Валерий Печейкин

Пушкин, помоги!

Художественное оформление Константина Гусарева

В оформлении переплета использована иллюстрация:

© studiostoks / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрация на авантитуле:

© Sudakarn Vivatvanichkul / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Печейкин В., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Бог помочь вам, друзья мои,

В заботах жизни, царской службы,

И на пирах разгульной дружбы,

И в сладких таинствах любви!

Бог помочь вам, друзья мои,

И в бурях, и в житейском горе,

В краю чужом, в пустынном море

И в мрачных пропастях земли!

А.С. Пушкин

19 октября 1827

Письмо школьным учителям

Дорогие учителя!

Мы с вами искренне любим литературу. Но в жизни каждого из нас есть период, когда мы не хотим, а должны её любить. Это школьные уроки литературы. И особенно те дни, когда ученикам нужно писать сочинения.

Я тоже писал сочинения и, признаюсь, как правило неудачно. Моей лучшей оценкой была четвёрка с длинным минусом. Но, кажется, то сочинение помогла мне написать сестра. Прошли годы, и я с радостью вспоминаю все прочитанные в школе книги. И с недоумением – написанные сочинения.

Я хочу спросить вас, зачем ученики их вообще пишут? Как вы себе это объясняете? Я спрашиваю не об образовательных стандартах. Скорее всего, в стандарте написано что-то вроде «сочинения развивают способности к анализу прочитанного материала, формируют у учащегося…». И ещё какие-нибудь слова. Но я сейчас не об этом. Я спрашиваю о вашем личном мнении – зачем писать сочинения?

На мой взгляд, если мы хотим научить мыслить текстом, то для этого выбран неудачный и устаревший формат. Я рискну предложить вам несколько других форм.

Начну, конечно, с Пушкина и «Евгения Онегина». Ведь по нему обязательно пишется сочинение. А ещё мальчики учат письмо Евгения, а девочки – Татьяны. Это письма двух людей, один из которых признаётся в любви, а другой её отвергает. Ваши ученики вырастут и, вполне возможно, сами окажутся в такой ситуации. Я бы предложил к нему подготовиться, к этому периоду «разбитых сердец».

Во-первых, ученики вряд ли будут писать бумажные письма. Вы сами давно их писали? Сегодня Евгений и Татьяна открыли бы мессенджер и написали бы друг другу: «Привет))». Итак, откройте сами любой мессенджер, создайте группу и добавьте туда учеников. И попросите их начать общение. Пусть в этой переписке они расскажут друг другу то, как поняли отношения главных героев. Текстом или даже голосовыми сообщениями. Да-да, сегодня Татьяна, скорее, записала бы Евгению большое «голосовое». А он, наверное, ответил бы ей: «Мне ваша искренность мила». И поставил бы точку в конце сообщения, заставив из-за неё плакать Татьяну всю ночь. Так вы увидите, как на самом деле говорят и пишут подростки. Ведь с пушкинских времён люди не стали иначе чувствовать, но стали пользоваться иной пунктуацией. Вы увидите, как в письменную речь добавились многочисленные эмодзи, каомодзи, гифки и «голосовухи». Это всё теперь тоже текст.

Поверьте, это будет очень полезная переписка. Школа учит писать сочинения о чужой любви, но совсем не учит говорить о своей. Пригодится ли ученикам умение писать сочинения о любви Евгения и Татьяны? Не уверен. А вот умение объясняться в своей собственной любви – да.

Когда я учился в школе, то нам обязательно нужно было выходить к доске и «с выражением» читать стихотворение. Так я, закатывая глаза, читал: «Белая берёза под моим окном…» Пригодилась ли мне способность закатывать глаза? Только в тех случаях, когда я слышу, что снова – как в пушкинские времена – предлагают отказаться от иностранных слов в русском языке. Я был бы рад, если бы меня учили не выразительно читать чужой текст, а выступать перед публикой с собственным рассказом. А что, если не писать сочинения на бумаге, а рассказывать их? Конечно, школа не курсы стендапа. Но школа почему-то отрывает устную речь от письменной. В то время как оба они – родители языка.

И третье моё предложение – это умение вести дневник. В эпоху социальных сетей очень сложно не делиться текстами и не хвастаться фотографиями. Поэтому школа может научить вести публичный дневник – представлять себя другим через тексты в социальных сетях.

В конце я бы хотел вас, дорогие учителя, кое о чём попросить. Несколько лет назад в московской «Новой школе» я был участником круглого стола, который назывался «Школьная программа по литературе: священный список или репрессивная машина?». Разрешите повторить слова, сказанные тогда:

«Ученик – это маленький человек, которому вы ставите оценки. Поэтому, наверное, в 9-м классе у меня был домашний скандал, когда родителей вызвали в школу из-за моего сочинения по “Преступлению и наказанию”, где я написал, что Раскольников правильно сделал то, что он сделал. Тогда вызвали родителей, сказали: “Вы понимаете, что у вас растёт?” Я помню, как я переписывал это сочинение по-настоящему, нужно было вернуть Раскольникова к правильному выводу, убрать Ницше, убрать Набокова. Я переписал, как потребовали».

Возможно, вам встретятся такие же плохие ученики, как и я. Так вот, я прошу вас, будьте к ним добры. Ученик не может поставить вам оценку. Даже если он прав, а вы нет, то ученик как библейский Иов не сможет доказать свою правоту. Прощайте ученикам их ошибки, даже самые ужасные – граматические. Да, в последнем слове должно быть две буквы «м». Но я специально не буду это исправлять. Возьмите красную ручку и исправьте сами. Вы можете испещрить эту книгу правками, подчёркиваниями, даже вызвать родителей. Лучше накажите меня, чем ученика.

Я предлагаю прочесть вам свои сочинения на тему классиков. Всех тех, кто заставлял меня проливать слёзы над своими текстами. Сначала над книгой, а затем – над сочинением по книге. Годы спустя я возвращаюсь к этой литературе, чтобы снова плакать. Но теперь – от радости.

Сегодня я словно снова иду на урок. Ура, литература!

Великие русские писатели:

от Пушкина до Кафки

Пушкин как гениальный копирайтер

Раньше в школе ленивым ученикам говорили: «Кто за тебя это сделает? Пушкин?» Почему-то не спрашивали: «Гоголь?» Или: «Достоевский?» Сами подумайте, что за нас может сделать Достоевский.

Пушкин остаётся человеком, который продолжает за нас работать. Когда я пишу этот текст, мне уже больше лет, чем Пушкин прожил. За тридцать семь лет он успел стать главным человеком в русской культуре, создать корпус текстов, которыми мы пользуемся до сих пор. Успел получить вызов на тридцать дуэлей и сходить на пять из них. Пятая, как вы знаете, оказалась последней.

Рискну сказать, что именно это и стало причиной, по которой Пушкин – наше всё. Гоголь прожил сорок два года, и этого хватило ему, чтобы написать свои великие тексты и… отказаться от них. Пушкин ушёл ровно тогда, когда мог в себе разочароваться. Или разочаровать. Он сделал то, что в России мало кому удаётся – ушёл вовремя.

И поэтому он до сих пор стоит в центре нашей культуры. Шереметьево носит имя Пушкина, там поставили ему памятник. Вполне рукотворный. Пушкин очень нам нужен, чтобы решать сегодняшние проблемы. У поэта Дмитрия Пригова есть стихотворение, в котором он выражает эту инфантильную «народную» надежду на Пушкина словами: «Невтерпёж стало народу: / Пушкин, Пушкин, помоги! / За тобой в огонь и воду! / Ты нам только помоги!» И ведь действительно Пушкин продолжает нам помогать.

Пару лет назад, в начале эпидемии ковида, я зашёл в метро и увидел там социальную рекламу. На баннере было написано: «Бросание перчатки может привести к непоправимым последствиям». И нарисован Пушкин, бросающий перчатку. Реклама была очень ясной: надо носить не только маски, но и перчатки. Пушкина всегда зовут, когда нужно объяснить неприятную вещь. Ведь Пушкин – добрый милиционер.

Его зовут, когда нужно объяснить что-то новое. Например, создаётся в России нейросеть, которая умеет писать стихи. Чьё лицо она получает? Конечно, Пушкина. Я знаю две российских нейросети, получивших имя нашего героя. Первая «Aй да Пушкин», вторая – Neural Pushkin. И обе сейчас не работают. А Пушкин продолжает работать.

Если не знаете, как назвать своё заведение, – назовите его «Пушкин». Его именем может называться и дорогой ресторан в центре Моск вы и недорогой магазин разливного пива у мет ро «Автозаводская». Пушкинским именем можно назвать что угодно. Поэтому и музейная карта в России получила имя «Пушкинской». Пушкин – и точка.

Пушкин – это всё, везде и сразу. Я видел в Интернете мемную фотографию. На ней была коробка с книгами, а на крышке надпись: «Пушкин – 200 рублей, всё остальное – 150». Так и живём.

Каждое время поворачивает Пушкина своей стороной. Несколько лет назад я узнал, что Пушкин стал ругать Америку. Я узнал это из интервью экс-министра культуры Мединского. Цитата была такой: «С изумлением увидели мы демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках и нестерпимом тиранстве. Всё благородное, бескорыстное, всё, возвышающее душу человеческую, подавлено неумолимым эгоизмом и страстью к довольству. Такова картина Американских Штатов, выставленная перед нами»[1].

Или вот однажды я получил от матери в мессенджере WhatsApp пожелание доброго утра: «Желаю с самого утра Вам здоровья и добра!» Ну, знаете, это всегда такая открытка с цветами, котёнком и чашкой чая. Но вслед за открыткой пришло сообщение: «Валера, почитай стихотворение А. С. Пушкина “Клеветникам России”». Возможно, вы тоже получали это стихотворение от своих родственников и знаете, какой разговор после этого следовал. О политике и об отношениях России с соседями. И действительно, перечитав стихотворение, можно сказать, что оно будто сегодня написано[2]. Однако я не стал тогда продолжать разговор с матерью о политике. Давайте лучше продолжим о Пушкине.

Родители до сих пор не знают, что в детстве я столкнулся с Пушкиным, когда случайно нашёл в платяном шкафу спрятанную от меня газету. Это была газета «СПИД-инфо». Я был потрясён. Нет, не тем, что открыл мир взрослых отношений. Я был потрясён статьёй о Пушкине. В газете был опубликован знаменитый «донжуанский список». Два столбца. В левом – самые любимые (16 женщин), во втором – увлечения (21 женщина). Всего тридцать семь. Я был потрясён этим списком. Я-то думал, что у Пушкина было всего три женщины. Гончарова – законная жена, мать детей. Керн – «Я помню чудное мгновенье». И, конечно, няня. Ну и мать, разумеется – Надежда Осиповна. Но оказалось, что Пушкин любил женщин гораздо чаще. И, признаюсь, Пушкин мне ближе не политический, а вот такой: живой и жизнелюбивый.

Я смотрю на портрет такого – живого – Пушкина, названный «Пушкин в Михайловском», его автор Пётр Петрович Кончаловский. На этой картине Александр Сергеевич сидит в кровати, закусив в зубах перо. Наверное, в момент вдохновения. Взглянув на картину, вы можете спросить: «Ну и что в ней такого? Пушкин как Пушкин». Но дело в том, что у этой картины есть две версии. Первая сохранилась на фотографии. На ней всё то же самое, но нет покрывала на ногах поэта. Ведь изначально Пушкин был нарисован… с голыми ногами! В это сегодня трудно поверить, но это возмутило комиссию, которая проводила приёмку картины. Художника заставили набросить на ноги поэта одеяло, чтобы не оскорблять гения. Какие были целомудренные времена: людей смущали нарисованные ноги.

Пушкин был живым человеком: с руками и ногами. Просыпаясь, любил сидеть в кровати голым и стрелять в стену из пистолета. Собравшись в гости, мог надеть кисейные панталоны без нижнего белья. А ещё писал «срамные стихи», которые я не буду цитировать – вы сами легко можете найти их в Интернете. Своими стихами и поведением Александр Сергеевич очень смущал современников. Вот, например, история, рассказанная преподобным оптинским старцем Варсонофием, который встретился однажды с Пушкиным. Начинается история с того, что старец шёл по некой «беспредельной ровной степи», где увидел покосившийся дом с мезонином. В этот дом шло множество людей, ведь там, внутри, Пушкин читал отрывки из «Евгения Онегина». Старец следует в дом, видит Пушкина и задаёт поэту некий вопрос. Но здесь самое странное только начинается. Пушкин покидает дом, старец следует за ним. «Выйдя из дома, поэт вдруг изменился. Он стал старым, лысым, жалким человеком. Обернувшись ко мне, он сказал: “Слава? На что мне она теперь?” – Грустно покачал головой и тихо пошёл по степи, делаясь постепенно всё меньше и меньше и, наконец, слился с горизонтом». Нет, это не Хармс, а, повторю, оптинский старец Варсонофий. Но встречался он с Пушкиным в… загробном мире.

В этом мистическом видении очень интересно описано отношение православного старца к главному русскому поэту. Вопреки православной традиции, он помещает Пушкина в подобие католического чистилища. В рай Пушкин отправиться не может, видимо, из-за своих «срамных стихов». А может быть, из-за юношеского атеизма? Не знаю, я не старец. Но и в ад Пушкин тоже не попадает. Вот так для нашего главного классика даже на том свете создаются особые условия.

И ещё кажется, что Пушкин никак не может уйти из нашего света на тот свет, потому что он очень нужен нам здесь. В России.

Почему мы любим Пушкина сегодня? Потому что он кудрявый, а это модно. Какой ещё русский писатель был кудрявым? Все, в основном, бородатые. Мы любим Пушкина, потому что он не дожил до бумерского возраста и не стал «душнить». Рано умер, в возрасте миллениала. Поэтому если зумеры могут себя с кем-то ассоциировать, то с Пушкиным. И на молодёжном сленге сегодня «пушка» – это выражение одобрения. А ещё Пушкин всерьёз писал о мужском маникюре, который когда-то тоже был одной из главных тем. «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Посмотрите на длинные наманикюренные ногти Пушкина на знаменитом портрете Ореста Кипренского. Или вот цитата из воспоминаний Владимира Даля, в которой есть описание Пушкина казаками Оренбургской губернии: «Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос чёрный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под “пугачёвщину” и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти».

В добавление к демонической образу Пушкина можно сказать, что он ещё и матерился. И даже подарил нам одну фразочку, которой мы, что скрывать, пользуемся до сих пор. Вот цитата из письма Александра Сергеевича. «Чтоб напечатать Онегина, я в состоянии – то есть или рыбку съесть, или на *** сесть. Дамы принимают эту пословицу в обратном смысле».

Так вот, оказывается, это буквально пушкинские слова! Кстати, бранящийся Пушкин – частый герой советского пионерского фольклора. Было такое подростковое развлечение – после отъезда родителей собраться ночью в комнате, зажечь свечи, взять лист бумаги с нарисованными символами, иголку с ниткой и сказать: «Дух Пушкина, приди!» Дух, конечно, являлся (в воображении подростков). И, как говорят, часто вёл себя непотребно.

И мы сегодня, спустя века, тоже продолжаем «вызывать дух Пушкина», потому что он нам очень нужен. И потому что он очень современен. Для нас сегодня Пушкин ничем не меньше Гёте или Байрона. Но тогда он чувствовал себя очень маленьким, «очень русским».

Наверное, Пушкин поэтому стал главным поэтом, автором и человеком в России, потому что никогда её не покидал. И Россия никогда не отпустит Пушкина. Он её сердце и центр. Он соединил в себе всё, что после него разъединилось и стало конфликтующими идеологиями. Пушкин был западник и русофил, либерал и патриот, интроверт и экстраверт. Одновременно.

Сегодня о Пушкине шутят, что он похож на современного рэпера – был темнокожим, нигде не работал и умер в перестрелке из-за женщины. Всё это почти правда. Пушкин, кстати, работал, как сегодня бы сказали, в Министерстве иностранных дел. Он действительно был потомком темнокожего «арапа Петра Великого», потомок эфиопов. И действительно умер в перестрелке из-за женщины – жены Натальи Гончаровой. Но умер он только физически. Посмертная жизнь духа Пушкина гораздо длинней жизни его тела[3].

Я иногда спрашиваю себя, как часто мы перечитываем того или иного автора после школы. Перечитываем ли мы Пушкина? Определённо, да. Но чаще всего мы уже не перечитываем, а пересматриваем. Нас прежде всего интересуют сюжетные вещи, которые стали фильмами или спектаклями. «Евгений Онегин», «Капитанская дочка», «Пиковая дама». И, конечно, «Маленькие трагедии». Давайте их вспомним. «Скупой рыцарь», «Пир во время чумы», «Каменный гость», «Моцарт и Сальери». К ним ещё иногда добавляют «Сцену из Фауста». Обратите внимание, что все эти тексты – это гениальный копирайт. Это чужие, как бы переписанные, тексты. «Скупой рыцарь» – это литературная мистификация, с подзаголовком «Сцена из Ченстоновой трагикомедии», но у Уильяма Шенстона (Ченстона) нет такого произведения. «Пир во время чумы» – это вольный перевод фрагмента из пьесы шотландского поэта Джона Уилсона «Чумной город». «Каменный гость» – пьеса, написанная после просмотра российской постановки оперы Моцарта «Дон Жуан». Пушкин прямо заимствует элементы из либретто Лоренцо да Понте.

Вы могли заметить, что я ничего не сказал о «Моцарте и Сальери». Это самый удивительный текст. Это не чужой сюжет, а известный всем современникам слух об отравлении композитора Моцарта композитором Сальери. Пушкин берёт этот лживый слух и делает из него пьесу. Зачем? Современники тоже хотят его об этом спросить. Пушкин оправдывается, что об отравлении было написано в одной немецкой газете. Но Пушкин не читал по-немецки. Соответственно, он пользовался чужим пересказом. Зачем же он – гений! – берёт гнусный слух и делает из него произведение, которое до сих пор смущает умы? Возможно, и вы впервые узнаете от меня правду. Так вот, друзья, Сальери не убивал Моцарта. Это выдумка! Так зачем же тогда Пушкин заставляет верить в этот вымысел? На мой взгляд, всё очень просто. Пушкин говорит своим современникам: я не талантливый копирайтер, я гениальный автор. Я создам о Сальери такой же миф, как Гёте создал о Фаусте. И все поверят. Я не только могу переписывать за иностранцами, но и писать своё. Мои трагедии не маленькие, а большие. Я тоже гений.

«Моцарт и Сальери» самая личная драма Пушкина. Он прожил чуть больше Моцарта. Оба, так сказать, представители поколения Live fast die young[4]. Я хочу обратить ваше внимание на саму сцену отравления Моцарта. Можете найти, например, рисунок Михаила Врубеля и посмотреть, как обычно эту сцену изображают. Сальери у Врубеля высыпает яд из какого-то пакетика, который у Пушкина назван «даром Изоры». Не уверен, что Сальери носил яд в пакете, ведь он говорит «осьмнадцать лет ношу его с собой». Скорее, носил в бутылочке или перстне. Ну или как в фильме Михаила Швейцера – в чётках. Но здесь гораздо важней поза Моцарта. В пьесе Пушкина ничего не сказано о том, куда смотрит Моцарт в момент отравления. Возможно, он видел, как яд попадает в бокал? И после этого взял и выпил. Как если бы на дуэли встал под пулю… Только так я могу объяснить, почему Сальери говорит: «Постой, постой, ты выпил… без меня». Сальери до последней секунды не мог принять решения. Кто выпьет яд – Моцарт, Сальери, оба? Решение принял Моцарт. Он ждал, что Сальери убьёт его открыто, как на дуэли. Но тот слишком труслив и убивает тайно – ядом. И Моцарт даёт себя убить.

Каждая из пяти дуэлей Пушкина могла стать последней. Он мог умереть за пять лет до последней дуэли, когда повздорил с прапорщиком Зубовым. У них была ссора после карточной игры, а после неё – вызов на дуэль. И вот Пушкин пришёл туда к назначенному времени с фуражкой, полной черешни. Он равнодушно ел черешню, пока противник целился. Выстрел. Зубов промахнулся… Так у Пушкина появилось ещё несколько лет жизни, а у нас – его гениальные тексты.

Основатель Рунета Илья Сегалович как-то подсчитал, что весь Пушкин, записанный на дискету, занимает всего 2,5 мегабайта. Весь Пушкин! Этот объём информации сегодня можно передать за секунду. Тридцать семь лет жизни и творчества – за одно мгновение. Чудное мгновение.

Спасибо за него, Александр Сергеевич!

Гоголь криповый и кринжовый

Пушкин или Гоголь? Кого вы выберете? Согласитесь, это как вопрос, который задают детям – кого ты больше любишь, маму или папу? Но это глупый вопрос. Нельзя выбирать между Пушкиным и Гоголем. Один автор романа в стихах, а другой автор поэмы в прозе. Сейчас мы поговорим о нём. О том, кто однажды назвал себя ОООО.

Что-что?

Гоголь, которому было всего 22 года, опубликовал в альманахе «Северные цветы» главы к историческому роману. И эти тексты подписал псевдонимом ОООО. Да, именно так – четыре буквы «О». Почему он так поступил, до сих пор загадка. По одной из версий Гоголь использовал так называемый ателоним – это псевдоним, образованный пропуском части букв имени и фамилии. Николай Васильевич Гоголь-Яновский. Вот и четыре буквы «о»[5].

Кстати, начинал Гоголь как поэт! Для этого он взял ещё один псевдоним – В. Алов – и написал под ним романтическую идиллию «Ганц Кюхельгартен». Увы, эту поэму так раскритиковали, что Гоголь собрал тираж и полностью его уничтожил. Так что Николай Васильевич рано научился уничтожать свои тексты.

Сегодня Гоголь для нас не поэт, а прежде всего прозаик и драматург. Но главное его произведе ние словно помнит о его поэтической юности – это поэма в прозе «Мёртвые души».

Все мы знаем, что Гоголь написал первый том, а второй – сжёг. И вот однажды я, будучи учеником, пришёл к родителям и сказал: «Я только что нашёл второй том “Мёртвых душ” Гоголя!» Родители посмеялись и, конечно, не поверили. Но я протянул им книгу из полного собрания сочинений: «Смотрите!» Каково же было их удивление, когда они увидели, что второй том действительно опубликован. Не весь, а отдельные главы, сохранившиеся в черновиках. Однако по ним можно составить впечатление о замысле автора. Но самое интересное – это не второй том, а третий. Да, Гоголь хотел написать именно три тома, вдохновившись, вероятно, «Божественной комедией» Данте.

Гоголь пишет «Мёртвые души», но не дописывает. Говорят, в третьем томе должен был появиться Плюшкин, который стал настоящим христианином. Он теперь не накапливает, а раздаривает.

Гоголь, увы, не успел записать третий «райский» том. Но словно воплотил его в своей жизни: сделался очень религиозен. В советской школе все читали письмо Белинского Гоголю – то, за которое Достоевского отправили на «смертную казнь расстрелянием»[6]. Белинского возмущает, что Гоголь отказывается от лучших своих сочинений, становится из писателя проповедником.

Но в этот момент жизни Гоголь уже ставит задачи не перед своим талантом, а словно перед своей душой. Зачем нужен третий том «Мёртвых душ», если есть книга о вечно живых душах – это Библия. Любое новое слово должно преклониться перед вечным священным. Гоголь отправляется в рай, оставляя читателя с черновиками второго тома-чистилища. И первым томом-адом.

Действительно, в первом томе нет буквально ни одного приличного человека. Как говорит помещик Собакевич: «Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья». Добавлю: и сам Собакевич тоже свинья. Кого из персонажей книги вы можете назвать положительным? Манилова? Плюшкина? Или самого Чичикова? Нет, конечно. Чичиков такой же отвратительный чёрт, как и все остальные. В «Мёртвых душах», как и в «Ревизоре», единственный положительный герой – это смех.

Смех как пламя, которое жарит грешников в аду. Однажды я увидел неожиданное пересечение идей Гоголя и американского подросткового ужастика «Правда или действие»[7]. По сюжету молодые герои встречаются в Мексике с древним демоном. Когда он входит в персонажа, то искажает его лицо ухмылкой, которую вы много раз видели в Интернет-мемах. Это так называемый тролл-фейс – лицо тролля. Оно невероятно похоже на портрет Чичикова, нарисованный художником Петром Боклевским. Найдите и посмотрите: один в один. Я видел эти рисунки ещё в школе. Там одна ухмылка: у Чичикова и мексиканского демона. Перед нами – чёрт. Сомнений в этом нет никаких.

Чем же этот чёрт занят? По идее, которую Гоголь получил от Пушкина, мы узнаём историю мелкого чиновника, скупающего «убылые» души – так называли умерших крепостных крестьян. Хотя они и умерли, но помещики всё ещё должны были платить за них подушный налог, пока тех не вычеркнет из переписи ревизор. И вот Чичиков скупает эти «души» у помещиков. И тем это очень выгодно, ведь они перестают платить налог за мертвецов. Собрав достаточно «убылых душ», Чичиков собирается поехать из центральной России в Херсонскую губернию, в так называемую Новороссию, заложить там своих «мертвецов», получить деньги и купить имение. План надёжный, как швейцарские часы!

Гоголь очень точно описывает то, что историк Александр Эткинд назовёт «внутренней колонизацией», а самого Гоголя – «великим колониальным автором». Действительно, у Гоголя гениально получалось описывать имперское сознание России. Это заметно в том числе в повести «Нос»[8]. Главный герой – майор Ковалёв – как Российская империя, теряет какую-то свою часть. Ковалёв-империя страдает из-за этого, мается, жалуется. Он узнает, что его нос хочет сбежать в Ригу[9], но его ловят на границе. В конце концов нос возвращается на лицо майора-имперца. И вот, казалось бы, счастье. Наконец Ковалёв может жениться, как он мечтал. Но почему-то не женится. Почему?.. Обойдусь здесь комментарием самого Гоголя: «Но что страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы. Просто я не знаю, что это…»

Если «Нос» Гоголь написал в Санкт-Петербурге, то места написания «Мёртвых душ» – это Швейцария, Франция, Италия. В русской литературе так часто бывало и будет, когда писатель начинает хорошо понимать Россию, находясь за границей.

В России Гоголя любят, хотя она у Гоголя показана как страна между ужасом и кринжем. Советская власть брала у Гоголя кринж – стыд за Российскую империю. Сегодня мы берём у Гоголя ужас. Вспомните фильмы с Александром Петровым – мистический детектив-триллер про Гоголя и следователя, которого сыграл Олег Меньшиков. Эти фильмы тоже кому-то могут показаться кринжовыми, но для самого Гоголя нет внутреннего противоречия между ужасом и смехом. Сегодня Гоголь сам стал частью анекдотов, в том числе современных. В одном из Интернет-мемов героиня пишет, что сделала каре, чтобы быть как Ума Турман, «а получился Гоголь». Или в 2020 году компания Puma выпустила кроссовки, в которых европейцы увидели силуэт Гитлера, а в России – Гоголя.

Гоголь практически единственный школьный классик, который позволил себе упомянуть существование мата в русском языке. Помню, как на уроке литературы мы ждали, как дойдём наконец до той самой страницы. Там, где встреченный Чичиковым крестьянин называет Плюшкина эпитетом «заплатанной…». Гоголь пишет: «Было им прибавлено и существительное к слову “заплатанной”, очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим». Помню, мы все тогда хотели узнать у преподавательницы, что это за слово. Но она потребовала перевернуть страницу и идти дальше.

Однако столетие спустя читателям всё ещё интересно, что там за слово такое. В сериале «Мёртвые души» Михаила Швейцера появляется сам Гоголь, который надиктовывает свою поэму писарю. Доходят до сцены с Чичиковым и крестьянином. И писарь просит произнести всё-таки это слово. Гоголь прикладывает ладонь к губам и отвечает шёпотом… Но ответ расслышать нельзя.

Когда композитор Родион Щедрин писал оперу «Мёртвые души», то ему нужно было конкретное слово для этого эпизода. Щедрин так вспоминал о том, как вышел из ситуации: «В опере “Мёртвые души” одно известное слово вслух не произносилось, просто было “заплатанный”, а я вставил “куль заплатанный”. Это мне Вознесенский подсказал. Когда человек поёт в полный голос слово “куль”, то в зале звучит слово иное».

Но самый таинственный момент в «Мёртвых душах» – это не мат, а… лирические отступления. В школе наказанием для хулиганов было писать сочинение по этим лирическим местам. Потому что это самые скучные фрагменты. Мы относились к ним как к рекламной паузе в кино. Фрагменты текста, по которым можно просто водить глазами. Там ведь «ничего не происходит».

В этих отступлениях Гоголь показывает не столько природу, сколько пустоту. Сегодня это называют лиминальными[10] пространствами. Представьте фотографию любого общественного пространства – торгового центра, станции, офиса. Но только это пространство должно быть пустым. Ни одного человека. Такое пространство и будет называться «лиминальным». Гоголевские пейзажи именно такие – пустые, безлюдные. Пустая Россия. И вот по этой безграничной пустоте мчится в финале первого тома Русь-тройка.

В рассказе «Забуксовал» Василия Шукшина речь идёт именно об этом фрагменте. Живущий в деревне механик Роман Звягин однажды слышит, как его сын Валерка учит это лирическое отступление. Роман даёт сыну воспитательную затрещину, а затем «с досады, что ли, со злости ли – Роман подумал: “А кого везут-то? Кони-то? Этого… Чичикова?”» Эта мысль так поражает героя, что он отправляется к деревенскому учителю Николаю Степановичу. И тот подтверждает ему, что да, Русь-тройка везёт Чичикова. Роман восклицает: «Да как же? Я тогда не понимаю: Русь-тройка, так же, мол… А в тройке – шулер. Какая же тут гордость?» После этого, подумав, делает предположение: «А может, Гоголь так и имел в виду: подсуроплю, мол: пока догадаются – меня уж живого не будет. А?» Это открытие заставляет героя «забуксовать».

Действительно, получается ведь, что Гоголь через столетия показывает читателю в, казалось бы, невинном лирическом отступлении неоднозначную картину. Русью-тройкой управляет некий дурачок Селифан, а везёт она мошенника Чичикова. Не показывает ли нам Гоголь кукиш? «Дай ответ. Не даёт ответа».

Закончить хотелось бы, вернувшись к началу. К Гоголю и Пушкину, которые в известной пьесе Хармса всё время спотыкаются друг о друга. Потому что вся русская литература, по сути, выросла из этих двух авторов. Если Пушкин – «солнце русской поэзии», то Гоголь – луна русской прозы. Хотя бы ещё и потому, что Луна светит отражённым светом, а «Мёртвые души» и «Ревизор» написаны именно по пушкинским сюжетам.

Просто поставьте их рядом – Пушкина и Гоголя. До чего же они разные! У Пушкина было множество женщин. А у Гоголя? Он никогда не был женат. И как говорит историк Веселовский, не испытал «ни одной сильной привязанности к женщине». Самой заметной влюблённостью была Анна Виельгорская. О её брате Иосифе Гоголь оставил незаконченный текст «Ночи на вилле», где рассказывал о том, как ухаживал за умирающим Иосифом. Есть даже мнение, что Гоголь на самом деле любил мужчин, но подавлял в себе это желание. Сексуальность Гоголя выглядит совсем не пушкинской. В мире Пушкина – два гендера, в мире Гоголя – чёрт их поймёт.

Пушкин умер из-за дуэли, Гоголь умер сам. Пушкин умер и похоронен. Гоголь был похоронен, но пытался восстать из мёртвых. Но оба, в конце концов, оказались бессмертны. «Пушкинская Россия» – это мечта, это вздох. Гоголевская Россия – это просто ох.

В конце хотелось бы сказать о втором великом гоголевском мифе. Это история о Гоголе, проснувшемся в гробу. В этой истории есть ужас и тайна. Гоголь словно спрашивает: «Точно ли я умер?» Мы спрашиваем себя: «Точно ли я живу?»

Спасибо за смех и ужас, Николай Васильевич.

Грибоедов, который испортил вечеринку

На сайте Неолурк[11] есть статья под названием «Мастер испортить вечеринку». В ней упоминается очень важный для нас герой – Чацкий. Про него написано, что он «скорее субверсия, потому что испортить ему удалось разве что свою репутацию».

Чацкий действительно субверсия, потому что является вариацией другого персонажа. Это Альцест из «Мизантропа» Мольера. При этом сам «Мизантроп» был написан по мотивам пьесы «Брюзга» Менандра. То есть Чацкий это суб-субверсия. В «Брюзге», с которого всё началось, рассказывается о старике с дурным характером: он всё время ворчит и не любит общаться с соседями. Например, при обработке поля плугом он старается не подходить к краю поля, чтобы не встретить соседа и не начать разговор. Думаю, каждый человек, у которого есть дача, поступает иногда таким образом. Если вы интроверт, то, выходя из дома, сначала смотрите в дверной глазок, чтобы не столкнуться с болтливым соседом. Правда ведь?

Но если герой Менандра – это человек-ошибка, то у Мольера и Грибоедова – это уже настоящая социальная философия. Интересно, что отношение к герою как к ошибке сохранилось в одном из рабочих названий пьесы Мольера – «Влюблённый меланхолик». Герою поставлен диагноз меланхолии, чтобы объяснить зрителю, с чем он имеет дело: всё в порядке, он просто больной. Не мнимый, а настоящий – меланхолик. Как если бы сегодня вам показали героя «с побочкой от ковида» или «в депрессии»[12].

В школе мы никогда не смотрели на Чацкого под таким углом. Помню, как я сам писал о нём сочинение под названием «Умён, остёр, красноречив». Но если бы я написал тогда, что Чацкий просто болен, то, думаю, получил бы двойку. В героях Грибоедова и Мольера всегда предлагают увидеть только «философию», но не биологию. В то время как одно не противоречит другому. Эти образы получились такими глубокими, потому что они противоречивые, но цельные. Как и любая яркая личность.

Нам нравится читать о том, как смело Чацкий бросает в лицо светскому обществу громкие обвинения. Но никто из нас не хотел бы видеть Чацкого на своей вечеринке. Сегодня мы называем такого человека душнилой, токсичным мужиком или просто – токсиком. Сами представьте, как в пятницу вечером вы собрались с друзьями посидеть и выпить. И тут появляется некий Александр Ч., который вопрошает: «А судьи кто?» Вы хотите расслабиться и забыть о проблемах и ужасах новостей, а он говорит про войну. И за столом наступает тишина. Конечно, все слышали эти новости и, конечно, все всё знают, но… Поэтому Чацкий так нравится подросткам: он противостоит один всему обществу. Но не нравится взрослым, которые живут графиком 5/2, познали налоги, ипотеку, болезни. Они знают цену жизни и вечера пятницы.

Чацкий и Альцест ужасно ведут себя со своими возлюбленными – Софьей или Селименой. Они разрушают не только отношения с обществом, но и личные отношения. И после этого – сбегают. На современный язык фраза «карету мне, карету» переводится как «такси в аэропорт». Герои, брошенные обществом, бросив девушек, «едут в Шереметьево». Разрушив чужой комфорт, вызывают себе «Комфорт+».

Почему так происходит? В школе мы отвечали на этот вопрос просто: герои не могут найти союзников, поэтому они, отчаянные одиночки, отправляются в изгнание. Но сегодня мне это видится несколько иначе. Чацкий – эгоист. Ему будет страшно встретить другого Чацкого, потому что тогда придётся разделить с ним славу изгоя. О нет! Чацкий и Альцест недовольны обществом, но очень довольны собой. Они самодовольные мизантропы.

Психотип мизантропа очень интересно представлен в работах Питера Брейгеля Старшего. Предлагаю вспомнить две его знаковые картины. Первая называется «Разоритель гнёзд». На ней крестьянин, стоя на берегу реки, указывает на мальчишку, который залез на дерево и разоряет гнездо. Ну что сказать о таком мальчике? «Октябрята говорят: плоховатый мальчик». Он разоряет птичье гнездо, разрушает экосистему. Но фигура крестьянина не поворачивается к плохому мальчику, она обращена к зрителям – к нам с вами. Я называю эту картину «Репост». Герой словно говорит: вот проблема, которую я не решаю, я просто передаю её вам. У крестьянина откровенно глупое лицо, ещё шаг и он свалится с берега в воду. Короче говоря, перед нами дурак, который считает себя спасителем мира. Вполне возможно, что он вырастет и превратится в героя следующей картины – «умного дурака».

Вторая картина Брейгеля – это «Мизантроп». Созданная в конце XVI века, она аллегорически описывает проблему – возникновение нового психотипа. Мизантропа. Сегодня это нечто вроде «раздражённого москвича» или мрачного подростка. На картине изображён старик в чёрной одежде с капюшоном, надвинутым на лицо. Видны только большой крючковатый нос и складка губ. Он похож на какого-нибудь рэпера. Сзади старика нарисован страшный карлик, заключённый в сферу, символизирующую греховный мир. Карлик ворует у старика из кармана нечто по анатомической форме напоминающее сердце. Это кошелёк. Перед стариком – на пути его движения – лежат три острых шипа-колючки. Ещё шаг и он поранит ногу. Значит, говорит нам автор, герой идёт в неверном направлении. Впереди его ждут раны, а сзади – грабёж.

Но если с острыми шипами всё было ясно, то странный карлик долгое время не давал мне покоя. Я никак не мог понять, зачем он здесь нарисован. Но однажды мне всё объяснила моя коллега. Назову её С. Она рассказала мне историю о том, как её обманул телефонный мошенник. Это случилось в один очень плохой день. С самого утра на С. свалились большие проблемы. Весь мир раздражал её, и к моменту звонка она была злой как фурия.

Итак, звонит телефон, С. поднимает трубку и начинает разговор с мошенником. Он представляется сотрудником полиции. Сообщает, что С. является свидетелем по уголовному делу и что ей на почту отправлено уведомление. Спрашивает, может ли она подъехать в отделение для дачи показаний и так далее. Так вот, я знаю С. как умнейшего человека, но тогда она поверила мошеннику! И перевела ему пару десятков тысяч рублей. Почему так произошло? Потому что даже самый большой ум становится уязвим, когда раздражён. Так и случилось с моей знакомой. Но с тех пор она твёрдо знает, что в плохом настроении не стоит разговаривать с незнакомцами и принимать решения. К счастью, сегодня она может пойти к психотерапевту и поделиться с ним этой историей.

Но куда было идти Чацкому, Альцесту или герою брейгелевской картины? Для этого нужно посмотреть в верхнюю правую часть картины «Мизантроп» и увидеть там стадо и пастуха. Это аллегорическое изображение церкви и Христа. Если на душе плохо, то пойди в церковь, исповедуйся, и психотерапевт XVI века – священник – поможет тебе найти гармонию. Герои Грибоедова и Мольера не ходят в церковь и не верят ей. Более того, сам Мольер пишет «Мизантропа», потому что ему срочно нужен текст для постановки на сцене. Ведь его «Тартюф» был снят с репертуара из-за нападок на церковь. Да, оскорбление чувств верующих – это давняя традиция! И вот в 1666 году (какая дата!) Мольер сам выходит на премьере на сцену, чтобы сыграть Альцеста. Он очень рассчитывает на эту постановку. Пьеса и собственное исполнение должны принести ему деньги! Каков результат? Скажем так, публика оценила остроумие автора, но не увлеклась им. Слишком умно. Действительно, горе от ума.

В «Мизантропе» совсем нет того, что публика любит в простых и понятных пьесах: переодевания мужчин в женщин, женщин в мужчин, прочих пикантностей, дуэлей и фейерверков. Публика платит за эффектные спектакли, а не за умные[13]. Так и Мольер, убедившись в неуспехе «Мизантропа», был вынужден срочно спасать его при помощи второго отделения, для которого написал «Лекаря поневоле».

Но столетия спустя оказалось, что именно «Мизантроп» стал одной из лучших пьес Мольера. А «Горе от ума» словно стёрло все прочие пьесы Грибоедова. Они как антисептик, который убивает 99,9 процентов микробов.

Во времена эпидемии казалось, весь ковид был придуман, чтобы дать мизантропам полное право уже не просить, а требовать от окружающих держаться от них подальше. А весь 2022 год в среде московской богемы прошёл под лозунгом: «Вон из Москвы! Сюда я больше не ездок». В мирное время мизантропы выглядят просто как люди с дурным характером. Во времена кризиса они становятся едва ли не пророками.

Мне было интересно понять, кто сегодня мировой мизантроп. Кто играет или недавно играл эту роль? Мне хотелось найти кого-то, кто был бы известен не только в России, но и во всём мире. И я, кажется, нашёл такого человека. Этот человек часто появляется в медиа, он всегда говорит что-то критическое, он всегда недоволен. И всегда прав. На мой взгляд, это Грета Тунберг. Да, именно ей выпала роль мирового мизантропа. Каждый раз, когда я выбрасываю пластиковую тару, она говорит мне: «How dare you?!» Грета бесит весь мир, потому что говорит очевидные и правильные вещи. Кроме того, ответить ей было нельзя – всё-таки она маленькая девочка. Казалось, весь мир ждёт, когда она наконец повзрослеет, чтобы уже как взрослого человека послать её к черту. Бесит!

Но всё-таки Чацкий и Альцест не Грета Тунберг. Несмотря на скверный характер, мы любим этих плохих парней. Почему? Я отвечаю так: они котики. Вы же помните Grumpy Cat? Кошку, у которой всегда было мрачное лицо. И все над ней смеялись и умилялись ей. Увы, её уже нет в живых, но живут её аккаунты. Ведь у людей по всему миру есть потребность улыбаться, глядя на её милую и всегда недовольную мордочку. Так вот, и Чацкий и Альцест выглядят очень смешными, потому что у них всегда недовольные мордочки. Не случайно оба – главные герои комедий.

У меня остался лишь последний вопрос к этим героям. Самый простой и поверхностный. Какая тайная причина заставляет их так себя вести? Представьте, что вы режиссёр и вам нужно сказать актёру, играющему кого-то из этих героев, что-то очень простое и понятное. Не про социальный контекст, а что-то вроде «у тебя болит живот». Что же сказать?

Внутри этих героев таится огромная боль, очень личная. Я хочу привести в пример замечательное эссе Умберто Эко. В нём он, как древний философ, отвечает на вопрос ученика. И вдруг в своём ответе начинает страшно браниться. Эко советует ученику убедить себя, что все окружающие миллиарды людей – мудаки. Простите, но Эко говорит именно так. «Итак, великое искусство состоит в том, чтобы понемногу проникать в мировую мысль, наблюдать за сменой обычаев, день за днём следить за средствами массовой информации, слушать заявления артистов, уверенных в себе. <…> Только в таком случае в самом конце на тебя снизойдёт откровение, что все мудаки»[14]. Почему же так грязно и мизантропически бранится автор великих интеллектуальных романов? Дело в вопросе ученика. Он спросил: «Учитель, как можно хорошо подготовиться к смерти?»

Так вот, на мой взгляд, Чацкий смертельно болен. И Альцест тоже. Утром они узнали свой смертельный диагноз. Им больше нечего терять. Всё. Они могут оскорблять чувства верующих, пропагандировать гомосексуализм, заниматься дискредитацией, профанацией, фейками – делать всё, чего делать нельзя. Они умирают, им плевать. К чему можно приговорить таких людей? Они сами приговаривают весь мир.

Мизантропы бесстрашны как бессмертные, потому что умирают. И поэтому говорят то, о чём другие боятся даже подумать. Чем ближе смерть, тем дальше ложь.

Но есть ли спасение в этом мире ненависти? Думаю, если бы Софья тоже оказалась мизантропом, она бы смогла по-настоящему полюбить Чацкого. Общая ненависть рождает любовь. Но такого финала ни Грибоедов, ни Мольер читателям не предлагают. В воображаемом финале Чацкий и Альцест, взявшись за руки, прыгают со скалы… Миру конец.

Режиссёр Анатолий Васильев однажды поставил «Мизантропа» в театре «Тень». И устроил настоящий апокалипсис в финале спектакля. Альцест читал монолог Чацкого, как вдруг один из зрителей… упал с балкона в партер. После этого стали падать колоны, рушиться декорации и, в конце концов, загорелся сам театр. Горит театр, горят зрители!.. К счастью, это был кукольный «лиликанский» театр. Так режиссёр в микромире показал главную мысль автора: ненависть мизантропов подобна пожару, который хочет уничтожить не несправедливость в мире, а сам мир. Чацкий хочет сжечь Москву вместе с Софьей, Фамусовым, зрителями, Россией и школьными сочинениями.

Поэтому лучшим финалом моего текста будет попросить вас представить, как горит эта страница.

Александр Сергеевич, Жан Батист, вы – огонь!

Достоевский и расчленение либералов

Мне было тогда лет двадцать. Я очень хорошо помню, как знакомая – добрая и внимательная женщина, следившая за моим взрослением, – спросила меня: «Можете ли вы представить, что когда-нибудь разлюбите Достоевского?» Я ответил ей возмущённо, что если разлюблю, то в этот же день перестану быть собой. «Что значит – быть собой?» – «Это значит перестать быть подростком».

Я имел в виду и одноимённый роман писателя, и внутреннее состояние – подросткового отношения к миру. Ну так что же, разлюбил я Достоевского? Не разлюбил. Но с каждым годом я всё в большем ужасе от своей влюблённости.

Это была моя тайна. Теперь вы её тоже знаете. Да, все эти годы я любил его – Фёдора Михайловича Достоевского. И продолжаю любить, хотя он делает всё, чтобы я перестал. Со временем я узнал, что Достоевский был не только психопатом и игроманом, но и антисемитом и гомофобом. Но как сказал сам писатель: «Любить значит видеть человека таким, каким его задумал Бог». Мне кажется, Бог задумал Достоевского, чтобы мы не убивали старух, а любили друг друга.

Для меня как для школьника Достоевский был одним из тех «воображаемых друзей», с которыми можно поговорить обо всём. И прежде всего о том, что ты «не такой как все». Мои одноклассники не читали книги, а я читал. И в книгах Достоевского открывалась картина мира, который я видел вокруг. Это мир, наполненный садизмом, безумием, перверсиями, сексом, топорами, иконами, чертями, небом, студентами, старухами[15].

По поводу последних. Помню, как вскоре после открытия в Москве станции метро «Достоевская» я приехал на платформу, чтобы посмотреть, что получилось. Увидел, что по всей станции расположены мозаики со сценами из романов писателя. Была там, конечно, и картина из «Преступления и наказания». Возле неё стояла пара как будто из «Бедных людей»: престарелая мать со взрослым сыном-инвалидом. Они, прижавшись друг к другу, смотрели, как Раскольников замахивается на старуху топором. Приехал поезд, высадил пассажиров, взял новых. Уехал, унося грохот в тоннель. Тишина. И тогда мне удалось расслышать, как мать сказала, глядя на убийство: «Какая красота…»

Она выразила тогда, наверное, самое точное переживание от книг Достоевского. Студент отнимает жизнь, а мы говорим: «Какая красота…» Достоевский – это отгадка к загадке «русской души».

В современном российском театре есть режиссёр, который, пожалуй, чаще других обращается к Достоевскому, – это Константин Богомолов. Возможно, вы видели его спектакли «Князь», «Преступление и наказание», «Бесы Достоевского», «Карамазовы». Помню, как я был на премьерном показе «Карамазовых». Рядом со мной сидели две зрительницы, которые одновременно встали и, громко возмущаясь, вышли из зала. «Кошмар! Совсем с ума сошли! Не классика, а грязь!»

Так вот, эти две женщины просто не знали, что услышанные ими со сцены слова – это слова из Достоевского. Их возмутил разговор братьев Ивана и Алексея, в котором Иван рассказывает о родителях-садистах. Эти родители – «почтеннейшие и чиновные люди, образованные и воспитанные» – жестоко мучали свою пятилетнюю дочь: «…дошли и до высшей утончённости: в холод, в мороз запирали её на всю ночь в отхожее место, и за то, что она не просилась ночью <…> – за это обмазывали ей всё лицо её калом и заставляли её есть этот кал, и это мать, мать заставляла!» На этих словах мои соседки и вышли из зала. Я пытался остановить их, прошептав: «Это так у Достоевского…» Одна из женщин ничего мне не ответила, а другая, усмехнувшись, сказала: «Ну, конечно!»

Эта история напомнила мне другую, которая случилась со мной в юности. Тогда я, взяв книгу из серии «Библиотека для юношества», не смог поверить своим глазам: неужели это опубликовано? Неужели я это читаю? Я говорю о «Неточке Незвановой». Открыв повесть, я дочитал до сцены, которую иначе как лесбийской назвать не мог. В ней происходило примирение двух героинь, которые, мирясь, признавались в любви. Друг за другом шли фразы «…закричала княжна, всасываясь в меня своими губками», и «мы целовались, плакали, хохотали; у нас губы распухли от поцелуев». В книге были пояснительные сноски, но эту сцену литературоведы никак не комментировали.

Сегодня эта сцена меня совсем не смущает. Более того, я могу понять, почему она не смущала самого Достоевского и так легко оказалась на бумаге. Любовь двух юных и прекрасных девушек виделась ему ангельской, потому что в ней не участвуют мужчины. В произведениях писателя регулярно возникает тема совращения девочки взрослым мужчиной: Свидригайлов в «Преступлении и наказании» или Ставрогин в «Бесах». Потому что там, где мужчина, – там разврат и насилие. А если девочки целуют друг друга, то какой же тут порок? Мужчина в представлении писателя изначально более порочен, чем женщина. Поэтому положительные мужчины – князь Мышкин или Алёша Карамазов – у него всегда такие не-маскулинные. Идеальный мужчина и человек для Достоевского – Христос.

Религиозность писателя была для него «чёрной меткой» в Советском Союзе и, наоборот, сдела ла его важной фигурой в современной России. В 2021 году, когда Владимир Путин посетил дом-музей Достоевского в Москве в день 200-летия писателя, он отметил, что: «Фёдор Михайлович либералов наших не жаловал»[16]. Спустя год в своей известной речи на Валдае президент процитирует слова Шигалёва из «Бесов»: «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом»[17]. Этими словами президент охарактеризует отношение к западному либерализму.

При этом Достоевский сегодня самый русский писатель для Запада – человек, наиболее точно описавший психический феномен «русской души». Поэтому «культура отмены» коснулась его в числе первых. В российских СМИ широко обсуждалась новость, когда Миланский университет Бикокка отменил курс лекций о творчестве Достоевского на фоне российско-украинского конфликта. Вскоре курс, с некоторыми изменениями, но вернули. Однако инцидент запомнили в России как атаку на русскую культуру и на Достоевского в частности. Пользователи соцсетей тогда задавались вопросом, «бесы или идиоты» те, кто решил «отменить Достоевского».

При этом в Европе по-настоящему знают и ценят писателя. В той же Италии мастер ландшафтного искусства Дарио Гамбарин нарисовал огромный портрет Достоевского на поле с пшеницей. А в Неаполе на фасаде технического института имени Аугусто Риги появились граффити с изображением Достоевского авторства уличного художника Йорита. Или поделюсь собственным примером. Когда в конце 2021 года я был в Барселоне, то, зайдя в книжную лавку, увидел там стенд, посвящённый творчеству Достоевского и других русских писателей, – он назывался Dosto and Co. Уверен, что и вы можете привести собственные примеры искреннего уважения и интереса к творчеству Фёдора Михайловича, увиденные за рубежом. И, конечно, в России.

Один из самых ярких и любимых примеров – это компания доставки еды из Санкт-Петербурга, которая называется Dostаевский. Её маскот – это «дед», бородатый персонаж, несущий еду. В названии компании удачно обыгрывается фамилия самого Достоевского и глагол «доставлять». При этом в брендбуке компании нет ни слова о писателе Достоевском. Почему? Об этом тоже ничего не написано. Но я могу предположить, что это связано с тем обстоятельством, что имя Достоевского, как и имя Пушкина, – это бренд. И этот бренд не принадлежит уже никому. Ни самому писателю, ни России. Это имя можно использовать для доставки еды, как тему лекции в Милане, как принт для майки на Алиэкспрессе – как угодно. Достоевским можно продать, Достоевского можно купить.

Он сегодня самый всеобъемлющий писатель – буквально. Так, на маркетплейсе Ozon можно найти товар, который на символическом уровне выражает эту мысль. Это набор матрёшек. Здесь Достоевский буквально словно включает в себя всех прочих русских писателей – мудрость и бородатость Толстого, иронию Чехова, универсальность Пушкина и инфернальность Гоголя. За три тысячи рублей вы получите пять самых главных русских писателей, среди которых Достоевский – больше всех.

Фёдор Михайлович, вы – самый.

Толстой против Шекспира: все умрут, а он останется[18]

Ко дню рождения Шекспира снова были написаны статьи с заголовками «Все Шекспиры хороши», «Шекспир на весь мир», «Шекспир – это пир», «Два мира – два Шекспира». В них вновь сказано, как велик Шекспир, как он международен и талантлив. Да что талантлив – гениален! Так прямо и сказано. Вообще если человеку хотят сделать комплимент, то его называют «шекспиром» чего-то. Например, вы можете назвать меня шекспиром мемов и не ошибётесь.

Но я не хочу хвалить Шекспира. Его хвалят и без меня. Я хочу его сначала поругать. Далее цитата.

«Помню то удивленье, которое я испытал при первом чтении Шекспира. Я ожидал получить большое эстетическое наслаждение. Но, прочтя одно за другим считающиеся лучшими его произведения: “Короля Лира”, “Ромео и Юлию”, “Гамлета”, “Макбета”, я не только не испытал наслаждения, но почувствовал неотразимое отвращение, скуку и недоумение о том, я ли безумен, находя ничтожными и прямо дурными произведения, которые считаются верхом совершенства всем образованным миром, или безумно то значение, которое приписывается этим образованным миром произведениям Шекспира».

Это Лев Николаевич Толстой. И его можно, на самом деле, понять. Потому что Толстой такая же вселенная, как и Шекспир. И они буквально из разных миров. Поэтому их конфликт – это конфликт двух разных вселенных. Каких – я сейчас приведу вам пример.

Сегодня в мире есть две такие вселенные, которыми мы пользуемся каждый день. Я уверен, что ваш телефон – это или айфон, или андроид. Возможно, прямо сейчас вы читаете этот текст на мобильном телефоне.

Так вот, Шекспир и Толстой как две эти операционные системы. А вы попробуйте прямо сейчас догадаться, кто из них кто. Прежде чем дать свой ответ, я предложу вам вспомнить кое-что. Вспомните, когда в последний раз вы видели на театральной афише имя критика Шекспира – Льва Николаевича Толстого. Какие у него вообще пьесы есть? Самые известные – это «Власть тьмы», «Живой труп» и «Плоды просвещения». И вряд ли вы часто видите их на афишах театров. А вот Шекспира вы наблюдаете там буквально каждый день. И сегодня очевидно, что в театре Шекспир победил и Толстого, и всех своих критиков. Почему же так произошло?

Пришло время дать ответ на вопрос про айфон и андроид. Итак, Шекспир – это андроид, а Толстой – айфон.

Почему? Потому что систему андроид можно поставить практически на любой телефон. А iOS ставится только на айфон, как Лев Толстой ставится только в академическом театральном стиле или в костюмированных телесериалах. А Шекспир ставится как угодно, где угодно, на что угодно. На любом языке. Шекспиру не нужны костюмы, ему не нужно практически ничего, кроме театра. В нём должны быть стены и сцена, даже потолок не обязателен – в «Глобусе» его не было.

Шекспир – это открытая операционная система, в которой каждый может делать всё что угодно. Его тексты невероятно открыты и пластичны. Их не травмирует интерпретация.

Представьте, что вы слышите новость: в новой экранизации Netflix Анну Каренину сыграет темнокожая актриса, а Вронского – трансгендерный актёр. Страшно подумать, что произойдёт после этого в российских социальных сетях. А теперь представьте, что в театре Шекспира играют темнокожие, трансгендеры или темнокожие трансгендеры. Или делают это в киноэкранизации. Да где угодно! Повторю: Шекспира не травмируют интерпретации. Он оверсайз и унисекс литературы. Шекспира может носить вся семья, состоящая из мамы, папы, ещё одного папы, ещё одной мамы, очень толстых и очень худых разноцветных детей. Поэтому Шекспира до сих пор носит весь мир.

Рискну сказать, что Шекспир переживёт Льва Толстого. Пройдёт ещё четыреста лет, и тексты Толстого станут полной архаикой – с их пониманием гендера и природы человека. У Толстого уже сейчас есть проблемы с «новой этикой». Дальше – больше. А тексты Шекспира избегут этой проблемы. Но проверить мою гипотезу мы сможем только через четыреста лет…

А перед этим давайте ответим на последний и самый частый вопрос о Шекспире. Звучит он так: существовал ли на самом деле Уильям Шекспир? Этот вопрос я задал выдающемуся российскому шекспироведу Алексею Вадимовичу Бартошевичу. Я спросил: «Алексей Вадимович, так был Шекспир или нет?» Сразу после моего вопроса в театре прозвучал первый звонок. Я очень расстроился, ведь я думал, что ответ на мой вопрос будет длинным, что нужно услышать обстоятельную речь, цитаты из Оксфордского словаря и многое другое. Успеют ли зрители к началу спектакля? Вместо этого Бартошевич ответил очень коротко: «Валерий, вы ведь знаете, как устроен театр? И вот представьте, что в сегодняшнем российском театре есть некий шекспир, которого на самом деле нет, но именем которого подписывают тексты. И, вероятно, кто-то другой получает за него гонорар. Как вы думаете, вам долго удастся хранить эту информацию? Вы никому этого не расскажете? И никто из ваших коллег не расскажет и не напишет? Мне кажется, ответ очевиден: до нас дошли бы десятки, если не сотни свидетельств того, что Шекспира не было. Об этом писали бы все. Но этого нет. Поэтому Шекспир, вероятнее всего, был».

Так что, друзья, не приходится сомневаться, что Шекспир правда был. И я не сомневаюсь, что его будут читать следующие четыре сотни лет. Кто будут эти люди – никто не знает. Но думаю, что их, как и нас, будет волновать одно. Шекспировских персонажей – живых и мёртвых – интересуют любовь, месть и правда. Шекспир очень хорошо это понимал. Поэтому мы понимаем и вспоминаем его сегодня.

Некрасов, которого никто не читает

Некрасов самый великий из русских авторов, которых мы никогда не читаем после школы.

Личные воспоминания о Некрасове часто начинаются со школы и ей же заканчиваются. Наверное, поэтому я так ярко запомнил рассказ о поэте на уроке литературы. Однажды моя учительница – Людмила Ивановна – поведала нам о тяжёлой судьбе молодого Некрасова. История начинается с того, что он приехал из Ярославля в Петербург, но вместо военной карьеры начал готовиться к поступлению в Петербургский университет. Отец, узнав о решении сына, разгневался на него и оставил без денежного попечения. Молодой человек остаётся на «полной своей волюшке с 150 р. в кармане». Сначала он арендует квартиру, а затем нужда заставляет снять «угол» у отставного солдата во дворовом флигеле на Разъезжей улице. Но денег за стихи Некрасову не платят, а «финансовая подушка» постепенно исчезает. Так однажды молодой поэт оказывается должен хозяину сорок пять рублей, за что тот буквально выгоняет жильца на улицу, забрав вещи. После этого Некрасова, к счастью, приютил его друг Николай Полевой – редактор журнала «Сын отечества».

Но моя память сохранила совсем другой финал этой истории. Возможно, желая драматизировать, Людмила Ивановна предложила другой поворот. Изгнанный солдатом без вещей, Некрасов оказывается ночью на холодной улице. Там его встречает какой-то прохожий – такой же бездомный бедолага. Он ведёт Некрасова в ночлежку, и оба словно попадают в мир горьковской пьесы «На дне». Здесь Некрасов видит народ: бедный как он сам, но, в отличие от него, народ ещё и безграмотен. Некрасов начинает помогать бедным людям писать прошения в различные государственные инстанции. Так он становится чем-то вроде Госуслуг. За работу он получает небольшие деньги: каждый бедняк даёт ему столько, сколько может. Николай Алексеевич эти деньги берёт и бережливо откладывает. «Вот так, ребята, Некрасов на народные деньги пошёл и выкупил пушкинский журнал “Современник”!»

Я обомлел, услышав это. И был единственным учеником в классе, который поднял руку и спросил: «Сколько же стоил журнал?» На что получил ответ: «Это неважно. Важно, что в этом журнале поэт стал публиковать стихи и прозу о народе. Благодаря этому случилась Великая Октябрьская революция». Так я узнал, что Некрасов был первым русским классиком, который открыл фаундрайзинг.

Конечно, финал этой истории – чистая выдумка. Но ещё смешнее было бы услышать её не нам, школьникам, а современникам поэта. Они не могли простить ему «грех», который сегодня считается достоинством. Дело в том, что Некрасов был блестящим предпринимателем. Он умел покупать и продавать великую русскую литературу. Так он купил у Тургенева «Записки охотника» за 1000 рублей, а перепродал за… 2500 рублей. Как сказали бы сегодня: маржинальность как у наркотиков. И как, скажите, после такого Тургеневу не ненавидеть Некрасова?

Время нищей юности проходит, наступает обеспеченная зрелость. Некрасов критикует мир богатых, зная о том, что это такое и, буквально, с чем его едят. Сегодня никого не удивить гастрономическими шоу, а возможность умереть от голода значительно ниже, чем во времена Некрасова и Гамсуна. Но в XIX веке голод был серьёзной проблемой. Некрасов клеймил так называемое «Обжорное общество» в Петербурге, противопоставляя ему образы голодных бурлаков. Но откуда он знал о том, что происходит в обществе «обжор»? Всё просто: Некрасов там состоял. Или поэт рассказывает о некоем «жестоком помещике», который приказал вбить гвозди остриём вверх в запятки своей кареты – чтобы мальчишки не могли там кататься. Но, по воспоминанию Фета, однажды он узнал, что в такой карете ездит… сам Некрасов.

Некрасов жил жизнью, которую сам осуждал. Современникам это казалось лицемерием. Но мы уже не современники поэта, мы можем взглянуть на его творчество спокойней и свободней. У нас Некрасов ничего не купил и денег не занял. Давайте посмотрим на него как на поэта, а не гражданина.

И здесь начинается «проблема», с которой я начал. Мы не перечитываем Некрасова. Он не оставил после себя произведение, которое подходило бы для экранизации в полнометражном фильме или сериале. Стихи Некрасова с их гражданским звучанием также редко расходятся по социальным сетям. У него нет стихотворений о «чистой любви», «об осени», каких-то мудростей, облачённых в рифму.

Самая мемная его фраза – «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Мы вспоминаем Некрасова в трудные времена[19], но не хотим, чтобы они повторялись. Как следствие, мы не ищем поводов, чтобы лишний раз вспоминать Некрасова. Исторические кризисы в России происходят раз в поколение, но всё-таки они – редкие события. В исторической перспективе выигрывают авторы, которые создают «произведения на все времена». Так «Ромео и Джульетта» случается в старших классах каждой школы, а «Вий» Гоголя – каждый Хеллоуин. Кажется, что у Некрасова совсем не осталось шансов, чтобы оказаться в вечности. И сам поэт беспокоился об этом в «Элегии»: «Я лиру посвятил народу своему. Быть может, я умру неведомый ему».

Однако память о Некрасове жива, и народ его не забыл. Рискну сказать, что это связано с тем, что Россия идёт по особому историческому пути. В ней социальные вопросы превращены в экзистенциальные. Поэтому даже в названии поэмы «Кому на Руси жить хорошо» можно услышать вопрос о смысле жизни. Его можно сократить до «Как ваши дела?». Задав этот вопрос любому человеку в своём окружении, вы услышите ответ, равный по длине некрасовской поэме. Мы начинаем с жалоб на здоровье, на родственников, на начальников, а через час обнаруживаем себя в психической бездне, не понимая, кто мы, как оказались на этой земле и есть ли Бог.

Среди русских писателей Некрасов самый незагадочный. Возьмите любого автора первого ряда и увидите, что это энигматическая фигура. Пушкин, погибший на дуэли. Гоголь, перевернувшийся в гробу. Или самоубийцы Маяковский и Есенин. А Некрасов-то что? В чём его загадка? Сифилитик, лечившийся ртутными мазями. В его биографии нет ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Его не вели на расстрел, не судили за гомосексуальность, его самолёт не исчез в облаках. Печальный Некрасов в период «Последних песен» на картине Крамского показан нам грустным и умирающим от рака кишечника. Это старый гражданин с бородкой, а не юный Чаттертон с медными локонами на картине Уоллиса.

Приведу пример «незагадочности» Некрасова. Вы можете сами пересмотреть выпуск программы «Что? Где? Когда?» от 27 сентября 2014 года и послушать вопрос зрителя Бориса Бочарникова из Красногорска. Зритель показал знатокам шутливый рисунок советского художника Константина Ротова. На нём из автомобиля выходит высокий мужчина в клетчатом костюме. Он снимает цилиндр, приветствуя толпу советских граждан. Это рабочие и колхозники, которые несут герою свои достижения: огромный урожай фруктов и овощей. Знатоки минуту бились, пытаясь понять, кто перед ними. Дядя Стёпа? Остап Бендер? Обломов? Как известно, в программе «Что? Где? Когда?», когда не знаешь, что отвечать, нужно отвечать «Пушкин». Так и ответили знатоки: «Пушкин Александр Сергеевич». В то время как правильный ответ оказался: «Некрасов Николай Алексеевич». Это именно ему жители Страны Советов несут свои достижения. Ведь именно он задал вопрос: «Кому на Руси жить хорошо?» И вот теперь счастливые советские граждане пришли и говорят: «Нам!»[20].

Но для Некрасова это слишком коротко. Ответа на этот вопрос хватило ему на целую поэму. Увы, незаконченную. Некрасов умирает, не успев ответить на вопрос, нашли ли его семь мужиков хоть одного счастливого. Но, кстати, Некрасов знал, кого хочет объявить счастливым человеком в финале поэмы. Мы тоже знаем об этом благодаря Глебу Успенскому, который передал свой разговор с поэтом читателям журнала «Пчела».

Я сейчас об этом тоже скажу. Но сначала упомяну событие, которое произошло с Некрасовым за несколько лет до смерти. Сегодня эта история почти забыта[21]. Началось это 4 апреля 1866 года, когда император Александр II выходил из Летнего сада и направлялся к своей карете. В этот момент в него кто-то выстрелил. Император не пострадал. После выстрела толпа едва не разорвала на месте стрелявшего и его помощника. Преступниками оказались некие Дмитрий Каракозов и Осип Комиссаров. Однако позже, в полицейском участке, выяснилось, что Комиссаров не помогал Каракозову, а наоборот – оттолкнул его руку. Именно благодаря этому и выжил государь император. Это неудавшееся покушение приводит к волне консервативной реакции в российском обществе. Грубо говоря, в стране начинают «закручивать гайки». Одной из таких важных «гаек» оказывается некрасовский журнал «Современник».

Друзья предупреждают Некрасова о надвигающейся беде – ведь именно его журнал власти считают рассадником идей, из-за которых и возникла «каракозовщина». Однако Некрасов человек опытный и решает уладить всё через свои связи. Как сказали бы сегодня – через тусовочку. Вся страна в это время прославляет Осипа Комиссарова как спасителя императора и «длань Господню». Вчера он был просто «картузником» (делал шляпы), а сегодня – герой. Его даже принимают в элитный Английский клуб, в котором состоит и сам Некрасов. Устроитель обедов клуба предлагает Некрасову написать стихотворный экспромт для Осипа Комиссарова. И великий русский писатель соглашается на это. Только представьте – Некрасов пишет стихи в честь человека, который ещё вчера был никому не известен. Как сказали бы сегодня – ноунейм. Однако Некрасов считает, что это наименьшая плата за спасение журнала. И пишет экспромт, заканчивая стихотворение словами: «Ты велик, как орудие Бога, направлявшего руку твою». Комиссаров в полном восторге от обеда, от радушного приёма и стихов. Он направляет свой щенячий восторг наверх, «царским кураторам». И после кажется, что беда отступает от Некрасова и его журнала.

Но беда возвращается. Она приходит в виде Михаила Николаевича Муравьёва-Виленского. Известного как Муравьёв-Вешатель и Муравьёв-Палач. Генерал, прославившийся своей жестокостью в подавлении польских восстаний. Его тоже принимают в Английский клуб: кормят, поят и читают стихи. И ему тоже Некрасов пишет оду. Жалко, что ли? Достоверный текст оды не сохранился, но, согласно «Русскому архиву», в ней упоминался «лукавый Запад и враги», а заканчивалась она пафосным сравнением Муравьёва с тёзкой-архангелом!

Это была катастрофа. То, что привело в восторг Осипа Комиссарова, оставило равнодушным Михаила Муравьёва. Более того, сам Муравьёв после этой оды отозвался о Некрасове крайне неблагожелательно. Врагам оды не пишут. А как назвать человека, который решился на такое? Подлец. На следующий день о поступке Некрасова гудит весь Петербург. Неужели сын полячки написал оду человеку, который сказал, что наименее опасные поляки «те, которые повешены»? Вчерашние поклонники снимали со стены портреты поэта, писали на них «подлец» и отправляли по почте. Некрасов старается объясниться. Конечно, стихами. В них он рифмует «подлецов» и «отцов», риторически восклицая: «Как будто от таких отцов герои где-нибудь родятся!» Он винит во всём своего отца, передавшего ему свою низость. Если русской крепостной приходилось венчаться с рабом, рожать от него детей, и рабу же покоряться, то Некрасову приходится быть подлым как собственный отец.

Как вырваться из этой сансары рабства? Для этого он и начал писать поэму «Кому на Руси жить хорошо».

В конце я, как и обещал, расскажу вам о финале поэмы, который Некрасов хотел предложить читателям. Итак, его семеро мужиков, пройдя через всю Русь, не нашли в ней никого счастливого. Мужики вернулись в родные деревни и обнаружили, что они стоят рядом и от каждой из них идёт тропинка… к кабаку. И вот там, на пороге кабака, они вновь встречаются друг с другом. И с ещё одним мужиком – он-то и есть счастливый. Потому что пьяный. Этот мужик никуда не пошёл, он остался дома и просто пил. Да, «Кому на Руси жить хорошо» заканчивается как «Алхимик» Пауло Коэльо. Счастье на пороге дома, счастье на дне рюмки.

С тех пор, кажется, ничего не изменилось. Счастье можно искать повсюду, но найти его можно только дома. Так выпьем же за это!

Спасибо за гостеприимство, Николай Алексеевич!

Гончаров и философия ленивого кота

Есть известное мнемоническое правило, которое позволяет запомнить все три романа Ивана Гончарова. У него, как у Гоголя, была большая любовь к букве «о». Все романы Гончарова начинаются с этой буквы: «Обыкновенная история», «Обломов» и «Обрыв». Второй роман читали, наверное, все. Первый – некоторые, третий – я сам не читал. Гончарова это, наверное, обидело бы. Ведь он буквально заставил себя жить, чтобы закончить роман. Дописал и вскоре умер. Но в определённом смысле все тексты Гончарова – это одно целое. Это мысль, которая ходит по кругу. Что это за мысль?

Есть такой мем о русской классической литературе, которая стоит на трёх слонах – новый человек, лишний человек, маленький человек. И все они стоят на Черепахе Страдания. Давайте вспомним, как в школьных сочинениях мы представляли этих людей. Новый человек – это Базаров из тургеневских «Отцов и детей», лишний человек – это Онегин или Печорин, а маленький – это Акакий Акакиевич Башмачкин. Но давайте теперь подумаем, к кому из них относится Обломов. Он новый, лишний или маленький? Новый – точно нет. Иначе он бы встал с дивана и пошёл за Штольцем. Маленький? Тогда откуда у него слуга Захар? Значит, он лишний человек? Но тогда Обломов должен противопоставить себя обществу, которое его не принимает. Однако это тоже не про него.

Выходит, в русской литературе есть ещё «четвёртый слон», представленный героями Гончарова[22]. Это человек обыкновенный. Этот редкий тип в русской литературе исследовали Гончаров, Чехов, Зощенко, Сорокин. Так от романа «Обыкновенная история» тянется путь к роману «Норма». Обыкновенный человек становится нормальным. Круглая тёплая буква «о» превращается в цифру «0».

Гончаров – это русский Кафка. Он ещё до автора «Процесса» нашёл стиль монотонного и фотографически точного рассказа о повседневности. Но если у Кафки в повседневность врывается ужас или превращения, то Гончаров всегда остаётся в рамках психологического реализма. Он самый подробный, достоверный и строгий из русских писателей. Его романы словно заканчиваются на нитевидном пульсе, жизнь в них как прочерк между датами рождения и смерти. Взявшись из ниоткуда, уходит в никуда. Жил, терпел, умер. Белинский написал о Гончарове так: «У него нет ни любви, ни вражды к создаваемым им лицам, они его не веселят, не сердят, он не даёт никаких нравственных уроков ни им, ни читателю, он как будто думает: кто в беде, тот и в ответе, а моё дело сторона».

Гончаров, как и любой автор, писал тексты через свой психотип, через собственную флегматичность. Поэтому знакомые так удивились, когда узнали, что Гончаров, которого в шутку звали Принц де Лень[23], отправляется в кругосветное плавание. Нет, это был не «горящий тур». Гончаров отправился в плавание на фрегате «Паллада» в составе дипломатической миссии. К этому моменту (концу 1852 года) Гончаров уже выпустил «Обыкновенную историю» и служил переводчиком в департаменте внешней торговли министерства финансов. «Я был маленьким чиновником – “переводчиком” при министерстве внутренних дел. Работы было немного, и я для себя, без всяких целей, писал, сочинял, переводил, изучал поэтов и эстетиков». Итак, Гончаров, переводивший с немецкого, французского и английского, был назначен секретарём адмирала Евфимия Путятина. И отправился с ним в кругосветное путешествие.

Фрегат «Паллада» выйдет из российского Кронштадта, пройдёт через Портсмут, Мадейру, острова Зелёного Мыса и мыс Доброй Надежды, индонезийскую Яву, Сингапур, Китай и Японию. И наконец причалит снова в российской гавани – Императорской. Начав с России, вернётся в Россию. Великий круг замкнётся.

Но ещё не полностью, потому что из Императорской гавани Гончарову предстоит вернуться в Петербург. Об этом он напишет своей коллеге Евгении Майковой: «Вы в письме своём называете меня героем, но что за геройство совершать прекрасное плавание на большом судне… Нет, вот геройство – проехать 10 500 вёрст берегом, вдоль целой части света, где нет дорог, где почти нет почвы под ногами, всё болота; где нет людей, откуда и звери бегут прочь».

В конце концов Гончаров всё-таки добрался до Петербурга. Всё путешествие заняло у него полтора года. Он расскажет о нём, собрав отдельные очерки в книгу «Фрегат “Паллада”». Для современников Гончарова она была чем-то вроде бумажного Интернета и тревел-блога. Очень интересное чтение![24] Ведь одно дело европейские города, куда часто ездила русская элита, другое дело – Африка, Китай, Япония. Гончаров открывал читателям мир, который, как оказалось, не делился на Россию и Европу. Он даже не делился на Россию и не-Россию. Это был мир, где одни народы находились в покое, а другие – в движении. Как Обломов и Штольц. Это мир, у которого не было видимых границ, а была только текучесть исторического времени. Увидев буквально весь мир, Гончаров начинает писать историю Ильи Ильича Обломова – человека, который путешествовал лёжа на диване. Воображая мир, который Гончаров увидел по-настоящему.

Все, наверное, помнят описание деревни Обломовки из романа с её мирной, спокойной и сонливой жизнью. Она является герою как картина детского рая. Но так ли она проста? Повторю, этот роман был написан человеком, увидевшим весь мир и переводившим с нескольких европейских языков. Давайте взглянем на Обломовку как на модель мира, где время течёт особым образом.

Есть европейская модель истории: все события происходят линейно и последовательно. Это концепция прогресса, в этой концепции существует Андрей Штольц – он всё время хочет «суету навести». Другой моделью истории является периодическое время, когда события начинаются, продолжаются, заканчиваются и начинаются снова. И, наконец, третьей моделью живёт деревня Обломовка. Это циклическое время. Оно не начинается, не продолжается и поэтому не заканчивается. Гончаров как стихийный буддист показывает людей, которые достигли русской нирваны. И Обломов кто-то вроде их бодхисатвы.

Однако разрешите посмотреть на Обломова иначе. Не так философски и восторженно. Дадим слово Антону Чехову: «Между прочим, читаю Гончарова и удивляюсь. Удивляюсь себе: за что я до сих пор считал Гончарова первоклассным писателем? Его “Обломов” совсем неважная штука. Сам Илья Ильич, утрированная фигура, не так уж крупен, чтобы из-за него стоило писать целую книгу. Обрюзглый лентяй, каких много. <…> Я спрашиваю себя: если бы Обломов не был лентяем, то чем бы он был? И отвечаю: ничем. А коли так, то и пусть себе дрыхнет».

Чехова как человека, посетившего Сахалин, как врача, в конце концов, раздражала фигура Обломова, который удостоился целого романа. Для России это вообще характерный типаж – мужчина, лежащий на диване, которому сегодня прислуживает уже не Захар, а жена или курьер. Этот мужчина философствует наедине с собой или, в худшем случае, – в социальных сетях. И, конечно, не следит за своим здоровьем. Врач видит Обломова не просто милым толстячком, а человеком с ожирением. Чеховский взгляд заставляет увидеть в нём не философа бодипозитива, а лентяя и обжору[25].

В героях Гончарова можно видеть людей, цель жизни которых – деградировать. Простите, если я оскорбил Гончарова. Но вспомните, например, что в России действует так называемая Пушкинская карта, дающая молодым людям право на посещение музеев, театров, выставок и так далее. Теперь представьте, что вы услышали об Обломовской карте. Какими будут первые ассоциации? Скорее всего, это карта для домоседов или карта, которую можно получить и не пользоваться. Ещё одна бессмысленная карточка в вашем кошельке.

Получается, что Обломов далеко не положительный герой. Но и не отрицательный. Это персонаж, который просто не захотел быть героем.

Однажды я сидел со своим другом и, рассуждая о Гончарове, спросил, какой картиной он мог бы проиллюстрировать его произведения. Друг сказал, что для ответа ему как поисковой сети нужны ключевые слова. Я подумал и ответил: «Ленивый… полный… глуповатый… домашний». Друг кивнул, взял смартфон и через несколько секунд показал мне на экране фотографию домашнего кота. Я даже немного обиделся: я ему о серьёзном, а он… Но вскоре вынужден был признать, что друг прав и точен. Обломов действительно выглядит как домашний кот. Разница лишь в том, что Обломов всё-таки человек.

Друг ещё раз взял смартфон и показал мне картины американца Эдварда Хоппера. Художника, который всю жизнь рисовал повседневность. На его картинах как будто нет ничего особенного: вот ночная улица и ресторан («Полуночники»), вот женщина сидит в кресле в театральном зале («Антракт»), вот юноша и девушка стоят на крыльце дома («Летний вечер»). Обычные скучные картины, но… когда начинаешь вглядываться в героев, то вскоре понимаешь, за что Хоппера любит режиссёр Дэвид Линч. Какой яркий свет, какая черная тьма! На картинах всё реально, но за фигурами и поверхностями словно находится нечто невидимое, но осязаемое. Будто проступают зигзаги на полу Чёрного Вигвама…

Но Гончаров слишком строг, чтобы пускаться в мистику. Если бы гончаровский сюжет взял Лев Толстой, он бы наполнил его светом веры в человечество. Взял бы Достоевский, наполнил бы инфернальной тьмой. Но Гончаров верен своему принципу «невмешательства» в жизнь. Он, скорее, фотограф, чем художник, рассматривающий жизнь через линзу объектива. «О, как грустно разглядеть жизнь, понять, какова она, и не понять, зачем она!»

Последней картинкой, которую показал мне друг после фотографии кота и картин Хоппера, была работа великого японского художника Хокусая. «Вот это бы Гончарову понравилось!» Картина называется «Равнина Фудзимигахара в провинции Овари». На ней изображён мастер, изготавливающий бочку. Кажется, что это главное, на что нужно смотреть – ведь художник поместил это на переднем плане работы. Но, приглядевшись, видишь, что на заднем плане находится гора Фудзияма. Ведь сама эта картина включена в цикл «Тридцать шесть видов Фудзи». Тогда при чём тут бочка? При том, что она словно объединяет работника с горой Фудзиямой. Ведь даже самый грубый, но осмысленный труд может соединить тебя с вечностью-Фудзиямой. Живи с пользой, работай осмысленно, верь в своё дело. И тогда даже самая обыкновенная жизнь станет Обыкновенной Жизнью.

Увы, герои «Обыкновенной истории» и «Обломова» живут не в Фудзимигахаре, а в Петербурге. Весь роман Гончарова можно было бы передать знаменитым стихотворением Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека…». Помните, там есть строчка «Умрёшь – начнёшь опять сначала»? Из-за неё я слышу это стихотворение как русское хайку. Герои Гончарова снова и снова попадают в поток русской сансары, не в силах из неё вырваться. Любовь – единственное, что хотя бы приподнимает Обломова над его диваном. Но, увы, диван и Петербург оказываются сильней.

Несколько лет назад в уже современном Санкт-Петербурге художники из группы «Ганди» провели акцию, которая очень хорошо иллюстрирует мир Гончарова. Она словно даёт надежду, которой так не хватало его героям. Художники вешали на питерских домах «мемориальные таблички» с такими текстами: «В этом доме в 2004 году Иван Семенов пришёл в гости к Ольге Чикиневой и нечаянно сломал ей раковину в ванной». Или «В этом доме с 1999 по 2004 г. снимал квартиру PR-директор фирмы “Эллада” Владислав Андреевич Сергиенко». Таблички, с одной стороны, иронические, ведь их герои совсем не героические. Но, с другой стороны, они говорят, что в самых обыкновенных событиях есть содержание, а потому – ценность. «В этом доме с 2008 по 2010 г. жила и работала копирайтером Валентина Сергеевна Кошкина, но, решив покончить с одиночеством, нашла через Интернет мужа и переехала жить в Торонто».

А какую табличку вы можете повесить на своём доме?

Придумали? Если пока нет идей, ничего страшного. Сделайте себе чай, возьмите что-нибудь сладкое, садитесь за стол, а лучше – ложитесь в кровать. Как говорится в «Обломове»: «Ничто не мешает думать и лёжа».

Спасибо за лень, Иван Александрович.

Одоевский как мультипотенциал

Князя Владимира Одоевского друзья при жизни называли «ваше алхимико-музыко-философскофантастическое сиятельство». Сегодня такого чело века назвали бы одним коротким словом – мультипотенциал.

Сегодня Одоевский известен как автор двух популярных текстов. Первый – это сказка «Городок в табакерке» про мальчика Мишу, который спустился в отцовскую табакерку и на её примере узнал, как устроено государство, мир и вселенная. Второй знаменитый текст Одоевский написал под псевдонимом Маланья Кирикиевич Пуф – это книга «Лекций по кухонному искусству». Сегодня про князя сказали бы, что он – «фуди», то есть человек, для которого еда это нечто большее, чем просто калории. Диапазон – от литературы до кулинарии – делает Одоевского одним из самых интересных и масштабных людей своего поколения.

Давайте присмотримся к этому человеку, присмотримся буквально. На акварельном портрете художника Покровского Одоевский изображён со всем, что он любит. Он сидит на стуле рядом с открытой фортепианной клавиатурой, на его коленях кот, а у плеча попугай. Кота зовут Мурр в честь гофмановского кота. Это не просто оммаж к любимому писателю, но и к любимой теме – мистике.

Во-первых, давайте вспомним, чем был портрет пару веков назад. Сегодня, когда мы можем сделать десяток селфи за минуту, портрет перестал быть таким важным. Раньше для создания портрета нужно было пригласить художника, надеть всё лучшее и взять в «кадр» всё любимое. Одоевский так и поступил: он садится у музыкального инструмента, на колени кладёт кота, а у плеча сажает попугая. Последний означает, что князь хоть и из обедневшего рода, но может позволить себе дорогую безделицу. Сегодня он бы сидел, наверное, с аксессуаром от Balenciaga. Но попугай больше простого аксессуара. Он намекает зрителю, что его хозяин – медиум. Ведь попугай – это существо, которое говорит словами хозяина. Значит, его хозяин тоже в каком-то смысле попугай: он как медиум повторяет слова за душами мёртвых.

Войдя в кабинет Одоевского, можно было увидеть человеческий скелет и череп. Князь поддерживал образ алхимика и любил такую эффектность. Я сам наивно пытался найти алхимические сочинения Одоевского, но не смог отыскать ни одной страницы. Неужели он не оставил никакого сочинения на эту тему? Повсюду ведь пишут, что он увлекался алхимией. Где же его алхимическая книга? Но на самом деле эта книга всё время была перед моими глазами – та самая книга рецептов, изданная под именем профессора Пуфа. Это она! Если хочешь понять эти рецепты, то нужно уметь перевести их с языка продуктов на язык смыслов.

Приведу пример. Несколько лет назад я побывал на выставке младших Брейгелей в подмосковном Новом Иерусалиме. Среди прочих там выставлялась работа «Аллегория вкуса» Яна Брейгеля Младшего (Бархатного). Это большая картина, наполненная множеством деталей. В центральной её части изображена женщина (хозяйка дома) и сатир. Так автор сразу даёт нам понять, что изображённая сцена – это аллегория. Поэтому все изображённые детали здесь нужно понимать иносказательно.

Например, в правой части картины можно увидеть мёртвого павлина – это аллегория церкви. То, что павлин мёртв, означает, что героиня в церковь не ходит. Рядом можно увидеть отставленную корзину с виноградом. Это тоже очень важный символ, ведь из винограда получается вино, которое используют на причастиях в церкви. Вино означает душу, оставившую «тело» винограда[26]. Но виноград нетронут… Значит, женщина не ходит на причастие, не исповедуется в грехах. Если присматриваться далее, то можно увидеть, что в одной руке хозяйка держит бокал, другая – опущена в тарелку с устрицами. Они в общеевропейской традиции натюрморта считались символом плотских удовольствий. Ведь устрица даже визуально напоминает важную часть женской анатомии… Что ж, резюмируем. Перед нами женщина, которая предаётся разврату, не ходит на исповедь и вообще – в церковь. И все эти смыслы зашифрованы в картине через еду!

Если вы сомневаетесь в том, что еда имеет символическое значение, посадите рядом мясоеда и вегетарианца и наблюдайте за великой схваткой! Как они будут кричать и, возможно, драться! Не только церковный пост имеет символическое значение, а любое питание вообще. Это не просто калории, белки, жиры и углеводы, а высказывание, составленное из определённых продуктов. Или даже их отсутствия – например, свинины у мусульман или иудеев.

Князь Одоевский писал свои рецепты, используя продукты как слова в предложении. Поэтому его рецепты такие странные и сложные. Самый простой рецепт, который мне запомнился, это рецепт пирожков с говяжьим фаршем из 38-й лекции. Особенно нравится предложение класть в каждый пирог «кусочек, с кедровый орех, крепкого бульона, сухого, как он есть». Так я узнал, что сухие бульонные кубики – это давнее изобретение. Как можно трактовать этот рецепт? Например, так: важно собрать суть в «сухом остатке». Так делают все великие писатели. Автор должен создать концентрированный рассказ, а читатель заполнит его своей «водой»: слезами и догадками. Действительно, любая хорошая книга – это бульонный кубик, который растворяется в своих читателях.

У Одоевского в лекциях о кулинарии есть не только философские, но даже остросоциальные высказывания. Например, однажды он пишет письмо самому себе, выдумывав для этого нового магистра кулинарии Кнуфа. В письме он спрашивает: «Скажите-ка лучше, как накормить того, кому нечего есть? Скажите-ка, отчего бывает много-много людей, которым нечего есть? Что уделит ваша богатая наука на долю бедняка, который имеет для своей пищи мякину? Научите, как сделать консоме, сальми, пудинг или ростбиф из мякины и воды». Конечно, ответить тут нечего, потому что никакая алхимия не может превратить воду и мякину в консоме.

Таким образом, кулинарные лекции князя Одоевского – это универсальное высказывание обо всём: о политике, философии, религии и, конечно, о кулинарии. Ведь это прежде всего рецепты, которые можно приготовить![27]

Но Одоевский не первый человек в истории, который писал о еде подобным образом. Его великий предшественник – французский писатель и кулинар Жан Антельм Брийя-Саварен, автор «Физиологии вкуса». Это невероятная книга! Прочтите только вступление, и вы почувствуете, что текст тоже может быть вкусным. Книга начинается с блестящих афоризмов автора. Например, «изобретение нового блюда приносит роду человеческому больше счастья, чем открытие новой звезды». Или «те, кто объедается и упивается, не умеют ни есть, ни пить». Брийя-Саварен рассматривает питание как физиолог, философ и историк, рассказывая истории о своих знакомых или о легендарных гурманах. После такой книги, даже намазывая масло на бутерброд, вы будете делать это с чувством исторической преемственности.

Во времена Одоевского и Брийя-Саварена вся еда, в нашем сегодняшнем понимании, была натуральной. Никакой «вредной химии». С одной стороны это так, с другой – голод, как я уже говорил, был реальной проблемой. Саму историю человечества князь называл «описанием битв, разбоев и переселений, происходящих от голода». Ему, конечно, очень хотелось узнать, что произойдёт в будущем – как будет выглядеть мир? И что там будут есть?

Он бы, наверное, сильно удивился, узнав, что в будущем будут есть… мух. Так в одной из лекций Одоевский пишет: «Я поручил моему кухмистеру произвести зоологические и орнитологические изыскания для точнейшего определения породы и отличий этих замечательных птиц; учёные обыкновенно занимаются исследованиями пород ястребов, орлов, колибри, жуков, мух, мошек – и к чему это? годны ли они на жаркое?» Да, князь, они годны! Так на выставке Innofood глава Минпромторга РФ Денис Мантуров выразил мнение, что в стране нужно развивать производство альтернативного мяса. В частности, было предложено привыкать к использованию в продуктах мяса личинок мухи (чёрной львинки): «Наверное, нужно чуть-чуть поработать с ментальностью всем нам здесь присутствующим, и черная львинка может “зайти”. Но нужно постараться. Хотя, наверное, ко всему человек адаптируется, и к такому тоже».

Одоевский первый русский футурист. Только представьте – современник Пушкина – заглянул аж в 4338 год! Его неоконченный утопический роман называется «4338-й год: Петербургские письма». Действие, как можно догадаться, происходит в Санкт-Петербурге в указанное время – за год до того, как с Землёй столкнётся комета. В этом романе Санкт-Петербург, почти как у Стивена Кинга, находится под огромным куполом. Но только купол этот не зловещий и невидимый, а полезный и стеклянный. Вообще стеклянного в тексте очень много[28]. Герой даже носит стеклянную епанчу! Он останавливается в «гостинице для летающих», куда прибыл на гальваностате. И вот, входя в зал, он забрасывает епанчу из эластичного стекла, «поправляя своё полукафтанье из тонкого паутинного сукна». Герой просит у трактирщика: «Дайте мне: хорошую порцию крахмального экстракта на спаржевой эссенции; порцию сгущённого азота a la’eur d’orange, ананасной эссенции и добрую бутылку углекислого газа с водородом»[29].

При всей наивности некоторых пассажей Одоевского, ему удалось предсказать то, что в будущем уже наступило. То, чем мы уже пользуемся. Вот цитата: «…Настанет время, когда книги будут писаться слогом телеграфических депешей; из этого обычая будут исключены разве только таблицы, карты и некоторые тезисы на листочках. Типографии будут употребляться лишь для газет и для визитных карточек; переписка заменится электрическим разговором; проживут ещё романы, и то не долго – их заменит театр, учебные книги заменятся публичными лекциями». По сути, Одоевский смог предсказать: подкасты, Твиттер и социальные сети, электронные книги, мессенджеры. Согласитесь, уже немало!

Одоевский заглядывал и за пределы нашей планеты: «Нашли способ сообщения с Луною: она необитаема и служит только источником снабжения Земли разными житейскими потребностями, чем отвращается гибель, грозящая Земле по причине её огромного народонаселения». То есть Луна рассматривается как своеобразный дачный подвал, где хранятся консервы на зиму. Во времена Одоевского на планете было чуть больше миллиарда человек, в настоящее время уже – восемь миллиардов. Действительно, огромное число, требующее огромных ресурсов. Поэтому слова про Луну могут оказаться не такой уж и фантастикой.

Представим, что у князя появилась бы возможность на минуту заглянуть в нашу с вами квартиру. Практически в любом жилище его сегодня поразили бы две вещи. Обе для его времени – фантастические. Это холодильник и Интернет.

Холодильник потряс бы его возможностью сохранения продуктов. Это сегодня никого не удивить льдом в летнее время, а раньше это было бы настоящим чудом. Интернет поразил бы Одоевского ещё больше. Это ведь фактически то, за что Фауст продал Мефистофелю душу. Кстати, самого Одоевского друзья называли «русским Фаустом». Знание для него было высшей ценностью. Если бы князю сказали, что наступит время, когда любой человек в любой момент времени может иметь доступ к любой информации… И для этого не нужно продавать душу? Нужно просто позвонить провайдеру и выбрать тариф. Поэтому с точки зрения Владимира Одоевского мы с вами самые счастливые люди на свете. Надеюсь, вы чувствуете себя такими.

Думаю, у многих из нас есть кое-что общее с Одоевским. Скорее всего, у вас в жизни был случай, когда вы заходили в Интернет, начинали читать рецепт заварного крема, а через полчаса обнаруживали себя в статье о политическом устройстве Индии или о принципах работы адронного коллайдера. Одоевский словно видел во всех знаниях гиперссылки – то, как знание о еде сплетается со знанием о химии, музыке, религии, о самом человеке.

Если бы Одоевский на «машине времени» переместился из XIX века в наши дни, то первым делом открыл бы Интернет и начал искать… рецепты. Он с удивлением узнал бы, что мы не пьём здесь сгущённый азот, а едим фастфуд. Попробовав нашу еду, захотел бы придать ей алхимический смысл[30].

Я думаю, он был бы счастлив знать, что я сейчас о нём пишу, а вы читаете. И то, что мы знаем его хотя бы по сказке «Городок в табакерке». Скорее всего, вы читали её в детстве или вас водили на одноимённый спектакль. У Одоевского вообще много сказок, но среди них есть такая, которую вы никогда не забудете, если прочтёте. Только скажу сразу – не читайте её на ночь. И лучше не читайте детям. Это жуть[31].

Сказка эта называется «Игоша». Её герой узнает от няни про мальчика, крестьянского сына, который родился «без ручек, без ножек, – в чем душа; не успели за попом сходить, как он и дух испустил; до обеда не дожил». И вот этот мальчик – Игоша – начинает являться главному герою и устраивать всякие пакости. Разбрасывает игрушки, разбивает нянюшкин чайник, требует варежки и сапожки. Никто, конечно, не верит, что во всех проступках виноват не герой, а некий Игоша. Поэтому героя наказывают за шалости, а Игоша, явившись в очередной раз, не понимает, на что мальчик обижен. Ведь он, наоборот, должен быть благодарен! «Я тебе и игрушки ломаю, и нянюшкины чайники бью, и в угол не пускаю, и верёвки развязываю». Не найдя благодарности, Игоша просто исчезает. Автор заканчивает сказку рассуждением о том, как память постепенно отдалила от него воспоминания о таинственной и пугающей встрече с Игошей. В этот момент хочется воскликнуть: «Что это вообще было?!» Но когда шок от прочитанного проходит, начинаешь понимать, что сказка гениальна именно своей абсурдностью, жутью и открытым финалом. Одоевский и здесь оказался впереди своей эпохи. Он был не только алхимиком, футурологом, но и следуя за Гофманом, предчувствовал литературу будущего. И уже начал её писать.

Значит, Одоевский наш современник. Поэтому однажды я решил встретиться с ним лично. Нет, вы не ослышались. Это было зимой 2021 года, когда я, взяв друзей, отправился на встречу с Одоевским. Ведь он был москвич, жил возле нынешней станции «Трубная». Но отправились мы на станцию «Ленинский проспект» и оттуда пешком – на Донское кладбище. По дороге я думал о том, есть ли в Москве что-то, названное в честь Одоевского? Открыл приложение с картой и за пару кликов узнал, что есть – это проезд Одоевского на юго-западе. А ещё через пару кликов узнал, что проезд назван в честь Александра Ивановича Одоевского, которому наш Владимир Фёдорович приходился двоюродным братом (и Грибоедов, кстати, тоже!).

Ещё вспомнил, как зайдя накануне в торговый центр «Авиапарк», увидел там лавку с выпечкой, названную «Профессор Пуф». Я очень обрадовался! Вы ведь помните, что Маланья Кирикиевич Пуф – кулинарный псевдоним Одоевского? Но у меня не было уверенности, что лавка названа так в честь Владимира Фёдоровича. Однако Интернет быстро убедил меня, что лавка связана с ресторацией, которая так и называлась – «Одоевский». Увы, сегодня ресторан и лавка закрыты. Видимо, не пережили эпидемию ковида. Последняя запись на странице ресторации во ВКонтакте относится к сентябрю 2017 года – это публикация рецепта ризотто из шугуровской пшеницы. Так что в Москве нет ничего про Владимира Одоевского – ни проезда, ни лавки, ни ресторана. Только по-прежнему издаётся его кулинарная книга. И осталась могила на кладбище Донского монастыря.

И вот наконец мы с друзьями дошли до кладбища. Это был день после сильного снегопада. Мы долго ходили среди сугробов, укрывших могилы. К сожалению, я не знал, где точно находится могила князя. У меня была только фотография из Интернета, где было запечатлено его надгробие, а рядом – жены Ольги. Надгробия оказались горизонтальные, а значит, после снегопада они засыпаны. Поэтому увидеть их, проходя мимо, увы, не получалось.

По пути нам попадались могилы разных покойных селебрити – Раневской, Тэффи, Берии. Но где же Одоевский? Через полчаса отчаянных поисков мы решили обратиться к кому-нибудь из работников кладбища. Я увидел мужчину, который убирал снег лопатой. Значит, он точно не турист. Вряд ли турист придёт днём на кладбище с лопатой… Я подошёл и заговорил:

– Извините за беспокойство. Может быть, вы знаете, где находится могила писателя Владимира Одоевского?

– Писатель? Вот! – мужчина указал на могилу, которую убирал от снега. – Солженицын!

– Спасибо, но нам нужен другой. Одоевский. Это девятнадцатый век, современник Пушкина…

– А! – мужчина запрокинул голову, вспоминая: – Это из старых… Чаадаева показать?

– Нет, нам не нужен Чаадаев. Нужен Одоевский.

– Ну, тогда пойдёмте смотреть карту, – ответил добрый мужчина.

Спасибо ему, ведь это действительно оказалось верным решением. Теперь я могу сообщить всем, кто, как и я, отправится искать могилу Одоевского – она находится на месте 4–1. Вы найдёте князя там.

Вот мы стоим у его могилы. Перед нами два снежных холма. Владимир Одоевский – справа, Ольга Одоевская – слева. Я пожалел, что забыл перчатки, потому что освобождать надгробие от снега пришлось голыми руками. Через несколько минут они заныли от боли, став красными. Но я не останавливался. Я должен увидеть его – имя. И вот наконец показалась гранитная плита и надпись на ней.

КНЯЗЬ ВЛАДИМIРЪ ѲЕДОРОВИЧЪ ОДОЕВСКIЙ

И ниже едва различимые даты жизни:

1804–1869

Мы постояли у могилы, помолчали. Затем я попросил подругу достать смартфон. Свой я вынуть не мог: окоченели руки. Я попросил её: «Найди, пожалуйста, на Яндекс-музыке: Людвиг ван Бетховен. Квартет номер шестнадцать, Lento assai. Это последний квартет Бетховена, о котором Одоевский написал повесть…» Через полминуты зазвучала музыка. Мы, стоя на морозе, слушали её. Мимо по кладбищу шли люди, замечали нас, удивлялись, но относились с пониманием. Эта великая просветлённая музыка словно сама всё объясняла. Когда она закончилась, я обратился к Одоевскому со словами: «Владимир Фёдорович, приходите в гости…» Друзья посмотрели на меня с удивлением и даже испугом. Но Одоевский ведь сам вызывал души мёртвых. И они приходили к нему.

Можете верить, можете нет, но на следующий день, я решил узнать, откликнулся ли Одоевский на моё предложение. Придёт ли он в гости? Я попросил своих друзей-спутников назвать мне два числа: номер полки и книги в моём книжном шкафу. Они назвали числа – не помню какие и не помню, что в итоге это была за книга.

Но я отлично помню то удивление, которое испытал, когда открыл её на загаданной странице. Я увидел оборванный корешок. Да, в случайной книге случайная страница была просто вырвана. Я смотрел на оборванный корень, на пустоту и думал, что это всё значит. Кто рвёт книги в моей библиотеке? Игоша? Одоевский? Если это он, то что хочет мне сказать? Или, наоборот, он почему-то не хочет, чтобы его беспокоили… Но, может быть, захочет поговорить с вами.

Можете обратиться к нему прямо сейчас. Не бойтесь, это называется библиомантия – один из древних способов гадания. Откройте эту книгу на любой странице и укажите пальцем на случайную строчку. Это и будут те слова, которые прямо сейчас захочет сказать вам Одоевский.

Владимир Фёдорович, вы здесь?

Сологуб у психотерапевта[32]

Однажды я убеждал друга прочесть роман Фёдора Сологуба «Мелкий бес». Сначала я представил его как «русский вариант “Пятидесяти оттенков серого”». Но эта рекомендация оказалась скорее антирекламой: друг наотрез отказался читать. Но я настаивал: «Это обязательно нужно прочесть, если ты живёшь в России! Эта книга как отпечаток пальца, открывающий доступ к смартфону. Ключ к нашей жизни!» Друг задал мне вопрос: «Скажи, зачем читать “Мелкого беса” Сологуба, если есть “Бесы” Достоевского?»

Оказалось, он считает Сологуба эдаким «Достоевским на минималках». Что ж, давайте оттолкнёмся от этой мысли, чтобы начать разговор об одном из самых странных, пугающих и неповторимых романов в XX веке – «Мелком бесе». И его авторе Фёдоре Кузьмиче Тетерникове, взявшем псевдоним Сологуб.

Зинаида Гиппиус так вспоминала о выборе поэтом своего псевдонима: «Мы уже знали, что это – скромный учитель, школьный. Петербуржец, но служил до сих пор в провинции. Молодой? Даже не очень молодой. А фамилия его – Тетерников. И Минский, тогда секретарь “Северного вестника”, решил, что с такой фамилией нельзя выступать. Предложил ему наскоро, очевидно по неудачной ассоциации (выдумать не успел), – псевдоним “Сологуб”».

Итак, скромный учитель из Крестцов (Новгородская губерния) берёт псевдоним Сологуб. Он действительно больше подходит поэту-символисту и автору будущего скандального романа. Но если псевдоним может скрыть простоватую фамилию автора, то с внешностью этого, увы, не сделать. Сологуб рано состарился, та же Гиппиус описывает его почти как живую статую: «В лице, в глазах с тяжёлыми веками, во всей мешковатой фигуре – спокойствие до неподвижности. Человек, который никогда, ни при каких условиях, не мог бы “суетиться”. Молчание к нему удивительно шло».

Я уделяю внимание внешности Сологуба, потому что он одним из первых в русской литературе стал так ярко писать о телесности – даже раньше Кузмина с его «Крыльями». Поэтому невольно задаёшься вопросом, как же выглядел этот «русский маркиз де Сад»?

Вглядываясь в фотографии писателя, замечаешь, как изменилась его собственная внешность после встречи и женитьбы на переводчице Анастасии Чеботаревской. Она стала его литературным агентом, продюсером и даже имиджмейкером. Чеботаревская заставила мужа сбрить бороду, чтобы казаться моложе и привлекательней. Ведь после «Мелкого беса» он стал по-настоящему знаменитым. Избавив мужа от бороды, очков и мешковатого костюма, Чеботаревская представила его издателям и читателям как одного из главных русских писателей. Горький, Андреев, Куприн и Сологуб – вот четвёрка русских гениев.

Чеботаревская так любила мужа, что издала сборник рецензий на его творчество. И в этом сборнике, как на мошенническом сайте, все отзывы были исключительно положительными. Это, конечно, не могло не вызывать смеха у читающей публики.

Ярче и злее всех над Сологубом посмеялся Максим Горький. И эта пересмешка была у них взаимной. Началось всё с того, что Сологуб поиздевался на страницах «Мелкого беса» над Горьким и его другом Степаном Петровым, публиковавшимся под псевдонимом Скиталец. Сологуб вывел их в «Мелком бесе» в образе парочки писателей, которых назвал Тургенев и Шарик. Впрочем, в чистовую версию романа главу о них не включил: понял, что книга в таком случае будет труднее публиковаться и продаваться. Ведь никто из издателей и книготорговцев не захочет ссориться с крупным писателем Горьким. Поэтому Сологуб издал сатирическую главу только через пять лет в журнале «Речь». Прочитав пародию на себя, Горький скажет: «Старичок Тетерников размалевал меня…» И ответит Сологубу очень жёстко. Как сказали бы сегодня, запишет на него дисс.

Горький, дразня Сологуба за его любовь к мрачной поэзии, напишет сказку о неудачливом поэте Евстигнее Закивакине, который сочиняет стихи для рекламы похоронного бюро. Но бюро эти стихи не берёт, тогда Закивакин относит их в редакцию прогрессивного журнала «Жатва смерти». Здесь стихотворения Закивакина очень нравятся, и ему предлагают взять соответствующий псевдоним – Смертяшкин. Что же он написал такого? Разрешите процитировать:

Бьют тебя по шее или в лоб, —

Всё равно, ты ляжешь в тёмный гроб…

Честный человек ты иль прохвост, —

Всё-таки оттащат на погост…

Правду ли ты скажешь иль соврёшь, —

Это всё едино: ты умрёшь!..

Смертяшкин продолжает сочинять свои «поэзы», пользующиеся успехом у публики. Прославившись и осмелев, он делает предложение «модерн-девице» Нимфодоре Заваляшкиной. Дальнейшая сказка – это история о том, как Смертяшкин и Заваляшкина погружаются в бесконечный Хеллоуин. В спальной комнате они размещают кровать-саркофаг, над ней вешают черный балдахин, их дети спят в гробиках, а няня одета схимницей. Смертяшкин продолжает сочинять жуткие стихи, но, увы, выгорает. Жена начинает изменять ему с любовником и, в конце концов, бросает, уезжает в Париж, где открывает салон по уничтожению мозолей. Смертяшкин же бросает идею о своём высоком поэтическом даре и возвращается к написанию стихов для похоронного бюро. Всё.

Сказка действительно вышла очень смешной, хотя и оскорбительной для Сологуба и его жены. Но Горький тогда имел на это полное право: он отвечал на сатиру самого Сологуба и кроме того, смеялся над живыми людьми. Никто не мог знать о трагедии, которая произойдёт через несколько лет, когда Сологуб с женой решат уехать из России. Они получат от наркома просвещения Луначарского разрешение уехать в Эстонию. На 25 сентября 1921 года супруги назначат дату своего отъезда. Но за два дня до него Чеботаревская выйдет из дома, сказав прислуге, что отправляется в аптеку. Что произошло затем – тайна. Говорят, она взошла на дамбу Тучкова моста и со словами «Господи, прости меня» прыгнула в реку…

Почему она это сделала? До сих пор нет ответа. С того сентябрьского дня Сологуб будет каждый день ждать пропавшую жену. Ждать и надеяться, что она вернётся. Он будет ставить для неё тарелку на стол, класть рядом приборы. Жена действительно вернётся, но… Это будет уже весной, когда Сологуб переедет не в Эстонию, а на новую квартиру в Петрограде. И там, рядом с новым домом, всплывёт из реки тело Чеботаревской. Сологуб придёт на опознание, узнает жену, снимет с её руки обручальное кольцо. И наденет на свою руку.

Вскоре Сологуб сам уйдёт из жизни. Родившись в Санкт-Петербурге, умрёт в Ленинграде. Он умрёт своей смертью, хотя Чеботаревская верила, что всё будет иначе. Она почему-то считала, что именно ему – Фёдору Сологубу – суждено стать третьей символической жертвой нового режима. Первой был расстрел Гумилёва, второй – смерть Блока, третьей, по её предчувствию, должен был стать Сологуб. Не зря ведь он так много писал о смерти!

Но Сологуб умирает сам. И сегодня образ Сологуба не ассоциируется со Смертяшкиным и темой смерти. Символизм его странных и загадочных стихов, вроде «Звезды Маир» отступает перед мощью других тем, представленных в «Мелком бесе».

Сологуб в романе затронул темы, с которыми русская культура не разобралась по сей день. В «Мелком бесе» говорится о школьном буллинге, домашнем насилии, БДСМ-практиках, латентной гомосексуальности, кроссдрессинге, психозах. И много ещё о чем, с чем мы продолжаем жить.

Перед нами история провинциального учителя Ардальона Борисовича Передонова, который сходит с ума. Главным триггером его безумия является странная убеждённость в том, что один из учеников в его гимназии – Саша Пыльников – это не мальчик, а переодетая девушка.

Другой известный персонаж романа – это Недотыкомка. Этим словом ругался Лев Троцкий, этим словом можете обругать кого-нибудь и вы. Главное, что вас и сегодня поймут. Но Недотыкомка – это не просто ругательство, а персонаж, которого вот уже более ста лет каждый читатель разгадывает по-своему.

Это странное существо появляется в 12-й главе романа, когда Передонов и его сожительница Варвара проводят освящение новой квартиры: «Во время молебна запах ладана, кружа ему голову, вызвал в нём смутное настроение, похожее на молитвенное. Одно странное обстоятельство смутило его. Откуда-то прибежала удивительная тварь неопределённых очертаний, – маленькая, серая, юркая недотыкомка. Она посмеивалась, и дрожала, и вертелась вокруг Передонова. Когда же он протягивал к ней руку, она быстро ускользала, убегала за дверь или под шкап, а через минуту появлялась снова, и дрожала, и дразнилась, – серая, безликая, юркая».

Что же это такое? У меня есть два объяснения. Первое чисто физиологическое. Например, Владимир Набоков страдал одним неприятным расстройством – деструкцией стекловидного тела. В «Других берегах» Набоков пишет об этом так: «Я всегда был подвержен чему-то вроде лёгких, но неизлечимых, галлюцинаций. Одни из них слуховые, другие зрительные, а проку от них нет никакого… Не говорю я и о так называемых muscae volitantes[33] – тенях микроскопических пылинок в стеклянистой жидкости глаза, которые проплывают прозрачными узелками наискось по зрительному полю, и опять начинают с того же угла, если перемигнёшь…»

Второе объяснение психологическое. Недотыкомка – это психическая энергия, с которой не может совладать герой. Вам, думаю, это состояние тоже знакомо. В современном языке есть очень удачное слово «бесит». Мы часто употребляем, его оторвав от религиозного контекста. Когда мы говорим «с утра меня прям всё бесит», то вряд ли хотим сказать, что с утра чувствуем себя одержимыми бесами. Конечно, нет. Гениальность Сологуба в том, что он смог увидеть, как эта психическая энергия, оторванная от старых культурных норм и кодов, оказалась в свободном состоянии. Она как шаровая молния – сгусток чистой психической энергии.

За несколько лет до написания «Мелкого беса» Сологуб напишет стихотворение «Недотыкомка серая», в котором обрисует её – с «коварной улыбкою», «присядкою зыбкою». И будет молить о том, чтобы она умерла вместе с ним. Но Недотыкомка – это совсем не чёрт, являвшийся Ивану Карамазову в «Бесах» Достоевского. Недотыкомка это, как шутят сегодня, чёрт с Алиэкспресса.

Если говорить о «Мелком бесе» в религиозном ключе, то в самом названии романа можно увидеть, что его «бес» далеко не из дантовского ада. В католичестве есть развитая демонология. Бесы носят имена, вроде Вельзевул, Бегемот, Асмодей. В православии же такой демонологии нет, но есть неформальное деление на бесов «по крупности». Они как куриные яйца, которые можно разделить по специальной маркировке: большой бес, средний бес, мелкий бес. Кроме того, выбор в названии именно слова «мелкий» невероятно лексически точен. Ведь автор мог назвать книгу «Маленький бес», «Малый» или даже «Мелкотравчатый». Но он выбрал слово «мелкий». Автор словно говорит с интонацией пожилого человека: «Эх, раньше и бесы-то были крупней!» Так и школьная программа официально делит русскую литературу на «золотой» и «серебряный» века. Таким образом, очевидно, что «Бесы» Достоевского из века «золотого», а Сологуба – «серебряного». Были бесы большие, стали – мелкие.

Мы давно живём в концепции постоянно ухудшающегося мира, где с каждым годом качество смыслов всё хуже и мельче. Персонажи «Мелкого беса» оказались в мире, где Бог и «большие бесы», то есть большие смыслы, деградировали. Нет церкви как авторитетного института, нет и альтернативной системы ценностей. Герои сталкиваются с тем, что их психическая энергия не находит себе ни выхода, ни применения. Поэтому они с каждой страницей множат безысходность.

Драматургию романа можно описать простой схемой: сначала было обыкновенно, потом стало похуже, потом – плохо, затем ещё хуже, а в конце – всё просто ужасно. Судите сами, роман начинается со слов «После праздничной обедни прихожане расходились по домам». Заканчивается словами «Передонов сидел понуро и бормотал что-то несвязное и бессмысленное». Легко подсчитать, что в романе слово «бормотал» используется сорок один раз! Ещё чаще используются слова «глупый» и «весёлый»[34]. Поэтому финальная сцена книги выглядит такой закономерной. В ней сходятся веселье и глупость – это маскарад в общественном собрании, где Передонов, сходя с ума, устраивает пожар. И вновь триггером к его безумию послужил Саша Пыльников, которого подруги переодели гейшей. Безумная толпа пытается снять с него маску, подозревая, что это «актриса Каштанова», которая «чужого мужа отбила». Короче говоря, на маскараде происходит сцена в духе дневного телешоу. Все кричат, дерутся и хотят убить трансвестита. В этот момент Передонову является Недотыкомка, которая заставляет его поджечь здание. Так начинается пожар.

В следующей после пожара сцене пьяный Передонов зарежет своего друга Володина. Почему? Да бес его знает! В этой сцене нет даже Недотыкомки – видимой причины всех бед. Но есть одна любопытная деталь, одно существо: «Кот вышел из соседней горницы, нюхал кровь и злобно мяукал». Это кот, над которым Передонов издевался весь роман: по совету Володина дул в глаза и гладил против шерсти. Зачем? Да просто так. Появление этого кота после смерти Володина рядом с обезумевшим Передоновым выглядит зловеще-торжественным. Маленькое беззащитное существо, над которым издевались люди, всех пережило. Кот победил. Есть подозрение, что он с Недотыкомкой был заодно. Они два существа из мира чистых энергий. Вселенная молча смотрела, как Передонов обижает людей. Но когда он добрался до кота, то решила отнять у него то, что делало его человеком, – разум.

Животных бить нельзя. Людей – можно. Так считал Сологуб. Это может показаться странным, особенно после прочитанного романа. Неужели весь этот ужас был не осуждением насилия, а его апологией? Конечно, нет. Но есть важные нюансы. Сологуб считал, что насилие насилию рознь. Есть насилие полезное и нравственное – это порка.

В картотеке Сологуба сохранился список слов и выражений, которые он собирал. Все они обозначают телесные наказания.

«Наказание розгами. Сечение. Дранье, дёрка, дёра. Порка, поронье. Стеганье, стёжка. Хлестанье. Берёзовая каша, лапша. Припарка. Жарёха. Дать жареху – Ряз., Кад., Выт. Наука; Высечь. Наказать телесно, на теле. Задницу в кровь. Пропутешествовать в Нидерланды. Поговорить с няней Розалией. Починить задницу».

На эту тему у Сологуба есть программная статья «О телесных наказаниях». Статья эта не была им завершена и не опубликована при жизни. Сегодня её очень интересно читать на фоне многочисленных признаний жертв домашнего насилия. Им сегодня было бы о чём поговорить с Сологубом! Тем более он считал телесные наказания очень полезными… для детей[35].

В современной России есть разные мнения о том, как и к кому можно применять насилие. Но общество, в целом, сходится в том, что насилие по отношению к детям недопустимо[36]. Ни в коем случае, никогда и нигде оно не может быть «педагогичным»[37]. Детей бить нельзя!

Сологуб, отвечая противникам телесных наказаний, считающих, что они унижают и оскорбляют человеческую личность, писал: «Унижает лишь проступок, оскорбляет несправедливость. Перенесение наказания возвышает униженный дух». Он считал, что выпороть – это лучше, чем наказывать словами. Грубо говоря, дать один раз по заднице – это быстрее, эффективнее, проще, чем тратить сотни слов на моральное унижение человека, совершившего проступок.

В статье Сологуб приводит в пример воспоминание о том, как сам когда-то был выпорот. Это было в Великих Луках, где Сологуб работал учителем, и однажды ученики подговорили его вместе залезть за яблоками в сад одного зажиточного мещанина. Сказано – сделано. Но учеников поймали, а будущему писателю удалось вырваться. Убегая, он сильно ударил «слабого мальчика», который пытался его задержать. Воспоминание об этом поступке преследовало юного Фёдора последующие дни, пока он не признался матери в своём проступке. Узнав об этом, мать сама повела сына к мещанину, у которого тот воровал яблоки. «[Там] меня отвели в сад и отсчитали сотню сильных ударов розгами. Как ни больно и ни стыдно было, но на душе у меня стало спокойно: провинился, да за то и поплатился».

Сологуб мучается из-за того, что ударил слабого ребёнка, а затем с радостью принимает сто ударов розгами, чтобы наказать себя самого. Ему было бы хуже, если бы его оставили небитым, но с мучительным осознанием своего проступка. В этом воспоминании поразительно всё – великий писатель ворует яблоки, его ловят, он дерётся, сбегает, страдает из-за своего поступка, его, в конце концов, выпарывают. И он рад этому. А ещё он признаётся, что на работу в школу ходил… босиком. В этом мире бедности и неравенства насилие множит несправедливость, но иногда – её же и восстанавливает. Сегодня Сологуб, наверное, закончил бы статью обращением к приверженцам «культуры отмены». Он попросил бы не осуждать абьюзеров в социальных сетях, а сделать с ними то, что они сами сделали со своими жертвами. Выпороть их.

Сологуб поднимает тему телесных наказаний буквально до самых небес. Он говорит, что в христианском распятии принято видеть не инструмент наказания или пыток, а, наоборот, инструмент искупления. И его Передонов поэтому отрицательный герой, потому что использует данный ему божественный инструмент – розги – не для того, чтобы восстанавливать справедливость. Он просто бездарный садист.

Розги у Сологуба – это не только инструмент наказания, но и дореволюционная секс-игрушка. Зайдите в любой современный секс-шоп и вы увидите, что БДСМ-порке там посвящён целый раздел. (Автор этих строк, конечно, никогда в секс-шопе не был, но однажды услышал в библиотеке рассказ человека, который там был.) Придя домой к Саше Пыльникову, Передонов сладострастно предлагает тётке выпороть своего ученика. Затем через директора гимназии добивается, чтобы врач осмотрел Пыльникова и подтвердил, что тот юноша, а не девушка. И директору действительно приходится устроить медосмотр: Пыльников настоящий мальчик. Уф!.. Но желание пороть у Передонова не исчезает. Его желания, как вы знаете, угаснут только вместе с его разумом.

Можно ли помочь Передонову? Во-первых, я считаю правильной саму постановку такого вопроса. С «бесами» Достоевского справиться мог только Бог. С «мелким бесом» Сологуба может справиться психотерапевт. Сегодня каждому читателю очевидно, что с психологическими проблемами можно и нужно работать непосредственно, а не через литературу, философию, эзотерику или алкоголь. Загрустил – идёшь к психотерапевту. К сожалению, у героев Сологуба нет такого выхода. Но давайте представим, что он есть. Давайте отправим Передонова к психотерапевту. «Мелкий бес» заканчивается безнадёжно, но это не означает, что мы должны приходить к выводам о безнадёжности нашей собственной жизни.

Для начала давайте поймём, как сегодня любят говорить, «что не так» с Передоновым. Вот список источников проблем:

• алкоголик: много пьёт, убивает в пьяной горячке Володина;

• латентный парафил[38]: испытывает влечение к сестре, «мёртвой графине», ученику;

• параноик: выкалывает картам глаза, «чтобы не подглядывали»;

• садист: получает удовольствие от порки;

• «антиваксер»: верит в общий заговор против него;

• «отменил» русскую культуру: заменил Пушкина Мицкевичем;

• не верит в Бога, но верит в колдовство.

Что же можно предложить Передонову, чтобы изменить свою жизнь к лучшему?

• помочь бросить пить;

• переехать в другой город: например, в Санкт-Петербург;

• найти психотерапевта;

• разобраться в своих желаниях и влечениях;

• помочь ему стать частью сообщества (садоводы? реконструкторы?);

• завести животное (не дразнить кота, а любить его).

Эти предложения могут показаться странными или смешными – пускай. Русская литература традиционно оставляла читателя в безысходности. Однако, исследуя литературу, совсем не обязательно сходить с ума, как Передонов. Эти советы нужны, конечно, не выдуманному Ардальону Передонову, а нам, живым читателям. Русская литература без спроса выпорола нашу душу, заставила стыдиться тела и убедила, что учитель всегда прав. Оказывается, нет. Роман «Мелкий бес» звучит как стоп-слово. Он кричит, что пора остановиться. Наступил момент, где игра и удовольствие превратились в боль и насилие.

Фёдор Кузьмич, спасибо, вы – секс.

Ахматова и мальчики

Я боюсь Анну Андреевну Ахматову. Один знакомый – человек в большом возрасте – как-то признался мне, что однажды «мог быть представлен Анне Андреевне», но… он не пришёл на встречу. Почему? «Я убоялся!» – таков был его ответ. О, как я его понимаю!

Думаю, самой Ахматовой понравился бы наш страх. Лидия Чуковская вспоминала её собственные слова: «Однажды, когда я в Клубе писателей прошла через биллиардную, со страху все перестали катать шары».

Ахматова очень страшная. Владимир Сорокин использовал эту сторону её образа в романе «Голубое сало», где некая ААА рожает чёрное яйцо, которое передаёт трём поэтам-наследникам: Евтушенко, Вознесенскому и Ахмадулиной. Действительно, кажется, что Анна Андреевна выносила и «снесла» тёмную поэзию XX века. Века мрачного и жестокого.

Жизнь в этом веке научила Ахматову двум важным вещам: необходимости сохранять память и строить свою шкалу ценностей. Deus conservat omnia[39] – такой эпиграф выбрала Ахматова к своей «Поэме без героя», эти же слова написаны на гербе Шереметевых, украшавшем дом на Фонтанке, где жила Ахматова. Жила в эпоху, когда человека или целое сообщество могли уничтожить. Поэтому было так важно сохранить память об исчезнувших. Идея о том, что «Бог сохраняет всё», говорит о том, что есть сущность выше и больше Сталина[40]. Нечто надисторическое и надчеловеческое, что заботится о сохранении имён исчезнувших людей. И она хранительница, едва ли не жрица, этого храма памяти. Поэтому Ахматова берёт на себя право по созданию альтернативной иерархии ценностей, своеобразного иконостаса русской интеллигенции. По сути, сегодня мы пользуемся двумя системами смыслов: сталинской и ахматовской. Государственнической или интеллигентской. Иногда мы их противопоставляем, а иногда – смешиваем.

На самом поверхностном уровне это выразилось в знаменитом «тесте Ахматовой», которым она определяла характер человека. Чай или кофе? Собака или кошка? Пастернак или Мандельштам? И, судя по ответам, разделяла людей на две группы: чай, собаки, Пастернак или кофе, кошки, Мандельштам.

Это напоминает ещё один известный психологический тест, когда вас просят назвать первую ассоциацию со словами «поэт», «инструмент», «фрукт». Ответы, как правило, такие: Пушкин, молоток, яблоко.

В тесте Ахматовой Пушкина не было, потому что в пару к нему вообще некого поставить. Это некий стержень русской жизни. Поэтому, говоря про Мандельштама, что у него «идеальная биография», она, конечно, имела в виду, что биография у него как у Пушкина.

Итак, запоминайте, что нужно для идеальной биографии:

1) Период изгнания;

2) Конфликт с властью;

3) Насильственная смерть.

Всё это было у Пушкина, а в XX веке повторилось у Мандельштама. У других же поэтов всегда чего-то не хватает. Так у Маяковского не было изгнания, но были конфликты с властью и смерть от собственной руки. У Бродского было изгнание, конфликт с властью, но умер он в собственной постели. У Пастернака был конфликт с властью, но изгнания из страны или насильственной смерти не было[41]. У Михаила Кузмина не было вообще ничего, кроме гомосексуальности.

Жестокая истина такова, что поэту нужны изгнание, скандал, смерть. Ну и ещё, само собой, нужно быть гением. Такая мелочь! Однако одной лишь гениальности недостаточно. История жизни пишется в том числе собственным телом – тем, где оно находится и как страдает. Ахматова сделала «биографию тела» важнейшей частью «биографии текста». Теперь важно не только то, что поэт написал, но как, когда и где.

А что в самой ахматовской биографии? Однажды она спросила у Фаины Раневской: «Скажите, Фаина, зачем понадобилось всем танкам проехать по грудной клетке старой женщины?» В её собственной биографии был конфликт с властью, но не было изгнания, да и умерла она тоже в собственной постели. Но Ахматовой удалось создать свой миф собственными руками. И внелитературные факторы – важнейшая часть этого мифа[42]. Внешне мы запомнили её всегда молодой и стройной красавицей с портрета Амедео Модильяни или Натана Альтмана.

Анна Андреевна прожила семьдесят шесть лет, но помним-то мы её всегда молодой. Помним как «вдову Гумилёва», с которым она развелась. Мы помним то, что нам завещано помнить. Чтобы убедиться в этом, стоит взглянуть на памятник Ахматовой и Гумилёвым, установленный в Бежецке (Тверская область). Его автор Андрей Ковальчук показывает нам довольно необычное сочетание фигур. Молодую Ахматову, которая сидит рядом с мужем и сыном. Муж изображён в виде головы на постаменте, а сын – фигурой во весь рост. При этом сын выглядит старше матери и отца. Можно посчитать это ошибкой скульптора, но, как говорится, «это не баг, а фича» – не ошибка, а особенность. Именно так Ахматова и завещала нам помнить себя и свою семью. Она молодая, муж – всему голова, сын – мудрый старик.

Вторую половину своей долгой жизни Анна Андреевна создавала собственную каноническую биографию, писала историю поэзии XX века и утверждала в ней гениев. Все помнят её фразу о Бродском: «Какую биографию делают нашему рыжему!» Ахматова была блестящим литературным продюсером и активно участвовала в создании биографий.

В её собственной биографии не хватило одной важной детали, бриллианта в её «короне» – это Нобелевской премии. Как недавно стало известно, в 1965 году Ахматову номинировали на эту премию, но в том году её получил Михаил Шолохов. Годом позже Ахматова умерла, а премию дают только живым…

В 1958 году эту премию получил Пастернак. Лидия Чуковская вспоминала слова Ахматовой об этом: «Добрая старушка Москва изобрела, будто шведский король прислал нашему правительству телеграмму с просьбой не отнимать у Пастернака “поместье Переделкино”. Вздор, конечно. Но если это правда, то он не король, а хам: где он был, когда меня выселяли из Шереметевского дома? – Она даже порозовела от негодования. – Не сказал ни словечка! А ведь по сравнению с тем, что делали со мною и с Зощенко, история Бориса – бой бабочек! “А по сравнению с тем, что сделали с Мандельштамом или с Митей, история Ахматовой и Зощенко – бой бабочек”, – подумала я».

Вся история русской поэзии XX века предстаёт таким «боем бабочек», каждая из которых сегодня для нас одинаково прекрасна и важна. Может быть, мой страх перед самой Ахматовой – это страх поранить бабочку.

Помню, в школе, в старших классах, мы учили на выбор стихи авторов серебряного века. Я выбрал тогда фрагмент из «Поэмы без героя». И, выйдя к доске, читал знаменитые строки: «Эта женщина больна, эта женщина одна». Запнулся, забыл продолжение. И вдруг продолжил: «Сильная женщина плачет у окна…» Так вдруг ахматовский стих ворвался в современность – в песню Аллы Пугачёвой.

Я хочу закончить рассказом о том, как сама Ахматова и её «гениальные мальчики» отразились в современной российской популярной культуре[43]. Буквально по одному примеру о каждом: Ахматова, Мандельштам, Кузмин, Маяковский, Бродский. Мне кажется важным показать, как творчество этих людей перешагнуло пределы жизни, книг и времени.

Ахматова

В конце 2018 года в серии журнала «Контекст» вышла книга стихов, созданных нейронной сетью. Сборник назывался «Нейролирика». Автор эксперимента[44] натренировал нейронную сесть на произведениях различных авторов, среди которых были Ахматова и Мандельштам. «Нейроахматова» создала такие строки:

Мой друг, о том, любовь, достигнуть,

Богатый будет из гробов;

Он с простотой покорных звон,

И созерцающий над ней.

Небес весёлого призыва,

Дружил я вечности веселья.

И в нём взволнованный поэт,

Но вот ли просто как изгнанье…

Согласитесь, если прочесть это стихотворение «по диагонали», то вполне можно принять его за настоящий «человеческий» стих.

Мандельштам

Несколько лет назад Мандельштам вдруг «ожил» в треке «Ворованный воздух» (альбом «Пути неисповедимы») российского рэпера Face. В припеве трека повторяется фраза о «ворованном воздухе» из «Четвёртой прозы»[45] Мандельштама, а заканчивается он словами: «Да, не откажусь от слов; нет, не признаю вины. Мы всё ещё живём, под собою не чуя страны». Интересно, что этот альбом знаменовал переход молодого рэпера к новому «гражданскому» звучанию. Прославившийся ранее скандальными песнями «Бургер» или «Я роняю Запад» исполнитель вдруг обратился к цитатам из произведений Мандельштама. Рэпер словно услышал знаменитое обращение самого поэта: «Почему ты всё дуешь в трубу, молодой человек? / Полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек». И отвечает ему: «Идущий на смерть, но никогда не умру».

Кузмин

Михаил Кузмин когда-то напутствовал саму Ахматову, написав предисловие для её сборника «Вечер»: «В Александрии существовало общество, члены которого для более острого и интенсивного наслаждения жизнью считали себя обречёнными на смерть. Каждый день их, каждый час был предсмертным. Хотя предсмертное времяпровождение в данном обществе сводилось к сплошным оргиям, нам кажется, что сама мысль о предсмертном обострении восприимчивости и чувствительности эпидермы и чувства более чем справедлива. Поэты же особенно должны иметь острую память любви и широко открытые глаза на весь милый, радостный и горестный мир, чтоб насмотреться на него и пить его каждую минуту последний раз».

Эти слова Кузмина напоминают тему известной сцены из фильма «Общество мёртвых поэтов»[46], где учитель объясняет ученикам значение латинской фразы carpe diem – лови мгновение. Кузмин и Ахматова вместе развивали эту важную тему. Так в стихотворении «Дитя и роза» Кузмин призывает не тянуться за розой, а рвать фиалки, то есть испытывать наслаждения, присущие возрасту. «Дитя, торопись, торопись: помни, что летом фиалок уж нет».

Этот призыв «ловить мгновение» оригинальным образом проявился в российской рекламе дейтинг-приложения Pure. В рекламном цикле под названием «Непристойные стихи» популярные молодые актёры читали стихи русских классиков. Среди них было и стихотворение Михаила Кузмина «Кларнетист». «Я возьму почтовый лист, / напишу письмо с ответом: / “Кларнетист мой, кларнетист, / приходи ко мне с кларнетом”»[47]. Заканчивался ролик кратким ликбезом «об авторе»: «Кузмин первый русский поэт и прозаик, сделавший гомоэротическую тему центральной в своём творчестве. Он не скрывал свою гомосексуальность не только в сочинениях, но и в жизни. Более того, осознавал её как абсолютно естественную, совершенно здоровую, непосредственную и творчески обогащающую его как поэта данность».

Маяковский

Маяковский поэт из сталинского канона. Ахматова отмечала его талант, высоко оценивала «Облако в штанах» и «Флейту-позвоночник». Но, сожалея, говорила: «Если бы его поэзия оборвалась перед революцией, то в России был бы гениальный поэт… А писать: “Моя милиция меня бережёт” – это уже за пределами. Можно ли себе представить, чтобы Тютчев, например, написал: “Моя полиция меня бережёт”»[48].

Мне бы хотелось обратить внимании на образ Маяковского, о котором знают немногие москвичи. Это изображение поэта на торговом центре «Атриум», сделанное американским художником Шепардом Фейри (Shepard Feirey). Он изобразил молодого Маяковского, разместив рядом с ним слова Бертольта Брехта: «Искусство – это не зеркало, отражающее реальность, а молот, её формирующий».

Интересно, как бы отнёсся пролетарский поэт к размещению своего изображения на «храме капитализма» – торговом центре.

Бродский

Иосиф Бродский – ещё один поэт, «рукоположенный» Ахматовой на гениальность. В стихотворении «На столетие Анны Ахматовой» он цитирует упомянутый девиз Deus conservat omnia: «Бог сохраняет всё; особенно – слова прощенья и любви, как собственный свой голос».

В современной российской Интернет-культуре образ Бродского стал популярным среди молодой аудитории, благодаря инстаграм[49]-аккаунту @llllllll1111llllllllll, который ведёт режиссёрка Анастасия Паутова. В этом аккаунте образы российских интеллигентов, и в особенности Бродский, представлены как «душнилы» – люди, которые неуместно умничают. При этом метамодернистский контекст помещает их в узнаваемые «жизненные ситуации» и делает близкими зрителю.

Так под надписью «Когда девушка бывшего выложила новые фотографии» появляется фрагмент разговора Иосифа Бродского с Евгением Рейном, где Бродский говорит: «Это совершенно не picturest. То есть это совершенно не зрительное. То есть это совершенно не зрелище».

Кафка как великий русский писатель

В России очень любят Кафку. Кажется, что по-прежнему он пишет жизнь, которой мы живём. Не случайно ведь есть старая шутка: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью». И сделали ведь!

В России в 2013 году даже возник форум Кафки и Оруэлла, который проводился в Калининградской области[50]. В 2015 году медиа «Такие дела» каждую неделю собирало из новостей «самые абсурдные и дикие события, произошедшие в России». Эта еженедельная подборка получила название «Кафка на ночь».

Кафка, как и Пушкин, любил писать о тех странах, где никогда не бывал. Так в его текстах рассказывается об Америке, Китае и России[51]. Кафка вслед за многими россиянами мог бы повторить: «Хорошо там, где нас нет…» И был уверен, что в России ему было бы хорошо.

Кафке казалось, что Россия – это такая огромная снежная страна, где можно затеряться и где тебя оставят в покое. Не случайно у Кафки есть так называемый «русский рассказ» под названием «Воспоминание о дороге на Кальду». В нём говорится об узкоколейной железной дороге в России, которую начали строить, а потом забросили. «Дорога остановилась у маленького селения, в самой глуши, откуда до Кальды нужно было ехать целый день». И вот герой живёт в станционном помещении, куда иногда приезжает инспектор. Вместе они пьют водку и поют русские песни. Песен всего две: одна грустная, другая весёлая. «Куда бредёшь, бедняжка, лесом?» и «Весёлые дружки, мне с вами по пути!»

Но мы любим Кафку не за его описание выдуманной заграницы. Чем же заслужил нашу любовь этот скромный страховой агент, ставший великим писателем? За что даже сноб Владимир Набоков сказал о Кафке: «Он – величайший немецкий писатель нашего времени. В сравнении с ним такие поэты, как Рильке, и такие романисты, как Томас Манн, – карлики или гипсовые святые».

Кафка по сей день один из самых великих, страшных и жестоких писателей мира. Помню, как я сам, будучи студентом Литературного института, ходил с однокурсниками на запись программы «Апокриф» Виктора Ерофеева[52]. Присутствовавший там писатель Владимир Сорокин, отвечая на вопрос о самом жестоком писателе, назвал имя Франца Кафки.

Что же это за злая жестокость? Что мог сказать Кафка о природе зла, чего не было сказано раньше? Возьмём, например, Шарля Бодлера и его поэтический сборник «Цветы зла». В нём автор показывает нам мир, погружающийся в декадентский мрак. Но в этом мире всё ещё растут цветы и есть, хоть и болезненные, но проблески подлинной красоты. Вся эта тьма «не погасит восторг пред юностью святой, перед её теплом, весельем, прямотой, / Глазами, ясными, как влага ключевая»[53]. Или возьмём Гоголя и «Мёртвые души»: один том написанный, второй – начатый, третий – замысленный. Автор словно говорит нам, что в мире существует зло, но есть хотя бы надежда на его преодоление. Есть движение от реального зла в сторону воображаемого добра. Гоголь надеется, что в конце концов всех спасёт Христос.

Что же смог добавить Кафка к этим высказываниям о природе зла и мира? Он не ругает мир, не склоняется к цветам и не питает надежды на религиозное спасение. Если почитать дневники Кафки, то он словно говорит: «Вот смотрю я на вас, все вы живёте счастливо, ваш мир прекрасен, в глазах отражается смысл. Все люди на свете понимают, зачем они живут, кроме одного человека. Кроме меня, Франца Кафки».

Жестокость Кафки обращена к себе самому. Он не говорит, что в человеческой жизни нет смысла. Кафка говорит, что смысла нет в моей жизни. И это сильнейшее откровение. Оно усиливается тем, что передаётся в книге, которая попадает в руки читателя. Ведь книга – это то, что читаешь наедине. И, читая Кафку, признаешься себе, что в мире не один, а два бессмысленных человека – это Франц Кафка и ты сам.

Ахматова сказала о нём знаменитые слова: «Кафка писал обо мне и для меня». Это главный писатель индивидуалистов. Потому что писатели вообще часто бывают такими. Композитору нужен инструмент и музыкант, чтобы сыграть его музыку. Архитектору нужны рабочие и хорошие отношения с властью, чтобы построить дом. Спортсмену нужны болельщики. И только писателю Кафке никто не нужен, кроме другого одиночки – читателя.

«Я часто думаю, что лучшим образом жизни для меня было бы, если бы меня заперли с пером, бумагой и лампой в самом дальнем помещении длинного подвала… Еду пусть бы мне приносили и ставили от моей комнаты как можно дальше, при входе в подвал. Поход за едой, в халате, минуя все подвальные своды, был бы единственной моей прогулкой. Потом я возвращался бы за стол… и снова принимался бы писать. Ах, что бы я тогда написал! Из каких глубин бы черпал! …Что скажешь, любимая?»[54] – писал Кафка своей возлюбленной Фелице Бауэр.

Кафка словно всегда жил в эпоху пандемии, добровольно запирая себя в одиночестве. Одно из самых сильных детских его потрясений было связано с тем, что однажды он сильно капризничал и был наказан за это отцом: тот запер его на балконе. Это воспоминание сохранилось на всю жизнь в памяти писателя, а отношения с отцом вылились в большое письмо, которое сегодня издаётся как отдельное произведение. Кафка написал его, уже покинув отчий дом. Сам отец, увы, никогда не читал письмо сына: мать прочла его первой и решила не показывать мужу. Да и сам Кафка в письме признавался, что отец, по сути, ни в чём не виноват.

Кто же виноват? Кто так травмировал Кафку, из-за чего он стал одним из самых мрачных авторов в истории человечества? Невольно вспоминаются строки из Интернет-мема: «Зеленеет травка, пишет книгу Кафка. Выцветает травка, пишет книгу Кафка. Всё равно для Кафки, что за цвет у травки»[55]. Так кто же довёл писателя до такого безразличия к радостям жизни?

Наверное, женщины. Упомянутая Фелица Бауэр была скромной девушкой, которая нравилась Кафке. И он имел все шансы ей понравиться, но её кое-что пугало в этом молодом человеке. То, как много и часто он ей пишет. Он не только писал ей бесконечные письма, но и упрекал за то, что она не успела ответить на каждое. В этих письмах он наступал на неё, предлагая замужество, а когда она соглашалась, то… отступал. Но отступив, вновь начинал писать и атаковать. Сегодня Кафку назвали бы психологическим абьюзером. А Фелица написала бы ему: «Ты просто боишься быть счастливым(((». Действительно, Кафка в своих отношениях с женщинами выглядит как типичный манипулятор и абьюзер.

Может быть, проблема была не в отце и не в женщинах, а в том, что Кафка работал? Работа ведь любого сделает печальным. Но и это не так. Да, Кафка действительно работал. Окончив университет и получив степень доктора права, он устроился на работу в представительство крупной итальянской страховой компании Assicurazioni Generali. Но назвать условия его труда невыносимыми было нельзя. Вот, например, открываем дневник писателя и читаем запись от 7 октября 1914 года: «Взял недельный отпуск, чтобы сдвинуть с места роман. До сегодняшнего дня – а сегодня ночь среды, в понедельник мой отпуск кончается – это не удалось. Я писал мало и дурно. Правда, я и на прошлой неделе уже был в состоянии упадка, но я не мог предвидеть, что станет настолько скверно. Дают ли эти три дня основание для вывода, что жить без канцелярии я недостоин?» Или следующая запись от 1 ноября. «Вчера после долгого перерыва хорошо продвинулся вперёд, сегодня опять почти ничего не получается, две недели после моего отпуска почти полностью потеряны»[56].

Так в чём же дело? Если дело не в отце, женщинах или работе – почему Кафка всё время страдал? Я дам свой ответ. Мы ищем рациональную причину, а её просто нет. Кафка страдал из-за абсурда. Не из-за «бессмысленности» жизни, потому что абсурд не стоит путать с отсутствием смысла или бредом. Жизнь Кафки была именно абсурдна. Что же такое абсурд, если это не бред, чепуха, выгорание или депрессия?

На мой взгляд, лучше всего это выразит моя собственная история. Однажды я, возвращаясь домой, встретил на улице пожилого мужчину. Он стоял на переходе возле светофора. Красный, жёлтый, зелёный: сменялись цвета. Старик не двигался с места. Я, перейдя дорогу, обернулся и стал наблюдать за ним. Красный на светофоре вновь сменился жёлтым, затем зелёным, и снова – красным. Но пожилой человек оставался на месте. Он не выглядел ни безумным, ни потерянным, ни голодным, ни бездомным. Прилично одетый седой мужчина. Но почему он словно уснул на месте? Я решил, что, возможно, ему нужна помощь, поэтому подошёл и заговорил. «Простите, я не хотел вас беспокоить. Может быть, вам подсказать дорогу? Или как-то помочь?» Мужчина посмотрел на меня, в его седой бороде промелькнула улыбка. И тут он сказал слова, которые я запомнил на всю жизнь. Старик произнёс…

[На этом рукопись обрывается]

Да, именно так же странно, я чувствовал себя, когда увидел эти слова на последней странице романа «Замок». Рукопись просто обрывалась. Вы тоже, наверное, почувствовали себя странно, когда в конце моего собственного рассказа не оказалось никакого вывода.

Кафка – это притча без финала. Это детектив с последней вырванной страницей – той, где сказано, кто убийца. Это любовный роман, где нет сцены свадьбы. Это и есть абсурд.

Обратимся к романам Кафки – «Америка», «Процесс» и «Замок». Первый роман начат и не закончен, второй скорее закончен, третий вновь начат и не дописан. Каждый из них это и есть притча без финала. Формально Кафка дописал «Процесс», но никто до сих пор не знает, как именно должен заканчиваться этот роман. Он был найден в сейфе после смерти писателя. Друг писателя Макс Брод извлёк его вместе с завещанием, где Кафка просил уничтожить книгу. Главы романа были разложены по конвертам и перепутаны. Брод нарушил волю своего друга и опубликовал «Процесс», ставший одной из главных книг XX века. Но эту книгу собрал Макс Брод. Как собрал бы её Кафка – неизвестно. Ведь книга должна быть похожа на саму жизнь, которая как река течёт и меняется. Нигде ясно не начинаясь, никогда явно не заканчиваясь. Жизнь как сериал хорошо и динамично начинается, потом продолжается, но уже скучнее. А в конце история просто обрывается. Жизнь, что это было?

Йозеф К. из «Процесса» до последней минуты ждёт ответа на этот вопрос. Почему его арестовали? В чём суть обвинения? Каким будет приговор? В самом конце, когда двое незнакомцев ведут его за город на каменоломню, он всё ещё надеется узнать ответ. Он надеется в последнюю минуту жизни, когда в доме рядом с каменоломней вспыхивает свет, открывается окно и появляется человек: «Кто это был? Друг? Просто добрый человек? Сочувствовал ли он? Хотел ли он помочь? Был ли он одинок? Или за ним стояли все?»[57] Но через мгновение убийца вонзает нож Йозефу в сердце. Теперь это действительно конец.

Самое цельное и законченное произведение Кафки – это сборник «Кары», куда входят рассказы «Приговор», «В поселении осуждённых» и «Превращение». Рассказ про коммивояжёра Грегора Замзу, который, «проснувшись однажды утром после беспокойного сна» обнаружил, что превратился в «страшное насекомое» – самое «вечное» из произведений мировой литературы. Как правило, мы называем «историей на все времена» «Ромео и Джульетту» Шекспира. Нам кажется, что именно эта история повторяется всякий раз в каждом поколении, когда юноша и девушка признаются друг другу в любви. Вы серьёзно? Вы когда-нибудь видели что-то подобное? Две враждующие семьи, два подростка, которые говорят ритмизованной прозой, а ещё склеп, кинжал, яд?

Нам хочется, чтобы про нас писал Шекспир, но про нас написал Кафка. Про каждого из нас, кто просыпается утром после тяжёлого сна и обнаруживает, что в душе он давно не человек, а насекомое. Мы встаём, одеваемся и идём на работу. В рассказе есть гениальный момент, когда Грегор открывает дверь из своей комнаты и впервые предстаёт перед семьёй и начальником, который за ним пришёл. Представьте, что вы видите, как из комнаты вашего родственника выходит огромное жукообразное насекомое и говорит: «Сейчас я оденусь, соберу образцы и поеду [на работу]…» Какой ужас! Но каждое утро любой, кто ходит на работу, повторяет этот путь: просыпается жуком, встаёт с кровати, идёт в ванную и видит в зеркале Грегора Замзу. Каждый день мы ложимся спать и сон превращает нас в нечто. Сны, страхи, работа, долги, тоска. Бесконечный кафка.

Но в творчестве Кафки есть не только мрак, но и смех. Говорят, Хармс читал Кафку, но нашёл его несмешным. Смех Кафки действительно несмешной, очень специфический. Но в глазах читателей Кафка один из самых смешных людей на свете. Люди по всему миру смеются, делая шаржи на вечно грустного Кафку или отмечая очередной юбилей – «Сегодня 108-я годовщина поражения Франца Кафки в борьбе с персиком»[58], публикуя дневниковую запись о том, как Кафка с трудом съел твёрдый персик.

Во ВКонтакте можно найти группу «ФРАНЦ ✡ КАФКА»[59] и посмотреть на альбомы с подборками фотографий и рисунков. Самые смешные это «Я и Кафка» (люди фотографируются с восковыми фигурами писателя), «Сувениры» (писатель на кружках, майках, сумках), «Тату» (образы и портреты, набитые на запястьях, ногах, животе, спине), «Граффити, Street art» (например, «КАФКАзсила») и «Мяу-морфиозис – The Meowmorphosis». В последнем альбоме можно увидеть обложку реальной книги издательства Quirk Books, которое выпустило альтернативную версию «Превращения». В новой версии[60] книга будет начинаться так: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в миленького котёнка». В 2022 году студия Pixar выпустила мультфильм «Я краснею» (Turning Red), в котором также интерпретировала кафкианский сюжет о превращении через оптику «милоты». По сюжету главная героиня, проснувшись утром, обнаруживает, что превратилась в очаровательную красную панду[61]. Также Кафка возник в российском мультсериале «Барбоскины». В 86-й серии «Домовой» у персонажа Гены на столе можно заметить книгу с текстом на корешке: «Франц Гафка». Думаю, это появление неслучайно. Ведь тема домового есть в рассказах Кафки «Забота главы семейства» и «В нашей синагоге», а в рассказе «Исследования одной собаки» описан целый собачий мир – совсем как в «Барбоскиных»!

Из Кафки как из пластилина можно сделать всё что угодно. Поэтому Кафка не только великий русский писатель, но и великий – детский. Сегодня по психологическим пабликам расходится история про «Кафку, девочку и куклу». Каждый копирайтер пересказывает её на свой лад, отчего она кажется то ли фейком, то ли апокрифом. Это история о том, как однажды Кафка, прогуливаясь в парке, встретил заплаканную девочку. Кафка подошёл к ней, чтобы узнать, в чём дело. Девочка призналась, что потеряла куклу. Тогда писатель, чтобы утешить ребёнка, сказал, что кукла обязательно вернётся и будет ждать девочку здесь, в парке. На следующий день в парке снова встретились девочка и Кафка, который принёс письмо, написанное от лица куклы. В нём она сообщала хозяйке, что отправилась в путешествие и будет присылать письма о своих приключениях. После этого Кафка регулярно приносил девочке письма, которые писал от лица куклы…

Сегодня это звучит как идеальное начало для фильма ужасов о маньяке-педофиле. Но в нашей истории, к счастью, всё иначе: Кафка девочку не обидит. Единственная проблема – он не знает, как закончить воображаемую переписку. Это действительно очень похоже на настоящего Кафку, который умел начинать, но не умел заканчивать. В конце концов, он решается на поступок. Так однажды Кафка приносит девочке новую куклу. Девочка благодарит, но отвечает, что её кукла была совсем другой. Тогда Кафка протягивает последнее письмо, и девочка открывает его. Там всего несколько слов от лица куклы: «Это я, но путешествия меня изменили».

Красивая история. Она выглядит как адаптированная детская версия «Превращения». И доля правды в этой истории есть. Она действительно была рассказана подругой писателя Дорой Диамант другу и публикатору Максу Броду. Вот как рассказывает о ней Брод: «…С этого началась настоящая кукольная переписка, продолжавшаяся несколько недель и закончившаяся только тогда, когда больному поэту пришлось изменить своё место жительства, отправившись в последнюю поездку: Прага – Вена – Кирлгинг. Под конец он не забыл среди всей суматохи столь печального для него переезда послать ребёнку куклу представив её как старую, потерявшуюся, которая просто от всего пережитого в дальних странах несколько изменила свой облик»[62].

Последние годы Кафки выглядят таинственно. Он всё меньше пишет, всё чаще меняет жизненные планы. В конце концов заболевает туберкулёзом гортани, отчего не может принимать пищу и говорить. Он худеет и умолкает. Перед смертью Кафка просит врача об эвтаназии: «Доктор, дайте мне смерть – иначе вы убийца». Макс Брод, вскрывший завещание Кафки, нашёл там просьбу уничтожить все неопубликованные тексты. Брод рассказал об этом Доре Диамант, и она исполнила волю покойного. Сожгла всё, что оставил ей Кафка. Говорят, она сохранила только письма и записные книжки, но их всё равно отняли гестаповцы во время обыска.

Последние тексты Кафки исчезнут навсегда, как исчезнут в лагерях смерти его сёстры. Но Франц этого не увидит. К этому времени он почти двадцать лет как будет лежать на еврейском кладбище в Праге вместе со своими родителями.

Кафка говорил, что смысл жизни в том, что она заканчивается. Наконец она обрела смысл.

Спасибо, Франц.

Сочинения на свободную тему

Почему русские писатели (никогда больше) не получат Нобелевскую премию?

Недавно я проходил мимо магазина «Библио-Глобус» в Москве. Остановился, чтобы посмотреть на его витрину. Это было как раз в день объявления присуждения Нобелевской премии по литературе и накануне получения Дмитрием Муратовым Нобелевской премии мира.

На этой витрине пять портретов, пять мужчин – нобелевских лауреатов по литературе из России. Бунин, Пастернак, Шолохов, Солженицын, Бродский. Глядя на эти лица, я понял, почему писатели из России больше не получают эту премию. И, возможно, никогда не получат.

Во-первых, чтобы получить Нобелевскую премию по литературе нужно не только писать, но и страдать. Кстати, в соседнем с «Библио-Глобусом» здании на Лубянке как раз в своё время страдали Мандельштам и Солженицын. Итак, важна биография писателя, а не только его тексты. Смотрите сами:

Бунин – эмиграция.

Шолохов – революция и мировая война.

Пастернак – пострадал в результате вручения самой премии.

Солженицын – ГУЛАГ.

Бродский – суд, ссылка и высылка.

Так вот, русские писатели больше не получают Нобелевскую премию, потому что они не страдают и не занимаются темой человеческих страданий. То есть не являются гуманистами. Об этом однажды заявил писатель Виктор Ерофеев:

«Надо сказать, что Нобель изначально хотел давать премию писателям, которые ведут гуманистическое направление. Из-за этого мы, например, оказались без Нобелевки для Набокова, для Борхеса и сегодня совершенно явно проходим мимо писателей, которые могли бы её получить. Мишель Уэльбек (французский писатель, лауреат Гонкуровской премии), к примеру, наверняка никогда её не получит. За то, что он, с точки зрения академиков, антигуманист»[63].

По этой же причине, на взгляд Ерофеева, Нобелевскую премию получила белорусская писательница Светлана Алексиевич, потому что она «настоящий большой гуманист». И Дмитрий Муратов, кстати, тоже.

Итак, русские писатели не страдают. И не пострадают, если им дадут премию. Просто подумайте сами, от чего страдала, например, Людмила Улицкая. А ведь именно она вошла в список основных претендентов на Нобелевскую премию в 2021 году. Но получил её танзанийский писатель Абдулразак Гурна, за «бескомпромиссное и полное сострадания осмысление последствий колониализма на Африканском континенте и его влияния на судьбу беженцев, на их пути между культурами и континентами».

Впрочем, у Улицкой есть одно внелитературное достоинство. Она женщина. Да, это важно в мире «новой этики». Слишком долго Нобелевскую премию (и не только её) получали «белые цисгендерные мужчины».

В конце я хочу составить маленький список писателей-претендентов из России и резюмировать в нём всё сказанное. Подчеркну, что этот список исследует внелитературные факторы и биографию писателя.

Людмила Улицкая:

+ женщина

+ гуманист

– не пострадала от власти

– живёт в комфортных условиях

Виктор Пелевин:

– мужчина

– не гуманист и гомофоб

– не пострадал от власти

– живёт в комфортных условиях

Владимир Сорокин:

– мужчина

– не гуманист

+ имел конфликт с властью (движением «Наши»)

– живёт в комфортных условиях

Виктор Ерофеев:

– мужчина

– не гуманист

+ имел конфликт с властью (закрытие альманаха «Метрополь»)

– живёт в комфортных условиях

Других писателей я пока даже не рассматриваю (Алексей Иванов, Захар Прилепин, Линор Горалик), по ряду причин они не могут рассматриваться в качестве претендентов. Впрочем, серьёзные основания включения в список потенциальных лауреатов имеет писательница Гузель Яхина. Поживём – увидим.

Самая хорошая плохая реклама

Возьмите в руки любой глянцевый журнал. Там, как это принято, тексты колонок чередуются с рекламой. Обычно колонки и реклама стараются не замечать друг друга, как пассажиры в транспор те. На этот раз всё будет иначе. Ведь это текст о рекламе.

Представьте, что персонаж рекламного ролика или картинки вдруг осознал себя и попытался описать мир вокруг. Что же он увидит? Он обнаружит, как мир из рекламы превращается в роман. Или вообразите обратное – персонаж романа вдруг решил что-то прорекламировать. Он увидит обратный процесс: мир начинает уменьшаться как «шагреневая кожа» – в рекламу.

Худшая на свете реклама – это художественное произведение. Возьмём для примера «Анну Каренину». Открываем текст и читаем одно из описаний главной героини: «В этом коротком взгляде Вронский успел заметить сдержанную оживлённость, которая играла в её лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею её румяные губы».

Теперь представим, что Толстой получил заказ написать роман как рекламу помады «для создания эффекта румяных губ». С этой точки зрения каждая сцена должна быть переделана. О чём бы ни говорили герои, они должны перейти к теме румяных губ. Автор должен подчёркивать, что каждое слово слетало именно с них. Диалог между героями необходим, чтобы губы могли порумяниться в нём. Зачем конфликты, зачем страсти, ведь подрумянить губы можно гораздо проще. Ну и совсем не нужен драматический финал с поездом – к чему он вообще?

Если автор художественных текстов сталкивается с миром рекламы, он словно возвращается с современного телефона на старый дисковый аппарат. Помните, как мы были привязаны к домашнему телефону. Когда, чтобы принять звонок, нужно быть дома. И ждать. Так и автор в рекламе чувствует себя привязанным к товару.

Мир, в котором живёт персонаж рекламы, прекрасен и ужасен одновременно. С одной стороны, это мир, где все проблемы решаются при помощи товара. Разве это не прекрасно? С другой стороны, в этом мире есть только одна ценность – товар. Можно быть интересным, глубоким, искренним, задушевным, остроумным, привлекательным. Но зачем? Здесь все интересуются не вами, а «губной помадой».

В одном из эссе Владимир Набоков говорит, что главная ошибка рекламы возникает из «предположения, что наивысшее счастье может быть куплено и что такая покупка облагораживает покупателя». Но может ли реклама не ошибаться? С одной стороны, нет, потому что задача рекламы – рекламировать. С другой, хорошая реклама всегда выходит к социальной миссии. Как если бы Анна Каренина вдруг обернулась и заговорила с нами: «Друзья, давайте подумаем, о чём роман Толстого на самом деле. Он о положении женщины в обществе, о неравенстве с мужчинами. Хорошо ли это? Думаю, нет. Кстати, рекомендую неплохую помаду. Сама пользуюсь – очень нравится».

Короче говоря, читайте хорошие книги – это интересно. Рекомендую, рекламирую!

«Спотыкаясь о счастье»

Говоря о счастье, снова приходится вспомнить Пушкина: «На свете счастья нет, но есть покой и воля».

В русской литературе счастливых героев практически нет. На память приходит только Лёвин из «Анны Карениной», но и тот, распробовав простые земные радости, начинает думать о самоубийстве.

Поэтому хочется порекомендовать книгу Дэниела Гилберта «Спотыкаясь о счастье» (Stumbling on Happiness). Это работа профессора Гарвардского университета, исследующая природу счастья. Если вы её не читали, но хотите прочесть, то дальше будет спойлер, поэтому лучше пропустите этот текст.

Короче говоря, Гилберт делает вывод, что очень грубый, но эффективный способ узнать о счастье – это воспользоваться другим человеком или людьми. Люди, которые сделали то-то, – они счастливы? Кажущаяся банальность этой мысли нуждается в прочтении всей книги, а также внимании к одному важному понятию – суперрепликатор. Это такое убеждение, которое как ген эффективно передаётся от человека к человеку, от поколения к поколению. Очень живучее убеждение. Например, о том, какое счастье – иметь семью и детей. Особенность суперрепликатора в том, что его живучесть объясняется тем, что он и есть сама живучесть. «Правила игры в передачу убеждений таковы: мы должны верить, будто дети и деньги приносят счастье, не думая о том, верно ли это». Короче говоря, богач или «яжемать» просто должны быть счастливы, чтобы появились другие богачи или люди. Замечу, богачи транслируют суперрепликаторы одновременно богатства и семьи, так как им нужно кому-то передавать свои деньги. Богачи размножаются сами, чтобы размножить свои богатства. Если идея не обладает суперрепликатором, то она исчезает. Гилберт приводит в пример утопическую общину шекеров, возникшую в 1800 году. «Они одобряли детей, но не природный акт, ведущий к их появлению на свет». В итоге из 6000 членов общины «на свете осталось всего несколько престарелых сектантов, которые передают своё убеждение относительно конца света только друг другу».

Вы можете сами спроецировать идеи Гилберта на любую знакомую ситуацию: на «уехавших» и «оставшихся», на поведение родственников («когда ждать внуков?»), на вегетарианцев и мясоедов. Все суперреплицируют свою стратегию, потому что она – залог их выживаемости. Чисто технически агрессивнее приходится быть тем, кому нужно прикладывать больше усилий для суперрепликации: «уехавшим», вегетарианцам, родителям.

Интересно посмотреть, как каждая сторона работает с идеей счастья. «Путая причины и следствия, философы вынуждены были в результате находить невероятные оправдания для некоторых поистине удивительных утверждений – таких, к примеру, что нацистский преступник, греющийся на аргентинском побережье, не может быть по-настоящему счастливым, тогда как набожный миссионер, съеденный каннибалами заживо, именно таков. <…> Это утверждение может восхитить своим максимализмом, но оно, надо думать, не учитывает мнение миссионера, ставшего закуской».

Поэтому с точки зрения родителей бездетные дети и подруги – одиночки, проводящие дни в тоске. Мясоеды не могут быть счастливы: они набивают утробу мёртвой коровьей плотью, а потом гладят домашнюю кошку. «Оставшиеся» – живут в Мордоре, приспосабливаются, боятся, а всё их счастье глупое и незаслуженное. Идея счастья и его «правомерности» очень важна. Путаница со счастьем возникает тогда, когда его объявляют следствием добродетельных поступков, но это не всегда так. Более того, мы иногда бессознательно отказываем в счастье не только врагам, но и, например, людям с инвалидностью. Мы допускаем, что они не могут быть «по-настоящему» счастливы. Гилберт приводит в пример сиамских близнецов Ребу и Лори Шапель – они, сросшиеся головами сёстры, тоже счастливы? Да, счастливы. Здесь хочется написать «просто мы ничего не знаем о чужом счастье». Но в том-то и дело, что знаем. Счастливыми бывают все! Самые разные люди испытывают счастье по самым разным причинам. Кто-то, получив Нобелевскую премию, а близнецы Шапель – торт на день рождения.

Сегодняшняя оптика счастья такова, что она должна быть транслирована через социальные сети. Далее отчёт о вашем счастье попадает в группу вашего привычного обитания, которая решает, заслужил ли ты такое счастье или нет. Как в старом анекдоте про советский суд над валютной проституткой, которую спрашивают, как она дошла до такой жизни. «Просто повезло». Так вот, счастье – это иногда результат не добродетели, а везения. «Счастье вдруг в тишине постучалось в двери. Неужель ты ко мне?» Так что «права» на счастье не выдаются в социальной сети. Блюз – это когда хорошему человеку плохо, а соцсеть – это когда плохо даже «хорошим русским». Здесь счастье всегда в прошлом, но мозг так устроен, что он всё время работает с образом будущего (с этого Гилберт и начинает книгу).

Добродетельное понимание «прав на счастье» присутствует, по моим наблюдениям, в среде 40+, где счастье это – как виза в Европу – привилегия, а не право. Заслуга. Но стоит выйти из одного приложения и войти в другое и посмотреть на тик-ток-культуру, где счастье – это не заслуга, а харизма. Это сочетание смазливости (аттрактивности) и активности (попадания в тренды). Право на счастье выдаётся не «хорошими людьми», а алгоритмами нейросетей. Тик-ток тоже растёт на суперрепликаторах – на молодых, красивых, коротких как шорты роликах. Российские соцсети всё больше, увы, напоминает секту шекеров, где старцы через лонгриды пытаются передать друг другу вину, ностальгию и конец света.

«Счастье – побудительный мотив любых поступков любого человека, даже того, кто собирается повеситься», – цитирует Гилберт Паскаля. Люди будут счастливыми, потому что хотят (привет суперрепликатору Лабковского!). Так устроено счастье. С детьми, без детей, с мясом, без мяса, здесь, там – всегда внутри. Не заметишь его, пока не споткнёшься.

«Петровы в гриппе»: книга, ставшая фильмом

«Петровых в гриппе» экранизировал режиссёр Кирилл Серебренников. В Каннах фильм получил Vulcain Prize – высшую награду за технические заслуги. Режиссура Серебренникова и камера оператора Владислава Опельянца создали оптику, которая точно передаёт суть романа – постоянное движение, гул голосов, состояние героя, серый мерцающий Екатеринбург. Для меня бесспорно то, что история Петровых не могла бы произойти ни в Москве (здесь Петрова бы сразу вылечили), ни в Питере (здесь Петров помогал бы жене убивать). Сальников выбрал Екатеринбург и написал типично «екабешную» историю.

Фильм исследует сразу две главные темы коллективного опыта. Это похмелье и вирусные инфекции. В России нельзя не пить и не болеть. Серебренников создаёт из Екатеринбурга, где происходит действие романа, универсальный российский город.

Серебренников решает не показывать узнаваемые места Екатеринбурга, чтобы не делать историю «региональной». Он обращается к универсальным пейзажам, которые есть в любом российском городе – промзона, автобусная остановка, панелька, бетонный забор, лужа. И к универсальным человеческим переживаниям, важнейшее из которых – ностальгия.

Сцены из детства Петрова показаны буквально как видение рая, а квартира его родителей (Варвара Шмыкова и Иван Ивашкин) как эдемский сад. Они буквально ходят голые, а в шкафу за стеклом можно увидеть открытку с Адамом и Евой. Ведь детство это рай. Но рай закончился, теперь – грипп.

У «Петровых в гриппе» огромная фанбаза по всей России. Не случайно проект «Полка» включил роман в список 100 главных книг XXI века. Конечно, особенно любят роман екатеринбуржцы. Так муниципальное Объединение библиотек Екатеринбурга даже сделало интерактивную экскурсию по местам романа. Вы прямо сейчас можете набрать ссылку и пройтись через Google-карты вслед за героями романа[64].

Фильм и книга, конечно, уже взаимно «опыляют» друг друга: тот, кто прочёл книгу, захочет посмотреть фильм. И наоборот: посмотревший фильм захочет узнать, правда ли «книга всегда лучше». Как раз для таких выпущено специальное издание романа с обложкой в виде постера фильма.

У Серебренникова из 416-страничного романа получился 145-минутный фильм. Самый длинный фильм среди полнометражных работ режиссёра. Даже «Лето» было короче – 128 минут. Оправданна ли такая длительность? На мой взгляд, да. Из большой книги должен был получиться большой фильм.

Отдельное удовольствие получат те книголюбы, которые узнают настоящих литераторов, которые появляются в фильме: поэтов Андрея Родионова, Всеволода Емелина, Юлия Гуголева, Кирилла Решетникова, Дмитрия Макарова, драматурга Любу Стрижак в роли врача.

Фильм понравится тем, кто любит Чулпан Хаматову (Нурлыниса Петрова) и захочет полюбить Семёна Серзина (Петров-старший), которому досталась наиболее сложная роль – играть одновременно очень конкретного и абстрактного героя. Он сдержанный, интеллигентный, умный, но не мудрствующий. Петров в отличие от своей маньячки-жены не делает никому зла. Он наблюдатель. Петров представлен в фильме не столько участником событий, сколько «вспоминателем». Вспоминая, герой ничего не может изменить в прошлом, лишь уточнить его. Однако и настоящее Петрова выглядит таким же не поддающимся изменению, а только – наблюдению.

Кроме семьи Петровых, как и в книге, появится множество второстепенных персонажей. Ведь кроме «Петровых в гриппе» есть ещё и «вокруг него». Так роли второго плана достались музыкантам Ивану Дорну (писатель Сергей) и рэперу Хаски – он играет покойника. В конце Хаски-покойник встаёт из гроба и идёт домой. Через пустыри, заборы и лужи, потом сядет в автобус, к нему подойдёт кондуктор, одетая Снегурочкой. И потребует деньги за проезд. Хочешь жить – плати.

У меня после просмотра фильма, как и после книги, появились новые вопросы к героям. Что будет с Петровой? Почему Петров рисует комиксы? Зачем там инопланетяне?

Летающая тарелка здесь появляется в самом начале: она буквально приносит титр «Петровы в гриппе», потом висит над кроватью сына. А ещё, помните, в троллейбусе ехала женщина, которая рассказывала, что её сына «пришельцы похищали несколько раз».

Кстати, прочитав эту сцену в романе, я специально зашёл на сайт, который называется UFO Stalker – это всемирная карта встреч с инопланетянами[65]. И нашёл там две точки на карте Екатеринбурга. Одно из описаний встречи показалось мне настоящим шедевром. Послушайте, как это звучит:

Ufo flew near my house, this time it was evening and there was no one on the street, no cars, no people. there was only me and 2 my friends.

Перевод: «НЛО пролетело возле моего дома, был вечер и никого не было на улице, ни машин, ни людей. Только я и два моих друга».

Это ведь настоящие «белые стихи»! Эта мысль натолкнула меня на другую. Я вспомнил, что Алексей Сальников не только прозаик, но и поэт. Может быть, у Сальникова-поэта я найдут ещё что-то важное? Не случайно главы его романа «Опосредованно» складываются в стихотворение. Может быть, поэзия автора поможет мне понять, почему Петровы – в гриппе?

И я, как мне кажется, нашёл ответ в стихотворении без названия.

Лошадь и мальчик даже видят друг друга

и обмениваются кивками даже:

– Здравствуйте, дорогой капрал!

– Здравствуйте, маршал!

Мальчик готов заплакать,

но изображает кашель.

Грипп в романе – это метафора, которая скрывает «слёзы мира». Сальников пользуется этим кашлем, как Жан-Поль Сартр – «тошнотой». Как «Петровы в гриппе» наследуют большой традиции экзистенциальной литературы, так и фильм Серебренникова тоже восходит к традиции европейского авторского кино. Долгих и сумрачных, как осень, фильмов.

Александр Сергеевич, почему вы не уехали из России?

Я расскажу вам анекдот о Пушкине и Сталине. Комиссия рассматривает разные проекты памятника Пушкину. Первый проект: Пушкин читает Байрона. Комиссия говорит: «Это верно исторически, но неверно политически: где генеральная линия партии?» Проект второй: Пушкин читает Сталина. Комиссия говорит: «Это верно политически, но неверно исторически: во время Пушкина товарищ Сталин ещё не писал книг». Исторически и политически верным оказался третий проект: Сталин читает Пушкина. Когда же памятник открыли, увидели: Сталин читает Сталина.

Но это был анекдот, а сейчас будет быль. Это произошло в 30-е годы в Советском Союзе – скандал, связанный с пушкинскими тетрадями. В 1937 году отмечали столетие смерти поэта. Очень характерная примета сталинского времени – отмечать юбилей смерти. Тогда арестовали художников Петра Малевича и Михаила Смородкина. Они сделали для печати графическую версию с картины «Пушкин у моря» Айвазовского, в которой разглядели нацистскую эмблему на портрете Пушкина и рисунке. Почему так произошло? Во времена моральной паники начинается гиперсемиотиза ция[66]. Пушкин – самый сильный символ. Он, как ловушка для привидений, соединяет в себе все надежды и все страхи. Пушкин нередко появляется и в более поздних анекдотах про власть в России. Так в одном из них над столом полковника КГБ висит цитата «Души прекрасные порывы…». Полковник понимает слово «души» как глагол. Это долгое время было анекдотом, пока в октябре 2022 года издание «Фонтанка» не сообщило, что «Комитет по вопросам законности, правопорядка и безопасности закупает изготовление сборника стихов, статей и воспоминаний работников петербургской прокуратуры под названием “Души прекрасные порывы”, посвящённого 300-летию прокуратуры России».

После таких новостей невольно вспоминаются слова Блока: «Наша память хранит с малолетства весёлое имя: Пушкин». Это действительно самое весёлое и важное имя в русской литературе. В каком-то смысле даже святое. Но его святость как у домашнего кота: ему поклоняются, но каждый при этом хочет его потискать. На картине группы «Синие носы» на старом диване сидят три мужские фигуры. На мужчинах – только нижнее бельё и бумажные маски. Справа налево: Владимир Путин, Иисус Христос и Александр Пушкин. Три главные иконические фигуры истории России. При этом все они выглядят иронично, но в то же время с домашней теплотой. Каждый из них словно может прийти в любой российский дом и просто, «по-семейному» сесть на диван, взять в руку рюмку водки и поднять тост: «За Россию!» Замечу лишь, что Пушкин в этой троице выглядит самым «стабильным». При Александре Сергеевиче сменялись цари, генеральные секретари, президенты. При нём был Бог, потом бога не было, потом Бог снова стал. А Пушкин как стоял, так и стоит. Памятник.

Поэтому, когда памятники поэту где-то сносят, это значит, что культурный кризис достиг самого глубокого уровня. Так происходит и в новейшей истории во время российско-украинского конфлик та. Например, 11 октября 2022 года в Киеве снесли старейший бюст Пушкина, установленный в 1899 году, к 100-летнему юбилею поэта.

На Пушкина нападают и используют как оружие. Так, в комедии «Бакенбарды» Юрия Мамина рассказывается история вымышленного «общества пушкинистов», появившегося в провинциальном Заборске. Фильм, снятый в 1990 году, показывает типичных бандитов, которые используют как отличительные знаки бакенбарды и трости, ходят строем, декламируя Пушкина. В конце концов власти используют самих «пушкинистов» для решения своих задач. Короче говоря, Пушкина все «юзают». Поэтому не случайно карикатурист Андрей Бильжо рисует Пушкина, который говорит: «Я очень вас прошу, пожалуйста, [отстаньте] от меня…»

При жизни Пушкин не избегал отношений с государством. Работал он в Коллегии иностранных дел, которая тогда совмещала функции МИД и внешней разведки. По этой причине Пушкин никогда не покидал Россию: он, возможно, имел доступ к секретным документам. И как человек, знавший иностранные языки, мог переводить иностранную корреспонденцию и даже разгадывать шифры. Кроме того, сказались личные отношения с императором. Николай I был его личным цензором и все решения о судьбе поэта принимал лично. После смерти Пушкина выплатил все его долги, но при жизни не выпустил из России.

Пушкин был имперец, милитарист, государственник, чиновник, «разведчик». Но в то же время ссыльный диссидент, народник, либерал. Для «либералов» имперская сторона Пушкина неприемлема, для «патриотов» неприемлем его конфликт с монархизмом и приверженность свободе слова. Идут годы и века, мы продолжаем делить Пушкина. Патриоты и прокуроры вспоминают строчку «Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы!». Либералы вспоминают слова, которые следуют через буквально пару строк после этих: «Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут наши имена!» Замечу лишь, что это стихотворение принадлежит перу 18-летнего человека. Вот как писал и мыслил Пушкин в возрасте тиктокера.

Идут годы, Пушкин остаётся. И сегодня у Александра Сергеевича есть уникальная способность – соединять в себе всё то, что следующие поколения разъединили. То, что распалось в Толстом, Достоевском, Чехове, не говорю уже про нас. Пушкин великий примиритель. В нём разные идеи составляют живой организм, а не идеологического Франкенштейна. Эта цельность досталась ему буквально по крови – Пушкин потомок эфиопского вождя, создавший русский литературный язык и проживший жизнь как патриот России. Вокруг него менялись императоры, генеральные секретари и президенты, целые общественные формации. Пушкин остаётся в центре культуры, а его памятники – в центре российских городов. Почему так? Потому что он добрый. Именно так: «Чувства добрые я лирой пробуждал». Он милосердный: «Милость к падшим призывал». Он смелый: «В мой жестокий век восславил я Свободу». Он показал, что можно быть патриотом, демократом, свободолюбцем, христианином – сразу. Пушкинская империя – это империя духа и интеллекта.

Влюблённые шепчут сегодня не его стихи про «клеветников России», а «я помню чудное мгновенье». Он был и великим патриотом и прекрасным любовником, не страдал ни гомофобией, ни русофобией. В нём уживался хулиган и аристократ. Так однажды Пушкина вызвал на дуэль подполковник Семён Старов. Они не поделили ресторанный оркестр при казино. Грубо говоря, Пушкин хотел поставить свою песню, а Старов – свою. Стрелялись, оба промахнулись. Это была его вторая дуэль, пятая окажется последней. Разрешите не напоминать, когда и с кем.

Я пересказал вам о Пушкине поверхностные вещи, сам часто путаюсь в датах, количествах женщин, выстрелов, ссылок, царей. Но, как я вижу, многие не знают даже этих банальностей. Не зная главного российского поэта, мы, по сути, не знаем себя.

И по поводу сравнения с «солнцем русской поэзии». Во-первых, это слова из некролога. Во-вторых, Солнце – это звезда температурой выше 5 тысяч градусов Цельсия. Солнце – это даже не газ, а плазма. Жизнь на Земле во всем её разнообразии возможна потому, что Солнце находится на расстоянии 150 миллионов километров от нашей планеты. Так мы греемся в свете Пушкина в отдалении 200 лет. А если подойдём ближе, то он заранее предупредил, что будет. Возьмёт глагол и будет жечь.

Жги, Александр Сергеевич.

Тексты в воздухе

Тексты этого раздела впервые были опубликованы в бортовом журнале S7. В книге тексты приводятся в авторской редакции.

Шекспир отдыхает

Когда однажды парикмахер спросил, кем я работаю, я ответил: редактором. Я больше не говорю малознакомым людям, что я драматург. Им кажется, что я издеваюсь. Ну это как «я работаю волшебником» или «солнечной батареей». Если раньше я отвечал честно, то за этим следовала череда вопросов. Каких? Сейчас расскажу.

Зачем нужен драматург? Драматурги – это ведь Шекспир и Чехов! Всё верно, Шекспир так вообще драматург в чистом виде – он писал только пьесы. И оставил после себя главную драму планеты «Ромео и Джульетта». В ней всё понятно. Но с течением времени некоторые классические тексты начинают казаться длинными и непонятными. Здесь и нужен драматург, чтобы их редактировать. Да, вы будете удивлены, но классиков приходится поправлять. Классики они ведь народ лихой. Возьмём «Венецианского купца» того же Шекспира. Еврей-торговец Шейлок хочет вырезать у христианина Антонио фунт мяса… Как вам?

Живой драматург нужен не для «осовременивания» языка, а психологии. Мой эталон – писатель Влас Дорошевич и его иронические пересказы восточных сказок. Просто почитайте, если будет время – очень круто. «Женщина вышла на берег сухой из воды (с тех пор женщины всегда выходят сухими из воды)». Это из индийской легенды о сотворении женщины.

А это вообще нормально – вмешиваться в классические тексты? Главный аргумент снова подсказан Шекспиром. Его «Ромео и Джульетта» – это интерпретация не только исторической легенды, но и ранее написанных текстов. Например, новеллы Маттео Банделло. Всякая живая литература – это бесконечное переписывание.

Хорошо, пусть так. Но неужели нельзя оставить в покое классиков – идите-ка лучше в российские сериалы. Соглашусь, но для этого должен быть общественный заказ на настоящую, «проблемную», драматургию. Не только у драматурга, но и у зрителя должно быть желание разобраться в вопросе. Когда это желание есть, сценарист предлагает подходящую оптику для взгляда на проблему. Заметьте, что фундамент любой культуры – это трагические истории. Например, у нас это «Анна Каренина» и «Преступление и наказание». А быть зрителем таких историй может только образованный человек, готовый к сложному разговору. Поэтому как бы ни жаловался зритель на плохие сериалы, именно он их и требует. Зритель сам заказал себе телевидение как подушку и наркотик.

Поэтому шекспир пока отдыхает. И шекспир с маленькой буквы здесь не ошибка… Есть мнение, что Шекспир с большой буквы вообще не существовал, а был «коллективным проектом». Такой проект возможен, только если в обществе открыта «вакансия на Шекспира».

И что же для этого нужно? Драме нужен герой – человек, способный на поступок. Для меня поступок – сказать своему парикмахеру: «Я драматург». И вновь отвечать на все вопросы.

Слов нет

Слова нужны, чтобы их произносить. Если слово нельзя произнести, оно становится поводом для скандала. Ну, вы знаете эти слова… Но есть и другие слова – не только те, о которых вы подумали.

Есть слова, которых нет.

Они появляются тогда, когда появляется новое явление. Включите какое-нибудь ток-шоу на острую тему. В середине программы какая-нибудь задыхающаяся женщина из зала обязательно скажет в микрофон: «Это такое… такое безобразие… У меня даже слов нет!»

Но есть гораздо более сложная вещь, с которой сталкиваются профессионалы. Это «конец слов». Я сталкиваюсь с этой проблемой каждый раз, когда пишу сценарий или пьесу.

Художественный текст стремится всегда указать на то, чего нет, и то, чего нельзя назвать. Это самые важные в жизни вещи – любовь, свобода, бесконечность, сама жизнь и её конец. Все эти слова, когда их напишешь, становятся пустыми.

В прошлом веке с «концом слов» столкнулся писатель Энтони Бёрджесс, наполнив свой «Заводной апельсин» словами чужого языка – русского. Так наш с вами «великий и могучий» стал для Бёрджесса местом, где находились несуществующие слова. Но и ресурс чужого языка в какой-то момент заканчивается. Тогда автор достигает ещё одного предела – вместе с языком заканчивается и действие.

В плохом смысле это происходит, когда вы засыпаете под сериал. «Ох, там пятнадцать минут ничего не происходило». В своё время эту проблему обнаружил Сэмюэл Беккет, написав «В ожидании Годо». Пьеса, в которой… ничего не происходит. Но в хорошем смысле. Да, такое возможно. Это и отличает великий текст от вечернего сериала. В этой пьесе, где действие как будто остановилось, острее всего чувствуешь бессмысленность всех слов.

Говорят, что когда «слова заканчиваются, то начинается музыка». Да, но и у музыки есть свой предел. Если будет свободный час времени, послушайте Пятую симфонию Шостаковича. Она звучит меньше часа, но вам потребуется ещё некоторое время, чтобы посидеть в тишине, когда она кончится. Эта тишина – её настоящий финал.

Представьте, что Шостакович – это коварный туроператор, который заманил вас на вершину какого-нибудь Эвереста. Всё это время он тащил за вас снаряжение и кислородный баллон. Но вот, едва вы оказались наверху, как Шостакович… исчезает. Мощный удар литавр – и его больше нет. Вы стоите на вершине высочайшей горы, вам не хватает кислорода, в голове туман. Вы вот-вот упадёте, но несколько секунд видите перед собой весь мир… Так великое искусство поступает с вами как с героиней Сандры Буллок в «Гравитации».

Те несколько кубических сантиметров воздуха, которые остались в ваших лёгких, – это и есть то самое важное, жизненно важное, о чём говорит искусство. Самые важные слова, которыми мы, оказывается, дышали всё это время.

Белый шум

Однажды я пришёл в театр, занял удобное место в центре зала. Начался спектакль. И тут я понял, что актёры говорят на таджикском… Не знаю как вы, но я, к сожалению, не знаю таджикского языка. Субтитров тоже не было. Я смотрел на артистов, слушал их голоса, пытаясь по интонациям и мизансценам понять, о чём они говорят, чего хотят, кто кого любит, кто у кого взял денег в долг. И прочая, прочая.

Увы, я так ничего и не понял. Я проклял своё место в центре зала, откуда нельзя было уйти. Весь спектакль превратился для меня в «белый шум».

Но бывают спектакли на русском языке, в которых говорящий по-русски зритель тоже ничего не понимает. При этом в рецензиях критиков сказано, что постановка эта едва ли не шедевр. Зритель растерян. Он не знает, как ему поступить. Тут есть несколько вариантов. Первый: уйти со спектакля. Второй: остаться в надежде хоть что-то понять. И третий: начать «учить таджикский».

Язык театра, и вообще искусства, нуждается в изучении. Иногда автор действительно говорит что-то важное и осмысленное. Просто мы его не понимаем.

Любое произведение – это шифр. И зритель хочет получать удовольствие, разгадывая его. Если произведение слишком понятно, об этом говорят «умному известно, дураку неинтересно». Если произведение зашифровано чрезмерно, зритель почувствует себя обманутым. Это как если бы в детективе вам не сказали, кто является преступником.

Но большому искусству позволено нарушать и этот закон. Оно словно говорит вам: неважно, кто совершил преступление, важно, что в мире существует зло. Это и есть настоящая тайна.

Так устроен, например, сериал «Твин Пикс» Дэвида Линча. Его шифр массовый зритель разгадывает с удовольствием. Но другие работы режиссёра ставят его в тупик. Их кодировка оказывается сложнее, а выводы – слишком неопределёнными. Ведь иногда художник действительно сам не знает, «какой в этом смысл». Он создаёт произведение, которое готов трактовать вместе со зрителем.

Это и есть самое важное и неотъемлемое право художника – не знать, что хочешь сказать. Но продолжать говорить.

Есть такой анекдот. Умирает мудрый старик, великий гуру, у его постели собрались ученики. Один из них, самый любимый, спрашивает: «Учитель, вы прожили жизнь. Скажите нам, что вы поняли». Все замерли… В полной тишине учитель говорит: «Жизнь – это река…» Ученики ахнули и принялись обсуждать: «Река… как сказано! Как точно! Как образно!..» Но вот снова любимый ученик подходит с вопросом: «Учитель, а что конкретно вы имели в виду? Мы уже час спорим и запутались в объяснениях. Почему жизнь – это река?»

Учитель вздохнул: «Ну или не река…»

Анна Каренина любит долго

В жизни каждого человека есть момент, когда он впервые встречается с большим русским романом. Когда библиотекарь выкладывает перед ним, школьником, четыре тома «Войны и мира». Один за другим. И тут понимаешь: всё, это конец.

Конец свободного времени, радости, веселья – всего, что делает жизнь приятной. Момент, когда взрослеешь по-настоящему. Берёшь четыре книги и уходишь домой… И понимаешь, как прав был китайский мудрец, сказавший, что «читать книги в юности всё равно что смотреть на луну в щёлочку». Молодой человек не готов понять, о чем эти книги. Он видит только то, что все они старые и толстые, как некоторые учителя литературы. А ведь кроме русских писателей есть прочие «римляне и греки, написавшие тома для библиотеки».

Но читать, правда, нужно. Сам факт прочтения большого романа – событие в жизни нашего мозга. Так «Анна Каренина» механически создаёт в голове новые нейронные связи. У вас возникает уникальный опыт проживания рядом с вымышленными героями и обстоятельствами. Если Анна Каренина сделает свой роковой шаг на семнадцатой странице, вы не почувствуете всей горечи утраты. А на шестисотой правда чувствуешь, как целая жизнь ушла. И переживания Раскольникова тем сильней, чем больше им отдано страниц.

Прочтите хотя бы пару-тройку больших книг, а уже потом можете повторять за Менделеевым: «Терпеть не могу этих психологических анализов. Убьют человека, и два тома мучений! То ли дело в пампасах индейцы снимают скальпы!»

Толстого, любившего писать длинно, часто атаковали критики. Мол, всё то же самое можно пересказать в нескольких абзацах. На что Лев Николаевич отвечал: «И если критики теперь уже понимают и в фельетоне могут выразить то, что я хочу сказать, то я их поздравляю…»

Большой текст не виноват, что он родился большим. Как мы не захотим лишиться ни одной своей части, так и большие романы не готовы утратить ни одной своей строки. Сокращения – это литературное «членовредительство». Ведь эти условные семьсот страниц – и есть краткий пересказ того, что автор пережил и понял. Автор уже сократил для вас миллион воображаемых и реальных листов, оставшихся в черновиках. Уже!

Это касается не только художественной литературы, а вообще любого знания. На эту тему есть известный исторический анекдот. Философ Конт обратился к философу Гегелю, чтобы тот написал статью для журнала. Конт просил коллегу изложить свою философию «кратко, популярно и по-французски». На это Гегель ответил не без ехидства: моя философия «не может быть изложена ни кратко, ни популярно, ни по-французски».

Пожалуй, это была его самая короткая и понятная мысль.

Я тоже так могу

«Я тоже так могу», – говорим мы иногда, глядя на произведения современных художников. Наивному зрителю кажется, что этой фразой он отправляет современное искусство в нокаут. В то время как оно только и делает, что говорит зрителю: да, ты тоже так можешь!

Вспомните свои детские раскраски. Когда, соединив несколько точек на бумажном листе, вдруг становишься автором лебедя или зайчика. То есть художником. Наши древние предки, произвольно соединяя звезды на небосводе, наделяли их высоким значением. Заметьте, они не остановились на «Большом Ковше» и «Малом Ковше». Они пошли дальше и превратили их в Большую и Малую Медведиц.

Это был по-настоящему художественный жест. Ведь художник наделяет предметы содержанием. Он просто приходит и говорит: ты больше не ковш, не кухонная утварь, а живое существо. Так художник становится маленьким богом. Ведь и во многих священных текстах божество просто говорит: «Пусть будет так-то!» – и происходит то, что оно повелевает. Достаточно воли.

Воли и опыта. В знаменитой книге «Гении и аутсайдеры» Малькольм Гладуэлл объясняет это «правилом 10 000 часов». По мнению автора, такое количество времени необходимо для овладения любым мастерством. Проще говоря, нужно тратить три часа в день в течение десяти лет на одно и то же дело. И тогда любой станет «художником», даже если его работа к этому не располагает.

Художником может быть кто угодно и где угодно. И я докажу это прекрасным воспоминанием Петра Семёнова-Тян-Шанского, великого географа. Ему принадлежит исторический анекдот, который приводит меня в настоящий восторг.

Итак, в царствование Александра III в Варшаве в Императорском театре работал оригинальный кассир. При выдаче билетов он спрашивал у мужчин, покупающих билет в партер, берет ли он билет для себя или для кого-то другого. Получив ответ, что билет берётся для себя, кассир вежливо просил снять шляпу, и уже после этого выдавал билет. Внимание, вопрос: зачем кассир это делал?

А теперь зажмурьтесь, чтобы не подглядеть ответ в следующем абзаце… Просто знайте, что кассир этот был не только оригиналом, но также и патриотом. Свои манипуляции с публикой он производил в так называемые «царские дни» – когда театр посещал сам император.

Ну а теперь отгадка. Он делал это, чтобы… из плешивых голов составить в партере букву «А», видимую сверху, из ложи, где сидел Александр III.

Я очень люблю эту историю и этого кассира. Для меня он образец настоящего художника. Не того, который смешивает краски, а того, кто находит эти краски в реальности. Того, кто пишет ими буквы, слова и фразы. Главная из которых: я – художник!

И да, вы тоже так можете.

Весы для смысла

Вы стоите перед книжной полкой в магазине. Все книги более-менее одинакового размера, имена авторов – иностранные, незнакомые. Какую книгу купить? Вы начинаете читать аннотации… В каждой написано, что эта книга великолепна, получила немало наград и будет интересна самому широкому кругу читателей. И что же делать? Ах, если бы у нас был магический инструмент, который позволил бы измерять подлинную ценность текста! Тогда вы могли бы просто положить книгу на эти «весы» и узнать, сколько в ней калорий смысла.

Такой аппарат описан в рассказе Акутагавы «Mensura Zoili». «По внешнему виду он ничем не отличается от обыкновенных медицинских весов. На платформу, куда обычно становится человек, кладут книги или полотна», – так говорит о нём автор.

Многие из нас хотели бы иметь такой аппарат. Не нужно и объяснять, что его не существует. Однако давайте попробуем представить, что нам нужно его создать, что есть такое техническое задание – придумать такую вот штуку для определения ценности художественного произведения. Давайте думать, как это сделать.

С одной стороны, такой аппарат уже существует в виде «невидимой руки рынка». Можно взглянуть, например, на тиражи и переиздания. Но тут мы рискуем обнаружить битву «Гарри Поттера» и «Советов сибирской травницы». Полагаться на тираж и количество потенциальных читателей нельзя. На что же можно? Только на сам текст.

И в скором будущем существование Mensura Zoili может оказаться не фантастикой, а реальностью. Гиганты вроде Google ежедневно занимаются тем, что помогают своим поисковым системам анализировать текст. Я верю, что когда-нибудь можно будет сказать: «О’кей, Google, скажи-ка мне, стоит ли читать эту книжку».

Программа возьмёт книгу, прочтёт её за пару секунд и проанализирует. Она будет искать в тексте то, что отделяет художественный текст от нехудожественного. Поэзию от инструкции. Это метафора. Когда автор сравнивает солнце с яичным желтком, любовь с ветром, а жизнь с рекой, он напоминает читателю, что предметы и явления означают не только самих себя, но и что-то другое. Как говорил Великан из «Твин Пикса»: «Совы – это не то, чем они кажутся».

Всё на свете уподобляется друг другу, как дети родителям, а те – своим родителям. «Звено в звено и форма в форму», – как сказал поэт. Метафора позволяет сложным понятиям выразить себя чем-то очень простым.

О том, почему во имя искусства нельзя мыть руки

Возьмите любого героя – любого героя любого произведения – и внимательно за ним наблюдайте. Как он просыпается, как начинает свой первый диалог с другим героем. Как переживает взлёты и падения. Встаёт перед выбором, произносит монолог и принимает решение. Если вы выбрали хороший текст, вам всегда будет интересно. Герой не болтает лишнего, не занят посторонними делами. Он может быть каким угодно – приятным и отвратительным, может делать добро и откровенное зло. Он может даже заниматься чепухой, но в ней всё равно будет смысл. Или хотя бы юмор. Главное, что герой почти никогда не моет руки. Если он, конечно, не хирург.

Почему так происходит? Ведь даже Анна Каренина и мадам Бовари, кажется, забывали об этой важной гигиенической процедуре. Всё потому, что она важна для «обычной» жизни, а вот для жизни в искусстве мытьё рук совсем неважно. Исследователь драмы Эрик Бентли так говорит об этом: «Избавленный от обязанности мыть руки, персонаж получает возможность сосредоточить все усилия на достижении своей главной жизненной цели».

Нам бы такую жизнь! Избавил бы кто-нибудь нас от необходимости мыть руки, выключать чайник со свистком, снимать показания счётчиков горячей и холодной воды. И прочее, прочее. Всё то, что наполняет нашу жизнь рутиной, делает её «обычной». В дневнике у писателя Кафки – который хорошо знал, что такое рутина – есть запись: «Сегодня вечером от скуки три раза подряд мыл руки в ванной». Пожалуй, нельзя лучше передать ощущение бесцельно проведённого времени. Это мытьё рук возвращает нас в привычный и довольно печальный мир. Но есть кое-что, что может нас из этого мира забрать. Это искусство.

Обычно искусство занимается необычным. Герои всегда живут какой-то невероятной жизнью. Не обязательно внешней, но обязательно – внутренней. То есть они могут быть «такими же, как и мы», жить в тех же квартирах, получать ту же зарплату и, выходя из дома, каждый день видеть тот же пейзаж. Но каким-то чудом их жизнь выглядит ярче, богаче и необычнее.

Просто автор удалил из неё все лишнее. «Сотри случайные черты – и ты увидишь: мир прекрасен». И вот герой из «спального района» начинает жить так, как мы всегда мечтали. Или, наоборот, не хотели бы. Но теперь мы готовы наблюдать за ним. «Случайные черты» удалены, и события представлены без помех – все они важные, следуют одно за другим. А в конце эта история придёт к оригинальному выводу. Жизнь в «спальном районе» проснётся, и мы вместе с ней.

Здесь нам открывается один из наиболее важных смыслов искусства – каждый из нас может жить необыкновенной жизнью. В ней уже есть все элементы жизни другой – необычной. Как у героев литературных произведений. Для этого нужно только сосредоточиться на «главной жизненной цели». И не отвлекаться на чепуху. Даже если это мытьё рук.

Раз в пятнадцать лет

Помню, в школьном театре мы ставили комедийную сцену. Я играл режиссёра. Именно играл, а не режиссировал. Я носил пиджак, кепочку, у меня был киностул с надписью «режиссёр», куда я падал, восклицая: «Не верю!» По-настоящему всё это режиссировала мама одноклассника, которая заведовала в школе культмассовым сектором и играла на баяне.

А ставили мы «Муму». Герасиму никак не удавалось утопить собачку по системе Станиславского. Я тогда не знал, что это, но думал, что, судя по всему, нечто очень весёлое. Свой спектакль мы сыграли перед учителями и родителями. Успех был триумфальный. Все говорили, что роль режиссёра мне невероятно удалась, шутили про Оскар. Тогда же я всерьёз задумался о том, чтобы не играть режиссёра, а быть им.

Прошёл год, и к Восьмому марта мы сделали новую постановку. Материал был… удивительный. Моя собственная инсценировка романа Агаты Кристи «Сверкающий цианид». И собственная постановка. Учителя интересовались, почему на женский день им покажут «роман с отравлением», а не привычные чтения стихов о весне. Я загадочно молчал, как и положено художнику. Я проводил кастинг.

Отличница Инна вдохновилась, узнав, что ей предстоит играть вульгарную женщину. А хорошист Лёша расплакался, узнав, что его герой мексиканец и зовут его Педро. Я сам играл следователя, полковника Рейса. Репетировали мы с невероятной страстью и дикостью, даже сломали шкаф. На премьере волновались все, а я больше всех. До такой степени, что сам произнёс монолог «вульгарной женщины», оставив отличницу Инну немо сидеть весь спектакль. Зрители решили, что у моего героя раздвоение личности. Но в финале всё равно был успех и стоячая овация.

А потом я поумнел. Потому что пошёл в настоящий драматический театр. И увидел, что всё совсем не так. Всё сложнее, тоньше, интереснее. А я так не могу. И пятнадцать лет я не занимался ничем подобным. Я писал для театра, но больше не актёрствовал и не режиссёрствовал.

Всё изменилось совсем недавно, когда я стал работать в театральной школе. Сегодня в такие школы берут не только молодых, а вообще всех. Туда все и идут – менеджеры, инженеры, домохозяйки. Все те, кто в своё время не доиграл. Как я.

И, скажу я вам, эти люди дают невероятные результаты. У них в тридцать лет просыпается страсть, которая у «профессионала» уже порой начинает угасать. Вместе они открывают в себе неисчерпаемый запас любительства. И как пятнадцать лет назад, репетируют до глубокой ночи или даже утра. Как подростки.

И вот что я понял благодаря им. Раз в пятнадцать лет нужно обязательно делать что-нибудь подобное. Записываться в театральную студию, в кружок рисования шерстью или декупажа. Тогда в голове возникают новые нейронные связи. Для мозга, как сказано в сахарной классике, воскресают «и божество, и вдохновенье». Как пятнадцать лет назад, когда открываешь их для себя впервые.

Синдром забора

У меня есть для вас несколько историй. Первая – это комедия про молодого мужчину и пожилую женщину, которая пытается продать ему обыкновенную воду под видом «структурированной». Вторая – это антиутопия, в которой все люди в стране очень хотят попробовать новые бургеры. Ну и третья – психологическая драма про парня и девушку, которые сидят на кухне и выясняют отношения. Все три истории не окончены. Какую вам рассказать?

«Никакую! Расскажите ту, которая закончена. Иначе зачем это всё!» – ответите вы и будете правы. Представьте же, как я чувствовал себя, когда студенты-драматурги принесли мне пьесы, большая часть которых не имела финала.

Выясняя, как это произошло, я обнаружил интересную особенность. Дело оказалось не только в дисциплине или «творческом кризисе». Одна из студенток сформулировала проблему так: «Подойдя к финалу, я вдруг почувствовала, что должна сказать что-то пафосное. Ну, вроде, история заканчивается так-то, а читатель должен понять то-то. Но кто я такая, чтобы это говорить? Я сама ничего не понимаю в жизни. Поэтому я не смогла закончить пьесу…»

Финал произведения традиционно воспринимается как место, в котором автор выговаривается. Так, мол, и так, добро торжествует, зло наказано, и по этому поводу будет банкет. Или, наоборот, зло торжествует, а банкета не будет. В любом случае финал – это «точка сборки», где автор формулирует своё кредо.

Это и есть самое сложное для молодого автора. Вначале он может быть ироничным, но вот наступает время рассказ заканчивать, и… он растерян. Так и возникают пьесы без финалов.

Такие произведения страдают «синдромом забора». Представьте: вот забор, а вот дыра в заборе. Из-за неё весь забор теряет смысл. Ведь через дыру можно зайти на территорию и… скажем так, хорошо провести там время. Этот забор – текст, а дыра – отсутствие финала.

Финал замыкает текст, отвоёвывает у мира часть смысла. Теперь это «частная собственность» Шекспира, Чехова или Кафки. Последний, кстати, свои тексты часто не заканчивал. Но в его случае это часть авторского замысла. Кафка первым обнаружил растерянность автора перед любым финалом. Но тем самым присвоил себе право оставлять истории недосказанными, отняв у других авторов такую возможность.

Одна из лучших работ на эту тему «Идеальный роман» Макса Фрая. Книга, в которой собраны финалы других воображаемых книг. Там есть всё от исландской саги до гусарского анекдота, от исторического романа до женского. И последний, конечно, наиболее прекрасен и показателен. Таков, например, финал выдуманного романа «Грехи любви»: «И он припал к её нежным, ещё вздрагивающим от недавнего плача, губам».

Из одной этой фразы встаёт текст всего романа, прелесть которого в том, что он никогда не был написан. Но который весь живёт в одной финальной фразе.

Суп творчества

Я не люблю Анну Ахматову. Ну вот совсем не люблю. В школе многие читали и, может быть, даже учили её стихотворение: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Это стихотворение вызывает у меня противоречивые чувства. Ведь оно мне нравится, в отличие от автора.

Смотрите, что говорит нам Анна Андреевна: произведения искусства возникают из всякой ерунды, «как жёлтый одуванчик у забора, как лопухи и лебеда». Какой вывод я делаю из этого? Не стоит стесняться этого «сора», если уж именно он является питательной средой для творчества. Проще говоря, если известно, что гений чихал, то давайте так и говорить: гений чихал. Может быть, именно в результате чиха в его голове возник электрический импульс, ставший поводом для шедевра! Если он создал своё лучшее произведение, страдая животом, то что тут такого. Давайте этого хотя бы не отрицать.

Такое вот хорошее стихотворение написала Ахматова. Но при этом сама тщательно скрывала «сор», из которого росли её произведения. Что ж, автор вправе так поступать. Но помогать ему в этом мы не будем.

Больше личной жизни цензурируется только одна вещь – процесс творчества. Если личное – это контакт гения с земным, то творчество – его взлёт к небесам. Находясь там, гений не мог ковыряться в носу. Весь подобный «сор» тщательно выметается веником энциклопедии.

А зря! Внимательное изучение творческого процесса иллюстрирует библейскую истину «дух дышит, где хочет». Как только не является вдохновение! Источники сообщают, что Йозефу Гайдну для творческого акта нужно было любоваться своим алмазным кольцом, а вот Шиллеру почему-то требовались… гнилые яблоки. И если Гайдна мы ещё готовы понять, то Шиллера – уже сложнее. Кроме того, это наиболее деликатный пример того, чем мог вдохновляться гений…

Одно можно сказать точно – творчество вещь предельно индивидуальная. Оно лежит вне логики, вне морали, вне красоты и порядка. Если вы когда-нибудь бывали в мастерской художника, то могли видеть, какой там всегда бардак.

В своё время в письме художника Василия Ситникова я прочёл фразу, которая меня сильно удивила. Художник писал брату, что живёт «как свинья, как Микеланджело». Это сочетание показалось мне невозможным. Как так? Где свинья, а где – сам! – Микеланджело.

Но чем дольше я читал о творческом процессе великих людей, тем быстрее созревала во мне одна мысль. Часто автор сочиняет не за столом, а по пути к столу. Не в «тишине кабинета», а за шумным обедом. Так, рассказывают, однажды к композитору Шостаковичу в столовой Дома творчества подсел поклонник и стал расспрашивать, как он сочиняет свои симфонии. Шостакович в это время ел суп. Отложив ложку, он невозмутимо произнёс: «Сейчас я доем суп и расскажу вам, как пишу свои великие симфонии».

Но я не сомневаюсь, что именно в этот момент он и сочинял свою новую великую симфонию.

Станиславский, Брехт и ваша тётя

Когда я был ребёнком, то смотрел однажды с родителями фильм. Кажется, «Москва слезам не верит». И вдруг у меня возник вопрос: а кто тот человек, который следит за героями – тётями и дядями? Родители не сразу поняли, о чем я спрашиваю – разве за персонажами кто-то следит? Я пояснил: если фильм существует, то кто-то ведь снял все эти сцены на камеру, а значит, он всё время был рядом – в комнате, на улице, на заводе. И они – герои – этого человека ни разу не заметили, ни разу не обернулись, не сказали ему: «Эй, кто ты такой? И что тут делаешь?»

Тем вечером я узнал, что есть кино документальное, а есть художественное. В документальном герои знают, что рядом всё время есть оператор. А в художественном кино все сцены – выдумка, а герои – это артисты, которые учат текст. Потом они приходят на съёмочную площадку в виде ненастоящей квартиры и разыгрывают там сцены.

Так я наконец понял, почему персонажи не видят оператора. Но почему оператор видит их именно так? «С чьей точки зрения снят фильм?» Тут родители уже ничем не могли мне помочь.

Прошли годы, и мне помог немецкий драматург Бертольт Брехт. Ответ на мой вопрос был в его историческом споре с системой Станиславского. Заметьте, что в большинстве фильмов герои никогда не смотрят в камеру. Так достигается естественность проживания ими сцены, за которой зритель словно подглядывает. Поэтому в фильме актёры не замечают оператора, отделённые от него и зрителей «четвёртой стеной».

И сегодня большинство фильмов снято «по Станиславскому», а вот спектакли, в основном, ставятся «по Брехту». Ведь в театре актёры довольно часто замечают зрителей, заигрывают с ними, иногда даже спускаются в зал, где целуют дам и хлопают по плечу мужчин.

Брехт не считал себя вправе оставлять зрителей за «стеной». Ведь оставленные без надзора они как дети могут наделать глупостей. Если по Станиславскому актёр должен всегда «оправдывать» своего героя, то по Брехту – ни в коем случае. Зритель при помощи театра должен понять, кто из геров плохой, а кто хороший и что это всё вообще значит. Сама постановка – это и есть точка зрения автора на проблему.

Если снимать фильм по Брехту, то в нём героями будут не только персонажи, но и режиссёр, оператор, композитор. Как, например, в сериале «Молодой папа», где персонажи иногда смотрят в камеру, а камера – смотрит на них. Взгляд камеры в этом случае – это взгляд высшей силы, с которой ведёт диалог главный герой. А высшая сила у Брехта – это автор.

Кто же наблюдает за героями в фильмах по Станиславскому? Это сочувствующий взгляд «доброго зрителя». Я называю его взглядом тётушки, поэтому камера всегда на уровне роста человека. Не полезет же тётушка под потолок! Её взгляд любопытный и сочувствующий. Это взгляд человека на человека. Как и завещал Константин Сергеевич Станиславский.

Колонка в виде завитка плюща

Вы когда-нибудь задумывались, где вы живёте? Речь не о стране или городе. Речь об эпохе.

Был модерн, потом постмодерн, а сейчас вроде метамодерн. Но в какую бы эпоху ни жил человек, он всегда хочет жить в другой – той, которая была.

Такой эпохой для нас является барокко. Потому что тогда «всё было красиво».

Я всегда смотрю, как ту или иную «высокую» тему воспринимает современность на примере рекламы. Для чего же могло потребоваться современной культуре барокко?

Однажды я увидел в Интернете объявление о… продаже квартиры в городе Сочи. «3-комнатная квартира в стиле барокко» за 21 миллион 300 тысяч рублей. Я кликнул, чтобы посмотреть на фотографии… И, знаете, никогда мне не забыть это «сочинское барокко». Эту встроенную в барокко микроволновку. И пластиковые окна. Что тут скажешь… типичное барокко, даже немного рококо.

Я стал думать, что же хотел сказать автор этого объявления своему покупателю. Мне кажется, он говорил ему: «Смотри, как красиво!» Ведь что ни возьми из барокко: архитектуру, музыку, живопись, – всё очень красиво. Какие везде завитушки, рокайли, колоратуры. С каким мастерством сделаны эти вещи, с каким «сроком службы». Не случайно я каждую неделю слышу, как в метро играют «Времена года» Вивальди. Тоже ведь барочный автор.

Но барокко это не только завитки, это настоящая философия. Тоже, надо сказать, с завитками. Одно из ключевых произведений этой эпохи – это «Менины» Веласкеса. Найдите репродукцию этой картины в Интернете, её можно скачать прямо с сайта музея Прадо, где висит оригинал. Не буду описывать всю сложность этой работы. Скажу лишь об одном её парадоксе. На ней изображён Веласкес, который пишет королевскую чету Филиппа IV и Марианну Австрийскую, которые смотрят на художника и свою дочь. Императорские особы при этом отражаются в большом зеркале. Но получается, что Веласкес нарисовал Веласкеса, который рисует монархов, которые отражаются в зеркале, наблюдая за своей дочерью. «Что-что? – спросите вы. – Кто кого рисует? Кто в чём отражается?»

Современное искусство каким мы его знаем – прямой наследник барокко. Со всей его заумью, иносказаниями и недосказанностью. Так и барочные завитки появились не случайно – они отражают сложность и противоречивость самой жизни. То, как мы отражаемся в отражениях.

Если бы я захотел написать эту колонку в барочном стиле, то должен был бы сделать одну замысловатую штуку. Я должен был бы понять, какую тему считаю главной, а затем – какой образ выражает эту тему. Например, тема – это культура барокко, а выражает её завиток плюща. Тогда я должен не просто написать текст, но и набрать его так, чтобы он располагался на странице в нужной форме.

Это неудобно читать, но любопытно разглядывать. И в этом всё барокко: неудобно, но красиво.

Конституция Станиславского

Этот текст я пишу, сидя на театральной репетиции. Если бы сейчас сюда заглянул простой зритель, он, наверное, пришёл бы в ужас. Всё время включается и выключается свет, актёры без сценических костюмов ходят туда и сюда, музыкант что-то наигрывает, уборщица пылесосит сцену. Со стороны может показаться, что всё это полный хаос, из которого никогда не возникнет спектакль.

Но если вы разберёте любой из своих гаджетов, у вас возникнет схожее впечатление. Вы увидите его внутреннюю «репетицию».

Однажды друг напросился ко мне на работу. Он очень хотел посмотреть, как репетируют актёры. Мы как раз тогда готовились к премьере. Я провёл друга по служебным лабиринтам и посадил в репетиционном зале. Мы начали… Актёры сидели и разбирали текст, подробно обсуждали свои реплики. Через полчаса друг прислал мне сообщение: «А когда вы начнёте репетировать?» Я ответил ему: «Мы уже начали». «Не верю!» – написал мне друг, цитируя Станиславского.

Теперь представьте, что эта фраза как магическое заклинание может вызвать дух самого Станиславского. Если бы он явился на современную репетицию, актёры пришли бы в настоящий ужас. Виной всему его работа «Этика». Она рассказывает актёру, как ему вести себя на репетиции. И это настоящая пытка. Во-первых, нужно приходить вовремя… (Далее многие просто не читают.) Во время репетиции нужно быть внимательным и уважительным к коллегам. Оказывается, репетиция не заканчивается никогда – актёр все время должен думать о роли, работать над ней. А когда приходит на репетицию, то не работать вполсилы, а всегда – в полный голос. Ведь режиссёр должен видеть актёров во всей их профессиональной мощи. Резюмирую: не опаздывать, репетировать до, репетировать после. И засыпать с мыслями о своей работе.

Но это ещё не всё: даже после спектакля актёр не принадлежит себе. Так Станиславский рассказывает устами одного из знакомых: «Я смотрел незабываемый спектакль. Впечатление было так велико, что я не мог ехать один домой. Вдвоём с моим другом мы отправились в ресторан. В самый разгар наших воспоминаний к нашему полному восторгу пришёл он – наш гений. Знаменитость пригласила нас отужинать с ним в отдельной комнате и после, на наших глазах, постепенно напилась до звериного образа. Прикрытая лоском человеческая и актёрская гниль вскрывалась и выходила из него в форме отвратительного хвастовства, мелкого самолюбия, интриг, сплетен и прочих атрибутов каботинства. В довершение всего он отказался платить по счёту за вино…»

Не удивительно, что актёры не любят «Эти ку» Станиславского… Но Константин Сергеевич вполне разумно спрашивает: «Не кажется ли вам бессмысленным одной рукой создавать, а другой разрушать созданное?» Поэтому, когда вы открываете «жёлтую прессу» и читаете о знаменитом актёре и его «атрибутах каботинства», знайте – он нарушает «конституцию Станиславского». Закон, повелевающий актёру не только хорошо играть других людей, но и быть лучше, чем они.

Три возраста для творчества

Наблюдая за авторами текстов, я пришёл к выводу, что три возраста человека прекрасно ложатся на три литературные формы. Какие? Сейчас расскажу.

Итак, в юности нужно быть поэтом. Или поэтессой, или поэткой – тут уж как придётся. По моим наблюдениям, среди поэтов больше всего поэтесс. У них ярче всего выделяются три возраста. Первый – это пубертат, когда автор впервые открывает для себя важнейшее чувство. Любовь. Она переполняет душу и требует выражения на бумаге. Второй возраст – это беременность, когда женщина также переживает невероятное событие. Она даёт жизнь другому человеку. И третий возраст – это, очевидно, пенсия. Здесь поэтесса уже пишет длиннее, поэмнее или, наоборот, гораздо короче, афористичнее. Она оставляет своим внукам инструкцию к жизни.

Все эти три возраста связаны с тем, что у автора появляется свободное время: после уроков, во время декрета или на пенсии. Свободное время плюс переживания становятся стихами.

Но часто автор оставляет поэзию, приближаясь к рубежу, который величайший поэт Данте назвал «половиной жизни». Это возраст после тридцати. «До тридцати поэтом быть почётно, и срам кромешный – после тридцати», – сказал поэт Александр Межиров. «Лета к суровой прозе клонят», как сказал другой поэт, ненадолго перешагнувший тридцатилетий рубеж. (Это, если что, Пушкин.)

Итак, после тридцати наступает возраст прозы. Проза – «мужская» форма. Если поэзия – это синтез, то проза – это анализ. Если поэт «помнит вечность», то прозаик может описать каждый день детства. Не случайно Стивен Кинг книгу «Как писать книги» начинает с отрывочных детских воспоминаний. Поэту важно увидеть мир цельным и гармоничным, прозаику – увидеть каждую его отдельную часть. В тридцать лет наступает тот возраст, когда начинаешь оглядываться. Ведь это восхождение на первую большую вершину жизни.

В этом возрасте у большинства крупных авторов появляется их главное произведение, opus magnum. Автору-прозаику важно закрыть своим текстом все остальные, снять все вопросы и противоречия. Автор ещё не знает, что после первой большой книги ему захочется написать вторую, третью, четвёртую… И бороться ему нужно будет не с предшественниками, а с самим собой. Так возникают саги. Так начинается «Игра престолов».

Здесь и наступает «третий возраст». Джорджу Мартину-то уже больше семидесяти лет! И то, что он пишет, лишь формально называется прозой. Последний сезон «Игры престолов» выходит сначала в виде сериала, а уж потом – книги. Мартин пишет бесконечную драму. На место одних полюбившихся персонажей приходят другие, а потом они тоже уйдут, их заменят новые и новые. К первому акту драмы, прибавится второй, третий…

То же самое происходит в жизни, которая никогда не останавливается. И в которой переплетаются поэзия, проза и драматургия. Что из этого выбрать – вопрос возраста. Внутреннего, разумеется. А бумага всё стерпит, у неё возраста нет.

Какого цвета жёлтый?

Недавно я решил перекрасить стены в комнате. До этого они были зелёными. Но мой друг называл их мятными, а подруга – фисташковыми, а сосед – бирюзовыми. Я считал, что они цвета Елоховской церкви в Москве, а знакомая говорила, что это Белорусский вокзал. Но все сходились на том, что цвет ужасный. В конце концов я решил, что перекрашу стены.

Новый цвет будет жёлтым – решил я. Но тут же оказался перед новой проблемой. «Жёлтый какой?» – спросили меня друзья. «Ну жёлтый… такой… как желток». «Старой или молодой курицы? Или лимонный? Или как такси? А может быть, банановый?» «Точно! Банановый!» «Банан свежий или зрелый?» «Уффф…»

Шли дни, потом недели, но выбрать цвет всё не удавалось. В это же время в Интернете появилась фотография кроссовка, о чьём цвете спорили пользователи: розовый он или бирюзовый. До кроссовка было платье неопределённого цвета. И после них будет что-нибудь, что разделит мир на два лагеря. И дело не в освещении – экран смартфона светится сам. Дело в чём-то другом… Мне было важно это понять, чтобы наконец выбрать цвет стен.

И тогда я отправился на антресоли, где лежала старая тетрадь с лекциями по философии. Полистав её полчаса, я нашёл то, что искал. Вернее, того. Его звали Горгий, он жил в Древней Греции.

Это имя привлекло мне ещё в юности. Горгий был таким парадоксальным парнем, каким хотелось быть самому. Этот древний грек невероятно стимулировал меня в учёбе. Он утверждал, что знания как такового не существует. А если ты и знаешь что-нибудь, то передать это не сможешь никогда. Никому.

Я понял, почему никогда не смогу объяснить, какого цвета мой жёлтый. Философы после Горгия пошли дальше. Они ввели специальное понятие «квалиа», чтобы дать определение «жёлтости» как таковой. Жёлтый цвет для меня и для вас – это одно и то же? А что, если все мы по-разному видим одно и то же? Все восемь миллиардов человек, где каждый видит свой жёлтый, красный, синий. Слышит свою ноту до, чувствует свою сладость и горечь. Представили? А теперь подумайте, какая глубина кроется в пословице «на вкус и цвет товарища нет»…

Чтобы понять, что чувствует другой человек, нужно буквально влезть в его голову. И только тогда узнаешь, какой жёлтый цвет он видит. Но философ Горгий считал, что в этом нет необходимости. Потому что ни стен в моей комнате, ни её самой нет. Он отрицал существование реальности как таковой. Это, впрочем, не мешало ему вести активную жизнь, путешествовать, иметь учеников и произносить блестящие речи.

Если бы мы сейчас стали спорить с Горгием или высмеивать его, он вмиг бы нас победил. Он советовал в полемике доводы соперника опровергать шуткой, а шутки – серьёзностью. Ну и как спорить с таким человеком?

Так я понял, что слишком серьёзно отношусь к выбору жёлтого цвета. Поэтому я пошёл в магазин и купил краску… цвета фламинго. Правда, мой друг называет его креветочным, а подруга – персиковым. Но мы с Горгием знаем, что это неважно.

Почему шагомер не пишет стихи

Однажды меня пригласили на встречу, где деятелей искусства спрашивали, боятся ли они искусственного интеллекта. Не боимся ли мы потерять работу? И все волновались, все говорили: ох, роботы скоро захватят весь мир. Все, кроме меня. Сейчас я постараюсь объяснить, почему.

Например, летом театр обычно закрыт, но билеты на осенние показы продолжают продаваться. Раньше это и правда было бы невозможно. Но прошло время, появился Интернет и безопасные безналичные платежи. И вот уже вам не нужен кассир. Но почему же кассу не закрывают?

Кассир вам всё-таки нужен, если вы хотите поговорить с ним как с человеком. Я знаю зрителей, которые едут через полгорода именно для этого – поговорить с «тётенькой в окошке», а потом уже покупать билет. И в этом смысле кассира ещё долго никто не заменит. Как говорилось в «Солярисе»: «Человеку нужен человек!»

Сегодняшние медиа сформировали представление, что главной научной задачей является создание человекообразных роботов. И чем больше они похожи на людей, тем лучше. Будущее представляется нам как сериал «Мир Дикого Запада». В таком случае будущее уже наступило. Так в ходе экономической конференции Future Investment Initiative (Эр-Рияд) человекоподобный робот София получила гражданство Саудовской Аравии. И это случилось в 2017 году. Оказывается, мы уже несколько лет живём в новом историческом измерении! Но почему-то оно ничего не изменило. В чём же дело?

Робот София пока не проявила желания делать чью-то работу. Например, работать кассиром. А всё потому, что она, как и другие роботы, не проявляет никаких желаний, кроме желаний своих создателей.

«Искусственный интеллект может фантастически играть в шахматы, но он не имеет ни малейшего представления о том, что он играет в эту игру», – сказал технический директор компании Rethink Robotics Родни Брукс. Но нужно ли нам, чтобы робот имел такое представление?

Здесь я снова процитирую «Солярис»: «Мы в глупом положении человека, рвущегося к цели, которой он боится, которая ему не нужна». Так вот, у науки просто нет задачи создать искусствен ного человека. Потому что людей создают люди. И судя по нескольким миллиардам жителей планеты, у нас это хорошо получается. Зачем создавать искусственных художников там, где полно естественных? Вы скажете, что роботам не нужно платить. Так и людям-художникам не нужно! Большинство биографий гениальных творцов об этом.

Учёным не нужно создать искусственный интеллект, чтобы он справлялся с задачами, как человек. Их задача создать такой интеллект, который будет справляться с задачами лучше, чем человек. Лучше, чем мы можем или хотим.

Я приведу в пример свой шагомер. У него нет сознания или интеллекта, но он делает для меня одну важную штуку. Я бы не смог считать каждый свой шаг или анализировать скорость движения. А шагомер может. Но я не хочу воспитать его как «тамагочи», чтобы он стал музыкантом или драматургом. Пусть человек сочиняет стихи, а робот считает его шаги. Так будет лучше для всех.

Великая копия

Уверен, вы знаете, как выглядит картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза». Каждый может описать её нехитрый сюжет: женский портрет на фоне пейзажа. Но откуда вы это знаете? Вы и миллиарды других людей. Ведь не каждый был в Лувре, где хранится оригинал. Однако это не мешает нам говорить, что мы «знаем», как выглядит картина да Винчи. Или картины Мунка, или скульптуры Джакометти. Мы всё это «знаем» благодаря копиям.

Наше время философ Вальтер Беньямин назвал «эпохой технической воспроизводимости произведений искусства». Мы окружены репродукциями картин, мы живём в постоянном звучании записей музыки, а каждый вечер смотрим цифровые копии фильмов.

Техника серьёзно изменила способ потребления искусства. Сегодня практически любое произведение доступно в цифровой копии. Выходить из дома мы готовы только ради оригинала.

Пойдёте ли вы на выставку, если там выставлена копия, даже идеальная? Уверен, что многие откажутся стоять к ней в очереди. Они будут настаивать, что только при взгляде на оригинал можно испытать настоящие переживания. Не буду с ними спорить, но приведу вот какой пример.

Пару лет назад в одном из немецких музеев висела картина из собрания Kunstsammlung NRW. Это была работа Казимира Малевича «Чёрный прямоугольник, красный квадрат». (Как вы можете догадаться, как картина называется, то на ней и нарисовано.) Картина провисела в музее несколько лет, прежде чем эксперты заявили: это подделка. Исследование краски и холста показало, что работа, датированная 1915 годом, на самом деле была создана с 1972 по 1975 год. Очевидно, что не Малевичем. Разумеется, картину перестали экспонировать – зачем выставлять фальшивку. Но скажите, что делать с теми восторгами, которые испытывали обманутые зрители при взгляде на полотно? У меня есть свой ответ.

Подделку нужно убрать, а восторги оставить. Между подделкой и копией есть много общего. Различает их только умышленность обмана. Зрителей хотел обмануть мошенник, но не Малевич. Более того, когда-нибудь мы придём к необходимости создавать такие подделки-копии. Ведь любое материальное произведение искусства со временем разрушается. И этот процесс не остановить. В определённый момент нам придётся озаботиться созданием идеальных копий великих шедевров. Просто, чтобы сохранить их для будущего.

Предсказываю, что в три тысячи девятнадцатом году на грандиозной церемонии в Лувре публике представят абсолютную копию «Моны Лизы». Она была сделана лет пятьсот назад как цифровой объект, а теперь распечатана совершенным три-дэ принтером. Её покажут публике, а затем на глазах – полных слёз! – одряхлевший оригинал шедевра да Винчи будет отправлен в шредер. С этого момента оригиналом будет считаться… копия.

И вновь миллионы людей выстроятся к ней в очередь. Будут делать фотографии, испытывать восторги. И так ещё тысячу лет. А потом из принтера вновь появится улыбка Джоконды… До следующего тысячелетия.

Два с половиной мегабайта абсолютной любви

Сегодня многие говорят о том, что искусство в будущем будут создавать роботы. Играть, рисовать, писать. В этом будущем роботы делают практически всё. Их самих будет так много, что должен возникнуть обратный вопрос: а самим роботам будет нужно то, что они создают? Искусство, например. И если нужно, то какое?

Обратимся к знаменитому роману Евгения Замятина «Мы». В нём люди будущего описаны как живые роботы. Они избавились от эмоций и, как следствие, старого искусства. Над ним они только смеются. В романе есть прекрасная сцена, где показан специальный аппарат для производства музыки. «Просто вращая вот эту ручку, любой из вас производит до трёх сонат в час». Далее герои смеются над творчеством композитора Скрябина, которое является полной противоположностью музыке, которую слушают жители будущего, – математической и ровной.

А теперь вернёмся в наше настоящее. Очевидно, что прогноз Замятина не сбылся. Включите радио, и вы услышите, что там звучит совсем другая музыка: эмоциональная и практически вся – про «любовь-морковь».

Героев Замятина очень удивили бы наши песни. Всё, что делает наука, мы используем для трансляции своих эмоций, а не для подавления их. Зайдите в сториз и вы увидите, что это происходит прямо сейчас.

Однако искусство для роботов существует. Это утверждение может показаться странным, если воспринять его буквально. То есть поверить, что существует индустрия, которая производит искусство, а роботы являются его потребителями.

Давайте сначала поймём, чем является человеческое искусство для робота. Это поток информации, у которого есть одно уникальное свойство: он больше себя самого. Представьте, что вы скачали файл размером 1 мегабайт, а при сохранении он занял 1 терабайт (в миллион раз больше). Вы, очевидно, решите, что это вирусный файл, и постараетесь его скорей удалить. Однако не торопитесь это делать.

Известный программист Илья Сегалович как-то подсчитал, что все сочинения Пушкина занимают 2,5 мегабайта. Так вот, для робота это всего лишь пара мегабайт, а для нашей и мировой культуры – намного больше. Потому что у художественной информации есть уникальное свойство – она становится намного больше, попадая в голову читателя. Там она «распаковывается» при помощи его жизненного и чувственного опыта. Так одно стихотворение может буквально «занять всю голову». Стих, фильм или песня может завладеть нами надолго, иногда на всю жизнь…

Что же такое «искусство для роботов»? Это массовая культура. В ней произведение равно самому себе. Замятин считал, что искусство стремится к неэмоциональности, а на самом деле – неинформативности. Если песня сообщает вам про «любовь-морковь», то в ней правда нет ничего больше. В ней два с половиной мегабайта равны себе. Любовь там просто любовь, а морковь просто морковь.

А вот Пушкин всегда больше себя самого. У него любовь это Любовь. И всё, что за этим следует…

Снеговик в холодильнике

В детстве я часто слышал загадки, в которых предпоследняя строка заканчивалась словами «пуховик», «возник», «сник». Они рифмовались с отгадкой в последнем слове. В стихах описывалось загадочное существо с угольками вместо глаз, ветками вместо рук и ведром на голове. Думаю, вы быстро нашли отгадку – это снеговик.

Но для меня он по-прежнему остаётся неразгаданным. Ведь большой художник, рисующий картину, и ребёнок, который лепит снеговика, занимаются одним делом. Создают бессмертное и, увы, недолговечное произведение. В снеговике этот парадокс заметнее всего. И это только начало.

Первый парадокс: является ли снеговик объектом охраны авторского права? Неужели эти три комка снега, поставленные друг на друга, – объект интеллектуальной собственности? Если вы отвечаете «да», то, пожалуйста, забирайте снеговика с улицы и несите к себе домой. Если вы без спроса оставляете свой арт-объект на улице, то буквально отдаёте его всем. Вместе с правами. Так было и будет всегда.

Снеговик помнит искусство таким, каким оно было тысячелетиями. Ещё до галерей, кинотеатров и филармоний. То есть специальных мест, на которых словно написано: «Искусство тут, а вокруг нет». Снеговик напоминает, что искусство повсюду, потому что повсюду его материал – снег.

Слепив снеговика, вы не просто оставляете его на улице, но и уходите, не подписав. Вы ведь не ставите на нём автограф? Может быть, вы ещё ждёте роялти за его просмотры? Авторское искусство существует по меркам истории не так давно. Чем старше произведение, тем больше вероятность, что оно будет анонимным. Как снеговик.

Он одновременно традиционен и авангарден. С одной стороны, он повторяет вековые формы, а с другой – нахально вторгается в городскую среду. Я не знаю ни одного снеговика, согласованного с городскими властями. И вообще он напоминает человека в одиночном пикете…

Все эти смыслы снеговика открылись мне, когда я уже повзрослел. Когда же я был ребёнком, меня беспокоило только одно – что делать с неотвратимостью весны? «Солнце вышло, он и сник…»

Этот момент в сказках о снеговиках и снегурочках всегда был самым горьким. Снеговика забирает у нас весна. Та, которую мы ждём с надеждой и удовольствием. Ситуация противоречивая и художественная. Не случайно Островский сделал из неё пьесу, а Римский-Корсаков – оперу.

Неотвратимость расставания с собственной работой и любовью – первое по-настоящему взрослое чувство. Помню, как я предлагал родителям перенести снеговика в наш холодильник. И тогда они сказали, что я могу не волноваться: снова наступит зима, я сделаю снеговика заново. И он вернётся.

Поэтому всякий раз, когда вам кажется, что всё страшно испортилось, что «раньше было лучше», вспоминайте про снеговика. Для искусства «чем хуже, тем лучше». Оно любит холод и боится тепла. Но и то и другое когда-нибудь вернётся.

Любовь набирает ответ

Однажды мы с друзьями спорили, о чём будет написан великий роман будущего. Об отношениях людей и инопланетян? Бессмертии? Разумных животных? И вдруг кто-то сказал, что это будет роман о человеке, который смотрит на экран мессенджера: он видит, что его сообщение получено, прочитано… Но ответа нет. Я считаю, что такой роман можно писать уже сейчас. И уже сегодня он должен получить Пулитцеровскую или Гонкуровскую премию. А возможно, даже Нобелевскую.

У Ивана Бунина, у которого Нобелевская премия была, есть замечательный рассказ «Митина любовь». Помните, там Митя ждёт письмо от Кати, а оно всё не приходит. «…письма не было. Митя знал неспособность Кати к письмам и то, как трудно ей всегда собраться сесть за письменный стол, найти перо, бумагу, конверт, купить марку…» Деревенский староста говорит ему: «Потому, что, значит, ещё пишут, не дописали». Сегодня этот деревенский староста – мессенджер, который оповестит Митю даже о том, что Катя набирает ему ответ.

Сегодня не нужно подходить к окну, заслышав звук экипажа или звон «почтальонова велосипеда». Если раньше Митя мог надеяться, что ответ ещё в пути, то сегодня этой надежды нет. Сегодня мы знаем, что иногда нам просто не отвечают…

Не случайно недавно возникла целая социальная сеть Botnet. В ней вам всегда ответят… боты. Они прокомментируют и пролайкают все ваши посты. Например, бунинской Кате они бы писали, что расстаться с Митей было нелегко, но её можно понять, ведь так трудно справиться со своими чувствами. Тексты для ботов генерирует нейросеть, которая учится на комментариях живых пользователей. Боты сделают всё, чтобы утешить этих смешных и ранимых людей.

Боты не знают ничего о меланхолии. И чувстве ожидания. Их отношение к людям напоминает старый анекдот. Жена как-то упрекнула мужа, что он никогда не говорил ей о любви. «Как это – никогда? – ответил муж. – Последний раз я говорил это тебе пятого апреля одна тысяча девятьсот девяносто девятого года!» – «Но это было двадцать лет назад!» – «Дорогая, если бы что-то изменилось, я бы тебе сказал…»

Интернет создал много новых семей. Но, думаю, столько же людей не смогло создать отношения «благодаря» Интернету. Ведь Интернет всё делает проще, а истории великой любви всегда связаны с препятствием. Ромео отделяет от Джульетты весь мир: конфликт семей, потом стена сада, потом рассвет. В наше время герои Шекспира могли бы обменяться парой сообщений. И, скорее всего, не понравились бы друг другу на фотографиях.

Чего бы я хотел? Я хочу, чтобы у всех, кто влюблён, был Интернет… но медленный. Чтобы вы не видели, кто прочёл ваше сообщения или набирает ответ. И тогда десятки сообщений сложились бы в одно любовное послание. Попробуйте написать своему любимому человеку не смску, не «отправить котика». А написать письмо. Хотя бы один раз в год, хотя бы раз в несколько лет. И вы почувствуете, что любовь – это монолог. И нужно время, чтобы его написать, отправить и дождаться ответа.

Правки пришли

Представьте, что вы сочиняете стих, а сзади стоит родственник и говорит: «Мне кажется, рифма “тебя-окна” плохая. И вообще надо повеселей!» Согласитесь, это звучит странно. Ведь стихи и прозу все пишут в уединении.

Это такой вид работы, когда никто не видит текст, кроме автора. Так были написаны практически все книги, которые мы изучали в школе. Никто из наших родственников не заглядывал через плечо Пушкину и не давал ему советы. Но все мы можем видеть, как Пушкин или Лермонтов давали советы себе. У нас есть такая возможность благодаря бумаге.

Ведь бумага не только «всё стерпит», но и всё помнит. Каждую правку, каждое сомнение остаётся на ней. Например, все восемь редакций лермонтовского «Демона». Мы сегодня можем сравнить каждую и понять, как развивалась авторская мысль.

Или другой пример из Лермонтова. Вот фраза из «Княжны Мери»: «Я стоял сзади одной толстой дамы, осенённой розовыми перьями». Казалось бы, что может быть проще эпитета «толстая», но он был найден далеко не сразу. Автору пришлось перебрать несколько других, прежде чем он остановился на «толстой».

Простота в творчестве очень часто – результат большой работы и переработок. Вот и я сейчас захотел вернуться назад и поправить «большой» на «колоссальной», затем на «огромной». А в конце концов остановился на первоначальном варианте – «большой». Все эти правки я внёс в электронный файл, не оставив и следа.

Вы скажете мне: «Хорошо, но зачем нам знать про все эти исправления? Какая в этом польза?» Я отвечу вам так: в будущем мы сможем точно узнать, как весь отдел придумывал поздравление на юбилей бухгалтера. Но не будем знать, как классик написал свой роман.

А это важно, и вот почему. Исследование креативности и творческого процесса помогают делать его все более плодотворным[67]. Также множество школ «креативного письма» помогают своим ученикам не просто писать, но и переписывать свои тексты. Ведь лучше автора никто его текст не исправит. Поэтому так ценно видеть, как автор вносит изменения.

Недавно у меня был спор с коллегой-писателем. Я пишу и правлю тексты на ноутбуке, а коллега считает неправильным сразу писать «в чистовик». Почти все свои книги он записал от руки в тетрадь, совсем как Лермонтов двести лет назад. Моему коллеге важно сохранять связь со своим почерком. И видеть исправления, которые он вносит. Штрихи, зачёркивания, пометки. Это помогает ему ощущать творческий процесс как живой.

Действительно, откройте свою школьную тетрадь. Какая энергия исходит от детских каракуль, от пометок красной ручкой. От исправления «собака» вместо «сабака». Сколько в этом жизни!

Так в детстве мы учимся не просто писать, но и переписывать. А становясь старше, начинаем перечитывать книги – те, в которых каждое слово на своём месте.

Примечания

1

Статья Пушкина «Джон Теннер».

2

В ответ на это стихотворение философ Пётр Чаадаев напишет: «Поздравляю, теперь вы поэт национальный». А поэт Пётр Вяземский в «Записных книжках», наоборот, отзовётся очень резко: «Пушкин в стихах своих “Клеветникам России” кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения?»

3

В книге Александра Ивашкина «Беседы с Альфредом Шнитке» есть такие слова композитора: «Например, тридцать семь лет жизни Пушкина в однозначном материальном своём облике, со всеми реальными её событиями – несоизмеримы с 200-летним духовным существованием пушкинского мира, бесконечного по ассоциативно-образному наполнению и многозначности его интерпретаций, взаимоисключающих и тем самым взаимодополняющих его до неисчерпаемости. Более того, будучи фактом духовного мира, то есть лишь объектами мысли и чувства, произведения Пушкина через людей, соприкоснувшихся с ним, влияют на ход реальных событий, то есть на материальный мир. Поэтому можно смело утверждать, что духовное (то есть посмертное) существование людей – факт реальный и что это более длительное существование их (а потенциально – бессмертие) бесконечно важнее кратковременного физического существования». Перевод с немецкого Т. Родионовой.

4

«Живи быстро, умри молодым» – лозунг представителей рок- и панк-культуры.

5

Любовь к этой круглой букве словно перейдёт от Гоголя к Гончарову. Но об этом вы прочтёте позже, в тексте «Гончаров и философия ленивого кота».

6

Текст письма был запрещён к распространению.

7

Режиссёр Джефф Уодлоу, 2018 год.

8

В 90-е годы в России появились даже фрейдистские интерпретации этого текста. Дескать, на самом деле Гоголь написал не про нос, а про пенис. В 2009 году режиссёр Ярослав Чеважевский снял по мотивам повести фильм «Счастливый конец», по сюжету которого от стриптизёра сбегает его детородный орган (в его роли снялся Юрий Колокольников).

9

В «Московском комсомольце» поэт Влад Маленко опубликовал стихотворение, где пересказываются приключения носа, который «решил суверенным вдруг быть до конца». Стихотворение заканчивается словами: «Будь счастлив, ввернувшийся ноZ!»

10

От латинского слова liminal – «переход» или «порог».

11

«Современная вики-энциклопедия мемов, культуры и Интернета».

12

Если продолжать проекцию меланхолии в современность, то стоит напомнить, что до недавнего времени она была диагнозом. Если вы смотрели один из самых популярных сериалов Netflix «Сестра Рэтчед», то помните, что там одну из героинь госпитализировали с диагнозом меланхолии. Если представить, что пьеса Мольера написана сегодня, то перед нами оказался бы «Влюблённый в депрессии».

13

И я совсем не шучу про эффекты. Например, у героя следующего текста – Некрасова – есть пьеска «Забракованные», и она обозначена как «Трагедия в трёх действиях, с эпилогом, с национальными песнями и плясками и великолепным бенгальским огнём».

14

Перевод: М. Визель, А. Миролюбова.

15

Это напоминает мем с известным британским актёром Орландо Блумом. На нём Блум сфотографирован в парке на скамейке, где читает роман «Братья Карамазовы». Блум смотрит в книгу, затем широко зевает, спит, снова читает, а в конце сидит, держась за голову, словно переживая экзистенциальное отчаяние. Пользователи в Интернете назвали эту серию фотографий: «Стадии чтения русской классики».

16

В июле 2021 года художник zoomstreetart разместил в Санкт-Петербурге недалеко от «дома Раскольникова» работу с символическим названием «Достоевский расчленяет либеральную идею».

17

Интересно, что в популярной игре Atomic Heart планировался загрузочный экран с изменённой цитатой Достоевского о свободе: «Свобода не в том, чтобы не сдерживать себя, а в том, чтобы владеть собой».

18

Впервые текст опубликован в блоге Storytel 26 апреля 2021 года.

19

«Код Некрасова» активизируется в российском обществе каждый раз, когда начинаются социальные потрясения. Так 31 марта 2022 года на Пушкинской площади в Москве была задержана переводчица Любовь Сумм, которая читала школьное стихотворение Некрасова «Внимая ужасам войны…».

20

В российской деревне Вятское (Ярославская область) фестиваль «Дни Некрасова в Вятском» проходит под девизом «Мне на Руси жить хорошо!».

21

Эта история блестяще описана Корнеем Чуковским в работе «Поэт и палач».

22

В 2018 году в московском Центре фотографии имени братьев Люмьер прошла выставка «Я, Обломов». Её автор японский фотограф Икуру Куваджима посвятил серию своих работ именно Обломову как выразителю русской души. Куваджима сопроводил фотографии цитатами из романа Гончарова, а в самом зале выставки стояли раскладушки, на которые можно было прилечь.

23

Это ироническая отсылка к имени австрийского дипломата принца Шарля-Жозефа де Линя, некоторое время служившего в России.

24

Но для героя рассказа Набокова «Рождество» – влюблённого юноши – это уже очень скучная книга: «Сегодня идёт дождь, играл в шашки с папой, потом читал скучнейшую “Фрегат Палладу”». Не случайно именно Набокову принадлежат слова о том, что Россию «погубили два Ильича»: Ленин и Обломов.

25

Здесь уместно вспомнить рассказ Пантелеймона Романова «Русская душа», в которой очень точно передано отношение к здоровью героев, страдающих «обломовщиной»: «Здесь жили без всякого напряжения воли, без всяких усилий, без борьбы. Если приходили болезни, они не искали причины их и не удаляли этих причин, а подчинялись болезни, как необходимости, уклоняться от которой даже не совсем и хорошо. Зубы у них портились и выпадали в сорок лет. Они их не лечили, видя в этом что-то легкомысленное».

26

Кроме того, не случайно слова spirt и spirit однокоренные: дух и алкоголь.

27

Кстати, эта кулинарно-писательская традиция не прервалась и до сих пор представлена в современной русской литературе. Например, в социальных сетях писательницы Татьяны Толстой, где она делится рецептами блюд или устраивает дискуссию о том, нужно ли мыть мясо перед готовкой.

28

Само стекло долгое время считалось материалом будущего. Так и у Маяковского в пьесе «Клоп» главный герой Присыпкин обнаруживает себя в стеклянном мире будущего и жалуется: «Да какая же это жизнь, когда даже карточку любимой девушки нельзя к стенке прикнопить? Все кнопки об проклятое стекло обламываются».

29

Умоляю вас, никогда не пейте сгущённый азот!

30

Вы, например, знали, что у наггетсов из Макдоналдса есть четыре формы? Это ботинок, колокольчик, мячик и бабочка. Одоевский, я уверен, обязательно бы увидел в этом алхимические знаки.

31

Не случайно Владимир Сорокин включил её в сбор ник «Русский жестокий рассказ». «Рассказ Одоевского “Игоша” пугал меня ещё в школе, и сейчас», – комментирует Сорокин.

32

Этот текст написан по мотивам лекции «Мелочь, а бесит: поможет ли психотерапевт героям Сологуба?», прочитанной 13 января 2022 года перед премьерой спектакля «Тварь» Никиты Кобелева в Александринском театре. Автор благодарит театр за возможность поговорить о Фёдоре Сологубе и его романе.

33

Перелетающие мухи (лат.) – примечание Владимира Набокова.

34

Об этом пишет Виктор Ерофеев в статье «Тревожные уроки “Мелкого беса”».

35

Если Сологуба порка детей не смущала, то у Горького было к ней совсем другое отношение. В статье «О русском крестьянстве» он пишет: «Детей бьют тоже очень усердно. Желая ознакомиться с характером преступности населения губерний Московского округа, я просмотрел “Отчёты Московской судебной палаты” за десять лет – 1900–1910 гг. – и был подавлен количеством истязаний детей, а также и других форм преступлений против малолетних. Вообще в России очень любят бить, всё равно – кого. “Народная мудрость” считает битого человека весьма ценным: “За битого двух небитых дают, да и то не берут”».

36

Даже «пощёчина Макаренко» забыта.

37

Поэтому, когда в 2015 году в Самаре одна из книжных компаний выставила на продажу по цене 99,9 рублей «розги ученические», то разгорелся скандал. Компанию оштрафовали, и с тех пор никто на подобную рекламу не решался.

38

Человек, испытывающий сексуальное удовольствие от атипичных вещей, обстоятельств.

39

«Бог сохраняет всё» (лат.).

40

Этот латинский девиз перекликается с историей об Иване Грозном и его «Синодике опальных» – документе, куда царь сам записывал имена жертв его опричнины. При этом религиозный царь велел молиться за убиенных, но имена некоторых находились под запретом: их нельзя было произносить. Тогда, как говорят, священники, обращаясь к Богу, говорили нечто вроде «молимся о тех, чьи имена Ты и сам знаешь».

41

Как написал об этом Александр Галич в стихотворении «Памяти Пастернака»:

Разобрали венки на веники,

На полчасика погрустнели…

Как гордимся мы, современники,

Что он умер в своей постели!

42

Подробно об этом написал Александр Жолковский в статье «Анна Ахматова – пятьдесят лет спустя». «…успеху Ахматовой способствуют сильнейшие внелитературные факторы, собирающие под её знамёна самые разные слои поклонников. Либералам дорог её оппозиционный ореол, верующим – её христианство, патриотам – русскость, прокоммунистам – чистота анкеты от антисоветских акций, монархистам – её имидж императрицы и вся её имперско-царскосельская ностальгия, мужчинам – женственность, женщинам – мужество».

43

В 2021 году социальная сеть ВКонтакте представила трибьют-альбом «Я – голос ваш», посвящённый Анне Ахматовой. В записи приняли участие десять артисток: Полина Гагарина, Елена Темникова, Лолита, Тося Чайкина, Женя Любич, ANIKV, polnalyubvi, IOWA, Эрика Лундмоен и Ах Астахова. В псевдониме последней артистки словно эхо слышится псевдоним самой Ахматовой (урождённой Горенко).

44

Доцент Школы лингвистики НИУ ВШЭ Борис Орехов.

45

«Все произведения мировой литературы я делю на разрешённые и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешённые вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда».

46

Режиссёр Питер Уир, 1989 год.

47

Стихотворение читал актёр Гладстон Махиб.

48

В истории России именно площадь Маяковского стала местом частых столкновений активистов с полицией. Так в своё время на этой площади собирались участники оппозиционных акций «Стратегии 31».

49

Компания Meta Platforms Inc., владеющая этой социальной сетью, признана в России экстремистской организацией и запрещена.

50

В 2022-м форум прошёл в восьмой раз, но уже в Грузии.

51

А мне лично, родившемуся в Ташкенте, было удивительно узнать, что Кафка называл «изумительной книгой» повесть Александра Неверова «Ташкент – город хлебный».

52

Программа «Апокриф», тема «Жестокий талант». Телеканал «Культура», 18 декабря 2007 года.

53

Перевод В. Левика.

54

Перевод М. Рудницкого.

55

Мем взят из паблика во ВКонтакте «Другая литература»: https://vk.com/wall-38744784_202464.

56

Перевод Е. Кацевой.

57

Перевод Р. Райт-Ковалёвой.

58

https://vk.com/wall-179650186_35859

59

https://vk.com/club949437

60

Как пишет пользовательница Полина Пилипенко.

61

Издание Observer выпустило об этом статью под заголовком ‘Turning Red’ is Kafka But Make it Pixar.

62

Перевод А. П. Семёнова-Тян-Шанского.

63

«Если кто-то из наших получит Нобелевку, его просто разорвёт от славы» – из интервью «Известиям» 10 октября 2012 года.

64

https://моб. екатеринбург. рф/articles/liter/world/i111762/

65

https://ufostalker.com/

66

Подробнее об этом можно прочесть в книге «Опасные советские вещи. Городские легенды и страхи в СССР» Александры Архиповой и Анны Кирзюк.

67

Об этом написана, например, книга «Пиши, сокращай» Максима Ильяхова и Людмилы Сарычевой.

Content

Валерий Печейкин
Пушкин, помоги!

Письмо школьным учителям

Великие русские писатели: от Пушкина до Кафки

Пушкин как гениальный копирайтер

Гоголь криповый и кринжовый

Грибоедов, который испортил вечеринку

Достоевский и расчленение либералов

Толстой против Шекспира: все умрут, а он останется

Некрасов, которого никто не читает

Гончаров и философия ленивого кота

Одоевский как мультипотенциал

Сологуб у психотерапевта

Ахматова и мальчики

Ахматова

Мандельштам

Кузмин

Маяковский

Бродский

Кафка как великий русский писатель

Сочинения на свободную тему

Почему русские писатели (никогда больше) не получат Нобелевскую премию?

Самая хорошая плохая реклама

«Спотыкаясь о счастье»

«Петровы в гриппе»: книга, ставшая фильмом

Александр Сергеевич, почему вы не уехали из России?

Тексты в воздухе

Шекспир отдыхает

Слов нет

Белый шум

Анна Каренина любит долго

Я тоже так могу

Весы для смысла

О том, почему во имя искусства нельзя мыть руки

Раз в пятнадцать лет

Синдром забора

Суп творчества

Станиславский, Брехт и ваша тётя

Колонка в виде завитка плюща

Конституция Станиславского

Три возраста для творчества

Какого цвета жёлтый?

Почему шагомер не пишет стихи

Великая копия

Два с половиной мегабайта абсолютной любви

Снеговик в холодильнике

Любовь набирает ответ

Правки пришли

Примечания