федоровны завел интрижку с одной из их горничных, он отвесил ему пощечину и запретил появляться в их доме. Как можно было мучить бедную матушку? Глядя на нее, сердце разрывалось, бывало: щеки ее ввалились, глаза впали, в лице был такой чахоточный цвет[40].

Мария Федоровна худела и чахла. Кашель доставлял ей боль, но не кашлять она не могла. Вскоре стало ясно, что у нее туберкулез – болезнь, медленно прогрессировавшая, но неизлечимая[41]. К концу 1836-го мать так ослабела, что не могла расчесывать свои густые и длинные волосы и решила остричь их почти под гребенку. Кожа Марии Федоровны потускнела. Ей не хватало дыхания. На каждой щеке горело зловещее, кровавое пятно; губы ее дрожали и запеклись от внутреннего жара[42]. Федор и другие дети старались составлять матери компанию, по памяти читая ее любимые стихи, чтобы поднять больной настроение.

Мария Федоровна не могла уже покидать своей комнаты, и надежды на выздоровление не оставалось. Врач, посещавший ее каждый день, перестал приходить. Больная попросила принести ей икону и благословила плачущую семью. Я воротился к матушке, лег подле нее, обнял ее и ничего не сказал… Матушка тоже обняла меня и ничего не расспрашивала… Я смотрю на нее, а она уж как будто меня и не видит, только в руках мою руку крепко держит. Я тихонько вынул руку[43]. Она умерла в семь утра 27 февраля 1837 года, в возрасте 37 лет. Я закрывал глаза и видел ее лицо с дрожащими губами, когда она крестилась на церковь, крестила потом меня[44].

Доктор Достоевский, потеряв жену, сильно страдал. Он заперся в комнате, вслух разговаривал с покойницей, бился головой о стену, стонал. Только алкоголь на время приглушал его отчаянье. Не будучи склонным к литературным изыскам, он поручил Михаилу и Федору найти для памятника подходящую эпитафию. Они выбрали моностих Николая Карамзина: «Покойся, милый прах, до радостного утра!»[45] В разгар их горя до Москвы дошла весть о том, что Александр Пушкин, величайший поэт России, убит на дуэли. Так после похорон матери в траур погрузилась вся страна.

Не узнаешь ты, мама, никогда, как я тебя тогда любил! Мамочка, где ты теперь, слышишь ли ты меня? Мама, мама, а помнишь голубочка в деревне?[46]

Не осталось ничего, что привязывало бы Федора и его старшего брата к Москве. Двоих младшеньких отослали к дяде и тете, а старшие мальчики должны были поступить в военную академию и выучиться на инженеров в надежде, что в один прекрасный день смогут внести вклад в скромные доходы семьи. Прошло чуть более месяца со дня смерти матери, и пятнадцатилетний Федор собрал свои вещи, чтобы отправиться в семисотверстовое[47] путешествие до Санкт-Петербурга. Я в последний раз оглянулся кругом себя, а между тем горько сердцу было от тоскливого предчувствия всего неизвестного будущего, может быть, сурового, враждебного, которое ждет меня на новой дороге[48].

Погода в том мае стояла жаркая. Втроем с отцом ехали на долгих, почти шагом, проводя по два-три часа на каждой почтовой станции. Помню, как надоело нам, под конец, это путешествие, продолжавшееся почти неделю. Мы с братом стремились тогда в новую жизнь, мечтали об чем-то ужасно, обо всём «прекрасном и высоком», – тогда это словечко было еще свежо и выговаривалось без иронии. Мы сговорились с братом, приехав в Петербург, тотчас же сходить на место поединка и пробраться в бывшую квартиру Пушкина, чтобы увидеть ту комнату, в которой он испустил дух[49].

Однажды вечером остановились передохнуть на почтовой станции под Тверью. В окно постоялого двора Федор смотрел на станционный дом, когда подъехала тройка и с нее спрыгнул фельдъегерь, высокий, чрезвычайно плотный и сильный детина с багровым лицом. Он бросился на станцию, чтобы опрокинуть рюмку водки; между тем к почтовой станции подкатила новая переменная тройка, и ямщик, парень лет двадцати, держа на руке армяк, сам в красной рубахе, вскочил на облучок. Тотчас же выскочил и фельдъегерь, сбежал со ступенек и сел в тележку. Ямщик не успел и тронуть, как фельдъегерь приподнялся и молча, без единого слова, поднял свой здоровенный правый кулак и, сверху, больно опустил его в самый затылок ямщика. Тот весь тряхнулся вперед, поднял кнут и изо всей силы охлестнул коренную. Лошади рванулись, но это вовсе не укротило фельдъегеря. Тут был метод, а не раздражение, нечто предвзятое и испытанное многолетним опытом, и страшный кулак взвился снова и снова ударил в затылок. Затем снова и снова, и так продолжалось, пока тройка не скрылась из виду. Разумеется, ямщик, едва державшийся от ударов, беспрерывно и каждую секунду хлестал лошадей, как бы выбитый из ума, и наконец нахлестал их до того, что они неслись как угорелые. Правительство било своих слуг, а слуги били лошадей. Эта отвратительная картинка осталась в воспоминаниях моих на всю жизнь. Тут каждый удар по скоту, так сказать, сам собою выскакивал из каждого удара по человеку. Если б случилось мне когда основать филантропическое общество, то я непременно дал бы вырезать эту курьерскую тройку на печати общества как эмблему и указание[50].

Вскоре они прибыли в Петербург. Сердцем столицы была Дворцовая площадь, резиденция Николая I, откуда концентрическими кругами расходились власть и влияние. Там, в сердце города, стояли три столпа Российской Императорской власти: Адмиралтейство, Зимний дворец и еще строящийся огромный кафедральный собор. В центре площади возвышался столп со статуей Александра I, 600-тонный монолит, возведенный в честь победы над Наполеоном. Неподалеку находилась бронзовая конная статуя Петра Великого, давшего городу свое имя, после выхода в свет знаменитой поэмы Пушкина прозванная в народе «Медным всадником». Чтобы отринуть всякие сомнения в том, что статуя эта изображала всю мощь Российской империи, ее установили на пьедестале, известном как Гром-камень: крупнейшем куске гранита, когда-либо сдвинутом с места людьми. Камень-монолит весил более тысячи тонн, и чтобы протащить его шесть верст, понадобилось 400 человек и девять месяцев.

Если Дворцовая площадь была сердцем города, то питавшей его артерией был Невский проспект, ведущий от нее на юг к Александро-Невской лавре. По вечерам тут прогуливались члены избранного общества – офицеры, литераторы, купцы и бессчетное число государственных служащих. У начала проспекта самые популярные в Европе заведения – parfumerie, Buchhändlerin и Barbieri – завлекали к себе вывесками на русском. По утрам проспект наполнялся запахом только что выпеченного хлеба и просящими милостыню старухами в лохмотьях, но до полудня оставался тихим, пока не появлялись гувернантки и учителя со своими подопечными. С двух часов проспект взрывался цветом: чиновники заканчивали работу, и по нему принимались фланировать держащиеся под руку парочки – женщины в самых лучших своих нарядах, а мужчины с умопомрачительными бакенбардами. Некоторые останавливались выпить чаю или прочитать газету. Чем дальше от дворца, тем тоньше был налет цивилизации, пока дома не сменялись избами и лавками, складами и сараями. Среди ночи прохожие могли увидеть необычное зрелище – проституток в шелковых платьях и драгоценностях, с перьями на шляпках, которых жандармы заставляли подметать тротуары.

Великий критик Виссарион Белинский однажды отметил, что двор был городом в городе, государством в государстве. К тому времени, когда в Петербург прибыл Федор, по городу шла рябь иного влияния – вокруг людей вроде Белинского формировались литературные кружки, в заседаниях своих обсуждавшие идеи, которые никогда не могли бы быть озвучены в печати. Известно, что весь Петербург есть не что иное, как собрание огромного числа маленьких кружков, у которых у каждого свой устав, свое приличие, свой закон, своя логика и свой оракул. Это, некоторым образом, произведенье нашего национального характера, который еще немного дичится общественной жизни и смотрит домой[51]. Но оставались еще годы до блистательного появления Федора в кружке Белинского – и столь же быстрого падения его с Олимпа.

Отстроенный по регламенту, Санкт-Петербург был европеизированным и странно искусственным городом, совсем не похожим на славянскую Москву, так хорошо знакомую Федору. Это самый отвлеченный и умышленный город на всем земном шаре[52]. Город был настолько юн, что местами еще строился – когда Федор прибыл, первая в России железная дорога, ведущая от Семеновской площади к Царскому Селу за городской чертой, еще не была закончена. Для изучения зданий это было удивительное время – город менялся, в нем и вокруг него возводилась самая амбициозная в мире архитектура. Зимний дворец, недавно восстановленный после пожара, мог похвастаться 1057 комнатами, 117 лестницами, 1945 окнами и 1786 дверями. Не знаю, прав ли я, но я всегда воображал себе Петербург (если позволят сравнение) младшим, балованым сынком почтенного папеньки, человека старинного времени. Сынок немедленно схватывает верхи, пускается в жизнь, заводит европейский костюм, заводит усы, эспаньолку[53], и папенька… в ужасе видя одну эспаньолку, видя, что сынок без счету загребает в родительском широком кармане, заметя наконец, что сынок немного раскольник и себе на уме, – ворчит, сердится, обвиняет и просвещенье и Запад… Но сынку нужно жить, и он так заспешил, что над молодой прытью его невольно задумаешься[54].

Михаилу было отказано в поступлении в знаменитое Инженерное училище в Михайловском замке по причине болезни туберкулезом, и он отправился в менее требовательную академию в Ревеле[55]. Федора, охрипшего от грудной инфекции, которую он подхватил еще до отправления из Москвы, объявили здоровым и приняли в Петербурге. Вопреки надеждам отца ему не назначили стипендию на покрытие расходов – для этого нужно было предложить немалую взятку.

Хотя особое внимание уделялось академическим успехам, училище не многим отличалась от военной школы. Кроме посещения лекций, студенты занимались фехтованием, танцами, пением и, конечно же, бесконечной муштрой. Ради отца Федор посвятил себя учебе, но в свободное время глотал Гофмана, Скотта, де Квинси, Шиллера, Гюго, Бальзака и Пушкина (всегда Пушкина). Когда был опубликован новый роман Жорж Санд, он читал его всю ночь напролет в лихорадочном возбуждении.

Поэт в обличье инженера, Федор тем не менее прекрасно понимал, сколь много значит внешний вид для его однокашников, как внимательно его будут рассматривать. Его и так едва считали дворянином. Одного боюсь: сплетен боюсь. Враги-то мои, злые-то языки эти все что заговорят, когда без шинели пойдешь? Ведь для людей и в шинели ходишь, да и сапоги, пожалуй, для них же носишь. Сапоги в таком случае нужны мне для поддержки чести и доброго имени; в дырявых же сапогах и то и другое пропало[56]. Его мучила паранойя амбициозного члена низов среднего класса, жаждущего выйти в свет, но уверенного, что его обличит незнание каких-то тайных правил. Он взялся покупать чай, чтобы добавить его к утреннему и вечернему рациону, и часто писал отцу с просьбами о деньгах.

Когда доктор Достоевский узнал, что Федор был оставлен на второй год (за грубость с учителем алгебры), у него случился инфаркт. Несколько месяцев спустя одно из писем с просьбой выслать денег получило сдержанный ответ о состоянии дел в Даровом: «С начала весны и до сих пор ни одной капли дождя, ни одной росы. Жара, ветры ужасные все погубили. Озимые поля черны, будто и не были сеяны; много нив перепахано и засеяно овсом, но это, по-видимому, не поможет, ибо от сильной засухи, хотя уже конец мая, но всходов еще не видно. Это угрожает не только разорением, но и совершенным голодом! После этого станешь ли ты роптать на отца за то, что тебе посылает мало»[57]. В конверт были вложены деньги, о которых он просил. Это было последнее письмо от отца, скончавшегося неделей позже.

Его нашли поутру крестьяне во рву[58]. Неприятные слухи о семейных делах ходили в Даровом. Перед смертью страсть отца к выпивке обострилась. Его одолевали приступы гнева, он жестоко сек крестьян плетьми. Крепостную девочку Акулину взяли в господский дом в десять-одиннадцать лет, и хоть ей было всего четырнадцать, она помогала доктору в медицинских делах. Он также взял в любовницы шестнадцатилетнюю горничную Катю, и та родила ребенка, умершего во младенчестве[59]. Казалось зловещим, но отнюдь не невероятным, что его убили собственные крестьяне. Влили в горло бутылку водки и заткнули кляпом рот. С первого взгляда доказательства показались серьезными[60]. Истинными они были или нет, выяснить так и не удалось. Но если он не был убит людьми – это все равно была насильственная смерть. Его убило напряжение на пределе сил, выпивка, которой он снимал напряжение, работа, которой он пытался отодвинуть крах семьи, труд на благо будущего – его сына – того будущего, над которым сам Федор больше не хотел трудиться. Федор никогда открыто не признавал свою вину в смерти отца, но, строя новую жизнь в Петербурге, вдали от обугленных остовов отцовских мечтаний, он дал форму первому из своих великих архетипов: беспутный пьяница, отмеченный смертью.

Признаюсь вам, Петербург, не знаю почему, для меня всегда казался какою-то тайною. Еще с детства, почти затерянный, заброшенный в Петербурге, я как-то всё боялся его[61]. Осиротевший, отделенный от любимого брата Михаила 350 верстами, Федор проводил большую часть свободного времени в тоске, лежа на кровати или в одиночестве бродя по широким улицам, разглядывая город и будто призывая его поведать свои тайны. Город не поддавался – кроме одного особенно холодного январского вечера вскоре после смерти отца. В тот вечер, подойдя к Неве, Федор бросил взгляд вдоль реки в дымную, морозно-мутную даль и вдруг понял все с кристальной ясностью. Последние лучи заката отгорели на горизонте, и небо над городом окрасилось пурпуром. Ночь ложилась над городом, и вся необъятная, вспухшая от замерзшего снега поляна Невы, с последним отблеском солнца, осыпалась бесконечными мириадами искр иглистого инея. Мерзлый пар валил с усталых лошадей, с бегущих людей… словно великаны, со всех кровель обеих набережных подымались и неслись вверх по холодному небу столпы дыма, сплетаясь и расплетаясь в дороге, так что, казалось, новые здания вставали над старыми, новый город складывался в воздухе… Казалось, наконец, что весь этот мир, со всеми жильцами его, сильными и слабыми, со всеми жилищами их, приютами нищих или раззолоченными палатами, в этот сумеречный час походит на фантастическую, волшебную грезу, на сон, который в свою очередь тотчас исчезнет и искурится паром к темно-синему небу. Я вздрогнул, и сердце мое как будто облилось в это мгновение горячим ключом крови, вдруг вскипевшей от прилива могущественного, но доселе незнакомого мне ощущения. Я как будто что-то понял в эту минуту, до сих пор только шевелившееся во мне, но еще не осмысленное; как будто прозрел во что-то новое, совершенно в новый мир, мне незнакомый и известный только по каким-то темным слухам, по каким-то таинственным знакам. Я полагаю, что с той именно минуты началось мое существование…[62]

Выпустившись из Академии и получив разрешение жить самостоятельно, Федор был зачислен полевым инженером в Петербургскую инженерную команду. Я ни с кем не водился и даже избегал говорить и все более и более забивался в свой угол. Каждый раз, являясь в должность, мучительно старался держать себя как можно независимее, чтоб не заподозрили меня в подлости, а лицом выражать как можно более благородства[63]. И только что кончив служебные часы, бежал к себе на чердак, надевал свой дырявый халат, развертывал Шиллера и мечтал, и упивался, и страдал такими болями, которые слаще всех наслаждений в мире, и любил[64].

Федор снимал комнаты разной степени приличия. Хоть он и зарабатывал теперь, деньги его будто избегали. Он не мог позволить себе настоящий кофе и употреблял отвратительное ячменное пойло. И все же ему хватало на оплату членства в библиотеке книжной лавки Смирдина – стоило только отказаться от покупки новых сапог (вместо этого он чернилами закрашивал дыры в старых). Случалось, деньги кончались вовсе, и он жил на хлебе и молоке, купленных в кредит. Время от времени писал младшему брату Андрею и просил одолжить несколько рублей на дрова.

В том же доме проживал старик с необычной фамилией Млекопитаев. У него была чахоточная жена, стоптанные сапоги и пятеро часто голодных детей. Неподалеку жила и молодая девушка Надя, которой Федор одалживал романы. Я теперь еще не могу вспомнить тех вечеров без нервного сотрясения. В уплату за чтение она штопала его старые чулки и крахмалила две его манишки. Сталкиваясь с ним на грязной лестнице с хрустевшей под ногами яичной скорлупой, она краснела. Она тоже была мечтательницей – красивой, доброй и мягкой. И у нее был жених.

Он въехал в их комнаты однажды – мелкий чиновник, в пальто с кошачьим воротником, который, как он надеялся, примут за куний. Ему было около сорока пяти. На носу бородавка. А затем они уехали. Помню, как я прощался с Амалией: я поцеловал ее хорошенькую ручку, первый раз в жизни; она поцеловала меня в лоб и как-то странно усмехнулась, так странно, так странно, что эта улыбка всю жизнь царапала мне потом сердце.

Федор попытался утешиться литературой. Он думал, что может взяться за написание пьес – начал и скоро забросил одну, под названием «Жид Янкель». Взялся переводить Жорж Санд и Бальзака. В училище он встретил других кондукторов, интересовавшихся литературой, – с тех пор они иногда собирались поговорить о Гоголе и сыграть в карты. Дома я, во-первых, всего больше читал. Хотелось заглушить внешними ощущениями все беспрерывно внутри меня накипавшее. А из внешних ощущений было для меня в возможности только одно чтение. Чтение, конечно, много помогало, – волновало, услаждало и мучило. Но по временам наскучало ужасно. Все-таки хотелось двигаться, и я вдруг погружался в темный, подземный, гадкий – не разврат, а развратишко[65].

Федор порой писал своей богатой тетке с просьбами о деньгах. Ему удалось вымолить тысячу рублей, и, чувствуя себя Крезом, он отправился на вечернюю прогулку. Остановился у кафе «Доминик» понаблюдать за игрой в бильярд, и кто-то предложил научить его играть в домино. Удивительная игра – смесь удачи и логики. Понадобилось, наверное, раундов 25, но в итоге он спустил все деньги, которые имел при себе, и поплелся домой.

В конце концов он нашел ростовщика, который согласился дать деньги вперед, если он отпишет ему жалованье за следующие четыре месяца, что Федор и сделал. Вредило делу и то, что он платил знакомым за рассказы об их жизни – и пациентам своего друга доктора Ризенкампфа, и молодому знакомому немцу, который был отличным рассказчиком, но безжалостно сосал из него деньги. А что делать? Он знал, что ему суждено стать писателем – но нельзя говорить, пока не послушаешь.

Хоть его финансовое положение было далеко от стабильности, Федор принял неизбежное и подал в отставку. Подал я в отставку, оттого что подал, то есть, клянусь тебе, не мог служить более. Жизни не рад, как отнимают лучшее время даром[66]. У него не осталось ни копейки на покупку одежды. Он написал родственникам, предлагая отказаться от своей части дохода от семейного поместья в обмен на тысячу рублей вперед, но те не поверили его обещаниям никогда более не просить денег.

Он съехался с Дмитрием Васильевичем Григоровичем, угрюмым молодым человеком, чей французский был лучше русского. Тот учился классом старше Федора в Инженерном училище. Григорович уже опубликовал пару рассказов в духе Гоголя и работал над статьей «Петербургские шарманщики». Что было важнее для Федора – у Григоровича были связи в литературных кругах. Днем и ночью они читали, писали и обсуждали литературу, прежде всего Гоголя, чьи «Мертвые души» только что вышли в свет и уже стали одним из самых известных сочинений на русском языке. Я страшно читаю, и чтение странно действует на меня. Что-нибудь, давно перечитанное, прочитаю вновь и как будто напрягусь новыми силами, вникаю во всё, отчетливо понимаю, и сам извлекаю умение создавать[67]. Ему снились лица – целая толпа людей, не ведающих, что члены их подвешены на нитях, а над ними стоит смеющийся кукольник. Гоголь мог бы писать так, но Федор хотел оставить своим персонажам больше достоинства. Ему представились бедные соседи: старый титулярный советник – один из низших рангов гражданской службы – честный, нравственный и преданный начальству, и молодая девушка, оскорбленная и грустная. Глубоко разорвала мне сердце вся их история[68].

Подав в отставку, Федор все свое время стал проводить над новой историей, романом довольно оригинальным, по его собственной оценке[69]. Он думал, что длиной роман будет равен бальзаковской «Евгении Гранде». Персонажи полностью захватили его, и он только и делал, что подчищал и переписывал рукопись. Если я был счастлив когда-нибудь, то тогда, когда еще я не читал и не показывал никому моей рукописи: в те долгие ночи, среди восторженных надежд и мечтаний и страстной любви к труду; когда я сжился, с лицами, которых сам создал, как с родными, как будто с действительно существующими; любил их, радовался и печалился с ними, а подчас даже и плакал самыми искренними слезами над незатейливым героем моим[70].

Он переписал рукопись «Бедных людей» осенью и закончил работу над ней в ноябре 1844-го. В декабре он решил вернуться к ней и переписал заново, а в феврале вновь взялся обчищать, обглаживать, вставлять и выпускать. Роман чуть ли не вдвое выиграл. Но уж теперь он кончен, и эта переправка была последняя. Я слово дал до него не дотрогиваться. Участь первых произведений всегда такова, их переправляешь до бесконечности[71]. К тому времени, как он успокоился, наступила весна, время знаменитых петербуржских белых ночей, когда дневной свет растягивается в вечер и кажется, будто никогда больше не наступит ночь. Первый роман лежал у Федора на столе – толстая книжица, исписанная мелким почерком.

Федор хотел отослать его в знаменитый радикальный журнал «Отечественные записки», где главным критиком был Белинский, но он знал, что в издательстве лежат стопки рукописей, которых читать никто и не собирается. Белинского я читал уже несколько лет с увлечением, но он мне казался грозным и страшным и – «осмеет он моих „Бедных людей“!» – думалось мне иногда. Но лишь иногда[72]. Он обдумал имеющиеся у него варианты – издать самостоятельно, броситься в Неву – и обнаружил себя в тупике. Однажды он заговорил о рукописи с Григоровичем, который упомянул, что его друг Николай Некрасов планирует издать сборник, и предложил показать роман ему. Некрасов был одного с Федором возраста, но за плечами уже имел впечатляющую карьеру. Он отказался вступить в армию, был лишен отцовского наследства, жил несколько лет в крайней бедности и выстроил репутацию поэта и талантливого критика в «Отечественных записках». Дружил с начинающим автором рассказов Иваном Тургеневым и даже с самим Белинским.

Федор отправился с Григоровичем вручить Некрасову рукопись, но был так измучен нервами, что почти сразу извинился и сбежал. Он отправился на долгую прогулку по Петербургу и, не желая возвращаться домой, навестил одного из товарищей по учебе. Засиделись допоздна, а с ними и солнце – оно едва склонялось к горизонту, обозначая приближение нового дня. Воротился я домой уже в четыре часа, в белую, светлую как днем петербургскую ночь. Стояло прекрасное теплое время, и, войдя к себе в квартиру, я спать не лег, отворил окно и сел у окна. Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший[73].

Некрасов и Григорович ворвались в комнату Федора и бросились обнимать его, едва не плача. Когда он ушел, они отнесли «Бедных людей» на квартиру Некрасову, решив прочитать первые десять страниц и по ним принять решение. Но, прочтя десять страниц, решили прочесть еще десять, а затем, не отрываясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один из них уставал.

Они пробыли у меня тогда с полчаса, в полчаса мы бог знает сколько переговорили, с полслова понимая друг друга, с восклицаниями, торопясь; говорили и о поэзии, и о правде, и о «тогдашнем положении», разумеется, и о Гоголе. Но, главное, о Белинском[74].

– Я ему сегодня же снесу вашу повесть! – восторженно говорил Некрасов, тряся Федора за плечи. – Да ведь человек-то, человек-то какой! Вот вы познакомитесь, увидите, какая это душа! Ну, теперь спите, спите, мы уходим, а завтра к нам!

Они ушли, а он, конечно, уже не мог заснуть.

Когда Некрасов вернулся, то принес хорошие новости – Белинскому «Бедные люди» тоже понравились. В это было почти невозможно поверить – Федор стал литературной сенсацией буквально за ночь. Некрасов предложил представить его Белинскому, но Федор так нервничал, что отказался выходить из дома. До сих пор, во всю жизнь, во всех мечтах моих о том, как я буду обращаться с людьми, – у меня всегда выходило очень умно; чуть же на деле – всегда очень глупо. И признаюсь в этом с негодованием и искренно, я всегда выдавал себя сам словами и торопился[75].

– Что я ему? – морщась, спрашивал Федор[76]. – Что я буду там делать? Что у нас общего? Он ученый, известный писатель, знаменитый критик. А что я?

– Федор Михайлович! Какая скромность! И ради кого? Разве не читал я «Бедных людей»? Разве не читал их Белинский?

– И что с того? – спрашивал Федор, тая улыбку. Его неодолимая неловкость боролась с самолюбием, пока, наконец, Некрасов не ухитрился как-то вытолкать его из дверей.

Белинский жил в большом доме на углу Невского и Фонтанки, где продавали яблоки и пряники, в квартире с окнами, выходящими на конюшню. Федор совсем было решился позвонить в дверь, но вновь оробел и сбежал вниз по лестнице. Некрасову пришлось увещевать его, что своим отсутствием он больше рассердит Белинского. Наконец тот согласился вернуться.

Их провели в аккуратный кабинет с домашними растениями, натертыми полами и взиравшими отовсюду лицами литературных гигантов: портреты и бюсты Вольтера и Руссо, Пушкина и Гоголя. Белинский появился среди них – невысокий человек со светлыми волосами и таким тяжелым взглядом, что встретить его было бы не по силам любому, а тем более Федору, который в подобные моменты имел привычку съеживаться, будто стараясь тихо и незаметно выскользнуть из комнаты.

Когда все расселись, Белинский возбужденно воскликнул:

– Да вы понимаете ль сами-то, что это вы такое написали![77]

Федор сидел молча, не в силах стушеваться[78].

– Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали. – Белинский рассыпался восторгами из-за старого чиновника и того, как ярко Федор описал всю трагедию персонажей несколькими емкими сценами. Именно такой социальный роман требовала русская литература, такой требовал Белинский от нового поколения. – Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным ему, и будете великим писателем!..

Федор вышел от Белинского в упоении. Он остановился на углу, посмотрел на небо, на проходивших людей и весь, всем существом своим, ощутил, что в жизни его произошел перелом, который он и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах своих. Я это всё думал, я припоминаю ту минуту в самой полной ясности. И никогда потом я не мог забыть ее. Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни[79].

Глава 2

Круги в кругах

1846–1849

Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь. Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное. Все меня принимают как чудо. Белинский любит меня как нельзя более. На днях воротился из Парижа поэт Тургенев, и с первого раза привязался ко мне такою привязанностию, такою дружбой, что Белинский объясняет ее тем, что Тургенев влюбился в меня. Я тоже едва ль не влюбился в него. Поэт, талант, аристократ, красавец, богач, умен, образован, 25 лет[80].

На голову выше Федора, с небесно-голубыми глазами, отличным французским и немецким, Тургенев казался человеком с опытом. Он пожил за границей, учился в Берлинском университете вместе с Карлом Марксом и встречался с Жорж Санд, скандально известной в русских литературных кругах как один из немногих радикальных голосов Европы, сумевший проскользнуть сквозь цензорскую сеть. Тургенев еще не зарабатывал своими сочинениями, но у его матери было имение с 5000 крепостных, так что он мог позволить себе не спешить. Иными словами, он был тем, кем Федор быть мечтал.

Вечером у Тургенева читался мой роман во всем нашем круге, то есть между 20 человек по крайней мере, и произвел фурор[81]. Белинский сказал, что он теперь уверен во мне совершенно, ибо я могу браться за совершенно различные элементы. У меня бездна идей; и нельзя мне рассказать что-нибудь из них хоть Тургеневу, чтобы назавтра почти во всех углах Петербурга не знали, что Достоевский пишет то-то и то-то. Если бы я стал исчислять тебе все успехи мои, то бумаги не нашлось бы столько[82].

Вскоре Федора пригласили в кружок Ивана Панаева, другого петербургского законодателя вкусов. В первый вечер он пришел с Некрасовым и Григоровичем, с лицом, искаженным гримасой нервной застенчивости, но другие его поддерживали, и он начал выбираться из своего панциря. С Панаевым было весело – забавен, ребячлив. Я, кажется, влюбился в жену его. Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя. Авдотья Панаева была одного с Федором возраста и втайне работала над собственными рассказами. Она сразу ему понравилась. Видя, как он нервничает, была к нему особенно дружелюбна и добра. Он следил, как она скользит по салону – будто танцуя, каждое движение в тон неслышимой музыке. Она была прекрасна – с шелковистыми черными волосами, идеально прямым носом и сияющей кожей. Мало полюбить горячо, нужно еще обладать искусством заставить себя полюбить[83]. Впоследствии Федор узнал, что мадам Панаева уже состояла в ménage à trois с Некрасовым.

Преисполнившись уверенности в себе, Федор начал свободнее (и громче) говорить на встречах их кружка. Довольно скоро стал и спорить – как на литературные, так и на политические темы, даже с Белинским, чье легкомысленное отношение к христианству глубоко его ранило. В то же время Федор трудился над окончанием «Двойника», повести о мелком чиновнике Голядкине, которого преследует двойник – человек, идентичный ему, но обходительный, привлекательный, каким-то образом более успешный в том, чтобы быть самим собой. Во время кульминационной сцены, незадолго до встречи со своим двойником, Голядкин проникает на вечер, где неловко представляется дочери своего начальника, прекрасной Кларе Олсуфьевне. Он заикается, путается в словах, краснеет и в итоге сбегает в угол залы, где фантазирует о том, как спасет ее от падающей люстры. Голядкин бросается вперед и хватает Клару за руку, чтобы втянуть ее в танец, – и она вскрикивает; другие гости отсекают его от девушки и твердо провожают на выход. Он кубарем катится с лестницы и падает во дворе. Вскоре после этого он встречает свое другое «я», и самозванец начинает забирать его жизнь – часть за частью. Кончается повесть единственным возможным финалом – Голядкина увозят в сумасшедший дом.

«Двойник» был опубликован в «Отечественных записках» в феврале 1846, всего через несколько месяцев после публикации «Бедных людей» в «Петербургском сборнике» Некрасова. Белинский похвалил талант Достоевского и глубину его мысли общими словами, но не удержался от шпильки: «Очевидно, что автор еще не обрел такт размера и гармонии, и, в результате, многие критикуют „Бедных людей“ не без причины за многословность, хоть эта критика здесь менее применима, чем к „Двойнику“». Федор был прав, говоря, что слава его достигла апогея осенью, но не мог и представить, как скоро она его покинет. Последующие события обнажили ужасный парадокс в основе паранойи: да, возможно, неразумно верить, что люди оскорбляют тебя за твоей спиной, но это не значит, что они этого не делают. Григорович, по причинам, известным только ему, доносил Федору, что другие насмехаются над ним. Тургенев и Некрасов распространяли странное стихотворение про «рыцаря бедного», отрывок без начала и конца[84], в котором Белинский якобы обращался к Федору, «витязю горестной фигуры»:

На носу литературы

Рдеешь ты, как новый прыщ[85].

С злою радостью будут поднимать каждую ошибку твою[86]. Они дразнили Федора даже странным припадком, случившимся с ним на вечере графа Михаила Юрьевича Виельгорского. Там Федора представили хорошенькой молодой блондинке Сенявиной, которая была очень рада встрече. Он, однако, не смог воспользоваться шансом пофлиртовать – грохнулся на пол в обмороке.

Вскоре Белинский, Некрасов и Панаев покинули «Отечественные записки», перейдя в конкурирующий с ними «Современник». Заняв теперь открыто враждебную позицию к направлению, в котором двигалось сочинительство Достоевского, Белинский писал, что его новый рассказ, «Господин Прохарчин», – «вычурный, maniere и непонятный»[87]. Единственным защитником Федора был новый главный критик «Отечественных записок» Валериан Майков – литературный вундеркинд даже по сравнению с Достоевским. На два года младше Федора, он уже сделал себе имя значимого критика. Майков видел – если Гоголь поэт социальный, то талант Достоевского – в психологии. «В „Двойнике“, – писал Майков, – он так глубоко проник в человеческую душу, так бестрепетно и страстно вгляделся в сокровенную машинацию человеческих чувств, мыслей и дел, что впечатление, производимое чтением „Двойника“, можно сравнить только с впечатлением любознательного человека, проникающего в химический состав материи»[88].

Испытывая сильную взаимную симпатию, молодые люди быстро сдружились. Майков начал готовить длинную статью о впечатляющей литературной продукции Достоевского: «Бедные люди», «Двойник», «Роман в девяти письмах», «Господин Прохарчин», а теперь еще и «Хозяйка». Стоило Майкову закончить статью, и Достоевский будет реабилитирован, предстанет одним из самых значимых авторов своего поколения. Майков еще работал над ней, когда в один прекрасный летний день отправился на долгую прогулку в окрестностях Санкт-Петербурга, разгоряченный жарой, вошел в озеро, чтобы искупаться, – и умер «от апоплексического удара».

Всё это отнюдь не помогло ипохондрии Федора. Он болезненно увлекся чтением медицинских текстов, в особенности по френологии, психическим и нервным болезням. Вчитывался в перечни симптомов, надеясь отыскать название тому, что с ним происходило. Иными ночами не мог заснуть. Он страдал от трудноуловимых галлюцинаций и писал – лихорадочно, почти маниакально[89]. Он перестал доверять собственным чувствам и однажды ночью даже внушил себе, что умирает.

По мере того как наступала темнота, комната моя становилась как будто просторнее, как будто она всё более и более расширялась, и с самого наступления сумерек я стал впадать в то состояние души, которое я называю мистическим ужасом. Это – самая тяжелая, мучительная боязнь чего-то, чего я сам определить не могу, чего-то непостигаемого и несуществующего в порядке вещей, но что, как бы в насмешку всем доводам разума, придет ко мне и станет передо мною как неотразимый факт, ужасный, безобразный и неумолимый. Мне кажется, такова отчасти тоска людей, боящихся мертвецов[90].

Примерно в это время доктор Федора, Степан Янковский, столкнулся с ним на Исаакиевской площади. Воротник Достоевского был расстегнут, его поддерживал солдат. Он бредил, и единственное, что сказал Янковскому, пока тот вел его домой, было: «Я спасен!» Доктор пустил ему кровь. Та была черной – плохой знак. Даже успокоившись, пациент выглядел тревожным и несчастным. Казалось, с ним приключился какой-то нервный срыв. Коль неудовлетворен человек, коль нет средств ему высказаться и проявить то, что получше в нем (не из самолюбия, а вследствие самой естественной необходимости человеческой сознать, осуществить и обусловить свое Я в действительной жизни), то сейчас же и впадает он в какое-нибудь самое невероятное событие; то, с позволения сказать, сопьется, то пустится в картеж и шулерство, то в бретерство[91]. Или, мог бы добавить он, станет революционером.

Знаете ли, что я люблю теперь припомнить и посетить в известный срок те места, где был счастлив когда-то по-своему, люблю построить свое настоящее под лад уже безвозвратно прошедшему и часто брожу как тень, без нужды и без цели, уныло и грустно по петербургским закоулкам и улицам. И хоть и прежде было не лучше, но всё как-то чувствуешь, что как будто и легче, и покойнее было жить[92]. Во время одной из таких прогулок Федор встретил человека, который подвел его под расстрельную команду.

Он шел по Невскому проспекту, когда к нему приблизился невысокий, актерского вида человек в плаще. Между густой бородой и широкими полями шляпы сверкали черные глаза.

– Какая идея вашей будущей повести, позвольте спросить? – спросил незнакомец[93].

Он представился Михаилом Васильевичем Буташевич-Петрашевским. Младше Федора на два дня, он работал переводчиком в Министерстве иностранных дел. Работал не из-за денег, ибо был богат, но ради доступа к запрещенным книгам, часть которых перекочевала в его библиотеку.

Петрашевский представлял собой странную комбинацию фривольности и преданности идеям. Он был утопическим социалистом, последователем Фурье[94]. С одной стороны, пытался привнести свои принципы в реальность и даже основал коммуну для своих крестьян. (Те приветствовали идею, пока не закончилось строительство «фаланстера», после чего сожгли его дотла.) С другой стороны, зачастую казался не более чем фигляром – однажды, когда начальник велел ему остричь волосы, заявился на работу в длинном парике. У Петрашевского был свой круг друзей, гораздо более политически ангажированный, чем круг Белинского. Если опускаться до мелочности, можно было бы сказать, что общим во всех его предприятиях было стремление стать центром внимания.

Петрашевский был богат, но его дом на Покровской площади был маленьким и дурно обставленным (хоть у него и было пианино). Федор нашел это приятным отличием от круга Белинского. Гости часто беседовали до двух или трех часов утра, возможно, соблазняясь бесплатной едой и напитками. Если уж очень подливали, – а это случалось, хотя и не часто, – то приходили в восторг, и даже раз хором пропели «Марсельезу»[95]. Федор узнал младшего брата Валериана Майкова, Аполлона, который только начинал поэтическую карьеру, и хоть тот не выказывал братниной гениальности, они легко находили общий язык, распивали чай и вместе курили. Иногда Федор брал книги по социализму, западнические и славянофильские, христианские или атеистические из внушительной библиотеки Петрашевского. Но по большей части просто стоял среди гостей, рассуждающих о правильном мироустройстве. Говорили об уничтожении цензуры и буквы ъ, о заменении русских букв латинскими, о вчерашней ссылке такого-то, о каком-то скандале, о полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр, о крестьянской реформе и прокламациях, о правах женщины, и пр., и пр.[96].

Особый интерес вызвала речь, прочитанная Николаем II группе дворян о возможности освободить крепостных, превратив их в арендаторов. Не было понятно, как это может сработать, но то, что царь об этом хотя бы задумался, уже было огромным шагом. Из всех обсуждавшихся вопросов более других заботило Федора освобождение крестьян. Строго говоря, он сам мог считаться землевладельцем, но многие из самых теплых его воспоминаний детства были связаны с Даровым, общением с крепостными и играми с их детьми. Однажды он пробежал две версты за стаканом воды для крестьянского ребенка, пока его мать работала в поле. Сама идея владения людьми как имуществом казалась Федору безнравственной.

Возможность освобождения крестьян уже какое-то время обсуждалась в либеральном обществе – любимая тема для разговоров, когда все остальные были исчерпаны. Но однажды утром ранней весной 1848 года социалистические идеи приняли резкий оборот. На Невском проспекте люди вырывали газеты друг у друга из рук, волна потрясения расходилась по улице: восстание в Италии. Казалось, что реформы Пия IX спровоцировали мятежи в Милане, Венеции и Неаполе. Вскоре пришли сообщения о революциях в Берлине и Вене. И внезапно царь замолк по крестьянскому вопросу.

В этой лихорадочной атмосфере собрания Петрашевского стали привлекать новых людей. Федор привел своего двадцатилетнего друга Головинского. Петрашевский пригласил коллегу из Министерства иностранных дел, Антонелли. Тот был типичным либералом, сыном художника, как и Майков, и имел привычку вклиниваться в любой разговор, критикующий правительство или церковь.

Еще был Николай Александрович Спешнев, только-только вернувшийся из Европы. По слухам, он участвовал добровольцем в гражданской войне против католиков в Швейцарии. Он был не очень разговорчив, изящен без изысканности, удивительно скромен и в то же время смел и самоуверен, как у нас никто. Наши франты смотрели на него с завистью и совершенно пред ним стушевывались. Поразило меня тоже его лицо[97], похожее как бы на маску. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком неподвижен. Что-то было ужасно неприятное в этом[98]. Спешнев много времени проводил в библиотеке Петрашевского за чтением и не часто принимал участие в разговорах, ведущихся в соседней комнате, – но где другие только задумывались о неких идеях, Спешнев, казалось, был способен на все. Однажды, когда члены кружка жаловались на цензуру, он перебил:

– Поскольку нам оставлено только устное слово, я планирую использовать его без стыда и совести, без малейшего чувства бесчестия, чтобы пропагандировать социализм, атеизм, все, что есть хорошего в мире. И вам советую поступать так же[99].

Федор едва ли мог ожидать, что окажется на короткой ноге с воинствующим атеистом, но в его страсти и убежденности было что-то от человека выдающегося. Здесь, среди шампанских социалистов, оказался настоящий революционер.

Последним ярким участником кружка, достойным упоминания, был Рафаил Черносвитов – отставной армейский офицер, занимавшийся золотоискательством в Сибири, немного старше остальных, с деревянной ногой. Его яркая речь немного напоминала Федору Гоголя, но что-то вызывало беспокойство в его внезапном появлении в группе, особенно потому, что он, казалось, не был ничьим другом. Черносвитов удивительно спокойно относился к потенциальному крестьянскому восстанию. Неужели между нами может заключаться теперь доносчик?[100] Федор тайком предупредил Спешнева, что Черносвитов может быть шпионом, но любопытство Спешнева пересилило, и они с Петрашевским встретились с Черносвитовым отдельно. На этой приватной встрече Черносвитов заверил обоих, что – если им так интересно – все свободные сибирские крестьяне уже обзавелись оружием. Спешнев позволил себе рассуждать, что, если армию уведут на восток, за Урал, Москва и Санкт-Петербург останутся незащищенными и уязвимыми. Петрашевский же побледнел и оборвал разговор. Одно дело было обсуждать реформы за бокалом вина, совсем другое – планировать вооруженный мятеж. Несмотря на все свои веселые провокации, Петрашевский свергать царя вовсе не хотел.

Степень, до которой Петрашевский потерял контроль над своим собственным кругом, стала ясна, когда некоторые его участники начали в предельно ясных выражениях обсуждать необходимые действия. Однажды вечером за ужином Федор прочитал знаменитое открытое письмо Белинского к Гоголю, в память о потерянном друге и наставнике – Белинский недавно скончался, и примириться им было уже не суждено. Письмо обличало крепостничество и призывало правительство следовать нормам права: «А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище страны, где люди торгуют людьми, страны, где, наконец, нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей! Самые живые, современные национальные вопросы в России теперь: уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение по возможности строгого выполнения хотя тех законов, которые уже есть. Вот вопросы, которыми тревожно занята вся Россия в ее апатическом сне!»[101] Комнату заполнил рев согласия, но Петрашевский попытался успокоить аудиторию: да, реформа была необходима, но не было причин, мешающих ее проведению надлежащим образом. Нужно только изменить законы, а остальное, несомненно, приложится.

Спешнев уже поставил крест на Петрашевском. Не было больше нужды спорить с такого рода людьми. Вместо этого в доме поэта Сергея Дурова он начал взращивать собственный кружок, доступный только по приглашению. Среди приглашенных был и Федор Достоевский.

Они по-прежнему обсуждали искусство, музыку и поэзию: большинство участников кружка были писателями. Здесь, среди друзей-единомышленников, они чувствовали себя свободными в обсуждениях идей, даже самых опасных, о которых в круге Петрашевского заговаривать не стоило. Их связь была настолько крепка, что, услышав о денежных трудностях Достоевского, Спешнев одолжил ему 500 рублей – сумму, которой большинству хватило бы на несколько месяцев. Отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад, такой уж он человек. Понимаете ли вы, что у меня с этого времени есть свой Мефистофель[102]. Вместо возврата долга на следующей встрече Спешнев предложил Достоевскому написать призывающий к восстанию памфлет, который они тайком вывезут из страны, чтобы напечатать в Европе. Кто-то заговорил о том, чтобы добыть собственный печатный пресс. Восхищенные собственной смелостью, они подначивали друг друга. Спешнев начал работу над текстом клятвы, которую все должны подписать, чтобы связать свои судьбы: «Я, нижеподписавшийся, добровольно, по здравом размышлении и по собственному желанию, когда Распорядительный комитет общества решит, что настало время бунта, обязываюсь, не щадя себя, принять полное и открытое участие в восстании и драке, вооружившись огнестрельным или холодным оружием…»[103] В эти последние дни я и сам как бы старался убежать от ясного и полного понимания своего положения[104].

Вскоре после этого Федор провел ночь в гостях у Аполлона Майкова, надеясь, что интимность позднего разговора поможет убедить его присоединиться к заговору. Едва только Федор натянул красную рубаху с расстегнутым воротом, в которой спал, они принялись обсуждать оба кружка, Петрашевского и Дурова. Достоевский знал, что Майков симпатизирует их идеалам, оставалось выяснить только, готов ли он к действиям.

– Вы, конечно, понимаете, что Петрашевский болтун, несерьезный человек и что из его затей никакого толка выйти не может, – говорил Федор[105]. – А потому из его кружка несколько серьезных людей решились выделиться (но тайно и ничего другим не сообщая) и образовать особое тайное общество с тайной типографией, для печатания разных книг и даже журналов, если это будет возможно. В вас мы сомневались, ибо вы слишком самолюбивы[106].

– Как так? – изумился Майков.

– А вы не признаете авторитетов, вы, например, не соглашаетесь со Спешневым.

– Политической экономией особенно не интересуюсь. Действительно, мне кажется, что Спешнев говорит вздор; но что же из этого?

– Надо для общего дела уметь себя сдерживать. Вот нас семь человек: Спешнев, Мордвинов, Момбелли, Павел Филиппов, Григорьев, Владимир Милютин и я – мы осьмым выбрали вас; хотите ли вы вступить в общество?

– Но с какой целью?

– Конечно, с целью произвести переворот в России. Мы уже имеем типографский станок, его заказывали по частям в разных местах, по рисункам Мордвинова; все готово.

Если Федор ожидал, что Майков будет польщен, то он ошибался.

– Я не только не желаю вступать в общество, но и вам советую от него отстать. Какие мы политические деятели? Мы поэты, художники, не практики, и без гроша. Разве мы годимся в революционеры?

Они спорили некоторое время, прежде чем отойти ко сну, и первым делом с утра Федор завел разговор на ту же тему. Но Майков был тверд.

– Я раньше вас проснулся и думал. Сам не вступлю и, повторяю, – если есть еще возможность, – бросьте их и уходите.

– Ну это уж мое дело, – раздраженно ответил Федор. – А вы знайте. Обо всем вчера сказанном знают только семь человек. Вы восьмой – девятого не должно быть!

– Что до этого касается, то вот вам моя рука! Буду молчать.

Федор верил Майкову больше других. Но не Майков и предал их.

В четыре утра 23 апреля 1849 года Федор вернулся домой после встречи с Григорьевым и лег спать. Не более как через час я, сквозь сон, заметил, что в мою комнату вошли какие-то подозрительные и необыкновенные люди. Брякнула сабля, нечаянно за что-то задевшая. Что за странность? С усилием открываю глаза и слышу мягкий, симпатический голос: «Вставайте!» Смотрю: квартальный или частный пристав, с красивыми бакенбардами. Но говорил не он; говорил господин, одетый в голубое, с подполковничьими эполетами[107]. Еще один солдат в синей униформе – униформе Третьего отделения[108] – стоял у двери.

– Что случилось? – спросил Федор, поднимаясь с постели.

– По повелению… – Кажется, у них был приказ на его арест. Ситуация казалась немного гротескной – они при всех регалиях, а он в одном исподнем.

– Не позволите ли вы… – начал Федор.

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Одевайтесь, мы подождем, – сказал полковник еще любезнее. Федор оделся, и они спросили о его книгах. Все его бумаги и письма были тщательно собраны и связаны бечевкой.

Нашли они немногое, но при обыске создали сущий хаос. Один из офицеров, видимо, желая продемонстрировать свои сыскные таланты, подошел к камину и переворошил пепел. Другой встал на стул возле камина, проверить, не спрятано ли что-нибудь в стене, и свалился с ужасным грохотом. Первый поднял старую монетку и внимательно изучал ее, возможно, считая ее платой за труды.

– Что, думаете, фальшивая? – спросил Федор.

– Ну нам придется разобраться, – запнулся офицер и добавил монетку к конфискованным материалам.

Все вместе вышли на холодный воздух, где ждал экипаж. Квартирная хозяйка и ее муж, должно быть, разбуженные падением полицейского, вышли проводить их. Старик смотрел на Федора безучастным, официальным взглядом. Сели в экипаж, и тот отправился к Фонтанке, через Цепной мост и вдоль Летнего сада.

Там было много ходьбы и народу. Я встретил многих знакомых. Кто-то донес на них. Дурова арестовали, и Петрашевского тоже. Все были заспанные и молчаливые. Какой-то господин, статский, но в большом чине, принимал… беспрерывно входили голубые господа с разными жертвами. Одним из приведенных был младший брат Федора, Андрей, что изрядно запутало «голубых господ», пока те не сообразили, что его, вероятно, спутали с Михаилом. Брат не сделал ничего, что могло бы привести к длительному заключению, но Федор взмолился, чтобы Андрей не раскрывал карт сразу же, а дал Михаилу возможность разобраться с делами и попрощаться с женой и новорожденным ребенком.

Не получив никакой информации, измученные и взволнованные поэты собрались вокруг высокопоставленного офицера, который держал в руках список имен. Возле имени Антонелли была пометка: «Полицейский агент».

Значит, это был Антонелли.

Около полуночи Федора перевезли в Петропавловскую крепость, где некогда Петр Великий приказал пытать собственного сына. Острый шпиль собора не столько тянулся к Богу, сколько пронзал небо. Федора провели в маленькую темную камеру Александровского равелина. Два на три метра спертого воздуха – но потолок очень высокий. Окна и двери зарешечены, кровать застелена серой тканью. Была ли это та камера, в которой декабрист полковник Булатов покончил с собой, разбив голову о стену?[109]

У Федора забрали 60 копеек, короткое потертое зимнее пальто, рубашку, жилет, исподнее, ботинки, чулки, шарф, платок и расческу. Ему выдали теплую серую тюремную робу и чулки, после чего дверь затворили. Здесь он проведет остаток года, покидая камеру только для допросов. До ареста Федор начал издавать дерзкий роман, одно из первых русских сочинений со сложной героиней, «Неточка Незванова». Он уже описал ее трагичное детство, безрассудное увлечение молодой княжной по имени Катя и по плану должен был перейти к молодости Неточки. Никто не писал ничего даже близко похожего, но теперь роману суждено было остаться неоконченным.

О, как бы счастлив я был, если бы мог сам обвинить себя! Я бы снес тогда всё, даже стыд и позор. Но я строго судил себя, и ожесточенная совесть моя не нашла никакой особенно ужасной вины в моем прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким мог случиться[110]. Федор месяцами сидел в камере, не зная, что ждет его, вновь и вновь переживая прошлое. Он страдал от геморроя и нервических спазмов горла. Ему удавалось спать только пять часов из двадцати четырех, по ночам бодрствуя в постели четыре-пять часов, а есть он мог только касторовое масло. Нервы стали расстраиваться, и по ночам пол будто вздымался под кроватью, и казалось, что он находится в каюте корабля. И все же несколько месяцев спустя охрана разрешила короткие прогулки в саду, где Федор насчитал 17 деревьев, а позже даже позволила обзавестись свечой.

После бесконечных допросов были смертный приговор и последующая фальшивая казнь[111]. Все это было ужасно, настолько, насколько ему хватало воображения представить, но в то же время, если только он позволял себе подобную мысль, волнующе литературно. Он чувствовал себя главным героем повести Виктора Гюго «Последний день приговоренного к смерти».

Михаила выпустили, и он пришел навестить брата в канун Рождества, за несколько часов до того, как Федор отправился по этапу в Сибирь. Михаил был ужасно подавлен – губы дрожали, в глазах стояли слезы, и по тому, как Федор утешал его, сторонний наблюдатель мог бы решить, что на каторгу отправлялся старший брат.

– Перестань же, брат, – говорил он, – ты знаешь меня, не в гроб же я уйду, не в могилу провожаешь, – и в каторге не звери, а люди, может, достойнее меня…[112]

В следующие четыре года они не обменялись и словом.

Когда часы пробили полночь, на Федора надели тяжелые железные кандалы. Рождество. Он сел в открытую телегу, и его провезли мимо праздничных городских огней. Когда проезжали мимо квартиры Михаила, накатила волна грусти. Но только позднее, застряв в заносах при пересечении Урала, он расплачется от мысли, что оставляет позади Европу. Это была тяжелая дорога длиной в 3000 верст, при морозах до 40 градусов ниже нуля[113]. Или, иными словами, это был месяц, в течение которого делать ему было абсолютно нечего, кроме как смотреть в спину офицеру, пока тот хлестал лошадей.

Глава 3

Мертвый дом

1850–1854

Федор Достоевский, 28 лет[114].

Описание: лицо чистое, белое; глаза серые; нос обыкновенный, волосы светло-русые, на лбу над левою бровью небольшой рубец[115].

Телосложение: крепкое.

Причина осуждения: за принятие участия в преступных замыслах; распространение письма литератора Белинского, наполненного дерзкими выражениями против православной Церкви и верховной власти, за покушение совместно с прочими к распространению сочинений против правительства посредством домашней литературы.

Кто принял решение: Его Императорское Величество – Его решение, принятое с Его генерал-адъютантом.

Наказание: лишение всех гражданских прав.

Поведение: хорошего поведения.

Условия: четыре года каторжных работ в тюрьме с последующей службой рядовым в армии.

Религия: православный христианин.

Рост: 2 аршина 6 вершков[116].

Семейное положение: холост.

Что есть ад? Рассуждаю так: Страдание о том, что нельзя уже более любить[117].

23 января 1850 года, когда наконец прибыли в Омск, Федора в оковах отвели в тюрьму. С ним был и Дуров, но Федор принял решение всеми силами избегать его. За последние четыре недели они едва ли обменялись и парой слов – кроме остановки в Тобольске, где у них была возможность встретиться с женами декабристов (одна из них дала Федору Евангелие). На пути к Омску холод временами был невыносим, но ему ничего не оставалось, кроме как привыкнуть к страданиям, потому что ничего изменить сейчас он не мог.

Первое впечатление мое, при поступлении в острог, вообще было самое отвратительное; но, несмотря на то, – странное дело! – мне показалось, что в остроге гораздо легче жить, чем я воображал себе дорогой. Арестанты, хоть и в кандалах, ходили свободно по всему острогу, разговаривали и курили трубки[118]. Было уже темно, и мужчины возвращались с работы, чтобы выстроиться на вечернюю проверку. Там Федор и столкнулся впервые со злобным (или, возможно, пьяным) плац-майором Кривцовым. Багровое, угреватое и злое лицо его произвело на нас чрезвычайно тоскливое впечатление: точно злой паук выбежал на бедную муху, попавшуюся в его паутину[119]. Майор приказал обрить Федору голову (переднюю половину, от уха до уха – бессрочным каторжанам выбривали левую) и забрать его одежду и пожитки. Оставили только Евангелие, в корешке которого были спрятаны десять рублей. Выдали арестантскую одежду: черно-серую шапку, такого же цвета плащ с желтым ромбом на спине и тулуп с высоким воротником, чтобы закрывать уши. Обернувшись к нему, майор предупредил:

– И следите за своим поведением. И слышать не хочу о вас, иначе буду наказывать телесно. При первом же проступке – плеть![120]

Вскоре после этого Федора отвели в казарму, душное здание с низким потолком, где мрак разрезал свет сальных свечей (были маленькие окна, но на них намерзло с вершок льда). Ему определили нары возле двери. Доски прогнили. Пол был скользкий от толстого слоя грязи. В дальнем углу стояло деревянное корыто, смердящее старым дерьмом – не говоря уже о самих каторжанах. Он не увидел – а если и видел, то не узнал – места, где мог бы помыться.

Но только что заперли казарму, все тотчас же спокойно разместились, каждый на своем месте, и почти каждый принялся за какое-нибудь рукоделье. Казарма вдруг осветилась. Каждый держал свою свечу и свой подсвечник, большею частью деревянный. Кто засел тачать сапоги, кто шить какую-нибудь одежу[121]. Затопят шестью поленами печку, тепла нет (в комнате лед едва оттаивал), а угар нестерпимый[122]. Кучка гуляк расселась на корточках вокруг коврика играть в карты. Они достали медные деньги и убедили одну несчастную душу стоять всю ночь у двери в карауле за жалкие пять копеек. Тот казался даже довольным, прислушиваясь в дверную щель, но наверняка был прирожденным нищим. Действительно, везде в народе нашем, всегда есть и будут существовать некоторые странные личности, смирные и нередко очень неленивые, но которым уж так судьбой предназначено на веки вечные оставаться нищими[123].

Лежащий на нарах Федор привлекал внимание своим бездельем. В комнате только человек пять-шесть не были заняты делом, и дело их было не только в штопке: один из самых мастеровитых соседей по казарме клеил разноцветный китайский фонарик, который, оказывается, заказали в городе за хорошую цену. Он представился Ефимом Белых, и оказалось, что был он не мужиком и не ремесленником, а служил на Кавказе прапорщиком, пока не убил местного князька. Работал он методически, не отрываясь; окончив работу, аккуратно прибрался, помолился богу и благонравно улегся на свою постель. Я лег на голых нарах, положив в голову свое платье (подушки у меня еще не было), накрылся тулупом, но долго не мог заснуть, хотя и был весь измучен и изломан от всех чудовищных и неожиданных впечатлений этого первого дня. Многое еще ожидало меня впереди, о чем я никогда не мыслил, чего и не предугадывал[124].

Еще до рассвета барабан отбил побудку. При тусклом свете, от шестериковой сальной свечи, подымались арестанты, дрожа от холода, с своих нар. Большая часть была молчалива и угрюма со сна. Они зевали, потягивались и морщили свои клейменые лбы[125]. Спустя десять минут караульный отпер двери. Сквозь них ворвался свежий зимний воздух и на глазах у Федора, встретившись с затхлым воздухом казармы, взвихрился клубами пара. Кто-то внес ведро воды, и арестанты принялись спорить за единственный ковш, набирать в рот воды и умывать изо рта лицо и руки. Многие крестились.

Все они сонно побрели к кухне, где повара (также арестанты) нарезали хлеб, передавая друг другу драгоценный нож. Другие называли их «кашеварами», что тех, казалось, не обижало. Остальные заключенные стояли кругом в шапках и полушубках и крошили хлеб в кружки с квасом[126]. На одной из лавок сидел старик, хмуро пережевывая хлеб беззубым ртом и привычно переругиваясь с молодым человеком, подсевшим рядом. Когда все они подпоясались и приготовились к перекличке, на кухне стало ужасно шумно. А какие были они все мастера ругаться! Ругались они утонченно, художественно. Ругательство возведено было у них в науку[127].

В то первое утро его не отправили работать с остальными, посланными чистить снег вокруг правительственных зданий или обжигать и толочь алебастр. Ему было позволено отдохнуть с дороги три дня. Предоставленный самому себе на короткие дневные часы, он знакомился с округой. Тюремный двор был неправильным шестиугольником, 200 шагов в длину и 150 в ширину, окруженным высоким тыном, частоколом из полутора тысяч столбов (один из заключенных пересчитал их все). По одному на каждый день заключения, почти хватит. По сторонам стояли два длинных деревянных барака, кухня и сруб с погребами и сараями. Сквозь щели в заборе можно было увидеть земляной вал, охраняемый часовыми, и краешек неба – далекого вольного неба, совсем не того же, что нависало над острогом. Но человек есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение[128]. Лучшее – что подтвердилось, как только все вернулись на кухню к ужину: варившиеся в огромном котле щи загущены были не только крупой, но и несчетным количеством тараканов.

На следующий день Федора отвели в инженерную мастерскую, чтобы перековать кандалы. Это было низкое каменное здание с большим двором, где были кузница, слесарня, столярня и малярня. Белых пошел с ним, смешивать краски, и Федор спросил о мрачных взглядах, которые кидали на него.

– Да-с, – ответил Белых, – дворян они не любят, особенно политических, съесть рады. Немудрено – они все прежде были или помещичьи, или из военного звания[129].

Невыносимо было представлять, что его, как и отца, убьют крестьяне, тем более что арестовали его за заговор ради их освобождения.

В кузнице с него сняли кандалы, в которых он не мог работать, потому что состояли они из колечек и носились поверх одежды. Короткое мгновение без них – десять фунтов веса, что он носил на теле! – а потом он надел новые. Пришлось снимать штаны, надевать кандалы, которые крепились к надетому на талии поясу, а потом надевать штаны уже поверх них. Странно было думать, что снимет их он только в тридцать три.

Несколько крестьянок из города пришли продавать калачи – иные из калашниц были совсем маленькими девочками. Один арестант принялся бесстыдно флиртовать с крестьянкой постарше, и Федор недоверчиво обернулся к Белых.

– Неужели?..[130]

– Бывает, – ответил Белых, опуская глаза.

Так повелось, что матери пекли калачи, а девочки приносили их продавать заключенным. Войдя в возраст, они продолжали ходить, но уже без калачей; Конечно, устроить свидание было чрезвычайно трудно. Нужно было назначить время и скрытое место, не говоря уже об уговоре с конвойными, и все это требовало огромных трат. Так что самым экономным из всех доступных грехов была контрабандная водка.

В эти три дня я в тоске слонялся по острогу в самых тяжелых ощущениях[131]. «Мертвый дом!» – говорил я сам себе, присматриваясь иногда в сумерки, с крылечка нашей казармы, к арестантам, уже собравшимся с работы и лениво слонявшимся по площадке острожного двора. Всё это мой теперешний мир, с которым, хочу не хочу, а должен жить…[132] Почти облегчением было, когда на четвертое утро его послали на работу.

Во дворе стоял с несколькими солдатами офицер. Прошла перекличка, и первыми увели работников швальни. Затем отправились в мастерские и, наконец, на черные работы. Федора назначили разбирать старые казенные барки на реке Иртыш за крепостью[133].

Двое или трое каторжан отправились за инструментом. День был туманный, но теплый, почти начал таять снег, и они отправились в путь с ритмичным металлическим звоном. Федору не терпелось узнать, каков он был, этот каторжный труд, и как он сам справится, впервые принявшись за ручную работу. По пути им встретился бородатый мещанин. Он остановился, сунул руку в карман, и один из арестантов тотчас же отделился от всех, чтоб принять от него подаяние. Некоторые в их партии были угрюмы, другие вялы, а один необъяснимо весел, даже напевал, ко всеобщему негодованию, частушки. Он был, очевидно, из добровольных весельчаков, или, лучше, шутов, которые как будто ставили себе в обязанность развеселять своих угрюмых товарищей и, разумеется, ровно ничего, кроме брани, за это не получали[134].

Они достигли берега, где лежала скованная льдом барка. На другой стороне реки синела степь. С высокого берега открывалась широкая окрестность. Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на здешних, там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его.

Я ждал, что так все и бросятся за работу, но об этом и не думали[135]. Кто-то уселся на ближайшее бревно, и все принялись доставать маленькие кисеты с табаком и короткие самодельные талиновые трубки, спрятанные в сапогах. Солдаты равнодушно окружили их. Они разожгли трубки, наблюдая за тем, как тащатся по дороге на работу крестьяне. Подошла бойкая женщина с калачами, общие пять копеек перекочевали к ней, а калачи были разделены между арестантами.

Наконец подошел сержант, подогнать их на работу, и они сошли к реке. Начали спорить, как лучше сохранить поперечные и продольные бревна. Один молчаливый парень пошел и схватился за бревно, но никто не стал ему помогать.

– Солить вас прикажете на зиму? – закричал пристав. – Начинать! Скорей!

Они начали, неохотно и неумело. Даже досадно было смотреть на эту здоровенную толпу дюжих работников, которые, кажется, решительно недоумевали, как взяться за дело[136]. Только они взялись доставать самую маленькую балку, как та затрещала, и они снова остановились для долгого обсуждения, что же делать. В конце концов показалось, что топоров будет недостаточно и нужны другие инструменты. Под конвоем отправили в крепость еще двоих. Остальные же расселись по барке, достали свои трубочки и закурили. Пристав сдался и тоже отправился в крепость.

Примерно часом позже появился кондуктор. Он выслушал арестантов и заявил, что им нужно вынуть еще четыре кокоры, не сломав их, и разобрать большую часть барки до перерыва на обед. И тут же арестанты замахали топорами и взялись раскручивать болты. Остальные подкладывали толстые шесты и, налегая на них в двадцать рук, выламывали кокоры. Куда бы я ни приткнулся им помогать во время работы, везде я был не у места, везде мешал, везде меня чуть не с бранью отгоняли прочь[137].

Наконец один из них обернулся и сказал:

– Что суешься, куда не спрашивают?

– Попался в мешок, – добавил другой.

Федор отошел и стал в одиночестве на конец барки.

– Вон каких надавали работников, – буркнул кто-то из каторжан. – Ничего-то он не может сделать.

Остальные нашли это крайне забавным.

Барка теперь кипела активностью. Работы было много, но ровно за полчаса до барабана она была закончена, и все отправились обратно в крепость, усталые, но довольные. Казалось, они готовы были работать так тяжело, как только придется, за эти жалкие полчаса относительной свободы.

На обратном пути Федор впал в задумчивость. Самая работа показалась мне вовсе не так тяжелою, каторжною, и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы не столько в трудности и беспрерывности ее, сколько в том, что она – принужденная[138]. Сама работа едва стоила того, чтобы ею заниматься – большая часть полученного дерева годилась разве что для растопки, а в городе продать ее можно было только за гроши. Мне пришло раз на мысль, что если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы. Но если б заставить человека переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое и обратно, – я думаю, арестант удавился бы через несколько дней или наделал бы тысячу преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки[139].

Тем вечером Федор вернулся в крепость усталый и измученный. В сумерках он ходил вдоль забора, думая о том, сколько дней ждет его впереди, и каждый будет точно таким же, как предыдущий. Тогда к нему подбежала большая дворняга, черная с белыми пятнами. Никто не обращал на пса внимания. Федор наклонился погладить его. Собака стояла смирно, виляя пушистым хвостом. Уж и не знаю, что со мной сталось, но я бросился целовать ее, я обнял ее голову; она вскочила мне передними лапами на плеча и начала лизать мне лицо. Каждый раз, когда потом, в это первое тяжелое и угрюмое время, я возвращался с работы, то прежде всего, не входя еще никуда, я спешил за казармы, со скачущим передо мной и визжащим от радости Шариком. И помню, мне даже приятно было думать, как будто хвалясь перед собой своей же мукой, что вот на всем свете только и осталось теперь для меня одно существо, меня любящее, ко мне привязанное, мой друг, мой единственный друг[140].

Оказалось, что мыться в остроге было негде. В городе были две публичные бани, одна для богатых, другая для бедных. В последнюю-то их и отвели одним морозным солнечным утром. Все были рады покинуть острог и увидеть город. Конвойные не хотели рисковать, и каторжан сопровождал целый взвод солдат с заряженными ружьями. Рядом с Федором шагал Петров, невысокий, плотного телосложения сорокалетний мужчина с вечной щепотью табака за нижней губой. Он был из «особого отделения», отведенного для худших преступников. По неизвестным Федору причинам Петров чуть ли не каждый день принимался выискивать его, чтобы обменяться парой слов. Мне кажется, он вообще считал меня каким-то ребенком, чуть не младенцем, не понимающим самых простых вещей на свете[141].

В предбаннике было немногим теплее, чем на улице. В одном углу продавали сбитень и калачи. Петров помог Федору раздеться, что в кандалах было далеко не так легко, как можно представить. Сначала необходимо было снять подкандальники, кожаные полоски, которые носились, чтобы железо не натирало кожу. Затем – вытащить из-под кандалов нижнее белье. Это было своего рода искусство – пропустить его сначала между ногой и кандальным кольцом; потом, высвободив ногу, продеть это белье назад сквозь то же кольцо, а затем повторить все то же самое с другой ногой. Ему уже приходилось делать это однажды, когда они остановились в Тобольске – научил его разбойник, уже пять лет как прикованный к стене.

Федор дал Петрову несколько копеек на мыло, и он послушно вернулся с небольшим кусочком, едва ли большим, чем ломтик сыра. Каждому был положен один ушат горячей воды. Петров за руку провел его в баню, и Федор споткнулся в болтающихся кандалах.

– Вы их кверху потяните, на икры, – приговаривал он, поддерживая Федора, точно дядька, – а вот тут осторожнее, тут порог.

Мне хотелось уверить Петрова, что я и один умею пройти; но он этому бы не поверил. Петров был отнюдь не слуга, прежде всего не слуга; разобидь я его, он бы знал, как со мной поступить. Денег за услуги я ему вовсе не обещал, да он и сам не просил. Что ж побуждало его так ходить за мной?[142]

Они открыли дверь в саму баню. Представьте себе квадратную комнату шагов в двенадцать длиной и шириной, в которую набилось человек восемьдесят. Пар застилал глаза, тесно до такой степени, что негде поставить ногу. Федор хотел развернуться, но Петров подбодрил его. Они протиснулись между скользкими телами к лавкам в конце, через головы людей, сидящих на корточках на полу. Все места на лавках были заняты. Петров вступил с арестантом в торг за место на лавке, предложив ему предусмотрительно захваченную копейку – и арестант тотчас же нырнул под лавку, где тоже копошился народ, где было темно, грязно и где липкая сырость наросла везде чуть не на полпальца. На всем полу не было местечка в ладонь, где бы не сидели скрючившись арестанты, плескаясь из своих шаек. Другие стояли между них торчком и, держа в руках свои шайки, мылись стоя; грязная вода стекала с них прямо на бритые головы сидевших внизу. На полке и на всех уступах, ведущих к нему, сидели, съежившись и скрючившись, мывшиеся. Простолюдины мало моются горячей водой и мылом; они только страшно парятся и потом обливаются холодной водой – вот и вся баня[143].

Петров сел у ног Федора и заявил, что ему удобно. Он помог Федору намылиться и вымыл его «ножки», как он назвал их. Вокруг них в унисон вздымались и падали пятьдесят веников, пока крестьяне до одури хлестали себя среди пара. Крики и лязг цепей. Протискиваясь друг мимо друга, арестанты иной раз путались в цепях и с руганью падали в жидкую грязь. На распаренных спинах выступали рубцы от каждого полученного в прошлом удара плетью или палкой, и все казались вновь израненными. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место. Я не утерпел, чтоб не сообщить эту догадку Петрову; он только поглядел кругом и промолчал[144].

Но время шло, и я мало-помалу стал обживаться. С каждым днем всё менее и менее смущали меня обыденные явления моей новой жизни. Происшествия, обстановка, люди – всё как-то примелькалось к глазам. Примириться с этой жизнью было невозможно, но признать ее за совершившийся факт давно пора было. Дико любопытные взгляды каторжных уже не останавливались на мне так часто. По острогу я уже расхаживал как у себя дома, знал свое место на нарах. Регулярно каждую неделю ходил брить половину своей головы. Я чувствовал, что работа может спасти меня: чаще быть на воздухе, каждый день уставать, приучаться носить тяжести. Зато и доставалось же мне сначала от каторжных за любовь к работе, и долго они язвили меня презрением и насмешками[145]. Но я не смотрел ни на кого. Однажды он проснулся около двух часов ночи от тихого, сдержанного плача. Маленький седенький старичок лет шестидесяти, раскольник, арестованный за поджог православной церкви, сидел на печи и читал молитвы из рукописной книги. Время от времени он бормотал: «Господи, не оставь меня! Господи, укрепи меня! Детушки мои малые, детушки мои милые, никогда-то нам не свидеться!» Не могу рассказать, как мне стало грустно[146].

Первое действительное отступление от заведенного порядка произошло на Пасху, когда каторжане провернули целую операцию, чтобы добыть контрабандную водку. Сперва им нужно было найти посредника – солдата или девку, – который приобретет водку (и неизбежно разбавит ее). Затем контрабандист из острога придет на указанное место с промытыми бычьими кишками, наполнит их водкой и попытается незаметно обвязаться ими – и, возможно, возьмет с собой несколько копеек на случай, если понадобится умаслить охрану. Это было рискованное мероприятие; конечно же, контрабандист за свои заботы немного отпивал и разбавлял оставшееся. Арестанты месяцами откладывали деньги ради удовольствия испить разбавленной водки на традиционных праздничных гуляниях. Этот день еще задолго до своего появления снился бедному труженику и во сне, и в счастливых мечтах за работой и обаянием своим поддерживал его дух на скучном поприще острожной жизни. За чашку вина платится впятеро, вшестеро больше, чем в кабаке. Можно представить себе, сколько нужно заплатить денег, чтоб напиться![147]

На второй день Пасхи небо было синим, солнце теплым и ярким (но в душе моей было очень мрачно)[148]. Арестантов освободили от работы, и конвойные предоставили их самим себе. Многие уже были пьяны; по всему острогу то и дело возникали драки. Непотребные песни, игра в карты… Один или два раза даже обнажались ножи. Огромный татарин по имени Газин, избитый до потери сознания шестью другими арестантами, лежал на нарах, прикрытый своим тулупом. Он едва подавал признаки жизни. Все это до болезни истерзало меня. Я пробрался на свое место, против окна с железной решеткой, и лег навзничь, закинув руки за голову и закрыв глаза. Я любил так лежать: к спящему не пристанут, а меж тем можно мечтать и думать[149]. И все же он не был в безопасности, лежа на спине: майор иногда врывался в казарму по ночам, и если замечал кого-то спящим на правом боку или навзничь, на следующий день наказывал. (Он решил отчего-то, что Христос спал только на левом боку.)[150] Лежа в окружении кричащих крестьян, Федор внезапно вспомнил, как ему почудился крик «Волк!» в Даровом, вспомнил, как утешал его добрый крепостной Марко. Вспомнил все до мельчайших подробностей, вплоть до того, насколько материнским жестом Марко коснулся его щеки. Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное, святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. И даже если и одно только хорошее воспоминание при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение[151].

Следующие несколько дней Федору становилось все хуже. От праздничной еды – жидкой каши с едва заметной каплей жира – у него начался ужасный понос, суставы ног воспалились. Однажды утром он был слишком болен, чтобы идти на работу, и остался лежать на нарах, когда остальные уже вышли на утреннюю смену. Как назло, тут же с инспекцией явился майор. Он пришел в бешенство, обнаружив Федора в казарме, и приказал его высечь. Дежурный офицер попытался объяснить, что тот болен, но майор и слышать ничего не хотел. Солдат послали собрать шпицрутены, подготовка шла полным ходом, когда прибыл сам комендант, полковник де Граве, и все отменил. Он даже отчитал майора за попытку высечь больного арестанта.

Вскоре после праздников я сделался болен и отправился в наш военный госпиталь[152]. Он с трудом мог объяснить, что значит «сделался болен», настолько серьезным был приступ: конвульсии, пена изо рта и скачущий пульс. Все началось с ауры, неприятной спутанности мыслей и ощущений, будто могучая сила сминала само время. Но это было только предвестие грядущих тревог. В следующее мгновение будто сам дьявол вонзился в позвоночник, но Федор был уже не в себе. Он застыл и упал на землю, на голову и спину, его мускулы ритмично и болезненно сжимались спазмами. Он бился на полу казармы, как гальванизированная лягушка. Очнулся в луже нечистот, отчасти собственных.

Больница находилась в длинном и узком одноэтажном здании, окрашенном желтой краской, где-то в половине версты от крепости. Доктора там были очень добрыми и прикладывали изрядно усилий, чтобы все поверхности держать чистыми, хотя постели все равно были полны клопов. Другие пациенты заметили, что Федор принес собственный чай – единственную позволяемую им себе роскошь, за редким исключением мяса, когда он не в силах был выносить щи. Кто-то предложил принести Федору чайник, и его тут же обвинили в желании выслужиться. Действительно, мне всегда хотелось всё делать самому, и даже я особенно желал, чтоб и виду не подавать о себе, что я белоручка, неженка, барствую[153].

Другой пациент чихнул в клетчатый бумажный платок, полный табака. Он чихнул снова, сморщив нос так, что обнажились старые почерневшие зубы в слюнявом красном рту. Затем он развернул платок, изучил мокроту и тут же вытер ее о коричневый больничный халат. Я тотчас же невольно начал осматривать только что надетый мною халат. Тут я заметил, что он уже давно возбуждал мое внимание своим сильным запахом; он успел уже на мне нагреться и пахнул всё сильнее и сильнее лекарствами, пластырями и, как мне казалось, каким-то гноем, что было немудрено, так как он с незапамятных лет не сходил с плеч больных[154].

Именно в больнице Федор начал понимать, что это значит – быть высеченным в Сибири. Две шеренги солдат с палками в руках становились друг напротив друга, формируя внушительную «зеленую улицу». Арестанта обнажали, руки ему привязывали к прикладам, и два унтер-офицера тащили его до конца улицы (потому что после первых нескольких ударов тот неизбежно спотыкался). Как правило, можно было вынести пятьсот, тысячу, даже полторы тысячи ударов, но если наказание составляло больше, доктора настаивали на разделении его на части, и после первой половины арестанта уводили в военный госпиталь на перерыв, чтобы увеличить шанс пережить вторую часть. Федор однажды встретил человека, которого наказали четырьмя тысячами ударов, и он сам казался несколько удивленным тому, что смог выжить. Те, которые выходили из госпиталя, чтоб идти под вторую половину, бывали обыкновенно мрачны, угрюмы, неразговорчивы. С таким и сами арестанты никогда не говорят и не стараются заговаривать о том, что его ожидает. Ни лишнего слова, ни утешения[155]. Насчет боли я много расспрашивал. Мне иногда хотелось определительно узнать, как велика эта боль, с чем ее, наконец, можно сравнить? Но я никак не мог добиться удовлетворительного для меня ответа. Все давали тот же ответ: больно; жжет, как огнем; как будто жарится спина на сильном огне[156]. Арестанты говорили, что розги хуже палок – почему-то сильнее раздражают кожу, и с пятисот розог можно забить человека до смерти.

Больница была единственным местом, где Федор мог вести записи на бумаге, тайно принесённой пожалевшим его доктором. Он вел записи о встреченных им арестантах – кроме Петрова, был Аристов, молодой человек, из дворян, умный, красивый собой, образованный, имевший способности; совершенно павший нравственно, Федору он виделся каким-то куском мяса, с зубами и с желудком, с неутолимой жаждой телесных наслаждений, за удовлетворение малейшего из которых он способен был убить. Был Ильинский, молодой человек, обвиненный в убийстве отца, хоть он и утверждал, что невиновен, и не казался способным на это. Любой из них мог стать увлекательным персонажем, когда Федор вернулся бы к сочинению. Теперь у него были бессчетные часы, чтобы обдумать собственную жизнь. Когда я лежу на больничной койке один, оставленный всеми, кого я так много и сильно любил, – теперь иногда одна какая-нибудь мелкая черта из того времени, тогда часто для меня не приметная и скоро забываемая, вдруг приходя на память, внезапно получает в моем уме совершенно другое значение, цельное и объясняющее мне теперь то, чего я даже до сих пор не умел понять[157]. Но доктор не мог защищать его вечно, и сразу после выздоровления Федора отправили обратно в острог.

Один из арестантов, поляк по фамилии Рожновский, казался удивленным, увидев его живым. Оказалось, что в больничные записи прокралась ошибка, и Федора объявили умершим. Несмотря на очевидное доказательство обратного, Рожновский и несколько других арестантов с тех пор стали звать его мертвецом.

Я наконец освоился с моим положением в остроге. В сущности, мне надо было почти год времени для этого, и это был самый трудный год моей жизни. Мне кажется, я каждый час этого года помню в последовательности[158].

Сильнее физических невзгод тяготило отсутствие новостей от Михаила и друзей из Петербурга. Проходили сезоны, публиковались новые работы, возникали новые жанры, новые темы, новые виды персонажей. Нельзя сказать, что он совсем не мог читать или писать, но оба эти занятия были строго ограничены. У него было Евангелие, переданное женой декабриста Фонвизина; один из конвойных был настолько добр, что принес ему пару романов Диккенса. Писать он мог, только когда в госпитале освобождалась постель, в которой один из лекарей иногда позволял ему отдохнуть. Однажды ему удалось написать Михаилу письмо и по официальным каналам отправить его, но ответа он так и не дождался. Я теперь от вас как ломоть отрезанный[159]. Другие политические заключенные получали письма – так почему не он? Неужели Михаил не побеспокоился ему написать, хотя бы сообщить, что здоров? Возможно, он принял первый же отказ от раздраженного чиновника? Был ли он еще жив? Что случилось с его детьми?

Записывать ли всю жизнь, все мои годы в остроге? Не думаю. Эти долгие, скучные дни были так однообразны, точно вода после дождя капала с крыши по капле. Помню, что во всё это время, несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил наконец это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь мою, перебирал всё до последних мелочей, вдумывался в мое прошедшее, и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение. Я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде[160].

Времена года сменяли друг друга. Летом арестанты ходили обжигать кирпичи за три или четыре версты от крепости, а после несколько сотен шагов тащили их на строительство новых казарм. Короткие ночи они проводили, расчесывая укусы вшей, а в пять утра, едва только зуд спадал, их поднимали. Арестанты ходили на работу с Васькой, прибившимся к ним однажды красивейшим белым козлом, во главе колонны. Они оплетали его рога цветами и вешали на шею венки; в мастерской даже поговаривали о том, чтобы позолотить рога. В лагере для смеха ему позволяли запрыгивать на стол и бодать людей. Но однажды майор остановил их на пути на работу и приказал козла забить, сварить и добавить в арестантский суп.

Кажется, еще сильнее грустишь о свободе под ярким солнечным лучом, чем в ненастный зимний или осенний день[161]. Солнце сделало всех нетерпеливыми, и арестанты часто спорили. Люди то и дело смотрели на степь, протянувшуюся на тысячи верст вдаль, и тяжко вздыхали. Казалось, что можно было просто сбежать и жить в лесу, спать под покровом звезд. В такие дни, вернувшись в острог, Федор жадно смотрел сквозь щели в частоколе.

Когда вернулась зима, дни стали короче, и арестантов на долгие часы запирали в бараках со сквозняками, заледеневшими окнами и тошнотворным запахом животного жира от свеч. Но хотя бы было Рождество, один из трех дней в году, когда арестантов не отправляли на работу. Все относились к Рождеству с большой торжественностью. Ефим Белых достал бережно хранимую чистую одежду и отряхнул ее; пол выстлали соломой; все отправились спать много раньше обычного. Утром, когда звезды начинали меркнуть, подниматься морозный пар и валить столбом дым из печных труб, конвойный поздравлял их с праздником. В кухне омские жены оставляли им в подарок пироги и хлеб. Приходил священник благословить их перед иконой. Однажды даже поставили пьесу. Но каждый год кто-то тайком напивался, начинались ссоры, а на следующее утро их неизбежно отправляли работать в глубоком снегу.

В последний год своего заключения Федор умудрился заполучить петербургский журнал. Точно весть с того света прилетела ко мне; прежняя жизнь вся ярко и светло восстала передо мной, и я старался угадать по прочитанному: много ль я отстал от этой жизни?[162] Казалось, столько всего произошло за время его отсутствия! Он просиживал над каждой строчкой, изыскивая скрытые значения и намеки, пытаясь обнаружить следы прежних, знакомых ему разговоров. Хватался за каждую статью, подписанную знакомым именем, хоть многих никогда не видел прежде. Как грустно мне было теперь на деле сознать, до какой степени я был чужой в новой жизни, стал ломтем отрезанным[163]. Но в каком-то смысле это принужденное одиночество оказалось своего рода спасением. Наедине с Евангелием Федор провел последние четыре года в глубоких размышлениях о Боге и вере. В такие минуты жаждешь, как «трава иссохшая», веры. Я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной[164].

В день освобождения Федор обошел казармы, чтобы попрощаться с арестантами. К нему тянулись сильные, мозолистые руки. Были и те, кто сдерживался, поглядывая на него с той же, не уменьшившейся ненавистью. Но вот отбил дробь барабан, и они ушли на работу, оставив его позади. Десятью минутами позже его увели в кузницу. Один из арестантов, работавших там, развернул Федора и поднял его ногу на наковальню. Он ударил по железу; кандалы просто развалились. Федор не мог отвести от них глаз. Уже невозможно было поверить, что мгновение назад он носил их.

– Ну, с богом! с богом! – говорили арестанты отрывистыми, грубыми, но как будто чем-то довольными голосами[165].

Да, с богом! Свобода, новая жизнь, воскресенье из мертвых… Экая славная минута![166]

Глава 4

Чертова песочница

1854–1859

Евангелие от Иоанна 11:44: И вышел умерший[167].

Выпустили его в Омске – гадкий городишко, деревьев почти нет[168]. Федор не говорил с братом с сочельника 1849 года, и Михаил был первым, кому он написал, щедро попотчевав его ужасающими подробностями своего заключения. В письме Федор попросил денег, копию «Отечественных записок» и книг, а также узнать, нельзя ли похлопотать о переводе на Кавказ. Но более всего он нуждался в деньгах и книгах. Ведь позволят же мне печатать лет через шесть, а может, и раньше. Книги – это жизнь, пища моя, моя будущность![169]

Скоро его назначили солдатом без выслуги в 7-й Сибирский линейный батальон в Семипалатинск[170]. «Там все люди простые», говорят мне в ободрение. Да простого-то человека я боюсь более, чем сложного[171]. Он не радовался переводу в рядовые – это было немногим лучше заключения, а в некоторых случаях и хуже (однажды, когда он убирал казарму, сержант пнул его в лицо). Он стоял на вахте под окнами местной тюрьмы или армейского продуктового магазина, мечтая о другой жизни. Но вскоре был принят в городское общество – через батальонного командира Белихова, человека дружелюбного, добродушного, всегда немного навеселе, который впоследствии застрелился из-за недостачи батальонных денег, – и жить стало легче.

В свободное время он изучал город, безрадостное поселение недалеко от Евразийского Полюса недоступности, состоявшее из некрашеных деревянных строений, разбросанных вокруг Иртыша, с семью мечетями и одинокой православной церковью. Ни одной мощеной улицы – но не было и грязи: влагу сразу же поглощал сыпучий песок. Он в Семипалатинске был повсюду, то и дело случались настоящие песчаные бури, и местные прозвали город Чертовой Песочницей. На севере располагалась казацкая слобода, на юге – татарская, а в центре – русская часть, именовавшаяся привычно крепостью, хотя о крепости в то время уже не было и помину. Магазинов, кроме галантерейного, где продавалось всё, от гвоздя до давно вышедших из моды парижских духов и материй, – никаких: все выписывалось с Ирбитской и Нижегородской ярмарок. Книг, за неимением спроса, в городе купить было негде. Число жителей подбиралось к пяти или шести тысячам, включая гарнизон, и из них едва ли десять-пятнадцать выписывали газеты. Зато имелось одно фортепиано. Женщины сплетничали, мужчины пили водку и играли в карты. Мысль о том, что та же страна вела войну в Крыму, здесь казалась безнадежно абстрактной – с тем же успехом можно было задаваться вопросом о происходящем в Гонконге.

Вскоре Федор получил особое разрешение проживать в собственной квартире недалеко от казармы. Во-первых, хотелось квартиру особенную, не от жильцов, а во-вторых, хоть одну комнату, но непременно большую, разумеется вместе с тем и как можно дешевую. Я заметил, что в тесной квартире даже и мыслям тесно[172]. Он нашел одиноко стоящую посреди пустоши избу, бревенчатую, древнюю, скривившуюся на один бок, вросшую в землю и без единого окна наружу из опасения грабителей. Два задних окна выходили на двор, обширный, с колодцем и журавлем. На дворе – небольшой огородик с парою кустов дикой малины и смородины. Все это было обнесено высоким забором. Основная комната была темной, с низким потолком и обмазанными глиной стенами, но зато большой, и что еще важнее – в ней он был один. Вот уже очень скоро пять лет, как я под конвоем или в толпе людей, и ни одного часу не был один. Быть одному – это потребность нормальная, как пить и есть, иначе в насильственном этом коммунизме сделаешься человеконенавистником. Вот от этого-то нестерпимого мучения я терпел более всего в эти четыре года[173].

На самом деле совсем одинок он не был – в доме уже проживало изрядное количество тараканов. Он снял его у пожилой вдовы за пять рублей в месяц, за которые получал еще щи без тараканов, черный хлеб и кашу. Хозяйка также занималась стиркой, а старшая из ее дочерей, двадцатидвухлетняя и тоже вдова, приходила мыть то, что можно было отмыть. Иногда она оставалась после уборки, подсаживалась к нему пить чай в одной нижней рубашке, подпоясанная только красным кушаком, на голую ногу и с платочком на шее. (Он все-таки долгое время сидел в тюрьме.) В городе Федор также познакомился с семнадцатилетней Елизаветой Невротовой, к которой воспылал крайней симпатией. Он видел ее на рынке продающей калачи, совсем как те девочки, что приходили в тюрьму ради заработка для семьи. Федор был связан солдатской службой, а она была необразованной, но он все равно писал ей письма. «Милая Лизанька. Вчера я хотел увидеть Вас…»[174]

Однажды осенью Достоевский получил пугающее сообщение – «господин областной стряпчий по уголовным делам» желал видеть его. Федор надел свою серую армейскую шинель с красным стоячим воротником и красными же погонами и мужественно отправился на встречу. Его встретил молодой человек двадцати одного года от роду. Извинившись за то, что не пришел к нему лично, принялся выдавать Федору письма и посылки. Было письмо от Майкова, от Михаила, с 50 рублями, а еще – белье и книги. Оказалось, что этот молодой человек, барон Александр Врангель, был в толпе во время инсценированной казни Федора и знал все о его положении. Пока Федор стоял, просматривая свои посылки, барон сам получил целую груду писем от родных. Порывисто вскрыв одно из них, в сильной тоске по близким глядя на страдальческое лицо Достоевского, Врангель разрыдался и бросился обнимать пораженного рядового. Федор не мог сопротивляться подобной эмоциональной открытости, и они тут же сделались друзьями.

Они часто встречались. Федор находил Врангеля добрым, немного гордым – но это снаружи, я это люблю[175], – впечатлительным, довольно образованным и любящим учиться. Что других злило и бесило, молодого барона только огорчало – признак превосходного сердца[176]. Этому человеку можно было доверять, ему можно было открыть свои задушевные мысли. (А еще Врангель оказался достаточно щедрым, чтобы одолжить Федору 125 рублей, что тоже не оказалось лишним.) Засиживались в доме Врангеля допоздна – Федор пил чай и таскал у Врангеля табак для трубки – либо отправлялись вместе купаться в реке. В апреле Врангель снял на лето «дачу», усадьбу на высоком берегу Иртыша, и они съехались. Барон накупил луковиц цветов, семян и саженцев. Разбили цветник, насадили огород. Федор – в одном ситцевом жилете розового цвета, полинявшем от стирки, с болтавшейся на шее домашнего изделия длинной цепочке из мелкого голубого бисера, на которой висели большие серебряные часы-луковица – с удовольствием работал в саду. Часто выезжали в степь на лошадях, но Федор никогда не писал об окружавшей его природе. Его не трогало бескрайнее небо с бегущими по нему призрачным караваном белыми облаками, расстелившийся по земле цветочный ковер, двойной горизонт земли и берез – его интересовали только люди.

Иногда дочери хозяйки Достоевского приходили из города помочь им в саду, и Федор читал им наизусть Пушкина, а то и распевал оперные арии. Но все это отвлекало его внимание. Он писал, используя любую свободную минуту, – порой ночи напролет. Ему нужно было получить разрешение вернуться в европейскую часть России. Он должен был снова вернуться в литературу. Это было самое важное. Жизнь не могла продолжаться до тех пор, пока он не получит разрешение издаваться. Я в каком-то ожидании чего-то; я как будто всё еще болен теперь, и кажется мне, что со мной в скором, очень скором времени должно случиться что-нибудь решительное, что я приближаюсь к кризису всей моей жизни, что я как будто созрел для чего-то и что будет что-нибудь, может быть тихое и ясное, может быть грозное, но во всяком случае неизбежное[177].

18 февраля 1855 года в Зимнем дворце скончался Николай I – официально от пневмонии, хотя ходили слухи, что он принял яд после унизительного оборота, который приняла война в Крыму. Новости достигли Семипалатинска 12 марта. Они давали возможность надеяться на амнистию, особенно потому, что сын Николая, Александр, по слухам, был более либерален. Федор тут же набросал льстивую поэму, посвященную его мертвому мучителю, и еще одну царю Александру – царь умер, да здравствует царь – в надежде, что эта лесть сыграет свою роль. Но не это стало решающим событием.

Однажды батальонный командир, Белихов, пригласил Федора на ужин, где представил Александру Исаеву, местному акцизному чиновнику, несколькими месяцами ранее освобожденному от должности за пьянство. Жалованье было его единственным доходом, и теперь под равнодушными взорами местного общества молодая семья Исаевых скатывалась в бедность. Исаев был любопытным малым: натура довольно беспорядочная, страстная, упрямая, несколько загрубелая и вместе с тем сильно развитая, добрейшая, несмотря на множество грязи, чрезвычайно благородная. Всегда беспечен, как цыган, самолюбив, горд, хорошо образован и почти никогда – трезв, он понимал все, о чем бы с ним ни заговорить. Но не он привлекал меня к себе, а жена его[178].

Мадам Исаева носила то же имя, что и его мать, – Мария. Это была ужасно похудевшая женщина, тонкая, довольно высокая и стройная[179]. Двадцати восьми лет, милая, умная и образованная – редкое сочетание в этой части света. Он находил ее временами игривой, временами экзальтированной. Она обладала тем презрительным сортом цинизма, что является последней защитой идеалиста, многажды разочарованного реальностью мира, больного, раздраженного, обиженного, обиженного уже тем, что не ценило его поганое общество, не понимало[180]. Исаева была хрупкой и предрасположенной к чахотке, как героиня какой-нибудь романтической истории. Федор чувствовал себя зачарованным, будто изучающим искаженную версию собственного прошлого: Мария-чахоточница, обремененная трудами мать, ее муж – порой жестокий пьяница, и их сын, семилетний Паша, неуклюжий мальчик, исподлобья поглядывавший на него.

Федор предложил себя в качестве учителя для Паши, умного, но рассеянного мальчика, не испытывавшего интереса к учебе, и подружился с мужем и женой, как будто он был просто благодетелем; давая уроки младшему Исаеву, он имел возможность познакомиться с Марией Дмитриевной поближе. Чем лучше он узнавал ее, тем больше убеждался, что любит ее и что она любит его в ответ. Наконец он получил ответ на вопрос, выгравированный на медальоне матери: «Чувство любви наполняет мое сердце; когда же и ты почувствуешь ее?»[181] Что бы мать подумала о своем втором сыне, узнав, что впервые влюбился он уже за тридцать, рядовым в Сибири, и в замужнюю женщину?

Несмотря на ожидания всех знакомых, Исаев умудрился найти другую работу. С унизительным понижением до асессора, но все-таки работу! Подвох был в том, что работа находилась в Кузнецке[182], на 700 верст глубже в Сибирь, что для Федора означало прощание с Марией, возможно, навсегда. «И ведь она согласна, не противоречит, вот что возмутительно!»[183] – объяснил Федор Врангелю[184].

В день, когда Исаевы должны были уехать, Врангель, предоставивший им экипажи (денег на переезд у супругов не было), устроил для них прощальный вечер. Выпили шампанского «на дорожку». Желая доставить Достоевскому возможность попрощаться с Марией Дмитриевной наедине, барон накачал шампанским ее муженька и забрал его в свою коляску, где тот скоро заснул как убитый, после чего его загрузили в коляску Врангеля. Федор сел во второй экипаж с Марией. Была ясная, лунная ночь. Остановившись у соснового бора за городом, любовники обнялись и расплакались. Затем Федор с Врангелем переложили Исаева в экипаж Марии и попрощались. Лошади тронулись.

Федор стоял застыв на месте, не ощущая, как слезы катятся по щекам. Вот уже повозка еле виднеется в клубах снежной пыли, вот уже затихает вдали почтовый колокольчик… наконец не осталось и эха. Врангель мягко взял его за руку; как бы очнувшись от долгого сна, он без слов сел в экипаж. Дома, надев по привычке мягкие туфли, все шагал и шагал по комнате, что-то говорил сам с собою ночь напролет, до самого рассвета; утром, измученный, отправился на учения. Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть[185].

Вот уж две недели, как я не знаю, куда деваться от грусти[186]. Как влюбленный подросток мыкался он по всему городу, надеясь, что с экипажем из Кузнецка придет письмо. Отправился на старую квартиру Исаевых – забрать горшок с плющом; собака радостно приветствовала его, но отказалась покидать дом. Он написал Марии, но письмо только напомнило ему о разделявшем их расстоянии. В сумерках, когда он обычно нанес бы Исаевым визит, его охватило горе. Сердце мое всегда было такого свойства, что прирастает к тому, что мило, так что надо потом отрывать и кровенить его[187].

В Семипалатинске он стал записывать воспоминания о времени, проведенном в остроге. Мысленно он сочинял их все время своего заключения, просто кипел идеями. Не мог дождаться возможности перенести их на бумагу, но затем встретил Марию, и – я не мог писать. Одно обстоятельство, один случай, долго медливший в моей жизни и наконец посетивший меня, увлек и поглотил меня совершенно. Я был счастлив, я не мог работать[188]. Теперь, когда она покинула его, он стал несчастен – но снова мог писать. Даже работал над комической повестью, «Село Степанчиково и его обитатели», о пассивно-агрессивном псевдоинтеллектуале средних лет, который начинает вмешиваться в дела ничего не подозревающей семьи. Он также нагонял свое пятилетнее отставание по чтению. Тургенев в 1852 году издал свой первый сборник рассказов, «Записки охотника», принесших ему славу. Тургенев мне нравится наиболее – жаль только, что при огромном таланте в нем много невыдержанности. Л. Т. мне очень нравится, но, по моему мнению, много не напишет (впрочем, может быть, я ошибаюсь)[189].

Но как ни пытался он отвлечься, изнывал от желания встретиться с Марией. Составил целый план, как повидаться с ней в Змиеве, в 150 верстах от Семипалатинска. Он пожалуется начальству на нездоровье, а Мария придумает свое оправдание, чтобы покинуть Исаева. Сочувствующий доктор подписал Федору больничный лист, и на одолженных лошадях Федор отправился в Змиев, находившийся в дне пути от него. Но Марии там не нашел. Вместо себя она послала записку, где объясняла, что не может приехать, потому что ее обстоятельства изменились. Он устало забрался в экипаж и провел еще один день в дороге домой. Затем, в августе 1855, она написала ему – сообщить, что муж ее умер. И осталась она после него с малолетним ребенком в уезде далеком и зверском, в нищете безнадежной[190]. Федор и раньше хотел быть с Марией, но теперь, учитывая ее обстоятельства, стремление его можно было считать галантным. Он выслал ей свои последние 25 рублей вместе с предложением брака и принялся ждать, пока письмо не преодолеет отделявшие его от Кузнецка сотни заснеженных верст. Ответ прибыл через неделю. Мария Дмитриевна отказала: выйти за рядового она не могла.

Федор остро ощущал разделявшее их расстояние, и наивная попытка удостовериться в том, что Мария его не забыла, отличалась деликатностью слона в посудной лавке. Он написал ей обо всех вечерах, которые посещал на Масленицу, не забыв упомянуть и всех местных дам, с которыми танцевал. Результат был прямо противоположный. Мария ответила, что читать о том, как единственный друг забывает ее, было мучительно. Что хуже, до того еще, как он успел сочинить ответ, она написала снова, спрашивая дружеского совета: принять ли ей предложение одного высокопоставленного пожилого господина?

Федор прорыдал всю ночь. Едва понимаю, как живу. Велика радость любви, но страдания так ужасны, что лучше бы никогда не любить[191]. Он зациклился на идее, что в точности проживает сюжет собственного романа «Бедные люди». Прекрасная покинутая девушка и бедный, преданный мужчина постарше, который любил ее крепче жизни, но не мог обеспечить; девушку у него похитил обеспеченный соперник, которого она даже не любила. В ответном письме Федор угрожал покончить с собой и умолял ее не давать никаких обетов. Никогда в жизни я не выносил такого отчаяния… Сердце сосет тоска смертельная, ночью сны, вскрикиванья, горловые спазмы душат меня, слезы то запрутся упорно, то хлынут ручьем. Отказаться мне от нее невозможно никак, ни в каком случае. Любовь в мои лета не блажь[192].

Это была его первая настоящая любовь, и, не зная, с чем ее сравнивать, он с головой бросился в отношения, с которыми связывал свою самооценку. У него не было ни очевидных альтернатив, ни возможностей для критики. Эти отношения были его зеркалом; да, он страшился потерять объект своей любви, но еще больше боялся потерять себя самого. То, что таких отношений никогда прежде не было, ужасало мыслью, что они могут и не повториться, они останутся единственной любовью, той самой единственной настоящей любовью, о которой так часто говорится в искусстве. Люди искусства вообще склонны, для удобства повествования, влюбляться единственной, судьбой предначертанной любовью и в отчаянии цепляться за нее. Разделить наслаждение и боль становится невозможно. В отчаянии-то и бывают самые жгучие наслаждения, особенно когда уж очень сильно сознаешь безвыходность своего положения[193].

Мария не соглашалась выйти за Федора, пока у него не появятся средства – а он не мог обзавестись средствами, пока не получит разрешения издавать свои труды, ну или хотя бы не будет произведен в офицеры. Кузнецкие обыватели тем временем плели против него интриги, засыпали Марию предложениями брака, утомляли ее, досаждали собственным бессилием. Она написала, что любит его более всего на свете, но раздумывала над предложением от другого. Что еще хуже, Михаил, который всегда был ближайшим другом Федора, почти не писал ему с момента освобождения. Он настрочил Михаилу еще одно длинное письмо, рассказав ему все, но без особой надежды на ответ. «Брат, неужели ты ко мне изменился! Как ты холоден, не хочешь писать, в 7 месяцев раз пришлешь денег и 3 строчки письма. Точно подаяние! Не хочу я подаяния без брата! Не оскорбляй меня! Друг мой! Я так несчастлив!»

В следующем письме Мария казалась успокоенной страданиями Федора. Вот ответ, которого она ждала: он не забыл ее. Но еще она писала: «Мы слишком много испытали, слишком были несчастны, чтобы мечтать о браке». Ее склонность к мелодраме идеально совпала с желанием Федора прожить ее. Он придумал еще более дерзкий план, чем поездку в Змиев: хотел отправиться прямо к ней. С помощью Белихова получил назначение на конвоирование вагона с пенькой в Барнаул, что позволило ему преодолеть большую часть пути. Оттуда он без разрешения отправился в Кузнецк.

Когда он прибыл, Мария разразилась слезами. Губы ее слегка пошевелились; она как будто хотела мне что-то сказать, какое-то приветствие, но ничего не сказала. Сердце мое защемило тоской, когда я разглядел эти впалые бледные щеки, губы, запекшиеся, как в лихорадке, и глаза, сверкавшие из-под длинных, темных ресниц горячечным огнем. Но боже, как она была прекрасна![194] Вскоре он уже знал, что Мария встретила Николая Борисовича Вергунова, двадцатичетырехлетнего учителя, за которого и собиралась выйти, несмотря на то, что доход его был таким же жалким, как у Федора. Это показалось ему ужасной идеей, и он бросился перечислять все причины, почему, – ну, десятую долю[195]. Он остался на два дня, проглотив ощущение оскорбления и унижения, и встречался с Марией и самим Вергуновым. У него были белокурые волосы, большие голубые глаза, кроткие и задумчивые, в которых вдруг, порывами, блистала иногда самая простодушная, самая детская веселость. Он был слаб, доверчив и робок сердцем; воли у него не было никакой. У него было разве только одно достоинство, доброе сердце, – качество даже опасное при других недостатках[196]. Федор пытался отговорить их обоих от неравного брака, по-братски отметив, что у Вергунова не было средств и он сгубит ее ради своего счастья (представьте себе, что он всем этим обиделся)[197]. Осознав, что подобные наставления только толкают ее и Вергунова друг к другу, сменил тактику. Федор поговорил с Вергуновым наедине, и в итоге они сблизились. Он плакал у меня, но он только и умеет плакать![198] Мария благосклонно отнеслась к более достойному поведению Федора к концу его поездки и, прощаясь, сказала ему: «Не плачь, не грусти, не всё еще решено»[199].

Зная, что соперник будет рядом с ней, а сам он далеко, и понимая, что она все равно может выйти замуж за Вергунова, Федор смирил свою гордость. Я почувствовал, что мог ошибаться в заключениях моих на его счет уж по тому одному, что он был враг мой[200]. Решив следовать собственным высоким идеалам и совершить настоящий акт любви, Федор написал Врангелю с просьбой потянуть за ниточки и по возможности добыть Вергунову продвижение по службе, чтобы жизнь новобрачных была легче. Это всё для нее, для нее одной. Хоть бы в бедности-то она не была, вот что![201] Циник мог бы сказать, что Федор заметил, как его эгоизм оттолкнул Марию, и решил поставить все на широкий жест. Какой бы ни была мотивация в помощи сопернику, жест этот Марию крайне впечатлил, и Федор тешил себя надеждой на то, что она отложит брак с Вергуновым, пока он сам не получит повышение.

30 октября 1856 года – в самый последний момент – Достоевский получил чин прапорщика. Получив от Белихова пятнадцатидневный отпуск, Федор поспешил к Марии. Она по-прежнему всё в моей жизни. Я ни об чем более не думаю. Только бы видеть ее, только бы слышать! Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь[202]. По прибытии его поразил ее нездоровый вид. Волосы ее были по-прежнему прекрасны, но щеки горели пятнами румянца. У нее были запекшиеся губы и неровное, прерывистое дыхание. Глаза ее блестели как в лихорадке, но взгляд был резок и неподвижен, и болезненное впечатление производило это чахоточное и взволнованное лицо[203]. Он объяснил ей свою ситуацию – честно и прямо рассказал о новом назначении, верной надежде на высочайшее позволение издаваться и попросил ее стать его женой. В этот раз она сказала «да».

У местного инженерного капитана, занимавшегося разработкой шахт, Федор одолжил 650 рублей. Еще 600 прислал дядя. Церемонию провели 6 февраля 1857 года. Исправник и его жена были посаженными родителями. В то время по традиции под песнопения родственников невесту умывали, расплетали ее девичью косу и переплетали в две, но, возможно, для второго брака Мария решила этот ритуал опустить. Шафером со стороны жениха выступал Николай Вергунов – по общему мнению, он был простецом, чья искренняя доброта позволяла радоваться свадьбе своей бывшей невесты и соперника. Казалось, наконец-то, в возрасте тридцати пяти лет, Федор начинает новую жизнь, в которой сможет достичь счастья. Он строил планы на будущее, но не все они сбылись.

На ночь они остановились в Барнауле, и у Федора случился его первый полноценный эпилептический припадок. Такое происходило и прежде, но он не хотел называть свое состояние по имени, да и врачи уверяли его, что то были лишь нервические приступы. Этот же припадок был совсем другого рода.

Все началось со вспышки света. Внезапно он почувствовал, как все его тело напряглось. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения мои, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима[204].

Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе, что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания не что иное как болезнь, нарушение нормального состояния. И все же, вопреки собственным словам, он чувствовал обратное. До тех пор он и не подозревал, что подобное чувство могло существовать – чувство гармонии, красоты, неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и встревоженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести[205]. Словами выразить это было невозможно. Ведь не видения же какие-нибудь снились ему в этот момент, как от гашиша, опиума или вина, унижающие рассудок и искажающие душу. Мгновения эти были именно одним только необыкновенным усилением самосознания – если бы надо было выразить это состояние одним словом, – самосознания и в то же время самоощущения в высшей степени непосредственного. Не просто понимание того, что он был жив, но ощущение того, что жизнь протекает сквозь него как электричество. В ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент пред припадком, мне случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!»[206] Вероятно, думал он, это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы. Мария же увидела только, как муж ее грохается на пол, скрежеща зубами, а тело его, пульсируя в неуловимом ритме, непристойно изгибается.

Припадок перепугал до смерти жену, а меня наполнил грустью и унынием[207]. Ученый доктор сообщил ему, что, вопреки предыдущим заключениям, Федор страдал самой настоящей падучей и мог ожидать, что в один из своих приступов задохнется от горлового спазма. Учитывая, что припадок мог случиться с ним в любое время, даже несколько раз за месяц, и что тогда еще не было известно ни лекарства, ни профилактики, казалось вероятным, что так ему и суждено было умереть. Через месяц, год или десять – предугадать было невозможно. Я сам выпросил подробную откровенность у доктора, заклиная его именем честного человека. Вообще, он мне советовал остерегаться новолуний[208].

Брак его так и не пережил этой первой ночи. Черная кошка пробежала между нами[209]. Мария, по некоторым сведениям, была уверена, что ее обманом завлекли в брак с человеком, скрывшим свою болезнь (должно быть, хрипло прошептала это, когда сама лежала больной в постели). Хотя она и преисполнена великодушных чувств, но дама горячая и раздраженная, и оборвет… глаз ее боюсь… да… глаз… Красных пятен на щеках тоже боюсь… и еще – ее дыхания боюсь… Видал ты, как в этой болезни дышат… при взволнованных чувствах?[210] Практически сразу после свадьбы ее имя пропало из писем Федора, а если и появлялось, то будто бы задним числом – единственной фразой среди просьб о деньгах или новостях об изменениях в его положении.

Вот вы возлюбили какую-нибудь свою мечту, идею, свой вывод, убеждение или женщину, наконец. Вы устремляетесь за предметом любви вашей всеми силами вашей души. Правда, как ни подкуплены вы сердцем, но если есть в этом предмете любви вашей ложь, наваждение, что-нибудь такое, что вы сами преувеличили и исказили в нем вашей страстностью, вашим первоначальным порывом – единственно, чтоб сделать из него вашего идола и поклониться ему, – то уж, разумеется, вы втайне это чувствуете про себя, сомнение тяготит вас, дразнит ум и мешает жить вам покойно[211]. Это было печальное время для Федора – он наконец полностью завладел тем, к чему стремился три года, только чтобы осознать, что счастья это ему не принесет. Мне кажется, что я уже всё прожил на свете и что более ничего и не будет, к чему можно стремиться[212]. В конце концов, Христофор Колумб был счастлив не когда достиг Америки, а на пути к ней; имела значение жизнь – не само открытие, а его процесс[213]. Возможно, он ценил саму погоню больше, чем ее цель. Надо как-нибудь выстрадать вновь наше будущее счастье; купить его какими-нибудь новыми муками. Страданием всё очищается[214].

Он наконец получил разрешение снова издаваться и поспешил воплотить различные идеи, что годами роились в его голове. Всё роман пишу; да тяжело, не дается. Сплеча-то и можно бы написать, пожалуй, и занимательно бы вышло; да хорошую идею жаль портить. Я даже думаю бросить роман и придумать повесть поскорее, так, что-нибудь легонькое и грациозное и отнюдь без мрачного направления[215]. В первую очередь он взялся за две комические повести, «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково», которые сочинил отчасти еще в тюрьме[216]. Продолжал делать заметки о времени, проведенном в Омске, и размышлял о написании первого большого тюремного романа. Но более всего захватили его «Униженные и оскорбленные», роман, отчасти вдохновленный отчаянным любовным треугольником, который составляли он сам, Мария и Вергунов. История хорошего человека, романиста, безнадежно влюбленного в обедневшую, но прекрасную девушку, находящуюся в обреченных отношениях с добрым дураком (дурак, в свою очередь, влюблен в кого-то еще, так что технически речь идет о любовном четырехугольнике). Один механизм письма чего стоит: он успокоит, расхолодит, расшевелит во мне прежние авторские привычки, обратит мои воспоминания и больные мечты в дело, в занятие[217].

Федор практически перестал надеяться получить весточку от брата, когда вдруг пришло письмо с очень интересным предложением. Михаил некоторое время занимался предпринимательством и теперь владел сигаретной фабрикой – но на самом деле он жаждал открыть новый литературный журнал. После того как Александр II объявил о намерении ослабить цензуру и ожидались либеральные реформы, разве не было задачей интеллигенции предлагать пути совершенствования общественного устройства? Внезапно все бросились писать статьи о политике, о различных моделях общества и в особенности – об отмене крепостного права. Будь у них собственный журнал, братья Достоевские могли бы писать все, что захотят (в разумных пределах, конечно), – политические статьи, рассказы, романы с продолжением. Дабы подчеркнуть, что журнал держит руку на пульсе современности, они назовут его «Время»[218]. Это могло бы даже приносить неплохую прибыль, если удастся привлечь достаточное количество подписчиков. Весь 1859 год прошел в радостном ожидании. В марте Федора официально уволили из армии по причине геморроя и эпилепсии. Он надеялся на подобный исход; но это означало также, что теперь он может полагаться только на доход от писательства и новые займы на покрытие старых. «Дядюшкин сон» напечатали в журнале «Русский мир», где он прочитал занимательную статью «Из записок игрока», которая описывала приключения молодого человека, зарабатывавшего и спускавшего огромные суммы на рулетке в Европе. В статье описывался некий класс более умелых игроков, которые, сохраняя хладнокровие, ухитрялись неплохо зарабатывать рулеткой. Насколько другой была бы жизнь Федора, имейся у него деньги на ставки – возможно, однажды ему разрешат обзавестись паспортом.

Хоть он и получил выпуск журнала с «Дядюшкиным сном», от Михаила не было никаких известий о том, как приняли повесть критики. Вместо этого брат написал ему о своей болезни. Мне так сильно представилось, что он вдруг умрет и что я его никогда не увижу[219]. К счастью, Федор наконец получил разрешение жить везде, кроме двух столиц, Москвы и Санкт-Петербурга. Из всех возможных мест он выбрал Тверь, тот самый городишко, где он увидел, как фельдъегерь хлещет лошадей. Но что важнее, Федор, Мария и ее сын Паша наконец покинут Сибирь, где все они столько страдали.

По дороге в Тверь у Федора было два припадка, а цены на почтовых станциях были поистине грабительскими, поскольку у путников не было другого выхода, кроме как заплатить. И все же, учитывая, что им пришлось проехать три с половиной тысячи верст, путешествие прошло без осложнений. Погода стояла прекрасная; ни с экипажем, ни с лошадьми не возникло проблем. В один прекрасный вечер, часов в пять пополудни, скитаясь в отрогах Урала, среди лесу, набрели наконец на границу Европы и Азии – превосходный столб, с надписями, и при нем в избе солдат инвалидной команды. Вышли из тарантаса, чтобы отметить это событие. Федор перекрестился: «Привел наконец Господь увидать обетованную землю». Вынул плетеную фляжку, наполненную горькой померанцевой настойкой. Выпили с инвалидом, пошли в лес, собирать землянику. Набрали порядочно. Мир оживал.

Проехали сквозь пермские и вятские леса, через Казань, Нижний, Владимир. Наконец добрались до Твери. Их уже ждала трехкомнатная меблированная квартира. Начали знакомиться с городом, который оба надеялись скоро покинуть. Знакомство веду я один, Марья Дмитриевна не хочет, потому что принимать у нас негде[220]. В душе она была не пессимисткой, а разочарованной оптимисткой; проведя жизнь в уединении, обзавелась привычкой видеть людей лучше, чем они заслуживали, и ей тяжело было принимать мир таким, каков он был на самом деле. Однако она не была лишена злобы – во время одной из ссор она крикнула ему: «Женщина, хоть немного уважающая себя, не может любить человека, проведшего четыре года на каторжных работах в обществе воров и разбойников»[221]. Всем, кто встречался с ней, если она соглашалась на встречи, Мария Дмитриевна казалась женщиной, не знающей, зачем живет.

Тверь не произвела на Федора более отрадного впечатления, чем в подростковые годы. Сумрачно, холодно, каменные дома, никакого движения, никаких интересов, – даже библиотеки нет порядочной. Настоящая тюрьма![222] Михаил вскоре поправился настолько, что мог путешествовать. Накануне его приезда Федор отправился забрать брата со станции в трех верстах от дома. Поезд прибыл в три утра. Спустя почти десять лет после объятий в снежный Сочельник в Петропавловской крепости братья Достоевские воссоединились. Но ненадолго: Михаилу пришлось возвращаться в Санкт-Петербург, а Федору не было разрешено последовать за ним.

Получив разрешение жить в Российской империи где угодно, кроме того места, куда он действительно хотел отправиться, Федор решил взять дело в собственные руки и написал прямо царю:

Ваше Императорское Величество!

Благоволите дозволить мне переехать в С.-Петербург для пользования советами столичных врачей. Воскресите меня и даруйте мне возможность с поправлением здоровья быть полезным моему семейству и, может быть, хоть чем-нибудь моему Отечеству![223]

По иронии судьбы, это только всё затянуло. Третье отделение уже приняло внутреннее решение позволить Достоевскому жить в столице, но когда он написал царю, бюрократический аппарат затормозил обнародование решения на случай, если Его Императорское Величество откажет. И все же в ноябре 1859 года бывший каторжанин и отставной офицер Федор Достоевский наконец получил позволение вернуться в Санкт-Петербург и в полную силу приняться за возобновление своей литературной карьеры.

Одна жизнь прошла, началась другая, потом другая прошла – началась третья, и всё без конца. Все концы, точно как ножницами, обрезывает[224].

Глава 5

Молодая Россия

1860–1862

Санкт-Петербург сильно изменился с тех пор, как Федор видел его в последний раз. Неву теперь пересекал Николаевский мост – первый настоящий мост Петербурга и самый длинный чугунный мост в мире. У другой оконечности проспекта возвышался самый большой собор из виденных Федором когда-либо. Исаакиевский кафедральный собор строился с самого его рождения и, завершенный, нависал над городом[225]. Напротив, всего в ста шагах от квартиры, где он был арестован, установили бронзовую статую Николая I, его мучителя, лично организовавшего инсценированную казнь.

Федор дошел до реки. На небе не было ни облачка, и обычно черные воды Невы казались почти синими. Купол собора, который ни с какой точки не обрисовывается лучше, как смотря на него отсюда, с моста, не доходя шагов двадцать до часовни, так и сиял, и сквозь чистый воздух можно было отчетливо разглядеть даже каждое его украшение[226]. Ровно на этом месте он стоял однажды, обозревая величественную панораму города. Здесь началась его жизнь художника. Уж одно то показалось мне дико и чудно, как будто я и действительно вообразил, что могу о том же самом мыслить теперь, как и прежде, и такими же прежними темами интересоваться, какими интересовался… еще так недавно. Даже чуть не смешно мне стало и в то же время сдавило грудь до боли[227].

Ему необходимо было вновь утвердить свою позицию на литературной сцене. После ослабления цензуры пышно расцвели политические сочинения. Во главе реакционного лагеря стоял консервативный прославянский «Русский вестник» Михаила Никифоровича Каткова. Он отрицал идею, что Россия может хоть чему-то научиться у европейцев. Рупором радикалов-западников был некрасовский журнал «Современник», чей главный критик, Николай Гаврилович Чернышевский, недавно возвысился как фактический лидер нового поколения социалистов благодаря публикации искренних статей по таким животрепещущим вопросам, как «Человек ли женщина?». Чернышевский и его окружение, так называемые «рациональные эгоисты», казались себе самым популярным интеллектуальным движением десятилетия, в особенности среди молодежи. Федор был счастлив вести с ними бесконечные споры. У меня прескверный характер, да только не всегда, а по временам. Это-то меня и утешает[228].

Братья Достоевские нашли свой тон среди этой какофонии – средний путь между радикалами и реакционерами, как они видели его, – прогрессивный, но гордо русский. Они называли его «почвенничеством», а свой журнал, «Время», видели его путеводной звездой. В одной из первых редакторских колонок Федор написал о необходимости строительства мостов между простыми людьми и образованными классами. «Мы предугадываем, что характер должен быть в высшей степени общечеловеческий, что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях»[229].

Направляемый знакомствами брата, Федор начал по вторникам посещать дом поэта Александра Милюкова, где они искали сочувствующих их идеям. Первым к их редакции присоединился Аполлон Александрович Григорьев – с длинными густыми волосами и пушистой бородкой. Внешность у него была приятная, но необычная – серые глаза посажены слишком широко, как у травоядного животного. На встречах его часто можно было увидеть в красной атласной рубахе-косоворотке, плисовых шароварах, заправленных в сапоги с напуском, в наброшенной на плечи поддевке, с гитарой в руках. Нрав романтика придавал ему пронзительную значимость, которую Федор никогда не мог изобразить. Будучи своего рода сочувствующим славянофилом, за десятилетие отсутствия Федора он уже писал о важности земли и из внутреннего убеждения пришел к выводам, которые Федор сформировал, только оказавшись в неприятной близости с русским народом.

Второй крупный автор «Времени» говорил скорее от разума, чем от сердца. Николай Николаевич Страхов был философом и ученым, учителем математики, физики и естествознания, впоследствии защитившим магистерскую диссертацию «О костях запястий млекопитающих» (хотя статус профессора он так и не обрел). Несколько младше Григорьева, недавно он выступал против этических опасностей материализма[230]. С Федором у них возникло удивительное интеллектуальное притяжение – политические взгляды Страхова были очень близки Достоевскому, и они могли разговаривать часами. Они работали бок о бок, ходили на экскурсии, планировали вместе уехать за границу. Федор не отказывался от компании Страхова даже сразу после приступов, когда других видеть не хотел.

Редакция «Времени» располагалась на квартире Михаила Достоевского у Екатерининского канала (местным известного как Канава), где прачки делали все возможное, чтобы отстирать одежду в зловонной воде. Это была бедная, пришедшая в упадок часть города неподалеку от Сенной площади. Мрачные трехэтажные здания с толстыми стенами и решетками на маленьких окнах первого этажа теснились тут с восемнадцатого века. И снаружи и внутри как-то негостеприимно и сухо, всё как будто скрывается и таится, а почему так кажется по одной физиономии дома – было бы трудно объяснить[231]. В собственной тесной квартирке поблизости Федор установил особый режим, тщательно рассчитав день, чтобы Мария и пасынок Паша его не отвлекали. Я же приступаю к писанию и не знаю еще, что будет, но решаюсь работать, не разгибая шеи[232]. Рабочий день начинался в полночь, когда весь город уже отходил ко сну. Федор садился у самовара, пил чай и писал всю ночь. Утром ложился спать, просыпался к редакторской встрече в три пополудни. Завершив дела, братья Достоевские ужинали или шли пить чай со Страховым и его друзьями. Если Федор и Мария встречались, то только для обсуждения текущих дел. Она и не притворялась влюбленной. Мне даже кажется, что совсем и не бывает на свете такой любви, чтоб оба друг друга любили как ровные[233].

С оглушительным успехом издав в «Русском мире» первую часть воспоминаний о тюремном заключении, «Записки из подполья», следующую он принес во «Время», чтобы переманить туда многочисленных читателей, ждущих продолжения. В русской литературе просто не было ничего похожего, а «Время» нуждалось в подписчиках. Одновременно закончил «Униженных и оскорбленных», которые – он знал – завершат его реабилитацию как великого писателя. Голова моя кружится; я едва стою на ногах, но радость, беспредельная радость наполняет мое сердце. Повесть моя совершенно кончена. Свобода и деньги![234]

Но стресс от работы подкосил здоровье, и Достоевский не мог продолжать в том же темпе. Весной у него случился серьезный эпилептический припадок, после которого он пролежал без сознания три дня. После выздоровления Федор начал повсюду видеть врагов. Он оттолкнул своего старого друга, доктора Степана Янковского, принявшись писать длинные интимные письма его жене, убеждая ее в необходимости расстаться с мужем[235]. Некрасов вернулся к своим старым фокусам, публикуя издевательские куплеты в «Свистке». Когда печатный пресс сломался при подготовке к печати следующего выпуска, Федор уверял, что причиной тому был акт диверсии со стороны Некрасова, Чернышевского и прочих. Ломаются, да-с, но не к выходу книжки! А тут именно к выходу! И именно сезонной, перед подпиской. Нет, тут не без руки «Современника»! Нет! Для меня это совершенно ясно![236]

Хотя братья Достоевские все еще работали себе в убыток, но понемногу набирали подписчиков. В 1861 году журнал опубликовал истории о французских убийствах, обнажая темную сторону человеческой души, и три рассказа нового американского писателя по имени Эдгар Аллан По: «Сердце-обличитель», «Черт на колокольне» и «Черный кот». (Несколько неуравновешенные повествования По, вероятно, нравились Федору.) На следующий год братья планировали попробовать цензуру на прочность публикацией работы на тему малых протестных движений в России и переводом другого американского сочинения под названием «Белый раб» авторства Ричарда Хилдрета – но к тому времени царь уже сделал долгожданное заявление об отмене крепостного права.

Манифест об отмене крепостного права был закончен и подписан царем 19 февраля 1861 года, но, чувствуя, что лучше обнародовать его в то время, когда доступность алкоголя будет ограничена, власти отложили объявление до начала Великого поста, а именно – до 5 марта, Прощеного воскресенья. Иронично, но именно освобождение крестьян было вопросом, из-за которого треть своей жизни страдал Достоевский. Практически сразу после его возвращения из Сибири было объявлено, что агитация за освобождение крепостных не только не была преступлением, но делом вполне логичным. Ну, законодатели и установители человечества все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний[237].

На самом деле молодой царь едва ли освободил крестьян от их бывших владельцев, а объявление вовсе не решило проблему. Технически крепостные были свободны, но им необходимо было выкупить землю у аристократии, которая устанавливала цены в одностороннем порядке. Кроме того, на следующие 49 лет на них накладывались «выкупные платежи» с годовой ставкой 5,5 % в пользу государства. Большая часть крестьян не могла самостоятельно прочитать многословные декларации, и стали распространяться слухи, что настоящему освобождению мешают местные землевладельцы. Начавшиеся в нескольких регионах волнения завершились резней в Казанской провинции. Даже правительство согласилось бы, что стремилось оно к другому результату.

Меж тем, по мере того как интеллектуалы привыкали к гласности молодого царя, по Санкт-Петербургу разлетались мятежные прокламации. Сперва появился «Великорус», продвигавший идею национального собрания, которое помогло бы царю узнать свой народ, – идею поэтапных изменений. Но за ним последовал гораздо более злой и радикальный памфлет, «К молодому поколению», несший отпечатки последователей Чернышевского. Памфлет утверждал, что царь установил новый порядок, в котором сам был лишним, и требовал появления выборного лидера на жалованье! Это укрепило растущее в Зимнем дворце подозрение, что любые дальнейшие шаги в сторону либерализации будут приняты за знак слабости.

Чувствуя опасность, правительство принялось завинчивать гайки. Начало оно с университетов, которые в последние годы стали гораздо свободнее – лекции посещать разрешалось всем, а студентам было дозволено устраивать библиотеки и публиковать собственные газеты. Правительство вернуло штрафы и установило с грядущего осеннего семестра другие ограничения на действия студентов. Те были взбешены урезанием свобод и организовали проход по улицам протестного марша, привлекшего огромную толпу зрителей, а также полицию и солдат. Хоть марш и прошел мирно, некоторых студентов арестовали и отправили в Петропавловскую крепость. Университет тем временем закрыли на год. В виде знака доброй воли Достоевские приготовили на квартире Михаила большой кусок говядины и послали арестованным студентам с бутылками коньяка и красного вина от редакции «Времени».

Среди оставшихся теперь без дела студентов, как юношей, так и девушек, которые зачитывались его мемуарами о жизни в тюрьме, Федор стал своего рода героем, символом настоящего социалистического протеста. Сам же он хотел удержать их на праведном пути. А если я через него привлеку их всех и сгруппирую около себя, то я отвлеку их от погибели, указав новую дорогу их честолюбию[238].

Одной из студенток, что воспользовались освободившимся временем, чтобы отослать свои работы в редакцию «Времени», была двадцатиоднолетняя Аполлинария Прокофьевна Суслова. Ее повесть «Покуда» рассказывала о молодой женщине, сбежавшей от брака не по любви и зарабатывающей преподаванием. Это было идеальное выражение зарождающегося женского движения, которое неплохо уместилось в десятый выпуск в октябре 1861. Правда, хороша она была очень, очень даже, – русская красота, так многими до страсти любимая. Это была полная, с мягкими, как бы неслышными даже движениями тела, как бы тоже изнеженными до какой-то особенной слащавой выделки, как и голос ее. Она была очень бела лицом, с высоким бледно-розовым оттенком румянца. Очертание лица ее было как бы слишком широко, а нижняя челюсть выходила даже капельку вперед. Но чудеснейшие, обильнейшие темно-русые волосы, темные соболиные брови и прелестные серо-голубые глаза с длинными ресницами заставили бы непременно самого равнодушного и рассеянного человека, даже где-нибудь в толпе, на гулянье, в давке, вдруг остановиться пред этим лицом и надолго запомнить его[239]. Федор был очарован ею, особенно теперь, в сетях неудачного брака, который он тактично называл «мои домашние обстоятельства». Гордая и амбициозная, Суслова взращивала дружбу с великим романистом, и вскоре Федор уже звал ее Полиной.

Федор устраивал чтения везде, где мог, какие бы студенческие группы его ни приглашали; самым крупным стал сбор средств на вечере, организованном Литературным фондом. Организаторам «литературно-музыкального вечера» удалось привлечь громкие имена: пианист Антон Рубинштейн собирался сыграть «Руины Афин» Бетховена в честь греческого восстания против турок, планировались чтения Некрасова и Чернышевского, а также эксцентричного профессора по имени Павел Павлов. На сцене Федор читал отрывок о смерти солдата в тюремном госпитале, наслаждаясь каждой мучительной деталью. Но, к удивлению всех присутствовавших, несомненной звездой вечера оказался профессор Павлов. Его лекция «Тысяча лет русской истории» прошла цензуру, поскольку была якобы чествованием тысячелетия русской нации, но дело было не в ее содержании, а в том, как профессор говорил: вопия, как пророк Иеремия, он превратил урок истории в обличение. Признаюсь, я не верил ушам своим[240]. Пока Павлов доводил себя до крайней степени возбуждения, аудитория гремела стульями и топала по полу. Последних слов даже нельзя было и расслышать за ревом толпы. Видно было, как он опять поднял руку и победоносно еще раз опустил ее[241]. Он закончил чтение под гром аплодисментов и внезапную «Марсельезу». (На следующий же день его увезли в тюрьму.)

Вскоре после этого вечера Достоевский и Страхов решили воспользоваться сухой теплой погодой и на пароходе отправиться по Неве на природу. Оглядываясь на уменьшающийся вдали Петербург, они приметили огромные облака черного дыма, поднимавшегося в воздух в трех или четырех разных местах. Вскоре прибыли в парк, где пели и играли цыгане, но пожар в городе был очевидно катастрофичным, и в таких обстоятельствах даже мысль о том, чтобы нежиться на траве, казалась абсурдной. Снова сели на пароход. На следующей неделе пожар распространился по значительной части города, превращая дома и магазины в дым.

Большой огонь по ночам всегда производит впечатление раздражающее и веселящее; на этом основаны фейерверки; но там огни располагаются по изящным, правильным очертаниям и, при полной своей безопасности, производят впечатление игривое и легкое, как после бокала шампанского. Другое дело настоящий пожар: тут ужас и всё же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят в зрителе (разумеется, не в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника… Разумеется, тот же любитель ночного огня бросится и сам в огонь спасать погоревшего ребенка или старуху; но ведь это уже совсем другая статья[242].

Издревле в России тянется традиция поджигательства. Крестьяне называли пожар «красным петухом»; он был одним из немногих их орудий в борьбе с землевладельцами[243]. Но это был пожар в центре города, сжигающий рынки и дома бедняков. Люди начали винить в нем «профессоров». Это никак не помогало восстановить связи между интеллигенцией и народом – напротив, настраивало их друг против друга.

Что еще хуже, Федор обнаружил на ручке своей входной двери оскорбительный памфлет под названием «Молодая Россия». Автор призывал к маршу на Зимний дворец, к революции, к основанию федеративной и демократической республики, праву голоса для женщин, роспуску монастырей и уничтожению брака. Взывая к «великим террористам» Французской революции, памфлет объявлял: «Те, кто не с нами, – против нас». Одна строка особенно должна была поразить Федора: «Мы издадим один крик: „в топоры“, и тогда… тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам!» Содержания возмутительного, в самой смешной форме. Уровень образования, развития и хоть какого-нибудь понимания действительности подавлял ужасно[244].

Взбешенный, Федор решил нанести свой первый визит Чернышевскому и, если понадобится, умолять его заставить молодое поколение образумиться. Когда Федор постучал в дверь, открыл ее не слуга, но сам Чернышевский, который тепло поприветствовал его и провел в кабинет. Федор сразу перешел к делу.

– Николай Гаврилович, что это такое?[245] – Он передал прокламацию Чернышевскому, который внимательно прочитал ее, будто никогда не видел прежде.

Закончив, Чернышевский спросил с легкой улыбкой:

– Ну что же?

– Неужели они так глупы и смешны? Неужели нельзя остановить их и прекратить эту мерзость?

– Неужели вы предполагаете, что я солидарен с ними, и думаете, что я мог участвовать в составлении этой бумажки?

– Именно не предполагал и даже считаю ненужным вас в том уверять. Но во всяком случае их надо остановить во что бы ни стало. Ваше слово для них веско, и, уж конечно, они боятся вашего мнения.

– Я никого из них не знаю, – запротестовал Чернышевский.

– Уверен и в этом. Но вовсе и не нужно их знать и говорить с ними лично. Вам стоит только вслух где-нибудь заявить ваше порицание, и это дойдет до них.

Чернышевский заколебался.

– Может, и не произведет действия. Да и явления эти, как сторонние факты, неизбежны.

– И однако, всем и всему вредят.

Тут раздался звонок в дверь. Федор сказал все, что собирался, и воспринял его за знак, что пора уходить[246].

Стало казаться, будто между социалистами поколения Федора и современной молодежью разверзлась пропасть. Социалисты 1840-х были идеалистами и реформаторами. Да, некоторые из них были «шампанскими» социалистами, это правда – но также разумными, прогрессивными людьми. Поколение Полины было совсем другим. Возможно, единственным писателем, который действительно понимал происходящее, был Тургенев, чей роман «Отцы и дети» опубликовали в том же месяце, когда состоялся сбор денег.

В романе разыгрывался новый конфликт поколений, который разворачивался между «отцами» – поколением образованных, но только заламывающих руки либеральных интеллектуалов, чей активизм заканчивался острой шпилькой, – уже обессмерченных «лишних людей», – и «детьми», которые утверждали, что верят только в науку, дело и материализм. Герой романа, если там и есть такой, представляет собой фигуру трагическую: Базаров страстно желает верить только в социальную пользу, быть бесчувственным рационалистом, который отвергает искусство и чувства как бесполезные, – одним словом, нигилистом. Но, вопреки собственным принципам, чувствует он глубоко. И хотя Базаров выспренно размышляет об абстрактном русском народе, к встреченным им крестьянам он испытывает только неприязнь. Возникшему конфликту между рациональным и гуманистическим, между абстрактными идеями и прожитым опытом было суждено отбросить длинную тень.

Ну и досталось же Тургеневу за Базарова, беспокойного и тоскующего Базарова (признак великого сердца), несмотря на весь его нигилизм[247]. «Современник» предсказуемо бросился на защиту молодого поколения и в своем отзыве разнес книгу в пух и прах, заявляя, что Базаров был лишь чудовищной карикатурой, а Тургенев только притворялся либералом. Что было еще тревожнее: ведущий критик «Русского мира», радикал Дмитрий Писарев, считал Базарова великолепной ролевой моделью, сатанинским антигероем, отделенным от косной массы способностью переступать границы закона: «Ничто, кроме личного вкуса, не мешает им [людям, подобным Базарову] убивать и грабить»[248], с вызывающим тревогу удовольствием говорилось в отзыве. Хуже всего, книгу с энтузиазмом бросились восхвалять старые заплесневелые реакционеры, которым крайне нравилось видеть, как Тургенев жалуется на современную молодежь. Только во «Времени» поняли важность того, что пытался выразить Тургенев. Федор прочитал книгу, едва только она вышла в «Русском вестнике» Каткова, и велел Страхову написать о ней блестящий отзыв. Отзыв был великолепен – возможно, единственный, добравшийся до сути повествования, – и, когда он был напечатан, Тургенев в благодарность пригласил Страхова и братьев Достоевских отужинать с ним в отеле «Клеа». (По пути туда они столкнулись со знакомым Тургенева, который закричал на него: «Видишь, что творят твои нигилисты! Они жгут Петербург», – как будто, описав их, тот стал ответственным за их поведение[249].) Прокладывать тропу между левыми радикалами и правыми реакционерами было непросто, и Тургенев был счастлив обрести хотя бы нескольких попутчиков.

Тем не менее редакция «Времени» сама прикладывала все возможные усилия, чтобы избежать меча цензуры и не быть при этом заклейменной слабой или даже консервативной. Они написали редакторскую колонку о пожарах, отмечая отсутствие доказанной связи между ними и памфлетом «Молодой России», от которого отмахнулись, назвав школьной проказой. Цензоры ее отвергли. Затем Михаила вызвали на допрос как выпускающего редактора – хотя оказалось, что власти лишь хотели узнать имена тех школьников, что написали памфлет, и Михаилу пришлось объяснять, что он использовал художественное преувеличение. Но теперь власти заняли оборонительную позицию. 15 июня публикацию «Современника» и «Русского мира» остановили до следующей весны. Тремя неделями позже был арестован Чернышевский. Пора теперь скверная, пора томительного и тоскливого ожидания. Но ведь журнал дело великое; это такая деятельность, которою нельзя рисковать, потому что, во что бы ни стало, журналы как выражение всех оттенков современных мнений должны остаться[250].

К этому времени Федор все чаще обращался мыслями к Европе. Климат Петербурга не шел Марии на пользу, поэтому он отослал ее к тетке во Владимир, на 180 верст к востоку от Москвы. Теперь, когда журнал начал набирать силу, Федор хотел отправиться в Париж, к доктору Труссо, который мог бы пролить свет на его недуг. А там можно было бы и попутешествовать – в конце концов, он никогда не бывал в Европе. От Парижа рукой подать до Лондона, да и Италию он всегда хотел посмотреть. Сколько раз мечтал я, с самого детства, побывать в Италии![251] Возможно, Страхову удалось бы поехать с ним. Увидим Неаполь, пройдемся по Риму, чего доброго, приласкаем молодую венецианку в гондоле[252].

Однако Европа не впечатлила Федора в той степени, на которую он надеялся. Париж прескучнейший город, и если б не было в нем очень много действительно слишком замечательных вещей, то, право, можно бы умереть со скуки. Французы, ей-богу, такой народ, от которого тошнит. Француз тих, честен, вежлив, но фальшив и деньги у него – всё. Идеала никакого. Не только убеждений, но даже размышлений не спрашивайте[253].

Он отправился в Лондон, где навестил в изгнании социалиста Александра Герцена, невысокого, плотного сложения мужчину с завидно густой бородой. (Несмотря на сорок лет, у Федора она только начинала расти.) Тот был восхитительным собеседником, но хотя они сошлись в идеалах, пути их воплощения кардинально различались. Герцен был прирожденным эмигрантом, джентльменом без корней в русской земле, законченным европейцем, гражданином мира, можно даже сказать, который тем не менее под настроение заявлял о патриотических чувствах. Разговор вышел сердечным, но близкими друзьями им стать было не суждено[254].

На город Чарльза Диккенса посмотреть было интересно, но отдохновения он не принес[255]. Субботними ночами мужчины, женщины и дети до пяти утра толкались на улицах в инфернальном сиянии газовых фонарей. Всё это поскорей торопится напиться до потери сознания…[256] Он бродил среди проституток и пьяниц Хэймаркета, заглядывал в казино, где играла музыка и танцевали, но мрачный характер не оставляет англичан и среди веселья: они и танцуют серьезно, даже угрюмо, чуть не выделывая па и как будто по обязанности[257]. На холоде дал шесть пенсов покрытой синяками девочке, которой было не более шести. Но что более всего меня поразило – она шла с видом такого горя, такого безвыходного отчаяния на лице… Она всё качала своей всклоченной головой из стороны в сторону, точно рассуждая о чем-то, раздвигала врозь свои маленькие руки, жестикулируя ими, и потом вдруг сплескивала их вместе и прижимала к своей голенькой груди[258].

Страхов присоединился к нему в Женеве, откуда они отправились во Флоренцию через Турин и Ливорно, дни и ночи проводя за разговорами. Во время одной из прогулок по городу впервые крупно поссорились, обсуждая, всегда ли два и два равняется четырем. Страхов был вдумчивым критиком и понимал литературу, но научная подготовка порой делала его до ужаса логичным. Обсуждая проблему радикалов, Страхов настаивал, что люди должны быть ответственны за последствия своих идей. Не важно было, осознавали ли они эти возможные последствия или нет, – если настаивать на том, чтобы добавить к двум два, получишь четыре. Но для Достоевского чрезвычайно важны были намерения. Эти радикалы не хотели дурных последствий, они хотели принести добро, даже если в действиях их были ошибки или скрытые мотивы не позволяли им прийти к логичным выводам. Как христианин Федор был убежден, что даже величайшему грешнику знакомо добро и доступно искупление. Страхов же утверждал: христианская вера убедила его в том, что все люди на земле в каком-то смысле испорчены до мозга костей. Федор заявил, что подобный образ мыслей до глубины души ему ненавистен и он готов до смертного одра отрицать его и с ним бороться. После этого говорить было особо не о чем; они пожали друг другу руки и разошлись до конца своего путешествия.

По возвращении в Санкт-Петербург Федор стал часто встречаться со студенткой Полиной. Оказалось, что она была дочерью выкупившего себя крестьянина, ставшего купцом, что делало ее живым связующим звеном между интеллигенцией и землей. Наверное, казалось удивительным зигзагом судьбы, что идеалы Федора воплотились в красивой и порывистой двадцатидвухлетней женщине. У них начался роман, и вскоре Полина начала работу над новой повестью, «До свадьбы». Она попросила Федора развестись с Марией, но об этом не могло быть и речи. Он мог быть мучительно несчастлив в их отношениях, но не собирался отказываться от обязательств перед ней и пасынком. Пусть погода во Владимире была лучше, но суть заключалась в том, что Мария умирала от чахотки. Ей, возможно, не суждено было дожить и до следующего года. Федор влюбился в Полину, но не мог бросить жену в таких обстоятельствах.

Достоевский опубликовал воспоминания о своем путешествии по Европе под названием «Зимние заметки о летних впечатлениях», и любовники начали планировать совместный отъезд. Полина всегда хотела повидать Париж. Они могли отправиться в Баден-Баден и попытать счастья у рулетки. И Италия, конечно, – насколько лучше было бы ходить по старой пьяцце под руку с возлюбленной, чем ругаться с другом. Когда очередной доход от продажи «Времени» доходил бы до него, Федор пересылал бы деньги врачу Марии и учителю Паши. Поздней весной Полина первой отправилась в Париж, а Федор начал разбираться с делами, державшими его в Петербурге. Но едва только он начал готовиться к отъезду, 24 мая 1863 года пришли ужасные вести – «Время» запретила цензура.

Глава 6

Полина

1863

Федор смог отправиться в Париж только в августе, на два месяца позже планируемого. Железнодорожный вокзал Санкт-Петербурга превратился в форменный бедлам: кроме привычных таможенных офицеров, полиции, гостиничных зазывал и извозчиков, кругом были солдаты, и даже некоторые путешественники были «на всякий случай» вооружены. Он устроился в купе, и поезд проследовал через Польшу к границе с Германией. Все казалось спокойным, хотя на каждой станции встречались солдаты – в деревнях и лесах прятались бунтовщики.

Недавнему националистическому восстанию в Польше была посвящена статья Страхова «Роковой вопрос». Она должна была патриотично выступить в защиту интересов России, но к своей теме подбиралась настолько кружным путем, что журнал закрыли[259].

Михаил оказался на грани краха. Братья влезли в долги, чтобы опубликовать рекламу и нарастить базу подписчиков, а теперь не могли издавать журнал, который позволил бы им вернуть деньги. Федор уже написал Тургеневу с вежливой мольбой не издавать новый рассказ, пока они не разрешат ситуацию с властями, а сам тем временем стал собирать деньги на то, чтобы присоединиться к Полине в Париже. В конечном итоге ему удалось получить заем на полторы тысячи рублей в Обществе для пособия нуждающимся литераторам и ученым, возможно, не без помощи того обстоятельства, что он был членом его исполнительного комитета. Согласно джентльменскому соглашению с Обществом, Федор обязывался передать ему свои авторские права, если не сможет выплатить заем к следующему февралю, – но, конечно, на исполнении подобных обязательств никто не настаивал.

Еще 12 дней ушло на путешествие от Санкт-Петербурга до Висбадена, поскольку остальная Европа приняла георгианский календарь[260]. Остановившись на ночь в Висбадене, Достоевский отправился развеяться в казино. На удивление, он выиграл неплохую сумму, но сохранил самообладание и к концу ночи обзавелся 10 400 франками. Он вернулся с ними в отель, спрятал в чемодане и решил уехать следующим же утром. Но после дальнейших размышлений ему показалось странным останавливаться, когда дела шли так хорошо. Если бы он мог выиграть 100 000 рублей, то навсегда избавился бы от финансовых проблем. Он был уверен, что разработал беспроигрышную систему, и успех, казалось, был тому подтверждением. (Секрет-то я действительно знаю; он ужасно глуп и прост и состоит в том, чтоб удерживаться поминутно, несмотря ни на какие фазисы игры, и не горячиться.[261]) Основная проблема, как он ее понимал, заключалась в том, что игроки теряли контроль и бросали систему. Снова и снова наблюдать, как маленький белый шарик бегает по колесу, начинает терять скорость и сходить с курса, – даже такой сухарь, как Страхов, рано или поздно сломается.

Четыре дня спустя Федор все еще был в Висбадене. Половину денег он проиграл, но оставались еще 5000 франков. Он отправил деньги домой – немного брату, немного Марии, оплатить больничные счета. После этого действительно нельзя было медлить – Полина ждала его, а он опоздал на несколько месяцев. Достоевский собрал вещи и сел на следующий поезд до Парижа. Какое удивительное чувство – ехать к возлюбленной с полным чемоданом денег. К тому же, казалось ему, врачи в Европе и правда были лучше.

Он прибыл в Париж теплым дождливым днем 26 августа. Понравился мне на этот раз Париж наружностью, то есть архитектурой. Лувр – вещь важная, и вся эта набережная, вплоть до Нотр-Дам, – вещь удивительная[262]. Ему нравилась одна кофейня с русскими газетами, но сперва нужно было навестить Полину.

Она наказала ему писать перед визитом – удивительно формальная просьба, учитывая их связь, – и он набросал беглую записку. Но ждать ответа не хватило терпения, и Федор отправился следом за посыльным.

Когда Достоевский прибыл к Полине, его проводили в гостиную, и он ждал, пока она спустится, так долго, что предвкушение сменилось напряжением. Когда же Полина наконец появилась, она казалась бледной и встревоженной[263].

– Здравствуй, – сказала она дрожащим голосом[264].

Федор рассчитывал совсем на другой прием.

– Что с тобой? – напряженно спросил он.

– Я думала, что ты не приедешь, потому что написала тебе письмо.

– Какое письмо? – спросил он.

– Чтоб ты не приезжал…

– Отчего?

– Оттого, что поздно.

Федор опустил голову. Слишком поздно. У одних всё всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже…[265]

– Я должен все знать, – сказал он после длинного напряженного молчания. Она предложила отправиться к нему, чтобы поговорить наедине. Взяла свою шляпу и пальто, и они забрались в экипаж, ждавший Федора снаружи. Всю дорогу молчали и не смотрели друг на друга.

– Vite, vite! – кричал Достоевский кучеру, который недоуменно оборачивался.

Федор, крепко сжимая, держал Полину за руку; по всему его телу пробегали судороги от внезапного, неожиданного горя.

– Успокойся, ведь я с тобой, – сказала она.

На входе в отель Федор предложил ей руку. Швейцар начал было ухмыляться при виде Полины, но затем обратил внимание на выражение их лиц и передумал.

В комнате Федор с рыданиями упал к ее ногам, обнимая колени.

– Я потерял тебя. Я это знал!

Она смогла уговорить его перебраться на кушетку, где объяснила, что, ожидая его прибытия, встретилась с испанским студентом-медиком по имени Сальвадор, в которого и влюбилась. Федор действительно хотел знать все: когда они встретились, была ли у них уже близость, была ли она счастлива. Он знал, что сбор сведений – первый шаг к тому, чтобы сместить расклад сил в любовном треугольнике. Ситуация была не настолько плоха – этот Сальвадор не казался серьезным человеком, хоть и не мог быть такой же тряпкой, как Николай Вергунов. Более того: Сальвадор не отвечал на ее чувства, так что в каком-то смысле она была в той же лодке, что и Федор.

В голову пришла мысль – как всегда в моменты крайнего отчаяния, – что такой опыт мог замечательно послужить литературе. С тех пор как его выслали в Сибирь, литература стала его последним прибежищем, кожей, защищавшей трепетное сердце от жестокостей мира. Он настоял, чтобы Полина писала ему письма, тем более когда была особенно счастлива или несчастна, а затем предложил вместе поехать в Италию – не любовниками, но братом и сестрой. Перед уходом она обещала навестить его на следующий день. Полина представила ему конец рассказа, но Федор видел, что пара рассудительных исправлений сможет превратить его в начало другого.

Когда она ушла, он взял записку, что она послала ему в ответ ранее. Она начиналась резким, даже легкомысленным: «Ты едешь немного поздно»[266]. Конечно, это уязвляло. Но важнее было увезти ее из Парижа. Стоит им только начать совместное путешествие, и все прояснится.

В следующий приход Полины разговаривали допоздна. Она была влюблена в Сальвадора до беспамятства и едва могла говорить о чем-то кроме него. В остальное время Федор бесцельно бродил по улицам. Не нравится мне Париж, хоть и великолепен ужасно. Много в нем есть кой-что посмотреть; но как осмотришь, то нападет ужасная скука. Право, лучше всего здесь фрукты и вино: это не надоедает[267]. В городе у него больше не было знакомых, и он поужинал в одиночестве, написал письмо невестке и отправился в постель.

В семь утра проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Сонно поднялся, открыл – на пороге стояла выглядевшая безутешной Полина. Она не спала всю ночь[268]. Прошли в комнату, и он забрался обратно в кровать, кутаясь в одеяло.

Она рассказала ему о причине своего горя, попросила совета. Друг Сальвадора написал Полине, что ее возлюбленный не сможет встретиться с ней, потому что болен тифом. Она тут же послала Сальвадору письмо и еще одно – на следующий день. Пригласила к себе его друга, но и тот не ответил. Устав ждать его ответа или визита, в шесть вечера решила прогуляться по улице Сорбонны. Там-то она и столкнулась с Сальвадором – совершенно здоровым, хоть и немного смущенным. Вернувшись к себе, закричала, что убьет его, и принялась жечь все письма и дневники, которые могли бы скомпрометировать ее репутацию. Даже сейчас она казалась способной на насилие, и Федор стал отговаривать ее от необдуманных поступков.

– Я его не хотела бы убить, – отступила она, – но мне бы хотелось его очень долго мучить[269].

– Полно, – сказал он, – не стоит, ничего не поймет, это гадость, которую нужно вывести порошком; губить себя из-за него глупо.

Полине нравилось говорить подобное ради производимого эффекта, но порой она высказывалась с такой жестокостью, так мрачно, что он задумывался, на что она была способна. Однажды, когда они вместе осматривали церковь Сент-Этьен-дю-Мон за Пантеоном, Полина сказала, что была там на исповеди – и исповедовалась в действительно дурном желании. Это открытие ошеломило Федора, для которого католицизм был своего рода Антихристом, земным искажением истинной Церкви, уводящим агнцев с пути истинного.

– В чем же? Убить Сальвадора?[270] – спросил он.

– Нет, не его.

– Тогда кого же? Меня?

– О нет, не тебя, – безразлично ответила она. – Скажу только, что это грандиозный и удивительный план.

Он попытался добиться от нее большего, и ее глаза загорелись ненавистью.

– Какая разница, кто именно тот мужчина, что заплатит за преступление, совершенное против меня? Вы все виновны. У всех вас на совести предательство и похоть[271]. Так если мести и суждено свершиться, пусть о ней узнает весь мир! Путь отмщение мое будет беспрецедентным!

– Ты действительно думаешь, что способна убить человека? – спросил он ее.

– Без колебаний.

– Кого же?

Она снова посмотрела на него с презрением.

– Ты разве не догадался? Царя.

Это был худший кошмар Федора. Могла ли Полина, олицетворявшая собой живую связь крестьянства и интеллигенции, поддаться нигилизму? Могла ли столь истинно русская душа, как у нее, желать разрушить государство Российское? Неужели она не понимала ничего из того, что он говорил ей?

– Обещай мне, что никогда более не станешь вынашивать подобные мысли, – сказал он ей.

Она вдруг показалась очень уставшей.

– Нет, я уже отказалась от этой идеи.

Они продолжили разговор, и он не отступал, задавал вопросы, пытался понять ее образ мыслей. Уверившись, что она действительно отбросила эту идею, спросил, как такое могло прийти ей в голову.

– Это удивительная мысль, – сказала она мечтательно. – Такой огромный шаг, но какой простой. Представь: один жест, одно движение, и ты среди знаменитостей, гениев, великих спасителей человечества.

– Славу зарабатывают тяжким трудом, – мрачно уверил он ее.

– Или беспрецедентной отвагой, – возразила она.

Казалась, никто из них более не желал оставаться в Париже. Полина настояла на том, чтобы снова написать Сальвадору и заплатить за медицинскую консультацию, которую он оказал ей при первой встрече, но предсказуемо не получила ответа, и решила отправиться за границу с Федором[272].

Федор предложил перед тем, как отправиться в Италию через Женеву, сделать короткую остановку в Баден-Бадене, чтобы немного покрутить рулетку. Вместе они отправились в посольство Его Святейшества, чтобы получить визы на поездку. Там их встретил «аббатик» с ледяным выражением на лице и попросил подождать. Пока они сидели, читая журналы, кто-то проскользнул прямо в кабинет монсеньора, и аббат не остановил его – а наоборот, раскланялся.

– Нам необходимо получить визы, – повторил Федор[273].

– Пожалуйста, подождите, – сказал аббат ледяным тоном.

Они стали ждать. Немного позднее появился некий австриец – его провели прямиком наверх. Полина с иронией посмотрела на Федора. Федор встал и направился к аббату.

– Так как монсеньор принимает, то может кончить и со мною.

Аббат отшатнулся. Он обмерил Федора взглядом с ног до головы и вскричал:

– Так неужели ж вы думаете, что монсеньор бросит для вас свой кофе?

Федор закричал громче:

– Так знайте ж, что мне наплевать на кофе вашего монсеньора! Если вы сию же минуту не кончите с моим паспортом, то я пойду к нему сам.

– Как! В то время, когда у него сидит кардинал! – закричал аббат, бросился к дверям и расставил крестом руки, показывая, что скорее умрет, чем пропустит.

– Я еретик и варвар! – заявил Федор. – Мне все эти кардиналы – всё равно.

Аббат поглядел на него с бесконечной злобой, потом вырвал их паспорта и унес наверх. Чрез минуту они были уже визированы.

Конечно, он закатил эту сцену ради Полины. Может быть, не было бы и школьничества, если бы не она. И не понимаю, не понимаю, что в ней хорошего! Хороша-то она, впрочем, хороша; кажется, хороша. Ведь она и других с ума сводит. Высокая и стройная. Очень тонкая только. Мне кажется, ее можно всю в узел завязать или перегнуть надвое. Следок ноги у ней узенький и длинный – мучительный. Именно мучительный[274]. В поезде он признался, что все еще питает надежду относительно их отношений. Она улыбнулась и ничего не ответила.

В Баден-Бадене они не сразу смогли найти отель с двумя смежными комнатами, но Федор был в приподнятом настроении. По пути все время говорил стихами, и когда их попросили подписать регистрационную книгу, расписался – «Офицер». Город оказался довольно абсурдным местом. Здесь был павильон, где оркестр играл смесь европейских и русских мелодий: сперва попурри из «Травиаты», затем вальс Штрауса, а после – инструментальную версию русской песни «Скажи ей». Там было одно дерево, где традиционно собирались русские, – местные так и называли его: «русское дерево». Напротив располагалась кофейня Вебера, а поодаль, конечно, казино, где Федор играл в рулетку, пытаясь следовать своей системе и ожидая возвращения удачи.

Они вместе сидели на кровати в ее комнате в тот вечер, разговаривая. Около десяти принесли чай; Полина попросила Федора сесть рядом и взяла его за руку. Федор сказал, что счастлив вот так сидеть с ней. Она извинилась за свое поведение в Париже и объяснила, что вела себя так не оттого, что не думала о нем. Он едва мог с собой совладать. Импульсивно вскочил на ноги, но тут же запнулся о лежавший на полу башмак и, пристыженный, снова сел.

– Ты куда ж хотел идти? – спросила она[275].

– Я хотел закрыть окно.

– Так закрой, если хочешь.

– Нет, не нужно. Ты не знаешь, что сейчас со мной было!

– Что такое?

Как мог он объяснить?

– Я сейчас хотел поцеловать твою ногу.

– Ах, зачем это? – ответила она, подбирая ноги.

– Так мне захотелось, и я решил, что поцелую.

Они продолжили разговор, но настроение испортилось. Полина спросила, когда зайдет горничная убрать чай, он ответил, что горничная оставит их одних до утра. Посмотрел на нее; она спрятала лицо в подушку.

– Хорошо, – сказала она. – Ну так поди к себе, я хочу спать.

– Сейчас, – ответил он и застыл на несколько мгновений, не отрывая от нее глаз, а затем подошел и поцеловал. Он предложил ей раздеться до того, как потухнет свеча, она ответила, что есть запасная. Наконец он устал играть в кошки-мышки и ушел в свою комнату, оставив дверь открытой на случай, если она передумает. Он лежал, слушая, как она устраивается в постели. Зашел к ней в последний раз – закрыть окно.

– Тебе следует раздеться, – сказал он.

– Непременно, – ответила она.

Он снова вышел и снова зашел – а она снова услала его. На этот раз он закрыл за собой дверь.

На следующий день Федор извинился за свое поведение и объяснил его тем, что был пьян[276]. Он сказал, что она, верно, находит его приставания неприятными. Полина понимающе улыбнулась и ответила, что не против. Вообще она не желает скрывать своего ко мне отвращения; я это вижу. Несмотря на это, она не скрывает тоже от меня, что я ей для чего-то нужен и что она для чего-то меня бережет. Она знает, что я люблю ее до безумия, допускает меня даже говорить о моей страсти – и уж, конечно, ничем она не выразила бы мне более своего презрения, как этим позволением говорить ей беспрепятственно и бесцензурно о моей любви[277].

Сперва казалось, что удача последовала за Федором из Висбадена. По прибытии он направился прямиком к рулетке и за четверть часа выиграл 600 франков. Это раздразнило[278]. Он уверился, что система может решить все его – и Михаила – денежные трудности. Но ситуация тут же изменилась: прорвался и спустил половину выигрыша. Пытаясь отыграться, он повышал и повышал ставки, пока не лишился 3000 франков[279]. В его карманах оставалось всего 250 франков. Как будто это было недостаточно унизительно, теперь ему необходимо было написать невестке и попросить ее вернуть часть денег, которые он переслал Марии. Он написал и Михаилу, умоляя одолжить 100 рублей, чтобы удержаться на плаву.

Михаил настаивал, чтобы Федор навестил Тургенева, пока тот был в городе, и сговорился о рукописи «Призраков», которые привлекли бы новых подписчиков. Федор послушно отправился наносить визит. Конечно, он не представил Тургеневу Полину – хотя, даже встреться они, Тургенев вряд ли мог его осудить, поскольку сам был частью menage à trois с французской оперной певицей Полиной Виардо и ее мужем. От этого союза родилось четверо детей – кто из двоих мужчин был их отцом, с достоверностью утверждать было нельзя. Тургенев все еще горевал о реакции на «Отцов и детей», но передал Достоевскому «Призраков». Федор провел остаток своего времени в Баден-Бадене, играя и преследуя Полину, что оставило ему не много времени на чтение. Когда он снова встретился с Тургеневым, то вернул рукопись непрочитанной. Оскорбленный Тургенев заявил, что написал рассказ специально для журнала Достоевских, и предложил выслать рукопись к нему в Рим. Федор отказался.

Он не хотел покидать Баден-Баден, не отыгравшись. Делал четкие и уверенные ставки и за полчаса игры превратил 80 франков в 700. Такая удача, совершенно удивительная, захватила его: он поставил на кон все и лишился как выигрыша, так и всех денег, с которыми пришел. После оплаты счетов на дорогу у них с Полиной осталось только 120 франков. Блаженны те, которые не играют и на рулетку смотрят с омерзением и как на величайшую глупость[280].

В Женеве Федор заложил свои часы удивительно честному ростовщику, который хоть и дал за них гроши, но отказался от процентов. Полина тоже заложила кольцо. В Турине они заселились в отель, не зная, как будут оплачивать счет. На руках у них практически не было денег, и они решили обедать в ресторане отеля, записывая стоимость на счет их комнаты. Однако Полина везде привлекала нежелательное внимание, и Федор начал опасаться, что управляющий принесет им счет за отель, когда у них не будет ни копейки. Разразится скандал, вызовут полицию – здесь так было принято.

Полина была в отвратительном настроении после происшествия в Баден-Бадене, но теперь она к нему будто смягчилась. Женщина способна замучить человека жестокостями и насмешками и ни разу угрызения совести не почувствует, потому что про себя каждый раз будет думать, смотря на тебя: «Вот теперь я его измучаю до смерти, да зато потом ему любовью моею наверстаю…»[281] Они сидели и разговаривали по душам, и ее радость вызывала в нем все больше нежности. Она заглянула ему в глаза.

– Вот это знакомый взгляд, – сказал Федор. – Давно я его не видал[282].

Она склонила голову ему на грудь и заплакала.

Три дня провели в Турине в ожидании письма от Михаила, невестки Федора или кого-нибудь еще, кто готов был помочь им. Весточка от Михаила пришла наконец – с деньгами, но также и с гневной отповедью за то, что Федор был так груб с писателем, который предлагал спасти их журнал. «Ты хоть понимаешь, что Тургенев значит для нас сейчас?»[283] – писал Михаил.

Они прибыли в Рим поздно вечером 28 сентября. Полина все так же играла с ним, и Федор уже начинал терять терпение. Но если ей противна моя любовь, зачем прямо не запретить мне говорить о ней? Мне не запрещают; даже сама она вызывала иной раз меня на разговор. Ей было приятно, выслушав и раздражив меня до боли, вдруг меня огорошить какою-нибудь выходкою величайшего презрения и невнимания[284].

– Ты знаешь, – сказал он, – что мужчину нельзя так долго мучить, он, наконец, бросит добиваться[285].

Она только улыбнулась. С Федора было достаточно. Он сказал ей, что прекрасно понимает происходящее – она все еще надеется на будущее с Сальвадором. При этих словах выдержка ей изменила. Он попал в ее слабое место.

– Ты не возражаешь.

Упрямо помолчав, она ответила:

– Я нисколько не надеюсь, мне нечего надеяться.

– Это ничего не значит, рассудком ты можешь отвергать все ожидания, это не мешает.

На это ей ответить было нечего, и Федор оставил ее одну и ушел на время в собственную спальню. Бывали минуты (а именно каждый раз при конце наших разговоров), что я отдал бы полжизни, чтоб задушить ее! Клянусь, если б возможно было медленно погрузить в ее грудь острый нож, то я, мне кажется, схватился бы за него с наслаждением. А между тем, клянусь всем, что есть святого, если бы на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно сказала мне: «бросьтесь вниз», то я бы тотчас же бросился, и даже с наслаждением[286]. Когда он вернулся к ней в комнату, то нашел ее лежащей в кровати, без одежды. Он пытался держать лицо, но это, казалось, только вывело ее из себя.

– Нехороший ты какой[287], – сказала она ему.

– Чем? Что я сделал? – спросил он.

– Так, в Париже и Турине, ты был лучше. Отчего ты такой веселый?

– Это веселость досадная, – серьезно сказал он. Время для игр кончилось. – Нехорошо мне. Я осматриваю всё как будто по обязанности, как будто учу урок; я думал, по крайней мере, тебя развлечь.

Она обняла его тогда и сказала, что он многое сделал для нее. Но не предложила остаться с ней, хоть они и были вместе на ее постели в час утра. Как та древняя императрица, которая стала раздеваться при своем невольнике, считая его не за человека[288]. Настала пора уходить.

– Мне унизительно оставлять тебя так, – сказал он, – ибо россияне никогда не отступали.

На следующий день они отправились осматривать Ватикан, великого врага православия, как Федор понимал его. По спине у него пробежали мурашки. Днем после посетили Колизей и развалины Форума. Федор так и не написал Тургеневу о рукописи. В головокружительной гонке неудовлетворенной страсти и азартных игр невозможно было ни читать, ни писать, хотя у него и возникали задумки о молодом русском, путешествующем по Европе. Главная же штука в том, что все его жизненные соки, силы, буйство, смелость пошли на рулетку[289]. Замысел на тридцать страниц, может, больше.

Остаток пути они проделали на корабле и там столкнулись с Александром Герценом и его семьей. Встреча была дружеской. Федор представил Полину дальней родственницей. Последние следы близости между ними стали пропадать. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно. Нет, на родине лучше[290].

Они много спорили, но расстались на хорошей ноте. Это был конец. Федор возвращался домой, в Россию, в длинный тоскливый октябрь. Он попрощался с Полиной в Берлине и отправился во Владимир на встречу с Марией. Где-то по пути попытался поднять настроение игрой в рулетку и проиграл последнее. Полине пришлось заложить часы и послать ему денег, чтобы он мог вернуться к умирающей жене.

Глава 7

Конец эпохи

1864–1866

Застряв в Москве, Федор без отдыха работал над новой повестью, чтобы возродить журнал. «Записки из подполья» были раздраженным криком души, ответом на роман «Что делать?», который Чернышевский опубликовал из тюрьмы и который, несмотря на невероятную высокопарность, произвел огромное впечатление на молодых радикалов. Было почти невозможно поверить, что цензоры разрешили публикацию, – сам собой возникал вопрос, а смогли ли они вообще продраться сквозь текст. Роман целиком строился на идее, что, если бы люди до конца понимали свой личный интерес, все вели бы себя соответствующе, и мир вскоре пришел бы в порядок. Федор высмеивал эту идею. Да и берете ли вы на себя совершенно точно определить, в чем именно человеческая выгода состоит?[291] С чего это непременно вообразили все эти мудрецы, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья?[292] Да осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, – так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает[293].

Чернышевский ничего не понимал в извращенности человеческой души. Но Федор знал, на что способен пойти человек, чтобы только доказать свою способность принимать решения. Чернышевский верил, что рациональный эгоизм спасет людей, тогда как истинно было прямо противоположное: преследование рационального эгоизма не позволяло обществу достичь спасения. Целью жизни было сбежать от эго и полюбить других как самого себя, пусть даже Христос оставался единственным, кому это удалось. В «Записках из подполья» Федор описал чистое эго, жителя подвала, человека из подполья, чтобы показать рациональным эгоистам, к какой цели они действительно стремились.

«Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек», – выплюнул он на страницу[294]. Ниже: «Дальше сорока лет жить неприлично». Текст был просто пересыпан подобными афоризмами. «Мне говорят, что климат петербургский мне становится вреден и что с моими ничтожными средствами очень дорого в Петербурге жить… Но я остаюсь в Петербурге!» «Клянусь вам, господа, что слишком сознавать – это болезнь». «Я постоянно считал себя умнее всех, которые меня окружают, и иногда, поверите ли, даже этого совестился». «Другой раз влюбиться насильно захотел, даже два раза». «Но что же делать, если прямое и единственное назначение всякого умного человека есть болтовня, то есть умышленное пересыпанье из пустого в порожнее»[295]. Что делать, действительно?

Когда публикация «Времени» была приостановлена, Михаил и Федор запросили разрешение издаваться под новым названием, «Эпоха»[296]. Катков, заслуживший редакторством «Русского вестника» репутацию влиятельного консерватора, замолвил за них словечко сочувственной колонкой о запрещенной статье Страхова. Они подготовили хороший очерк о трущобах Санкт-Петербурга, а «Призраки» Тургенева, которых он в итоге переслал прямо в Петербург, должны были привлечь немалую аудиторию (по-моему, в них много дряни: что-то гаденькое, больное, старческое, неверующее от бессилия)[297]. Полина тоже прислала хороший рассказ. Но когда вышли в свет первые выпуски «Эпохи» с «Записками из подполья», критики встретили их неожиданным молчанием.

Мария слабела день ото дня. Лицо ее похудело, как у скелета, и пот проступал на лбу и на висках[298]. Теперь они остались одни – Мария отослала Пашу обратно в Санкт-Петербург и не желала видеть, пока не наступит время благословить его на смертном одре. Пусть и так – мальчишка был бесполезен, – но каждый раз, когда Федор заговаривал о возможности послать за ним, она воспринимала это как заявление, что ей настала пора умирать, и начинала рыдать. Чего же мучить ее в последние, может быть, часы ее жизни?[299]

Ужасно наблюдать, как умирает от туберкулеза человек – хлынет этак кровь, стакана полтора, и задавит[300], – но для Федора это должно было быть особенно кошмарно – его будто заставляли заново переживать смерть матери, теперь с точки зрения мужа. Единственным преимуществом было то, что он не был пьяницей, как собственный отец, как Исаев, хоть не был и эталоном здоровья – у него началось ужасное воспаление мочевого пузыря[301], да и припадки никуда не делись. Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. И странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят[302].

Стало очевидно, что настали последние часы Марии. Она хрипло и трудно дышала, что-то как будто клокотало в горле[303]. В конце успела попрощаться и даже захотела примириться с Михаилом, который, по ее убеждению, плел против нее интриги. Федор отослал письмо Михаилу с просьбой добыть Паше темную траурную одежду. В семь вечера 15 апреля 1864 года она умерла.

Несмотря на то, что мы были с ней положительно несчастны вместе (по ее странному, мнительному и болезненно фантастическому характеру), – мы не могли перестать любить друг друга; даже чем несчастнее были, тем более привязывались друг к другу. Как ни странно это, а это было так. Это была самая честнейшая, самая благороднейшая и великодушнейшая женщина из всех, которых я знал во всю жизнь. Когда она умерла – я хоть мучился, видя (весь год), как она умирает, – но никак не мог вообразить, до какой степени стало больно и пусто в моей жизни, когда ее засыпали землею[304].

Едва Марию похоронили, Федор поспешил в Санкт-Петербург на встречу с Михаилом, страдавшим от какой-то печеночной инфекции. Болезнь мучила его уже два года, но усугубилась, когда «Время» попало под дамоклов меч цензуры, а с дополнительным стрессом от открытия нового журнала брату стало совсем худо. Вскоре после прибытия Федора пришли и новости о том, что еще одну статью зарезали цензоры. Михаил рухнул без сил. Его тело начало все отторгать, к тошноте добавилась диарея. Больной пытался продолжать работу, но врачи без экивоков заявили, что ему нельзя напрягаться и даже покидать дом. Михаилу стало было лучше, но только на один день – врач объяснил, что у него отравление крови. Он тихо уснул вечером четверга, 9 июля, и более не проснулся.

Сколько я потерял с ним – не буду говорить тебе. Этот человек любил меня больше всего на свете, даже больше жены и детей, которых он обожал. В один год моя жизнь как бы надломилась. Эти два существа долгое время составляли всё в моей жизни[305]. Федор снова остался один.

Вся жизнь переломилась разом надвое. В одной половине, которую я перешел, было всё, для чего я жил, а в другой, неизвестной еще половине, всё чуждое, всё новое и ни одного сердца, которое бы могло мне заменить тех обоих. Буквально мне не для чего оставалось жить[306].

Нажив деньги, знайте, – я буду человек в высшей степени оригинальный. Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают. И будут давать до скончания мира[307]. Михаил оставил после себя только 300 рублей, что едва покрыло похороны, но на самом деле ситуация была намного хуже – за ним числились долги на огромную сумму в 25 тысяч рублей[308]. Жена и дети Михаила остались без средств к существованию и под угрозой оказаться на улице. Я у них остался единой надеждой, и они все – и вдова, и дети – сбились в кучу около меня, ожидая от меня спасения. Брата моего я любил бесконечно; мог ли я их оставить?[309]

У Федора был план: он собирался выплатить долг Михаила самостоятельно. Написал своей богатой тетке с просьбой о займе в 10 000 рублей, чтобы расплатиться с самыми злостными кредиторами. «Эпоха» была его единственной надеждой на то, чтобы заработать оставшееся, но без поддержки он смог издать июньский выпуск только в августе. Подписчики начали жаловаться. Федор работал по двадцать часов в сутки, чтобы держать «Эпоху» на плаву. Он только и делал, что редактировал, читал рукописи, договаривался с авторами, разбирался с финансами и логистикой – порой до шести утра. В голове, как цыпленок в яйце, стучалась идея нового романа, но никто еще не написал свою лучшую работу, чтобы только выплатить долги. Было что-то, требующее немедленного разрешения, но чего ни осмыслить, ни словами нельзя было передать. Всё в какой-то клубок сматывалось[310].

Он бродил по улицам один, мимо людей, поглощающих изысканные блюда в «Дюссо», ходящих по магазинам в Гостином дворе или катающихся на воздушных шарах в Юсуповском саду. Он шел дальше, к смердящей изнанке города, в котором жил: Екатерининский канал, запруженный угольной пылью и строительными работами, затхлые дуновения из подвальных питейных заведений, финские коробейники и дряхлые извозчики, Сенная площадь, где блошиный рынок был окружен столами молодых радикалов, планировавших построить утопичные коммуны после шестого или седьмого стакана. Здесь было уж как будто бы легче и даже уединеннее[311].

На углу Конного переулка находился «Малинник», заведение, посвященное земным наслаждениям. Он занимал три этажа и встречал гостей довольно сдержанно, становясь тем более порочным, чем выше они поднимались – как в насмешку над «Раем» Данте. На первых двух этажах располагались бар и ресторан; третий представлял собой загон из тринадцати разделенных деревянными ширмами комнат, каждую из которых занимали пять-шесть женщин. За свои услуги они просили не более 50 копеек. Теперь же мне вдруг ярко представилась нелепая, отвратительная, как паук, идея разврата, который без любви, грубо и бесстыже, начинает прямо с того, чем настоящая любовь венчается[312]. Невозможно было не испытывать жалости к ним, сидящим среди такой нищеты и убогости с одним только грязным полотенцем, обернутым вокруг бедер.

Я жениться хочу. Не много чести, что, не успев жену схоронить, тотчас и жениться поехал. И хоть бы выбрал-то хорошо, а то ведь, я знаю, – ни ей, ни себе, только добрых людей насмешу[313]. Ему действительно было суждено вскоре жениться, но в одном он ошибался: жена, двадцатилетняя Анна, сделает его счастливее, чем он когда-либо бывал прежде.

На годовщину смерти Марии весной 1865 Федор обнаружил себя арбитром в довольно аморальных отношениях между одним из авторов «Эпохи», Петром Горским, и падшей женщиной по имени Марта Браун, которой Федор, узнав о ее нужде, предложил работу переводчицей. Горский был жесток к ней, и после особенно тяжелой ссоры Марта предпочла не возвращаться к нему, а остаться в Петропавловской больнице. Федор предложил ей плечо, на котором можно выплакаться, и выслушал, уверяя, что не осуждает. На месяц-другой они достигли некоторой личной договоренности[314]. Но было ясно, что продлиться она не сможет. Федору необходимо было встретиться с подходящей молодой женщиной без сложностей.

Журнал продолжал выпускаться, а Федор отсеивал шелуху от стопки заявок. Особенно хороший рассказ прислала девушка по имени Анна Корвин-Круковская, и Федор ответил, что будет счастлив напечатать ее. Она тут же прислала другую, даже лучше первой, о юноше по имени Михаил, которого вырастил при монастыре дядя-монах. Федору понравилась атмосфера рассказа – таких персонажей он мог бы создать сам. Анна была незамужней дочерью старого генерала и свои рассказы выстраивала на преданиях своей семьи. Она жила в глуши, недалеко от польской границы, но Федор вскоре получил записку посетить Корвин-Круковских, когда они будут в Петербурге.

Во время его первого визита Анна, окруженная матерью, сестрой и двумя русско-немецкими тетями, сказала едва ли пару слов за те мучительные полчаса, которые провел у них Федор, прежде чем с извинениями покинуть. Заметили ль вы, что если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора?[315] Его ошибкой было заблаговременное предупреждение матриарха семейства, что позволило ей развернуть войска. Пять дней спустя он атаковал из засады, заявившись в гости без предупреждения. К его величайшей радости, дома были только две дочери. Вскоре они с Анной уже общались с близостью старых друзей, кем они, в каком-то смысле, и являлись, – что есть рассказ, как не приглашение в частные комнаты разума? К тому времени как домой вернулась мадам Корвин-Круковская, они разговорились настолько, что казалось справедливым пригласить его остаться на ужин.

Федор начал неофициально ухаживать за Анной, посещая дом два-три раза в неделю и общаясь с женщинами за чаем. Он был так поглощен этими беседами, что даже попадался в собственную старую ловушку и забывал об аудитории. «Мало полюбить горячо», болезненно напомнила ему юность, «нужно еще обладать искусством заставить себя полюбить». Во время одного визита он поделился идеей идеального сюжетного поворота. Представьте мужчину, у которого, в его сорок, уже есть все. Он семейный человек, землевладелец, коллекционер искусства. Он просыпается в своем прекрасном доме – из благостной дремы его вырывает солнечный луч. Довольно оглядывая свою обстановку, вдруг проваливается в яркое воспоминание: двадцать лет назад, после очередной пирушки, подначиваемый друзьями, он изнасиловал десятилетнюю девочку. Не нужно говорить, что мадам Корвин-Круковская была глубоко шокирована и начала менять свое мнение о влиянии, которое этот сорокатрехлетний мужчина мог бы оказать на ее дочерей.

Ухаживание становилось тем серьезнее, чем больше возникало сложностей. Федора пригласили на вечер, где среди напыщенных русских немцев он жестоко приревновал Анну к одному из молодых офицеров, уверил себя, что ее выдадут за него против воли, и закатил сцену. Анна перестала относиться к нему как к непоколебимому авторитету и начала высказывать несогласие, особенно когда он выступал против нигилизма молодого поколения.

– Вся теперешняя молодежь тупа и недоразвита[316], – серьезно заявил он во время одной ссоры. – Для них всех смазные сапоги дороже Пушкина!

Ответ Анны был рассчитан на то, чтобы завести его.

– Пушкин действительно устарел для нашего времени, – спокойно заметила она.

Анна была далеко не такой податливой, как предполагал Федор, но это сделало его ухаживания только более рьяными. Его тянуло к людям инстинктивно, почти магнетически, задолго до того, как он понимал, сможет ли построить с ними отношения, смогут ли они хотя бы не вцепиться друг другу в глотку, – и на любой знак того, что объект приязни ускользал, он реагировал все более дикими и широкими жестами, только бы не упустить манящее обещание близости[317].

Ситуация подошла к развязке однажды вечером, когда сестра Анны, София, заканчивала издеваться над любимой пьесой Достоевского, Патетической сонатой Бетховена. Вдвоем они ускользнули в маленькую столовую, отделенную от прихожей занавеской. Сели на канапе, и только свет маленькой затененной лампы освещал их лица. Даже в свете лампы Федор казался бледным, но он был вдвое ее старше, в конце концов. Он взял ее руки в свои и страстно зашептал.

– Голубчик мой, Анна Васильевна, поймите же, ведь я вас полюбил с первой минуты, как вас увидел; да и раньше, по письмам уже предчувствовал. И не дружбой я вас люблю, а страстью, всем моим существом…[318] – Он готовился сделать ей предложение.

В этот момент в соседней комнате раздался грохот стула, и они подняли глаза на качающуюся портьеру. София подслушивала.

Апрель 1865 был жестоким месяцем. Анна отказала ему и покинула Санкт-Петербург. Затем от сестры Полины он получил письмо, обвиняющее его в «наслаждении чужим страданием и слезами» – вот уж кто бы говорил. Аполлинария – больная эгоистка. Я люблю ее еще до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить ее. Мне жаль ее, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдет счастья[319]. Она оскорбилась тем, что он посмел выразить свое несчастье, и теперь хотела наказать его. Не люби, но и не мучай. Что еще хуже, несмотря на все его старания, число подписчиков «Эпохи» стабильно уменьшалось, и единственным выходом было закрыть журнал. Безумством было надеяться, что он сможет выплатить все долги, но, получив аванс за книгу, ему, возможно, удалось бы разобраться с самыми агрессивными кредиторами и удержаться от банкротства. И все-таки для начала мне нужно теперь хоть три тысячи. Бьюсь по всем углам, чтоб их достать, – иначе погибну. А между тем всё мне кажется, что я только что собираюсь жить. Смешно, не правда ли? Кошечья живучесть[320].

Он решил приступить к новой идее, психологическому отчету одного преступления[321]. Главным героем стал бы студент, который не мог позволить себе оплачивать университетский курс, но все равно верил бы в собственное величие. Этот персонаж, Раскольников, подобно Наполеону считал, что законы и мораль придуманы для других людей. Тургеневского Базарова восхваляли как новый аутентично русский архетип, но Базаров был только пародией на нигилиста, интеллектуалом, не идущим дальше разговоров. Главный герой Федора, Раскольников, совершит опасный прыжок от слов к делу. Преступление свершится рано, а наказание настигнет поздно[322]; настоящей темой будет битва за душу Раскольникова, а в широком смысле – за душу молодого поколения. Выгнанный из университета, живущий в мансарде, с долгами за жилье и полуголодный, Раскольников увидит возможность – старуху, которая копит деньги. Убить ее и распределить богатство станет морально допустимым, если следовать холодным моральным исчислениям рациональных эгоистов и революционеров с их призывами «взяться за топоры». Тут дело фантастическое, мрачное, дело современное, нашего времени случай-с, когда помутилось сердце человеческое; когда цитуется фраза, что кровь «освежает»[323].

Понимали ли они, к чему призывали? Знали ли они, каково это – взять топор и раскрошить им чей-то череп?

Ночью 29 июня 1865 года Нева поднялась так высоко, что угрожала затопить жителей подвалов по всему городу. Крысы плыли бы по улицам среди гонимых ветром и дождем бесполезных людских пожитков. По приказу властей выстрелили пушки Адмиралтейства и Петропавловской крепости. Они предупреждали: вот-вот случится, надорвется, выльется. Возможно, Федор слышал их, а может, они лишь прервали его сон.

И всё такие у меня были сны, странные, разные сны, нечего говорить какие![324] Но почему же в то же самое время разум ваш мог помириться с такими очевидными нелепостями и невозможностями, которыми, между прочим, был сплошь наполнен ваш сон? Почему тоже, пробудясь от сна и совершенно уже войдя в действительность, вы чувствуете почти каждый раз, а иногда с необыкновенною силой впечатления, что вы оставляете вместе со сном что-то для вас неразгаданное? Вы усмехаетесь нелепости вашего сна и чувствуете в то же время, что в сплетении этих нелепостей заключается какая-то мысль, но мысль уже действительная, нечто принадлежащее к вашей настоящей жизни, нечто существующее и всегда существовавшее в вашем сердце…[325]

Открыв тетрадь, где он записывал идеи для нового романа, он написал:

«Мое первое личное оскорбление: лошадь, фельдъегерь»[326].

Оказавшись без дохода, когда он начал «Преступление и наказание», Федор хотел взять заем у «Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым», но возникли неприятные осложнения в связи с тем, что он также был членом исполнительного комитета и потому фактически выписывал займы самому себе. Недавно, во время встречи, кто-то подал официальную жалобу, и, столкнувшись с таким нападением на свою персону, Федор поступил достойно и 9 мая 1865 подал в отставку.

Меньше месяца спустя он попросил у «Общества» заем, чтобы выплатить один из своих долгов. Десять тысяч рублей, что он получил от тети, – фактически свое наследство, – он вложил в журнал до того, как вынужден был его закрыть, и теперь его преследовали через суд два кредитора, поставщик бумаги Деми и типограф Гаврилов. Оба угрожали ему долговой тюрьмой и даже натравили на него полицейского (хотя эта встреча закончилась на дружеской ноте, и Федор даже задал ему ряд вопросов о сыскных процедурах для своего нового романа). Какие бы деньги он ни раздобыл, они пойдут на выплаты кредиторам, не оставив ему ни гроша на жизнь. Но у Федора оставалось не много альтернатив, и он согласился на худшую издательскую сделку всех времен.

Примерно годом ранее с ним связался издатель, Федор Тимофеевич Стелловский, довольно плохой человек и ровно ничего не понимающий издатель[327]. Стелловский преследовал нуждающихся писателей, как выносливый охотник раненого зверя. В 1861 году, к примеру, он завладел правами на издание полного собрания сочинений композитора Глинки всего за 25 рублей – сумму, маленькую до слез.

Изначально Стелловский предложил фиксированную плату в 2000 рублей за собрание существующих работ Достоевского, от чего Федор отказался. Но теперь он был в отчаянии. Теперь, когда он приполз к Стелловскому с мольбой, тот сделал новое предложение – за 3000 рублей он получит права на собрание всех существующих работ Достоевского, а Федор пообещает к 1 ноября 1866-го, за год, написать полноценный роман. Если он пропустит крайний срок, Стелловский получит право на печать всех его будущих работ на следующие девять лет без каких-либо дополнительных выплат. Условие было таким смешным, что Федору и в голову не пришло, будто его можно принудительно привести в жизнь.

Он разделил 3000 рублей между кредиторами, оставив себе 175 рублей на покупку билета из города, чтобы можно было писать в покое. Он решил отправиться в Висбаден, где система помогла ему выиграть, в надежде, что, раздобыв у рулетки тысячу рублей, он протянет три месяца. Я задолжал, как дурак, и хочу выиграть, только чтоб отдать[328]. Через пять дней после приезда он потерял все. Выиграть можно, потому что я играл без расчета, на ура, как дурак, а теперь за каждый рубль дрожать буду…[329] Он заложил часы, принес деньги к игральному столу и потерял их. (Возможно, его следующий герой должен убить ростовщика. В холодном расчете нигилистов это будет считаться за чистый выигрыш – они ведь только и жили, что за чужой счет.)

Он написал Тургеневу, умоляя одолжить 100 талеров и обещая вскорости их вернуть, и несколько дней спустя тот выслал ему 50[330]. Неделей позже у Федора кончились деньги на оплату гостиницы, а в ресторане ему сообщили, что был получен приказ – не подавать ему ужин, пока он не заплатит. Он вызвал управляющего, который объяснил, что он не «заслужил» ужина. Федор умудрился убедить его подавать ему чай, но напряжение следующие пару дней только росло. Прислуга перестала чистить его одежду и даже отвечать на его вызовы. В отчаянии Федор написал знакомому – Александру Герцену – с просьбой о деньгах, но не получил ответа. Оставшись без денег даже на почту, он послал за счет получателя умоляющее письмо Полине, но у нее не было средств дать ему в долг. Она находилась в Париже, и он изначально думал навестить ее, но теперь отсутствием денег фактически заточил себя. Продолжаю не обедать и живу утренним и вечерним чаем вот уже третий день – и странно: мне вовсе не так хочется есть. Скверно то, что меня притесняют и иногда отказывают в свечке по вечерам, в случае, если остался от вчерашнего дня хоть крошечный огарочек. Я, впрочем, каждый день в три часа ухожу из отеля и прихожу в шесть часов, чтоб не подать виду, что я совсем не обедаю[331].

Он пытался писать сквозь голод, работая над «Преступлением и наказанием». Ужасно похудел, по ночам его лихорадило, била дрожь. Наконец пришел ответ от Герцена. Тот писал, что не может выслать запрошенные 400 гульденов, но в состоянии наскрести 150 – хотя показательно не приложил к письму сами деньги, и даже в отчаянии Федор не мог превозмочь стыд и написать ему снова; он написал старому другу Врангелю, которого не видел годы, и Каткову с просьбой об авансе на новый роман. Катков был самолюбивым, тщеславным и мстительным человеком[332], и его совсем не любили в либеральных кругах, но числом подписчиков «Русский вестник» уступал только «Современнику»; как следствие, они неплохо платили.

Недели голода и невзгод кончились, когда, после второго письма, с ним связался Врангель. Он прислал немного денег и пригласил по пути домой навестить его семью в Копенгагене. Федора уже тошнило от Висбадена, но прежде он отправился в Псков, забрать у золовки Пашу. Его друг из Семипалатинска теперь был другим человеком – уже не юноша, он обзавелся женой и детьми. Такой и должна была быть жизнь сорокалетнего, хотя теперь она казалась дальше, чем когда-либо, от Федора, ехавшего обратно в Санкт-Петербург на пароходе без денег и с ленивым, необразованным пасынком, которому, казалось, суждено было прожечь жизнь. Дома его встретила замерзшая Нева и три эпилептических припадка в первую же неделю. Врач наказал ему не работать так усердно, но его захватила и не отпускала идея.

Всю зиму Федор работал над романом. Он ни с кем не встречался, кроме Полины, которая теперь вернулась в Петербург, но они только ругались. После смерти Марии он предлагал ей брак, но получил отказ и горько заметил, что если она и выйдет замуж, то супруг ее возненавидит в три дня. К концу ноября он уже написал большую часть романа, но затем ему пришел в голову план получше, и он сжег свои записи и начал заново. Катков согласился выплатить ему неплохой аванс, чтобы роман в течение года, начиная с января 1866-го, выходил в «Русском вестнике». Его подписчики были либо самые удачливые, либо самые проницательные в истории литературных журналов, потому что регулярно читали два из величайших шедевров мировой литературы за авторством Толстого и Достоевского. Оба противопоставляли наполеоновскую гордыню и жестокость христианскому искуплению. Предметом Толстого в «Войне и мире» было общество[333], «Преступление и наказание» же Достоевского изображало войну за единственную душу. Можно утверждать, что книга Федора лучше отображала дух времени: 12 января, в том же месяце, когда началось печатание романа, появилась новость о студенте по имени Данилов, убившем процентщика, чтобы ограбить его квартиру.

Федор хотел по возможности писать по сто страниц в месяц, но по неделям отнимала болезнь. На пятнадцать дней в феврале его геморрой так разыгрался, что он не мог ни сидеть, ни стоять, только неподвижно лежать на диване. Что еще хуже, если бы он оказался в тюрьме за долги, он не смог бы закончить очередной выпуск и потерял бы читателя. В довершение всего 4 апреля 1866-го кто-то совершил покушение на царя, выстрелив в него, когда тот выгуливал своего пса, Милорда, в Летнем саду. Несостоявшийся убийца оказался бедным студентом, Дмитрием Каракозовым, которого исключили из университета за неуплату. Как будто герой Федора спрыгнул со страниц книги и разгуливал по улицам. Едва он услышал об этом, тут же бросился к своему другу Майкову – ворвался к нему, дрожащий и бледный, выкрикивая новости. Именно такую ситуацию и должен был предотвратить его роман. Он прекрасно знал, что находится под наблюдением, и теперь можно было ожидать усиления цензуры. А как бороться с нигилизмом без свободы слова? Если б дать даже им, нигилистам, свободу слова, то даже и тогда могло быть выгоднее: они бы насмешили тогда всю Россию положительными разъяснениями своего учения. А теперь придают им вид сфинксов, загадок, мудрости, таинственности, а это прельщает неопытных[334].

После покушения была назначена следственная комиссия, и литературные фигуры стали пропадать в ночи. «Современник», сделавший так много, чтобы вдохновить радикальную мысль, издававший добрую половину петербуржских революционеров, был закрыт навсегда. Со своим новым романом Федор оказался на стороне реакционера Каткова, что обеспечивало ему относительную безопасность, хотя пока он опубликовал только «преступление», а не «наказание». Власти отказали ему в разрешении выехать за рубеж этим летом, чтобы продолжить писать, как он планировал. Это было, наверное, к лучшему, потому что в России казино не было.

Правда, грустный, гадкий и зловонный Петербург, летом, идет к моему настроению и мог бы даже мне дать несколько ложного вдохновения для романа; но уж слишком тяжело[335].

В конце концов, выпросив у Каткова 1000 рублей, чтобы оплатить два кредиторских иска, фактически обирая Петра, чтобы заплатить Павлу, он отправился писать в покое в Люблино недалеко от Москвы, где остановились его родственники Ивановы. В главном доме было шумно от дюжины молодых людей, за полночь возвращавшихся с вечеринок или встававших спозаранку на рыбалку, так что он снял неподалеку свою дачу. Ивановы послали слугу следить за ним на случай припадков, но Федор ненароком испугал его до полусмерти, всю ночь вышагивая по комнате и вслух размышляя об убийстве. Он пил водку – традиционное средство от холеры, охватившей Санкт-Петербург. За роман Стелловскому я еще и не принимался, но примусь. Составил план – весьма удовлетворительного романчика, так что будут даже признаки характеров[336]. Он собирался переработать идею рассказа об игроке, хоть это и вынуждало его до безобразия растянуть сюжет.

В целом он чудесно отдохнул. Федору нравилось быть окруженным детьми – это возрождало его собственное озорство. Однажды, когда они обедали за длинным столом, который вмещал все семейство, Федор, сидевший на одном его конце, обвинил свою маленькую визави в том, что та пинала его под скатертью. Он старался сохранять серьезное выражение лица, когда она возмущенно отвечала, что ее нога для этого должна была быть несколько метров длиной. Достоевский присоединялся ко всем играм, хотя порой бросал их на середине, чтобы записать очередную идею. Он безжалостно подшучивал над молодежью, а они, в свою очередь, смеялись над его клочковатой бородой, о которой он на самом деле страшно переживал, хоть и старался этого не показывать[337]. В компании была довольно привлекательная двадцатилетняя девушка, которой он одним воскресным утром, когда все были в церкви, спонтанно сделал предложение. Она, однако, отвергла его при помощи строфы из Пушкина и рассмеялась. Он сделал предложение и невестке своей сестры Веры, Елене Павловне Ивановой, чей муж лежал на смертном одре. Та тоже отказала, сославшись на обстоятельства.

Федор вернулся в Санкт-Петербург к новостям о том, что печатавшееся по частям «Преступление и наказание» держит весь город в напряжении. И смели они про тебя думать, что ты помешался. Ах, низкие червяки, да где им понимать, что такое ум![338] Но вскоре ему пришлось приостановить роман, потому что подходил крайний срок, установленный Стелловским, а он, увлекшись событиями другого повествования, даже не начинал писать. Решив разобраться с проблемой как благородный человек, Федор отправился на встречу с издателем и спросил, может ли он разорвать контракт, выплатив неустойку. Стелловский отказал. Достоевский попросил трехмесячную отсрочку – Стелловский вновь отверг предложение. Ему даже хватило наглости без экивоков заявить, что он рассчитывает на неспособность Федора поспеть к сроку. А сверх этого Федор узнал, что именно Стелловский выкупил его долги у Деми и Гаврилова и подал иск, который и вынудил его согласиться на ужасный договор. Стелловский фактически выплатил самому себе 3000 рублей, теперь же он перешел к финальной фазе игры и объявил мат. Любой разумный человек признал бы поражение.

Я хочу сделать небывалую и эксцентрическую вещь: написать в 4 месяца 30 печатных листов, в двух разных романах[339]. Не гожусь я в разряд солидно живущих людей. Я убежден, что ни единый из литераторов наших, бывших и живущих, не писал под такими условиями, под которыми я постоянно пишу, Тургенев умер бы от одной мысли[340].

Глава 8

Игрок

1866–1867

Стелловский беспокоит меня до мучения, даже вижу во сне[341]. Сентябрь подходил к концу, а Федор так и не начал работу над новым романом. Это означало, что на написание его остался только месяц – иначе все его прошлые и будущие работы будут потеряны.

Первого октября, в праздник Покрова Богородицы, Федор написал своему другу Милюкову с просьбой навестить его после 9 вечера, когда можно будет прокрасться к нему без опасения нарваться на кредиторов. Милюков нашел Федора в отчаянии расхаживающим по комнате.

– Что вы такой мрачный? – спросил Милюков[342].

– Будешь мрачен, когда совсем пропадаешь! – отвечал Достоевский, не переставая шагать взад и вперед.

– Как! Что такое?

– Да знаете вы мой контракт с Стелловским?

– О контракте вы мне говорили, но подробностей не знаю.

– Так вот посмотрите, – и он достал из ящика стола договор и передал его Милюкову, который принялся читать, пока Федор продолжал свои лихорадочные перемещения по комнате.

– Много у вас написано нового романа? – спросил Милюков.

Достоевский остановился, резко развел руками:

– Ни одной строки!

Милюков был видимо потрясен.

– Понимаете теперь, отчего я пропадаю? – сказал Достоевский желчно.

– Но как же быть? Ведь надобно что-нибудь делать!

– А что же делать, когда остается один месяц до срока. Летом для «Русского вестника» писал, да написанное должен был переделывать, а теперь уж поздно: в четыре недели десяти больших листов не одолеешь.

Оба замолчали. Милюков присел к столу, а Федор заходил опять по комнате.

– Послушайте, – заговорил наконец Милюков после долгого молчания, – нельзя же вам себя навсегда закабалить; надобно найти какой-нибудь выход из этого положения.

– Какой тут выход! Я никакого не вижу.

– Знаете что, – продолжал друг, – вы, кажется, писали мне из Москвы, что у вас есть уже готовый план романа?

– Ну, есть, да ведь я вам говорю, что до сих пор не написано ни строчки.

– А не хотите ли вот что сделать: соберемте теперь же нескольких наших приятелей, вы расскажете нам сюжет романа, мы наметим его отделы, разделим по главам и напишем общими силами. Я уверен, что никто не откажется. Потом вы просмотрите и сгладите неровности или какие при этом выйдут противоречия. В сотрудничестве можно будет успеть к сроку: вы отдадите роман Стелловскому и вырветесь из неволи. Если же вам своего сюжета жаль на такую жертву, придумаем что-нибудь новое.

– Нет, – отвечал он решительно, – я никогда не подпишу своего имени под чужой работой.

– Ну так возьмите стенографа и сами продиктуйте весь роман: я думаю, в месяц успеете кончить.

Достоевский задумался, прошелся опять по комнате и сказал:

– Это другое дело… Я никогда еще не диктовал своих сочинений, но попробовать можно… Да, другого средства нет, не удастся – так пропал… Спасибо вам: необходимо это сделать, хоть и не знаю, сумею ли… Но где стенографа взять? Есть у вас знакомый?

– Нет, но найти не трудно.

– Найдите, найдите, только скорее.

– Завтра же похлопочу.

Так и вышло, что 4 октября 1866 года в 11.28 утра (Федор наказал «не ранее и не позднее» 11.30) двадцатилетняя стенографистка Анна Григорьевна Сниткина позвонила в дверь квартиры 13 дома Алонкина в Столярном переулке. Когда горничная открыла дверь и пригласила ее в комнату, оказавшуюся столовой, Федор бродил по квартире с взлохмаченными волосами, с распахнутой грудью и в домашних туфлях. Встретившись глазами с выпускницей стенографических курсов Ольхина, стоявшей в дверях в башлыке, с карандашами и портфельчиком в руках, он вскрикнул от стыда и скрылся за дверью.

Федор застегнул рубашку, накинул старый синий пиджак, расчесал волосы и попросил принести в кабинет крепкий черный чай. (Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда пить[343].) Было крайне странно находиться в кабинете наедине с молодой женщиной. Она сидела на потрепанной коричневой софе и изучала пару больших китайских ваз, которые он привез из Сибири. Он предложил ей сигарету; она отказалась. Он уверил ее, что нет нужды соблюдать условности. Она ответила, что не курит. Он посмотрел в ее чистые серые глаза, полные ожидания. Она посмотрела в его левый карий и правый черный глаза. Правый он повредил во время одного из эпилептических припадков, и врачи назначили ему атропин, экстракт смертоносной белладонны, который расширял зрачок настолько, что радужка полностью исчезала. Федор сразу объяснил про эпилепсию, добавив, что недавно перенес очередной припадок. Он не был уверен, что идея со стенографисткой действительно сработает. Он всегда работал в одиночестве, поздно вечером, царапая строчку за строчкой.

– Хорошо, попробуем, – сказала она, – но если вам при моей помощи работать будет неудобно, то прямо скажите мне об этом. Будьте уверены, что я не буду в претензии, если работа не состоится[344].

– Как вас зовут? – спросил он.

– Анна.

Он забыл ее имя, едва услышав. Не зная толком, как начать, взял в руки выпуск «Русского вестника» и надиктовал абзац, чтобы проверить ее скорость. Когда она старательно переводила скоропись в обыкновенное письмо, ужаснулся, что медленно (– Да ведь переписывать продиктованное я буду дома, а не здесь, – успокоила его она.) Потом заметил, что она пропустила ударение и точку. Долгое время ходил по комнате, принимая решение, пока она сидела замершим кроликом. Наконец заявил, что диктовать сейчас решительно не в состоянии, и попросил ее вернуться в 8 вечера.

Когда она вернулась тем же вечером, усадил ее за собственный стол, что ей, казалось, пришлось по нраву, и снова спросил, как ее зовут. Она рассказала ему о своей семье: ее отец был чиновником и умер той весной, она жила с матерью, сестра была замужем за цензором, брат учился в сельскохозяйственном училище. Анна сама начала изучать естествознание, но ее склянки и реторты все время взрывались, когда она отвлекалась на книги, и она решила добиться независимости через стенографию.

– Вы должны быть весьма талантливы, учитывая, что вас одну порекомендовали из всего класса, – сказал он[345].

– Это вопрос не способностей, – ответила она.

Когда в апреле умирал отец, она пообещала ему не сдаваться. На курсы стенографии поначалу записалось более ста пятидесяти желающих, полагавших, что стенографии научиться легко. Осознав, что так просто этому ремеслу не обучиться, три четверти студентов покинули курсы. Анна же брала дополнительные задания, стремясь выполнить обещание. Она была серьезной, строгих правил молодой женщиной. Ему это понравилось. Она так отличалась от Полины с ее своенравностью и тщеславием – а что же мы ищем в новом спутнике, как не антитезу предыдущему? Дело для меня не столько в красоте лица, сколько в этом-с, в невинности[346].

И все же необходимо было приступать к работе. Он вновь предложил ей сигарету, забыв, что она не курит; она опять так же вежливо отказалась. Он взял бумажный пакет с двумя грушами и подал ей одну; она взяла ее. Не зная сам почему, он заговорил о деле Петрашевского, рассказал об инсценировке казни. Она казалась сильно взволнованной рассказом; заметив, что его слушательницу бьет озноб, Достоевский заверил, что вот-вот начнет диктовать. Он прошел к двери, к камину, дважды постучал по нему костяшками пальцев, затем снова к двери, к камину – все это с зажженной сигаретой в руке[347]. И начал диктовать историю, над которой размышлял, бессознательно назвав город, в котором происходило действие, «Рулетенбургом». Когда Анна перечитывала скоропись вслух, сам удивился этому названию, но решил оставить так. К тому времени, когда они закончили, было уже поздно, и Столярный переулок наполнился пьяными, но Анна вежливо настояла на том, что не нуждается в сопровождении горничной, поскольку живет у родственников неподалеку[348].

Следующим утром в назначенное время Анна не появилась, и Федор начал волноваться, что напугал ее и она сбежала, забрав с собой первую главу романа. Но она явилась получасом спустя, объяснив, что только что закончила перевод вчерашней скорописи в беловое письмо. Они прошли в кабинет, им принесли чай, и он диктовал час, прежде чем заявил об усталости и переключился на праздный разговор. Вновь попросил напомнить ее имя; она сделала это. Снова бездумно предложил ей сигарету. Немного – по ее инициативе – поговорили о русских писателях.

Некрасова Федор считал другом своей юности и высоко ставил его поэтический дар. Майкова любил не только как талантливого поэта, но и как умнейшего и прекраснейшего из людей. О Тургеневе отзывался как о первостепенном таланте. Жалел лишь, что он, живя долго за границей, стал меньше понимать Россию и русских людей. Еще немного поработали, но Федор не смог поймать ритм, и ближе к вечеру они сдались.

Провожая ее, Федор не смог удержаться от комментария:

– Скажите, а зачем вы такой большой шиньон носите? Очень вам смешно с таким шиньоном[349].

– У меня не большой шиньон – это мои волосы, – сухо ответила она.

Это было не самое благоприятное начало – ни для их отношений, ни для романа. Настал уже пятый день месяца, а у него на руках было всего несколько страниц. Но они начали выстраивать определенный ритм: она приходила в середине дня и оставалась до четырех пополудни; по вечерам он делал наброски, готовясь к следующему дню, и его диктовка становилась все более гладкой. Стопка бумаг росла, и каждый день Федор радостно спрашивал: «Сколько страниц мы вчера написали?»[350] Их почти не прерывали, только Паша время от времени заявлялся якобы из интереса к изучению стенографии – вероятно, из того же интереса, который возникал и угасал у него ко всем другим его занятиям, – да Майков в один прекрасный день заглянул в открытую входную дверь и казался весьма довольным, обнаружив Федора и Анну за работой в кабинете.

Каждый день, сделав перерыв в диктовке, они разговаривали о своей жизни. Он рассказал об ухаживании за Анной Корвин-Круковской, о Полине – даже показал ее портрет.

– Она удивительная красавица, – заметила Анна[351].

– Она сильно изменилась за последние шесть лет, – ответил он.

Анна задавала вопросы, и он рассказывал ей обо всем – о тюрьме, о смерти жены, о долгах (этой темы нельзя было избежать, поскольку китайские вазы исчезли – были заложены в ломбард, – а ели они деревянными ложками). Хоть он и пытался скрывать тревогу, снедавшую его, все же иногда срывался на горничную. Но Анна слушала его внимательно, сочувственно. Он принялся звать ее «своей голубкой».

– Зачем вы вспоминаете только об одних несчастиях? – спросила она его. – Расскажите лучше, как вы были счастливы?[352]

– Счастлив? Да счастья у меня еще не было, по крайней мере, такого счастья, о котором я постоянно мечтал, – ответил он. – Я его жду.

Однажды, находясь в каком-то особенно тревожном настроении, он поведал, что представляет себя стоящим на рубеже, с которого открываются три пути: или поехать на Восток, в Константинополь и Иерусалим, и, может быть, там навсегда остаться; или поехать за границу на рулетку и погрузиться всею душою в так захватывающую его всегда игру; или, наконец, жениться во второй раз и искать счастья и радости в семье. Решение этих вопросов, которые должны были коренным образом изменить его столь неудачно сложившуюся жизнь, очень заботило Федора Михайловича, и он, видя дружеское расположение Анны, спросил ее, что бы она ему посоветовала. Анна ответила, что лучше всего было бы жениться.

– Так вы думаете, что я могу еще жениться? Что за меня кто-нибудь согласится пойти? Какую же жену мне выбрать – умную или добрую?

– Конечно, умную.

– Ну нет, если уж выбирать, то возьму добрую, чтоб меня жалела и любила.

По поводу своей предполагаемой женитьбы Федор спросил ее, почему она не выходит замуж. Анна ответила, что к ней сватаются двое, что оба прекрасные люди, достойные всяческого уважения, но любви к ним она не чувствует – а хотелось бы выйти замуж по любви.

– Непременно по любви, – горячо поддержал ее Достоевский, – для счастливого брака одного уважения недостаточно!

Книга обретала форму. Герой Федора иногда выигрывал, но чаще терял все деньги, что попадали ему в руки, все это время преследуя кокетку по имени Полина, которая только морочила ему голову. Это была не самая оригинальная его история, но Стелловский и не заслуживал лучшего. Федор и Анна добродушно спорили о персонажах, мирно беседуя в перерывах между диктовкой. Начало казаться, что они успеют к сроку. Но только Федор начал понимать, как нравится ему компания Анны, месяц закончился.

Анна прибыла сдать последние страницы на проверку 30 октября, в день рождения Федора. Обычно она носила черное, но в этот день надела шелковое лиловое платье, и Федор залился краской, неловко передавая ей 50 рублей. Он сказал, что лиловый ей к лицу, что она выглядит высокой и грациозной, и несколько раз пожал ей руку, благодаря за работу. Но затем заглянула вдова Михаила Эмилия, пришел поздравить Майков, и момент был упущен. Федор спросил, когда сможет в следующий раз увидеть Анну (и шутя предложил ей сбежать вместе в Европу), и чуть ли не напросился навестить ее в кругу семьи. Анна назначила визит на вечер четверга, третьего ноября.

– Только в четверг? Как это долго! Мне будет без вас так скучно![353]

Он внес последние исправления всего за несколько часов до крайнего срока и отнес рукопись в дом Стелловского неподалеку, только чтобы обнаружить, что того нет. Помчался в издательство, но управляющий отказался принимать рукопись, якобы потому, что у него не было на то разрешения. К тому времени уже наступил вечер, и ни одна нотариальная контора не была открыта. Не позволяя себя одурачить, Федор бросился к ближайшему полицейскому участку и, дождавшись, когда вернется в 10 вечера начальник, отдал ему под расписку для вручения издателю свой новый роман «Игрок» с двумя часами в запасе.

С помощью Анны он совершил почти невозможное. Теперь оставалось только закончить «Преступление и наказание».

Когда сердцу девушки станет жаль, то, уж разумеется, это для нее всего опаснее. Тут уж непременно захочется и «спасти», и образумить, и воскресить, и призвать к более благородным целям, и возродить к новой жизни и деятельности, – ну, известно, что можно намечтать в этом роде. Я тотчас же смекнул, что птичка сама летит в сетку, и, в свою очередь, приготовился[354].

8 ноября было днем светлым и морозным, но Федор не мог радоваться погоде. Анна опаздывала на полчаса, и к ее прибытию он был уже на взводе. Свое волнение объяснил необычным сном, который тут же и рассказал ей. Поговорили о снах; чтобы успокоить взволнованного Достоевского, Анна спросила, чем он был занят последние дни.

– Новый роман придумывал, – ответил он.

– Что вы говорите? Интересный роман?

– Для меня очень интересен; только вот с концом романа сладить не могу. Тут замешалась психология молодой девушки. Будь я в Москве, я бы спросил мою племянницу, Сонечку, ну а теперь за помощью обращусь к вам.

– Кто же герой вашего романа?

– Художник, человек уже не молодой, ну, одним словом, моих лет.

– Расскажите, расскажите, пожалуйста, – просила Анна, очень заинтересовавшаяся новым романом.

На обрисовку своего героя Федор не пожалел темных красок. В новом романе было тоже суровое детство, ранняя потеря любимого отца, какие-то роковые обстоятельства (тяжкая болезнь), которые оторвали художника на десяток лет от жизни и любимого искусства. Тут было и возвращение к жизни (выздоровление художника), встреча с женщиною, которую он полюбил: муки, доставленные ему этой любовью, смерть жены и близких людей (любимой сестры), бедность, долги… По его словам, герой был преждевременно состарившийся человек, больной неизлечимой болезнью (паралич руки), хмурый, подозрительный; правда, с нежным сердцем, но не умеющий высказывать свои чувства; художник, может быть, и талантливый, но неудачник, не успевший ни разу в жизни воплотить свои идеи в тех формах, о которых мечтал, и этим всегда мучающийся.

– Но зачем же вы, – спросила Анна, – так обидели своего героя?

– Я вижу, он вам не симпатичен?

– Напротив, очень симпатичен. У него прекрасное сердце. Подумайте, сколько несчастий выпало на его долю и как безропотно он их перенес! Ведь другой, испытавший столько горя в жизни, наверно, ожесточился бы, а ваш герой все еще любит людей и идет к ним на помощь. Нет, вы решительно к нему несправедливы.

– Да, я согласен, у него действительно доброе, любящее сердце, – согласился Федор. – И как рад я, что вы его поняли! И вот в этот решительный период своей жизни художник встречает на своем пути молодую девушку ваших лет или на год-два старше. Назовем ее Аней…

– А хороша собой ваша героиня? – спросила она.

– Не красавица, конечно, но очень недурна. – Сердце Анны дрогнуло: ей подумалось, что Федор иносказательно говорит ей о своей любви к Анне Корвин-Круковской. – Я люблю ее лицо, – добавил Федор. Возможно, чувствуя, что терпение ее подходит к концу, Федор быстро описал конфликт: чем больше герой видел Анну, тем сильней было его убеждение, что с ней он сможет наконец найти счастье. И все же что мог старый больной мужчина, отягощенный долгами, дать ей, молодой, здоровой, радостной девушке? Не будет ли это чудовищной жертвой для нее, не пожалеет ли она после? Не будет ли психологической неверностью со стороны писателя, если она полюбит главного героя?

Анна заговорила с уверенностью:

– Если ваша Аня не пустая кокетка, а обладает хорошим, отзывчивым сердцем, почему бы ей не полюбить вашего художника? Что в том, что он болен и беден? Неужели же любить можно лишь за внешность да за богатство? И в чем тут жертва с ее стороны? Если она его любит, то и сама будет счастлива, и раскаиваться ей никогда не придется!

– И вы серьезно верите, что она могла бы полюбить его искренно и на всю жизнь? – спросил он.

Он помолчал, как бы колеблясь.

Нет ничего в мире труднее прямодушия[355].

– Поставьте себя на минуту на ее место, – сказал он дрожащим голосом. – Представьте, что этот художник – я, что я признался вам в любви и просил быть моей женой. Скажите, что вы бы мне ответили?

Анна посмотрела на него.

– Я бы вам ответила, что вас люблю и буду любить всю жизнь!

Федор постарался не распространяться о помолвке, так как новости вряд ли обрадовали бы растущее число его иждивенцев, к которым относился не только двадцатиоднолетний Паша, не выказывающий никаких намерений обзавестись работой, но также вдова Михаила Эмилия, четверо их детей, его же любовница с сыном, недавно возникшие из ниоткуда, а также младший немощный брат, спившийся Николай. Но хотя он знал, что родственники его брак не одобрят, это было лучшее, что когда-либо случалось с ним, и он должен был рассказать о своем счастье кому-то. И тогда он нашел традиционного наперсника в лице извозчика, который рассказал горничной, которая рассказала всем своим знакомым… Просьбы дать денег посыпались валом.

Анна согласилась помочь ему завершить «Преступление и наказание», и после помолвки Федор посетил дом Сниткиных на окраине города, недалеко от Смольного монастыря. Федор нашел общий язык с матерью Анны, и помолвка должна была продлиться разве что до весны, когда он надеялся получить у Каткова аванс за новую книгу. В то время у него не было даже зимнего пальто – Паша и Эмилия вынудили заложить его. Когда ноябрь приблизился к концу, он, стиснув зубы, надел свое тонкое осеннее пальто, чтобы предпринять четырехверстовое путешествие к дому Анны.

Добрался до дома Сниткиных совсем закоченевшим. Обычно избегавший спиртного, один за другим опустошил три или четыре бокала шерри и попросил чая.

– Почему же ты не в шубе? – встревоженно спросила Анна[356].

– Мне сказали, что сегодня оттепель.

– Я сейчас пошлю Семена отвезти пальто и привезти шубу.

– Не надо! Пожалуйста, не надо! – в отчаянии вскричал Федор.

– Как не надо, дорогой мой? – спросила она. – Ведь ты простудишься на обратном пути: к ночи будет еще холоднее.

– Да шубы у меня нет, – наконец сознался он.

– Как нет? Неужели украли?

– Нет, не украли, но пришлось отнести в заклад.

Узнав, что случилось, Анна впала в бешенство и истерично разрыдалась. Она кричала, что родственники его бессердечны, что у Федора обязанности по отношению к ней, что она не переживет его смерти. Федор заключил ее в объятья, целовал руки и умолял успокоиться.

– Я так привык к этим закладам, что и на этот раз не придал никакого значения. Знай я, что ты примешь это трагически, то ни за что не позволил бы Паше отвезти шубу в заклад, – уверял невесту сконфуженный Достоевский.

Федор старался быть честным в отношении своих долгов и иждивенцев. Мать Анны выказала ему неоправданный кредит доверия и предложила принять во владение имущество Анны в качестве ее опекуна. В конце концов, ее дочь владела домом и всей его обстановкой. Федор был слишком благороден, чтобы согласиться, но контраст с его помолвкой с Марией был поразителен.

Свадьбу назначили на воскресенье 12 февраля в Измайловском соборе. Тем временем Федор отправился в Москву повидаться с родственниками и получить аванс от Каткова. Он вернулся с 1000 рублей, из которых 500 тут же отдал Анне на свадьбу, пока родственники и кредиторы не заявили о своих правах. Он выслал приглашения ближайшим друзьям, не в последнюю очередь Милюкову, который привел все это дело в движение. Пригласил и Страхова, которого не видел больше года. После запрещения «Времени» их дружба дала трещину, но Федор попросил Страхова быть его свидетелем в надежде, что добрые отношения восстановятся. В Москве у Федора заболел зуб, распухла щека, и свадьбу пришлось на несколько дней отложить. Но ничто не могло испортить его настроение. И в зубной боли есть наслаждение. В стонах выражается наслаждение страдающего; не ощущал бы он в них наслаждения – он бы и стонать не стал. В этих стонах выражается, во-первых, вся для нашего сознания унизительная бесцельность вашей боли; выражается сознание, что врага у вас не находится, а что боль есть; сознание, что вы, со всевозможными Вагенгеймами, вполне в рабстве у ваших зубов[357].

Когда наконец наступил день свадьбы, все прошло идеально. В 7 вечера среды 15 февраля 1867 года Анна прошла к алтарю в белом платье из муарового шелка, окутанная ореолом свечей и голосами хора. Федор Михайлович и Анна Григорьева Достоевские были обвенчаны. Страхов выступил свидетелем в присутствии Майкова, Милюкова и других. В ту ночь они подняли бокалы шампанского за семью и друзей. Федор не мог оторвать от нее глаз. Разница в летах ужасная, но я всё более и более убеждаюсь, что она будет счастлива. Сердце у ней есть, и любить она умеет[358].

Но вскоре молодоженам пришлось вернуться к реальности. У Федора не было припадка в первую брачную ночь, как с Марией, но он так же не был до конца честен с Анной о серьезности своего заболевания. Две недели спустя, будучи в гостях у сестры Анны на Масленицу, Федор вдруг замолк посреди рассказа. Он побледнел и попытался встать, но начал заваливаться на Анну, а затем закричал от боли и упал. Анна поймала его за плечи и затащила обратно на диван, но он соскользнул с него, и ей не хватило сил поднять его, поэтому она оттолкнула столик и уложила Федора на пол, устроив его голову на своих коленях, пока ее сестра рыдала, застыв от ужаса. Постепенно конвульсии ослабли, и Федор начал приходить в себя. Он не понимал, где находится, речь была спутанной. Его уложили на диван, и через час приступ повторился. Он был таким сильным, что еще два часа после пробуждения Федор кричал от боли.

Он погасил 12 000 рублей долга брата, но это только спровоцировало тех кредиторов, кто еще не получил выплат, – особенно Латкина и Печаткина, чьи рифмующиеся фамилии наводят на мысль о парочке опасных бандитов. Кроме того, Федор теперь будто содержал всех, кто делил с ним фамилию. Родственники почти преуспели в том, чтобы забрать его последнюю рубашку, и Анна решила приложить все усилия, чтобы их совместная жизнь не была разрушена щедростью Федора. Она заложила всю свою мебель, включая пианино, чтобы оплатить поездку в Европу. Это путешествие подарило бы им три месяца отдыха от кредиторов и родственников, в течение которых Федор мог бы писать, чтобы погасить остаток своих долгов, а затем началась бы их новая жизнь.

В практическом смысле это было довольно логично, но Федор переживал по поводу отъезда из России, которая была величайшим источником его вдохновения. В Европе он чувствовал бы себя выброшенной на берег рыбой и в глубине души опасался, что его юная жена заскучает и измучается в его компании. Кроме того, она так и не избавился до конца от своей страсти к рулетке. И все же выбор стоял между Европой и долговой тюрьмой. Уезжал я тогда с смертью в душе[359].

По русской традиции перед поездкой принято в тихих раздумьях пару минут «посидеть на чемоданах». Возможно, в этот раз Федор и Анна не стали утруждаться – в конце концов, они не собирались уезжать надолго. Эмилия должна была переехать в квартиру в Столярном переулке, за которую продолжал платить Федор. Перед отъездом он навестил Базунова, продавца книг, который занимался его издательскими делами. Базунов передал ему письмо от Полины. Они не разговаривали больше года. Она писала о происшедшем в ее жизни горе. О том, как дела у Федора, не спрашивала, скорее требовала понимания. У него не было времени ответить до отъезда 14 апреля 1867, когда они с Анной купили билеты на поезд и устроились в купе.

Первой остановкой после Берлина был Дрезден, где Федор написал длинный ответ Полине, милому моему другу[360]. Сперва он пересказал ей события последних полутора лет, поведал о долгах, Стелловском, печати «Преступления и наказания», своей молодой и привлекательной стенографистке и последующей женитьбе. В качестве совета написал Полине, что собственная требовательность и привычка разделять всех на святых в сияющих ризах и подлых пошляков затруднит поиск счастья. Он добавил, что пробудет в Дрездене до 8 мая, на случай если она пожелает ответить. Между ними оставалось мало недосказанного, но иногда стремление продолжить общение превосходит исчерпанность темы.

Вскоре после прибытия Федора начало одолевать беспокойство. Для чего я в Дрездене, именно в Дрездене, а не где-нибудь в другом месте?[361] В других немецких городах были зеленые суконные столы, на которых банкноты и монеты плодились и исчезали. Он видел, как люди теряют за этими столами все. Он сам терял не единожды. Если говорить по справедливости, казино должно было ему денег. Мысленный эксперимент: попробуйте не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться[362].

Федор решил на несколько дней отправиться в холодный сырой Гомбург, поиграть без молодой жены, которая – хоть они этого тогда и не знали – уже ожидала ребенка[363]. Когда по платформе разнесся предупредительный звонок, Федор запрыгнул в поезд. Глядя на нее в окно вагона, приложил одну ладонь к сердцу, а другой показал четыре пальца. Он вернется через четыре дня. На глаза Анны навернулись слезы, и он покачал пальцем – не плачь. Поезд начал отъезжать; Анна бежала следом, рыдая, пока хватало сил.

Федор обещал писать ей каждый день и остался верен слову. В пятницу он написал, что не может перестать думать о ней. В субботу – что всю ночь видел ее во сне, и признался, что доволен своей системой игры в рулетку. В воскресенье покаялся, что нервы взяли верх и он слишком рисковал. В понедельник заложил часы, вернул деньги и выкупил их обратно. Во вторник вновь потерял часы и не мог оплатить отель. Он попросил Анну выслать денег, чтобы купить билет домой.

Неделя тянулась бесконечно, и каждое последующее письмо было болезненней предыдущего. В среду он поставил последние деньги и выиграл 300 гульденов, что так его обрадовало, что он сделал большую ставку и потерял все. В четверг сидел дома с зубной и ушной болью. Анна выслала ему деньги, которые он просил, в тот же день – достаточно, чтобы выпутаться из собственноручно созданного кошмара. Все, что ему нужно было сделать – оплатить отель и сесть на поезд до Дрездена, обратно к молодой, верной, беременной жене[364].

В пятницу он написал ей жалобное, канючащее письмо. «Аня, милая, друг мой, жена моя, прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я все проиграл, что ты мне прислала… вчера же получил и вчера проиграл! Аня, как я буду теперь глядеть на тебя, что скажешь ты про меня теперь! Одно, и только одно ужасает меня: что ты скажешь, что подумаешь обо мне? Один твой суд мне и страшен! Можешь ли, будешь ли ты теперь меня уважать! А что и любовь без уважения!..О, друг мой, не вини меня окончательно! Мне игра ненавистна, не только теперь, но и вчера, третьего дня, я проклинал ее»[365]. Он умолял ее выслать еще денег на обратную дорогу.

В субботнем письме он писал о новой работе, которая будет великолепна, даже лучше «Преступления и наказания», которая захватит читающую публику и продавцов книг. Катков заплатит ему еще больше, и он наконец выберется из долговой ямы. Он размышлял, не сможет ли выслать денег мать Анны. В любом случае они вскоре отправятся в Швейцарию, где Федор примется за письмо[366]. Возможно, он вспомнил старую поговорку: что немцу хорошо – то русскому смерть.

Когда пришли деньги, Федор уехал из Гомбурга, не заработав новых долгов. Анна ждала на станции – как и предыдущие шесть часов. Когда он прибыл, посмотрела на него с неподвижным выражением на лице, будто не веря собственным глазам. А затем бросилась к нему, сияя от счастья. Неужели она не осуждала его за отъезд, за то, что он потерял все деньги?

Дома Федор спросил как можно более беззаботно, не приходило ли ему писем. Анна передала письмо от Полины, которое он вскрыл при ней. Прочитал первую страницу молча – а затем перечитал, густо краснея. Анна решила будто, что письмо от его племянницы, Сони, и спросила, о чем она пишет[367]. Федор горько улыбнулся.

– Оно не от Сони, – ответил он.

Они с Анной продолжили разговор, но Федор не мог собраться с мыслями. Между ним и Полиной действительно все было кончено. Странно было думать о любви подобным образом. Человек, который делает тебя счастливым, сидит напротив с чашкой чая. Она простит тебе все; ты уже видишь это. Она предлагает не только понимание и уважение, которых ты не заслужил, – у нее есть молодость, изящество, красота. Ее живот начинает округляться обещанием: я хочу, чтобы половиной меня был ты. В то же время ты держишь в руках полное оскорблений письмо от женщины, которая не дала тебе ничего, но требовала все, перед которой ты был жалок и ничтожен. Но мы жаждем не только то, что – знаем – нам на пользу; люди для этого слишком сложны.

Глава 9

Идиот

1867

Оставшееся в Дрездене время провели апатично. Просыпались поздно, и не только потому, что были молодоженами, но и потому, что больше не могли следить за временем – часы Федора остались в ломбарде в Гомбурге. Анна заполняла тетрадь непонятными закорючками, отказываясь объяснять, что пишет, сколько бы Федор ни спрашивал. Время от времени он в одиночестве ходил в Café Francais читать газету. Единственные важные новости прибыли 26 мая, когда они узнали, что на жизнь Александра II снова покушались – на сей раз в Париже. К счастью, царя ранили легко, и имя несостоявшегося убийцы было не Полина.

Когда не было дождя, они отправлялись на прогулку и наслаждались медовым месяцем. Один-два раза ходили в тир, где Федор обнаружил себя метким стрелком, сняв девять из десяти мишеней. Посетили зоопарк, где львица беспокойно ходила по клетке, останавливаясь только чтобы удариться головой о стену. Федор гладил верблюдов. Лучше всего был музей, где они рассматривали картины, большая часть которых изображала религиозные сцены в плотском реализме европейской традиции. Оба были потрясены «Сикстинской Мадонной» Рафаэля. Близорукому Федору, чтобы рассмотреть картину, пришлось встать на стул. Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой, вам это не бросилось в глаза?[368] При взгляде на нее у Федора зародилась идея новой художественной работы, мечты всечеловеческого обновления, идея вечной красоты, свет с прорезами тьмы, но и в солнце пятна![369]

Они узнали, что в Петербурге начались формальные процедуры по вопросу долгов Федора Достоевского, что превращало их кратковременный отдых в бесконечный. Испробовали всевозможные блюда, предлагаемые в Дрездене, от языка до мороженого. Всё это время почти не расставались друг с другом. Федор сказал ей, что она – самое щедрое существо на земле, но лишь потому, что еще очень молода; вскоре она разглядит, что вышла замуж за беззубого старого грешника. Анна ответила, что в его словах нет ни крупицы правды, что она будет любить его вечно и останется самой счастливой женщиной на свете. После ужина ходили в сады, под руку бродили меж лип и каштанов, усыпанных розовыми цветами, бегали наперегонки к пристани на Эльбе, слушали концерты[370]. Федор купил новую коричневую шляпу и был невероятно рад, когда Анна отметила, что та ему идет. Каждую ночь он подолгу готовился ко сну, будто собираясь с духом перед путешествием, затем целовал ее и желал спокойной ночи – после чего они продолжали разговаривать, иногда часами. То было самое счастливое время дня для них обоих. Федор попросил Анну рассказать ему историю их любви, а когда она закончила, заявил, что любит ее в десять раз сильнее, чем когда они впервые встретились.

Беременность Анны была уже заметна. Говорят вот, детей иметь тяжело? Кто это говорит? Это счастье небесное![371] Девочку решили назвать Соней, именем героини «Преступления и наказания»[372], а мальчика Мишей, в честь брата. Михаила не было уже три года, но Федор мог поклясться, что во время последнего его припадка тот стоял в дверях.

Они часто ругались и быстро мирились. Анна была столь же гордой и неуверенной в себе, как и Федор, отчего оба проявляли излишнюю чувствительность к мнимым обидам. Время от времени то один в раздражении убегал в парк, то другая отказывалась разговаривать, пока не услышит извинений; но никто из них не мог долго выносить неуверенность, и вскоре они выискивали повод нарушить тишину шуткой. Единственным постоянным источником конфликта был ежедневный поход на почту. Катков так и не выслал денег, Паше хватило наглости попросить денег у матери Анны, а призрак Полины реял над каждым письмом от неизвестного адресанта.

Было очевидно, что Анна знает о последнем письме Полины, которое было по отношению к ней весьма грубым. Однажды во время ссоры Анна заявила, что составляет весьма решительное послание «определенной персоне», которая ее сильно обидела, и Федор потребовал сообщить, кому, пока она молча писала за столом. В другой раз, когда Анна уходила купить конверты, Федор спросил, на какую именно почтовую станцию она направляется. Последовал ответ, что она не собирается перехватывать его письма, если речь об этом. Анна стояла у входной двери; он подскочил к ней с дрожащим подбородком и заявил, что она не имеет права вмешиваться, даже если он и изменяет ей. Она холодно ответила, что его дела ее не волнуют, но будь он с ней более открыт, ей бы не пришлось вести собственную затянувшуюся переписку. Он спросил, кто же посмел досаждать ей; она не сказала. В конце концов на почту отправились вдвоем. Достоевского ждало там одно письмо – от Каткова. Деньги были получены, и они наконец-то могли покинуть Дрезден.

Сначала планировали направиться в Женеву, где Федор принялся бы за свой новый роман, но по пути туда он хотел заехать в Баден-Баден. Соблазнительная мысль меня мучила: выиграю хоть 2000 франков лишних. Хуже всего, что натура моя подлая и слишком страстная: везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил[373]. В Гомбурге настоящая проблема крылась в том, что он приехал без Анны и постоянно отвлекался – возможно, будь они вместе, система снова заработала бы.

В это время года в Баден-Бадене было тихо, так как большинство туристов отправились на Парижскую выставку[374]. Молодожены заселились в роскошный отель Zum Goldenen Ritter в центре города, и Федор отошел поглядеть на столы казино. Я и до сих пор держусь убеждения, что в азартной игре, при полном спокойствии характера, при котором сохранилась бы вся тонкость ума и расчета, невозможно не одолеть грубость слепого случая и не выиграть[375]. К следующему дню он потерял значительную сумму, и они переехали в более скромную квартиру на окраине города с полной энтузиазма и бесполезной горничной. Новое жилье было значительно дешевле благодаря начинающемуся в 4 утра и не прекращающемуся ни на минуту стуку кузнечного молота по наковальне в комнате под ними. Всю ту ночь снилась мне рулетка, игра, золото, расчеты. Я всё что-то рассчитывал, будто бы за игорным столом, какую-то ставку, какой-то шанс, и это давило меня как кошмар всю ночь[376].

Утренняя тошнота Анны продолжилась и на следующий день; она без движения лежала на диване. Федор вышел купить ей мятных леденцов и клюквенного сока, а затем отнес пять из оставшихся у них 45 дукатов к игральному столу. Когда он проиграл их, то вернулся и взял еще десять, оставив их с 30 дукатами. Потеряв и их тоже, вернулся и грустно сел на краешек дивана, где спала Анна. Отбросил кошелек, который не принес ему ничего, кроме неудач. Пришла мне одна адская мысль: «А что, не занять ли в конце концов, после исповеди-то, денег?» Таким образом, я исповедь приготовил, так сказать, как бы какой-нибудь «фенезерф под слезами», с тем чтоб этими же слезами дорогу смягчить. Две мысли вместе сошлись, это очень часто случается[377]. Разбудив Анну, Федор начал рассказывать ей о происшедшем. Анна заверила Федора, что все понимает и что он может взять еще денег. Она дала ему еще пять дукатов. Он вернулся поздно. В какой-то момент он выиграл 400 франков, но задержался дольше, чем планировал, и умолял ее о прощении, говоря, что недостоин ее.

Так продолжилось и на следующий день. Федор взял еще пять дукатов и проиграл их. Анна плакала, хотя и отказывалась отчитывать его. Он попросил еще денег; она не давала; он взмолился – и выклянчил два дуката. Скоро проиграл и их. Оба согласились, что быстрый отъезд в Женеву будет к лучшему. Она отдала ему последние три дуката, оставшись только с 15, и Федор предположил, что ей лучше было бы отказывать ему, а не потакать; ее самоотверженность была мучительна.

В тот день они столкнулись с Иваном Гончаровым, автором романа «Обломов». Тот сказал, что Тургенев накануне видел Федора за игральным столом, но не приблизился, так как знал, что игроки не любят, чтобы их прерывали[378]. Отношения с Тургеневым значительно охладели после обиды, нанесенной Федором из-за «Призраков». В мартовском выпуске «Русского вестника» Каткова Достоевский только что прочитал новый роман Тургенева, «Дым», и возненавидел его. Очень выделанно и придумано. В «Дыме» Тургенева заметно страшное падение художественности. Он не знает России[379]. Как это часто с ним случалось, самым значительным достижением Тургенева после выхода в свет новой книги было объединение радикалов и реакционеров в безоговорочном осуждении. В те беспорядочные времена порицание Тургенева связывало всех русских интеллектуалов, хотя они и жадно ловили каждое его слово. Но в этот раз Федор не собирался вставать на защиту собрата-писателя; наоборот, он считал, что Тургенев слишком долго прожил в Европе и потерял связь с родиной. Старая, исписавшаяся, обозленная баба![380] Но приличия требовали, чтобы Достоевский нанес визит, иначе могло показаться, что он избегал возврата долга в 50 талеров, которые уже два года должен был Тургеневу.

Тургенев теперь жил по соседству с любовью всей своей жизни, Полиной Виардо, и ее мужем Луисом, с которым был в хороших отношениях. Писательством он зарабатывал больше Федора; еще 5000 франков в год ему приносило поместье Спасское, расположенное недалеко от родового гнезда Толстых. Тургенев всегда был более известным, больше зарабатывал, имел больше связей. Во время приступов душевной щедрости Федор признавал, что и проза Тургенева была лучше. Но в полдень 10 июля, когда он навестил Тургенева, их зачастую продуктивное соперничество грозило перерасти в открытую враждебность.

Он был в какой-то домашней куцавеечке на вате, вроде как бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плотно округленным частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На коленях его был развернут до полу шерстяной клетчатый плед, хотя в комнате было тепло[381]. Но я помнил по бывшему уже опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку, и потому сделал на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Он, не показывая виду, что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал мне на кресло против себя[382].

Тургенев тут же принялся высоким голосом жаловаться на критику «Дыма». Возмущение читателей вызвала основная идея: если Россия внезапно исчезнет с лица земли – невелика потеря: мир продолжит существовать, как и прежде. Оказалось, что Россия почему-то не обрадовалась такому посылу, и Английский клуб в Москве даже начал собирать подписи, чтобы исключить его. Но Федор был не тем, кому стоило жаловаться. Непоколебимый патриот, он терпеть не мог либералов, оскорбляющих Россию во имя любви к ней. Нельзя же слушать такие ругательства на Россию от русского изменника, который бы мог быть полезен[383].

Федор взял томик в руки.

– Эту книгу надо сжечь рукой палача, – сказал он[384].

Тургенев с вызывающей скромностью осведомился о причинах и в ответ услышал целую обвинительную речь: автор ненавидит Россию, не верит в ее будущее. Тургенев действительно верил, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности – свинство и глупость. Он упомянул, что пишет большую статью на всех русофилов и славянофилов.

– Для удобства вам бы стоило выписать из Парижа телескоп, – сказал ему Федор[385].

– Для чего? – спросил Тургенев.

– Отсюда далеко. Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно. – Тургенев покраснел от злости, а Федор продолжил с напускной наивностью: – А ведь я не ожидал, что все эти критики на вас и неуспех «Дыма» до такой степени раздражат вас; ей-богу, не стоит того, плюньте на всё.

– Да я вовсе не раздражен, что вы!

Федор сменил тему, и они заговорили о личных делах, но когда в разговоре всплыла тема Германии, Федор закусил удила и начал бранить немцев за мошенничество, плутовство и глупость, выражая сомнение в идее их цивилизационного превосходства над русскими.

Раскрасневшийся Тургенев побледнел.

– Говоря так, вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!

– Хоть я читал «Дым» и говорил с вами теперь целый час, но все-таки я никак не мог ожидать, что вы это скажете, а потому извините, что я вас оскорбил.

Прощание вышло нарочито вежливым. Я дал себе слово более к Тургеневу ни ногой никогда[386]. Согласно правилам вежливости, Тургенев предложил Федору нанести ответный визит, и Федор уточнил, что не сможет принимать гостей до полудня. Тургенев оставил свою карточку на следующий день в десять утра.

Невозможно говорить о великодушии и терпении Анны, не осознав в полной мере ту яму зависимости и отчаяния, которую в тот год выкопал им Федор[387]. Вскоре их 12 дукатов превратились в пять. Федор заложил свое обручальное кольцо. У них осталось две золотые монеты, Федор отыграл 21 и выкупил кольцо. Он уходил на весь день, пока Анна лежала дома на диване, глядя в стену или пытаясь утолить страсть к определенной еде. Он был так хорошо известен в казино, что при его появлении служащие приносили кресло, а другие игроки знали, что он может развязать драку, если его толкнуть. Я, конечно, испытывал наслаждение чрезвычайное, но наслаждение это проходило чрез мучение; всё это, то есть эти люди, игра и, главное, я сам вместе с ними, казалось мне страшно грязным[388].

Однажды он много выиграл и вернулся домой с фруктовой корзиной и букетом желтых и красных роз для Анны. Она часто испытывала тошноту, и Федор принес лимоны и сахар, чтобы сделать ей лимонад. Потакая ее аппетитам, нашел икру, французскую горчицу, чернику и рыжики. Даже погрузившись в пучину игровой зависимости, он был без ума от жены. Иная женщина обольщает красотой своей, или там чем знает, в тот же миг; другую же надо полгода разжевывать, прежде чем понять, что в ней есть[389].

Временами азартные игры казались безусловным фактом жизни, вроде того, что рыба плавает; в другое время представлялись отчаянным прыжком к безнадежно недосягаемой жизни. В какой-то момент у них оказалось на руках 166 монет золотом, но, конечно, единственное надежное правило азартных игр заключается в том, что твои запасы стремятся к нулю. К 18 июля у них осталась только одна золотая монета. Федор в пятый раз за несколько часов вернулся к Анне с просьбой дать что-нибудь, что можно заложить. Анна сняла серьги и брошь, которую он подарил ей, долго с грустью смотрела на них, поцеловала и передала Федору. Он затащил ее себе на колени, сообщил, что она добрейшая женщина на всем белом свете, поцеловал ей грудь и руки. Затем отправился играть[390]. Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное, подлое и, главное, смешное положение, в каковых мне случалось бывать в моей жизни, всегда возбуждало во мне, рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение, упоение от сознания глубины моей подлости. Сознаюсь, что часто я сам искал его, потому что оно для меня сильнее всех в этом роде[391].

Спустя три часа он вновь проиграл все. Дома упал на стул, закрыл лицо ладонями и зарыдал.

– Я у тебя последнее украл, унес и проиграл![392]

Анна села на колени перед ним и попыталась утешить, но оба были невыразимо несчастны. Федор сказал ей, что играл в последний раз. Вместе они прилегли на диван, затем сходили за папиросами и переместились на кровать. Федор мысленно перебирал знакомых, которые могли бы одолжить ему денег. В 11 вечера он решил, что единственный возможный выход – попытать удачи на следующий день, в последний раз. Федор сказал Анне, что любит ее неописуемо – любит ее и обожает их будущего ребенка.

На следующий день Достоевский заложил свое обручальное кольцо и потерял деньги. Он провел большую часть дня, бродя под дождем и пытаясь найти кого-либо, кто купит шарф Анны. После ужина он вместо этого забрал и ее обручальное кольцо. Немного отыгрался и вернул их кольца. Ростовщик посоветовал ему не играть больше, но Федор не послушал. К концу недели кольца снова были заложены. Федор заложил и меховую мантилью Анны. Он занял денег у Гончарова, а Анна написала матери, чьи финансы были в едва ли лучшем положении. В свободное время они ограничивались бесплатными развлечениями. Гуляли в саду старого замка, делая частые перерывы, чтобы Анна могла отдохнуть, поднимались по ступенькам к какому-то зданию вроде крепости; потом шли все выше и выше, пока не оказались на вершине, откуда открылся великолепнейший вид на город и лесистые горы. Федор встал на краю обрыва.

– Прощай, Аня, – сказал он. – Я сейчас кинусь[393].

Анна не улыбнулась.

Бедность начинала раздражать. Анна часто плакала, и это терзало Федора. Ее туфли порвались, и они не могли позволить себе купить новые. Ей явно не шли на пользу жара, шум кузницы, дети квартирной хозяйки, которые будили их каждое утро в шесть часов, приступы кашля Федора и его приступы. Одним поздним вечером в начале августа у него был серьезный приступ, во время которого он мог говорить только по-немецки. Анна попыталась устроить его полусидя между кроватью и стеной, но конвульсии были слишком сильными. Он ударился ногой о стену, пока Анна снова укладывала его на двух подушках на полу и расстегивала пуговицы. Губы посинели, и он потерял сознание. Когда очнулся какое-то время спустя, то, все еще дезориентированный, извинился перед ней на французском и надел шляпу, чтобы выйти. Анна настояла на том, чтобы сопровождать его. Потерявший возможность говорить Федор снова и снова целовал ее руку, пока они вместе пили горячий шоколад.

Мать Анны пришла на помощь, выслав 172 франка. Федор немного проиграл, затем выиграл чуть больше. Когда они оплатили пару накопившихся счетов и Федор проиграл еще немного, у них осталось 30 франков. Однажды он выиграл внушительную сумму. Гораздо чаще проигрывал. Анна начала умолять его не возвращаться в казино в тот же день, не ходить туда вовсе, и Федор в бессилии ударил кулаком о стену. Вскоре у них не осталось денег даже на еду, не то что на оплату аренды. Федор заложил часть их одежды и проиграл большую часть денег.

Анна взялась за гадальные карты, но сколько бы раз она их ни тасовала, выпадал гроб, указывая то ли на смерть, то ли на потерю собственности. Однажды Федор признался Анне, что ненавидит ее; в другой раз Анна объявила, что сама идея о том, что он выиграет деньги в рулетку, была смешной. Как-то раз Федор застал Анну у игрального стола и отругал ее, заявив, что любой выигрыш она неизбежно проиграет. Позднее он сказал, что просто хотел уберечь ее от излишнего возбуждения, что не пошло бы на пользу в ее положении.

Когда мать Анны прислала еще одно письмо со 150 рублями, начали планировать отъезд в Женеву. Федора посетила удача, и вскоре у них было уже 1300 франков! Оба, вне себя от счастья, отправились купить сосисок и пончиков. Федор считал, что, превратив эту сумму в 3000 гульденов, они смогут даже вернуть долг матери Анны. Начал делать высокие ставки. Проиграл. Попросил у Анны часть денег, что выслала мать, чтобы выкупить ее брошь, серьги и кольцо. Анна была взволнована, но денег дала. Федор вернулся ночью безутешный, потому что проиграл все.

Решили уехать на следующий день. Анна сопровождала Федора в ломбард, чтобы выкупить их вещи, но он продолжил закладывать их и играть. Вернулся к игральным столам за полтора часа до отхода поезда и через двадцать минут проиграл все, что принес с собой. Анна резко велела ему не впадать в истерику, а помочь ей связать чемоданы. На платформе они столкнулись с Тургеневым, но даже не обменялись поклонами.

Все должно было измениться с рождением ребенка, малютки Сони или Миши. Все станет хорошо[394]. Роды ожидались в январе или феврале 1868-го. Они остановились в Базеле посмотреть на «Мертвого Христоса в гробу». То был Иисус, каким Федор никогда его не видел: такой хрупкий, такой невыразимо человечный, с неровным пупком, с выступающей тазовой костью, с кровавыми царапинами на руке и ребрах. Лицо его покинула жизнь, оно уже начало синеть. Христос мирской, ставший на наш уровень. Идеально прекрасный человек, вытолкнутый в мир компромиссов и тщеславия.

Затем они достигли Женевы, где Федор собирался приступить к работе над самой амбициозной идеей, которая только приходила ему в голову: второе пришествие, прибытие христосоподобного персонажа в современный Санкт-Петербург. Способность Федора реализовать такой дерзкий замысел была сомнительна, но, несмотря на болезнь, на бедность, на моральное несоответствие, он собирался попробовать. Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно всех насмешу. Я убежден, что любят меня более, чем я стою, но я знаю (я ведь наверно знаю), что после двадцати лет болезни непременно должно было что-нибудь да остаться, так что нельзя не смеяться надо мной… иногда…[395]

Теперь, стало быть, мне месяцев шесть непрерывной работы[396]. В середине августа добравшись до Женевы, они сняли тихую меблированную комнату, где Федор мог писать в покое. Две пожилые хозяйки без устали нахваливали город, но, за вычетом озера, Федор ничего хорошего в нем не нашел. Во-первых, Женева оказалась очень дорогой; во-вторых, женевцы были вечно пьяны. Разгул пьянства был даже хуже, чем в Лондоне, если такое возможно себе представить. Здесь не живут: здесь отбывают каторгу[397]. Федор и Анна редко общались с осевшими в городе соотечественниками, кроме двоюродного брата Герцена, Николая Платоновича Огарева, который оказался революционером не меньшим, чем сам Герцен.

Выклянчив немного денег у Майкова, Каткова и старого доктора Федора, Степана Янковского, решили остаться в Женеве хотя бы до рождения ребенка, поскольку Федор мог лучше общаться с докторами на французском. Что до денежного вопроса, Анна теперь плела интриги против Паши, которого считала своим врагом. Она выдумала историю о том, как тот в Москве отправился напрямую к Каткову просить у того денег. Федор попался на уловку и рассердился, но настоял, что необходимо поддержать Пашу денежно другим способом. Он не единожды просил об услугах, чтобы устроить Пашу на работу, но пасынок считал это ниже собственного достоинства и увольнялся, едва ему давали какое-либо задание.

Сойдя с ужасной орбиты колеса рулетки, Федор снова вошел в рабочий ритм. Поздний подъем, зажечь огонь, выпить кофе. Сесть за стол, поразмышлять об этой доброй душе, князе Христе, о том, что может ждать его в Санкт-Петербурге, городе, куда сам Федор жаждал вернуться. А мне Россия нужна, для моего писания и труда нужна[398]. В четыре пополудни Федор выходил на обед, оставляя Анну дома. Он сидел в кафе и читал «Московские новости» или «Голос», собирая материал, чтобы писать о России и ее необоснованной вере в европейскую цивилизацию. Затем, прежде чем вернуться домой, подкинуть в печку дров, выпить еще чая и записать свои мысли, Федор позволял себе получасовую прогулку, чтобы проветрить голову.

Пока он планировал свой новый роман, в Женеву прибыли Джузеппе Гарибальди и Михаил Бакунин. Они приехали на встречу тысяч европейских революционеров, несколько оптимистично названную Лигой мира и свободы[399]. На конференции все говорили о необходимости избавиться от больших государств и их больших армий, заменить их небольшими республиками. Религию следовало упразднить, а мира во всем мире достигнуть – огнем и мечом, конечно же. Утопизм именно такого рода хотел разрушить Федор. И книга обязана была выйти хорошей, потому что к этому моменту аванс Каткова достиг уже 4000 рублей.

Федор сидел за столом, перебирая идеи, но сюжет никак не хотел складываться, а он не мог рассчитывать на деньги, не выслав хотя бы одну законченную часть. Хуже всего боюсь посредственности; по-моему, пусть лучше или очень хорошо? или совсем худо[400]. Ненадолго съездил в Саксон-ле-Бэн поиграть в рулетку – затем еще раз, – но проиграл все, не заработав никакого вдохновения. Довольно много писал, выкидывал и начинал снова, каждый день прочесывая газеты в надежде на вспышку молнии, которая ненадолго осветит ему весь облик романа. Читал заголовки, будто те были одним длинным полным лакун пророчеством. Убийства, одержимость деньгами, то, как западные идеи вроде нигилизма обольщали молодое поколение. Кроме того, непременно хочу издавать, возвратясь, нечто вроде газеты (я даже, помнится, Вам говорил это вскользь, но здесь теперь совершенно выяснилась и форма и цель)[401].

Воздух был холодный, особенно когда ледяные северо-восточные бизы внезапно срывались с гор и неслись по Женевскому озеру. Весной ветра только усилятся – еще одна причина уехать, едва родится ребенок. Когда приблизилась зима, стало невозможно прогревать дом достаточно по меркам Федора – что уж говорить о бедной Анне. Даже при полыхающем огне температура не поднималась выше 6 °C[402]. Кроме того, здесь припадки случались с ним каждые десять дней. Ему требовалось несколько дней, чтобы прийти в себя, и хотя он верил своему воображению, память после них иногда подводила. Но он дал Каткову слово чести, что к январскому выпуску пришлет часть романа, и слово необходимо было сдержать.

Он хотел так много сказать в «Идиоте». Написал шесть разных планов, и теперь необходимо было начать писать сам роман, даже если он и не проработал сюжет. Давно уже мучила меня одна мысль, но я боялся из нее сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю ее[403].

Роман крутился вокруг прекрасного героя, князя Мышкина, наивной, доброй и щедрой души. В нем было что-то от Дон Кихота, хорошего человека, который вызывал симпатию, потому что поведение его было не к месту, а сам он этого не видел. Князь Мышкин будет своего рода блаженным, которого многие посчитают обычным идиотом, но чья простота будет пронзать происходящее до самой сути. Идеалист в Федоре жаждал искупителя, а реалист требовал несчастного человека. Целое у меня выходит в виде героя. Так поставилось. Я обязан поставить образ. Разовьется ли он под пером? И вообразите какие, само собой, вышли ужасы: оказалось, что кроме героя, есть и героиня, а стало быть, ДВА ГЕРОЯ!! И кроме этих героев, есть еще два характера – совершенно главных, то есть почти героев[404]. Героиней, вокруг которой закрутился сюжет, была Настасья Филипповна, резкая, прекрасная женщина, чей чистый характер не был замечен высшим обществом, которое считало ее «падшей». Ее ухажер Рогожин, богатый, но грубый купец, чьи страсти увлекли его. Была еще возлюбленная самого Мышкина, Аглая, которую Федор еще не прописал, но на которую его отчасти вдохновила Анна Корвин-Круковская. Как всегда, сюжет превратится в любовный треугольник, а может, и в квадрат. Мышкин будет разрываться в неразрешимом конфликте между христианской любовью к Настасье и приземленной человеческой любовью к Аглае. И как это любить двух? Двумя разными любвями какими-нибудь? Это интересно… бедный идиот![405]

В романе отчетливо звучал мессианский тенор. Всему миру готовится великое обновление через русскую мысль, и это совершится в какое-нибудь столетие – вот моя страстная вера[406]. Сперва пал Рим, затем Византия, – с началом нового тысячелетия России суждено было принять свою судьбу Третьего Рима, и мир должен был повести русский Христос. Мы при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как всё в нынешний век на мере и на договоре, и все люди своего только права и ищут. Но на едином праве сердце чистое не сохранят, и за сим последует конь бледный[407].

К тому времени атеистов в России было, возможно, больше, чем где-либо еще, потому что, по мнению Федора, Россия в духовных вопросах обогнала Европу. Русские либералы вроде Тургенева или Герцена теперь были бесполезны – шваль![408] Они были даже не русскими, а гражданами мира, а их интеллектуальные размышления о социализме – развлечение, чтобы убить время. В любом случае новое поколение их полностью превзошло.

Проблема была не в отсутствии материального прогресса. В прошлом часто случался голод. Глядя на феодальные замки, ненадежно рассыпанные по швейцарским горам, некоторые в полумиле от подножья, невозможно было не думать о несчастных, которым приходилось таскать в горы камни. И все же, несмотря на богатство современной эпохи, несмотря на редкость голода и быстроту коммуникаций, не было идеи, объединившей бы человечество с силой, какая встречалась в прошедшие века. Богатства больше, но силы меньше; связующей мысли не стало; всё размягчилось, всё упрело и все упрели![409] Громада материализма выстроена на карточном домике, не принимая никакого нравственного основания, кроме удовлетворения личного эгоизма и материальной необходимости[410].

Заблуждение рационального эгоизма заключалось в вере в то, что человеческое сердце по природе своей стремилось к добру, в то время как оно было полем битвы между добром и злом. Закон саморазрушения и закон самосохранения одинаково сильны в человечестве![411] Ответом была вера – глубокая, инстинктивная, невольная вера – и ее нужно было искать в русском народе, в крестьянах. Простая любовь к земным тварям, а не любовь возвышенных абстракций. В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя[412]. Все это он хотел выразить через своих персонажей, но знал, что подход должен быть исподволь, иначе он рисковал прослыть безумцем. Самые нелепые идеи мог вложить в уста персонажей, от которых уже отказался, – это позволило бы ему говорить, будто бы не поддерживая их взглядов. Но сперва необходимо было выстроить конфликт между возлюбленными.

Федор послал первую часть «Идиота» Каткову в конце 1867-го, надеясь, что успеет к ключевому первому выпуску года. Он боялся, что роман сочтут скучным. В первой части происходило немногое – в ней только представлялась загадочная фигура Мышкина, – но она же не ставила под угрозу дальнейшее. Важнее всего было вызвать у читателя любопытство.

Глава 10

Смерть русскому

1868–1871

Живем копейками; всё заложили. Анна Григорьевна теперь уж на последних часах. Думаю, не родит ли сегодня в ночь? Сам в тревоге ужасной, а между тем писать надо, не останавливаясь[413].

В ночь на 3 марта 1868 года разразился шторм. Плохая погода зачастую плохо влияла на нервы Федора, и, как по заказу, у него приключился серьезный эпилептический припадок. Следующим утром он едва мог стоять, и день прошел в тумане полусформировавшихся мыслей. Он отправился в постель в 7 часов вечера, но четыре часа спустя легким похлопыванием по плечу его разбудила Анна.

– Кажется, началось, я очень страдаю! – сказала она[414].

– Как мне тебя жалко, дорогая моя! – нежнейшим голосом ответил Федор и снова провалился в сон.

Анна снова разбудила его в семь утра. Она страдала всю ночь, пока он спал, надеясь, что к утру он достаточно придет в себя, чтобы найти повитуху.

Осознав, что происходит, Федор набросил одежду и выскочил из дома в поисках акушерки. Он несколько раз звонил в дверь, пока не вышла служанка и не объяснила, что хозяйка спит после ночного вызова. Федор принялся угрожать, что продолжит звонить в дверь или даже выбьет стекла, после чего сонную акушерку подняли и провели к Анне. После осмотра она заявила, что вернется через семь-восемь часов.

Когда она не вернулась, Федор отправился на поиски. Он нашел ее ужинающей с друзьями и притащил обратно к Анне, где повитуха еще раз объявила, что схватки проходят плохо и роды вряд ли начнутся раньше позднего вечера. Она ускользнула поиграть в карты с семьей, пока наконец угрозами и обещаниями закусок и вина Федор не убедил ее остаться с Анной.

На самом деле лихорадочное внимание Федора отнюдь не помогало настроиться на спокойный лад. В какой-то момент его плач начал нервировать Анну даже больше, чем схватки, и повитуха вывела его из комнаты и заперла дверь изнутри, чтобы он только не мог войти. В соседней комнате он без устали молился. Время от времени Анна посылала повитуху проверить, как он держится.

Из комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные, чисто животные крики, невыносимые, невозможные. И вот наконец раздался крик, крик младенца, слабый, надтреснутый[415]. Моего ребенка. Это странное ощущение для отца, но из всех человеческих ощущений оно одно из лучших; теперь я знаю это по собственному опыту[416]. Он перекрестился, сломал замок и ворвался в комнату. В руках у акушерки кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее, как пылинка, от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь… Анна лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на меня: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда[417].

Федор бросился на колени и поцеловал руку Анны. Это была маленькая девочка, Соня. Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая! Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страшно… И нет ничего выше на свете![418] Он попросит Майкова, который был ему таким хорошим другом и единственный регулярно писал ему, стать крестным отцом. Мать Анны будет крестной матерью.

Девочка была очень большой, и изнуренная Анна с трудом могла кормить ее. Она не могла и подумать о кормилице, поэтому добавила к Сониной диете коровье молоко и питательные порошки. Федор совершенно наплевал на работу; едва заслышав дочкин голос, он бросал перо и спешил к ней. Она прехорошенькая, – несмотря на то, что до невозможного, до смешного даже похожа на меня. Лежит – точно роман сочиняет![419] О ней он думал, едва только просыпался поутру. Лучшей частью дня теперь стало время купания, когда они с Анной мыли маленькую Соню, Федор заворачивал ее в пеленку из хлопкового пике, застегивал булавками и укачивал на руках. Ее первая улыбка была поистине божественной, и Федору пришла в голову мысль: точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится. Такая мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о боге как о нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное дитя, – главнейшая мысль Христова![420]

Отцовство, знакомство с этим новым существом, уверенным только в нужде в любви, глубоко повлияло на Федора. Он всегда был склонен к сентиментальности, но сквозь отцовство это стало частью его мировоззрения[421]. Все эти социалисты со своими помпезными конференциями, дебатами об идеологии, которая сотрет страны или уничтожит бедность, знают меньше его младенца. Идея прекрасного человека, простой добродетели русского народа, нигилисты, материалисты и социалисты – все это было взаимосвязано, но мир невозможно исцелить одной только идеологией. Единичное добро останется всегда, потому что оно есть потребность личности, живая потребность прямого влияния одной личности на другую[422]. Как можно определить, какое зерно заронила в душу другого человека одна улыбка, один малый жест доброты – зерно, которое может принести плоды только много лет спустя? Самые искусные шахматисты могли предвидеть только на несколько ходов вперед, но действия человека за всю его жизнь включали неисчислимое число шагов. Бросая ваше семя, бросая вашу «милостыню», ваше доброе дело в какой бы то ни было форме, вы отдаете часть вашей личности и принимаете в себя часть другой; вы взаимно приобщаетесь один к другому. Таким образом, сама твоя жизнь может стать твоей величайшей работой. Можно считать почти наукой это рассыпание зерен доброты – одни будут переданы из рук в руки, другие упадут в землю и укоренятся, когда ты уже и позабудешь о них, все позабудут. И почему вы знаете, какое участие вы будете иметь в будущем разрешении судеб человечества?

Федор был склонен к беспокойству: он постоянно спрашивал Анну, все ли в порядке с Соней, хорошо ли она спала и ела. Спустив все деньги в очередной поездку в Саксон-ле-Бэн, хотел написать Каткову и попросить очередной аванс, чтобы они смогли переехать в Веве на другой стороне Женевского озера. Там они с ребенком будут в безопасности от бизы. Возможно, получится даже попросить присоединиться к ним мать Анны. Я теперь так ободрен, так уверен, что мы переедем в Вевей! Ей-богу, ей-богу, это лучше выигрышу![423] В ожидании денег Федор часами просиживал у Сониной колыбели, разговаривая с ней и напевая песни (смешным голосом)[424], и к третьему месяцу готов был поклясться, что она уже узнает его. Она всегда улыбалась и прекращала плакать, когда он подходил. На протяжении весны начала улучшаться погода, и по совету доктора они каждый день укладывали дочь в коляску и ходили гулять с ней в Английский сад.

В один из таких дней их застала врасплох биза, ледяной ветер, которого Федор так сильно хотел избежать. Они не успели увезти бедную Соню в помещение, и биза прохватила ее насквозь. Той же ночью у нее поднялась температура и начался кашель. Доктор приходил каждый день и продолжал уверять их, что девочка выздоровеет, когда 24 мая она перестала дышать. Язычок, губки и весь рот у девочки покрылись какой-то мелкой белой сыпью, и она к вечеру же умерла, упирая в меня свои большие черные глазки, как будто она уже понимала[425]. Это случилось так внезапно, что не поддавалось осознанию. Соня только начала жить; Соня умерла.

Федор был охвачен горем. Он стоял перед своей прекрасной дочерью, рыдая, покрывая ее маленькие ручки и лицо слезами и поцелуями, а она остывала, ее тельце холодело. Я не то что плакал, а просто выл в этот вечер, чего прежде никогда не позволял себе[426]. Пережить это казалось невозможным.

Вместе они отправились в государственную канцелярию, чтобы зарегистрировать смерть. Обрядили Соню в белое атласное платье. Уложили ее в крошечный гроб, обитый белым атласом. Я купил цветов и обсыпал ребеночка[427]. Оба безутешно плакали. Сидели в русской церкви, пока ее отпевали; стояли, с осунувшимися лицами, пока гроб опускали в землю. И вот теперь мне говорят в утешение, что у меня еще будут дети. А Соня где? Где эта маленькая личность, за которую я, смело говорю, крестную муку приму, только чтоб она была жива?[428]

Каждый день они возвращались возложить цветы к белому мраморному кресту. Через несколько дней безутешного, бездонного горя их посетила соседская служанка с просьбой перестать плакать так громко.

Женева принесла Достоевским, к которым теперь присоединилась мать Анны, невообразимую горечь, и они переехали так далеко, как только могли себе позволить, – на другую оконечность озера. На пароходе Федор пересказал Анне всю историю своей жизни, теперь как последовательность проклятий: мрачная, одинокая юность после смерти любимой матери; жестокие насмешки литературного круга, который он считал дружеским; каторга в Сибири; несчастливый, бездетный брак с Марией; и теперь, сказал он, судьба забрала «это великое и единственное человеческое счастье иметь родное дитя»[429].

Веве был одним из самых живописных мест в мире, и жизнь там была дешевой. В этом маленьком городке делать было нечего, кроме как горевать на протяжении всего несчастного лета. Все разговоры возвращались к Соне. За все их проживание там Федор не улыбнулся ни разу. Несмотря на горе, единственным способом покинуть Швейцарию было продолжить писать книгу. Майков написал ему, что первую часть нашел слишком фантастичной и не верил в героев, но Федор был в таких глубоких долгах, что только и оставалось продолжать. В любом случае он получил несколько других писем – восхищенных, поэтому оставалась надежда на то, что все сложится само собой.

Они ходили гулять вместе с Анной, но однажды Федор отправился в горы один. Внизу простиралось озеро, а вокруг, куда ни глянь, тянулся горизонт, светлый и бесконечный. Я долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию[430]. Он распростер руки в бесконечную холодную синеву. Он стоял, впитывая солнце, радугу в водопаде, снег, сверкающий на вершине гор, – и чувствовал себя лишним, полностью от них отделенным. У всего было свое место, вплоть до последней травинки. У всего, кроме него. Ужасно вдруг захотелось уехать сейчас же и даже ни с кем не простившись. Я предчувствовал, что если только останусь здесь хоть еще на несколько дней, то непременно втянусь в этот мир безвозвратно, и этот же мир и выпадет мне впредь на долю. Но я не рассуждал и десяти минут и тотчас решил, что бежать «невозможно», что это будет почти малодушие. В таких мыслях воротился я домой и вряд ли и четверть часа гулял. Я был вполне несчастен в эту минуту[431].

Отчасти сложности с финансами Федора заключались в необходимости содержать многочисленных родственников. Куда бы он ни отправился, он будто тащил за собой на санях Эмилию, Пашу и остальных. По совету матери Анны и даже обычно сдержанного Майкова он решил, что не может продолжать раздавать другим свои последние копейки. Паше исполнилось двадцать один, и ему придется избавиться от фантазии жить полным бездельником, будто это было делом чести[432]. Сперва пасынок работал в адресном столе, затем в архиве Царства Польского, но ни на одной из своих должностей долго не продержался. И ни он, ни Эмилия даже не собрались поздравить Федора с рождением Сони, пока она была жива. Мне кажется, что не только никто из них не пожалеет об моем дитяти, но даже, может быть, будет напротив, и одна мысль об этом озлобляет меня. Чем виновато это бедное создание перед ними? Пусть они ненавидят меня, пусть смеются надо мной и над моей любовью – мне всё равно[433]. Мысли о смерти не покидали его надолго, и он написал завещание, без малейших разночтений передававшее все права на его труды Анне. Но все же он не собирался полностью бросать на произвол судьбы сына своей покойной жены, как и вдову брата. Я иногда его вижу во сне: он принимает участие в моих делах, мы очень заинтересованы, а между тем я ведь вполне, во всё продолжение сна, знаю и помню, что брат мой помер и схоронен[434].

В течение дня Федор и Анна как могли отвлекали себя работой – она писала под его диктовку. По вечерам Анна плакала в одиночестве, и грусть будто снимала плоть с ее костей. Горе Федора как будто тоже только усиливалось. Есть минуты, которых выносить нельзя. Она уже меня знала; она, когда я, в день смерти ее, уходил из дома читать газеты, не имея понятия о том, что через два часа умрет, она так следила и провожала меня своими глазками, так поглядела на меня, что до сих пор представляется и всё ярче и ярче. Никогда не забуду и никогда не перестану мучиться! Если даже и будет другой ребенок, то не понимаю, как я буду любить его; где любви найду; мне нужно Соню[435].

Роман неуверенно продвигался вперед, время от времени приходила почта – хотя Федор полагал, что ее перехватывает тайная полиция, так как некоторые письма пропадали. Это казалось жестокой иронией теперь, когда он предал свои старые убеждения, чтобы стать непоколебимым монархистом, и когда его вместе с тем обвиняли в излишнем консерватизме либералы. Он даже подумывал о том, чтобы подать официальную жалобу, но вместо этого позволил себе назвать этих безымянных чиновников негодяями в следующем письме Майкову, которое, как он думал, они вынужденно прочтут.

С приходом осени отъезд из Швейцарии стал вопросом выживания. Они добрались до Милана, пешком преодолев горный перевал, собирая по пути альпийские полевые цветы и наслаждаясь их стойкой красотой. Мир спасет красота[436]. В Милане остались всего на пару месяцев. Улочка, на которой они жили, была такой узкой, что соседи разговаривали друг с другом через открытые окна. Здесь я тупею и ограничиваюсь, от России отстаю. Русского воздуха нет и людей нет. Я не понимаю, наконец, совсем русских эмигрантов. Это – сумасшедшие![437]

Было слишком холодно и дождливо, чтобы ходить на долгие прогулки, и, несмотря на смену окружения и сумбурную красоту Миланского собора, Федор решил отправиться во Флоренцию, о которой с поездки со Страховым в 1862 году у него остались теплые воспоминания. Они переезжали с квартиры на квартиру, одну из которых снимали у племянника Наполеона, Антонио Бонапарта[438]. Погода тут была лучше, и они гуляли по Садам Боболи, где зимой цвели розы, или по галерее Уфицци, где стены были покрыты бесконечными изображениями Мадонн с младенцами. Куда бы они ни кинули взгляд, везде они видели мать и ребенка, мать и ребенка.

Там, во Флоренции, их и спасла красота. Анну наполнила новая жизнь. Они говорили о рождении дочери – они были уверены, что ждут девочку, – которую назовут Любовь. Малышка Люба, милая Любочка. Если Федор переживал о рождении первенца, вторая беременность довела его до настоящей паранойи. Затем пришли хорошие новости: после длительного молчания Страхов восстановил переписку с Федором, который уговорил его прислать новое полное издание «Войны и мира». Федор проглотил его, передавая каждый том Анне по мере прочтения. Когда он достиг тома, где жена князя Андрея Болконского умирает в родах, то решил спрятать его. Анна везде искала книгу и ругала его за утрату. Федор извинялся за рассеянность. Она смогла дочитать роман только после рождения ребенка. Жду с волнением, и страхом, и с надеждою, и с робостию[439].

Федор закончил писать «Идиота», уже была опубликована финальная сцена, завершающаяся образом Рогожина и Мышкина, вместе стоящих над телом убитой Настасьи Филипповны. Большая часть романа была написана ради этой сцены: Рогожин, страстный, ревнивый любовник, готовый отправится на каторгу, Мышкин, чья жалостливая любовь не смогла спасти Настасью, обреченный на сумасшедший дом, и сама героиня, возможно, самая его лучшая, благородная душа, которая отказывалась признавать роль, возложенную на нее обществом. Он не был полностью доволен романом. В романе много написано наскоро, много растянуто и не удалось, но кой-что и удалось. Я не за роман, а за идею мою стою[440]. Он излил часть себя в книгу, описывая свой опыт эпилепсии и последние ужасающие моменты перед инсценированной казнью. Для этой книги он создал ряд лучших во всех своих сочинениях эпизодов, – и все же многочисленные второстепенные персонажи и побочные сюжетные линии порой делали чтение нелегким. Чувствую, что сравнительно с «Преступлением и наказанием» эффект «Идиота» в публике слабее. И потому всё мое самолюбие теперь поднято: мне хочется произвести опять эффект. По завершении романа он тут же принялся набрасывать идеи для другой, лучшей книги, которая в полной мере разовьет его идею героя в метафизическом странствии. Собирался назвать ее «Атеизм» или «Жизнь великого грешника». Вдохновлялся «Спиридионом» Жорж Санд, которая описывала жизнь молодого монаха, Алексея, разрывающегося меж верой и духовными сомнениями. Он представлял свой роман эпичным полотном из пяти книг; его написание займет остаток его жизни, шесть-семь лет по его подсчетам. Я не могу, не должен приниматься за нее, потому что еще к ней не готов: не обдумал и нужны матерьялы[441].

Они продолжили путешествие – сперва в Болонью и Венецию, затем в Прагу, обратно в Дрезден, чтобы оказаться в знакомом месте во время родов. В этот раз с ними была мать Анны, и роды прошли легче. 26 сентября 1869 года родился их второй ребенок – дочь Любовь, как они и надеялись. Ребенок большой, здоровый и красавица[442]. Этой зимой, после многих долгих месяцев горя и ожидания, счастье вернулось к ним. Федор быстро закончил повесть «Вечный муж», которая казалась реалистичным продолжением идеи, которую он описал в «Двойнике», – двое мужчин, смиренный и хищный, чьи судьбы переплетены, с разделенным интересом к одной женщине[443]. Эту повесть он опубликовал в «Заре», новом журнале, над которым работал Страхов. Хотя Федор ненавидел эту повесть и написал ее только ради выживания их троих – закончив, он даже не мог заставить себя отослать ее – «Вечный муж» получил хорошие отзывы и даже в каком-то смысле помог минимизировать урон, который нанес его репутации «Идиот». Но это только отвлекало его от главной цели, большого романа, над которым он размышлял.

Пока Федор ждал, что его эпос обретет форму, совершенно другая история возникла перед ним, готовая к тому, чтобы кто-то ее написал: расследуя убийство, российские власти раскрывают заговор нигилистов, а вместе с ним тайную террористическую ячейку организации, известной как «Народная расправа». Одна из тех идей, которые имеют несомненный эффект в публике. Вроде «Преступления и наказания», но еще ближе, еще насущнее к действительности и прямо касается самого важного современного вопроса. Денег надеюсь добыть по крайней мере столько же, сколько за «Преступление и наказание», а стало быть, к концу года надежда есть и все дела мои уладить, и в Россию возвратиться[444].

Отчаянно желая узнать о происходящем в России, Федор читал три газеты в день, «Санкт-Петербугские новости», «Голос», «Московские новости», а также два толстых ежемесячных журнала, страховскую «Зарю» и «Русский вестник» Каткова. Именно во время своего ежедневного ритуала Федор наткнулся на историю молодого студента, Ивана Иванова, чье тело было найдено в пруду Петровского парка в Москве. Было нетрудно понять, как умер Иванов, поскольку тело его вмерзло в кусок прозрачного льда: к ногам были привязаны кирпичи, а сам он был убит выстрелом в затылок с выходным отверстием в глазу. Это, собственно, некоторое последствие нигилизма, но не прямым путем, а понаслышке и косвенно, и не в статейке какой-нибудь журнальной заявляют себя, а уж прямо на деле-с[445].

Жертвой был студент той же сельскохозяйственной академии, которую посещал брат Анны. Оказалось, что его единственным преступлением была ссора с тайной террористической ячейкой, в которой он состоял – одни говорили, что он планировал сдать их охранке, другие – что он всего лишь протестовал против диктаторского подхода их лидера, Сергея Нечаева[446]. Распространился слух, что Нечаев был первым в истории заключенным, сбежавшим из Петропавловской крепости несколько лет назад, и стало известно, что он планировал революцию из гостевой комнаты квартиры Бакунина в Женеве[447]. Как странно, что Федор до зевоты скучал в Женеве, пока все это творилось прямо у него под носом. Но сама мысль, что заговор пятерых молодых человек выльется в народное движение, была, наконец, просто смешна. Отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли?[448]

И все же логика либерализма привела к нигилизму, а нигилизм мог завершиться только насилием. Вот чего не понимали все так называемые реалисты; а ведь достаточно было только открыть газету, чтобы понять, в насколько неординарное время они жили. То, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного. Обыденность явлений и казенный взгляд на них, по-моему, не есть еще реализм, а даже напротив[449]. Столько романистов писало об одном и том же, снова и снова. В одном только реализме нет правды[450].

В своем новом романе Федор хотел проследить эволюцию убеждений от собственного поколения социалистов 1840-х до поколения Нечаева – показать, как подобные утопические стремления заканчиваются кровопролитием. Нечаев станет основой для Петра Верховенского, главаря молодых революционеров. Достоевский хотел писать о стареющем поколении сороковых без всякого снисхождения, опираясь на литературные воспоминания, Белинского, Герцена, Тургенева и других[451].

Молодое поколение революционеров, в свою очередь, было не измученными и поэтичными душами; они были бесами, которыми стал одержим русский народ. Как в Евангелии от Луки: когда бесы были изгнаны, вошли в свиней и бросились с крутизны в озеро, одержимый человек проснулся и сел у ног Иисуса в изумлении. Ну, если хотите знать, – вот эта-то и есть тема моего романа. Он называется «Бесы»[452].

Режим его день ото дня не менялся: сон до часа пополудни; работа с трех до пяти; сходить на почту на случай, если с письмом пришли новости из России; тем же путем отправиться домой через Королевский сад; ужин дома; прогулка в семь; чай, затем работа с 10.30 вечера до пяти утра. Эпилептические припадки нечасто посещали его зимой и весной. И все же он ощущал, как кровь приливает к голове и сердцу. Работа над «Бесами» шла неровно, и он чувствовал, что в романе есть какой-то изъян, но не мог понять, какой. Сюжет с убийством был смехотворной интригой, а Верховенский превращался в фигуру полукомическую. Книга нуждалась в балласте. То-то и есть, что всё беру темы себе не по силам. Поэт во мне перетягивает художника всегда[453].

В середине июля 1870-го он пережил серию эпилептических приступов, один за другим. Стал нервным, память ослабла, мысли разбегались. Его накрыла странная грусть. Раньше, чтобы восстановиться после серьезного приступа, ему требовалось три дня – теперь на это ушло шесть. Когда в августе начал приходить в себя и, возвращаясь к работе, перечитал написанные 240 страниц, то увидел, что значительную их часть придется выкинуть. Ему пришел в голову совершенно новый план романа, гораздо лучший. В романе появится второй герой по имени Ставрогин, отчасти похожий на Великого Грешника из его ненаписанного романа, но более загадочный и сдержанный, падший Люцифер – или Мефистофель. Федор вспомнил Спешнева и то, как он увел за собой других в кружке Петрашевского, словно и не участвуя в нем. Слишком давно уже хочу изобразить его[454]. Ставрогин должен был стать трагической фигурой, типично русской, но также и представителем «известного слоя общества», который распространялся по Европе. Он встретит достойного соперника в отце Тихоне, лучезарном православном священнике, который осветит путь к спасению. Это добавило значительной глубины сюжету, но также и означало невозможность предоставить первую часть еще несколько месяцев, что, в свою очередь, означало – никаких подарков с небес, невозможность вернуться в Россию до следующей весны. Он не был готов снова издавать слабый материал, даже если ради этого пришлось бы поставить жизнь на паузу. Если б Вы знали, как тяжело быть писателем, то есть выносить эту долю? Верите ли, я знаю наверно, что будь у меня обеспечено два-три года для этого романа, как у Тургенева, Гончарова или Толстого, и я написал бы такую вещь, о которой 100 лет спустя говорили бы![455]

Федор быстро работал над «Бесами», первую часть которых он переделывал двадцать раз, прежде чем ее опубликовали в январском выпуске «Русского вестника». Сложно было бы выбрать более удачное время в плане актуальности: франко-прусская война завершалась в том месяце пленением Наполеона III, за чем быстро последовала Парижская коммуна, социалистическое правительство, основанное на революционный принципах, которое, в свою очередь, три месяца спустя было свергнуто армией[456]. Неужели и Вы один из тех, которые говорят, что опять не удалось за недостатком людей, обстоятельств и проч.? Во весь XIX век это движение или мечтает о рае на земле, или, чуть до дела – выказывает унизительное бессилие сказать хоть что-нибудь положительное. Желание чего-нибудь не есть достижение[457].

Весной 1871-го Анна так истосковалась по дому, была так измучена кормлением Любы, что едва выбиралась из постели. Вдобавок она была беременна в третий раз, так что им необходимо было отправиться в путь до родов. Тем временем Стелловский вернулся к своим старым трюкам и продавал новое издание «Преступления и наказания», отказываясь что-либо платить автору. С теми деньгами они могли бы позволить себе тотчас вернуться в Россию, но вежливые визиты Майкова с вопросами об оплате были не чета искусному слизню вроде Стелловского.

В этот вечер я решил в последний раз испытать счастье и… и, кроме счастья, ощущал ужасную потребность играть[458]. Федор решил в последний раз отправиться в Висбаден – все или ничего. Матери Анны, которая не одобряла азартные игры, они сказали, что он едет во Франкфурт по делам. Если Федору суждено было потерять все – а это казалось неизбежным, – их тайным кодом для просьбы о деньгах на обратную дорогу было «напиши мне». Нужно ли говорить, что он тут же проиграл 100 талеров, которые привез с собой, а на следующий день – те 30, что она послала ему на обратный билет на поезд? Ему приснился кошмар с участием отца, что, казалось, предрекало страшную катастрофу. Умрет ли Анна от горя, узнав, что он сотворил с ней и Любой? Федор среди ночи выбежал из дома в поисках священника, но заблудился и вместо этого вернулся домой и написал Анне длинное письмо:

«Аня, ты имеешь полное право презирать меня, а стало быть, и подумать: „Он опять играть будет“… Не буду, не буду, не буду и тотчас приеду! Верь. Верь в последний раз и не раскаешься. Теперь буду работать для тебя и для Любочки, здоровья не щадя, увидишь, увидишь, всю жизнь, и достигну цели!.. Я как будто переродился весь нравственно (говорю это и тебе, и Богу)… Не думай, что я сумасшедший, Аня, ангел-хранитель мой! Надо мной великое дело совершилось, исчезла гнусная фантазия, мучившая меня почти 10 лет. Десять лет (или, лучше, с смерти брата, когда я был вдруг подавлен долгами) я все мечтал выиграть. Мечтал серьезно, страстно. Теперь же все кончено! Это был вполне последний раз![459]»

Подобные обещания он давал не единожды, но в этот раз было по-другому: он не столько хотел бросить, он потерял тягу к игре[460].

По возвращении он принялся за следующую часть «Бесов», и в июне 1871-го Катков прислал денег. Теперь у них были средства на возвращение в Россию. Их трехмесячное свадебное путешествие, которое растянулось в тошнотворное чистилище из долгов и странствий, после четырех лет наконец подходило к концу.

Они отправились забирать заложенные вещи. Почти не было сомнений, что Федора обыщут на границе и конфискуют все бумаги, поэтому Федор передал Анне все свои черновики за последние четыре года, чтобы она сожгла их в камине – «Идиота», «Вечного мужа», первую часть «Бесов». Но Анна не могла вынести мысли о сожжении записных книжек и отдала их матери, чтобы та пронесла их через границу осенью. Они приготовились вернуть пропавшие из юлианского календаря дни. В начале июля в Европе Анна жгла рукописи; в начале июля она уже будет дома в России.

Дорога из Дрездена заняла 68 часов. Федор всю дорогу развлекал Любу, играя с ней, на каждой станции выводя размять ноги на платформе, подкладывая ей вкусности и молоко. Как и ожидалось, на границе их одних остановили, и таможенные офицеры обыскали все их сумки и чемоданы, просмотрели все книги и рукописи. Они успели на поезд до Санкт-Петербурга исключительно из-за криков Любы, которые раздражали офицеров так сильно, что в итоге их пропустили. Так они вступили обратно в 7 июля 1871 года, на 12 дней в прошлое.

Еще 24 часа ехали по русской глубинке. После сотен верст одинаковых болот и лесов, изредка украшенных одинокими крестьянскими избами, внезапно и без предупреждения оказались в центре имперского города, с тянущими конки лошадьми, неровными мостовыми, широкими дорогами с громыхающими телегами, крестьянами в красных рубахах и тулупах, бородатыми извозчиками и золотым куполом Исаакиевского собора, возвышавшимся над всем этим. Поезд замедлил ход и затормозил, и впервые в этом десятилетии они ступили на землю Санкт-Петербурга. Я много прожил жизни в эти четыре года. Сильно жил, хотя и уединенно. Что Бог пошлет дальше – приму безропотно[461].

Они сняли две комнаты на третьем этаже дома номер 3 по Екатерингофскому проспекту, недалеко от Юсуповского сада. Воссоединились с семьей Михаила, которая, казалось, встала на ноги, и Пашей, только что, в апреле, женившимся на невысокой симпатичной девушке по имени Надежда. Из плохих новостей – он продал все редкие книги Федора, не исключая тех, на которых были автографы. Это было весьма огорчительно, но вполне в его духе. Но все же в целом это было счастливое время. Через восемь дней после прибытия Анна родила их первого сына, Федора, которого они звали Федей. Несмотря на все утраты, я люблю жизнь горячо, люблю жизнь для жизни и, серьезно, всё еще собираюсь начать мою жизнь. Мне скоро пятьдесят лет, а я всё еще никак не могу распознать, оканчиваю ли я мою жизнь или только лишь ее начинаю[462].

Глава 11

Гражданин

1872–1877

Одно знаю: вторая половина романа достанется мне неимоверно легче, чем первая[463]. Федор вернулся в город, захваченный открытым судебным процессом над 84 последователями Нечаева, длившимся с 1 июля по 1 сентября 1871-го[464]. В ходе заседаний в качестве доказательства был представлен «Катехизис революционера». Масштаб амбиций захватывал дыхание: беспрерывно ронять значение местной власти, произвести в селениях недоумение, зародить цинизм и скандалы, полное безверие во что бы то ни было, жажду лучшего и, наконец, действуя пожарами, как средством народным по преимуществу, ввергнуть страну, в предписанный момент, если надо, даже в отчаяние[465].

Федор был на середине публикации «Бесов», и громкий процесс о казавшемся обширным заговоре обеспечил книге огромную и преданную аудиторию. Отослав ключевую главу, в которой Ставрогин исповедуется отцу Тихону, он, к вящему разочарованию, узнал, что Катков не будет ее публиковать. Ставрогин признается в ужасных преступлениях, включая изнасилование одиннадцатилетней девочки, которая впоследствии кончает жизнь самоубийством. Как вызвавшие пересуды грехи Свидригайлова в «Преступлении и наказании», только значительно масштабнее, – Ставрогин склонился перед силой интеллекта и идей, оторванных от Бога и морали, и превратил свою жизнь в игру, где все позволено. Именно в этот момент Федор хотел открыто предложить православие как противоположность и, возможно, даже выход из нигилизма. Это было бьющееся сердце книги – без него в ней оставалась только аморальность без надежды на искупление. Федор объяснил все это, но Катков все равно отказал в публикации.

Публика не страдала без того, о чем не ведала, а антиреволюционное послание отшлифовало репутацию Достоевского в консервативных кругах, где его начинали считать одним из крупнейших и важнейших писателей, когда-либо живших в России. Майков представил его новому литературному кругу, собиравшемуся вечером по средам вокруг экстравагантного реакционера князя Владимира Мещерского и его нового журнала «Гражданин»[466]. На его орбиту уже попал Страхов, а также Константин Победоносцев, лысеющий, гладко выбритый мужчина в маленьких очках, любивший галстуки-бабочки, наставник царевича Александра[467]. Через Мещерского и Победоносцева Федор смог получить большую сумму денег прямо от царевича, что помогло ему выплатить долг злейшим кредиторам и снять с плеч огромную ношу. Примерно в то же время знаменитый художник Василий Перов пригласил Федора – вместе с Тургеневым, драматургом Островским и некоторыми другими – позировать для создания серии портретов ведущих русских писателей[468]. Не подняв еще кисть, Перов много часов провел с Федором, разговаривая и изучая его, и портрет отобразил Достоевского удивительно точно. Федор выглядел серьезным, погрузившимся в мысли – руки сцеплены на колене, редеющие волосы зачесаны назад, поблекшие щеки испещрены морщинами. Ну и как же у него на портрете удались мои бородавки, – живые! Это они реализмом зовут[469]. Злорадная статья в «Голосе» назвала работу Перова «портретом человека, истощенного серьезным недугом». Оно пусть, но ведь как же, однако, так прямо в печати? Скажи по крайней мере косвенно, на то тебе слог. Нет, он косвенно уже не хочет[470].

Той весной Достоевские решили отправиться на отдых в Старую Руссу, курортный город у озера Ильмень в Новгородской губернии, за 300 верст от Санкт-Петербурга[471]. Когда они прибыли на пристань, там было столько комаров, что казалось, будто у детей других путешественников ветрянка. Люба повредила запястье, и оно так раздулось, что им пришлось возвращаться в Санкт-Петербург, чтобы его вправил настоящий доктор. Когда же они наконец добрались до Старой Руссы и устроились, Анна простудилась. В горле образовался абсцесс. Она была прикована к постели, температура все ползла и ползла вверх, и врачи отказывались гарантировать, что больная выкарабкается. Вскоре она уже не могла говорить, и, если ей было нужно что-то, она передавала Федору записки. Их посетил местный священник с женой.

– Что я буду без нее делать?[472] – рыдал Федор. – Разве я могу без нее жить, она все для меня составляет.

– Не плачьте, – сказала жена священника, обнимая его. – Господь милостив, он не оставит вас и детей сиротами.

Ослабевшая Анна поманила Федора и детей для благословения, поцеловала их и написала Федору инструкции о том, что делать, когда она скончается. Той же ночью абсцесс прорвался и гной вытек. Медленно, но верно жена Достоевского пошла на поправку, и через несколько недель семья смогла вернуться к своему прерванному летнему отдыху – не расслабившимися, но благодарными.

Осенью 1872-го Федор каждый день вставал в 2 часа пополудни, умывался, расчесывал волосы и в старом пальто садился за рабочий стол. Он сворачивал папиросу и с наслаждением курил ее, сопровождая двумя чашками горячего кофе или крепко заваренного чая. Самовар есть самая необходимая русская вещь[473]. Писал большей частью по ночам, когда дети и Анна отходили ко сну, – сам он зачастую не ложился до семи утра. Его теперешней задачей было обойти момент с неопубликованным признанием и закончить «Бесов», и эта задача осложнялась продолжающейся битвой с памятью. После каждого приступа Федор перечитывал опубликованные части собственной книги, пытаясь угадать, как она закончится, или вспомнить имена главных героев. Ему всегда было сложно создать чувство единства в своих книгах – множество отдельных романов и повестей разом втискиваются у меня в один, так что ни меры, ни гармонии[474]. Но теперь он фактически бился против собственного идущего вразнос разума.

Вчера заходил приятель: «У тебя, говорит, слог меняется, рубленый. Рубишь, рубишь – и вводное предложение, потом к вводному еще вводное, потом в скобках еще что-нибудь вставишь, а потом опять зарубишь, зарубишь…»

Приятель прав. Со мной что-то странное происходит. И характер меняется, и голова болит. Я начинаю видеть и слышать какие-то странные вещи[475].

Федор подумывал об открытии нового журнала, и это была довольно разумная идея: так можно было бы говорить с людьми напрямую, не ввязываясь в литературные клики. Но в краткосрочной перспективе стоял и практический вопрос постоянного заработка. Ему не нравилась мысль о том, чтобы Анна вновь принялась за стенографию – в конце концов, именно работа привела ее к браку, – но у него не было новых идей для романа. Изначально Анна надеялась занять дом своей матери, которая скончалась вскоре после их возвращения в Санкт-Петербург, но, к сожалению, Федор бездумно подписал управление им другу, который недоплачивал налог на дом, дождался, когда его выставят на публичные торги, и затем выплатил налоги, чтобы завладеть домом.

К счастью, Анна была намного благоразумнее мужа и приняла на себя управление их финансами. Успешно пригрозив оставшимся кредиторам Федора, она развернула кампанию мелкого промышленного шпионажа, ненароком справляясь о стоимости бумаги и комиссий, пока не узнала все ей необходимое, чтобы избавиться от издателей и опубликовать «Бесов» самостоятельно. Они решили опубликовать 3500 копий, понеся значительные издержки, но и доход планировался существенно выше – издатель Базунов предложил им всего 500 рублей.

Другая возможность дохода появилась, когда в конце 1872-го князь Мещерский уволил редактора «Гражданина», будто бы из-за творческих разногласий. Федор воспользовался возможностью узнать, не сможет ли занять опустевшую должность, и Мещерский согласился на скромную зарплату, всего 3000 рублей, включая оплату всех написанных им статей. По рукам ударили тут же, и на подписку 1873-го у «Гражданина» был новый издатель, некто Ф. М. Достоевский.

Федор всегда радовался Рождеству и в этом году настоял на установке высокой пушистой ели, которую с любовью украсил, забираясь на стул, чтобы приделать последние свечи и звезду на макушку. На елке сколько огней, сколько золотых бумажек и яблоков, а кругом тут же куколки, маленькие лошадки[476]. В канун праздника он ликующе раздал подарки. Люба получила куклу и маленький чайный сервиз, Федя – трубу и барабан. А затем – гвоздь программы: игрушечные лошадки и санки. Счастливые дети устроились в санках, а Федор принялся трясти их для пущего реализма. Маленький Федя схватил поводья и стал понукать лошадей, а потом и хлестать их поводьями, как делали на его глазах крестьяне. Тем вечером, когда Анна уже засыпала, а Федор читал в кровати, они услышали крики сына. Федор бросился к нему и нашел мальчика не спящим – тот был так очарован санками, что ужасно расстроился, когда его жестоко вырвали из сказки. Итак, остальная семья отправилась спать, а Федор остался следить за сыном в детской. Слезы высохли, и малыш радостно хохотал, быстрее ветра мчась в своем воображении по заснеженной реке, пока наконец около пяти утра не стал заваливаться набок, и его можно было уложить. Федор был измотан, но не сердился; великое обещание детей в том, что твои муки будут искуплены их счастьем.

22 января 1873-го Достоевские объявили в газете о первом полном издании «Бесов». Вскоре из разных книжных магазинов начали прибывать курьеры, чтобы выкупить 10, 20 или даже больше копий из громоздившихся по квартире стопок. Некоторые, увидев хрупкую домохозяйку, не достигшую и 30 лет, пытались торговаться. Но Анна стояла на своем, а при необходимости закрывала перед ними дверь. Другие пытались вызвать Федора, надеясь на более мягкие переговоры, но узнавали, что тот спит и им придется договариваться с Анной. Вскоре пришел кто-то, запросивший сразу 300 копий.

Начали появляться и отзывы. Либеральный консенсус сошелся в том, что Достоевский использовал свою повествовательную мощь, чтобы способствовать реакционному делу, охаяв всю молодежь скопом, тогда как та хотела изменить Россию к лучшему. Радикалы с предсказуемым ужасом отреагировали на то, что Достоевский работает теперь в архиконсервативном «Гражданине». В то же самое время, когда Федора рисовали злобным и могущественным врагом, те же журналы списывали его со счетов как больного, потерявшего последний разум. Среди зоилов выделялся Николай Михайловский, новый ведущий критик «Отечественных записок». Его замечания к «Бесам» были справедливы – как, к примеру, можно говорить о проблемах, терзающих общество, не упоминая капитализм, индустриализацию, фабрики, банки? – но прорывалось искреннее восхищение романом как литературным достижением. Михайловский представлял взгляды народников, нового движения, получившего название за свою веру в русский народ, что не так уж отличалось от некоторых идей самого Федора, десятилетием раньше заявлявшего, что образованному меньшинству стоит «вернуться к земле».

Прибыв в контору «Гражданина», Федор выложил свои основные правила: его необходимо слушаться без прекословий и сомнений, и каждая запятая должна быть на месте. Он порой проводил по часу или больше в тишине, раздумывая о корректуре статьи, пока молодая корректорша, Варвара Тимофеева, кротко ждала. С князем Мещерским оказалось невозможно работать. Тот подробно описал в печати один из частных разговоров с царем, не получив на то официального разрешения; доказывал, что необходимо «поставить точку» на всех реформах[477]; последней каплей стала попытка издать статью с предложением установить полицейское наблюдение над всеми студенческими общежитиями. У меня есть репутация литератора и сверх того – дети. Губить себя я не намерен. Кроме того, Ваша мысль глубоко противна моим убеждениям и возмущает мое сердце[478].

Несмотря на то что издание спонсировалось Романовыми, журнал на некоторое время попал под цензуру за критику правительственной реакции на голод в провинции, а неосмотрительная болтливость Мещерского относительно слов царя отправила Федора на гауптвахту на два дня (в конце концов, в выходных данных стояло его имя). Анна приходила составить ему компанию, как и Майков и совсем недавний знакомый, Всеволод Соловьев, серьезный, религиозный молодой человек, убежденный, что современники еще не до конца осознали гений Достоевского. Две ночи Федор провел довольно спокойно, молясь со скрещенными на груди руками, думая о годах в тюрьме. Может быть, никогда не переживал я более отрадных мгновений в душе моей, как в те минуты раздумья среди глубокой ночи, на нарах, под арестом. Это может показаться странным читателю, некоторым щелкоперством, желанием блеснуть оригинальностью – и, однако же, это всё было так, как я говорю. Да, те мгновения были светом души моей[479].

Отработав чуть больше года редактором «Гражданина», Федор решил уволиться. Он недооценил стресс редактирования еженедельного журнала, особенно управляемого Мещерским, и проблемы с властью отразились на его здоровье. Он постоянно простужался, в легких не хватало воздуха. Врачи прописали компрессионные воздушные ванны – трижды в неделю на два часа он с другими пациентами садился под гигантский металлический колокол, в котором паром нагнеталось давление. Лечение помогло с одышкой, хотя ради него приходилось рано вставать, а это Федор ненавидел. Но хуже проблем со здоровьем было то, что ему не хватало времени на литературу. И все же проведенное в «Гражданине» время принесло полезные плоды. Во-первых, колонка Федора, «Дневник писателя», стала невероятно популярной – многие говорили, что это лучшая часть журнала. Во-вторых, разговоры с Варварой Тимофеевой все больше убеждали его, что новое поколение народников не так уж отвергало христианство, и в целом с некоторой точки зрения эти две идеологии могут подойти друг другу.

Отношения Федора с Тимофеевой сперва были скованными, но, удостоверившись, что она христианка, он открылся. Говорили о Евангелии, об учении Христа, о Царстве Божием. Иногда он развлекал ее декламацией пушкинского «Пророка», которого знал наизусть. Он видел, что на нее влияют западнические идеи, и пытался в подходящие моменты предостеречь ее об опасностях слишком сильного увлечения декадентством Европы. Когда на стол ему легла статься о Бисмарке и папстве, он признался ей: «Они не подозревают, что скоро конец всему… всем ихним „прогрессам“ и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уж родился и идет!.. Идет к нам антихрист! Идет…»[480]

Когда Варвара принялась возражать, он ударил кулаком по столу.

– Антихрист идет! Идет! Конец света ближе, чем они думают!

Федор знал о связях Варвары с «Отечественными записками» и дал ей задание, не привлекая внимания, узнать, может ли он написать для журнала роман. Он хотел заговорить с радикалами с их собственной трибуны. В этот раз настала пора беспокоиться его консервативным друзьям, которые не без причин уверились в том, что Федор – прожженный славянофил. Как мог кто-то от редактирования «Гражданина», возможно, самого реакционного журнала в России, уйти в «Отечественные записки»? Правда заключалась в том, что Федор отказывался подписываться под любой готовой идеологией и предпочел бы изобрести собственную. Он всегда поддерживал некоторые из целей социалистов, и он же годами провозглашал уникальную и священную миссию царской России. В разное время все концы политического спектра позволяли себе увериться, что он говорил за них, и к тому времени почти все успели раскритиковать его как голос врага. Но хотя личная философия Федора изменялась следом за разными личностями в его жизни, от Некрасова до Майкова, до Страхова и теперь молодого Всеволода Соловьева, – он ценил превыше всего собственную интеллектуальную независимость. И более всего он хотел уйти с поста редактора правого журнала, чтобы написать фундаментальный роман для глашатая левых радикалов.

У Федора была задумка романа нового типа, который привлек бы молодых людей вроде Варвары. Романы о грызущихся между собой аристократах ушли в прошлое. Помещичья литература сказала всё, что имела сказать (великолепно у Льва Толстого). Но это в высшей степени помещичье слово было последним[481]. Вместо этого Федор хотел написать о современной жизни: сломанных семьях, необычных браках, неизведанных столкновениях между разными социальными классами. Явятся новые лица, еще неизвестные, и новый мираж; но какие же лица? Возможны важные ошибки, возможны преувеличения, недосмотры. Во всяком случае, предстояло бы слишком много угадывать. Но что делать, однако ж, писателю, не желающему писать лишь в одном историческом роде и одержимому тоской по текущему?[482]

В апреле 1874 года Некрасов навестил Федора и официально пригласил его сотрудничать с «Отечественными записками». Более того, он предлагал 250 рублей за лист – на сто больше, чем Федор получал за предыдущие романы. Федор ответил, что должен обсудить предложение с женой.

– Вот уж никак не мог я предположить, что вы находитесь «под башмачком» вашей супруги, – сказал Некрасов[483].

Федор не успел открыть рта, чтобы объяснить ситуацию, как Анна, подслушивавшая в соседней комнате, велела ему соглашаться.

Из верности Каткову Федор отложил ответ Некрасову и отправился в Москву, чтобы предложить право первого выбора «Русскому вестнику». Но у Каткова не было денег для оплаты нового большого романа, так как он платил по 500 рублей за лист Толстому, публиковавшему выпусками «Анну Каренину».

В городе только о Толстом и говорили, и хотя Федор никогда не встречал его, он казался хорошо знакомым всем, кого Федор знал. Тургенев был знаком с ним с 1850-х – их поместья были недалеко друг от друга, и они вместе охотились, хотя однажды и поссорились почти до дуэли[484]. Страхов поддерживал переписку с Толстым, который считал его ценным критиком. Но граф Толстой не опустился до того, чтобы познакомиться с Федором.

Летом 1874-го Федор в одиночестве съездил на воды в немецкий Бад-Эмс – хожу по водам и вижу англичан[485]. Его врач считал, что климат и минеральные воды помогут легким – у Федора образовалась эмфизема, вызывавшая проблемы с дыханием. В Европе его захватила идея посетить могилу Сони, и исключительно ради этого он проехал на поезде 600 километров до Женевы. Там Достоевский обнаружил, что могильную плиту уже скрыл кипарис, выросший за шесть лет с тех пор, как он в последний раз стоял на этом месте. Новая жизнь, но не его Соня. Он отломил пахнущую хвоей ветку, чтобы отдать Анне на память.

Семья провела зиму в Старой Руссе. Так было дешевле, детям там нравилось, при необходимости можно было достаточно легко добраться до Санкт-Петербурга, и, что самое важное, там было достаточно спокойно, чтобы он мог написать свой новый роман, «Подросток». Он пытался писать его от первого лица незаконнорожденного юноши, Аркадия Долгорукого. Голос неокрепший, болезненно неуверенный в себе. Отец-аристократ, Версилов, один из «лишних людей» своего поколения, но вызывающий приязнь и обладающий достаточной глубиной. Сюжет, однако, был набросан наспех, и последняя часть крутилась исключительно вокруг опасности обнародования компрометирующего письма.

Некрасов похвалил первую часть, едва она вышла: «Всю ночь сидел, читал, до того завлекся, а в мои лета и с моим здоровьем не позволил бы этого себе». Всеволод Соловьев под псевдонимом также написал хвалебный отзыв в «Петербургских новостях». Но когда Федор в следующий раз встретился с Майковым и Страховым, оба были подчеркнуто холодны. Об романе моем ни слова и, видимо, не желая меня огорчать. Об романе Толстого тоже говорили не много, но то, что сказали – выговорили до смешного восторженно[486]. Он спросил, почему они были настолько против его публикации в «Отечественных записках», тогда как их любимый Толстой делал то же самое, но Майков только нахмурился и ничего не ответил. Прощаясь, не договорились о следующей встрече.

Когда Соловьев нанес визит Федору, то нашел его в необычайной задумчивости.

– Скажите мне, скажите прямо – как вы думаете: завидую ли я Льву Толстому?[487] – спросил Федор, едва тот переступил порог.

– Я не знаю, завидуете ли вы ему, но вы вовсе не должны ему завидовать, – отвечал Соловьев. – У вас обоих свои особые дороги, на которых вы не встретитесь, – ни вы у него ничего не можете отнять, ни он у вас ничего не отнимет. На мой взгляд, между вами не может быть соперничества, а следовательно, и зависти с вашей стороны я не предполагаю… Только скажите, что значит этот вопрос, разве вас кто-нибудь обвиняет в зависти?

– Да, именно, обвиняют в зависти… И кто же? Старые друзья, которые знают, меня лет двадцать…

Он назвал этих старых друзей.

– Что же, они так прямо вам это и высказали?

– Да, почти прямо… Эта мысль так в них засела, что они даже не могут скрыть ее – проговариваются в каждом слове.

Он раздражительно заходил по комнате. Потом вдруг остановился, взял Соловьева за руку и заговорил тихо, почти зашептал:

– И знаете ли, ведь я действительно завидую, но только не так, о, совсем не так, как они думают! Я завидую его обстоятельствам, и именно вот теперь… Мне тяжело так работать, как я работаю, тяжело спешить… Господи, и всю-то жизнь!. Вот я недавно прочитывал своего «Идиота», совсем его позабыл, читал как чужое, как в первый раз… Там есть отличные главы… хорошие сцены… у, какие! Ну вот… помните… свидание Аглаи с князем, на скамейке? Но я все же таки увидел, как много недоделанного там, спешного… И всегда ведь так – вот и теперь: «Отечественные записки» торопят, поспевать надо… вперед заберешь – отрабатывай, и опять вперед… и так всегда! Я не говорю об этом никогда, не признаюсь; но это меня очень мучит. Ну, а Толстой обеспечен, ему нечего о завтрашнем дне думать, он может отделывать каждую свою вещь, а это большая штука – когда вещь полежит уже готовая и потом перечтешь ее и исправишь. Вот и завидую… завидую, голубчик!..

Поскольку Достоевский не мог полноценно работать, сидя под колоколом два часа лечения сжатым воздухом, чтобы с толком провести время, он брал с собой «Анну Каренину». Роман довольно скучный и уж слишком не бог знает что. Чем они восхищаются, понять не могу[488]. Его жизнь теперь строилась вокруг лечения – сжатого воздуха зимой и минеральных источников в Бад-Эмс летом. Три из четырех слабых мест в легких с прошлого лета исцелились, но четвертое только выросло.

Было тяжело оставлять Анну и детей, и он переживал за них, особенно теперь, когда Анна ожидала четвертого ребенка. Когда он сел на пароход, Федя и Люба долго махали ему с берега, прежде чем их маленькие фигурки развернулись и удалились в сторону дома. В своем первом письме Федор попросил Анну писать ему каждые три дня и наказал не унывать. Он писал ей, напоминая принять ванну, приглядывать за няней, купать детей, а она отвечала, что не мылась и не купала детей более двух недель[489]. Письма всегда задерживались на день-два, что было предсказуемо, поскольку чиновник в паспортном столе открыл ему оскорбительный факт, что после всех этих лет Федор по-прежнему был под правительственным надзором.

Достоевский едва знал кого-либо в Бад-Эмс, но через невестку Каткова завел очень близкое знакомство с поэтессой Пелагеей Гусевой. Я был на водах, лечился. С первой встречи она поразила меня, как бы заколдовала чем-то. Это был фатум. Я не захотел его, «не захотел любить». Не знаю, смогу ли передать это ясно; но только вся душа моя была возмущена именно от факта, что со мной это могло случиться[490]. Она была сорокалетней вдовой, увядшей красавицей, чья болезненная бледность взывала к старому романтику в Федоре. А еще она была поклонницей его сочинений. Они прекрасно общались и дружески спорили, и Федор специально рассказывал ей истории, в которых активно участвовала его жена. Когда Анна написала Федору, что ее брат поймал жену на измене, Федор взял себя в руки и ответил: «Но он, как и ты, Аня, исполнен чувства долга, знает, что обязан детьми»[491].

Только к лучшему, что ему необходимо было вернуться к родам Анны. Когда семья воссоединилась, Федор узнал, что какой-то негодяй опубликовал в «Петербургской газете» слух, что он находился на смертном одре; стоит ли говорить, как расстроило это жену – она тут же послала ему телеграмму и получила ответ, что он в полном порядке, но русский и немецкий перемешались и только больше ее запутали. В любом случае роды прошли хорошо, и 10 августа 1875 года у них родился сын Алексей. В тот год стояло чудесное бабье лето, и несмотря на то что по пути на пароход Федор едва не потерял чемодан с рукописью «Подростка», у разросшейся до пяти человек семьи выдалась очаровательно небогатая событиями осень. Федор закончил правку последних глав книги, которые сдал в «Отечественные записки» для печати в заключительном выпуске года. Впрочем, вижу, что роман пропал: его погребут со всеми почестями под всеобщим презрением[492]. Читатели, казалось, предпочитали читать книги о высоких страстях помещиков.

Вскоре после того, как завершилась публикация «Подростка», Федор столкнулся на улице со знакомым, который тут же принялся изливать похвалы только что вышедшей седьмой части «Анны Карениной».

– Это вещь неслыханная, это вещь первая. Кто у нас, из писателей, может поравняться с этим? А в Европе – кто представит хоть что-нибудь подобное? Было ли у них, во всех их литературах, за все последние годы и далеко раньше того произведение, которое бы могло стать рядом?[493]

Ну, без сомнения, никого похожего на Толстого в Европе не найти – но и Пушкиным он не был.

С тех самых пор, как «Время» запретили, а «Эпоха» закрылась, Федор думал об издании своего журнала или какого-либо дневника. Ему всегда нравилось писать фельетоны, будь они анонимными статьями о жизни в Санкт-Петербурге 1840-х или записками о путешествиях по Европе со Страховым; без сомнения, самой приятной частью работы в «Гражданине» была его колонка «Дневник писателя», получившая восторженный отклик читателей. Его нынешний план был даже более амбициозным – отдельное издание, которое станет описывать жизнь в России месяц за месяцем. Можно многое выпустить и ограничиться лишь выбором происшествий, более или менее выражающих нравственную личную жизнь народа, личность русского народа в данный момент[494]. Задумка заключалась в том, чтобы перемежать воспоминания о собственной, несомненно, богатой событиями жизни с авторскими статьями о судах и военных конфликтах, рассказами и притчами. Всё войдет с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающею всё целое, всю совокупность. И наконец, книга должна быть любопытна даже для легкого чтения, не говоря уже о том, что необходима для справок! Это была бы, так сказать, картина духовной, нравственной, внутренней русской жизни за целый год. Дело это – огромное[495]. В 1876-м он решил полностью посвятить себя этой давней идее.

Владелец дома, который они снимали в Старой Руссе, умер примерно в то же время, и Федор купил двухэтажный деревянный дом за 1150 рублей. Наконец у него появилась собственность, которую он мог оставить своей семье. В стоявшем на берегу реки Перерытицы доме было шесть спален на втором этаже, рядом с ним – огород и сад со столетними деревьями, а также конюшня, ледник и баня. Здесь Федор работал над «Дневником писателя», выражая свое мнение по любому животрепещущему вопросу и встревая в каждую дискуссию: о войнах в Европе, о «женском вопросе» и необходимости высшего образования для женщин, о еврейском народе[496]. Он был единственным автором каждого слова в издании, и они с Анной публиковали его самостоятельно. Наконец-то не имело никакого значения, что скажут критики, или каким тенденциям он следовал, или в каком журнале издавался – «Дневником писателя» он говорил напрямую с читателями. Журнал добился мгновенного успеха, и вскоре Федор получил от одного журналиста вопрос – не задумывался ли он о написании мемуаров. В настоящее время к тому не способен. Вследствие падучей моей болезни, которая, впрочем, почти уже меня не беспокоит, я – верите ли – забыл сюжеты моих романов. Тем не менее общую-то связь жизни моей помню[497].

Они с Анной идеально работали вместе, а семейная жизнь их была довольно безоблачной. В Старой Руссе они взяли внаем корову, чтобы у детей каждое утро было свежее молоко, и Федору иногда приходилось разыскивать ее, когда та уходила к своим товаркам. Единственном источником супружеской напряженности была ревность Федора, которая достигла апогея 18 мая 1876-го, когда он получил анонимное письмо от «доброжелателя», утверждавшего, что Анну приворожил некий таинственный незнакомец. Письмо предлагало, если Федор не верит в его правдивость, взглянуть на портрет в ее медальоне. Когда Анна зашла в его кабинет после ужина и села возле стола, Достоевский нервно ходил по комнате.

– Что ты какой хмурый, Федя? – спросила она[498].

Он остановился прямо перед ней.

– Ты носишь медальон? – спросил сдавленным голосом.

– Ношу.

– Покажи мне его!

– Зачем? Ведь ты много раз его видел.

– По-ка-жи ме-даль-он! – взревел он, срывая с нее цепочку, поцарапав шею. Этот медальон он сам купил ей в Венеции после смерти Сони. Его руки так тряслись, что, открывая замочек медальона, он едва не выронил его. Внутри были портреты Любы и его собственный.

Письмо, как оказалось, написала сама Анна. Она слово в слово скопировала его из романа в «Отечественных записках», который Федор читал накануне, но не узнал. Это был всего лишь розыгрыш. Промакивая платком кровь на шее, она попыталась отшутиться, но Федор был не в том настроении, чтобы присоединиться к ней.

– Подумай, какое могло бы произойти несчастье! Ведь я в гневе мог задушить тебя!

После девяти лет брака они все еще были полны страсти, и порой их захлестывало желание овладеть друг другом. Когда он уезжал в Бад-Эмс на летнее лечение, они писали друг другу страстные и, в случае Федора, подробные письма о содержании своих снов. Он извинялся за ворчание и нетерпеливость после ссор и задумывался о том, что за время брака четыре или пять раз влюблялся в нее. Он обещал расцеловать ее всю – и губы, и пальцы ног. Федор не мог выносить и мысли о том, что Анна разговаривает с другими мужчинами, и был вне себя, когда она игриво написала однажды, что встретила бывшего жениха. Он также был расстроен, что за месяц от них ушли три няни – так их терроризировали непослушные дети. К августу Федор не мог дождаться возвращения – Анна написала ему об одной особой покупке, которую сделала в ожидании его приезда, и он написал в ответ: «Сокровище ты мое, ангел моя женочка, цалую твои ножки, о которых мечтаю со страстью»[499].

Число последователей, которых собирал «Дневник писателя», было выше, чем после чего-либо написанного Федором ранее. Победоносцев попросил Федора добавить в список подписчиков царевича Александра, так что он едва ли мог быть и более представительным. Тем не менее весь этот перебор деталей его жизни, отслеживание судебных процессов, участие в хаосе жизни страны, ежемесячная публикация не оставляли ему времени на написание чего-нибудь больше рассказа. Почти весь следующий год он усердно трудился в ненастном Санкт-Петербурге, где приходилось обсыпать квартиру целыми бутылками тараканьего порошка, чтобы избавиться от насекомых. Он едва видел свою семью. Однажды когда очнулся после очередного приступа, не увидел рядом Анну и не мог избавиться от чувства, что с ней случилось что-то ужасное, сколько бы горничная ни заверяла его, что ее в квартире и не было. Телеграмма убедила его, что с ней все в порядке, но происшествие омрачило всю работу. Роман, который он задумал и бросил давным-давно, начал возвращаться к нему, и ему инстинктивно казалось, что единственным способом вернуться на землю и начать писать было посетить старое семейное поместье, где умер отец, вернуться в прошлое по своим же следам. Тогда он сможет рассказать свою последнюю большую историю. Проклятая поездка в Даровую! Как бы я желал не ехать! Но невозможно: если отказывать себе в этих впечатлениях, то как же после того и об чем писать писателю![500] Так он поехал в Москву и на громыхающем поезде со скоростью 15 верст в час потащился за город.

По прибытии в Даровое Федор был поражен, узнав, что Аграфена Лаврентьева, деревенская дурочка, все еще жива и близится к семидесяти. Он помнил ее молодой женщиной. Не способная к речи, она бродила по полям круглый год – кроме самых холодных ночей, когда деревенские заталкивали ее в избу. Даже зимой ее часто можно было найти босой на кладбище, где был похоронен ее единственный ребенок – с инеем на седых волосах, бормочущей что-то себе под нос[501]. Многие крестьяне помнили его и приглашали к чаю – маленький помощник Федя, который однажды пробежал две версты до дома, чтобы принести стакан воды крестьянской матери, работавшей в полях, собиравший дрова, когда кто-то из крестьян поранился. И хотя он провел там всего несколько дней, прежде чем вернуться в Санкт-Петербург, он пробудил множество воспоминаний, которые записывал, сидя на пне.

28 декабря 1877 года Федор узнал о смерти Некрасова. Он видел его всего месяцем ранее. Он казался тогда почти уже трупом, так что странно было даже видеть, что такой труп говорит, шевелит губами[502]. На панихиде Достоевский увидел иссушенное страданиями тело. По возвращении домой не мог заставить себя работать; вместо этого снял с полки все три тома стихов Некрасова и принялся читать с первой строчки. Первые четыре стихотворения появились когда-то на соседних с первой публикацией Федора страницах. По мере чтения (а я читал подряд), передо мной пронеслась как бы вся моя жизнь. Он читал всю ночь, том за томом, вспоминая, как в молодости они разговаривали белые ночи напролет. Из глубины поднялось воспоминание: Некрасов открылся ему, поведал о жестокости отца, о том, как тайком по возможности обнимал мать. Некрасов был одним из немногих, кто, как Федор, понимал, что жестокость передается по наследству, и отказался от этого наследства. Горнилом, переплавившим неукротимость гнева в любовь, стала поэзия.

На похоронах было несколько тысяч людей, многие из них – студенты. Подходить к гробу начали в 9 утра, и когда к 4 пополудни стемнело, люди все еще шли. Шагая с Анной по кладбищу, Федор сказал:

– Когда я умру, Аня, похорони меня здесь или где захочешь, но запомни: не хорони меня на Волковом кладбище, на Литераторских мостках. Не хочу я лежать между моими врагами; довольно я натерпелся от них при жизни![503]

Анна пообещала ему грандиозные похороны, процессию из десятков тысяч, захоронение в Александро-Невской лавре и отпевание архиереем – но только если он пообещает жить еще много лет.

Федор улыбнулся.

– Хорошо, хорошо, постараюсь пожить подольше!

У могилы Федор сказал о Некрасове несколько слов. Я именно начал с того, что это было раненое сердце, раз на всю жизнь, и незакрывавшаяся рана эта и была источником всей его поэзии, всей страстной до мучения любви этого человека ко всему, что страдает от насилия, от жестокости необузданной воли, что гнетет нашу русскую женщину, нашего ребенка в русской семье[504]. В приступе щедрости он заговорил о величии Некрасова как поэта – что уступал он только Пушкину и Лермонтову. Голос из толпы закричал, что Некрасов был лучше обоих. Что ж, это было подле гроба, и Федор не стал спорить.

Его современники умирали, а Федор не был крепок здоровьем. Он предсказывал, что здоровье покинет его, едва переступив порог двадцатилетия. Теперь его терзали геморрой и эпилепсия, голос сел, легкие поедала эмфизема. Других людей, здоровее его, ломали тяготы Сибири. Но несмотря на все труды, что он написал по возвращении, он так и не приступил к своему magnum opus, книге, которая где-то на задворках разума обретала форму с конца 1860-х. Этот роман заполнил его голову и сердце, просит выразиться[505].

Приступить к нему означало на время отложить «Дневник писателя». Проживет ли он достаточно, чтобы написать действительно великую книгу в собственном ритме, книгу, которая, без сомнений, позволит ему занять место в пантеоне русских писателей? Иногда ему казалось, что смерть шла за ним по пятам сквозь туманные улицы, но иногда, напротив, чудилось, что все только начинается. В самом соку, то есть пятидесяти шести лет и никак не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь[506].

Глава 12

Пророк

1878–1881

Величайшей радостью Федора было проводить время с младшими членами семьи. Через детей душа лечится…[507] Он призывал их, пока пил свой утренний кофе, и с упоением вслушивался в их болтовню. Ужинала семья всегда вместе. Иногда дети стучались в дверь отцовского кабинета, пока Федор работал, и он предлагал им сладости. Однажды отец нарядился белым медведем, а дети сидели на табуретах, представляя, что это плавучие льдины. Федор ползал по полу на четвереньках, выслеживая «вкусных» детей, которые радостно взвизгивали, когда он бросался обнимать их. Если у него и был любимец, то Алеша, младший. Он был счастливым ребенком, всегда что-то лепетал, и Федор чувствовал уверенность, что Алеша особенный, возможно, как и его отец.

Весна 1878-го началась с радостной новости: Федора пригласили на Международный литературный конгресс – и никто иной, как Виктор Гюго. Но посетить конгресс он не смог. 30 апреля у Алеши случился припадок. Малыш бился в конвульсиях, но не плакал, и припадок длился всего четыре минуты. Федора охватило предчувствие беды. Неужели мальчик унаследовал его эпилепсию? Две недели спустя, 16 мая, Алеша смеялся с няней, как вдруг его лицо судорожно дернулось. Сперва няня решила, что это прорезываются коренные зубы, но вскоре мальчик уже бился в конвульсиях. Федор, всю жизнь страдавший от приступов, впервые увидел это со стороны. Страшный, невообразимый и ни на что не похожий вопль вырывается из груди; в этом вопле вдруг исчезает как бы всё человеческое, и никак невозможно, по крайней мере очень трудно, наблюдателю вообразить и допустить, что это кричит этот же самый человек. Представляется даже, что кричит как бы кто-то другой, находящийся внутри этого человека[508]. Лицо Алеши было чудовищно искажено, оно дергалось и искривлялось, глаза выкатились из орбит. Это было ужасно, невыносимо. Приступ длился 12 часов, и после него Алеша так и не очнулся. Федор поцеловал его, трижды перекрестил и разрыдался. Он провел всю ночь на коленях возле тела.

Вчера еще веселился, бегал, пел, а сегодня на столе[509]. Недели после смерти Алеши были опустошающими. Посмотрю на его бельишечко, на рубашоночку аль на сапожки и взвою. Разложу, что после него осталось, всякую вещь его, смотрю и вою. И только один разочек на него мне бы опять поглядеть, и не подошел бы к нему, не промолвил, в углу бы притаился, только бы минуточку едину повидать. Только б услыхать-то мне, как он по комнате своими ножками пройдет разик! Да нет его, нет, и не услышу его никогда![510] Если горе – нерастраченная любовь, то трудно представить, каково это – потерять второго ребенка.

Федор давно собирался посетить Оптину пустынь, чтобы собрать материал для своего нового романа; мысль о том, чтобы излить горе жившему там знаменитому старцу отцу Амвросию, стала причиной двинуться в путь. После похорон он отправился сначала в Москву, затем – с братом Всеволода Соловьева Владимиром – за 200 верст от города[511], в монастырь. Чтобы добраться до Оптиной, необходимо было доехать на поезде до Сергиева, а затем два дня трястись по неровным захолустным дорогам.

Отрезанный от благ XIX века, монастырь казался неизменным со времени основания сотни лет назад. Белые башни венчали голубые купола с золотыми крестами, ярко сверкавшие на фоне густых лесов[512]. Этот монастырь более других представлял истинное сердце русского православия, и Федор шел по стопам Гоголя и Толстого, которые совершили сюда паломничества до него.

Многие из тех, кто приезжал в монастырь, хотели видеть знаменитого старца. Крещенный Александром, он впервые ступил на землю Оптиной пустыни в 1839-м, приняв имя Амвросий. В 1860 стал старцем монастыря и теперь считался одним из святейших людей в России. Хорошо образованный, излучавший духовный свет, спокойствие и умиротворение, сочетавшиеся с мягким юмором, Амвросий производил на всех, кого встречал, огромное впечатление[513].

Федор встречался с отцом Амвросием трижды. Только единожды они остались наедине. Федор рассказал о своем горе от смерти сына, и отец Амвросий выразил соболезнование.

– И не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и плачь, только каждый раз, когда плачешь, вспоминай неуклонно, что сыночек твой – есть единый от ангелов божиих – оттуда на тебя смотрит и видит тебя, и на твои слезы радуется, и на них господу богу указывает. И надолго еще тебе сего великого материнского плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую радость, и будут горькие слезы твои лишь слезами тихого умиления и сердечного очищения, от грехов спасающего. А младенчика твоего помяну за упокой, как звали-то?[514]

– Алексей, батюшка.

– Имя-то милое. На Алексея, человека божьего?

– Да, батюшка.

– Каким святым был он!

Но Федор недолго мог выдерживать почтительный тон. Он редко встречал равных себе по интеллекту даже в литературных кругах, и расспросы отца Амвросия по вопросам веры так возбудили его, что он начал перебивать старца, пылко спорить с ним по некоторым вопросам и даже пускаться в объяснения старцу собственных религиозных идей. В Оптиной он работал в монастырской библиотеке и выписал несколько параграфов из «Жизни старца Леонида» отца Зедергольма для дальнейшего использования в романе.

Эта поездка и смерть Алеши стали катализаторами для одной из важнейших идей Федора, которая станет, в его понимании, самым простым, самым убедительным аргументом атеизма из всех возможных: если Господь существует, почему он позволяет страдать невинным детям? Зачем ему создавать мир, в котором безответных лошадей хлещут по глазам, в котором чужеземные армии бросают младенцев на штыки? Он читал о случае, когда родители маленькой девочки наказывали ее, обмазывая экскрементами лицо и рот, и о другом, когда ребенка для забавы затравили собаками. Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги![515]

Книга обретала форму. Это будет его величайший роман, возможно, величайший в русской литературе. Он затронет каждую тему, каждый конфликт, каждый архетип и каждую новую идею, что Федор собирал десятилетиями: Федор Карамазов, отец-пьяница, сидящий взаперти в разваливающемся поместье за городом, изнасиловал местную дурочку и был убит из-за 3000 рублей. У Федора Карамазова останется четыре сына, каждый отображает один из полюсов двух тематических осей философии Достоевского: Дмитрий будет представлять жизнь тела, Иван – жизнь души; незаконнорожденный Смердяков станет символом нигилизма, а четвертый брат – веры. Последний брат будет чистым молодым монахом, прекрасной душой, которого он назовет Алешей. Наивный, можно даже сказать, слишком хороший для этого мира и в то же время защищенный именно своей неподверженностью порче. В монастыре, где он живет, будет мудрый старец, который откроет глубокие истины о Боге и России. Бедного Дмитрия захватит страсть к женщинам, деньги станут утекать, как вода сквозь пальцы, и он мучительно будет нуждаться в отцовских 3000 рублей, чтобы выплатить долг. У него будет честное сердце, но этого окажется недостаточно, чтобы спастись от тюрьмы. Ивана сила собственного интеллекта приведет к сомнениям в вере – он станет выдумывать диковинные сценарии, ставить мысленные эксперименты. Что, если Иисус вернулся бы во времена инквизиции и католики заточили бы его как радикала? Уйдя в глубины собственного разума, однажды ночью Иван увидит самого дьявола, и они обменяются действительно опасными идеями. А на заднем плане притаится Смердяков, извращенная душа, полубрат, избегающий рациональных объяснений, пятый член семьи из четырех человек, пять в дважды два[516].

Федор вернулся в Санкт-Петербург с ясностью, нужной ему для начала работы над «Братьями Карамазовыми», но работать в старой квартире он не мог. Двери не распахивались с прибытием Алеши, полы не отзывались топотом его ног. Снова семья из четырех человек, они переехали в шесть комнат дома 5/2 в Кузнечном переулке, того же, где он жил, когда писал «Двойника» в 1846-м. Кабинет Федора был обставлен так же скромно, как и всегда, – стол и часы, икона, большой комод и кушетка у стены напротив окон, над которой висела репродукция «Сикстинской Мадонны».

Освободившись в каком-то смысле от неизбывного своего горя, Федор бросился в работу. К концу 1878-го у него уже был полный план книги, и он написал первые 160 страниц, которые отослал Каткову для такого важного январского выпуска. В конце каждой длинной, полной работы ночи мысли его были о наследстве, которое оставит он семье. Я здесь сижу и беспрерывно думаю о том, что уже, разумеется, я скоро умру, ну через год или через два, и что же станется с тремя золотыми для меня головками после меня?[517]

Публикацией «Дневника писателя» Федор поставил себя на одно из виднейших мест в русской литературе, а когда в «Русском вестнике» Каткова начали выходить «Братья Карамазовы», имя Достоевского приобрело важность поистине мистическую. Впервые в жизни все воспринимали его всерьез, от студентов до литераторов. Даже правительство прекратило длившийся десятилетием надзор и больше не перлюстрировало его писем, что было вполне к месту, раз уж он теперь входил во внутренний круг императора.

Весной 1878-го Федора пригласили отужинать с детьми царя, великими князьями Сергеем и Павлом, на которых, по мнению их наставника, он мог оказать благотворное влияние. Его забрал императорский экипаж, и за ужином Федор нашел общий язык с молодыми дворянами, которые прекрасно поддерживали беседу.

Вскоре его уже регулярно приглашали в Зимний дворец. Он участвовал в одной из любительских постановок при дворе, сыграв Пимена в «Борисе Годунове». Его представили другому великому князю, Константину, которому, по мнению Федора, вместо флота больше подошло бы искусство. Наконец, ему выпал шанс встретиться с императором Александром II. Несмотря на страстную приверженность монархии, Федор отнюдь не следовал придворному этикету: он первым заговорил с царем, сел без разрешения, даже повернулся спиной к монарху, покидая комнату. Он нечаянно довел одну из царевен до слез, а в другой раз обнаружил, что так эмоционально убеждал ее в чем-то, что все время разговора держался за пуговицу ее платья.

Что ни неделя, то каждый вечер – салон или ужин: по воскресеньям приходили Страхов или Майков, по понедельникам был салон Софьи Толстой, по вторникам – Елены Штакеншнейдер, по средам все отправлялись к князю Мещерскому, по субботам Достоевский зачастую наносил визит Победоносцеву, а раз в месяц проходил ужин в Обществе писателей, где идеологические враги откладывали свои разногласия ради обильного угощения.

Именно в салоне Софьи Толстой, в один из понедельников, он встретил среди гостей Дьявола. Тот предстал в виде приятного молодого человека, одетого французским послом. Что-то подсказало ему, что этот молодой человек был Антихристом, и, как он и думал, Федор углядел прекрасный пушистый хвост, выглядывающий из-под полы его пиджака. Я не поверил собственным глазам и решил положиться на осязание[518]. Когда молодой человек грациозно приблизился к той части комнаты, где стоял Федор, чтобы поцеловать ручку даме, Федор потянулся и ухватил-таки хвост. И вот тебе и на – это определенно был настоящий хвост, будто соболиный, живой, теплый и даже немного электризованный. Дьявол обернулся и посмотрел на Федора – приветливо, как старый друг, будто спрашивая: «Вы узнали меня?» Затем он исчез.

На той неделе в офисе «Слова», где он пытался вытрясти запоздалую плату, Федор столкнулся с Майковым и рассказал ему эту историю.

– И как ты объяснишь ее? – спросил Майков[519]. – Это была галлюцинация или реальность?

– Галлюцинация? Это был факт! – ответил Федор. – Делай собственные выводы, но я не сомневаюсь, что он идет, и Царство на кону[520].

Поскольку они все еще стояли посреди редакции, Майков отвел его в сторону и пригласил на чашку чая.

– Чая? Отчего мне хотеть чая? Это клевета! Я пытаюсь поделиться с тобой новостями: Антихрист идет в этот мир. Кто отрубит ему хвост?

Все как-то странно стали смотреть на меня в свете, все будто стали относиться ко мне не так, как прежде, к здоровому; это впечатление не покидало меня даже в самых веселых светских собраниях. Мысль, что меня подозревают помешанным, меня мучила[521].

Но Федор знал, что не безумен. Антихрист бродил по России, и его слуги усердно трудились. В 1878-м кто-то выстрелил в губернатора Санкт-Петербурга прямо в его кабинете, хоть тот, к счастью, выжил; в том же году руководителя Третьего отделения зарезали прямо посреди улицы, а несколько месяцев спустя его преемник едва избежал смерти от пули в своем собственном экипаже. В феврале 1879-го был убит губернатор Харькова, а после в 8 утра 2 апреля, когда царь через площадь возвращался в Зимний дворец, в него выстрелил террорист по имени Александр Соловьев. Царь, петляя, бросился от него прочь, а Соловьев выстрелил еще четырежды, выпил яд и был арестован. Александр II пережил третье покушение, и оно не было последним.

26 августа 1879-го новая террористическая организация, зовущая себя «Народной волей», опубликовала приговор царю. Они попытались привести его в исполнение 19 ноября, взорвав мину в царском поезде под Москвой, однако тот уже пересел на другой поезд. Тем временем агент «Народной воли» работал столяром в самом Зимнем дворце. Каждую ночь он проносил в подвал немного нитроглицерина, пока не собрал два пуда прямо под Желтой комнатой, столовой царя. Когда 5 февраля 1880 года придворные устроились ужинать, страшный взрыв приподнял пол и выбил окна. Одиннадцать убитых и более пятидесяти раненых – царь, однако, опаздывал к ужину и опять остался невредим.

Несмотря на тяготы болезни, последний год жизни Федора был, без сомнений, его апофеозом. «Братья Карамазовы» раскрылись перед читающей публикой во всей своей сложности и красоте. Главным событием года стали московские торжества в честь открытия памятника Пушкину. Впервые подобный праздник собрал не только дворян и высшие чины, но и всех литературных светочей России, за подозрительным исключением Толстого, который, получив три приглашения, ответил только, что считает праздники грехом. Присутствовал Петр Чайковский. Посетили торжества губернатор Москвы и президент Московского Коммерческого банка. Там мог бы оказаться и сам царь, не находись он в трауре по смерти жены.

Накануне праздника Федор заселился в номер 33 Лоскутной гостиницы на Тверской. В первый день, 7 июня, должен был выступать Тургенев, но Федор не пошел слушать его – предпочел провести время за подготовкой к собственной завтрашней речи. Кроме того, он не выносил ораторского стиля Тургенева: этот господин вдобавок читал еще как-то свысока, пригорюнясь, точно из милости, так что выходило даже с обидой для нашей публики[522]. По словам присутствующих, речь прошла довольно гладко, хотя Тургенев и не объявил Пушкина национальным поэтом уровня Шекспира, Гете или Гомера.

По слухам, группа из примерно сотни студентов аплодировала речи Тургенева с большим энтузиазмом, чем кому-либо еще, и Федор подозревал, что это были клакеры, профессиональные хлопальщики, нанятые, чтобы создать впечатление его популярности.

8 июня настала очередь Федора читать речь. Он встал – белый галстук сбился набок, пальто болтается как на вешалке – и, хромая, прошел вперед. Зал был набит битком, и когда он ступил на сцену, разразились аплодисменты. Он поклонился и жестом попросил собравшихся перестать, но аплодисменты продолжались, и он не сразу смог заговорить.

У Достоевского был особый стиль речи на чтениях: резко, спокойно, точно, ясно, твердо[523]. Голос был хриплым, но аудитория слушала с восторгом. Он говорил о Пушкине как национальном пророке в эпоху, когда гражданское общество России только начинало осознавать себя. Если читающий держит публику более двадцати минут, то она уже не слушает. Полчаса никакая даже знаменитость не продержится[524]. Федор говорил более 40 минут, сперва о ранней поэзии Пушкина, затем о великом гении «Евгения Онегина», «отвлеченном человеке и беспокойном мечтателе» Евгении и жертвенной героине, Татьяне. Хотя она и любит Онегина, но останется верна брачной клятве. «А разве может человек основать свое счастье на несчастье другого?»[525] – спросил Федор собравшихся зрителей. «И вот представьте себе, что необходимо и неминуемо надо замучить всего только лишь одно человеческое существо, мало того – пусть даже не столь достойное, смешное даже на иной взгляд существо, не Шекспира какого-нибудь, а просто честного старика». Не лучше ли страдать самому, чем причинять страдания?

Проницательность такого рода делала Пушкина уникальным. Федор не видел никого и никогда, кто понимал бы и воплощал дух русского народа с такой полнотой. Тут Федор подошел к истинному посылу своего выступления: способности всемирной отзывчивости, в которой у Пушкина выразилась наиболее сила духа русской народности как стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности[526]. Начиная с реформ Петра Великого, привнесших в русскую культуру утилитарное поначалу усвоение европейских костюмов, обычаев, изобретений и европейской науки, существовала великая подсознательная цель: «Ведь мы разом устремились тогда к самому жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому!» Все эти споры о западничестве и славянофильстве были не более чем недоразумением[527]. Быть русским означало быть братом всех людей, всечеловеком. В этом месте сорвались было сильные рукоплескания из многих концов залы, но я замахал руками, как бы умоляя не прерывать, и чтобы дали мне договорить. Всё тотчас затихло[528].

Вот какова была судьба России! Примирить противоречия Европы, «вместить с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» Он произнес последние слова своей речи возбужденным шепотом и сошел со сцены. В зале стояла полнейшая тишина. Затем кто-то закричал: «Вы разрешили загадку!», и с этим возгласом разразившийся на этот раз восторг слушателей был неудержим, как буря[529]. Да, была овация, действительно, но суть заключалась не в том, что зрители встали и захлопали. Было уже и немыслимо сдержать его: женщины плакали, плакали и многие из мужчин пролили слезы. Речь Федора затронула сдерживаемые эмоции, вызвав катарсис, схожий с религиозным экстазом. Люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись друг другу быть лучшими, не ненавидеть впредь друг друга, а любить[530]. На него налетели гранд-дамы, студенты и студентки, государственные мужи – обнимали и целовали его. Один юноша подошел к нему, пожал руку и тут же упал в обморок. Два радостных пожилых господина приблизились к нему и сообщили:

– Двадцать лет мы были врагами и отказывались говорить друг с другом, но сейчас мы обнялись и помирились. Все благодаря вам. Вы святой, пророк!

Даже Тургенев пересек сцену, раскрыв объятья, чтобы поздравить его.

Когда Федор попытался уйти, толпа прорвалась за кулисы и еще час не отпускала его, пока председатель тщетно звонил в колокольчик, пытаясь призвать всех к порядку. Следующий выступающий, Иван Аксаков, объявил, что они стали свидетелями не столько речи, сколько исторического момента. Он не хотел читать свою – Достоевский сказал последнее слово о Пушкине, и иных не осталось. Когда другие наконец убедили Аксакова прочитать речь, Федор попытался ускользнуть, но был задержан поклонниками. Едва Аксаков закончил, сцену снова заполонила толпа женщин, откуда-то добывших настоящий лавровый венок полутора метров шириной, которым они короновали Федора, пока губернатор благодарил его от лица Москвы.

Вернувшись в отель, он написал Анне, пересказывая ей события. Голова плыла, руки и ноги дрожали от возбуждения. Ничего подобного не происходило с ним с той первой белой ночи в молодости, когда Некрасов и Григорович ворвались к нему со слезами на глазах и объявили гением. Полная, полнейшая победа![531]

За завтраком на следующий день Федора усадили возле молодой девушки. За светской беседой он спросил, читала ли она Диккенса, а когда она призналась, что нет, он поднял голос, обращаясь ко всему столу:

– Господа, между нами есть счастливейший из смертных![532]

Девушка казалась весьма смущенной, а седовласые мужи за столом смотрели с недоумением, и Федор объяснил:

– Она еще не читала Диккенса, и ей, счастливице, предстоит еще это счастье! Ах, как хотел бы я быть на ее месте!

Когда я очень устал и не в ладах с собою, никто меня так не успокаивает и не радует, как этот мировой писатель[533].

Позже в тот же день, закрывая торжества, Федор прочитал стихотворение Пушкина «Пророк». К тому моменту аудитория ясно дала понять, что считает истинным пророком самого Достоевского, но какое бы удовольствие Федор ни испытывал внутренне, публично он выразил в этом сомнение[534]. В тот вечер, прежде чем вернуться к Анне и детям, Достоевский взял извозчика до Страстной площади. Лошади цокали копытами по теплым, тихим улицам, а он стоял, смотря на статую Пушкина снизу вверх. До смешного огромный венок, которым его одарили, он сложил у ног Пушкина и глубоко поклонился своему великому учителю. Это был жест скромности и смирения, а также опровержения, вероятно, первого из главных суеверий человечества: если мы будем почитать мертвых, возможно, однажды кто-то вспомнит и нас.

Теперь ночь, 6-й час пополуночи, город просыпается, а я еще не ложился. А мне говорят доктора, чтоб я не смел мучить себя работой, спал по ночам и не сидел бы по 10, по 12 часов нагнувшись над письменным столом. Для чего я пишу ночью? А вот только что проснусь в час пополудни, как пойдут звонки за звонками: тот входит одно просит, другой другого, третий требует, четвертый настоятельно требует, чтоб я ему разрешил какой-нибудь неразрешимый «проклятый» вопрос – иначе-де я доведен до того, что застрелюсь. Наконец, депутация от студентов, от студенток, от гимназий, от благотворительных обществ. Да когда же думать, когда работать, когда читать, когда жить[535].

Эмфизема Достоевского прогрессировала. Ведь вот эти папироски! Вред, чистый вред, а отстать не могу! Кашляю-с, першить начало, и одышка. Ну, а как я его брошу?[536] Он хотел работать, но нуждался в отдыхе. Уже несколько лет он жил только в квартирах с окнами, выходившими на храм, и иногда отрывался от работы для прогулки в садах Владимирского собора, чтобы посмотреть, как играют дети.

Вся душа моя стремилась к детям. Я стал ощущать какое-то чрезвычайно сильное и счастливое ощущение при каждой встрече с ними. Я останавливался и смеялся от счастья, глядя на их маленькие, мелькающие и вечно бегущие ножки, на мальчиков и девочек, бегущих вместе, на смех и слезы, и я забывал тогда всю мою тоску[537].

Теперь даже короткие прогулки до собора давались ему с трудом. В изнеможении, опираясь на зонт, он буквально тащил свое бренное тело мимо лотков с остро пахнущими смолой дровами. Важнее всего было закончить «Братьев Карамазовых». У него был замысел продолжения под названием «Дети», и в 1881-м он планировал вернуться к публикации «Дневника писателя», но сперва необходимо было закончить «Карамазовых», даже если это означало писать по ночам и приносить в жертву последние крупицы здоровья. Федор вложил свое сердце в их страницы, в страницы «Идиота», «Преступления и наказания», «Бесов», и пусть он так и не добрался до мемуаров, те, кто знал его, могли найти его там[538].

Той осенью Достоевский еще бывал в обществе, хотя в гостях его чаще можно было застать молча сидящим на стуле в углу. На паре вечеров он повторно читал пушкинского «Пророка», а в начале ноября встретился со Страховым, который передал ему похвалу Толстого, что его изрядно подбодрило. Толстой недавно перечитал «Записки из Мертвого дома» и написал Страхову: «Я не знаю лучшей книги в новой нашей литературе, включая Пушкина… Если увидите Достоевского, скажите, что я люблю его»[539]. Федор был на седьмом небе, когда Страхов показал ему письмо, и спросил, может ли он оставить его себе. Но мгновением позже возмутился: что Толстой имел в виду своим «включая Пушкина»? Страхов дипломатично ответил, что граф – прожженный вольнодумец. В любом случае, Федор письмо сохранил.

Несколько дней спустя, 7 ноября, Федор отослал в печать последние главы «Братьев Карамазовых». За три года работы над романом он основательно упрочил свое наследие и знал это. Знаменательная для меня минута. Мне же с Вами позвольте не прощаться. Ведь я намерен еще 20 лет жить и писать[540]. Он был ужасно болен и выжат досуха, но в его жизни едва ли случалось время, когда было иначе. Для Федора жизнь стала постоянной борьбой с близорукостью, геморроем, инфекциями мочевого пузыря, приступами эпилепсии, хромотой, которая постигла его в Сибири, и охриплостью, обостренной эмфиземой. Единственным, что позволяло ему держаться большую часть взрослой жизни, была целеустремленность. Когда год достиг своих самых темных дней, Федор работал над новым выпуском «Дневника писателя», который хотел опубликовать в начале 1881-го. В декабре вышло первое полное издание «Братьев Карамазовых». Отзывы были неоднозначны, но его подбодрило письмо от Победоносцева с предложением преподнести копию книги в подарок императору и его семье. Роман маленького Феди Достоевского, рожденного в больнице для бедных и отправленного в Сибирь за подстрекательство к мятежу, будет стоять на полке в кабинете царя! В литературной среде, занятой дворянским бытом, он один звенел голосом слабых, бедных, больных, оскорбленных. Всю свою жизнь он шел против ветра. Он ужасно устал.

Воскресенье 25 января 1881 года ничем не выделялось. Федор принял приглашение в Зимний дворец, встретился со Страховым и Майковым и отправился в типографию передать последние страницы нового выпуска «Дневника писателя». Вечером сходил на короткую прогулку, прежде чем приступить к работе. В ту ночь у Федора пошла носом кровь – первый знак разрыва легочной артерии. В то же самое время в соседней квартире шел обыск. Полиция искала любые свидетельства, которые могли бы помочь им идентифицировать жильца как Александра Баранникова, одного из руководителей «Народной воли» и одного из самых разыскиваемых террористов в стране[541]. Федор был уже не молодым революционером, которого пришли арестовывать, – он был жившим по соседству стариком.

Наступили последние сутки моих записок, и я – на конце конца![542]

В сознании о смерти и в ощущении присутствия смерти всегда для него было что-то тяжелое и мистически ужасное, с самого детства[543]. Он всегда боялся, что умрет ночью или уснет так крепко, что будет похоронен заживо, и оставлял записки с просьбой на всякий случай отложить похороны на три дня. Он также переживал о том, чтобы тело его было представлено в достойном виде. Здоровые люди не думали о смерти, как не думали о том, что ждет их по другую ее сторону. Чуть заболел, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше[544]. Большинство представляло вечность как что-то широкое, что-то за пределом нашего понимания; но что, если это была всего лишь маленькая комната с пауками по углам?

Он знал, что оставляет позади человечество, заплутавшее меж двух императивов: что должно произойти и чему дóлжно произойти. Но терпят все не принадлежащие к сословию. Чтоб не терпели – сравниваются в правах. Так у нас и сделано, и это прекрасно. Но по всем опытам, везде доселе при уравнениях прав происходило понижение чувства чести, а стало быть, и долга. Эгоизм заменял собою прежнюю скрепляющую идею, и всё распадалось на свободу лиц. Освобожденные, оставаясь без скрепляющей мысли, до того теряли под конец всякую высшую связь, что даже полученную свободу свою переставали отстаивать[545]. Будущее России развернулось перед ним. Коммунизм одержит триумф (не важно, правы коммунисты или нет). Но их триумф будет точкой, максимально удаленной от Царства Божия. Нужно ожидать этого триумфа, но никто из тех, что правят судьбами мира, его не ожидает[546].

Спроси его, достиг ли он в своей жизни того, к чему стремился, и Федор мог бы указать на волнение толпы после его Пушкинской речи, когда аудитория провозгласила его пророком и увенчала лаврами. Но кем был он по сравнению с Пушкиным?[547] Пушкин не только создал сам язык русской литературы; он превратил свою жизнь в искусство, пускал пыль в глаза обществу, соблазнял дворянских жен и бился на дуэлях. Иногда казалось, что Федор всю жизнь провел за столом, с рукой в спазме от бешеного письма, с пеной на губах от словесного недержания, настаивая на великой идее; и все же, как Кассандра, он был обречен на непонимание.

Если б Колумб перед открытием Америки стал рассказывать свою идею другим, я убежден, что его бы ужасно долго не поняли[548]. Но, однако ж, прибавлю, что во всякой гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет[549]; всегда останется нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при вас навеки; с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то главного из вашей идеи. Но если и я теперь тоже не сумел передать всего того, что меня в эти шесть месяцев мучило, то по крайней мере поймут, что, достигнув моего теперешнего «последнего убеждения», я слишком, может быть, дорого заплатил за него. Мое служение идее вовсе не освобождает меня, как нравственно-разумное существо, от обязанности сделать в продолжение моей жизни хоть одного человека счастливым практически[550].

28 января 1881 года Федор Михайлович Достоевский лежал на кушетке под «Сикстинской Мадонной» в своем кабинете. Под голову ему подложили подушку, лицо было бледным, на подбородке темнело кровяное пятно, воздух со свистом вырывался из легких. Вокруг собралась семья. Он попросил прочитать детям притчу о блудном сыне: преступление, искупление, прощение. Увидел Пашу и Майкова. Небо потемнело, и рядом была Анна. Она держала его за руки, осторожно прижимая палец к пульсу, который затихал, как шаги в тумане.

– Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно! – сказал он ей[551]. Он попытался сесть, но это был конец.

Я часто не мог смотреть на заходящее солнце без слез[552].

Я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей. Больше скажу: пусть, пусть это никогда не сбудется и не бывать раю (ведь уже это-то я понимаю!), – ну, а я все-таки буду проповедовать. А между тем так это просто: в один бы день, в один бы час – всё бы сразу устроилось! Главное – люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только – старая истина, которую биллион раз повторяли и читали, да ведь не ужилась же![553]

Я люблю, я могу любить лишь ту землю, которую я оставил. Никогда, никогда не переставал я любить ту землю, и даже в ту ночь, расставаясь с ней, я, может быть, любил ее мучительнее, чем когда-либо. Есть ли мучение на этой новой земле? На нашей земле мы истинно можем любить лишь с мучением и только через мучение! Мы иначе не умеем любить и не знаем иной любви. Я хочу мучения, чтоб любить. Я хочу, я жажду в сию минуту целовать, обливать слезами лишь одну ту землю, которую я оставил, и не хочу, не принимаю жизни ни на какой иной!..[554]

Эпилог

А теперь приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё это открылось и объяснилось теперь[555].

День после смерти Достоевского был суматошным. Квартиру в Кузнечном переулке заполонили почитатели, жаждущие увидеть тело. Герцогини и великие князья, которым обычно не приходилось ждать ничего, застряли в очереди на часы. Выразить соболезнования явились даже несколько революционеров на нелегальном положении. Тело лежало в открытом гробу на столе, лицо, обычно искаженное страданиями, было спокойно. Вокруг гроба громоздились цветы и стояли свечи. В какой-то момент свечи погасли, оставив только полумрак лампады, и прилив толпы с лестницы толкнул людей на гроб, который Анне пришлось удерживать, чтобы он не свалился со стола.

Новости о смерти Достоевского распространились по Санкт-Петербургу, группы студентов собирали деньги на венки. Император назначил Анне пенсию в 2000 рублей в год, первую в истории пенсию «за вклад в русскую литературу». За кулисами всех этих событий суматошно искали кладбище, которое согласилось бы принять тело Достоевского бесплатно, поскольку у Анны не было средств, чтобы купить землю. Друзья семьи предложили кладбище Александро-Невской лавры, и, после недолгого выкручивания рук всемогущим Победоносцевым, митрополит согласился принять покойного за скромную плату (хоть и не мог понять, по какой причине простого романиста нужно хоронить в святом месте)[556].

Любой прибывший в Санкт-Петербург 31 января 1881-го, года мог бы подумать, что город хоронит монарха, а не бывшего каторжника. Огромная двадцатитысячная толпа три версты несла укрытый золотой тканью гроб от Кузнечного переулка до монастыря Александра Невского. Десятки венков покачивались над головами процессии, которая протянулась по Владимирскому проспекту, и на каждом была лента с надписью: «Русскому человеку», «Великому Учителю», «Другу Правды». Идущие за гробом несли цветы и пели гимны. На Невском проспекте остановились трамваи – прохожие забирались на крыши, чтобы получше разглядеть происходящее. Многим присутствующим казалось, что они хоронят часть России.

Всего месяц спустя, 1 марта 1881 года, революционеры наконец убили царя Александра II. Месяцами они копали галерею из подсобки сырной лавки на Малой Садовой под дорогу, по которой царь каждое воскресенье возвращался с развода караулов в Михайловском манеже. По плану, бомба должна была взорваться под кортежем царя, когда он проезжал над галереей, но убийцы не стали полагаться на случай – это было шестое покушение на жизнь монарха. Еще трое убийц находились на улице неподалеку, готовые завершить начатое с помощью метательных бомб – наполненных нитроглицерином жестяных банок.

В назначенный день бронированный экипаж царя отправился в манеж не по Малой Садовой, а альтернативным маршрутом, по набережной Екатерининского канала. В манеже Александр II был в приподнятом настроении, дружелюбно разговаривал с английским послом о герцоге Эдинбургском. На пути обратно к дворцу его поджидали трое убийц с выкрашенными в белый – чтобы не выделялись на фоне снега – бомбами. В 2.15, когда кортеж приблизился к Конюшенному мосту, первый убийца бросил бомбу под ноги лошадей, убив прохожего и одного из казаков и повредив экипаж. Царь, однако, остался невредим. Вместо того чтобы послушаться совета лейб-кучера и покинуть место покушения, царь выбрался наружу, чтобы посмотреть на убийцу.

– Вы в порядке? – спросил его один из офицеров.

– Да, слава Богу, – перекрестившись, ответил царь.

Второй убийца ждал неподалеку.

– Слишком рано благодарить Господа, – сказал он, бросая вторую бомбу[557].

Взрывом царю оторвало ноги, вырвало часть тела. Его увезли в Зимний дворец на санях, но он умер от кровопотери вскоре после прибытия. Террористы-народовольцы, осуществившие нападение, написали уважительное письмо новому монарху, Александру III, умоляя начать реформы и предупреждая, что в противном случае «революционное землетрясение по всей России завершит уничтожение старого порядка»[558].

На самом деле уничтожение старого порядка уже шло вовсю, а новый уже родился. Трехлетний Иосиф Виссарионович Джугашвили подрастал в Грузии. Позднее, стремясь предстать волевым и сильным человеком, человеком нового индустриального общества, он сменит фамилию на Сталин и будет читать «Бесов» не как предостережение, но как инструкцию к революции. (Ленин предпочитал Тургенева.)

После убийства царя Победоносцев посоветовал своему бывшему ученику, теперь императору Александру III, ужесточить ограничения прав русских евреев. Результатом этого стали Майские правила, откровенной целью которых был переход одной трети еврейства в православие, эмиграция другой и голодная смерть третьей. Евреев обвинили в убийстве Александра II, и в течение трех последующих лет на территории Российской империи произошло более 200 антисемитских инцидентов, включая ужасающие погромы в Варшаве, Киеве и Одессе, в ходе которых были уничтожены тысячи домов.

В 1884 году Константин Сергеевич Алексеев взял сценический псевдоним Станиславский, чтобы родители не узнали о его любительской театральной труппе. В годы, предшествующие созданию Московского художественного театра, «системы Станиславского» и всемирно известной постановки «Чайки» Чехова, он адаптировал для сцены «Село Степанчиково», которое Достоевский изначально задумывал пьесой, но не мог поставить в Семипалатинске. Играя кроткого дядю Ростанева, Станиславский почувствовал, что впервые вжился в персонажа: «в этой роли я стал дядюшкой, тогда как в других ролях я, в большей или меньшей степени, „дразнил“ (копировал, передразнивал) чужие или свои собственные образы»[559]. Когда «Село Степанчиково» было впервые опубликовано, немотивированная, контролирующая злоба Фомы Фомича не казалась такой уж реалистичной, но сценическая постановка получила признание с появлением при дворе печально известного Распутина.

Тем временем на декадентском Западе Зигмунд Фрейд только-только получил диплом врача и принялся работать ассистентом в Центральном клиническом госпитале Вены, где крайне заинтересовался кокаином. Фрейда всегда интересовали тайные задворки разума, и жизнь Достоевского инстинктивно привлекала его. Скоро образы Достоевского вдохновят его самую влиятельную теорию и другую, менее известную идею: первая – что все люди до определенной степени желают смерти своих отцов и сексуального союза с матерями; вторая – что игровая зависимость есть замена мастурбации[560]. Фрейд считал «Братьев Карамазовых» «величайшей из написанных книг».

Через год после смерти Достоевского, через три после того, как он написал «если Бога нет, все позволено», Фридрих Ницше заявил: «Бог мертв». Он вступал в десятилетие, в котором напишет свои самые известные философские труды. В 1887-м, всего за год до сумасшествия, натолкнулся на «Бесов» Достоевского. Написал в «Сумерках идолов», что Достоевский был «единственный психолог, у которого я мог кой-чему научиться; знакомство с ним я причисляю к прекраснейшим удачам моей жизни». По легенде, в январе 1889-го Ницше увидел, как на пьяцца Карло Альберто в Турине хлещут лошадь, бросился к ней и с рыданиями обнял ее за шею. Это был первый акт его безумия – или, возможно, последний акт разума.

С приходом нового века и уничтожением конвенций искусства модернизмом важность Достоевского как писателя стала ясна новому поколению. Размышляя о подавлении польского восстания и аресте отца, Джозеф Конрад создал «На взгляд Запада», открыто отвечая на «Преступление и наказание». Вирджиния Вулф находила, что «если не считать Шекспира, нет другого более волнующего чтения», а Джеймс Джойс считал Достоевского человеком, который «в большей степени, чем кто-либо другой, является создателем современной прозы, придал ей ту степень напряженности, которая соответствует современному состоянию жизни. Это его взрывная мощь вдребезги разбила викторианский роман».

Когда исследователь Леонид Гроссман встречался с Анной Григорьевной зимой 1916-м в недавно переименованном Петрограде[561], она была в твердом уме и здравой памяти.

– Я живу не в двадцатом веке[562], – сказала она ему, – я осталась в 70-х годах девятнадцатого. Мои люди – это друзья Федора Михайловича, мое общество – это круг ушедших людей, близких Достоевскому. С ними я живу. Каждый, кто работает над изучением жизни или произведений Достоевского, кажется мне родным человеком.

Она жила большей частью одна, помогая продвигать сочинения Достоевского в России и за рубежом. Собрала полную библиографию мужа для музея в Москве, включая письма, которые тщательно хранила и на полях которых писала заметки. Часть своих дневников она переписала обычным письмом.

– В жизни каждого бывают минуты, когда необходимо уединиться, вырваться из обычной колеи, пережить свое горе в стороне от обычной суеты… И я глубоко убеждена, что в таком постоянном осуществлении своих замыслов – единственный путь к счастью. И я не могу пожаловаться – я познала его.

В 1917-м революция, которую Достоевский предсказал полвека назад, добралась до ее гостиницы, но солдаты знали ее и из уважения оставили в покое. Тем летом она отправилась на Кавказ, где заболела малярией вместе с большей частью селения. Ее сын, Федор, написал ей, советуя уехать – железнодорожные работы неподалеку извергали в воздух тучи комаров, – так что она перебралась в Ялту[563].

Вскоре Анна слишком ослабела, чтобы возвращаться в Петроград. В начале 1918-го Россия перешла на григорианский календарь, и вместе с остальной страной Анна прекратила существование между средой 31 января и вторником 14 февраля. Весной немецкая армия перерезала линию сообщения с ее сыном. Без денег и не имея возможности получить их вдова Достоевского голодала. Однажды благодетель отдал ей два фунта черного хлеба, и она сразу же съела его целиком, заработав воспаление кишечника[564].

5 июня родственникам было отослано письмо с сообщением о том, что она находится в критическом состоянии, но в суматохе войны почта часто терялась. «Таким образом, – объясняет ее родственница, – в полном одиночестве, без близких и родных, почти в нищете скончалась на 73-м году жизни самая преданная подруга Достоевского, столько потрудившаяся для устройства счастливой жизни писателя и его посмертной славы»[565].

Пройдет еще 50 лет, прежде чем, в соответствии с завещанием, ее тело упокоится в Александро-Невской лавре подле мужа.

Предел памяти человеку положен лишь во сто лет. Сто лет по смерти его еще могут запомнить дети его али внуки его, еще видевшие лицо его, а затем хоть и может продолжаться память его, но лишь устная, мысленная, ибо прейдут все видевшие живой лик его. И зарастет его могилка на кладбище травкой, облупится на ней бел камушек и забудут его все люди и самое потомство его, забудут потом самое имя его, ибо лишь немногие в памяти людей остаются – ну и пусть! И пусть забудут, милые, а я вас и из могилки люблю[566].

Избранная библиография

(с заметками по поводу войн переводчиков)

Я не принадлежу к цеху переводчиков и не сужу о нем, но так или иначе Достоевский оказался-таки переведен на английский язык. За последнюю сотню лет прошло множество жарких дебатов о переводе работ Достоевского на английский (критика вышеупомянутых дебатов превратила всю эту дискуссию во фрактальный кошмар). В последнюю пару десятилетий некоторые – в частности, Дэвид Ремник в своем эссе «Войны переводчиков» для журнала «Нью-Йоркер» – уверяли, что Ричард Первир и Лариса Волхонская осуществили самый авторитетный современный перевод. Гэри Сол Морсон, литературный критик и преподаватель славистики Северо-западного университета, яростно не согласился с этим мнением в статье «Перверсия русской литературы», утверждая, что они «берут великолепные работы и низводят их до неуклюжей и неприглядной каши». Зато перевод Констанции Гарнетт он считает «восхитительным».

Без сомнений, у Гарнетт как первой популярной переводчицы Достоевского[567] остается сомнительная привилегия борьбы со всеми новыми соперниками. Эрнест Хемингуэй обожал ее переводы, а Владимир Набоков ненавидел[568]. Переводчик Давид Магаршак считал, что Гарнетт не удалось передать юмор Достоевского (по мнению академика Кэти Мак Атир, его собственный перевод восстановил знаменитую полифонию Достоевского, но «некоторые решения Магаршака вызвали у читателей раздражение»). Джозеф Франк использует переводы Гарнетт, поскольку «она не так вольно обращается с буквальным значением, как иные современные переводчики», но Первир и Волхонская еще не переводили, когда он взялся за свой монументальный проект. Переводы Бориса Якима имеют хорошую репутацию, но не покрывают всего созданного Достоевским. Виктор Террая в «Читая Достоевского» более пристрастен: «Переводы Первира больше подходят читателю-исследователю, поскольку позволяют ближе подступиться к искусству Достоевского. Несколько старомодный язык Гарнетт очаровывает и ближе подходит к викторианскому духу Достоевского. Это не совсем Достоевский, поскольку не передает удивительную энергию его диалогов, но среднестатистический читатель может предпочесть ее Первиру». Она перевела почти всего Достоевского, подарив текстам сообразный тон, но, что важнее, мне нравится ее стиль (в моих мечтах Оливер Риди берет двадцатилетний отпуск, чтобы перевести все собрание сочинение Достоевского, но до этого пока далеко).

Гарнетт иногда обвиняют в том, что она словно наждачной бумагой прошлась по тону и регистру Достоевского, сгладив и отфильтровав их так, что можно было лить из чайничка костяного фарфора. Журнал Paris Review в серии статей «Искусство перевода» критикует ее «викторианскую выжимку», что крайне несправедливо, поскольку большую часть переводов она сделала в эдвардианскую эпоху. Там, где, по моим ощущениям, Гарнетт сделала Достоевского непривычно дипломатичным и беззубым, как в «Записках из подполья», используемые мной переводы были дополнены другими.

Ниже я перечисляю все доступные широкому читателю печатные издания, посвященные Достоевскому, хотя менее известные работы проще добыть в электронном виде. Переводы Гарнетт впервые были изданы в 12 томах Уильямом Хейнеманном между 1913 и 1920 гг. Самое полное собрание сочинений Достоевского на русском собрано в тридцатитомнике Института русской литературы (Ленинград, 1972–1990 гг.), включающем его переписку. Переводы писем были изданы издательством Ardis (полностью, но они не столь легко доступны) и Routledge (избранные). Кроме того, я благодарен за помощь Илоне Чавасс, которая помогла удостовериться, что переводы и перефразирования, которыми я пользовался, соответствуют духу оригинала. Многочисленные материалы также доступны онлайн на сайтах fedordostoevsky.ru и Dostoevsky-lit.ru

Beer, Daniel, Th e House of the Dead (Allen Lane, 2016)

Carr, Edward Hallett, Dostoevsky: A New Biography (George Allen amp; Unwin, 1931)

Catteau, Jacques, Dostoyevsky and the Process of Literary Creation (Cambridge University Press, 1989)

Достоевский Андрей «Воспоминания» (Издательство писателей в Ленинграде, 1930)[569]

Dostoevsky, Anna, The Diary of Dostoyevsky’s Wife, ed. René Fülöp-Miller and Friedrich Echstein, trans. Madge Pemberton (Gollancz, 1928)

Dostoevsky, Anna, Dostoevsky Portrayed by his Wife, ed. and trans. S. S. Koteliansky (Routledge, 1926)

Dostoevsky, Anna, Dostoevsky: Reminiscences, ed. S. V. Belov and V. A. Tunimanov (W. W. Norton, 1975)

Dostoevsky, Fyodor, Complete Letters, Volume One, 1832–1859, ed. Andtrans. David Lowe and Ronald Meyer (Ardis, 1988)

Dostoevsky, Fyodor, Complete Letters, Volume Two, 1860–1867, ed. Andtrans. David Lowe and Ronald Meyer (Ardis, 1988)

Dostoevsky, Fyodor, Complete Letters, Volume Three, 1868–1871, ed. Andtrans. David Lowe and Ronald Meyer (Ardis, 1988)

Dostoevsky, Fyodor, Complete Letters, Volume Four, 1872–1877, ed. Andtrans. David Lowe and Ronald Meyer (Ardis, 1988)

Dostoevsky, Fyodor, Complete Letters, Volume Five, 1878–1881, ed. Andtrans. David Lowe and Ronald Meyer (Ardis, 1988)

Dostoevsky, Fyodor, Crime and Punishment, trans. Constance Garnett (Wordsworth Editions, 2000)

Dostoevsky, Fyodor, Devils, trans. Constance Garnett (Wordsworth Editions, 2005)

Dostoevsky, Fyodor, Dostoevsky: Letters and Reminiscences, trans. S. S. Koteliansky and J. Middleton Murray (Chatto amp; Windus 1923)

Dostoevsky, Fyodor, Dostoevsky’s Occasional Writings, ed. and trans. David Magarshack (Random House, 1963)

Dostoevsky, Fyodor, The Friend of the Family; or, Stepantchikovo and its Inhabitants, trans. Constance Garnett (William Heinemann, 1920)

Dostoevsky, Fyodor, The Gambler amp; Other Stories [containing Poor Folk], trans. Constance Garnett (Macmillan, 1917)

Dostoevsky, Fyodor, The Gambler with the Diary of Polina Suslova, trans. Victor Terras, ed. Edward Wasiolek (University of Chicago Press,1972)

Dostoevsky, Fyodor, The House of the Dead amp; The Gambler, trans. Constance Garnett (Wordsworth Editions, 2010)

Dostoevsky, Fyodor, The Idiot, trans. Constance Garnett (WordsworthEditions, 2010)

Dostoevsky, Fyodor, The Insulted and Injured, trans. Constance Garnett (William Heinemann, 1947)

Dostoevsky, Fyodor, The Karamazov Brothers, trans. Constance Garnett (Wordsworth Editions, 2007)

Dostoevsky, Fyodor, Memoirs from the House of the Dead, trans. Jessie Coulson (Oxford, 1983)

Dostoevsky, Fyodor, The Notebooks for The Brothers Karamazov, ed. Andtrans. Edward Wasiolek (University of Chicago Press, 1971)

Dostoevsky, Fyodor, The Notebooks for Crime and Punishment, ed. Andtrans. Edward Wasiolek (University of Chicago Press, 1967)

Dostoevsky, Fyodor, The Notebooks for The Idiot, ed. Edward Wasiolek, trans. Katharine Strelsky (University of Chicago Press, 1967)

Dostoevsky, Fyodor, The Notebooks for A Raw Youth, ed. Edward Wasiolek, trans. Victor Terras (University of Chicago Press, 1969)

Dostoevsky, Fyodor, The Notebooks for The Possessed, ed. Edward Wasiolek, trans. Victor Terras (University of Chicago Press, 1968)

Dostoevsky, Fyodor, Notes from the Underground amp; Other Stories, trans. Constance Garnett (Wordsworth Editions, 2015)

Dostoevsky, Fyodor, Poor People, trans. Hugh Aplin (Alma, 2002)

Dostoevsky, Fyodor, Three Short Novels of Dostoevsky [из которых я цитирую «Вечного мужа»], trans. Constance Garnett (International Collectors Library, 1960)

Dostoevsky, Fyodor, The Unpublished Dostoevsky, Volume 1, ed. Carl R. Proffer (Ardis, 1973)

Dostoevsky, Fyodor, The Unpublished Dostoevsky, Volume 2, ed. Carl R. Proffer (Ardis, 1975)

Dostoevsky, Fyodor, The Unpublished Dostoevsky, Volume 3, ed. Carl R. Proffer (Ardis, 1976)

Dostoevsky, Fyodor, Winter Notes on Summer Impressions, trans. Kyril Fitzlyon (Oneworld Classics, 2008)

Dostoevsky, Fyodor, A Writer’s Diary, Volume 1, trans. Kenneth Lantz (Northwestern University Press, 1993)

Dostoevsky, Fyodor, A Writer’s Diary, Volume 2, trans. Kenneth Lantz (Northwestern University Press, 1994)

Dostoyevsky, Fyodor, Crime and Punishment, trans. Oliver Ready (Penguin, 2015)

Dostoyevsky, Fyodor, A Raw Youth (The Adolescent), trans. Constance Garnett (Digireads, 2009)

Dostoyevsky, Fyodor, Selected Letters of Fyodor Dostoyevsky, ed. Joseph Frank and David I. Goldstein, trans. Andrew MacAndrew (Rutgers University Press, 1989)

Dostoyevsky, Fyodor, The Village of Stepanchikovo, trans. Ignat Avsey (Angel, 1983)

Figes, Orlando, The Europeans (Allen Lane, 2019)

Frank, Joseph, Dostoevsky (Princeton University Press, 2010)

Frank, Joseph, Lectures on Dostoevsky, ed. Marina Brodskaya and Marguerite Frank (Princeton University Press, 2020)

Grossman, Leonid, Dostoevsky, trans. Mary Mackler (Allen Lane, 1974)

Jones, John, Dostoevsky (Oxford University Press, 1985)

Kelly, Laurence, St Petersburg (Constable, 1981)

Kjetsaa, Geir, Fyodor Dostoevsky: A Writer’s Life (Macmillan, 1988)

Lantz, Kenneth, The Dostoevsky Encyclopedia (Greenwood, 2004)

Marullo, Thomas Gaiton, Fyodor Dostoevsky: In the Beginning, 1821–1845 (Northern Illinois University Press, 2016)

Miles, Jonathan, St Petersburg (Windmill, 2018)

Sekirin, Peter, The Dostoevsky Archive (McFarland amp; Co., 1997)

Slonim, Marc, Three Loves of Dostoevsky (Alvin Redman, 1957)

Terras, Victor, Reading Dostoevsky (University of Wisconsin Press, 1998)

Troyat, Henri, Firebrand, trans. Norbert Guterman (Roy, 1946)

Turgenev, Ivan, Letters, Volume One, ed. and trans. David Lowe (Ardis, 1983)

Turgenev, Ivan, Letters, Volume Two, ed. and trans. David Lowe (Ardis, 1983)

Не кончить ли уж тут «Записки»?[570]

Об авторе

Алекс Кристофи – британский писатель, автор двух романов, «Будем верны» и «Стекло»; последний вошел в лонг-лист премии Десмонда Эллиотта и получил премию Бетти Траск – ежегодную награду Британского Авторского Общества за лучший дебютный роман. Кристофи является главным редактором издательства Transworld Publishers. Его эссе и критика публиковались в Guardian, New Humanist, Prospect, The White Review и The Brixton Review of Books. Живет на юге Лондона.

Примечания

1

См. «Энциклопедия Достоевского», с. 288.

2

Буду краток: как говорит Достоевский: «…и кто не знает авторских предисловий?» («Бесы»).

3

Письмо М.Н. Каткову от 8 июля 1866 г.

4

«Неизданный Достоевский».

5

Миллер О. Ф. Материалы для жизнеописания Ф. М. Достоевского // Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского. С портретом Ф. М. Достоевского и приложениями. СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1883. С. 4.

Исследователь Кеннет Ланц недавно заметил, что Достоевский «эксплуатировал свою биографию для значительной художественной силы… Достоевский прикладывал значительные усилия, чтобы аура его жизни добавила красок его работам. Читатель понимает, что за сюжетом романа лежит огромная область, где само сочинение растягивается в полутень интертекстуальности» (Кеннет Ланц о «Дневнике писателя»).

6

«Кроткая», из «Дневника писателя», ноябрь 1867 г.

7

«Кроткая», из «Дневника писателя», ноябрь 1867 г.

8

«Преступление и наказание».

9

«Братья Карамазовы».

10

Письмо М.М. Достоевскому от 22 декабря 1849 г.

11

Здесь и далее разговор со Спешневым цит. по: Сараскина Л.И. Фёдор Достоевский. Одоление демонов. М.: Согласие, 1996. С. 378 (из воспоминаний петрашевца Львова).

12

Там же.

13

Письмо М.М. Достоевскому от 22 декабря 1849 г.

14

«Идиот».

15

Письмо М.М. Достоевскому от 22 декабря 1849 г.

16

«Идиот».

17

«Идиот».

18

«Братья Карамазовы».

19

«Братья Карамазовы». Среди наблюдавшей за казнью толпы стоял в треуголке семнадцатилетний юноша по имени Александр Егорович Врангель, с которым Достоевский пятью годами позднее обменяется рукопожатием в месте под названием «Чертова песочница».

20

«Идиот».

21

Если бы молодость знала! (фр.)

22

Письмо М.М. Достоевскому от 22 декабря 1849 г.

23

«Униженные и оскорбленные».

24

«Неточка Незванова».

25

У пятого ребенка, Веры, была сестра-близнец, умершая во младенчестве.

26

«Подросток».

27

Любопытный слух об этом времени всплыл позднее. По словам советского исследователя Сергея Белова, Зинаида Трубецкая припоминала, как Достоевский рассказывал в конце 1870-х, что играл с девятилетней дочкой повара или кучера, которая показывала ему цветы. Однажды ее изнасиловал пьяница, и она скончалась от потери крови, не дождавшись доктора Достоевского. Горе оскорбившему младенца. («Братья Карамазовы»)

28

«Неточка Незванова».

29

В то время размер поместья определялся количеством крестьян мужского пола, или «душ», прикрепленных к земле.

30

В «Бесах» Степан Тимофеевич вспоминает о своем сыне: «В детстве был нервным, чувствительным и боязливым; ложась спать, клал земные поклоны и крестил подушку, чтобы ночью не умереть» («Бесы»).

31

«Бедные люди».

32

«Мужик Марей».

33

«Мужик Марей».

34

«Дневник писателя», апрель 1876 г.

35

«Братья Карамазовы».

36

В те годы на годовой съем дорогой квартиры в Санкт-Петербурге ушло бы 450 рублей. Во второй половине XIX века искусные ремесленники в день зарабатывали около 117 копеек, чернорабочие – около 71, крестьяне же довольствовались 31 копейкой в день. См. Mironov B. N. Wages and Prices in Imperial Russia, 1703–1913 // The Russian Review. 2010. Vol. 69, no. 1. P. 47–72.

37

«Бедные люди».

38

«Неточка Незванова».

39

«Бедные люди».

40

«Бедные люди».

41

Величавое течение болезни, несущее с собой приятный глазу цвет лица, сделало туберкулез предпочтительным coup de grace среди последователей романтизма: лорд Байрон однажды заявил, что хотел бы скончаться от чахотки. Он умер впоследствии от лихорадки, усугубленной врачами, против его желания пускавшими ему кровь нестерильными инструментами.

42

«Неточка Незванова».

43

«Униженные и оскорбленные».

44

«Подросток».

45

Эта строка из «Эпитафии» 1792 г. Впоследствии появляется в «Идиоте», а также в жутком рассказе «Бобок» из «Дневника писателя», где разлагающиеся тела болтают друг с другом на затопленном кладбище.

46

«Подросток».

47

Верста длиной немногим превышает километр.

48

«Неточка Незванова».

49

«Дневник писателя».

50

«Дневник писателя».

51

«Петербургская летопись», 22 апреля 1847 г.

52

«Записки из подполья».

53

Федор усы отпустить еще не мог.

54

«Петербургская летопись», 11 мая 1847 г.

55

Теперь Таллин.

56

«Бедные люди».

57

Из письма М.А. Достоевского сыну Федору, май 1839 г. Цит. по: Сараскина Л.И. Достоевский. Гл. 2. Смерть отца и выбор судьбы. М.: Молодая гвардия, 2013.

58

«Неточка Незванова».

59

Эти скупые детали неутешительно контрастируют с необычными отношениями между Тоцким и юной Настасьей Филипповной в «Идиоте»: «Тоцкий, который, как все погулявшие на своем веку джентльмены, с презрением смотрел вначале, как дешево досталась ему эта нежившая душа».

60

«Неточка Незванова».

61

«Петербургские сновидения в стихах и прозе».

62

«Петербургские сновидения в стихах и прозе».

63

«Записки из подполья».

64

«Петербургские сновидения в стихах и прозе».

65

«Записки из подполья». В письме Михаилу (от 22 декабря 1841 г.) Достоевский жалуется на младшего брата Андрея, который жил у него: «Ничем нельзя ни заняться, ни развлечься – понимаешь». Позднее он писал Михаилу, что «Минушки, Кларушки, Марианны и т. п. похорошели донельзя, но стоят страшных денег. На днях Тургенев и Белинский разбранили меня в прах за беспорядочную жизнь». (16 ноября 1845 г.)

66

Письмо М.М. Достоевскому от 30 сентября 1844 г.

67

Письмо М.М. Достоевскому от 24 марта 1845 г.

68

«Петербургские сновидения в стихах и прозе».

69

Письмо М.М. Достоевскому от 30 сентября 1844 г.

70

«Униженные и оскорбленные».

71

Письмо М.М. Достоевскому от 4 мая 1845 г.

72

«Дневник писателя», январь 1877 г.

73

«Дневник писателя», январь 1877 г.

74

«Дневник писателя», январь 1877 г.

75

«Подросток».

76

Цит. по: Фридлендер Г.М. Примечания // Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в тридцати томах / под ред. Г.М. Фридлендера. – Ленинград: Наука, 1972. – Т. 1. – С. 455–481.

77

«Дневник писателя», январь 1877 г.

78

Достоевский приписывал себе изобретение глагола для подобных случаев: стушеваться. Оно «значит исчезнуть, уничтожиться, сойти, так сказать, на нет. Но уничтожиться не вдруг, не провалившись сквозь землю, с громом и треском, а, так сказать, деликатно, плавно, неприметно погрузившись в ничтожество. Похоже на то, как сбывает тень на затушеванной тушью полосе в рисунке, с черного постепенно на более светлое и наконец совсем на белое, на нет». («Писательский дневник», ноябрь 1877)

79

«Дневник писателя», январь 1877 г.

80

Письмо М.М. Достоевскому от 16 ноября 1845 г.

81

Тургенев прочитал «Роман в девяти письмах». В шестом письме обиженный герой пишет: «Плененный в самом начале знакомства нашего умными манерами вашими, тонкостию вашего обращения, знанием дел и выгодами, имевшими быть мне от сообщества с вами, я полагал, что нашел истинного друга, приятеля и доброжелателя. Теперь же ясно познал, что есть много людей, под льстивою и блестящею наружностью скрывающих яд в своем сердце». В седьмом письме возмущенный ответ содержит ссылку на «Дон Кихота». У Достоевского жизнь часто отражала искусство.

82

Письмо М.М. Достоевскому от 16 ноября 1845 г.

83

«Петербургская летопись», 22 апреля 1847 г.

84

«Идиот». Кажется, речь шла о «Дон Кихоте» Сервантеса, трактуемом в духе стихотворения А.С. Пушкина «Жил на свете рыцарь бедный…» (См. текст стихотворения: Жил на свете рыцарь бедный… // Пушкин А.С. Собрание сочинений в 10 томах. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Том 2. Стихотворения 1823–1836). Достоевский всю жизнь потратит, чтобы обратить это сравнение себе на пользу.

85

И.С. Тургенев. Послание Белинского к Достоевскому // Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М.: Наука, 1978. Т. 1. С. 332.

86

«Неточка Незванова».

87

Да, он действительно перешел на французский, чтобы обвинить Достоевского в манерности. (Frank, p. 97)

88

Майков А.Н. Нечто о русской литературе в 1846 году // Отечественные записки. 1847. № 1.

89

Родись он в наше время, Достоевский мог бы найти то, что искал: некоторые пациенты с височной эпилепсией страдают от так называемого синдрома Гешвинда, характеризующегося гиперграфией (маниакальным письмом), гиперрелигиозностью, измененной сексуальностью, вязкостью (неспособностью выражать свои мысли без застревания на избыточных, несущественных деталях) и усиленной умственной деятельностью. Хотя, как впоследствии поймет Иван Карамазов, назвав своего беса по имени, не заставишь его исчезнуть.

90

«Униженные и оскорбленные».

91

Петербургская летопись, 15 июня 1847 г.

92

«Белые ночи».

93

Цит. по: Тихомиров Б. Н. Петербург Достоевского-петрашевца (опыт построения справочника-путеводителя) // Неизвестный Достоевский. – 2019. – № 3. – С. 18–66.

94

Шарля Фурье, автора слова «феминизм», а не его современника Жозефа Фурье, открывшего парниковые газы.

95

«Бесы».

96

«Бесы».

97

«Бесы».

98

«Преступление и наказание».

99

Разговор Майкова и Достоевского приводится по записи А.А. Голенищева-Кутузова устного рассказа А.Н. Майкова о Достоевском и петрашевцах. Цит. по: Объяснения и показания Ф.M. Достоевского по делу петрашевцев. Документы.

100

«Бесы».

101

Письмо Белинского Гоголю.

102

Цит. по: Сараскина Л.И. Фёдор Достоевский. Одоление демонов. М.: Согласие, 1996. С. 320.

103

Н.А. Спешнев «Проект обязательной подписки для членов тайного общества» 1845 г.

104

«Преступление и наказание».

105

Воспоминание Майкова, цитируемое Гроссманом.

106

Достоевскому ли говорить…

107

Из мемуарной записи Федора Достоевского в альбом О. А. Милюковой, 24 мая 1860 года. Сосед припоминал, что полиция выломала дверь, а Достоевский безуспешно попытался разбить окно и выбраться через него, см. Sekirin, Peter (ed.) The Dostoevsky Archive: Firsthand Accounts of the Novelist from Contemporaries' Memoirs and Rare Periodicals. Jefferson: McFarland Publishing, April 1, 1997. P. 133.

108

Т. е. тайной полиции.

109

Декабрьское восстание было безуспешным военным переворотом в последний месяц 1825-го. Целью его были насильственные либеральные реформы, такие как конституция и отмена крепостничества. Изначально декабристы планировали убийство Александра I в мае 1826-го, но царь нелюбезно скончался от естественных причин в декабре 1825-го, оставив трон своему младшему брату Николаю. Когда 3000 повстанцев собрались на Сенатской площади в первый день его правления, император приказал расстрелять их из 36 пушек. Пять лидеров восстания были повешены, еще сто – сосланы в Сибирь. Царь Николай I впоследствии не питал к либералам особой приязни. Легенда о самоубийстве Александра Михайловича Булатова (1793–1826), героя Отечественной войны 1812 года, в Петропавловской крепости в настоящее время опровергнута историками. Он умер после двухнедельной голодовки в Военно-Сухопутном госпитале в ночь с 18 по 19 января 1826 года при подозрительных обстоятельствах (забиравший тело брат декабриста Александр Михайлович Младший обнаружил зияющую рубленую рану на левой стороне черепа). Булатов отказался принять свободу, предлагаемую лично знавшим и уважавшим его Николаем I, желая разделить судьбу со своими товарищами и нижними чинами; во время заключения содержался, вероятнее всего, не в каземате, а на квартире коменданта Петропавловской крепости генерала Сукина.

110

«Преступление и наказание». Получив последний шанс обратиться к военному суду, он написал: «Я никогда не действовал с злым и преднамеренным умыслом против правительства. Что я сделал, было сделано мною необдуманно и многое почти нечаянно». Даже после освобождения из тюрьмы, в 1856 г., он пишет Майкову, что случившееся было «не более, как случай».

111

Следственную комиссию, которая вынесла приговор, возглавлял двоюродный дед писателя Владимира Набокова, генерал Иван Александрович Набоков – герой 1812 года, в преклонные годы – комендант Петропавловской крепости.

112

Цит. по: Милюков А.П. Федор Михайлович Достоевский. К его биографии. – Русская старина, 1881. № 3. С. 691–708.

113

−40° – единственная температура, где сходятся Цельсий и Фаренгейт. Достоевский мог использовать с тех пор вышедшую из употребления шкалу Реомюра, по которой температура будет равна −47 °C, но это кажется маловероятным, учитывая, что самая низкая зарегистрированная температура в Омске −41,1 °C. Рене Антуан Фершо де Реомюр был удивительным человеком энциклопедических знаний, который открыл новую формулу фарфора, обнаружил, что раки могут отращивать потерянные конечности, и доказал, что веревка крепче, чем все ее волокна, вместе взятые.

114

Статейный список о государственных и политических преступниках, находящихся в Омской крепости в каторжной работе 2-го разряда июня 19-го дня 1850 год // Николаевский К. Товарищи Ф. М. Достоевского по каторге. Исторический вестник. 1898. С. 219–224.

115

Другие описывают его иначе – с сероватой кожей, серо-голубыми глазами, россыпью темно-красных или «золотушных» отметин и родинками.

116

169 см. Современник (барон Врангель) указывал рост «немного выше среднего», в то время как другие отмечали рост Достоевского как ниже среднего, возможно, из-за осанки. Макс Розер пишет, что средний рост русского мужчины в 1850-х годах был 165 см.

117

«Братья Карамазовы».

118

«Записки из Мертвого дома».

119

Там же.

120

Там же.

121

«Записки из Мертвого дома».

122

Письмо М.М. Достоевскому от 22 февраля 1854 г.

123

«Записки из Мертвого дома».

124

«Записки из Мертвого дома».

125

«Записки из Мертвого дома».

126

Квас – напиток из ферментированного ржаного хлеба, в славянских странах считающийся безалкогольным. В качестве альтернативы воде в России его пьют уже около тысячи лет.

127

«Записки из Мертвого дома».

128

«Записки из Мертвого дома».

129

«Записки из Мертвого дома».

130

«Записки из Мертвого дома».

131

«Записки из Мертвого дома».

132

«Записки из Мертвого дома».

133

Та самая тянущаяся на 4000 км река, на которой Ермак Тимофеевич, покоритель Сибири, был убит в татарской засаде в 1585 г.

134

«Записки из Мертвого дома».

135

«Записки из Мертвого дома».

136

«Записки из Мертвого дома».

137

«Записки из Мертвого дома».

138

«Записки из Мертвого дома».

139

«Записки из Мертвого дома».

140

«Записки из Мертвого дома».

141

«Записки из Мертвого дома».

142

«Записки из Мертвого дома».

143

«Записки из Мертвого дома».

144

«Записки из Мертвого дома».

145

«Записки из Мертвого дома».

146

«Записки из Мертвого дома».

147

«Записки из Мертвого дома».

148

«Мужик Марей».

149

«Мужик Марей».

150

«Записки из Мертвого дома».

151

«Братья Карамазовы».

152

«Записки из Мертвого дома».

153

«Записки из Мертвого дома».

154

«Записки из Мертвого дома».

155

«Записки из Мертвого дома».

156

«Записки из Мертвого дома».

157

«Униженные и оскорбленные».

158

«Записки из Мертвого дома».

159

Письмо М.М. Достоевскому от 22 февраля 1854 г.

160

«Записки из Мертвого дома».

161

«Записки из Мертвого дома».

162

«Записки из Мертвого дома».

163

«Записки из Мертвого дома».

164

Письмо Н.Д. Фонвизиной от 20 февраля 1854 г.

165

«Записки из Мертвого дома».

166

«Записки из Мертвого дома».

167

Цитируется в «Преступлении и наказании».

168

Письмо Михаилу, 22 февраля 1854. Пожалуй, самое показательное, что можно сказать о современном Омске, – это что в городе есть сеть метро со всего одной станцией.

169

Письмо М.М. Достоевскому от 22 февраля 1854 г.

170

Теперь Семей в Казахстане, был основан как форт возле разрушенного буддийского монастыря. Окружающая его степь так далека и однообразна, что в советское время использовалась в качестве тестового полигона ядерного оружия.

171

Письмо М.М. Достоевскому от 22 февраля 1854 г.

172

«Униженные и оскорбленные».

173

Письмо Н.Д. Фонвизиной от 20 февраля 1854 г.

174

Е. Феоктистов «Пропавшие письма Достоевского».

175

Письмо М.М. Достоевскому от 13 января 1856 г.

176

Письмо М.М. Достоевскому от 13 января 1856 г.

177

Письмо Н.Д. Фонвизиной от 20 февраля 1854 г.

178

Письмо М.М. Достоевскому от 13 января 1856 г.

179

«Преступление и наказание».

180

Письмо М.Д. Исаевой от 4 июня 1855 г.

181

Мой перевод с французского: «J’ai le coeur tout plein d’amour; quand l’auraisvous а votre tour?»

182

Теперь Новокузнецк.

183

Барон А.Е. Врангель. Воспоминания о Ф. М. Достоевском в Сибири: 1854–1856 гг. СПб, 1912. С. 50.

184

Барон А. Е. Врангель. Воспоминания о Ф. М. Достоевском в Сибири: 1854–1856 гг. СПб., 1912. С. 50.

185

«Преступление и наказание».

186

Письмо М.Д. Исаевой от 4 июня 1855 г.

187

Письмо М.Д. Исаевой от 4 июня 1855 г.

188

Письмо А.Н. Майкову от 18 января 1856 г.

189

Письмо Майкову, 18 января 1856. Л. Т. – Лев Толстой.

190

«Преступление и наказание». На самом деле Мария не теряла связи с отцом, который выслал ей из Астрахани 300 рублей.

191

Письмо А.Е. Врангелю от 23 марта 1856 г.

192

Письмо А.Е. Врангелю от 23 марта 1856 г.

193

«Записки из подполья».

194

«Униженные и оскорбленные».

195

Письмо А.Е. Врангелю от 14 июля 1856 г.

196

«Униженные и оскорбленные». В целом Федор верил, что доброе сердце – единственное качество, необходимое человеку – «Идеи меняются, сердце остается одно» (Письмо Майкову, 18 января 1856 г.), – но для своего соперника готов был сделать исключение.

197

Письмо А.Е. Врангелю от 14 июля 1856 г.

198

Письмо А.Е. Врангелю от 14 июля 1856 г.

199

Письмо А.Е. Врангелю от 14 июля 1856 г.

200

«Униженные и оскорбленные».

201

Письмо А.Е. Врангелю от 14 июля 1856 г.

202

Письмо А.Е. Врангелю от 9 ноября 1856 г.

203

«Преступление и наказание».

204

«Идиот».

205

«Бесы».

206

«Идиот». Здесь я позволил себе небольшое художественное преувеличение – Страхов описывает этот конкретный приступ и сопутствовавший ему восторг на Пасху 1863 г.

207

Письмо М.М. Достоевскому от 9 марта 1857 г.

208

Письмо М.М. Достоевскому от 9 марта 1857 г.

209

«Униженные и оскорбленные». Или, более цинично: «Этакая насильственная, дикая любовь действует как припадок, как мертвая петля, как болезнь, и – чуть достиг удовлетворения – тотчас же упадет пелена и является противоположное чувство: отвращение и ненависть, желание истребить, раздавить».

210

«Преступление и наказание».

211

«Дневник писателя», сентябрь 1877 г.

212

Письмо Варваре Констант, 30 ноября 1857 г.

213

Занятно, что в «Дневнике писателя» за 1881 г., в одной из последних своих статей, он снова возвращается к аналогии с Колумбом, чтобы доказать необходимость России отвернуться от Европы в сторону Азии: «С поворотом в Азию у нас может явиться нечто вроде чего-то такого, что случилось с Европой, когда открыли Америку. Ибо воистину Азия для нас та же не открытая еще нами тогдашняя Америка».

214

«Униженные и оскорбленные».

215

«Униженные и оскорбленные».

216

Прочитав «Село Степанчиково», Некрасов сказал только, что «Достоевский вышел весь. Ему не написать ничего больше».

217

«Униженные и оскорбленные».

218

Американский журнал «Time» они опередили на 63 года.

219

Письмо М.М. Достоевскому от 9 мая 1859 г.

220

Письмо Артемию Гейбовичу, 23 октября 1859 г.

221

М. Слоним, «Три любви Достоевского». Дочь Федора Любовь описывала Марию в своих мемуарах с таким обилием ненужных деталей, ложность которых легко доказать, что эти воспоминания считаются ненадежными. Любовь предполагает, что Мария не остыла в чувствах к Вергунову, а провела ночь перед свадьбой с ним, и что он последовал за ними, по пути устраивая с Марией любовные свидания.

222

Письмо А.Е. Врангелю от 22 сентября 1859 г.

223

Неизданный Достоевский. Л.: Литературное наследство, 1971.

224

«Бесы».

225

Гражданским строениям в городе запрещалось возвышаться над Зимним дворцом (30 метров) – таким образом, стометровый собор был в три раза выше всех окрестных зданий.

226

«Преступление и наказание».

227

«Преступление и наказание».

228

Письмо Александре Шуберт, 3 мая 1860 г.

229

Редакторская колонка «Времени».

230

Будучи удивительно проницательным критиком, Страхов первым осознал огромное значение «Войны и мира» Толстого.

231

«Идиот».

232

Письмо А.П. Милюкову от 10 сентября 1860 г.

233

«Униженные и оскорбленные».

234

«Униженные и оскорбленные».

235

Однажды Янковский был вынужден перевернуть ее портрет, чтобы его пациент прекратил смотреть на нее. Достоевский нашел этот жест настолько забавным, что написал ей об этом, а впоследствии вставил в «Идиота».

236

Ковалевский П.М. «Стихи и воспоминания» (1912 г.).

237

«Преступление и наказание».

238

«Бесы».

239

«Братья Карамазовы».

240

«Бесы».

241

«Бесы».

242

«Бесы».

243

Приходится верить на слово Андрею Достоевскому, что пожар в Даровом в их детстве случился во время жарки кабана в ветреный день.

244

«Дневник писателя».

245

«Дневник писателя».

246

Чернышевский эту встречу описывал иначе, утверждая, что Достоевский просил его сделать что-то с пожарами, а он согласился, чтобы не расстраивать человека настолько явно неуравновешенного. См. Н. Г. Чернышевский, «Мои свидания с Ф. М. Достоевским».

247

«Зимние заметки о летних впечатлениях».

248

Писарев Д.И. «Базаров» (1862 г.).

249

Walter G. Moss, «Russia in the Age of Alexander II, Tolstoy and Dostoevsky», Anthem, 2002.

250

Письмо Н.Н. Страхову от 26 июня (8 июля) 1862 г.

251

Письмо Я.П. Полонскому от 31 июля 1861 г.

252

Письмо Страхову, 26 июня 1862 г. Страхов, завзятый холостяк, позднее вспоминал о романтических приключениях братьев Достоевских с несколько меньшей приязнью: (Цитата относится не к братьям Достоевским, а в целом к литературным кружкам того времени, включая и окружение Герцена, и звучит полностью так (прим. ред.): «Люди, чрезвычайно чуткие в нравственном отношении, питавшие самый возвышенный образ мыслей и даже большею частию сами чуждые какой-нибудь физической распущенности, смотрели, однако, совершенно спокойно на все беспорядки этого рода, говорили об них как о забавных пустяках, которым предаваться вполне позволительно в свободную минуту. Безобразие духовное судилось тонко и строго; безобразие плотское не ставилось ни во что. Эта странная эманципация плоти действовала соблазнительно и в некоторых случаях повела к последствиям, о которых больно и страшно вспомнить».

253

Письмо Н.Н. Страхову от 26 июня (8 июля) 1862 г.

254

Если Федор и заметил офицеров Третьего отделения, что следили за его уходом, то никому не рассказал об этом.

255

Занятно, но недавнее предположение, что в ту неделю Достоевский и Диккенс встречались, оказалось не более чем уткой за авторством Арнольда Харви (также известного как Стефани Харви, Грэхэм Хэдли, Тревор Мак-Говерн, Джон Шелленбергер, Лео Бэллингэм, Майкл Линдси и Людовико Парра), меланхоличного независимого историка, не получившего академического признания. («Когда Диккенс встретил Достоевского», TLS, 10 апреля 2013 г.; «Человек, стоящий за Большой уткой о Диккенсе и Достоевском», Guardian, 10 июля 2013 г.)

256

«Зимние заметки о летних впечатлениях».

257

«Зимние заметки о летних впечатлениях».

258

«Зимние заметки о летних впечатлениях».

259

Одним из видных польских националистов был Аполлон Коженевский, издатель журнала, противник крепостничества и переводчик Виктора Гюго и Чарльза Диккенса. Незадолго до описываемых событий его приговорили к ссылке в Вологду, на северо-восток от Москвы. В ссылку с ним отправились жена и пятилетний сын Юзеф Теодор Конрад Коженевский, впоследствии писавший на английском под именем Джозеф Конрад.

260

Пассажирам так или иначе приходилось делать пересадку, поскольку русские поезда использовали более широкую колею, чем немецкие. По легенде, это должно было затормозить вторжение, по другой – царю просто хотелось, чтоб его поезда были больше.

261

Письмо Варваре Констант, 20 августа (1 сентября) 1863 г. На самом деле действительно существует стратегия, известная как «мартингейл» и являющаяся математически беспроигрышной, но требующая высоких ставок ради низких выигрышей. Метод заключается в минимальной ставке на красное или черное; при проигрыше ставку необходимо удвоить, что покроет предыдущий проигрыш, и так далее, пока вы не отыграете свои потери. В европейской рулетке шанс выигрыша с минимальной ставкой составляет 48,65 %, но покрытие последующих потерь растет по экспоненте, так что разумное казино предпочтет низкую вероятность ваших катастрофических потерь (когда у вас кончатся деньги) высокой вероятности вашего скромного выигрыша. В таком свете даже писательство кажется более надежным способом заработка.

262

Письмо Н.М. Достоевскому от 16(28) августа 1863 г.

263

Впоследствии Полина напишет автобиографичную себялюбивую повесть об их встречах «Чужие и свои». До того еще, как героиня во время первой встречи открывает рот, она распространяет вокруг себя красоту, беспокойство, тоску, смущение, робость, несокрушимую силу и страсть, мягкость и кротость, несет на своем лице «глубокую печать того рокового фанатизма, которым отличаются лица мадонн и христианских мучениц».

264

Суслова А.П. Годы близости с Достоевским: Дневник-повесть-письма / Вступ. ст. и примеч. А.С. Долинина. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1928. 195 с.

265

«Идиот».

266

Суслова А.П. «Годы близости с Достоевским».

267

Письмо Варваре Констант, 20 августа (1 сентября) 1863 г.

268

Вот что Полина пишет в своей повести: «Она откинула вуаль, и Лосницкий вздрогнул при взгляде на ее лицо. Оно было смертельно бледно и строго, губы крепко сжаты, глаза смотрели прямо, но с выражением ужаса и помешательства».

269

Суслова А.П. «Годы близости с Достоевским».

270

Суслова А.П. «Годы близости с Достоевским».

271

Однажды Федор процитировал Полине утверждение Бальзака о том, что даже философу необходимо раз в месяц предаваться дикой оргии; возможно, не об этом стоило разговаривать с юной идеалисткой.

272

«Ее ресницы были опущены, руки плотно лежали на груди, черные волосы длинными и спутанными прядями лежали на подушке. И странно было выражение ее лица; это выражение того спокойствия, которое добывается долгим страданием; в нем было что-то бесконечное».

273

«Игрок».

274

«Игрок».

275

Суслова А.П. «Годы близости с Достоевским».

276

Единственный раз, когда Достоевский говорил о собственном пьянстве.

277

«Игрок».

278

Письмо М.М. Достоевскому от 8(20) сентября 1863 г.

279

Золотой «наполеон» номиналом в 20 франков в 1863 году весил 5,806 г золота, что сегодня равноценно 183 фунтам стерлингов. Таким образом, 3000 франков равнялись бы примерно 27 500 фунтов, без учета разницы в покупательской способности денег.

280

Письмо Варваре Констант от 20 августа (1 сентября) 1863 г.

281

«Идиот».

282

Суслова А.П. «Годы близости с Достоевским».

283

«Игрок».

284

«Игрок».

285

Суслова А.П. «Годы близости с Достоевским».

286

«Игрок». В книге Достоевский описывает классические признаки лимеренции: одержимость и навязчивые мысли, одиночество и страх быть отвергнутым, сверхбдительность, драматические перепады между радостью и горем.

287

Суслова А.П. «Годы близости с Достоевским».

288

«Игрок».

289

Письмо Н.Н. Страхову от 18(30) сентября 1836 г.

290

«Преступление и наказание».

291

«Записки из подполья».

292

«Записки из подполья».

293

«Записки из подполья».

294

Человек из подполья говорит с читателем с надрывом, горячностью на грани взрыва, пронзительным, на грани слез, голосом.

295

«Записки из подполья».

296

Достоевские изначально хотели назвать журнал «Правда», но предложение было отвергнуто цензорами. Впоследствии оно было использовано большевиками для ежедневной газеты, хоть понимание правды к тому времени несколько размылось.

297

Письмо М.М. Достоевскому от 26 марта 1864 г.

298

«Идиот».

299

Письмо М.М. Достоевскому от 26 марта 1864 г.

300

«Преступление и наказание».

301

Обычно передается половым путем, особенно у мужчин.

302

«Преступление и наказание».

303

«Преступление и наказание».

304

Письмо А.Е. Врангелю от 31 марта 1865 г.

305

Письмо А.М. Достоевскому от 29 июля 1864 г.

306

Письмо А.Е. Врангелю от 9 марта 1865 г. (продолжение 9 апреля, 14 апреля).

307

«Идиот».

308

Один рубль содержал 4 золотника и 21 долю (т. е. 18 грамм) серебра; по сегодняшним ценам на серебро он был бы должен 150 тысяч фунтов стерлингов, не учитывая разницу в покупательской способности.

309

Письмо А.Е. Врангелю от 9 марта 1865 г. (продолжение 9 апреля, 14 апреля).

310

«Преступление и наказание».

311

«Преступление и наказание».

312

«Записки из подполья».

313

«Преступление и наказание».

314

Мы видим волнующий намек на Марту в «Идиоте», когда Настасья Филипповна говорит Мышкину: «Спасибо, князь, со мной так никто не говорил до сих пор… меня всё торговали, а замуж никто еще не сватал из порядочных людей».

315

«Преступление и наказание».

316

С.В. Ковалевская. Воспоминания детства. М.: Советская Россия, 1989.

317

Современная психология могла бы назвать такой тип привязанности «тревожным».

318

Ковалевская С.В. «Воспоминания детства».

319

Письмо Н.П. Сусловой от 19 апреля 1865 г.

320

Письмо А.Е. Врангелю от 9 марта 1865 г. (продолжение 9 апреля, 14 апреля).

321

Письмо М.Н. Каткову, сентябрь 1865 г.

322

Почти 80 % романа описывают события после преступления, но до наказания.

323

«Преступление и наказание».

324

«Преступление и наказание».

325

«Идиот».

326

Эта метафора крутилась у него в голове с первых набросков к «Запискам из подполья» – см. отрывок, где подпольный человек бьет извозчика по затылку. Незадолго до этого он также прочитал опубликованное в «Современнике» стихотворение Некрасова «О погоде», в котором лошадь-калеку безжалостно избивает извозчик.

327

Письмо Анне Корвин-Круковской от 17 июня 1866 г.

328

«Подросток».

329

«Подросток».

330

В то время в Германии ходило множество конкурирующих валют, и разные города чеканили свои монеты. Не вдаваясь в подробности: талер стоил чуть меньше рубля; один талер равнялся 1 гульдену; после объединения в 1871 году талер стоил три новые серебряные марки. Между тем Достоевский вернул Тургеневу долг только в 1876 году, когда талеры уже вышли из оборота.

331

Письмо А.П. Сусловой от 12(24) августа 1865 г.

332

Письмо А.Е. Врангелю от 16(28) сентября 1865 г.

333

В то время роман Толстого издавался под названием «1805» – возможно, ему больше понравился диалектический напор «Войны и мира».

334

Письмо М.Н. Каткову от 25 апреля 1866 г.

335

Письмо Анне Корвин-Круковской, апрель-май 1866 г.

336

Письмо А.П. Милюкову от 10–15 июля 1866 г.

337

12 лет спустя дети будут так же оскорблять капитана Снегирева в «Братьях Карамазовых».

338

«Преступление и наказание».

339

Печатный лист составлял 16 страниц, что равняется примерно 5000 слов. Федор хотел написать 30 листов, но впоследствии оценивал свою работу в 47, что составляет около 235 000 слов или 725 страниц – см. его письмо Полине, 23 апреля 1867 г.

340

Письмо Анне Корвин-Круковской от 17 июня 1866 г.

341

Письмо А.П. Милюкову от 10–15 июля 1866 г.

342

Воспоминания А.П. Милюкова.

343

«Записки из подполья».

344

Достоевская А.Г. Воспоминания. (Здесь и далее цитируются по изд.: Достоевская А.Г. Воспоминания / Вступ. статья, подгот. текста и примеч. С.В. Белова и В.А. Туниманова. М.: Правда, 1987. 544 с.)

345

Достоевская А.Г. Воспоминания.

346

«Вечный муж».

347

В то время в России были популярны папиросы – трубочки из картона и бумаги, без фильтра, с табаком, забитым в бумажный конец. Коробка папирос Достоевского представлена в гостиной Музея Достоевского в Санкт-Петербурге.

348

Это была неправда, и до дома она добралась на извозчике.

349

Достоевская А.Г. Воспоминания.

350

Достоевская А.Г. Воспоминания.

351

Достоевская А.Г. Воспоминания.

352

Достоевская А.Г. Воспоминания.

353

Достоевская А.Г. Воспоминания.

354

«Преступление и наказание».

355

«Преступление и наказание».

356

Достоевская А.Г. Воспоминания.

357

«Записки из подполья».

358

Письмо А.П. Сусловой от 23 апреля (5 мая) 1867 г.

359

Письмо Майкову, 16(28) августа 1867 г.

360

Письмо А.П. Сусловой от 23 апреля (5 мая) 1867 г.

361

Письмо А.Н. Майкову от 16(28) августа 1867 г.

362

«Зимние заметки о летних впечатлениях».

363

Анна записала в дневнике: «Если я рада, что он едет, то это вовсе не для выигрыша (в который, по правде сказать, я мало верю), но я вижу, что он здесь начинает прокисать, становится раздражительным».

364

Анна призналась в дневнике: «Пусть лучше эта глупая идея о выигрыше у него выскочит из головы. Мне было очень грустно».

365

Письмо А.Г. Достоевской от 12(24) мая 1867 г.

366

Пока он писал ей, Анна была на пути к станции. «Утром я встала рано, думая, что Федя сегодня приедет».

367

Анна уже прочитала все его письма, включая и это, над которым поплакала и запечатала.

368

«Преступление и наказание». В дневнике Анна признается, что «Никакая картина до сих пор не производила на меня такого впечатления, как эта… Федя находит скорбь в улыбке». Она также одобрительно пишет о золоченой раме и бархатных скамеечках, прежде чем отметить: «Младенец на руках Богоматери мне не понравился. Федя правду сказал, что у него совсем не детское лицо… Св. Варвара мне совсем не понравилась».

369

«Бесы». Занятно видеть, как «Сикстинская Мадонна» эволюционирует как символ вплоть до последнего романа, где Дмитрий Карамазов восклицает: «Перенести я притом не могу, что человек начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы».

370

Анна чрезвычайно заинтересовалась немощной девочкой, за которой везде следовал молодой человек приятной наружности, которого она, кажется, обожала, – очень похоже на персонажей Ставрогина и Марию в «Бесах».

371

«Записки из подполья».

372

Да, она была проституткой, но важнее всего, у нее было чистое сердце. Соня – сокращение от Софии, что означает «мудрость». Так же звали его любимую племянницу, которой он посвятил «Идиота».

373

Письмо А.Н. Майкову от 16(28) августа 1867 г.

374

Среди прочих экспонатов американец Джордж Стейнвей представил пианино, немецкий производитель Крупп показал пятидесятитонную пушку, а недавно открытая Япония – ксилографии, которым суждено было оказать огромное влияние на французское искусство того времени.

375

«Подросток».

376

«Подросток».

377

«Идиот».

378

Достоевский впервые познакомился с Гончаровым в 1846-м, в кружке Белинского. Он считал, что у Гончарова «душа чиновника», «нет идей» и «глаза вареной рыбы», но признавал, что «бог будто в насмешку одарил [его] блестящим талантом» (Письмо Врангелю, 9 ноября 1856 г.)

379

«Неизданный Достоевский».

380

«Бесы».

381

«Бесы».

382

«Бесы».

383

Письмо А.Н. Майкову от 16(28) августа 1867 г. В своем дневнике Анна вспоминает похожий разговор.

384

Гаршин Е. М. «Воспоминания об И. С. Тургеневе».

385

Письмо А.Н. Майкову от 16(28) августа 1867 г.

386

Письмо Майкову, 16 (28) августа 1867 г. Хотя они и рассорились, но хотя бы не вызвали друг друга на дуэль, как было с Толстым, когда Тургенев выругался на него во время ссоры.

387

Пятое «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» перечисляет девять возможных признаков патологического влечения к азартным играм, из которых Достоевский проявляет восемь (единственное, чего он не делал – не врал о том, как все плохо).

388

«Подросток».

389

«Подросток».

390

Анна пишет в дневнике: «Федя пошел, но когда он вышел за дверь, мне сделалось до того тяжело, что я не могла удержаться и ужасно расплакалась. Это был не обыкновенный плач, это было какое-то рыдание, при этом сильная боль в груди, и боль эта не проходила даже и от слез; слезы нисколько меня не облегчили… Минутами мне казалось, что лучше бы Федя не приходил дня три, если не больше, а я бы это время пролежала где-нибудь в темной комнате или бы проспала все это время».

391

«Бесы».

392

Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. Здесь и далее цит. по: Достоевская А.Г. Дневник 1867 года / Изд. подг. С.В. Житомирская. М.: Наука, 1993. 454 с., ил., портр. (Литературные памятники).

393

Достоевская А.Г. Дневник 1867 года.

394

Анна пишет в дневнике: «Любой ребенок доставит мне радость, столько радости, сколько может вынести человек, а если что-то пойдет не так, я буду безутешна».

395

«Идиот».

396

Письмо А.Н. Майкову от 16(28) августа 1867 г.

397

Письмо С.Д. Яновскому от 21–22 февраля (4–5 марта) 1868 г.

398

Письмо А.Н. Майкову от 16(28) августа 1867 г.

399

Одним из гостей Бакунина был молодой и пока неизвестный террорист по имени Сергей Нечаев.

400

Письмо С.А. Ивановой от 29 сентября (11 октября) 1867 г.

401

Письмо С.А. Ивановой от 29 сентября (11 октября) 1867 г.

402

Федор замерил пять градусов по шкале Реомюра.

403

Письмо А.Н. Майкову от 31 декабря 1867 г. (12 января 1868 г.)

404

Письмо А.Н. Майкову от 31 декабря 1867 г. (12 января 1868 г.)

405

«Идиот».

406

Письмо А.Н. Майкову от 18 февраля 1868 г.

407

«Идиот».

408

Письмо А.Н. Майкову от 18 февраля 1868 г. Он возвращается к теме, которую поднял в своем письме от 21–22 марта (2–3 апреля).

409

«Идиот».

410

«Идиот».

411

«Идиот».

412

«Идиот».

413

Письмо П.А. Исаеву от 19 февраля (2 марта) 1868 г.

414

Анна Достоевская, «Воспоминания» (1975). Схватки начались около 8 часов вечера, но она не хотела будить его без крайней нужды.

415

«Бесы». В этой книге Шатов – персонаж, наиболее близко отображающий взгляды Достоевского.

416

Письмо С.Д. Яновскому от 21–22 февраля (4–5 марта) 1868 г.

417

«Бесы».

418

«Бесы».

419

Письмо А.Н. Майкову от 21–22 марта (2–3 апреля) 1868 г.

420

«Идиот».

421

Анна отмечала, что из европейской ссылки он вернулся «намного мягче, добрее, терпимее к другим» (Анна Достоевская, «Воспоминания»). В своей биографии Страхов к отцовству, а также относительному одиночеству пары относил то, что считал отчетливым духовным взрослением.

422

«Идиот».

423

Письмо А.Г. Достоевской от 23 марта (4 апреля) 1868 г.

424

Письмо А.Н. Майкову от 18(30) мая 1868 г.

425

«Подросток».

426

«Подросток».

427

«Подросток».

428

Письмо А.Н. Майкову от 18(30) мая 1868 г.

429

Достоевская А.Г. Воспоминания.

430

«Идиот».

431

«Идиот».

432

Занятно сравнить поведение Паши, описываемое в письме М.Н. Каткову от 3 марта 1868 г., с поведением Аркадия Долгорукого в первой части «Подростка».

433

Письмо А.Н. Майкову от 18(30) мая 1868 г.

434

«Сон смешного человека».

435

Письмо А.Н. Майкову от 22 июня (4 июля) 1868 г.

436

«Идиот».

437

Письмо А.Н. Майкову от 26 октября (7 ноября) 1868 г.

438

В соответствии с исследованиями Валентины Супино, представленными на XVII симпозиуме Международного общества Достоевского (2019 г.).

439

Письмо Н.Н. Страхову от 14(26) августа 1869 г.

440

Письмо Н.Н. Страхову от 26 февраля (10 марта) 1869 г.

441

Письмо С.А. Ивановой от 29 августа (10 сентября) 1869 г.

442

Письмо Майкову 17(29) сентября 1869 г. Анна была более сдержанна относительно последнего заявлении: «Только влюбленные отцовские глаза, конечно, могут разглядеть „красавицу“ в этом крошечном розовом комочке плоти».

443

Анна Григорьевна видит в этом художественное отображение празднования его дня рождения в Люблино, где Александр Лобов представляет собой идеализированную версию Паши, а Вельчанинов делит некоторые черты с Достоевским.

444

Письмо А.Н. Майкову от 12(24) февраля 1870 г.

445

«Идиот».

446

Достоевский, должно быть, вздрогнул, увидев виновного: девичья фамилия его матери – Нечаева.

447

Тема его нового романа не могла не обрадовать Каткова, который рассорился с Бакуниным еще в 1840-м, когда Бакунин (справедливо) обвинил Каткова в связи с женой Огарова и в салоне Белинского Катков (более или менее справедливо) назвал Бакунина «евнухом». После продолжительной ругани, пощечин и ударов тростями они договорились биться на дуэли, которая так и не случилась.

448

«Бесы».

449

Письмо Н.Н. Страхову от 26 февраля (10 марта) 1869 г.

450

Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в тридцати томах / АН СССР, Институт русской литературы (Пушкинский Дом); [редколл.: В.Г. Базанов (гл. ред.), Г. М. Фридлендер (зам. гл. ред.), В.В. Виноградов и др.]. – Наука. Ленинградское отделение, 1972–1990. Т. 24. С. 248.

451

«Неизданный Достоевский»

452

Письмо А.Н. Майкову от 9(21) октября 1870 г.

453

Письмо С.А. Ивановой от 9(21) октября 1870 г.

454

Письмо М.Н. Каткову от 8(20) октября 1870 г.

455

Письмо С.А. Ивановой от 17(29) августа 1870 г.

456

Среди важных феминистических членов Коммуны была Анна Корвин-Круковская, теперь называвшаяся Анной Жаклар. Она входила в состав Комитета бдительности Монмартра и писала для La Sociale, а после избежала т. н. «Кровавой недели» и добралась до Англии, где пряталась в доме Карла Маркса.

457

Письмо Н.Н. Страхову от 18(30) мая 1871 г.

458

«Подросток».

459

Письмо А.Г. Достоевской от 16(28) апреля 1871 г.

460

Во втором письме следующим утром Федор написал, что, если мать Анны спросит, почему она закладывает свои вещи, объяснить, что у него был эпилептический припадок и он испортил гостиничный матрас.

461

Письмо А.Н. Майкову от 30 декабря 1870 г. (11 января 1871 г.).

462

Л. Гроссман приписывает эту цитату записи в альбоме знакомой в 1873 г., что говорит нам о том, что он либо не знал собственного возраста, либо не хотел признаваться в нем. Это подтверждает письмо от 9 апреля 1876 г., в котором Достоевский, достигнув 54 лет, утверждает, что ему 53.

463

Письмо Н.Н. Страхову от 2(14) декабря 1870 г.

464

После экстрадиции из Швейцарии Нечаева публично приговорили к 20 годам каторжного труда в Сибири, но он туда так и не добрался. Вместо этого его тайно пожизненно заключили в одиночную камеру в Петропавловскую крепость, где он умер от цинги в 1882 году.

465

«Бесы».

466

Одновременно беспринципный и умный, Мещерский спонсировал журнал 80 000 рублей, которые вытянул у царевича Александра. Он вскоре впадет в немилость после растраты денег, которые царевич предназначал для школы.

467

Представьте Филиппа Ларкина, только с ушами побольше, в царистской России – и у вас будет удивительно близкое представление о Победоносцеве.

468

По предложению Федора в это число включили Майкова.

469

«Бобок».

470

«Бобок».

471

Город был основан более тысячи лет назад для добычи соли. Относительно недавно археологи обнаружили множество берестяных грамот, самые древние из которых датируются XII в. и дают уникальную возможность узнать подробности жизни средневековой Руси. В грамоте № 35 написано: «Якове, брате, еби лежа», что является самым ранним известным примером использования обсценной лексики в России.

472

Достоевская А.Г. Воспоминания.

473

«Подросток».

474

Письмо Н.Н. Страхову от 23 апреля (5 мая) 1871 г.

475

«Бобок».

476

«Мальчик у Христа на елке».

477

После этого радикалы стали называть его «князь Точка» – в то время шутка казалась весьма смешной, но, возможно, сейчас нам ее не понять.

478

Письмо кн. В.П. Мещерскому, 3–4 ноября 1873 г. Последнее предложение в оригинале было зачеркнуто.

479

«Подросток».

480

Тимофеева В.В. (Починковская О.). Год работы с знаменитым писателем // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2-х тт.: М.: Художественная литература. 1990.

481

Письмо Н.Н. Страхову от 18(30) мая 1871 г.

482

«Подросток».

483

Достоевская А.Г. Воспоминания.

484

Впоследствии, после примирения, Тургенев посетил Толстого в Ясной Поляне, где обхаживал его семью, развлекая растущую орду детей Толстых шарадами и стойко сдаваясь. Запись в дневнике Толстого о том вечере: «Тургенев cancan. Грустно».

485

«Подросток».

486

Письмо А.Г. Достоевской от 6 февраля 1875 г.

487

Соловьев Вс. С. Воспоминания о Ф. М. Достоевском (Цит. по: Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Том второй. Серия литературных мемуаров. Под общей редакцией В.В. Григоренко, Н. К. Гудзия, С.А. Макашина, С.И. Машинского, Б. С. Рюрикова. М.: Художественная литература, 1964.)

488

Письмо А.Г. Достоевской от 7 февраля 1875 г.

489

Четыре года спустя он так же писал ей с просьбами мыться «хоть немного». (Письмо Анне, 25 июля (6 августа) 1879 г.)

490

«Подросток». В 1880 г. Гусева написала ему с просьбой об одолжении и объяснением, что в Бад-Эмс она «героически скрывала» свои чувства (история не сохранила записей о том, как успешна она была). Ответил он резко: «Я Вас слишком не забыл… Но не пишите мне в письмах об этом. Крепко, по-дружески, жму Вам руку». (Письмо Пелагее Гусевой, 15 октября 1880 г.) NB Для жены важно только, чтобы муж был верен ей по факту; но фантазии его о других женщинах не должны ее волновать нисколько («Неизданный Достоевский»).

491

Письмо А.Г. Достоевской от 10(22) июня 1875 г.

492

Письмо А.Г. Достоевской от 13(25) июня 1875 г. Занятное размышление – могло ли что-нибудь измениться, выйди роман Толстого в «Отечественных записках», а Достоевского – в «Русском вестнике». Из «великого пятикнижия» «Подросток» известен менее всего. Ему не помогали ни тираж «Русского вестника», ни влияние Каткова. Как сильно пострадала его репутация от отторжения читателей, которых он собирал последние десять лет?

493

«Дневник писателя», июль и август 1877 г., воспоминания о весне 1876 г.

494

«Бесы».

495

«Бесы». Его «Дневник писателя» был дико популярен в то время, хотя сейчас его уважают больше как романиста и философа, чем политического комментатора. Одной из самых странных его военных идей было строительство огромного, медленного плоскодонного корабля – фактически подсадной утки, – который можно было бы послать в Европу в качестве знака стремления к миру, а не к войне. Забавнее всего, что в России примерно в то же время действительно был построен подобный военный корабль, известный как поповка – медленный, круглый, плоскодонный, который сходил с курса, стоило только совершить выстрел из пушки: поповки необходимы.

496

Лучшее, что может сказать о некоторых из них современный биограф, так это то, что они были продуктом своего времени. Как и его возлюбленный Диккенс, Достоевский был знатоком многих социальных болезней, но часто строил свои проповеди на стереотипах. Его идеал православия и великорусскости не оставлял пространства для тех, кого он считал не православными, космополитами (или кто действительно не имел гражданства), и он был глубоко подозрительным по отношению к «жидам». Мы должны помнить, что на протяжении многих лет антисемитизм был в России официальной политикой государства.

497

Письмо Петру Быкову, 15 апреля 1876 г. Замечу кстати: Гейне утверждает, что верные автобиографии почти невозможны, и человек сам о себе наверно налжет. («Записки из подполья»). В то время он мог колебаться: как говорит Аркадий в начале «Подростка» – «никогда уже более не сяду писать мою автобиографию, даже если проживу до ста лет. Надо быть слишком подло влюбленным в себя, чтобы писать без стыда о самом себе». («Подросток») И все же впоследствии он потеплел к этой идее.

498

Достоевская А.Г. Воспоминания.

499

Письмо А.Г. Достоевской от 6(18) августа 1876 г. Многие двусмысленные пассажи в его письмах вымараны Анной, но некоторые отсылки к ногам сохранены – см. также его письмо от 16(28) августа 1879 г.: «жажду расцаловать каждый пальчик на ножке вашей… И если б не смущало то, что ты говоришь про почтовую цензуру, бог знает бы что написал тебе». Эту фиксацию он делит с персонажем Ракитиным в «Братьях Карамазовых», который пишет поэму о «ножке» мадам Хохлаковой, стилизацию под Пушкина, который писал о женских ногах в «Евгении Онегине».

500

Письмо А.Г. Достоевской от 17 июля 1877 г.

501

Она воплощена в Лизавете Смердящей из «Братьев Карамазовых».

502

«Дневник писателя», декабрь 1877 г.

503

Достоевская А.Г. Воспоминания.

504

«Дневник писателя», декабрь 1877 г.

505

Письмо С.Д. Яновскому от 17 декабря 1877 г.

506

«Идиот».

507

«Идиот».

508

«Идиот».

509

Письмо Н.М. Достоевскому от 16 мая 1878 г.

510

«Братья Карамазовы».

511

Владимир Соловьев уже становился заметным философом.

512

Недавняя история Оптиной пустыни изменчива и трагична: в советские времена монастырь был на некоторое время превращен в проверочно-фильтрационный лагерь НКВД; а в 1993-м, после восстановления в качестве монастыря, троих монахов зарезал сатанист.

513

В 1988 году, с восстановлением монастыря, он был канонизирован как святой Амвросий Оптинский.

514

«Братья Карамазовы». Джозеф Франк отмечает, что эти слова отец Амвросий велел Федору передать своей жене.

515

«Братья Карамазовы».

516

Мы тем закончим наше рассуждение, которое начинает становиться похожим на журнальную критику («Идиот»).

517

Письмо К.П. Победоносцеву от 9(21) августа 1879 г.

518

Неопознанный источник.

519

Неопознанный источник.

520

Если уж тебя так разбаловал современный реализм и ты не можешь вынести ничего фантастического – хочешь qui pro quo, то пусть так и будет («Братья Карамазовы»).

521

«Подросток».

522

«Бесы».

523

«Преступление и наказание».

524

«Бесы».

525

«Дневник писателя», август 1880 г.

526

Этот аргумент он выстраивал со времен «Подростка». Ближе к концу жизни Достоевского часто обвиняли в национализме «с пеной у рта», но его перегибы необходимо рассматривать в контексте. Даже космополит Толстой писал в письме от 1860 г.: «Не могу передать, как ненавижу все французское и особенно парижское». В конце концов, речь идет об эре итальянского и немецкого объединения, и великая объединяющая теория, которую Достоевский представляет в своей Пушкинской речи, не сильно отличается от идеи Виктора Гюго о федеративной Европе с Парижем в качестве столицы.

527

Вам не понять меня, потому не буду объясняться подробнее, но знайте, что я тем не менее больший либерал, чем вы. Мои убеждения не славянофильские, а православные, т. е. крестьянские, христианские убеждения. Я не люблю их суеверия и невежество, но люблю их сердце и все, что любят они. (Неизданный Достоевский.)

528

«Братья Карамазовы».

529

«Братья Карамазовы».

530

Письмо А.Г. Достоевской от 8 июня 1880 г.

531

Письмо А.Г. Достоевской от 8 июня 1880 г.

532

Суворина А.И. Воспоминания о Ф. М. Достоевском (Опубл. (с пропусками) в: Перлина Н.М. Достоевский в воспоминаниях современников // Достоевский и его время. Л., 1971. С. 295–304.)

533

Там же.

534

Сомерсет Моэм однажды иронично заметил, что роль пророка «откажутся играть не многие авторы». (Sunday Times, 18 июля 1954 г.)

535

Письмо П.Е. Гусевой от 15 октября 1880 г.

536

«Преступление и наказание».

537

«Идиот».

538

Достоевский однажды попробовал писать мемуары для серии о русских писателях, которую собирал журналист Петр Быков, но начало не вышло, и он бросил это занятие: «Я почувствовал, что эта статья вызывает слишком много сил из моей души, слишком поднимает передо мною прожитую жизнь и просит большой любви от моего сердца в исполнении этой, незнакомой еще работы. Если буду свободен и здоров, то напишу непременно, потому что теперь уже сам хочу и потребность чувствую написать это, не по обещанию только, а и для себя, но когда напишу – не знаю». (Письмо Быкову, 13 января 1877 г.)

539

Джозеф Франк, «Достоевский: Мантия пророка, 1871–1881», Том 5 (2002). С. 561.

540

Письмо Николаю Любимову от 8 ноября 1880 г.

541

Баранников был ранее вовлечен в ряд неудачных покушений на Александра II, но его поимка задерживалась. Утром 25 января он и его сообщники копали тоннель под сырную лавку по причинам, которые вскоре разъяснятся. Баранникова арестовали в тот день, когда он пытался встретиться с другим членом своей ячейки, а в 4 утра 26 января другого его сообщника, Николая Колоткевича, полиция арестовала, когда тот зашел в дом, где жил Достоевский.

542

«Подросток».

543

«Преступление и наказание».

544

«Преступление и наказание».

545

«Подросток».

546

Неизданный Достоевский.

547

У многих сильных людей есть, кажется, натуральная какая-то потребность – найти кого-нибудь или что-нибудь, перед чем преклониться. Сильному человеку иногда очень трудно переносить свою силу («Подросток»).

548

«Подросток».

549

«Идиот». Написав это в 1868-м, Достоевский не мог представить, что его жизнь в литературе продлится ровно тридцать пять лет.

550

«Подросток».

551

Достоевская А.Г. Воспоминания.

552

«Сон смешного человека».

553

После смерти Достоевского Майков вспоминал: «О, если бы только люди „поняли“, – на земле был бы рай!» (Майков А.Н. Несколько слов о Ф. М. Достоевском (Читано в публичном заседании Петербургского Славянского Общества 14 февраля) // Русь. № 18. 14 марта 1881.)

554

Раскольников целует землю в качестве жеста искупления в «Преступлении и наказании»; Шатов уговаривает Ставрогина поцеловать землю в «Бесах», но признание Ставрогина так и не было опубликовано, и искупление ускользает от него (в отличие от его жены Марии, которая при молитве целует землю); ровно в середине «Братьев Карамазовых» Алеша целует землю в священном восторге. Как будто нити ото всех этих бесчисленных миров божиих сошлись разом в душе его, и она вся трепетала, «соприкасаясь мирам иным». («Братья Карамазовы»).

555

«Бесы».

556

В 1797 году монастырский комплекс стал одним из трех в православной церкви, получившим статус лавры. Другие два находятся в Киеве и Сергиевом Посаде, в 70 км от Москвы.

557

Это кинематографическая версия; по другим воспоминаниям, осколками первой бомбы царю порезало лицо, и он попросил платок у одного из казаков. Тот еще колебался, не зная, достаточно ли платок чист, чтобы дать его царю, когда взорвалась вторая бомба.

558

Imperial Russia: A source book, ed. Basil Dmytryshyn (Holt, Rinehart amp; Winston, 1967).

559

«Село Степанчиково и его обитатели».

560

Его теории, конечно, были потрясающе неверными, но, без сомнений, спровоцировали целое направление мысли. Антрополог Таня Лурман остроумно подметила, что «теории Фрейда были подобны свету фонаря на свечном заводе». («Why Freud Survives», NewYorker, 28 августа 2017 г.)

561

Есть печальный анекдот о множестве имен, которые город сменил за эту эпоху. В нем агент КГБ допрашивает старого диссидента. «Где вы родились?» Старик отвечает: «В Санкт-Петербурге». – «Где вы выросли?» – «В Петрограде». – «И где вы хотели бы умереть?» Старик внимательно смотрит на следователя. «В Санкт-Петербурге».

562

Достоевская А.Г. Воспоминания.

563

По случайному стечению обстоятельств, той зимой Полина тоже оказалась на Крымском полуострове, в Севастополе. Женщины умрут с разницей в несколько месяцев.

564

Они с Федором спорили о переедании хлеба однажды, в мае 1867-го. Анну подташнивало, и она ела хлеб с солью, чтобы успокоить желудок. Федор сказал, что ей только станет хуже, Анна не согласилась. Федор начал верещать о ее безнравственности, что было, по ее мнению, истерически смешно. (Федор в итоге признал, что реакция его была комичной.) Анна Достоевская, Дневник (1928).

565

Достоевская А.Г. Воспоминания.

566

«Подросток».

567

Мои извинения Фреду Уишоу.

568

Хотя стоит также отметить, что Набоков и самого Достоевского ненавидел со страстью, описать которую можно разве что как Эдипову. Он называл его «помоечным журналистом и халтурным комиком» и утверждал, что «его убийцы с тонкой душевной организацией и духовно богатые проститутки просто невыносимы». В этом контексте забавно, что заимствовал он у Достоевского весьма обильно; самый известный его протагонист, Гумберт Гумберт – прямой потомок Ставрогина и Свидригайлова, а Герман Карлович в «Отчаянье» – открытый потомок Голядкина и Раскольникова.

569

Один из немногих основных источников, не переведенных полностью на английский, что очень печально, поскольку он подробно описывает детство Достоевского. Отрывки из этой книги присутствуют в работах Джозефа Франка, Томаса Марулло, Питера Секирина и некоторых других.

570

«Записки из подполья».

Content

Алекс Кристофи
Достоевский in love

Ключевые даты

Предисловие

Пролог Жизнь в подарок 1849

Глава 1 Белые ночи 1821–1845

Глава 2 Круги в кругах 1846–1849

Глава 3 Мертвый дом 1850–1854

Глава 4 Чертова песочница 1854–1859

Глава 5 Молодая Россия 1860–1862

Глава 6 Полина 1863

Глава 7 Конец эпохи 1864–1866

Глава 8 Игрок 1866–1867

Глава 9 Идиот 1867

Глава 10 Смерть русскому 1868–1871

Глава 11 Гражданин 1872–1877

Глава 12 Пророк 1878–1881

Эпилог

Избранная библиография (с заметками по поводу войн переводчиков)

Об авторе

Примечания