Эдуард Корпачев

Гони свой поезд, мальчик!

Повести и рассказ

Эдуард Корпачев родился в Белоруссии, там же издал свои первые книги.

Пишет Эдуард Корпачев как для взрослых, так и для детей. Сборники его рассказов и повестей выходили в издательствах «Правда», «Советский писатель», «Современник», «Молодая гвардия».

Несколько книг писателя издано «Детской литературой»: в 1968 году — рассказы «Вечный день июня», в 1973 — повести и рассказы «Тройка запряженных кузнечиков», в 1974 — повесть «Зов походной трубы».

В этой книге две новые повести и рассказ о жизни учащихся средних профессионально-технических училищ.

Первая из них рассказывает о будущем сельском механизаторе, который не сразу приходит к выводу, что каждый день исполнен большого, напряженного труда и что героическое как раз в этом нелегком, но почетном деле труженика полей.

Во второй повести вы встретитесь с выпускником железнодорожного училища, отправляющимся уже вместе с опытным машинистом тепловоза в свой первый рейс помощником машиниста.

Рассказ «Запасной ключик» показывает рабочие будни подростков, овладевающих тайной слесарного мастерства.

Повесть «Старая мина» отмечена дипломом Всероссийского конкурса на лучшее литературное произведение для детей (1972–1974).

Старая мина

1

Большерукий, с белесыми, незримыми бровями и с такими же белесыми, выгоревшими до белизны пушистого одуванчика волосами, Васька с сочным пощелком захлопнул толстую тетрадь для занятий по агротехнике. Выскочил из класса, расталкивая ребят и сея за своей спиной возмущенный ропот, вмиг обежал оба этажа сельского профтехучилища, заглянул и в учительскую и в лабораторию тракторов, разыскивая мастера Стодолю, а опомнился уже где-то на песчаном дворе, повел шальными глазами на обесцвеченные временем, облупившиеся стены училища, на высокое песочное здание общежития. И вдруг увидел в двух шагах от себя в толпе ребят Стодолю, который и не думал от него таиться.

— Так что, Стодоля: уговор дороже денег? — напористо, без передышки пошел в наступление Васька. — Хоть на трактор отпустите? А то вон Женька Дембицкий и другие уже на сенокосе! — с обидой напомнил он мастеру и махнул рукой словно бы вдоль песчаной деревенской улочки, выросшей на этих глубоких песках, шелестящих от малейшего дуновения ветра.

В той стороне, за песками, за деревенскими дюнами, за малой речкой Ведричь, впадающей в бездонный Днепр, раскинулось просторное учебное хозяйство.

— Тут дело не в уговоре, — заморгал часто-часто, останавливая на нем голубые глаза, молодой, но уже полнеющий Стодоля. — Тебе еще учиться и учиться водить. А Дембицкий… Ну, Дембицкий! А тебе водить и водить…

— Вы хотите сказать, Стодоля… — запальчиво возразил Васька, вдруг начисто забывая какой-то убийственный довод и продолжая сварливо, так, что и самому ему не нравился ни нервный тон его, ни нервные слова: — А хто, Стодоля, хто уже сдавал вождение на пятерку? Хто?..

— Ты, мой лепшы сябар[1], ты, — прервал Стодоля с кислой приятельской миной. — А только классность вождения, классность! До настоящей классности вам еще ехать и ехать. И скажи спасибо, что я тебя через день на трактородром отпускаю. Как же — лепшы сябар! Ну, сябар, ты, а еще Крыж и Бусько — по машинам!

И Васька по привычке тронул с места большими, раскидистыми шагами, точно опасаясь, что Стодоля вдруг передумает, и легонько, почти ласково кляня Стодолю при этом. Ведь Стодоля будто нарочито не хотел замечать, какой он, Васька, классный тракторист, ничуть не хуже прославленного Женьки Дембицкого. Да что Женька Дембицкий! Помнится, раньше на занятиях по вождению трактора они с Женькой Дембицким, узкоплечим и рослым красавчиком, втискивались в тесную кабину трактора. И Женька, дублер и одновременно наставник, пытался, перенимая плавную речь Стодоли, подсказывать Ваське, как надо развернуть трактор или газануть. Но все команды поводыря оказывались напрасными: на мгновение раньше успевал Васька и развернуться и прибавить скорости — и все безошибочно. И Женьке Дембицкому, помнится, оставалось лишь любоваться ходом трактора.

Может быть, никакой обиды и не чувствовал бы Васька, если бы не знал, что ни в чем не уступает знаменитому на все училище Дембицкому и если бы так не завидовал Дембицкому теперь, когда начинается сенокос. Именно теперь любимчик мастера Дембицкий почти не появляется на занятиях и пропадает там, на просторах учебного хозяйства. Ведь это счастье: заканчивать первый год учебы уже не в училище, а на практике, на медовом сенокосе. И скоро, в середине июля, все училище осядет на лето в палатках трудового лагеря. А самое большое счастье выпало тем, первым, кто уже ночует под звездами, кто просыпается раньше птиц. Не могло оставаться учебное хозяйство без работников, и вот немногие, первые, уже там, в лугах, под крупными летними звездами.

И вот, радуясь тому, что быстрее приятелей по группе оказался на плацу и выбрал самый старенький, с пятнистой кабиной, излюбленный свой трактор, он двинул машину на трактородром. И, загудев под нос что-то неразборчивое, веселое, сразу выкатил на трассу, где всегда двое или трое из группы учились водить трактор.

Поле славы или позора — трактородром! Сколько первогодков тут, на этом песчаном пространстве, огороженном деревенским плетнем, почувствовали впервые власть и умение своих рук! Сколько первогодков тут, на уставленном дорожными знаками, узкими воротцами, железнодорожными шлагбаумами, бревенчатыми мостами, на испещренном крутыми зигзагами поворотов пространстве, — сколько первогодков тут испытали ожог стыда!

Васька вел гусеничный трактор со щегольством опытного водителя, наслаждаясь тряской дорогой, вонью двигателя, удушливым серным запахом пыльных клубков, поднявшихся завесой над песчаной трассой. Погружается трактор в эти пыльные, вставшие над трактородромом облака, мгновенный сумрак среди бела дня наполняет кабину. А ты легко правишь машину на просвет, на ту же сыпучую трассу, ты оборачиваешься и видишь в желтой мгле, в бурой мгле то один трактор, то другой. И даже машешь рукой из кабины, не то разгоняя густую пыль, не то маня трактористов в золотистую, нежную мглу. И так хочется хлебнуть свежего воздуха, так прекрасен оказывается мир, когда из пыльного облака выскакиваешь на чистый пригорок и охватываешь взглядом расползающуюся на песках серую деревеньку Озерщину. Эта Озерщина, эти ее вечные, старые вербы, ее судоверфь на берегу Днепра, ее допотопные маленькие автобусы, выплывающие из-за пышных верб и катящие по булыжному шоссе в ближайший, сразу же и начинающийся за этими вербами, за беленькими песками город Речицу.

«Где же вы там, Стодоля? — гордо вопрошал Васька несколько позже, когда удалось блестяще, как ему показалось, пройти один круг трассы, другой, еще круг. — Поглядите на ход трактора. И сравните, как у Дембицкого. И лучше всего — туда меня, где Дембицкий. Я ничего против Женьки Дембицкого не имею, но войдите в мое положение, Стодоля».

Так размышлял он и вновь сникал, оттого что не сегодня-завтра конец сенокоса и уже без него, без Васьки, отпразднуют счастливые люди сенокос. Поэтому Васька сейчас загадывал особенный, крутой, резкий разговор со Стодолей. «Войдите в мое положение, Стодоля…» Нет. «Хто вам дороже, Стодоля, — Дембицкий или я, — то ваше дело. Но у меня свербят руки по работе!» Нет, не так. «Я же косарь, Стодоля, я ж с косою пойду по яминам, меж кустов пойду с косою. Деревенский я, а Дембицкий — речицкий».

И только так, Стодолей, называл он мастера в этой воображаемой перепалке. Все хлопцы почему-то всегда называли мастера по фамилии. Было в этом обращении по фамилии не только панибратское, но нечто такое, душевное, дружелюбное, что приближало голубоглазого мастера к хлопцам, делало его чуть ли не их ровесником.

Во мгле, в тучах пыли громыхали трактора, совершая степенные круги. Васька, оглядываясь и чихая от пыли, видел и тот, лишенный кабины трактор, на металлическом троне которого сидел Бусько. «Надо же! — вспоминал недавнее приключение Васька. — Забыли поставить трактор на тормоза, перевернулся он, упал набок, всю кабину измял — и теперь без кабины ходит. А как Стодоля шумел после этого приключения!» Очень надеялся он, что вот появится Стодоля из-за седого плетня. Но круг за кругом проходили трактора, песок уже скрипел на зубах, на лице был ощутимый, стягивающий кожу налет пыли, а все не появлялся Стодоля.

Он показался вдали, на ступенчатом крыльце училища, лишь в ту минуту, когда трактора стали выезжать с трактородрома, оставляя ржавый дым за собою.

Уже спокойно вел свою машину Васька. А маленький Крыж, поблескивая в улыбке редкими зубками, проскочил вдруг мимо и погнал, погнал трактор, как бы целя на училище, на высокое крыльцо, на котором замер Стодоля.

И сначала подумалось Ваське, что маленький Крыж хочет лихо прокатиться на виду у мастера. Но в следующее же мгновение он различил, что машина Крыжа несется прямо на глухую стену гаража.

«Да не успеет вывернуть! — промелькнуло у Васьки. — У, глупый Крыжовник! Ведь пробьет стену…»

Васька тотчас догадался, что наверняка отказало сцепление и Крыж, растерявшись, забыл заглушить двигатель. И через мгновение Васька затормозил, кулем выкатился из кабины, дико крича:

— Глуши! Глуши двигатель!

И, не надеясь, что Крыж услышит и опомнится, могучими прыжками стал настигать чужой трактор.

Потом Васька кинулся к кабине, коснулся ногой вращающейся гусеницы, повис на дверце и, в доли секунды распахнув ее, свалился на сиденье.

Васька придавил Крыжа к другой стенке кабины и выключил мотор в самый последний момент, когда трактор готов был протаранить эту малую крепость — гараж. И секунду-другую он ошалело глядел на эту возникшую перед гусеницами трактора малую крепость, чувствуя себя в этот миг немым, не способным даже кричать на бедного Крыжа.

Неузнаваемый, возбужденный, сердитый, примчался тут же Стодоля, примчался без одной плетеной сандалии. И, увидев, что и крепость цела и трактор цел, простонал облегченно и тут же исчез — наверное, бросился искать сандалию.

А потом он воротился и принялся успокаивать себя, Крыжа и его, Ваську:

— Ничего не случилось, хлопцы, никакой катастрофы, можете вылезать из кабины, хлопцы.

Оба соскочили наземь, Васька и Крыж. Маленький Крыж посмотрел еще раз на клетчатую кирпичную стену гаража и вдруг заплакал, тщетно пытаясь побороть свою слабость, неразборчиво бормоча оправдания и все же давясь слезами.

Тогда и Васька, и Стодоля отвернулись, и Стодоля растроганно сказал Ваське:

— А ты герой.

Васька ждал большего: восклицаний, рукопожатий, нескончаемых слов благодарности. Такое пережил он, что руки вдруг стали дрожать! А Стодоля внимательно посмотрел на него, вроде хотел отметить тень испуга на его лице, что ли, и повторил, как показалось Ваське, равнодушно:

— А ты герой.

И так взорвало Ваську это мнимое спокойствие мастера, так мало ему было вознаграждения за минуты опасности и риска, что он крикнул Стодоле, не стесняясь сейчас своей досады:

— А раньше хиба не знали? Раз герой — посылайте на сенокос!

— Ну вот! — шутливо возразил Стодоля. — А кто уберег бы трактор, если бы ты был на сенокосе, на лугу?

2

Сколько раз за этот год жизни в общежитии, поднимаясь во тьме и приникая к окну на четвертом этаже, Васька ловил привычным взглядом фонари затона судоверфи, поздний освещенный автобус на шоссе, рубиновые бортовые огни теплохода на Днепре! И сколько раз оказывался подле него кто-нибудь из ребят, такой же полуночник, как он сам! Так по душе тебе эти осторожные разговоры в поздний час, когда вспоминаешь свою хату в далекой деревне, которую называешь не деревней, а веской. Это белорусское слово тут же и еще ярче возвращает тебе твою вёску: старый журавль с обгоревшим со времен войны колодезным дубовым срубом, выросшая в воронке от немецкой бомбы липа, праздничные и поминальные сходки пожилых партизан с медалями на воскресных пиджаках.

Вот и теперь, натыкаясь на разбросанные возле четырех коек туфли, бранясь при этом покаянно и вслушиваясь, не разбудил ли случайным стуком хлопцев, Васька пробрался к окну. И подумал с завистью о том, как сладко спит Женька Дембицкий, вернувшийся загорелым, огрубевшим из учхоза. Завтра день занятий у этого удачливого Женьки, и завтра же после занятий Женька сядет за баранку грузового автомобиля и опять поедет туда, где шелковый шелест спелых трав.

Васька сокрушенно вздохнул. И даже обернулся, различая горячее шумное дыхание Женьки Дембицкого, сраженного работой, хмелем луга.

Спят спокойные люди в комнате на четвертом этаже. Спит и Женька Дембицкий, и нашкодивший Крыж, и молчаливый цыгановатый Бусько. Лишь ему наказание: воображать сенокос, луг, учебные сенокосилки, учебную землю в полевой гвоздике, в мышином горошке, в густых травах.

Он пытался спросить у самого себя, отчего так рвется туда, где вот-вот разгорится сенокосная битва, отчего не спится здесь, в Озерщине. Ведь лето лишь теперь в зените, и хватит еще с него, с Васьки, одуряющей работы. Но он тут же и возражал себе, роптал: нельзя сидеть в училище, нельзя его сильным рукам без дела. Словно хотелось поскорее испытать, какой он тракторист, знаток машин, полезный человек!

И снова и снова ревниво вслушивался он в шумное, разгоряченное дыхание Женьки Дембицкого, чувствуя, что хотя бы на это время, пока Женька в училище, будет он, Васька, спокоен.

Полуночники не спят, полуночники никнут к окну, высматривая в угольной тьме движущийся как будто не по воде, а по черной земле тихий теплоход, и кто-то из полуночников, такой же бодрствующий, как Васька, уже пробирался, громя, разбрасывая многочисленные башмаки на полу.

— Ты чего, герой? — насмешливо спросил Васька, узнавая тщедушного Крыжа. — Что-нибудь страшное приснилось, Крыжовник?

— Как я… как я на гараж ехал, а? — зябким голосом сказал Крыж и вроде передернулся во тьме. — И как ты… как ты на кабину кинулся!

— А-а! — благодарно подхватил Васька. — Кошмары тебя мучают, Крыжовник. Ты забудь. А то еще закричишь спросонья!

Но Крыж опять и опять предавался унылым воспоминаниям, словно завороженный одной и той же картиной. А Васька уже не слушал все еще трепещущего человека, он снова и снова представлял сенокос, луг и думал с обмиранием, что хорошо было бы оказаться вместе с Женькой на лугу.

3

Назавтра, проснувшись, он подумал снова с завистью о сенокосе. Уже там, на сенокосе, был Женька! А тут живи в Озерщине, броди по этим деревенским дюнам. И даже не сядешь на трактор, не выедешь на трактородром, поскольку на группу всего три трактора. Будут другие хлопцы колесить по пыльному загону, а он уже вчера наглотался пыли.

Сердитый на Стодолю, который никак не поощрил его за вчерашнее бесстрашие, Васька расхаживал у ворот трактородрома после занятий. И то присаживался на седую от пыли скамейку, перебирая в коричневом портфеле учебники химии, агротехники, то вновь забредал туда, на трактородром.

Стодоля же словно и не замечал его!

И Васька, с обидою поглядывая на неблагодарного человека, желал невероятного: чтобы опять какое-нибудь происшествие, чтобы можно было блеснуть безрассудной смелостью и чтобы, наконец, голубоглазый человек услышал его простую просьбу и поступил с ним по совести.

Трактора, закончившие путаные круги, покатили с трактородрома.

Вот тут и подошел Стодоля в запыленных и даже словно бы ворсистых от белой пыли джинсах и, заморгав глазами, с недовольством спросил у Васьки:

— Ты чего? У тебя лишнее время? Или ты будешь ночью сидеть за учебниками?

— А я хочу, может, отремонтировать машину! Если надо, Стодоля, то я это быстро, — отвечал, хмурясь, Васька.

— Да ты, я вижу, деловой! Ни минуты без дела.

— А то машина пустая, — ворчливо продолжал Васька.

— Как пустая?

— А без крыши! — почти с негодованием воскликнул Васька и поспешил прочь, понимая, что вовсе напрасен и этот разговор.

Но Стодоля сразу же нагнал его, и за локоть придержал, и в глаза заглянул, и спросил участливо:

— Послушай, лепшы сябар, ты чего? Через неделю заканчиваем занятия — и в лагерь. Через неделю, лепшы сябар! Ну?

— А если хотите знать, я готов дважды героем быть, — продолжая вышагивать по мельчайшему, сыпучему, глубокому песку, ронял Васька. — Чтоб вам удружить. И чтоб вы меня послали на сенокос. А то нечестно так, Стодоля.

— Эх, лепшы сябар! — вздохнул сердечно Стодоля. — Ты отличный хлопец. И Дембицкому сегодня нужен помощник. Собирайся в учхоз. Но чтоб последнюю неделю приезжал на общие занятия. На специальные можешь не приезжать, тут у тебя прекрасно, а вот на общие — кровь из носа. По химии подтянись, лепшы сябар. Пускай конец занятиям, а все же, Василь, по химии, по химии подтянись! Ты, Дембицкий — вы же гвардия училища!

— Это честно, Стодоля? Честно — отпускаете? — просиял Васька, считая в эти мгновения своего мастера самым щедрым на земле человеком.

— Честно, — пожал плечами Стодоля.

— Тогда по рукам! — И Васька, нещадно тиская Стодолину руку, подумал о том, что надо не мешкать и любой попутной машиной добираться до учхоза, чтобы Стодоля не передумал вдруг.

4

На лугу Васька пел, и пели птицы, и даже ветер напевно посвистывал. Правда, свой голос, и голоса птиц, и голос вольного ветра лучше всего слышал Васька тогда, когда, разворачивая сенокосилку, даже приостанавливал свою стригущую машину. Чудный праздник — сенокос! Словно бы для какого-то невиданного пиршества все валится и валится сырая трава. Будет продолжаться это пиршество несколько больших дней, несколько мгновенных ночей, а потом на прибранном лугу будет ветер натыкаться на один мохнатый стог, на другой. Ах, повремени, не уходи, июнь, и не кончайся, дивная пора сенокоса!

День большой, и луг большой, и, пока солнце медленно ходило по небосводу, луг стал еще просторнее. Сначала Васька и не замечал, как ширится луг. Сначала он все водил, водил сенокосилку, изредка лишь вскидывая глаза и узнавая удачливых хлопцев, которых тоже отпустили с последних занятий, на сенокосилках, на волокушах или просто на лугу. А потом, когда тень от сенокосилки легла на луговую землю длинным темным домом, он поразился, какой необъятный этот луг, вроде прибавивший земли.

Лишь к вечеру можно передохнуть на минуту, до хруста в лопатках отвести назад согнутые в локтях руки и удивиться, какой ношей лег на его плечи день: волны, волны, волны скошенной его машиной увядающей травы. Да, лишь к вечеру можно вздохнуть и, ощутив сожженную солнцем кожу, вспомнить, как припекало в полдень, каким слоистым, струящимся был воздух, как хотелось броситься хотя бы в тот заросший червовыми листьями водяных лилий пруд, что как раз вблизи березовой рощи.

И теперь, когда он возвращался к становью, к палаточному городку, к пруду, он не очень спешил поскорее бухнуться в бутылочно-зеленую воду пруда, зная, что купание будет все равно. Ему даже хотелось испытать свое терпение, помучаться еще полчаса без купания в сонной воде, побродить в березовой роще, наслаждаясь смертельной усталостью, ожидая купания и сна.

Он действительно завернул в рощу, к березам с необыкновенно нежной берестой, к палаткам, вяло поокликал утомленных работою хлопцев, вяло отозвался на чей-то возглас.

А потом, протаранив теплую воду, с открытыми глазами поплыл под водой, где можно было увидеть обметанные пузырьками, растущие дудочками побеги лилий. Выплыв с шумом наверх, Васька сказал себе, что вот он и счастлив. Иначе отчего бы он пел на лугу, отчего бы побрел, чуточку помешанный от работы, в палаточный городок, когда нужно было сразу бежать спасаться в пруду?

Меряя тихую воду форсистыми хлопками ладоней, он плыл туда, где предостерегающе гоготала гусиная чередка. И теперь так ясно видел волнения последних дней, так понимал причину этих волнений. Нет, не собирался он оспаривать у Дембицкого честь лучшего в училище тракториста, а совсем другое звало его на сенокос. Ведь только в эти два счастливых дня, когда водил и водил он сенокосилку по ровному лугу, забывая возвращаться хоть на полдня в училище, — только теперь почувствовал он себя настоящим водителем машин. Несметные волны трав на приднепровском лугу, и это он, он, Васька, скосил все! Было от чего одуреть, захмелеть! И если, признаться, там, на трактородроме, все-таки не совсем он еще верил в себя, то здесь, на лугу, открыл, что он уже взрослый, что он уже работает… Ах, повремени, не уходи, июнь, и не кончайся, дивная пора сенокоса!

И день, не уходи!

Но он уже заканчивался, большой день, уже потемнел пруд, в котором отражалось бронзовое облачко. И Васька, надев на влажное тело рубашку с короткими рукавами и ощутив, как пахнет эта рубашка травами, поплелся в березовую рощу, думая о сне.

И не знал он, что уже теперь для него кончится праздник сенокоса.

Он сунулся в палатку, где уже вторую ночь спало трое или четверо хлопцев. Тут из тьмы брезентовой ночлежки появился Женька Дембицкий и сказал:

— А мы, Василь, считай, вдвоем весь луг скосили. Я вожу, вожу сенокосилку, потом выпью воды из фляжки и погляжу в другую сторону — а там твоя сенокосилка…

— И я глядел на твою сенокосилку! — обрадовался Васька: вот и не стоит меж ними ничего, никакая зависть, и оба счастливы, и можно дружить.

— Да, Стодоля приехал, — вдруг спохватился Дембицкий и махнул куда-то в глубь березовой рощи, светлой от частых белоснежных стволов.

И Васька, почувствовав тревогу в его голосе, догадался:

— Меня крыл за то, что не приезжал в училище?

— Крыл! — с досадой вздохнул Дембицкий.

— А может, я больше пользы принес тут! Может, я сам знаю, когда надо уходить с луга, а когда нельзя!

Женька снова вздохнул и повел рукой в светлую тьму рощи. Васька решил, что он показывает ему, Ваське, спасительную дорогу. И тут же покинул Женьку и подался от своего брезентового логова, чтобы затаиться где-нибудь до полуночи и выждать, пока не уедет Стодоля в Озерщину. Очень он боялся объяснений со Стодолей, боялся, как бы мастер не увез его с собой в училище на последние занятия. «А кто тут без нас? — возражал он мысленно Стодоле. — Я, Дембицкий — мы ж гвардия училища, сами так говорили, Стодоля!»

Прекрасная, теплая ночь текла над березняком, над Васькой, сидевшим на ровном пне, над переспелой земляникой, над цветущей калужницей. Васька то задремывал, то вновь продлевал день, пока его не сморил сон. «И вообще, — подумал он, — уже тихо кругом, уже дрыхнут все, и Стодоля в дороге!»

Кажется, он заблудился в светлой роще, возвращаясь к своей темной палатке. Бродил меж стволов, будто снова и снова затевая игру в жмурки, то раздражался, то тихо посмеивался. А кругом были все те же беловатые березы, бел<> ватые березы. И хотя бродил он так, наступая на сухой, мгновенно трескающийся сучок, уже немало, его забавляло это блуждание. И даже выйдя к палаткам и ощущая на ладонях сухость от прикосновений к матовой коре берез, он еще поплутал немного, уже путая свою палатку с другими, пустовавшими.

Но вот и мой брезентовый дом!

В доме разговаривали полуночники, в брезентовом доме, слышался приятный мужской уверенный голос Женьки Дембицкого, и Васька ткнул рукой в полог: принимайте сонного человека!

А тут, в брезентовом доме, и Стодоля. Ба-ба-ба!

В темноте Васька узнал его руку с золотым колечком, озаряемую накаляющейся сигареткой, и округлый подбородок, сел смиренно на слежавшееся подстилкой сено и стал ждать упреков. И пока не начинал ворчбы Стодоля, Васька проклинал себя за неосторожность, за то, что захотел спать под брезентовым верхом, когда можно было отправиться спать на луг, нагрести пару охапок подсохшего сена и спать на земле, под мохнатыми звездами. А теперь жди неприятного исхода, готовься в путь — на последние занятия, чтобы оттуда, с занятий, спешить на сенокос, который так мимолетен.

— Василь, — дружелюбно сказал Стодоля, — завтра повороши сено. Грабельками, грабельками. А то хлопцы, подобно тебе, рвутся на сенокос. И каждому в охоту!

«Так, — оборвалось у Васьки внутри, — спасибо, Стодоля. Отомстил за прогул. Спасибочки!»

— Теперь мы квиты, Стодоля, — крепясь изо всех сил, горловым голосом проговорил он. — Я прогулял — меня с машины. Квиты!

— Да что ты, лепшы сябар! — разгневался Стодоля. — Посчитай, сколько машин на нашу группу, на тридцать хлопцев. И каждому надо хоть раз на машине. Пересменка. И все равно ты остаешься на сенокосе. Повороши траву!

«Да, сколько там на группу машин? — уныло подумал он, слушая, как шуршит трава под ногами исчезающего в ночи Стодоли. — Сколько закреплено за нами машин? Три трактора, зерноуборочный комбайн, грузовой автомобиль, шесть дисковых борон…»

Наверное, уезжал в Озерщину Стодоля. И значит, еще не такое позднее время, просто долгий был день, спать хочется невыносимо. Как завелся грузовик, как задрожала земля, Васька слышал, а как тронулся грузовик, уже не слышал.

И тут, во сне, начался новый праздник сенокоса, еще чудеснее настоящего. Валы конской травы зелеными ковровыми дорожками устилали чистый дол, черные, с желтыми кушаками, шмели покидали свои сокровенные соты в земляных гнездах, жаворонки журчали, как ручьи, воздух дрожал, как от бешеных пропеллеров, и стрекотала, побеждая стрекот кузнечиков, сенокосилка. Красное солнце на востоке — сенокосилка на лугу. Раскаленное, светлое солнце в зените — сенокосилка на лугу. Карминовое солнце на западе — сенокосилка на лугу. Весь день, весь день! Только рушатся наземь травяные волны, только успевай сунуть в губы горячую, зачерствевшую корку хлеба, только гляди на стройные травы впереди и правь сенокосилку ровно. Как вдруг возникает перед глазами впадина, заросшая густо, вровень со всей луговой землей, и нет уже возможности повернуть, сейчас ухнешь в эту впадину и обязательно помнешь машину. Да все же удается провести сенокосилку по самому краю зеленой впадины и оставить нетронутой траву, а потом снова выровнять полосу. Сенокос, праздник июня, хмель, хмель, а в воздухе, едва остановишь машину, нескончаемое: жвир-жвир, жвир-жвир!..

Таким солнечным, звонким, веселым привиделся ему сенокос, что на рассвете, пробудившись и выскочив из палатки головой вперед, точно боднув воздух, он ахнул сокрушенно: ведь закончился для него этот праздник, уже закончился! Да, ворошить грабельками траву, какая же это радость? «А может, — сказал он себе, — может, я останусь на сенокосилке?..»

Он оглянулся, косо посмотрел в сумрак распахнутой палатки, слушая, как насвистывает Женька Дембицкий, собираясь на праздник. Вечный праздник для этого Женьки! Ведь вот Стодоля не осмелился предложить своему любимчику скучное занятие, а ты, Васька, вороши грабельками, вороши.

И он покашлял нетерпеливо, чтобы Женька вылезал поскорее, чтобы можно было задеть колючим словом счастливчика.

Ну, для кого праздник, а для него, для Васьки, скука, скука. Он тракторист, он машинист, он настоящим человеком почувствовал себя на сенокосилке!

Нет, конец празднику, в этом Васька убедился позже, когда выезжали на луг в переполненном кузове машины и когда Крыж хвастал тем, что будет весь день на сенокосилке. Крыж, беспомощный тракторист Крыж, удачливее его!

Васька в негодовании сплюнул за борт грузовика.

— Послушай, Крыжовник, — нервно попросил он удачливого человека, — ты меня пусти на сенокосилку, а сам повороши траву. Грабельками. Ну, по рукам?

— Это ж… это ж Стодоля дал мне задание, — становясь незнакомцем, чужаком, возразил Крыж. — И ты, Василь, ха-ароший водитель, а мне учиться надо, чтоб никогда не теряться. Чтобы в самом критическом положении не теряться!

Презирая Крыжа, он отвернулся от него, стал постукивать грубой рукой по шершавому борту, который то уплывал из-под руки, то вдруг ударял больно.

Конец празднику, а все же не такая скука на лугу. Красное солнце, душистый ветер, конская трава, чистое небо — все то же, то же!

И он взялся за грабли, пошел по шуршащим валкам скошенной травы. Пускай такая жизнь, лишь бы на лугу.

Нечаянно посматривал в ту сторону, где маленькой божьей коровкой ползла та сенокосилка, на которой по-прежнему царствовал Дембицкий. И при этом испытывал неловкость от одной только мысли, что Дембицкий может увидеть его с граблями в руках и посочувствовать ему.

И потому он отчаянно взмахивал граблями, не допуская в свою душу зависть.

А раздраженность все же проникла.

Чем выше солнце, чем жарче, тем все более раздражался Васька — и не то чтобы лишний на этом празднике, а не на самом видном месте. Обижаясь на Стодолю, Дембицкого и даже на никудышного Крыжа, он терпеливо взмахивал серыми граблями, у которых недоставало несколько серых зубьев. И, размазывая пятерней пот на лице, угрюмо думал: «Считай, сегодня я перенесу издевательство, а если и потом?..»

5

Ах, повремени, не уходи, июнь, и не кончайся, дивная пора сенокоса!

Пускай и не было в этот день для него праздника сенокоса, пускай ходил он с граблями и страдал от невезения, а все же что-то немо крикнуло в нем, едва Дембицкий, с воспаленным от солнца лицом, с бронзовыми руками, сказал вечером в березовой роще:

— А знаешь, Василь, луг чистенький, прибранный. Конец сенокоса!

И кажется, даже он, невозмутимый, всегда сдержанный Дембицкий, огорченно посмотрел из-под руки в ту сторону, где остались стога.

— А клевер? А сеяное поле? — вырвалось у Васьки.

— Точно! Еще клевер, сеяное поле, — благодарно подтвердил Дембицкий.

Но утром еще ожидал их сенокос, страда на лугу, еще была надежда сесть на сенокосилку или на стогометатель, а теперь прощайся с мгновенным, кратким, как прерванный сон, сенокосом.

И Васька в отчаянии швырнул в провал палатки рубашку, пропахшую сеном, и широко зашагал к пруду, чуть ли не побежал меж нежных берез.

«Да, еще клевер, сеяное поле», — уговаривал он себя не убиваться. И мерял ленивыми взмахами пруд, затем переворачивался на спину и глядел в бледный небосвод. Неужели каждый праздник так мимолетен и неужели так быстро пронесутся эти годы в училище, юность пронесется?

«Да, еще клевер, сеяное поле», — твердил он уже потом, в березовой роще, спасая себя от припадка уныния. И все старался попасть на глаза Стодоле, опять нагрянувшему из песчаной Озерщины. Кончился сенокос на приднепровских лугах, но еще сенокос на сеяном поле, и надо мелькать перед Стодолей, чтобы тот заметил тебя, униженного, грустного, пришибленного.

— Как жизнь, лепшы сябар? — наконец улучил Стодоля минуту для разговора с ним.

— А сколько машин выйдет завтра на клевер? — нетерпеливо спросил он, в волнении сжимая в комок свою рубаху.

— Клевера у нас небольшие, — отвечал с сожалением Стодоля. — Так что и одной машиной справимся.

— Значит, опять Дембицкий? — тихо, удрученно, жалко вопрошал он, покосившись на палатку.

— Наверное, Дембицкий. Пускай Дембицкий, а?

— Нет, я не против, я ничего…

И снова, как и вчера, поспешил он скрыться от Стодоли в глубине березовой рощи. Но если вчера он боялся Стодоли, то теперь просто не хотел видеться с ним.

«Там теперь прикидывают, кому завтра на клевер, — думал он, — кому, незаменимому, на машину, а кому — в поле». И словно видел свою палатку, освещенную сильным светом фонарика, Дембицкого, Стодолю, Крыжа. Ах, да, ведь Крыжовника уже может не быть, уже могли отослать Крыжовника в училище. Или Стодоля заберет его с собою? «А чего я дрожу, что опять прогулял занятия? — бесстрастно думал он еще. — Во-первых, были занятия по спецдисциплинам, Стодоля освободил меня от них. А во-вторых…» И он заканчивал мысль совсем безнадежно: теперь все равно, и нет большего наказания, чем оставаться без машины.

Вечер пришел в рощу раньше, наверное, чем на луг. На лугу еще, должно быть, видны стога табачного цвета, а тут, в роще, стволы берез как будто поголубели, слились. Зато ночь на лугу темна, непроглядна аж до самых перевальных огней на крутом берегу Днепра, а в роще всю ночь будет белая ночь от свечек-берез.

Но все-таки и на этот раз не удалось ему засидеться в роще, на облюбованном пеньке с еле заметными годовыми кольцами, похожими на водяные круги. Как будто караулил Стодоля его — тотчас, едва он оказался у своей палатки, появился перед ним.

— Ворошить, ворошить завтра клевер! — сразу же и запротестовал Стодоля, хотя Васька ни слова не обронил. — А на машине пускай Дембнцкий, а?

Через некоторое время, уже ночью, слушая ровное, безмятежное дыхание Дембицкого, Васька пытался отгадать, почему так безоглядно верит ему Стодоля. Наверное, потому, что Дембицкий всегда сдержан и рассудителен, весел и одновременно трезв, четок в своих ответах на занятиях и удачлив на трассе трактородрома? Пожалуй, так. Уж если сравнивать, то он, Васька, горяч и неосторожен, а кто жалует доверием таких — пылких, увлекающихся? Такими, неосторожными, смелыми, мы все восхищены, а на ответственное задание пошлем все-таки осмотрительного человека.

Что ж, пускай все идет чередом. Тем более, окончился, окончился праздник!

Так, будто бы смирившись с буднями, он повернулся на бок, подложил под щеку огромную, пылающую от волдырей ладонь и затих.

А утро подарило ему и Крыжу остатки пира, крохи праздника: все же выехали они не на клеверное поле, а на луг. Правда, Дембицкий уже косил клевер, уже был далеко, а ему с Крыжом довелось ворошить стогометателем последние два стога.

Хотелось растянуть удовольствие! Потому и не спешил Васька, потому и наглядеться не мог, как складывается постепенно хаткою стог.

А жара, жара в этот день!.. Отдыхая, чтобы продлить удовольствие, Васька с Крыжом то и дело повторяли радуясь:

— Жара! Ну и пекло!

И тут же вдохновенно восклицали:

— Вот это жара!

И оба смотрели в небо, выцветшее от солнца.

Так припекало, такой духотой полнилась прибранная земля, что Васька то и дело зевал, чувствуя неодолимую сонливость. И как только закончил он вершить второй мохнатый стог, как только вздохнул, на целый год прощаясь с праздником сенокоса, то тут же повалился у стога, у душистой этой горы. И не знал, что и Крыж упадет рядом, и что будут они лежать голова к голове, и потные лица их будут все более походить цветом на печеное яблоко.

Дождь пробудил его. Не дождь, а гроза! Недаром такая духота стояла, недаром свалило его в неурочный сон. И вот как будто раскатывались где-то неподалеку булыжники, вспыхивала тончайшая белая молния, отдавался гром даже в земле, и нисколько не легче было в воздухе, все та же тропическая духота.

Часы на руке, все в дождинках, показались ему сначала разбитыми. А потом он ладонью провел по стеклу, вернул стеклу ясность, поразился, как долог был угарный сон, и принялся вместе с Крыжом рыть нору в стогу.

— Постой! — закричал он тотчас же Крыжу. — Зачем это мы? Все равно духота. Все равно! И лучше под дождем.

— Ага, под дождем! — испуганным смешком ответил Крыж.

— Да и на клеверное поле все равно махнем отсюда. Ворошить клевер. Стодоля взбесится, если мы после дождя не поворошим. После дождя зна-аешь как… Ух, полилось за воротник! После дождя знаешь как надо ворошить да ворошить! А то Дембицкий Женька с утра накосил протьму клевера. Уже и подсох трошки клевер, а тут молния, гром! Ну, после дождя вороши да вороши!

И, пританцовывая под ливнем, Васька все закидывал вверх лицо. Солоноватые струи попадали в рот. Васька облизывался, диковато посмеивался, ждал конца грозы, чтобы можно было покинуть луг, броситься на другую работу, скорее, скорее. Так любил он всякую перемену, лихорадочные сборы, волнения, так любил подогревать себя, распалять, жить нетерпеливо!

Небо понемногу гнало черные тучи прочь, уже не так лило, уже тихие молнии помигивали там, на черной, лилово-дымной стороне небосвода. И как только Васька с Крыжом собрались в дорогу, получилось, что оба они вроде бы отправились вдогонку за тихими молниями, за громом, за ливнем из сажевых туч.

Что за дорога это была! По пузырящемуся проселку, меж лозняков, блистающих глазурованными листьями, мимо рощи, мимо берез, ставших сыроватыми, что ли, и не такими белыми, мимо пруда, потемневшего, с разошедшимися, словно бы прореженными сердцевидными листьями лилий. Стонать хотелось от восторга!

Вымокшие, грязные, появились они наконец на клеверном поле. Дембицкий махнул им призывно с машины, и значит, вовремя подоспели, хватай грабли да вороши. Тем более, что гроза уже отдалилась, сыто урчала за косогором.

И поначалу понравилась Ваське эта простая привычная работа. Нравилось ему и то, что Дембицкий, покинув машину, тоже старательно взмахивал граблями. Вновь они с Дембицким были наравне!

Но когда прошла увлеченность и стало ясно, что этой простой и нелегкой работы хватит ему на весь день да еще и назавтра, он уже стал подумывать о том, как хорошо было бы, если бы подоспели из Озерщины хлопцы. Ведь заканчивались занятия, последний день, последний день, и пускай попробуют они все этого черного хлеба!

6

Так и жили в этом палаточном городке, в этом таборе: поднимались рано, когда туман плавал меж берез, умывались колодезной водой, а то и в пруду, садились за большой свежеотесанный стол и уминали все в минуту. А затем ссорились, выбирая более веселую работу. И тут же отправлялись в поле или в сад полоть, убирать. Как бы ни ссорились за утренним столом, а все бесполезно, потому что Стодоля с вечера придумал каждому работу. И не могло быть веселой или скучной работы, а только нужная работа.

Да, а все-таки отзвенел сенокос, отзвенел! И пускай всего лишь два-три дня длился праздник для Васьки, а помнится до сих пор, и нестираная рубашка тоже до сих пор пахнет сеном.

Он и в этот день, проснувшись и вспомнив очередное задание Стодоли, с кислой гримасой выскочил из палатки и побежал, топча босыми ногами грибы лисички, как бы вылепленные из глины. Побежал к пруду, чтобы выкупаться и стать спокойным, чтобы не умолять мастера о лучшей доле для себя.

Вернулся он к свежеотесанному шумному столу и впрямь спокойным, так что попозже похвалил себя за спокойствие и выдержку, за то, что так достойно ответил Стодоле.

— Лепшы сябар! — через стол, заваленный хлебом и зеленью, обратился к нему Стодоля. — Дембицкий поднимает сегодня пары, а вы с Крыжом помогайте ему навешивать плуги. По душе?

Васька убийственным взглядом посмотрел на мастера.

— Может, это большое счастье — помогать Дембицкому, А только других, необученных, поставьте в помощники. А я еще с вечера знаю: на прополку. Я же тут у вас полевод. — И с этими словами он выбрался из-за стола, перешагнув узкую лавочку, на которой сидел.

Очень понравилась ему твердость, с которой он так гордо отвечал Стодоле. И теперь, взобравшись первым в серый, неподметенный, с былками вчерашней травы кузов грузовика, он снова и снова утешался своими достойными словами. Как же, будет он прислуживать Дембицкому, будет в помощниках, когда сам отлично водит машины!

В кузове он стоял, опершись локтями о гладкий верх кабины, и все смотрел на просторный луг, ставший еще просторнее после сенокоса, на тянувшихся над стогами аистов с розовыми лапами. Не сразу отодвинулся приднепровский луг, и можно было оборачиваться, видеть вдали стога, как половинки грецких орехов, и говорить себе: вон там большой луг, справивший ежегодный праздник, вон там, на том лугу, и я, и я!..

А когда подъехали к зеленому просовому полю, когда с гиканьем посыпались хлопцы из кузова, он загляделся на бросовую обширную землю возле Чижевичского болота, густыми камышовыми штыками обозначившегося впереди. И тут впервые подумал о том, что на бросовой земле возле болота исстари ни разу не ходили голубые плуги. Бросовая земля заплывала торфяной кофейной водицей. Но в последние засушливые годы на клочке бросовой земли пошло в рост дикое, неизвестно кем, какою щедрою горстью рассыпанное просо. Камышовая пустошь манила, хотелось сразу же, едва возьмутся хлопцы за прополку, выйти к болоту, заросшему плюшевыми початками, еще раз подумать: а что, если?..

— Василь, — осторожно окликнул с земли Крыж, поглядывая застенчиво, — а я ведь тоже не стал помогать навешивать плуги. Не побоялся — сказал Стодоле! Я лучше с тобой, Василь…

— Послушай, Крыжовник, — глядя на дальнюю коричневую щетину камышей, спросил он, — ты никогда не был возле Чижевичского болота? И правда, что это наша земля?

— Наша, учхозовская, — торопливо подсказал Крыж. — Да ее же совсем мало, той земли. Не, никогда не был я там. Комары сожрут!

— А если наша, то мы имеем, Крыжовник, полное право… — И Васька сам почувствовал, как тотчас повеселел от внезапного замысла.

— Какое-какое право? Ты о чем, Василь? Может, думаешь, там растет что-нибудь? Ажина[2] или орехи?

— Так, так! — с удовольствием молвил Васька. — Значит, ажина или орехи?

И, не обращая уже внимания на разговорившегося, ставшего суетливым Крыжа, он принялся отделять сорную траву от проса, бросать ее на межу или в междурядья. И не то чтобы тотчас позабыл о своем плане, а просто увлекся работой. Увлекся до того, что потом трудно было разогнуть спину, лень было отряхнуть землю, и штаны на коленях выглядели заплатанными черным.

И полдень прошел, и на вторую половину дня повернуло ясное солнце, а Васька все ползком, все ползком. Одурел совсем! И вот тогда вновь вспомнил о своем плане, встал, чувствуя, кажется, горб на спине, и поковылял с поля в сторону замшевых камышей.

— Ажины там, Василь! — подзадоривал Крыж, увязавшийся за ним.

И Ваську смешили эти слова заговорщика, поскольку ни ягоды, ни орехи на Чижевичском болоте не прельщали его.

До Чижевичского болота он не дошел, ступил на бросовую землю, заросшую водяным перцем, этой порослью с коралловыми стеблями. И принялся ногой разбрасывать водяной перец, подскакивать на одной ноге, на другой, точно испытывая, тверда ли почва. Добровольный спутник его тоже поискал ногою что-то в траве. Глянешь на эту ширь, не знавшую плуга, и так пожалеешь, что вот пустует ширь, что болото здесь, а не земля, которая родит дикое просо да водяной перец.

— Ну, пошли назад! — воскликнул Васька, срывая стебель водяного перца и растирая его в ладони, а затем вдыхая пряный запах.

— А там ажины, орехи…

— Пошли, пошли. Опять на прополку, полевод!

Опять ползать, пачкая руки в зеленое и черное, до одури ползать, ползать. Но чтоб не такою несносною казалась эта работа, Васька изредка приподнимался на колени и смотрел на камыши Чижевичского болота, на бросовую землю. И так тешился своим планом, видел уже себя на тракторе.

Он и допустить не мог, чтобы не исполнился его план. И когда все исполнится, когда поднимет он клочок этой целины, Стодоля, может быть, совсем по-иному станет относиться к нему. Будет смотреть на него с уважением, как на Дембицкого, и доверять ему все машины, как Дембицкому.

Оттого и вечером, за общим свежеотесанным шершавым столом, слушая Стодолю, который опять направлял его завтра на прополку, Васька будто и не слушал Стодолю, сидел с загадочной усмешкой. Потому что уже вспарывал плугами слежавшуюся вековую землю, уже будил жабьи угодья, уже преображал зеленую пустыньку в черное волнистое поле, и ничто не помешает трактористу, и сбудется это!

Он лишь выгадывал удобный момент, чтобы можно было тихо убедить Стодолю и получить от него тихое согласие.

Но произошло непредвиденное: Стодоля, едва встав из-за шершавого стола, промычал вдруг, подавляя зевок, и стал оправдываться:

— Спать, хлопцы, спать. А то засну за столом. Где я сегодня только не был! — И он, махнув в одну сторону, в другую, точно показав те полевые дали, где он побывал, тотчас заторопился в палатку.

А спать он собирался, конечно, в той палатке, где спали и Васька с Дембицким. Должно быть, для Стодоли стал своим этот брезентовый дом с тех дней, когда, наезжая в пустующий табор, заглядывал он в единственную жилую палатку.

И когда проник и Васька в свою палатку, Стодоля уже спал. Васька не осмелился будить его, было бы это безжалостным и бесполезным. И, грезя пустошью, которую он преобразит в поле, он тоже поплыл, поплыл в сон, а во сне ни забот нет, ни тревог.

А пробудился в тревоге: вдруг уже рассвет, вдруг уже поздно начинать со Стодолей серьезный разговор!

Кузнечики дробили ночную тишину, беловатые, словно из серого холста, березы проглядывали в проеме палатки, синенькая звездочка мерцала далеко, в другом мире!

— Начальник, а начальник! — затормошил он Стодолю, нащупав случайно спокойный пульс на его руке. — Начальник!

— А? Что? Дембицкий? A-а, ты, Василь! — вроде испугался мастер и хрустнул косточками, сладко, по-детски потягиваясь. — А-а-а… Вот спать, так спать хочу! Ну чего будил начальника?

— Выйдем, Стодоля, я кое-что хочу сказать. Чтоб один на один…

— А какие же тут свидетели? — заворчал Стодоля. — Хлопцы спят как заколдованные. Да и что за секреты? — И он, чиркая спичкой, которая, загораясь, вроде взорвалась, стал натягивать было штаны, да вылез из палатки так, в чем спал.

— Я вот что хочу сказать… — сдавленно обронил Васька.

И поспешно, удивляясь своему ночному красноречию, он заговорил о бросовой земле возле Чижевичского болота, какая это богатая земля будет, если он, Васька, вспашет ее для сева, какая земля, и каким вообще надо хозяином быть, не позволять, чтоб земля ленилась и всходила лишь диким просом да водяным перцем, а чтоб урожайная была земля.

Наверное, так горячо и складно бубнил он в ночи, что Стодоля, ошеломленный поначалу, несколько мгновений молчал, а потом воскликнул:

— Да ты, вижу, без трактора жить не можешь! Не умоляй, хватит с меня твоей горячки, бери трактор, поднимай целину! Да только земли там всего несколько гектаров… И на следующий год уже думали пахать. Ну, не хлопец, а чистый мотор! Ну и ну! Только кого возьмешь в помощники?

— Никого! — восторженно отрезал Васька.

— Да ты, Василь, уже того… А кто навешивать плуги будет?

— A-а! Нехай Крыж, нехай Бусько. Дембицкого не могу отвлекать от настоящего дела.

— Мотор, чистый мотор ты, Василь!

— Да мы же и учимся на трактористов, на машинистов. Нам первое дело — мотор подавай. А то стали полеводами. Кто как, а я без мотора, без трактора не могу!

Стодоля еще что-то бормотнул или зевнул громко и поднырнул под полог. А Васька, довольный собою, вздохнул, набрал воздуха, и во рту у него стало свежо и вкусно от запахов ночной березовой рощи.

7

И уже до утра Васька не спал. Ложился в палатке, но чувствовал, как плывут в улыбке сухие губы. И тогда поднимался, тайком выбирался под бледное небо и у того брезентового домика, в котором похрапывали Крыж и Бусько, вежливо окликал:

— Крыж! Ты поднимайся, Крыжовник.

Сонная невнятица была ему ответом.

Все же потом он осмелился, впустив в палатку клубок тумана, похожий на лохматую шавку, проникнуть в чужой брезентовый дом. В рассветных сумерках он различил, как перепутались на поролоновой подушке сжатые в кулаки руки Крыжа и Бусько, точно сон застиг обоих в драке. Снова осторожно позвал, зная, что молодой сон особенно крепок к утру.

Что ж, зато сиплая труба подняла вскоре на ноги всех!

— Быстрее, сонные мухи! — торопил он Крыжа и Бусько через некоторое время, едва те отошли от тесаного стола. Сам он уже бежал, хотел поскорее оказаться там, где под навесом колхозного машинного парка стояли тракторы, принадлежащие училищу.

И потом, правя трактор в сторону Чижевичского болота и щурясь от близкого восходящего солнца, он хотел сразу же, без промедления, пустить плуги на дикую землю. Зеленый остров сокровищ, гуляющая земля, открытая им!

Рукой он дал знак немому Крыжу и немому Бусько отойти, а сам, тоже немой от радости, повел трактор, сбавивший скорость и вроде притормозивший, по самому краю целины, у проселка, на котором в высохшей луже лежали облепленные землистой коростой бревна.

Черная широкая черта появилась за плугами!

Утреннее солнце, накаляясь, взялось обесцвечивать черные борозды. Когда Васька, уже сделав несколько гонов, посмотрел на первозданные борозды, то удивился, какими пепельными они стали. Должно быть, сверху они уже и причерствели.

Вздрагивал трактор, натыкаясь на упругие, слежавшиеся пласты, захлебываясь ревел двигатель, текла сзади, из-под плугов, черная речка. И никаких сокровищ на этой болотине пока не оказывалось, а лишь обещали богатство вельветовые борозды.

А все же, хлопцы, он первый здесь землепашец, он бог, он герой!

В груди у него нарождалась песенка, с ним уже было такое на сенокосе, он уже знал это счастье. Высунувшись из кабины, он поприветствовал взмахом руки Крыжа и Бусько. Хлопцы ответили ему тем же радостным знаком и, кажется, припустили вслед за трактором, по проселку, то грифельному, то глинистому.

Натужно полз по забытой целине трактор. Васька надеялся растянуть удовольствие землепашца на весь день, как вдруг близкий гром сотряс землю. В затылок стукнула волна воздуха, трактор вроде подпрыгнул. Васька, падая из кабины трактора, успел заметить изломанные, искромсанные, чудовищными зубцами торчащие кверху плуги и догадался, что это взрыв, что плуги, видимо, задели какую-нибудь старую мину — и так шарахнуло, так залепило весь трактор черноземными комьями!

Но это пока для него пронесся взрыв. А для хлопцев, столбенеющих на проселке, опасность не миновала: хлопцы не знали, что же с ним. И тогда Васька, отжав свое тело на руках, поднялся и уже другим, бережным движением руки поманил к себе одного и другого.

— Контузило? Ранило? — панически спрашивал Крыж на бегу, а затем даже ощупывать его стал, точно еще не веря, цел ли он.

А Васька, сам разочарованный тем, что и не контузило и не ранило, смотрел немигающим взглядом на Крыжа и соображал, как бы это и впрямь прикинуться контуженым. Вдруг захотелось ему боевой, как ему показалось, славы: чтоб знали все, что он контуженый, чтоб спрашивали каждый день о самочувствии, пеклись о нем и провожали теплым взглядом…

Крыж лихорадочно спрашивал у него все о той же контузии, а он, будто глухой да вдобавок утративший дар речи, тряс грязной головой, совал палец в ухо, представляясь контуженым, ничего не разумеющим. И знать не знал, какие волнения ожидают его по причине этой мнимой контузии.

С обоих боков Крыж и Бусько вдруг подхватили его, он даже удивился, какие сильные хлопцы. А поскольку нельзя ему было говорить, то он лишь взмыкивал, выражая несогласие. Но его все равно почти тащили по проселку, и Крыж неизвестно чему радовался, бормоча:

— Вот жизнь! Почти как на войне!

Приятно было слышать такое!

Но, наверное, слишком уж перестарался Васька, играя контуженого, и тут же поплатился. Его поддерживали, его волокли двое, цепко ухватившись за его руки, а затем эти двое остановили свой грузовик, который сворачивал на проселок.

— Тут Ваську оглушило! Давай в город, в больницу! — все так же панически и одновременно радостно выдохнул Крыж водителю, счастливчику из их группы, который сонно и настороженно выслушивал вздор, то снимая защитные черные очки, то надевая вновь.

И тут Васька заговорил!

Но поздно.

Он еще возражал им всем, твердил, что он уже нормальный, что слышит их чепуху. А эти хлопцы, обретшие вдруг невиданную силу, затолкали его в кабину. Крыж втиснулся третьим, хотя и не положено быть в кабине троим, и грузовик развернулся и выехал вскоре на истертый шинами, какой-то сиреневый асфальт шоссе.

Теперь кричи, возмущайся, доказывай, что здоров, грози устроить катастрофу, а тебе не верят — ты контуженый. И, решаясь на крайность, Васька даже пытался нажать на тормоза. Но Крыж тут же угадывал любую попытку и висел на нем камнем.

Речица, ее предместье, ее кирпичные домики окраинных улиц, заселенных нефтяниками, открылись Ваське. Он хмуро смотрел на город, который любил и в который всегда тянуло его по воскресеньям. Да разве так он появлялся в Речице? Он сначала гладил штаны, прикнопливал серебристые, легкие, алюминиевые, что ли, запонки к белой рубахе, широким узлом повязывал широкий галстук — и все это медлительно, с приятными церемониями. Вот как он готовился к поездке в городок на берегу Днепра, казавшийся ему большим, интересным местом на земле. А теперь?

Пускай, думал он, погляжу на Речицу, бесполезно пока драть глотку.

Остановиться на улице не пришлось. Железные ворота больницы были распахнуты и закрылись лишь тогда, когда грузовик уже свернул на больничный двор, заполненный гуляющими в странных серых халатах, из-под которых виднелись какие-то белые шаровары. Тенистый был этот двор, повсюду густо росли тополя.

Те же ухватистые, цепкие руки подняли Ваську и повлекли в деревянный подъезд, куда входили и откуда выходили люди в белом, цветущие медсестры и старые няни. Васька не успел опомниться, как уже оказался на виду у худощавого, с лицом цвета серого хлеба врача.

Может быть, и вправду там, на бросовой земле возле Чижевичского болота, с ним произошло нечто серьезное, такое, что он поглупел и так легко сдался хлопцам?

— Оглушило нашего! Миной оглушило! — принялся твердить Крыж, и оттого, что он хотел с сильной тревогой высказать это, получалось так, будто Крыж врет.

Худощавый врач с серым лицом внимательно, так, что жутко стало Ваське, посмотрел на него. Но в этот момент из другой двери врача окликнули взволнованным голосом, и он кивнул всем деревенским: сидите!

А что сидеть здесь, где такая вонь от лекарств?

— Сматывайтесь быстро, — шепотом приказал Васька. — Я тут, я не сбегу, а вы сматывайтесь. А то я контуженый, я бешеный! — И он вскочил, угрожающе глядя на Крыжа.

Тут всех хлопцев словно вымело из больницы.

А через мгновение скрылся и Васька. Правда, он немного поюлил по больничному двору меж задумчивых людей, ожидая, пока не тронется с места грузовик. А затем выскочил через проходную будку и тут же поймал такси, крапчатое от пыли, смешанной с брызгами воды. Не везло, не везло, в какую-то нелепую историю попал, но все же выкрутился, и вот даже с такси повезло!

— Вылечился? — сочувственно спросил водитель с мелкими, мальчишескими чертами лица, выслушав маршрут и как будто обрадовавшись дальней дороге.

— Слава господи, вылечился! — подражая какой-нибудь деревенской бабке, молвил Васька с серьезным выражением лица.

Ну, на такси летишь стремительно, мотор поет, водитель разговорчив, голос у водителя звонок, какой-то тенорок, ты веселеешь в дороге и отвечаешь водителю беспечным тоном.

А по дороге такси обогнало знакомый грузовик. Васька узнал по номеру злосчастную машину, на которой его так срочно доставили в Речицу. И вот теперь Васька выставил в ветровое стекло дулю, не зная, угадали ль хлопцы его, беглеца.

В колхозном машинном парке, среди комбайнов, веялок, сенокосилок, остановилось городское такси. Остановился несколько минут спустя и проклятый грузовик. Васька, выйдя из засады и потешившись мгновение испуганным видом Крыжа и Бусько, грубо сказал им:

— Ну вы, придурки! Куда это вы меня хотели засадить?

И дар нормальной речи обрел он, и глядел трезво, и вообще уже не был похож на оглушенного, контуженого, так что хлопцы попятились в растерянности…

Тут же они и заторопились прочь. Васька, посмотрев с осуждением им вслед, догадался, что поспешили они куда-нибудь в поле, где остальные хлопцы ползком собирали траву, чтоб росло просо. И впервые почувствовал, как захотелось ему хотя бы им двоим твердить о том, что видели они сами: как рвануло, как выбросило из кабины, как залепило черными сырыми комьями трактор. Уже нагрянули первые воспоминания!

Нет, ни на какое другое поле он не пойдет, а только на то, невспаханное. Плуги безнадежны, но хоть бы посмотреть еще раз на все и словно вновь услышать взрыв военной мины. Ведь если задуматься, то крестило его этим взрывом, этими комьями разбуженной земли…

Вскоре он уже оказался там, где затих трактор, не кончивший борозды, и, осторожно ступая по запятнанной комьями траве, забрался в кабину и сидел там, думая о внезапном взрыве. Трактор никуда не двигался, но если вообразить… если вообразить, то это уже не трактор, а танк, промчавшийся по минному полю! И там, на торжественных и поминальных сходках партизан в родной вёске, можно появиться и ему. И будут слушать партизаны, как старая мина помешала ему пахать, и будут пересказывать друг дружке и глядеть на него, Ваську, так, словно они принимают его в свой боевой круг…

Когда вдали на проселке уже знакомый грузовик стал быстро приближаться, поднимая тучку пыли, похожую на гарь, Васька вспомнил этих чудаков, Крыжа и Бусько, вспомнил неожиданное путешествие в Речицу и помрачнел. Неужели опять они?

Из грузовика, остановившегося так резко, что застонали тормоза, выскочил Стодоля. По его встревоженному лицу он догадался, что мастер уже напуган взрывом, уже слышал обо всем.

— Ты выходи, выходи, Василь! — махнул он нетерпеливо, забывая на бегу посмотреть хотя бы на исковерканные плуги, на борозды, испорченные взрывом.

Васька ожидал переполошенного человека и чувствовал себя несколько утомленным: взрыв, дикая гонка на грузовике до больницы, потом стремительная езда на легковом автомобиле…

— Выходи, Василь! — уже настойчивее потребовал Стодоля и рванул на себя ручку кабины.

— А трактор?

— Доставим без тебя. Того же Крыжа пошлю.

— Я испытал опасность, а Крыж погонит мой трактор? Нет, Стодоля, трактор нехай останется, я пока не вспахал.

— И не думай! — сердито взглянул Стодоля. — Тут, может, еще не одна мина. Какая пахота? Саперов вызовем.

— Ну-у, Стодоля! Да тут же веками болото было, и никакого минного поля не должно быть. Случайная мина. Я понимаю, где-нибудь в поле, в лесу. А тут вряд ли…

— Ты меня слушай, Василь, — уже спокойнее продолжал Стодоля. — Иди в лагерь, отсыпайся. И вообще хоть еще день отсыпайся. Здоровье твое как после такого потрясения? — И он, кивнув на кривые плуги, с такой озабоченностью посмотрел на него, что Ваське стало неловко.

И все же, припоминая досаду последних дней, Васька упрямо мотнул головой:

— Не еду на тракторе, так хоть посижу в кабине. И вы, Стодоля, не принимайте меня за контуженого. Тут уже одни опозорились. А лучше по-настоящему, на все лето посадите меня на машину!

8

Зачем ему такая воля — отсыпаться в пустынном лагере или собирать «глиняные» лисички в березовой роще? Зачем ему отдых, если не вспахал он вековую залежь возле Чижевичского болота? Зачем ему зря слоняться меж палаток, меж берез, если через день его снова пошлют на прополку?

Ночь несет нам догадки, находки и откровения, и все, что неясно было днем, обретает свою ясность ночью. Хороша, хороша тихая ночь над серыми стволами берез, над брезентовыми пристанищами! И вот лежишь, бессонный, и все слышишь, даже крик первых петухов в Гориводе, этот вопрошающий крик, который доносится из ночной дали. Хороша же ночь еще тем, что уже готов исполнить новый план и лишь дожидаешься рассвета.

Не нужен ему был ни сон, ни отдых, если и назавтра уготован ему скучный удел. Не на прополку же приехал он в березовую рощу! А если тайком направить трактор на то дикое поле, где пролегли лишь первые борозды, если одному вспахать нетронутую землю, в которой не обнаружится больше мин, то совсем другими глазами посмотрит на него Стодоля и, покоренный его бесстрашием и лихостью, навсегда поверит ему и станет поручать только первое дело. «Ты, Дембицкий — вы же гвардия училища…»

«И никаких там мин! — браво твердил он себе. — Засохшее болото, засохшая лужа».

А еще представлял он лужок возле обгоревшего колодца в своей вёске. И как на том ковровом лужке толпятся старики с медалями на воскресных пиджаках, и как он, Васька, равный среди них. Потому что и он крещен взрывом, и он рискнул пройти на тракторе все минное поле, пускай всего одна случайная мина ждала последнего часа, но и он рискнул, и он прошел, и он герой…

Дожидался же рассвета он затем, чтобы легче было сманить Крыжа и Бусько, которые беспрекословно навесили бы другие, исправные плуги, и чтобы сторож машинного парка поверил им, поднявшимся ни свет ни заря.

Да, великолепна летняя ночь с исступленным звоном кузнечиков, с влажными звездами, с квасным запахом прудовой воды, с шелестом березовых листьев, с тихой возней какого-то жука, который вдруг пробежится по верху палатки, вдруг станет скрестись…

Когда затеваешь рисковое дело, надо быть посмелее, нечего выжидать. И едва белая мгла обозначилась в проеме палатки, Васька вышел, наступив на что-то упругое, хрустнувшее под ногой, и удивился, присев на корточки и обнаружив, что за ночь пробились у самой палатки тугие лисички. Затем он сунулся в теплую ночь палатки, поднял за плечи Крыжа. И, прикрывая ему рот ладонью, вполголоса сказал, что пора выполнять задание, опять собираться на дикое поле.

— Уже? — со стоном зевнул Крыж, вылезая из палатки и посматривая на светлеющее небо, где оставался млечный месяц, оставались потускневшие звезды.

— Пора! — требовательно шепнул Васька.

И уже в другой, в соседней, палатке растормошили они Бусько, который попытался отбиваться вялыми руками.

И, как разведчики, бесшумно покинули лагерь.

На плацу машинного парка Ваське показалось сначала, что сторожа нет или он ушел в Гориводу с третьими петухами. Васька метнулся тотчас к трактору, на котором распознал припечатанные к кабине земляные комья, уже похожие на цементные. А затем ринулся искать исправные, матово отсвечивающие плуги.

И тут вышел высокий, тощий сторож — жердь в очках — и царственным голосом спросил, кто позволил им ходить. Васька дерзко заметил, что надо знать, ради чего хранятся вместе с колхозными машинами учебные машины.

Светало уже, но светло было лишь здесь, на машинном дворе, где полевые машины выступали из сумерек и напоминали порой каких-то доисторических животных; а даль была пепельна.

И туда, в пепельную даль, повел Васька трактор, зябко поеживаясь и опасаясь, как бы не наладил Стодоля погоню, как бы не помешал ему распахать это дикое поле, которое вовсе не минное поле.

Да очень поздно спохватился Стодоля!

То один гон, то другой, и свежие борозды, свежие борозды, похожие на гуталин; и вдруг обнаружится на пахоте изумрудная гильза, и значит, вовсе не безопасно это поле. Но диво: словно бы вел трактор по дикому просу, по водяному перцу уже тот, другой Васька, друг и соратник партизан, побывавший на их печальной сходке, принятый в их боевой круг и поэтому ничего не страшащийся. Воображение уже послало ему немало приветственных кличей и похвал бывших партизан, воинов, орденоносцев, и никак нельзя было спасовать перед трезвой мыслью. Да, могла еще одна затаившаяся, влипнувшая в болото, рассчитанная на долгие годы коварная штука обнаружить себя секундным грохотом. Но это очень трусливые мысли!

Тут, на этом поле, грозно пробудившемся вчера, он даже почувствовал, что становится храбрее, взрослее, мужественнее, чуть ли не солдатом становится.

Измученный непрерывной работой на тракторе, кабина которого отражала солнечные лучи и была вся вроде бы в масляных пятнах, измученный ожиданием взрыва и сознанием трудной победы, Васька выключил двигатель. Потому что не было более средь черной земли зеленой земли… И тихонько он стал напевать песенку удачи, песенку сенокосной поры.

Вот в эту минуту на проселке и появился бешено мчащийся грузовик, стекла которого были янтарными от солнца.

А затем, увязая в бороздах, Стодоля прыгал по пашне и грозил кулаком издалека.

А затем, оказавшись возле трактора, он все еще потрясал кулаком и кричал отрывистые, с паузами, слова. Это были сплошь возгласы, несвязные укоры и восклицания, восклицания. И вот крыл его Стодоля на чем свет стоит, а Васька умиротворенно улыбался на все его проклятия.

9

Никогда прежде он не задумывался глубоко, отчего на тех поминальных сходках партизан плачут пожилые, с сетчатыми от морщин лицами дядьки. «От вина», — думал он. И как-то не очень потрясало его то, что и после долгих лет остались в земной вёске такие неподвластные времени следы: воронка от немецкой бомбы, в которой выросла липа, обгоревший дубовый сруб колодца. «Война же была!» — как самое понятное, говорил он себе и тут же забывал о дереве, поднявшемся из военной ямы, о черном пятне на дубовом срубе. И лишь теперь, когда свежо помнился мгновенный взрыв не постаревшей от времени мины, он, покачивая головой и вздыхая, твердил, как помудревший сразу человек, о том, что ведь подобные взрывы, стрельба, ежеминутная тревога отрывали дядек от земли и не позволяли им ни пахать, ни сеять, ни вострить косу. «Война же была!» — уже совсем по-иному, с сознанием большой народной беды, повторял он теперь.

И очень настойчиво думалось ему об этом, едва он, обруганный Стодолей, появился в березовой роще и повалился прямо на земляничную землю спать. И так же настойчиво думалось об этом и позже, когда пробудился, чувствуя, как стянуло лицо от жгучего солнца, от долгого припека, и когда сидел на той же земляничной земле, нехотя собирая рдевшие повсюду ягоды, и томился в ожидании хлопцев. Невыносимо быть одному в палаточном городке, и стыдно спать, когда ползают где-то на просе хлопцы. «Зато вспахал я, — устало гордился он. — Такое поле вспахал!»

И, снова заслуженно оказываясь на партизанской сходке, переносясь туда воображением и будто отвечая крепким рукопожатием на каждую восторженную, признательную, корявую речь, он и от своих приятелей ожидал восторгов. Он вспахал дикое поле, он прошел через минное поле!

Но ожидания не сбылись.

Снулые, тихие, с грустными глазами, вернулись хлопцы к вечеру. Такие же тихие и будто ленивые, сидели они затем за тесаным столом, приобретшим от солнца янтарный цвет.

«Да чего они, не знают они про поле, про то, как я на том поле… как взорвалось на том поле?» — обижался Васька невниманием к себе и потому вставал вдруг, черпаком тянулся к громадному чану, предлагал кому-нибудь добавки и плескал в миски без разбору. «Тупой народ!» — возмущался он, ожидая хоть какого-то словца одобрения.

И тогда, с вызовом взглянув на Стодолю, он захотел, чтоб вновь с бранью набросился на него Стодоля. Он бы возражал Стодоле, и все понимали бы, какой подвиг совершил он, Васька.

Но и мастер словно позабыл о том, что было.

— Чего они все травленые? — полюбопытствовал Васька, покинув кислое сборище за столом и оказавшись возле колючего в этот день Стодоли.

— Они уже переволновались за тебя, успокоились уже, — отвечал холодно мастер, наклоняясь и выдергивая сорную травку, прицепившуюся к пыльной сандалии.

— К чему волноваться, если у каждого было свое дело? Я выполнил задание, они выполнили свое. Я же отчаянный человек, Стодоля?

— Вот и переволновались хлопцы за твою жизнь, — упрекнул все-таки мастер, сунув Ваське в нагрудный кармашек рубахи сорную травку, увенчав таким образом за его подвиг и усмехнувшись при этом загадочно. — А еще они двойную норму выполнили. Все просо пропололи. Они у нас герои.

Странно: как только назвал Стодоля героями этих молчаливых хлопцев, разбредавшихся по палаткам, так словно бы зависть к ним, наработавшимся чуть ли не до обморока, пробудилась в Ваське. Он сам называл себя героем в этот день. Героем он был и тогда, когда спас гараж, спас и неуправляемый трактор, и Крыжа. А теперь выходило так, что герои все они, полеводы, лишь они, они, исползавшие все просовое поле.

— Зачем же такая спешка на прополке? — ревностно спросил Васька.

— А чтоб завтра другое дело.

— Опять прополка?

— А как на войне? — отрывисто бросил Стодоля и, как показалось Ваське, кивнул как раз в ту сторону, где и отгремела последняя военная мина. — Как на войне? Любое задание — выполнять! Любое!

— А вы, Стодоля, вы были разве на войне? — пересохшими губами молвил Васька и тоже кивнул в ту сторону, где будто бы пронеслась давнишняя война, а потом и глянул в ту даль, где столько лет пролежала одинокая мина.

— Сам я сорок пятого года рождения. Так что… А батька мой воевал. Да и сколько еще фронтовиков и тут, и в Озерщине, и в Речице!

— Я сам, я сам бывал на сходках партизан! — стукнул Васька себя в грудь, точно поклялся в этом. И тут же устыдился своего бахвальства: «Зачем я про это, Стодоля сам из семьи фронтовика, Стодоля тоже про подвиги слышал от батьки…»

Полосатые тени легли от стволов берез на земляничную землю, еще светлы были брезентовые верхи палаток, серебрилась береста на стволах, а уже никого не было видно в роще.

— Да где же все? — поразился Васька.

— Спят, — подсказал мастер. — Переволновались, потом поле пропололи. Спят герои.

— Да что же это? — недоверчиво усмехнулся Васька и присел на корточки, заглядывая в вечный сумрак своей палатки.

— Загляни, загляни! — поощрил Стодоля и первый окунулся в сумрак душной палатки.

Дембицкий спал, уткнувшись носом в темный кулак, а Крыж спал на спине с забытой на губах сигареткой.

— Опять! — подосадовал Стодоля, снимая с чужих губ сигаретку, как пушинку.

Затем в соседнюю палатку пробрались они вдвоем, затем еще в другой палатке наступили на связку камышовых тросточек с меховыми початками. Потом еще в какой-то палатке едва не наступили на шахматную доску с поверженными лакированными фигурами. И всюду было сонное царство, всюду прикорнувшие хлопцы.

И вот тут что-то переломилось в Ваське. Он вдруг почувствовал себя виновным в этом их раннем сне, в том, что все они беспокоились за него, волновались, не зная, уцелеет ли он на том диком поле, на котором оказалась единственная мина. А он вовсе не думал о них, он пахал залежь и думать не хотел ни о них, ни о Стодоле.

В остальные палатки он уже стеснялся заглядывать, зная, что и там лежат хлопцы, честно проведшие весь день в поле, на простой, скучной работе, которая так возвысила их. Щурясь от солнца, стараясь побыстрее уйти от Стодоли и поспешить через березовую рощу к покойному пруду, берега которого в кайме сплошных червовых листьев, как в зеленой чешуе, он бормотал:

— Да, они молодцы… Весь день на прополке, двойную норму выполнили. А работа нелегкая, любой свалится, сам знаю!

И получалось так, что уже не Стодоля, а он, Васька, хвалил своих приятелей, сраженных сном задолго до ночи.

Гони свой поезд, мальчик!

Накануне он думал спокойно об этом первом рейсе, в который собирался уже настоящим железнодорожником, помощником машиниста тепловоза. И даже внушал себе в тишине общежития: жизнь повернула на другие рельсы, начались самостоятельные будни. Тебе уже все знакомо, привычно, ты еще три года назад бывал на практике здесь, в депо, в асфальтированную канаву лазил, в которой были потемки от застывшей над ней громады локомотива. А совсем недавно, перед выпускными экзаменами, от Бреста до Минска, от Бреста до Гомеля, до Брянска гонял дублером помощника машиниста. Спокойно, Станик, теперь тебе все переезды знакомы, теперь ты уже никакой не дублер, а настоящий пом. «Привет, пом! — говорили друг дружке они, выпускники железнодорожного профтехучилища. — Когда в рейс, пом?» И очень нравилось им это весомое слово: пом. Пом — помощник машиниста, пом вместе с машинистом ведет шестьдесят — семьдесят вагонов, тыщи тонн какого-нибудь добра. Пом — это уже судьба, большая жизнь, это уже навсегда фуражка, китель, никелевые молоточки крест-накрест…

Да, уверенным был он накануне, когда в новой, шершавой еще суконной фуражке по забывчивости садился на прогибающуюся койку и тут же подскакивал к зеркалу, искал там независимого человека в путейской фуражке, строил вдохновенное лицо. И находил, что только так и надо сфотографироваться — в фуражке, чуть косо сидящей на голове. Будет превосходный снимок: не то офицер, не то инженер тяги. И чтоб этот холодок в глазах, эта независимость во взгляде, этот упрямо сжатый рот. Потом, конечно, можно и скинуть фуражку, и помять рукой лицо, и подосадовать, что такое нежное, узкое, худое лицо, и сделать кислый вид, и сплюнуть в досаде, а пока больше серьезности, больше уважения к себе!

Но все это было накануне, было суетой прожитого дня.

А теперь, едва оказался он в депо, где по воздуху плавали перемещаемые кран-балкой локомотивы, едва повстречал практикантов из училища, взглянувших на него с некоторым испугом, то и сам, похоже, чуточку испугался: «Да ведь первый рейс… И уже никакой не дублер, а пом!»

И так захотелось напоследок промчаться по всем цехам депо, слишком теплым, с устойчивым запахом машинных масел, и по железной, штопором завинчивающейся лестнице взобраться наверх в ту комнату, откуда с высоты можно видеть и теплый цех, и эти плавающие китами занемогшие локомотивы.

«Чего это они? — подумал он о практикантах, проводивших его, пожалуй, не испуганными, а просто взволнованными взглядами. — Если считать как следует, уже не первый рейс, не первый. А только… чего это я сам?»

И он, вдыхая глубже тропический воздух депо, почувствовал неясную и какую-то приятную тревогу, которая и не снилась ему еще накануне.

Все было знакомо, узнаваемо здесь, в депо, где столько раз взмывал он по черной винтовой лестнице. Именно потому вдруг стало жаль расставаться со всем прошлым, и он, обернувшись, посмотрел с необычной грустью на тех юнцов, которые тоже издали смотрели на него, провожая долгими взглядами.

Он даже помахал кому-то из практикантов, попрощался навсегда со своим прошлым, с тремя веснами в училище да в депо, и сразу же приободрился, вспомнив, как легко давалась учеба. Просто поразительно, как все легко давалось, как моментально откладывалось в памяти все, что он слышал на занятиях там, в тепловозной мастерской, в лингафонном кабинете, в лаборатории контактной сети! Другие до полуночи мучились над тетрадями в клеенчатых обложках, над испачканными учебниками, а он тут же запоминал все, что необходимо затвердить о приводе в масляном насосе двигателя. И, прекрасно отвечая на экзаменах, он, помнится, никакого волнения не испытывал. Он выходил от экзаменаторов спокойный, снисходительно посматривая на тех, кто готовился шагнуть в класс с таким видом, точно набрал побольше воздуха для погружения под воду. «Отлично, Станик?» — спрашивали у него с уважением. «Отлично», — соглашался он ровным голосом. А как же иначе?

И потом, каждую весну, когда нервозными становились его сверстники в горячечную пору экзаменов, он выходил от взыскательных экзаменаторов всегда уравновешенный, не испытывая бешеной радости от очередного маленького успеха. И, наблюдая, как мучаются, волнуются и страдают другие, он втайне полагал, что делает честь училищу своими блистательными успехами в учебе.

Так чего же робеть теперь, если все складывалось удачно прежде, если такими благополучными были три весны?

И все же странно: чуждая ему тревожность не покидала его. То ли потому, что он прощался с этими первогодками, со своим прошлым, то ли потому, что первый рейс самостоятельным помом, а не дублером?

Как давеча, он помял узкое лицо ладонью, ощутил нежную от бритья, скользкую кожу лица. И вскинул голову, зная, что опять надо выглядеть ему прежним — спокойным, независимым, учтивым, приятным, бодрым, умным, даже несколько веселым. Потому что удачливый человек!

И вот тут, когда ненужное волнение вроде покинуло его, как раз и показался машинист тепловоза Борис Куприянович Кулижонок. Был он молодой, лет тридцати, но солидный, широкий в плечах, с замкнутым, неподвижным лицом, в такой же фуражке с никелевыми молоточками крест-накрест, как у него, у Станика, и в чистом форменном костюме.

— Опять без помощника отправляемся. Опять помощник заболел, а мы без помощника, Станик? — сказал с нарочитой озабоченностью Кулижонок и покосился на него с любопытством.

И Станик припомнил тот апрельский рейс, когда он третьим человеком на тепловозе отправлялся в рейсы, дублером помощника машиниста. Тогда и в самом деле помощник не смог по болезни занять свое место в кабине тепловоза, и пришлось Станику заменить помощника.

Но теперь Станик возразил:

— Как же без помощника? Лично вам, Борис Куприянович, я уже сдал испытание на пома, — и взглянул выразительно на него.

Шутил, конечно, Кулижонок, напоминая об апрельском рейсе. Но уже через минуту Станик подумал о том, что в этих словах, должно быть, какой-то иной, скрытый смысл, потому что он, Станик, и вправду еще не настоящий пом.

И Станик самолюбиво поджал губы, снося несправедливую обиду, и молча последовал за машинистом к локомотивному кругу.

Локомотивный круг! Тесно стоят тепловозы на этой круглой площадке вблизи депо, целое сборище зеленых тепловозов. И вот медленный поворот локомотивного круга — и рельсы, на которых дожидается отправки тепловоз, соединяются с тем стальным путем, который манит зеленым огнем.

— Гдзе твой потёнг, хлопец? — вдруг по-польски обратился к нему Борис Куприянович и с невозмутимым выражением замкнутого лица стал тыкать на один, на другой тепловоз.

И поскольку многое роднит белорусскую и польскую речь, Станик догадался, что спрашивает машинист о том, где твой поезд, хлопец. А где твой поезд, где локомотив, на котором в рейс, поди угадай! Тесно стоят эти тепловозы разных марок, и в какую сторону увлекут они ветер, постоянно остающийся позади состава?

Тут и вспомнил Станик, что и тогда, в апреле, Борис Куприянович то и дело доставал из бокового кармана пиджака удобный маленький словарь русско-польского языка. И, переворачивая тончайшие, поскрипывающие под его пальцами странички, мечтал Кулижонок о том времени, когда станет водить поезда в другую страну, в Польшу.

— Ну и что, Борис Куприянович? — спросил теперь, недоумевая, Станик. — Не все ли равно, допустим, вести поезд ночью здесь или в Польше? И здесь непроглядная, туманная ночь, и там такая же ночь. И здесь рельсы, и там все рельсы, рельсы…

— Да как ты еще в апреле не понял этого? — возмутился Борис Куприянович. — Ведь это же высшая степень доверия машинисту, если он ведет поезд из одной страны в другую. Значит, он очень опытный машинист, на него полностью положились, он знает язык соседней страны, он в срок проведет состав по всем перегонам соседней страны — пускай даже ночь, туман, дождь. И машинист уже не только показывает свой класс, мастерство, а он за всю свою страну отвечает в соседней стране. И это так важно, Станик: один человек за всю страну!

«А если на границе меняются бригады? — болея за увлеченного этого человека с замкнутым лицом, подумал Станик. — Если дальше потёнг ведет польская бригада? И если Борис Куприянович все знает и нарочно обманывается? Конечно, приятно мечтать о большом поручении!»

И хорошо, подумал Станик еще, что сам я не знаю, меняются на границе бригады или нет. А то…

И он виновато взглянул на Кулижонка. Получалось, он невольно вроде бы усомнился в значительности того дела, которое у Кулижонка на всю жизнь. «Да и у меня! — чуть ли не вслух сказал он. — Два года помом, два года на железной дороге, пока до института…»

Досадуя на себя, он взобрался по крутым ступенькам на тепловоз, следом за Кулижонком ступил в кабину, которая будет своей на весь рейс. Справа, где сиденье машиниста, доска с приборами: вольтметр, амперметр, киловаттметр, термометры воды, масла, воздуха, манометры, показывающие давление воды, масла, воздуха, сигнальные лампы. А слева — голый столик помощника машиниста. Свой локомотив на весь рейс!

И поскольку свой локомотив, Станик тотчас же метнулся в машинное отделение, осмотрел компрессоры, дизели, пронесся по обеим секциям тепловоза.

Отчего-то не терпелось взять в руки молоток и по звуку проверить ходовые части тепловоза, хотя Станик знал, что сначала минут двадцать уйдет на осмотр механизмов в кабине.

«Скоро! — подсказал он себе почти с ликованием. — Скоро дадут нам зеленый свет!»

И, удивляясь нетерпению своему, он смотрел то на доску с приборами, то на сосредоточенного Кулижонка. Странным казалось такое превращение: накануне призывал себя к спокойствию, а теперь никак не мог быть спокойным, переминался с ноги на ногу, хотел скорее в путь, скорее в путь. «Да, я ведь помощник! — тут же понимал он свое нетерпение. — Помощник машиниста! А если помощник, то и помогай!» — добавил он еще. И, вслушиваясь в гул компрессора, нагнетающего воздух в тормозную систему, он стал пристально глядеть, как вспыхивают на пульте одна за другой лампочки, как они словно бы сигналят: включен один прибор, включен и четко работает, а теперь другой прибор исправно работает…

— А песочницу, песочницу еще не проверили! — не удержался от восклицания Станик, прекрасно зная, что осмотр механизмов в кабине всегда заканчивается именно проверкой песочницы, подающей песок на рельсы в том случае, если колеса тепловоза начинают пробуксовывать.

И Кулижонок удовлетворенно кивнул при этом. Кулижонку, пожалуй, понравилось, что он хочет показаться надежным помощником.

«Да, и песочница в порядке, — твердил Станик самому себе, спускаясь из кабины. — Теперь ходовые части проверим».

Лампочки горели под огромным туловищем локомотива, хорошо освещая всю ходовую часть. Вот теперь-то Станик и полез с молоточком проверять по звуку, каков износ поверхности каждого колеса. Сначала, правда, он зорко осматривал каждое колесо, потом стучал по нему молоточком и вслушивался, определяя по звуку, не появились ли в металле трещины. Звук всюду был ровный, и все нормально, и теперь надо тормозные колодки осмотреть.

— Сейчас тормозные колодки! — крикнул он даже, точно беспокоясь, что слишком медлит и задерживает локомотив.

А Кулижонок предупреждающе поднял руку: дескать, не торопись!

Эти тормозные колодки тоже надо было простучать, осмотреть, убедиться в степени износа. Когда тормозит локомотив, на каждое колесо действуют две тормозные колодки, и теперь Станик простучал все рессоры, чутко ловя звук, а вдобавок проверил, нет ли утечки воздуха из тормозной системы.

Ну, а еще проверить, исправна ли автосцепка, и — в кабину, к своему голому столику, на который можно положить большие листы бумаги, где обозначена схема движения, где помечено, какую скорость можно держать на одном участке, на другом, и еще на другом, и еще на новом участке…

— Кажется, полный порядок, — тихо, чтоб не выдать волнения, сказал Станик, как только они вдвоем с машинистом вернулись в кабину тепловоза и машинист повернул штурвал контроллера. — Стрелки наши.

— Стрелки наши, — повторил Кулижонок.

Так и будут они переговариваться в пути, и каждый сигнал семафора, каждую отметку на схеме движения Станик первым назовет вслух, а Борис Куприянович тоже вслух повторит, и двое в кабине знать будут, что оба они начеку.

Станик из кабины глядел на медленно потекшие вперед, под колеса, чистые рельсы. И все время был настороже, готовый уловить перемену в замкнутом лице машиниста.

Он даже взглянул требовательно на приборную доску, тайно желая определить неточность в показаниях датчиков и тут же все исправить. Чтобы убедился Борис Куприянович, какой у него пом!

Но Борис Куприянович, точно отгадав эти мысли, снисходительно обронил:

— Рано!

И Станик так и не понял, погасил ли он обиду в душе машиниста.

Остался позади локомотивный круг, остался распахнутый огромный зев депо, остались там практиканты — первогодки, мечтающие о первом рейсе и, пожалуй, побаивающиеся первого рейса. И уже несся сдвоенный локомотив на товарную станцию. Мелькали по сторонам многочисленные неподвижные вагончики, стрелки, семафоры. Потом проплыли длинные, хорошо обтекаемые ветром, хвойного цвета вагоны с белыми, будто фарфоровыми, вывесками: «Москва — Варшава».

И Станик бросил быстрый взгляд на Кулижонка, желая обратить внимание машиниста на эти международные вагоны. И показалось ему в этот момент лицо машиниста гордым.

Тут же он разглядел в руках Кулижонка выпуклые карманные часы, отличил то ловкое движение фокусника, которым машинист отправил в нагрудный карман серебристые, похожие на большой слиток часы. И охотно поинтересовался, в самом ли деле карманные часы более надежны для машиниста.

— Говорят, магнитные поля ничуть не влияют на такие часы? — спросил Станик, хотя и сам давно об этом знал.

— Нисколько не влияют, — серьезно ответил Кулижонок. — Ты себе купи с получки, Станик. — И пристально посмотрел при этом, как будто более всего желая знать, согласен ли он, Станик, приобрести самые верные, самые надежные для машиниста часы.

Под этим пытливым взглядом Станик, пожалуй, озяб даже. Потому что сейчас машинист словно бы сразу мог разгадать его план жизни, пока еще никому не ведомый, тайный: два года помом на железной дороге, а потом в институт, в институт…

«А что? — спохватился Станик, будто уже разоблаченный в своем секрете. — В училище все шло легко, и на железной дороге мне нечего задерживаться, потому что в институте прекрасно пойдет учеба. То есть, может, я и задержусь на железной дороге, но уже после железнодорожного института вернусь. Ведь вот мечтает кто-то о рейсах из одной страны в другую. И у меня мечта!»

Он бы хотел даже поделиться с машинистом этим тайным, сокровенным, чтобы понравилась машинисту его доверчивость и чтобы позабыл машинист о дерзких и неразумных его словах. Но ведь тепловоз уже катил на товарную станцию, уже не до разговоров в этой теплой кабине!

Тогда, в апреле, пахнущем талой, мокрой землей и хрустким зимним ледком, он, Станик, однажды первым заметил большие потеки масла на реле давления и понял, что нарушена герметичность давления масла. Помнится, тогда машинист стал запускать тепловоз, а контакта нет. «Нет контакта в цепи блокировочного магнита!» — вот такие слова, знакомые по трудным учебникам, тотчас пришли ему в голову. И он, Станик, обнаружив потеки масла, нашел неплотно закрученной гайку маслоподводящего штуцера и все исправил сам.

А теперь все приборы нисколько не шалили, тепловоз мчался разыскивать свой тяжелый состав, и нет надежды еще раз убедить человека с замкнутым лицом в том, что не напрасно занял он место рядом с машинистом.

Как только стали приближаться к товарной станции, как только тепловоз перешел на другой путь и остановился, Станик и Борис Куприянович пробрались по узенькому проходу в другую секцию тепловоза, где кабина была такою же знакомой: та же приборная доска и тот же маленький семафор, который в пути повторяет все сигналы больших семафоров на линии.

Станик спустился вниз, на станционную землю, а Борис Куприянович на самом тихом ходу приблизил локомотив к товарному составу. Щелкнула автосцепка, вздрогнул состав. И тогда Станик опять проверил, надежно ли сработала автосцепка, и соединил рукава, чтобы по ним, по этим рукавам, сжатый воздух мог от локомотива поступать в тормозную систему всего поезда.

Пока тепловоз сцеплялся с найденным составом, Станику некогда было думать. А едва тронулся поезд в путь, Станик, вновь почувствовав сладкую, приятную тревожность, решил, что так, наверное, уже будет с ним все лето, прежде чем после какого-нибудь сотого рейса оценят на выпускных экзаменах, настоящий ли он путеец.

Брест, его вокзал со шпилем, его офицеры-пограничники на перроне, его паутина рельсов, его пакгаузы, его международные поезда, его примыкающие к станции улицы с пирамидальными тополями — все вдруг оказалось позади. И та героическая цитадель, та Брестская крепость, на плацу которой каждый из брестских мальчишек не раз стоял и, словно бы вновь и вновь обороняя цитадель, становился добровольным защитником прославленной цитадели, — та крепость осталась тоже позади. Но помнились, помнились те вечные уроки мужества на плацу крепости!

Тепловоз выбрал стальную колею и устремился меж малахитовых, июньских еще, полей, меж березовых рощ, меж похожих на осколки большого стекла озер.

— Зеленый! — радостно объявил Станик.

— Зеленый! — сразу же подхватил Кулижонок и поглядел на скоростемер, отмечая, как наращивает поезд скорость.

Знал Станик, что скоростемер не только показывает, какова скорость поезда сейчас, но и одновременно записывает на специальной ленте, с какой скоростью шел поезд. Уже потом, если приходится разбираться в ошибках машиниста, эта лента будет свидетельствовать, превышал или не превышал машинист скорость поезда.

Но должно все быть без ошибок! Вот листы со схемой движения перед ним, перед Стаником, вот ясно указано, что можно набирать сто километров в час и так очень долго мчаться, очень долго.

— Зеленый! — бодро воскликнул Станик. — Скорость сто километров.

Машинист повторил эти слова и, едва по правую сторону показалось маленькое серое зданьице маленькой станции, высунулся, опустив раму окна, наружу, давая понять дежурному по станции, что они со Стаником не дремлют.

«А теперь я!» — подсказал себе Станик, когда такое же кирпичное здание оказалось вскоре слева от тепловозами тоже выглянул в окошко и кивнул дежурному.

Пропал из виду полустанок, зеленый огонь поманил в быстро набегающую даль, и вот уже помчался навстречу, как будто прямо в лоб и все же мимо, по соседнему пути, пассажирский поезд с мелькнувшей сплошной линией белых занавесок.

Как только пронесся стремительный встречный поезд, Кулижонок некоторое мгновение смотрел из своей кабины вслед унесшемуся поезду, а Станик, сняв трубку рации, нажал кнопку и произнес:

— Пассажирский нечетный! К вам нет замечаний. У вас сигнальные огни горят. Удачного пути!

И в ответ из динамика тотчас послышалось:

— У вас без замечаний тоже. Сигналы горят. Счастливого пути!

И хотя не новой была для Станика подобная перекличка, а все-таки необычайно приятно сознавать, что машинисты помогают друг другу, машинисты разных поездов следят друг за другом. Какая, казалось бы, могла быть помощь от машиниста пронесшегося поезда? Ведь следят за приборами каждый в своей кабине, ведь корректируют путь поезда по селектору, ведь дежурные на полустанках и поездные сторожа сигналят флажками. А все же бывает и так, что лишь машинист машинисту может помочь. Допустим, окажется прижатой к колесу тормозная колодка, хотя и опущены автотормоза; роем летят от трения искры, изнашиваются при этом и колесо и колодка — и все это может заметить машинист встречного состава и предупредить в самую первую минуту.

— Желтый, Борис Куприянович, желтый! — излишне громко предупредил Станик.

— Желтый! — спокойно ответил машинист, который, конечно же, заметил огонь семафора и на линии, и у себя в кабине, на приборной доске, но все-таки вслух повторил, какой огонь впереди.

А желтый — это предупреждение, что на соседнем участке путь занят и что ехать надо медленнее.

Тут же, едва проехали желтый семафор, в кабине раздался резкий свисток, и Борис Куприянович нажал на «рукоятку бдительности», Следят, следят за ходом поезда автоматы, вот и свисток предупреждает машиниста, и если бы Борис Куприянович в течение семи секунд после свистка не нажал на «рукоятку бдительности», то все равно сработал бы автостоп, даже пускай и не грозила бы опасность поезду.

Узенькие вдали рельсы, чудилось, врезаются вдруг треугольником в еловый лесок. Но когда поезд приближался к этому леску и будил громыханием окрестности, оказывалось, что не так уж близко от железнодорожного полотна растут приземистые, пышные, седоватые от младых хвойных лапок елки. Да еще отделяли этот лесок от полотна цветные ручьи одуванчиков, фиолетовой черноголовки, багряного сабельника.

И вдруг выходила из ельника ярко одетая и тоже похожая на большой одуванчик девочка, прикладывала в ужасе ладони к ушам. А затем, должно быть, махала напутственно рукой, но перед нею уже проносились товарные скучные, однообразные вагоны.

А потом и другие девочки, то со снопом длинностебельных цветов, то с чешуйчатым лукошком первой земляники, появлялись из чащи, из рощи, из кустов. Наверное, они тоже глядели вслед громыхающему составу, еще не зная о том, что через каких-нибудь десять лет и сами станут хозяйками железных дорог и уже с желтыми флажками провожать будут такие же стремительные поезда.

Станик все подмечал из кабины: и какую-нибудь каменную будку сургучового цвета, и какой-нибудь вагончик, навечно превратившийся в жилье, и ремонтников в оранжевых жилетах, и виадук, по которому одиноко пробирался дядька с какой-то длинной серебристой трубочкой на плече, напоминающей спортивный шест, и, высоко в небе, параллельный железной дороге след реактивного самолета. И если все, что схватывал он взглядом по пути, тут же уносилось прочь, то белая колея, оставленная реактивным самолетом, очень долго красовалась на синем небосводе.

Из сетчатого, в оспинах, динамика то и дело слышались голоса по селектору, то мужской голос, то женский. И хорошо было сознавать, что вот мы с Кулижонком в пути, а за нами следят на всех полустанках, бег нашего локомотива подчинен строгому графику, и потому мы всегда словно бы на виду, на виду.

Наверное, должна была дорога развеселить Кулижонка, заставить его позабыть о тех напрасных словах, сказанных им, Стаником, и показавшихся Кулижонку вызывающими. И Станик, то отправляясь в обе секции локомотива, в машинное отделение, то возвращаясь в кабину, успевал цепко взглянуть на машиниста, желая удостовериться, повеселел ли тот. Да разве отгадаешь по замкнутому лицу машиниста? И что за обида — какие-то необдуманные слова какого-то пома?

Но, значит, по-особенному относился Кулижонок к своей работе, щепетильно оберегал честь своей профессии, коль так прочно обиделся на того, кто, должно быть, еще не совсем оценил высокое предназначение машиниста.

И Станик не знал, как ему теперь загладить свою вину.

«Да ведь рейс впереди!» — сказал он себе с таким воодушевлением, с каким говорят: еще вся жизнь впереди. И это значило, что машинист мог убедиться еще, какой надежный пом рядом с ним.

Ехали, как всегда от Бреста, на восток. И Борис Куприянович то выуживал из нагрудного кармана крупные часы на кожаном кофейном ремешке с петлею, то вновь посылал этот слиток в карман. А Станик каждый раз хотел внимательнее присмотреться к часам, имевшим, как ему казалось, свою историю. Кажется, Борис Куприянович из семьи путейцев, и отец его тоже водил поезда, и часы эти наверняка наследственные. Но не успевал Станик как следует разглядеть часы, отметить их потертость, их царапинки, их тусклое, быть может, стекло, как часы ускользали в нагрудный карман — и уже на целый час, пожалуй.

Да, чуть ли не ежечасно выуживал машинист толстенный слиток, А поезд все мчался. Оставались позади перегоны, будки стрелочников, деревни, как бы плавающие среди яблоневых рощ, серые скворечни, телевизионные антенны, гнездовья аистов, дымы из фабричных, похожих на сигары труб. И Станик сверялся по часам на приборной доске: через каждые пятьдесят километров машинист подхватывал за петельку кожаный ремешок — и тогда опять взблескивал слиток.

И все мчался, мчался состав. Лишь на полустанке замер на некоторое время, пропуская пассажирский поезд, на полном ходу промчавшийся и резанувший глаза белизной слившихся в единую линию оконных занавесок. А затем по селектору услышали Станик и машинист распоряжение: снова в путь!

И едва устремился вперед тяжеловесный товарняк, Борис Куприянович опять потянулся рукою туда, где возле сердца стучали его верные часы.

Должно быть, еще раз-другой на пути до Барановичей мелькнули бы в руке машиниста ценные часы, если бы рейс закончился удачно. А так уж пришлось Борису Куприяновичу то и дело совать руку в нагрудный карман, держать мгновение слиток на ладони и со вздохом отправлять его в темный кармашек. Потому что случилась непредвиденная задержка в пути.

Да разве сам он, Станик, ожидал, что случится такое в пути? Пускай незнакомая ранее тревожность не покидала его с самого утра, но разве мог он предчувствовать неладное?

Он, щурясь и глядя на бежавшую по откосам, по канавкам, по рытвинам черную тень тепловоза, по плечи высунулся из окошка и уже смотрел вперед, где за крутым поворотом открывалась будка у переезда и где переездный сторож держал в поднятой кверху руке желтый флажок.

Человек с желтым флажком в руке вот-вот должен был остаться там, у своего жилья, у своего шлагбаума. Как вдруг заметил Станик, что он вкруговую стал махать флажком. А это сигнал: остановиться, дальше опасность, остановить, остановить поезд!

Тут же, невольно глянув назад, на изгибающийся состав, Станик увидел дым из буксы и даже рыжий огонь, как показалось ему.

«Букса перегрелась!» — тотчас подумал он и закричал, пугая машиниста:

— Кран! Стоп-кран, Кулижонок!

И в этот же миг большая рука машиниста легла на кран экстренного торможения, отчего из крана с резким звуком, обдавая руку машиниста масляными брызгами, вырвалась шальная струя воздуха.

Станик ощутил, как его вдруг прижало к металлу.

— Букса, Борис Куприянович! — кричал Станик, оглушенный скрежетом колес, близким визгом крана.

И даже померещилось ему в этой кабине, ставшей вонючей от вырвавшейся из крана вместе с воздухом, с пылью масляной бешеной струи, что его, Станика, не то ушибло, не то контузило.

Но тут же Станик пришел в себя, прочитал в глазах машиниста приказ осмотреть колеса, буксу и мигом вернуться в кабину. И вылетел на землю.

Сторож тоже бежал вдоль состава и все махал, махал флажком. А Станик уже, щурясь от дыма из буксы, близко смотрел на разогревшуюся, накаленную, красную шейку оси.

«Вот! — с осуждением сказал он себе. — Хотел, чтобы необычное что-нибудь в рейсе, испытание какое-нибудь… И накликал!»

Борис Куприянович тоже тяжело дышал за его спиной.

— Смазки не хватило! — обронил Борис Куприянович, едва они вдвоем приоткрыли буксу и рассмотрели ее как следует.

А Станик сразу понял, что ему надо делать. Метнулся к кабине тепловоза, вновь слетел на землю, уже с банкой смазки в руках, и стал с маху бросать смазку в буксу.

Борис же Куприянович побежал в самый конец состава ограждать башмаками поезд. Он так и распорядился:

— Состав оградить! — И тотчас сам устремился в конец состава ограждать поезд специальными металлическими колодками, устанавливаемыми на рельсы, под колеса поезда, и называемыми башмаками.

А переездный сторож, худенький человек в обширных темно-синих галифе и сапогах с плешинами, с ржавыми от времени пятнами, подался было следом за Борисом Куприяновичем, а затем повернул на свой пост у шлагбаума, где остановились вровень машина-молоковоз и телега с огромными цинковыми бидонами.

Шейка оси уже не так пламенела, но горьким дымом все еще пахло, и Станик бросал да бросал смазку. Изредка он посматривал туда, в конец остановившегося состава, откуда бежал к нему Борис Куприянович, и мысленно твердил себе: еще минута задержки в пути, еще минута, и еще… Да неужели все так и складывается с самого утра, что волнению уже не будет предела весь день, весь рейс?

Только мелькнул Борис Куприянович — и тут же вскочил в кабину тепловоза. Станик представил, как машинист, стараясь усмирить тяжелое дыхание, докладывает по селектору о беде и ждет мгновенных распоряжений.

Теперь опасность позади, поскольку нет уже из буксы дымка, поскольку вовремя спохватились. Вовремя он, Станик, увидал этот черный дым и как сторож машет, машет вкруговую… А то ведь и крушение могло произойти! Буксу смазали, состав оградили — и не пора ли снова в путь?

Так, стараясь быть в своих же глазах решительным и находчивым человеком, он успокаивал себя, напоминал, что скоро Барановичи, скоро станция назначения, и надо не медлить более, хотя и понимал, какие волнения выпали теперь не только им с Борисом Куприяновичем, а всем на линии, всем, кто в этот момент издалека следит за поездом, остановившимся вдруг. Определенно день словно бы и начался с предчувствия тревоги!

Вновь побежал вдоль состава, хрустя по зернистому песку насыпи, Борис Куприянович. Станик, поняв, что Борис Куприянович на этот раз помчался снимать ограждение, бросился к кабине тепловоза. А перед этим еще раз приблизил лицо к буксе, теплой и пахнущей смазкой.

А там, в кабине, он посмотрел придирчиво на приборную доску. А затем высунулся по грудь, словно готовясь подхватить за руку бегущего с башмаками на весу Бориса Куприяновича.

Ну, беда миновала, волнение прочь, и снова в путь!

Но все же не ушло волнение, ведь начался день с предчувствия тревоги, и нечего было и мечтать о спокойном рейсе. Так казалось теперь.

И Станик, уловив не только досаду, а еще вроде и озабоченность на лице машиниста, почувствовал, как вступила в сердце настоящая тревога, и пусто взглянул вперед, на ведущие в бесконечность рельсы.

— Ты, наверное, думал: кинул смазку в буксу — и порядок? И дальше на всех парах? — недружелюбно спросил у него машинист.

И тогда Станик, заморгав глазами от обиды и сам не ожидая от себя такой раздражительности, крикнул высоким голосом:

— Да вы что, Кулижонок? Да разве я не предотвратил? Разве я не заметил? — И кивнул туда, в ту сторону, откуда, казалось, еще несло гарью, и показал машинисту испачканные, жирные ладони.

— Еще бы не заметить! — пригрозил Борис Куприянович и вроде поколебался, становиться ли ему опять старшим другом, старшим братом или быть неприятным, колючим, хмурым человеком. — Еще бы, Станик! А только я хочу тебе сказать: смазку кинул — а на всех парах все равно не поедешь.

— Теперь до пункта техосмотра? — с упавшим сердцем спросил он. — Теперь пешком, со скоростью пятнадцать километров?

— Со скоростью пятнадцать километров, — согласился машинист.

— Да ведь букса в порядке!

— Не знаю, Станик. На пункте техосмотра выяснят.

— И потом, Борис Куприянович, мы и без того столько времени потеряли! И что же наш график? Не уложимся, выходит? Не придем вовремя в Барановичи?

Озабоченный голос по селектору уже торопил их в медленный, тихий путь. Тепловоз снялся с места, как бы передавая судорогу от платформы к платформе, и неспешно, торжественно поплыл меж цветов, жита, сорняков, трав.

— Да тут недалеко, Станик. Недалеко тут пункт. А там, может, наверстаем еще. Если дадут зеленый — разгонимся, Станик, до самых Барановичей! — азартно пообещал Борис Куприянович.

«Он прав! Если дадут зеленый…» — обнадежил самого себя Станик, прощая машинисту его неожиданную грубость, понимая раздосадованного человека и сочувствуя ему.

И уже лишь этим и жил он: только бы дали возможность идти до Барановичей на максимальной скорости, без остановок, без промедлений. Ведь была уже остановка, были потерянные минуты, и только бы дали возможность мчаться со свистом!

А пока — тихий, осторожный ход, такой тихий, что грузовая, крытая брезентом машина, мчавшаяся в стороне по асфальтированному шоссе, параллельному железной дороге, легко обогнала поезд. И другие машины, стремившиеся на восток, тоже показывали поезду задний борт.

Вот теперь, когда поезд робко продвигался, Станик боялся убить в себе надежду на успешное завершение рейса. Мало ли что затеят там, на пункте технического осмотра! И вдруг подозрительными покажутся осмотрщикам вагонов другие буксы? Все, что слушал он на занятиях в тепловозной мастерской, все, что он так уверенно, четко твердил потом экзаменаторам, вдруг припоминалось теперь, припоминалось почему-то в основном в самых мрачных тонах, поскольку будущего помощника машиниста преподаватели каждый день предостерегали, внушали ему повышенную бдительность на службе, предостерегали, предостерегали… И недаром!

«Только бы дали зеленый!» — мысленно просил Станик, уже различая впереди продолговатое строение пункта технического осмотра.

— Принимайте на боковой путь! — потребовал по селектору Станик. — Букса неисправна. На боковой путь, повторяю!

«Только бы дали зеленый!» — все просил безмолвно он, Станик, и потом, когда остановились и когда маневровый локомотив отцепил платформу с неисправной буксой и покатил с этой единственной платформой.

И боязно было подумать, что вдруг еще какую-нибудь неполадку заподозрят осмотрщики вагонов и поезд так и останется надолго здесь, на боковом пути!

Казалось, ни жив ни мертв сидел он в кабине тепловоза, ожидая самого невеселого исхода. Как вдруг распоряжение по селектору полным ходом следовать до станции назначения. И он, счастливый, преданно посмотрел на Бориса Куприяновича.

А тот заговорил порывисто:

— А у меня в Барановичах дружок. Сапейко. Тоже путеец. Познакомлю, Станик! Душа этот Сапейко. Но несчастливый. Несчастливый он, Станик!

— Отчего же несчастливый? — радуясь перемене в машинисте, его улыбке радуясь, его приветливости, спросил Станик.

— Водил поезда, составы тяжеловесные, первоклассный был машинист, а потом что-то со зрением. Что-то со зрением, Станик. Очки, контора, хоть и при железной дороге, но контора, контора, Станик, а не эта шикарная кабина, не эти рельсы! — И Борис Куприянович энергично выбросил большую руку вперед, как будто повелевая локомотиву мчаться еще стремительнее.

«Вон что! — подхватил, соглашаясь с ним, Станик. — Если человек любил рельсы, бег локомотива… А теперь очки, контора. Конечно же, несчастливая судьба! Чего там говорить, несчастливая…»

Быстрее никогда еще не ездил Станик — ни на скорых поездах, ни тогда, в апреле, когда гонял дублером помощника машиниста. Так казалось ему. И так, возможно, было и на самом деле. Столбы, деревья, округлые кусты, плетни, казавшиеся плотными щитами, взлетающие от мгновенного ветра, гонимые ветром чистые гуси, опадающий от порыва, рожденного несущимся составом, яблоневый цвет, как мотыльковый рой, — все, все тут же становилось пройденным путем, откинутой назад далью.

Снова включился селектор. Голос показался Станику уже веселым, голос вопрошал, готовы ли они с Борисом Куприяновичем и дальше следовать на предельной скорости. Станик подумал, что диспетчеры наверняка нарочито открыли им «зеленую улицу», точно желая убедиться, сумеют ли они в срок, по графику, прибыть в Барановичи. Уж если случилась задержка, уж если отцепили вагон, то, казалось бы, какой тут график, какое своевременное прибытие? Просто диспетчеры знают, какой первоклассный машинист ведет состав. «Конечно же, знают Бориса Куприяновича! — еще раз подсказал себе он. — И не только гадают, сумеем ли мы уложиться в график, а верят в это, верят!»

Будто невзначай опять скользнул он взглядом по лицу машиниста. И поразился, как изменилось это обычно замкнутое, С тяжелыми чертами лицо, каким оно стало вдохновенным. А машинист, повернувшись к нему, словно хотел что-то сказать, но лишь вздохнул, лишь обогрел нежным, незнакомым ранее взглядом.

Гони, машинист, свой поезд! И ты, Станик, тоже гляди в оба, помогай машинисту сокращать расстояние!

— Полчаса наверстали, — вполголоса, точно оберегая тайну, проговорил Станик. — Тридцать минут нагнали. Теперь совсем немного — и уложимся. Уложимся в график, Борис Куприянович…

— Ты Барановичи запроси. Диспетчера из Барановичей. Чтоб никаких задержек! — тоже тихо и вроде тайно молвил в ответ Кулижонок.

— Сейчас, Борис Куприянович! — охотно отозвался Станик и уже снял трубку рации, да тут же и выключил ее, потому что схема движения была перед ним, а там, на схеме, как раз перед Барановичами и начинался опасный путь.

Опасный путь — это медленный ход поезда, и тут проси не проси — никто не позволит мчаться с большой скоростью.

Все-таки, вздохнув раздраженно, Станик связался по рации с диспетчером и попытался выпросить разрешение увеличить скорость, поскольку и так немало времени потеряли на перегоне.

— Сколько времени потеряли на перегоне! — повторил он, надеясь на несбыточное.

— Выполняйте схему движения, — возразили по селектору. — Всего пять километров. Но участок опасный. И потому придерживайтесь схемы движения.

«Ну да, пять километров! — подумал Станик. — А будем тащиться, как дореволюционные паровозы…»

Но ничего не оставалось, как сбавить ход, идти со скоростью двадцать километров в час и надеяться на то, что остальной участок удастся преодолеть стремительно. Когда кончился опасный путь, когда остались позади медленные пять километров, Станик как бы прикрикнул на самого себя:

— Конец опасного! Зеленый!

— Зеленый! — тоже сердито, в унисон подхватил Кулижонок.

И понеслись, понеслись, наращивая скорость, догоняя потерянное время!

«Минута! — считал мысленно Станик. — И еще! И опять минута! А теперь последняя минутка, самая последняя — и будет полный порядок…»

Ох, эта последняя, так необходимая минута, единственная минута, без которой не выполнить графика!

Вот почему чуть ли не измученными сошли оба на хрустящий ноздреватый шлак товарной станции в Барановичах.

Но прежде чем ступить замлевшими, неверными, как будто ослабевшими от долгого бега ногами на чужую твердь товарной станции, надо было подать состав под разгрузку на запасную ветку, надо было отправиться порожним локомотивом в депо, надо было терпеливо ожидать, пока примут локомотив в барановичском депо.

И Станик, все посматривая на незнакомых машинистов, которые принимали локомотив, вдруг заметил улыбающегося в стороне, поодаль, светловолосого человека в очках, делавшего какие-то приветственные знаки не то ему, Станику, не то Борису Куприяновичу.

«Да ведь это Сапейко! — догадался он, вспомнив о приятеле Бориса Куприяновича, о том приятеле, который, бедный, был первоклассным машинистом, а теперь где-то в железнодорожной конторе. — Да, Сапейко, несчастливый Сапейко. Точно! Но откуда узнал, что наш состав прибывает? Хотя… ведь он в конторе, может, даже диспетчером, этот несчастливый Сапейко».

Все так и оказалось, Сапейко уже встречал их, и напрасно Станик хотел потормошить Бориса Куприяновича, чтобы взглянул Борис Куприянович на незнакомца в очках. Хотя Борис Куприянович будто и не замечал незнакомца, занятый делом, да все же видел, видел того. Потому что сразу, едва пришла пора покидать локомотив, Борис Куприянович, широко разводя руки, пошел навстречу улыбающемуся незнакомцу.

А был этот незнакомец Сапейкой, другом машиниста, неудачником, распростившимся навсегда с кабиной тепловоза.

Хотя кто из них двоих — Кулижонок или Сапейко — был на самом деле невезучим, неудачливым всего лишь несколько часов назад? Кто? И не потому ли, что беда одного неудачника стала известна тотчас другому, пришел приятель сюда, в депо, — ожидать, встречать, уговаривать, ободрять?

А никого не надо утешать — вот какая радость!

— Пришли, Казька, тютелька в тютельку! — по-мальчишески ликовал Борис Куприянович, сжимая Сапейко в объятиях, вздыхая при этом шумно, с удовольствием и то и дело порываясь даже теперь потянуть за петельку из кармана свои великолепные часы.

— Да, тютелька в тютельку! — подхватил и Станик и махнул рукой: дескать, зачем вам этот слиток, Борис Куприянович, всё минута в минуту, и часы очень верные, точные, очень хорошие часы, Борис Куприянович.

— Теперь-то можно махнуть рукой, — не унимался Борис Куприянович, делаясь то строгим, то вновь веселым. — Теперь можно. А тогда? А на том перегоне — а, Станик? Нет, братцы, мы об этом еще поговорим, поговорим! Мы сейчас в нашу гостиницу— во-он тот вагончик и есть гостиница для машинистов. Туда, братцы, туда!

— Да что ты, Борис, какая гостиница? — вдруг осерчал Сапейко, мотнул с неудовлетворением головой, отчего чуть съехали очки в золотистой тонкой оправе. — Какая гостиница? Тебе что, опять в рейс, что ль?

— Опять, Казька, — как будто повинился Борис Куприянович. — Ну, не сегодня, а завтра. На Минск. Техталон на руках.

— Так чего же ты в гостиницу? — в сердцах воскликнул Сапейко. — Если завтра ехать, чего же ты в этот вагончик? А мой дом? Мой дом, Борис? Идем, идем! — грубовато подхватив их обоих под руки, с негодованием продолжал Сапейко. — Выдумали какой-то вагончик! А мой дом? Эх, Борис, Борис! Да я же как узнал, что на том перегоне случилось… Да я же с той поры и дежурю в депо! Люди с первого дня отпуска едут в деревню, на море там, еще куда-нибудь, а я, дурень, вас дожидаюсь в депо. Потому что вы на том перегоне…

— Да, на том перегоне! — воскликнул Борис Куприянович и поморщился, словно вновь вернулся туда, на перегон, туда, в кабину затормозившего на полном ходу локомотива, в ту кабину, сразу пропахшую теплым машинным маслом.

— Ты расскажи, Борис, я ведь так и не знаю в подробностях, что там у вас случилось? — заглядывая машинисту в лицо, попросил Сапейко. — Или нет — лучше дома расскажешь. Лучше дома!

— Расскажу, расскажу! — подразнил Борис Куприянович таким тоном, точно обещал рассказать о чем-то страшном, и обернулся, посмотрел на депо, на вагончик, служащий пристанищем для путейцев.

А Станику показалось, что машинист посмотрел все-таки в ту даль, куда струились перекрещивающиеся рельсы и где остался злополучный перегон.

Словно лишь сейчас заметил Станика Сапейко и, протянув для рукопожатия узкую руку, принялся вопрошать у своего старого приятеля:

— А у тебя новый, Борис. Новый, говорю, помощник. А зовут как? Стасиком? Будем знакомы, Стасик.

— Станик, — поправил было он, удивляясь тому, что Сапейко назвал его настоящим именем. Стасик, Станислав — так звали его в школе, но когда он поступил в училище, то при знакомстве назывался Стаником, потому что так ему нравилось больше и казалось более мужественным имя.

— Он ведь первый заметил на перегоне! — проговорил Борис Куприянович. — Но обо всем потом, потом!

И Сапейко поспешно согласился:

— Потом, потом! Но только все по порядку. И ты, Стасик, ты, Стасик, тоже расскажи!

— Станик, — возразил он, смутившись.

Дом, в котором жил Сапейко, совсем неподалеку был от депо, какой-то старинный, из красного кирпича дом. Станик воображал, уже взбираясь по стертым ступеням грязно-серого цвета, что окажется в какой-нибудь тесной комнатке с маленьким окном в необычайно толстой стене.

И частично его предположения подтвердились: стены дома были столь толсты, что окна представлялись нишами, глубокими остекленными нишами. Но зато так много окон оказалось в огромной комнате, похожей на публичную библиотеку, сплошь уставленной открытыми стеллажами, так светло было в этой громадной комнате, так пахло книгами, переплетами книг, что Станик обрадовался этому дому, и ему даже захотелось здесь пожить.

Он все еще переминался с ноги на ногу, все мял в руках форменную фуражку из черного сукна, очарованный неожиданным уютом чужого дома. А уж на голоса вышла из внутренней двери, тоже уставленной с одной стороны книгами на самодельных полочках, девушка с мечтательными и, наверно, близорукими глазами, улыбнулась всем, а потом взглянула на него, Станика, и сделалась строгой. И Станик ответил смелым и, как ему показалось, вызывающим взглядом, отчего девушка тотчас исчезла за дверью, замаскированной под стеллажи.

«Дочка! — сказал он себе и тут же, увидев перед собой молодого человека, Сапейко, такого же тридцатилетнего, как и Кулижонок, поправился: — Да нет же! Сестра. Младшая сестра. И похожа, похожа!»

А что же старые приятели путейцы? Не успели сесть за стол, не успели выпить по чашке дымящегося кофе, который принесла, опять появившись из потайной двери, эта молчаливая девушка Зина, и в самом деле оказавшаяся сестрой Сапейко, как тут же они, приятели путейцы, словно оказались там, на перегоне, где на повороте так различим был черный дым из буксы, красный огонь из буксы!

Станик даже вздрогнул: как будто и впрямь все начинается сначала, и никакого рейса еще не было, еще только предстоял, и такие знакомые, памятные слова: «Гдзе твой потёнг, хлопец?»

А Борис Куприянович говорил, вдруг суровея:

— А, вспомнил! Да, Станик, когда ты мне сказал о том, что всюду рельсы, всюду железная дорога, я подумал: какой из тебя путеец? Ведь каждый путеец только и бредит дальними, многосуточными рейсами. А ты! Все во мне тут перевернулось. — Борис Куприянович положил себе на сердце ладонь. — И думаю с такой жалостью: ну какой же из него путеец? Собирается в институт, думаю. Это хорошо, но… ведь для него всюду только железная дорога, а не чудесная перемена мест. Да, чудесная перемена мест! — повторил он, с наслаждением вслушиваясь в свои же слова.

— Я вас обидел, Борис Куприянович, я сразу это понял. Но я этого не хотел. Я хотел по-другому выразиться, а вы меня не поняли, — повинился Станик теперь и тотчас же почувствовал какую-то неискренность в том, что говорил.

И он задумался на мгновение, ощущая, как краснеет. Нет, он оправдывался с убежденностью, винился чистосердечно, но ведь если судить справедливо, то разве с особенной приподнятостью готовился он в первый рейс, разве мечтал о каких-то дальних, на несколько суток, дорогах? Наоборот. Накануне он лишь и твердил себе, что уже стал железнодорожником. И уже думал о том времени, когда можно распрощаться с железной дорогой, пойти в институт. Лишь бы отработать на железной дороге положенный срок. А получилось так, что уже нынче утром овладело им волнение. И, как это ни странно, нисколько не улеглось и сейчас, когда позади проклятый перегон, позади рейс, когда сидят мужчины, дуют кофе и так ладно разговаривают.

Горели у Станика щеки, горели уши, было желание выскочить из-за стола, ополоснуть лицо холодной водой и невозмутимым вернуться к столу, отблескивающему темным лаком. Но он усидел на месте, лишь склонился еще ниже, отхлебывая кофе. Пускай путейцы думают, что это от кофе так ударила в лицо краска.

— Ну, а на перегоне я узнал, что Станик на вид равнодушный, а на самом деле… Станик живо спохватился! — не скупился на похвалу Борис Куприянович, наверняка счастливый в эти мгновения. — А знаешь, Станик, получается, что твой первый самостоятельный рейс — твое первое крещение.

— Ах, первый самостоятельный рейс? — спросил Сапейко и поднял над столом фарфоровую чашечку размером с наперсток, ну чуть побольше наперстка, но все же какую-то игрушечную. — Тогда поздравляю! И вообще… гони свой поезд, Стасик! — словно напутствовал Сапейко; взгляд у Сапейко моментально стал отрешенным, будто человек задумался об очень грустном.

И Станик вспомнил с болью: «Ах да, очки, контора, и прощай, локомотив…»

— Да, тот перегон, тот перегон! — все не унимался Борис Куприянович. — А знаете, за всю мою жизнь это всего второй случай. А первый был лет восемь назад, когда я только перешел из помощников в машинисты. Саморасцеп произошел!..

— На полном ходу? — деловито прервал Сапейко. — И не сразу узнал? Да, это ведь ничуть не страшно звучит: саморасцеп. А на деле — обрыв состава, половина состава с локомотивом уносится прочь, другая половина остается сама по себе. Хорошо, если вовремя охрана поезда спохватится!

— А никакой охраны. Уголь, бревна, доски — какая тут охрана? И ночью, заметьте, ночью все это! Ну, повезло еще — не так далеко отъехал куцый составчик. Соскакиваю, бегу искать телефонную розетку…

— Через каждые восемьсот метров на столбах телефонные розетки, — быстро наклонившись к Станику, пояснил Сапейко и удовлетворенно откинулся на спинку стула.

— Так вот: половину этих восьмисот метров пришлось бежать. А сначала, конечно, оградил куцый состав. И петарды зажег. В шахматном порядке, через каждые двадцать метров, по обе стороны состава…

— Да ведь эти петарды горят факелами сколько? Ну четыре минуты — самое большое, — снова перебил приятеля Сапейко, очевидно, довольный своими вечными, прочными знаниями, забывающий в этот миг о своем сидении в конторе и вновь превращающийся в машиниста.

— Ха, четыре минуты! Да ведь за четыре минуты я слетал туда, к розетке, за четыреста метров, позвонил, слетал назад. А помощник мой разжег костерок, чтоб другой огонь был, пока не догорят петарды. За четыре минуты. И жду локомотив. И потом соединяюсь с расцепившимися вагонами. И, заметьте, ночью все это, ночью! Такой вот случай. Восемь лет прошло — я и сейчас вижу эти петарды, освещающие половину моего состава…

— Ты Стасику еще о нашем деле. Еще! — попросил Сапейко.

Станик вовсе воспрянул: значит, для него так щедры на слово мужчины, для него ведут они разговор о своем деле, о локомотивах, о необычных по сложности рейсах, о ночных бдительных вахтах, о туманах, о петардах, о далеких станциях…

— А что еще? — усмехнулся Борис Куприянович. — И так горячий день у него. Хватит с него впечатлений. Правда, если получается у нас такая теплая беседа, то я лучше про своего отца. Он ведь старый железнодорожник, ты знаком с ним, Казька… Мировой у меня старик.

— Это… — захлебнулся было Станик, вспомнив тут же о своих предположениях, и выпалил: — Это к вам, Борис Куприянович, перешли от отца карманные часы?

Но Борис Куприянович отверг его догадку.

— Итак, война. И батька мой — начальник депо. И поручают ему паровозы переделать в бронепоезда. Батька что придумал? Сначала одел паровоз в стальную тонкую рубаху, наметил, где прорези быть должны. А тут комиссия. «Вы что, — кричат ему, — жестью прикрываться решили?» Чуть по шапке не дали батьке! Пока не разобрались, что из тонкого листа он первоначально форму бронепоезда определил. Чтоб потом обшивать эту форму непробиваемой сталью… А насчет карманных часов ты придумал, Станик. Вот читайте! — И Борис Куприянович ловко извлек слиток из кармашка и положил на стол циферблатом вниз, чтоб видна была затейливая монограмма на выпуклой, как бы вздувшейся крышке.

Станик прочитал выгравированное острыми прописными буквами: «Б. К. Кулижонку от товарищей по работе».

— От товарищей по работе! — вдохновенно произнес Борис Куприянович. — Для меня это самый дорогой подарок.

— Послушай, Борис, — попросил вдруг Сапейко. — Возьмите меня на ваш локомотив, Борис. Третьим лишним. До Минска довезете бесплатно? Только не подумай, Борис, что мне и в самом деле нужно до Минска. Мне хочется вместе с вами, третьим лишним…

— Ты же знаешь, Казька: если будет разрешение — возьмем до Минска. А без разрешения и батьку родного не осмелюсь взять. Ты же сам машинист!

— То-то. Разрешение. А кто мне даст разрешение, если я с сегодняшнего дня в отпуске?

— Тогда вообще катись ты из Барановичей! Куда-нибудь на юг. Или… что это я? На Днепр, Казька, на Днепр или на озеро Нарочь…

— А мы совсем забыли о Стасике, — спохватился Сапейко. — А у него сегодня волнений больше, чем у нас.

«Верно! — мысленно подтвердил Станик. — Сплошные волнения».

И оба приятеля вновь свернули на знакомые рельсы — о железной дороге заговорили с прежним увлечением, о том, что в скором времени перейдет железная дорога на электротягу, что провода побегут над рельсами, что к этим проводам протянет электровоз свой пантограф, похожий на трапецию, приспособление, которое, как у трамвая, скользит по контактному проводу, снимая ток.

Станик смотрел преданно на одного, на другого и охотно говорил о своем училище, о мастерских, о мастерах, о лингафонном кабинете, о лаборатории контактной сети. И почему-то теперь, когда слушали его опытные машинисты, стыдился он прежних побед в учебе, успехов своих, поскольку те успехи и победы воспринимались им самим иронично. «Подумаешь! — размышлял он прежде, в тишайшем коридоре экзаменационной поры. — Училище, ПТУ. Не институт же!»

А вот оказывалось теперь, в гостях, что так интересен любой его год, любой его шаг в училище, так интересен этим путейцам!

И так славно было ему здесь, в чужом доме, где пахло книгами и черным кофе, так славно было чувствовать себя братом машинистов. Втайне его даже радовало их повышенное внимание к нему, их расспросы. И он понимал, что каждый из них тоже возвращается теперь в ту пору своей жизни, когда впервые самостоятельно повел от станции до станции локомотив.

Да, наверняка приятели уже и грустили: невозвратное время, десятилетняя даль, бойкая первая молодость…

А Борне Куприянович, похоже, то ли смежил глаза от сладких воспоминаний, то ли вздремнул на стуле.

И тогда Сапейко осторожно поднялся, поманил и его, Станика, за собою прочь из дому.

Куда могут путь держать машинисты? Куда их больше всего влечет в городах?

Они идут не на главные улицы своих Барановичей или Бреста, а на станцию, на вокзал. Здесь они орлы! Здесь им встречаются знакомые путейцы в шапках с червонными околышами, приветствуют их, окликают, спрашивают о жизни, о том, какие дела у отпускника, откровенно завидуют отпускнику и непременно твердят про путешествия, про рыбалку, про туристские базы.

Станик и не сомневался, что они окажутся на вокзале.

— Счастливые вы люди, — вздохнул Сапейко, когда они вдвоем появились на перроне. — Всю жизнь на локомотиве! Честное слово, хотелось бы мне завтра с вами…

— Да если бы в моих силах! — расстроенно подхватил Станик. — А может, что-нибудь удастся придумать?

— Может, что-нибудь и придумаем, — твердо пообещал Сапейко и, взяв под руки его, Станика, повел по перрону вдаль, где поменьше людей, где можно со стороны наблюдать за сутолокой, за отходящим поездом. И стал говорить очень заботливо: — Ты, Стасик, не пугайся сегодняшнего случая. А то теперь ждать будешь, как бы опять не пошел из буксы дым. Конечно, это грозило крушением. И это тебя будет держать в напряжении, в излишнем волнении. Такие случаи очень редки. Будь собран, внимателен, но только не запугивай себя ожиданием чего-то непредвиденного. Обещаешь?

И Станик, вновь превратившийся в Стасика, обретший нынче свое прежнее, детское, мальчишечье имя, трогательно подумал о том, как бывший машинист охраняет от волнений его, будущего машиниста. И это почему-то не снимает волнения, а еще больше волнует, заставляет стеснительно бормотать:

— Да, конечно, обещаю… Чего опасаться? Да и со мной первоклассный машинист…

— А его вся белорусская дорога знает!

Заговорщиками они ушли из дому, заговорщиками и вернулись. Потому что каждый с любовью высказался о машинисте, ожидавшем их.

Дома они обнаружили, что Борис Куприянович вовсе не намеревался лежать на диване, а уже листал книгу.

Долог белый день, да синий вечер подступает. Дом, в котором хотелось бы Станику жить, окружили сумерки, проникли и в квартиру, так что вскоре не различить было лиц мужчин. Лишь только накаляющиеся быстро огни сигарет то освещали чей-нибудь огрубевший, с показавшейся щетиною подбородок, то чертили метеоритами тьму квартиры. И в отсвете уличного электрического фонаря золотыми нитками горели корешки некоторых книг.

«Да, ведь завтра на Минск! — подсказал себе Станик и сощурился в темноте. — А Сапейко? Что он там придумает? Как все-таки получается: человек молод, человек любит локомотивы, но… Очки, контора, и прощайте все станции…»

И тут впервые простая мысль потрясла Станика: ведь вот ему сама в руки идет удача, такой завидный жизненный удел, предназначение, а другой человек лишь безнадежно мечтает об этом. Бывший машинист, хоть и остается в душе машинистом, уже никогда не будет машинистом! А он, Станик, еще накануне внушал себе спокойствие, а раньше, прежде, в стенах училища, городил в мыслях какую-то чепуху: всего два года помом, только два года помом, а потом прощай локомотив, потом в институт…

Странное противоречие! Постойте-постойте, дайте-ка разобраться…

— Да, ведь завтра на Минск! — его же, Станика, словами, но с каким-то намеком подсказал Сапейко и этим словно подвел черту нынешнему дню: тут же все стали укладываться на ночлег.

«Постойте-постойте, дайте-ка разобраться…» — не давал себе спать Станик, вдруг словно подведя теперь какую-то черту своей бывшей жизни, что-то отвергая и что-то утверждая. «Постойте-постойте…» И оказывалось, что волнение дня достигало своего пика теперь, когда день был на исходе. Не там, утром в депо, и не там, на перегоне, и не потом, когда мчались на всех парах к Барановичам, а теперь, теперь был пик волнения! И что причиною ему? Какая-то простая мысль: вот идет мне в руки удача, а я вроде неохотно, без особой радости принимаю ее. А бывший машинист Сапейко… А я…

«Постойте-постойте, дайте-ка разобраться!..»

И вот уже не нравилось ему в нем самом выработавшееся за легкие годы учебы чувство необычайной уверенности в себе, в своих способностях, в своей будущей работе. Не нравилась та честолюбивая мысль, являвшаяся ему нередко за три года учебы, будто такие, как он, украшают училище. Пускай бы так судили о нем другие, но только не он сам! И не нравилось, не нравилось даже то, как призывал он себя накануне к спокойствию.

«Вот Сапейко… — вновь и вновь твердил он впотьмах. — А я…»

Ночь словно начинала какой-то новый отсчет в его жизни. И виделось по-новому не только все прошлое, а даже завтрашнее, не прожитое. «Завтра на Минск!» — обнадеживал он себя и пытался придумать фантастический какой-то план, по которому в кабине тепловоза оказались бы вдруг все они трое, вместе с Сапейко. И по этому плану Сапейко вновь бы, пускай на краткое время рейса, почувствовал себя машинистом. Что, если?.. Нет, не годится. А если, допустим?.. Нет, тоже не годится…

Так, в бесконечных разговорах с самим собою, длилась ночь. Никто со Стаником не разговаривал, никто не возражал ему, никто с ним не советовался, а вот получалось так, словно слышал, слышал он голоса — и свой, и Сапейко, и Кулижонка. И даже не слышал, а просто припоминал эти голоса приятелей, еще не отзвучавшие для него.

Утром же начались поспешные сборы. Быстро, деловито подсели к столу все трое, такие сосредоточенные. Затем трое молчальников покинули дом и устремились к депо. А по пути встречалось немало таких же, как они, — в форменных путейских фуражках.

В депо, где они с Борисом Куприяновичем принимали тепловоз, осматривая все ходовые части, компрессоры, дизели, ремни, Сапейко томился чуть в стороне, и Станику казалось, будто Сапейко не терпится поскорее распрощаться с ними. Странно! Ведь так нелегко расставаться приятелям, и когда свидятся вновь — бог весть. А Сапейко вроде томится, скучает, куда-то торопится, что ли.

Но, взглянув еще разок на беспокойного в это утро Сапейко, Станик подумал, что бывшему машинисту очень трудно провожать счастливых машинистов в путь, потому он и хочет поскорее с глаз долой.

Ветошью Станик прочистил выхлопной коллектор, с которого осыпалась грязь, и вздохнул, опасаясь глядеть на Сапейко:

— Тепловоз готов к выходу на линию!

Вот тут и подстерегла троих самая тягостная минута расставания. Хороший человек этот бывший машинист, и в доме у него так хотелось бы пожить Станику еще день-другой, но пора в рейс, пора в рейс.

— Тебе, Стасик, еще всю жизнь на локомотивах, — с откровенной завистью сказал ему Сапейко, стискивая его за плечи. — Поезд твой, Стасик, еще только разбежался…

Затем и с Борисом Куприяновичем Сапейко обнялся.

Пора в рейс, пора в рейс! На Минск!

Из окна тронувшегося тепловоза Станик успел заметить, как тотчас же, перепрыгивая через голубоватые рельсы, поспешил куда-то прочь бывший машинист Сапейко. Эх, где его былая зоркость!

Чтобы не расстраиваться, он постарался не думать о Сапейко, хоть в это время, пока не подцепят состав, не думать о нем.

А затем, когда повели они с Борисом Куприяновичем громыхающие вагоны с разным добром, он вновь посочувствовал молодому, но уже бывшему машинисту, которому осталось провожать поезда, встречать да провожать.

Вновь, как вчера, был ясный день, рельсы на солнце сверкали и казались то зеркальными, то позлащенными, и так бил по лицу, если высунуться из окна, сильный, струистый ветер, пахнущий медом, цветами. И бежали вдоль насыпи разноцветные ручьи цветов. То фиолетовый ручеек, то багряный, то голубой;, то белый, то лимонный. И вдруг яблоневая, в белом кружеве, роща, и вдруг серые, тесовые или багровые, жестяные крыши домов, а окна, стены скрыты зелеными ветвями.

В кабине тепловоза он то и дело посматривал на манометры, заглядывал через плечо Бориса Куприяновича на приборную доску. И то ли получилось так, то ли Борис Куприянович нарочито дождался и позволил ему заметить, что масло нагрелось выше нормы. «Охладить!» — тотчас спохватился он. Открыл вентилятор холодильника, открыл жалюзи, остудил масло.

«Тут гляди да гляди! — настораживался он, а потом даже гордился: — Иначе машинисту одному трудно. Иначе зачем у машиниста пом?»

Станции, будки стрелочников, скворечники, телевизионные антенны, виадуки — все промелькнуло, уже знакомое по первому рейсу, и все-таки новое, потому что новая была дорога. На Минск, на Минск!

И вот замечал он по себе, как опасается непредвиденной задержки, и вот замечал по напряженному, замкнутому лицу машиниста, как словно бы и тот готов к очередному приключению…

Но рейс был как рейс: ехали, стояли на путях, снова ехали, снова стояли, снова в путь, пока не открылась глазам товарная станция Минска.

И уже привычные дела: доставить состав, отцепиться, направиться в депо, сдать локомотив другой бригаде. Минск!

Не успели они с Борисом Куприяновичем перейти через рельсы, как вдруг Станик первый заметил там, на асфальте, знакомого машиниста, бывшего машиниста, который улыбался и глядел с превосходством, ожидая их. Но ведь это не Барановичи, а Минск! И как удалось бывшему машинисту обогнать их в пути до Минска?

Тут и Борис Куприянович заметил приятеля, всхохотнул, удивленно и покачал головой. А Станик догадался, что Сапейко наверняка скорым поездом прибыл в Минск. Пока он, Станик, строил всяческие планы в ночных потемках, предполагая, как бы устроить для Сапейко счастливый совместный рейс, бывший машинист тоже затевал свой план. И если рассудить, все равно они втроем, все вместе, в один и тот же день, прибыли в Минск!

— Да ты же настоящий машинист, Казька! — с восхищением сказал Борис Куприянович, протягивая приятелю обе руки.

— Я в отпуске, я сам распоряжаюсь свободным временем, и я тоже привел свой поезд в Минск, если хотите знать, — заносчиво отвечал Сапейко. А уже через мгновение спрашивал у него, у Станика: — Как рейс? Все благополучно?

«Какое там два года помом! — любуясь этим машинистом, возражал себе Станик. — Вон какие у меня приятели машинисты! Сапейко! Борис Куприянович! А я… А что я? Да я тоже! Да ведь мой поезд только разбежался, как сказал Сапейко…»

Не в лад, не слушая друг друга, они восклицали, они посмеивались, они брели, натыкаясь на людей, по асфальту, — трое машинистов. Теперь сутки отдыха в Минске, целые сутки в столице, и столько будет переговорено обо всем днем, когда будут они втроем праздновать свою дружбу, и столько будет переговорено о Бресте, о крепости, об уроках мужества и потом, вечером, в гостинице, куда с улицы будет доноситься в распахнутое окно шорох шагов, табачный дым, мимолетная музыка из транзисторов, свежий, ночной запах липовой листвы…

Запасной ключик

1

Что творится с ним, Толей Зыбченковым, и отчего такая радость? Ведь никакой он пока не знаменитый слесарь, просто первокурсник профессионально-технического училища. А вот никак не побороть в себе уверенности, будто это не мастерская, а заводской цех, будто ребята в черных беретах, наклонившиеся над своими тисками, тоже незаменимые слесари. «Цех, — сказал себе Толя, — мой первый цех!»

И на мгновение Толя Зыбченков, положив на верстак железную сизоватую, почти законченную им головку молотка, оглядел с улыбкой всю эту большую слесарную мастерскую, уставленную верстаками и пахнущую уксусом. И Толе показалось, что мастер Павел Сергеевич Невидицын тоже улыбнулся.

Подбросив на ладони почти законченный молоток, Толя вновь зажал его в тиски, вновь взялся за напильники. Помнить, помнить надо, что скоро соревнования в группе, что скоро все юные слесари-инструментальщики будут крепко жать руку того, кто окажется лучшим слесарем, будут смотреть с обожанием, точно поражаясь: с нами учился парень, с нами рубил на занятиях металл, а стал первым…

Как меняемся мы! Еще в школе, год-другой назад, Толя так жаждал, чтобы его, маленького, по-спортивному ловкого, верткого, пропеченного солнцем за долгое лето, одноклассники находили самым загорелым, в этом признании и состояла вся его утеха. А теперь совсем другая, серьезная и пока недостижимая цель заставляла так опилить молоток, чтобы молоток этот выглядел красивее, точнее, законченнее других.

Но время еще есть, и надо оглаживать выпуклые формы молотка напильником, слизывать напильником микроскопическую стружку, ласковой и твердой ладонью находить неточную линию и добиваться, чтоб невзрачный кусок металла превратился в молоток. И знать, что уже на всю жизнь дружны руки со всем тем слесарным инструментом, который скупо блеснет, едва откроешь крышку плоского инструментального ящика: и с кернером, и с плоскогубцами, и с штангенциркулем, и с гаечным ключом, и с плашкодержателем, и с раздвижным воротком, и с зубилом. А напильники! Каких только нет у слесаря! И круглые, и ромбические, и грубые драчевые, и личневые, и отделочные, и бархатные, и надфили…

Толя подгонял себя неслышным возгласом: «Хорош молоточек! Настоящий молоток!» И то приближал к серым сосредоточенным глазам тускловатый, цвета рыбьей чешуи, молоток, то смахивал с разрумянившегося лица пот, то поднимал угловатые скобочки бровей кверху. Ему даже очень хотелось лизнуть металлическую отшлифованную плоскость. Все казалось прекрасным сейчас: мастерская, мастер Павел Сергеевич, еще не пожилой, но с такими глубокими морщинами на лице, и лохматые ребята, и своя начинающаяся рабочая жизнь в этом самом первом цеху…

Изредка Толя посматривал на ребят, на лучшего дружка своего Славу Шулея, нервного, горячего. Посматривал и на соседа по верстаку, высокого и сутуловатого Гришку Белобродова, у которого росли такие жесткие курчавые волосы, что берет у него то и дело съезжал на макушку. И если эти двое — Славка и Гришка — отвечали добрым и спокойным взглядом, то в глазах других ребят он вдруг ловил нетерпение. И тогда спохватывался, разглаживал скобочки бровей, вновь брался за молоток.

— Друг! — крикнул Гришка Белобродов, подступаясь к нему со своим игрушечным, невероятно уменьшившимся молотком. — Опиливаю, опиливаю… И уже не пятьсот в нем грамм, а двести. Хочу правильно опилить, а все не так. И уже такой маленький мой молоток. А у тебя всегда вон как здорово получается! Ты, наверное, знаешь какую-нибудь тайну мастерства… Знаешь ведь? Верно говорю?

— Конечно! — весело подхватил Толя и, усмехнувшись, уже всерьез посоветовал Гришке еще поработать бархатным напильником, терпеливее и точнее обрабатывать металл.

Тут он взглянул на Невидицына, словно опасаясь, что мастер, настоящий знаток слесарных тонкостей, нетерпеливо вскинет голову и с интересом посмотрит на него.

Меняя напильники, скобля и скобля ими по металлу, Толя прикидывал мысленно, успеет ли до перерыва сдать мастеру обласканный руками молоток. Еще раз оглядев отверстие для деревянной рукоятки, это овальное оконце, сердито одернул себя: «Чего спешить? Надо это оконце как следует, чтоб до минимума совпадало… Еще целый час впереди!»

И когда звонок заставил всех повалить из мастерской, Толя так и вышел в тоннель коридора с зажатой в руке серебристой головкой молотка.

Веселились, посмеивались черные береты, фланелевые пестрые рубашки навыпуск. И лишь насторожила Толю рассеянная усмешка на круглом лице Славки Шулея, какое-то непривычное для того виновато-грустное выражение. Нет, не сейчас, а позже Толя поймет, что мучает Славку, отчего таким грустным выглядит независимый Славка Шулей. Но еще целый час, едва звонок опустошит галдящий коридор, будет Толя, оглаживая да оглаживая безупречный молоток напильником, посматривать в ту сторону, где кланяется своему верстаку Славка. И догадка станет болью, и непонятная вина уже начнет беспокоить Толю. Как будто и вправду есть несправедливость в том, что Славкина мать опять слегла, а его, Толины, мать, отец еще не старые и не хворые, инженеры на «Сельмаше», и вот смогли подарить ему великолепный, лаком сверкающий мотоцикл. Все они — мать, отец, мастер Невидицын — вместе учились в этом самом училище, в ремесленном, в ту пору, когда несметные роты ремесленников заполнили заводы и помогали отцам, воевавшим на фронтах, побеждать.

Клювастый, чисто отшлифованный молоток тяжелил ладонь. Можно передать этот светлый молоток мастеру. Или лучше еще раз проверить, насколько точен был глаз и старательна рука. Но теперь, когда молоток лег на верстак, приятно помедлить, снять берет и вновь надеть, встать за узкой спиной Гришки Белобродова и напрямую сказать, отчего у Гришки получился крохотный молоток. Ну, если напрямую, то потому, что Гришка всегда на занятиях в мастерской с небрежностью брался за инструмент, за кусок металла, как будто брезгуя всем тем грубым, тяжелым, что попадалось под руку. В училище он пошел потому, что, как сам говорил, здесь легче учиться, чем в школе. И стипендия идет!

Вспоминая всё прежнее, все Гришкины прогулы, Толя косил осторожным глазом на Гришку.

Наконец, смахнув тряпицей черную, какую-то каменноугольную пыль с верстака, он направился к Невидицыну, неся перед собою льдистый молоток, а затем настороженно следил за Невидицыным. Невидицын взял у него молоток, принялся измерять линейкой, вертеть, ощупывать, любоваться. И можно было рассмотреть глубокие, будто нарочитые, гримом подделанные морщины на лице Невидицына.

— Ты знаешь, Толя, как называется твоя работа? — спросил Невидицын. — Профессиональная работа. Вот такой инструмент мы всегда должны сдавать на «Сельмаш».

Покраснев от похвалы, Толя сразу успокоился, почувствовав, как покинуло его напряжение рабочего дня; он отдыхал, прислушиваясь к голосу мастера, к его словам. Толя заметил, что и слесарьки, которые еще не стали настоящими слесарями, обступили Невидицына, теснили, наступали на Невидицына, что-то доказывали ему, отрицали, обижались, восклицали.

2

А потом так хорошо было сидеть в столовой рядом с Невидицыным. Толя ловил себя на мысли, что вот с Невидицыным, ровесником и другом отца, ему интереснее, чем с отцом: Невидицыну он мог бы открыть многое, тайное, принадлежащее его мыслям и мечтаниям, а вот отцу — постеснялся бы. И еще ловил себя Толя на том, что с той поры, как стал учиться на слесаря-инструментальщика, как приобщился к настоящему, почетному делу взрослых рабочих, как почувствовал себя равным отцу и Невидицыну, воображением уносясь в их мальчишеские годы, в их ремесленное училище, — с той поры вдруг все его прежние одноклассники, продолжавшие ходить в девятый класс, так и остались для него пацанами. А сам он, казалось, необычно повзрослел за год, потому что в училище не только продолжался девятый класс, его обычная школа, но и другая, рабочая школа была, которая словно бы возвеличивала, делала его, Толю, старше.

Он и сейчас, увидев на майской улице, за прозрачной стенкой столовой незнакомых сверстников с портфелями да кожаными папками и тотчас угадав в них школьников, очень захотел, чтоб даже эти незнакомцы поглядели пристально в солнечную прозрачную глубь столовой и позавидовали, с каким замечательным мастером сидит он в мужской компании. Чувствовал он себя и впрямь празднично, приподнято.

А Невидицын нечаянно толкнул кофейную пустую чашку, опрокинул ее, спросил у него:

— Ты помнишь, как я тебя повел к настоящему токарю? Помнишь Вышковца? Какие тонкие детали он может делать!.. У тебя тогда какая-то необыкновенная любимая авторучка сломалась, и я специально повел тебя к Вышковцу. И токарь такую филигранную работу выполнил, ты сам все видел, на твоих глазах! Вот это мастер, это настоящий рабочий! На заводе ему всегда поручают самую сложную работу. Да если хочешь знать, я и пошел мастером в училище для того, чтобы из вас тоже получились настоящие рабочие. А ведь меня не хотели отпускать мои товарищи. Не хотели, чтоб уходил с «Сельмаша». Да я и сам кожу с болью отдирал! — И он с присвистом вздохнул, словно и сейчас причинил самому себе боль.

А Толя посмотрел на него так, словно видел мастера впервые.

3

Назавтра было утро с млечными облаками, как будто не только на земле, но и там, в небесах, все расцветало белым цветом майских яблонь. Была непривычно долгая езда в автобусе, а затем он стоял на линейке, где все училище выстроилось на клетчатом кафеле вестибюля и дальше, в сумрачном коридоре.

«Ну, заработает Гришка восьмой будильник!» — думал он в тесном строю, пока шла перекличка и он докладывал, что в группе отсутствует Белобродов. Такое жесткое наказание было для тех, кто проспал, не пришел вовремя на урок: покупали будильник за счет прогульщика.

Звонок позвал на первое занятие по технологии металлов. Потом еще звонки, звонки, чередующиеся занятия по технике измерения, по физике, по литературе, по теории слесарного дела, где снова все о металле: шабрение, лужение, притирка, клепка, рубка металла…

В одном из перерывов появился в светлом костюме, в белой рубашке Невидицын и увлек Толю за собою в ту комнату, где разместился отдел технического контроля. Все полки тут были уставлены шестернями, втулками, осями, тягами, червяками, валиками — всем, что вытачивалось здесь же, в училище, во всех его мастерских.

Толя вдохнул машинный запах, осмотрел бесчисленные полки, пытаясь отыскать свой последний молоток. И растерянно остановил взгляд на девушке-контролере в синем халате и в беретке на соломенных волосах.

— Все это пойдет на наш завод, — повел рукой Невидицын. — Вся эта полка. Так ведь, Люба?

— И молоток, — улыбнулась Люба, точно помогая ему, Толе, отыскать наконец свой красивый молоток.

И тогда увидел Толя свой, но уже не принадлежащий ему безупречный молоток, улыбнулся и, покраснев оттого, что так по-ребячески встретил эту радость, поспешил исчезнуть.

А Невидицын, догоняя его в коридоре, напомнил совсем о другом:

— Толя, придется восьмой будильник Белобродову. Звонил ему домой — никто не отзывается. Ну, ясно: май, Сож, лодка…

— Ну что ж, восьмой так восьмой! — раздосадованно подхватил Толя.

4

Когда последний час занятий пролетел как мгновение, Невидицын, появившись в классе, серьезно и даже несколько торжественно объявил:

— Вот что, ребята. Сельмашевцы с просьбой к нам. Нужно триста вот таких деталей. — И Невидицын начертил в воздухе букву «П» с какими-то ножками. — Сельмашевцы просят помочь. Срочное задание, ребята.

— Именно для нас задание? — вырвалось невольно у Толи, который вмиг представил огромный, с мутноватым стеклянным куполом цех завода и как в этом огромном цеху, уставленном комбайнами и сенокосилками, медленно текущими по конвейеру, рабочие ждут, что младшая братва, из невидицынской группы, выручит их…

— Именно для нас, — подтвердил Невидицын. — Срочное задание!

«Вот ведь как бывает, — подумал Толя, — знаменитые рабочие „Сельмаша“ ждут помощи от пацанов, первокурсников, слесарьков. Справимся?.. А что! Мы ведь тоже… ведь мы тоже машиностроители!» — гонористо повторял про себя Толя, словно опровергая кого-то.

А потом вдруг и каждый стал доказывать, что легко выполнят это задание. «Ничего особенного, выполним, выполним!» И что-то знакомое, заимствованное у взрослых рабочих, чудилось Толе в клятвенных возгласах. Да тут же ребята и опомнились, призадумались над тем, не рано ли празднуют свой успех.

Тем временем, пока подбадривали один другого и будто пытались развеять тревогу, Невидицын исчез.

5

Еще там, а общей линейке, по горячим, взволнованным глазам ребят понял Толя, с каким нетерпением все только и ждут сигнала взяться за дело. А когда уже выстроились группою в мастерской и Невидицын вроде безразлично поинтересовался, не забыли ли они о просьбе сельмашевцев, вся группа возбужденно крикнула:

— Помним!

— Тогда запомните и параметры заготовки. — И Невидицын сначала нарисовал знакомым эффектным движением букву «П» с ножками, а затем жестом фокусника раскрыл ладонь, на которой, как по мановению, появилась бурая деталь.

— Да ведь три сотни за день не осилить, — вслух подумал Толя. — А задание срочное… А что, если не пилить, а наштамповать?

— Штампуйте, — точно давая понять, что он ждет от них самостоятельного решения, охотно согласился Невидицын.

— Да ведь штамп для этой заготовки нужен! Гибочный штамп, — вопросительно глядя на мастера и пытаясь поймать потаенный ход мысли и одобрение в прищуренных, пытливых глазах его, вкрадчивым голосом продолжал Толя. — И тогда…

— Что ж, изготовляйте штамп, — с бесстрастностью лишнего здесь человека мгновенно ответил Невидицын и, поставив бурую детальку на свободные тиски, повернулся к окну, за которым белая сирень доцветала и белыми прямыми кистями поднимались кверху цветы конского каштана.

И когда они сгрудились, сбились в кучу, восклицая, галдя и выкладывая все свои знания, Толя мысленно одобрил мастера. Потому что самим в сто раз было интереснее искать и находить, каким должен быть гибочный штамп. В сто раз интереснее, чем выполнять подсказанное!

— Вот ваша деталь! — в гаме, в неразберихе послышался веселый голос Невидицына.

И Толя поразился, как ловко Невидицын успел развернуть и повесить на стену чертеж детали.

Здесь, на схеме, был рисунок тушью и цифры, а дальше — дальше остановка за гибочным штампом…

— Берем пластину — и под молот! — мрачно предложил Даник Будовец.

— Конечно же, под молот, — снисходительно поддержал Гришка Белобродов. — Куй железо, пока горячо.

— Под молот — это понятно, — не обращая внимания на Гришкину насмешку, лихорадочно, точно стараясь опередить кого-то, размышлял Толя. — А если… Слушайте, а если так: матрица внизу, на нее — пластина, а сверху пуансон длиной тридцать миллиметров? А уже потом — под молот. Удар молота — и заготовка готова. Так, что ли, ребята?

Потом, переживая радость своего простого изобретения, своей догадки, он будет вспоминать, как разом оглушили его ребята не то бурным согласием, не то негодованием, не то взрывом ущемленного самолюбия:

— Ну, открыл Америку!

— Индюк додумается!

— Я первый так подумал: матрица и пуансон. Я первый!

— А я что, не умею читать чертеж? Я тоже. Но у меня язык вроде сковало!

— Кто первый сказал, тот и открыл Америку!

И поначалу, пока не уляжется этот взрыв мальчишеского честолюбия, эта странная распря, Толя будет с печальной улыбкой слушать вздор, а потом вдруг обнаружит, что может поделить нечаянную славу:

— Да мы же все, ребята, с мозгами и сами с усами. Все думаем. И вот нашли. И за дело. Кончай торговлю!

Всех образумили и отрезвили, успокоили такие слова, все стали торопить друг дружку: за дело, хлопцы!

И побежали удивительные минуты, отмеченные не только духом соперничества, желанием каждого быть на виду, но и необыкновенной слаженностью. Как будто каждый понимал его, Толю, по одному лишь взгляду, и не успевал Толя обронить слово, как один из слесарьков уже мудрил над матрицей, другой — над пуансоном, и автоматной очередью била пневмодрель, и молниевые всполохи электросварки озаряли вдруг стену.

А Невидицын, Невидицын! Еще мгновение назад безучастный, чужой, он тотчас оживился, едва они так дружно, чуть ли не ссорясь, прочитали чертеж, и теперь стремительно перемещался по широкой мастерской, успевая помочь, исправить, согласиться или опровергнуть. Такой он был подвижный, быстрый, совсем мальчишка из того далекого теперь своего послевоенного ремесленного училища!

Казалось Толе, что не для них все эти звонки, перерывы, не для них отдых и ленивые перемолвки, а только горячее дело, срочное задание, работа, способная превратить долгие часы в одну напряженную, радостную и тревожную минуту.

И когда наконец был готов гибочный штамп, когда наконец закончили тщательный обмер этого штампа, когда побывал этот штамп во многих бережных руках, чтоб лечь под молот, протолкалась поближе к прессу контролер Люба из отдела техконтроля, хозяйка богатейшей кладовой, и сказала с нарочитой капризностью:

— Я ведь первая должна принимать заготовку. Чтоб заводские не придрались потом.

Толя даже затаил дыхание, наблюдая, как Люба перекидывает с ладони на ладонь, не то любуясь, не то осуждая, первую заготовку, как она, пунцовая от волнения, измеряет ее.

Он думал, что Люба тут же и уйдет и что без нее будут сыпаться из-под молота одни и те же детали, новенькие, свежие, каленые. А она дождалась и того момента, когда появился в мастерской токарь Вышковец, который должен принимать заготовки и перед которым покорно расступились разом притихшие ребята.

Тоже щуплый, подобно Невидицыну, с широкими, черными, жесткими даже на вид бакенбардами, заводской этот человек дружелюбно кивнул Невидицыну. Осмотрел со всех сторон деталь и, зачем-то дунув на нее поначалу, стал ее измерять.

И Толя, затаив дыхание, видел, как моргали часто густые, веерные ресницы у Любы.

Он заранее представил, как тот, кто будет принимать их работу, щедро улыбнется и скажет: «Какие ребята! Не подвели! Вовремя!» А Вышковец буднично, без восторга оценил всю эту груду кованых заготовок и устало попросил Невидицына:

— Нехай твои хлопчики помогут доставить в сборочную.

И Толя метнул на мастера умоляющий взгляд.

Всегда, когда приходилось Толе переступать проходную завода, примыкавшего к светлому зданию училища, он твердил себе: «Гляди! Тут будет цех твой! Тут будешь начинать…»

Особенное восхищение вызывал у него огромный сборочный цех, куда они заглядывали уже не раз и куда пришли нынче.

Вот и сейчас, когда вереница лаковых комбайнов словно стала наплывать на Толю, так захотелось ему поскорее сюда, на завод, пускай не в этот грандиозный сборочный цех, но все равно в какой, лишь бы знать и гордиться тем, что и он, Толька Зыбченков, создает вот такие корабли для полей.

«А разве уже теперь мы не создаем?» — сказал он себе, карауля груду кованых заготовок и ожидая похвалы, восторга, восклицаний.

Люди эти, машиностроители, наверняка знали, что имеют дело тоже с машиностроителями, и потому не стали восклицаниями, похвалами превращать их, слесарьков, в детей, не знакомых с заводом. Все взрослые, все машиностроители!

«А разве карт не такая же прекрасная машина?» — вдруг вспомнил он, и полнее стала его радость.

— Павел Сергеевич, — подлаживаясь под его же памятный, возвышенный тон, сказал он Невидицыну, — а не кажется ли вам, что и наш карт примыкает к веренице этих комбайнов? Что и наш карт, который мы после занятий мастерим, вроде бы тоже с конвейера?..

И взглянул при этом на Невидицына с хитрым вызовом.

Но сказал он об этом уже позже, когда с таким сожалением покидал необъятный этот гараж под стеклянным куполом, это хранилище полевых машин. Сказал потому, что вспомнил о давешних словах отца, будто машиностроитель Невидицын появляется на притихшем аэродроме, где будет испытываться карт, лишь оттого, что аэродром, авиация, самолеты — не-сбывшаяся мечта Невидицына.

«А разве это все — не мечта? — поражался Толя, неохотно покидая хранилище лаковых цветных машин. — Разве не сбылась мечта человека, который создавал раньше такие чудесные машины, а теперь учит других создавать?»

И очень хотел он спросить у Невидицына, так ли это все и доволен ли Невидицын, и разве это незадача, если сбылось в жизни другое, ставшее большим, завидным делом?

Сдерживала Толю та лишь мысль, что отец, возможно, преувеличивал власть давнишней, ребяческой мечты, объясняя такую тягу Невидицына к иным, крылатым, машинам, к аэродрому, к взлетной полосе.

Они уже почти вышли из цеха, как вдруг Вышковец окликнул:

— Ребята, а кто вас благодарить будет? Кто пожмет ваши руки? Начальник цеха сказал по секрету: ожидали, что завтра выполните задание. А вы сегодня. Значит, уже сегодня ваши заготовки пойдут в дело. И план мы перевыполним.

Казалось, Вышковец лишь теперь осознал, какую большую помощь оказали они заводу.

— А план для вас — самое важное, — подхватил Толя. — Я знаю. Мой отец и мать инженеры. Так я и слышу каждый день: «План, план…» Для них это как боевая тревога: «План!»

Вышковец улыбнулся, соглашаясь, и молодо, легко выдохнул:

— План — это главное. А еще… приличные заготовки вы сделали, ребята. По-честному: приличные. И дело в том, что бы уже сегодня получили первое трудовое крещение. Вроде сегодня стали уже рабочими. А, что лишнее говорить! Давайте ваши трудовые лапы! — И он, показывая в улыбке неровные зубы, принялся тискать руку каждого из слесарьков.

Толя нарочито задержал руку Вышковца, жесткую, сухую, в своей и поглядел на него, желая, чтобы тот узнал его, Толю. Почему-то очень хотелось, чтобы такой мастер узнал его.

— Авторучка исправная? Пишет? — спросил, узнавая, Вышковец.

И не успел Толя кивнуть в ответ, как Вышковец выудил из кармана клетчатого пиджака плоский замочек и два ключика к нему.

— Теперь, брат, пора и расплачиваться. Вот этот ключик, запасной, не подогнан, как надо. И все время заедает.

— Это мы сейчас! — охотно откликнулся Толя и взял в руки оба ключика. — Только бы инструмент… Сейчас подгоню…

— Оставайся подгонять, — согласился Вышковец. — А мы с ребятами пройдем по всему «Сельмашу». Это вроде премии за вашу работу. Начальник цеха так и сказал: проведи мальцов по всем цехам… Ну, за мной!

— Э, дяденька, так не пойдет! — полушутливо, полусерьезно возразил Толя, радуясь возможности сразу, в один день, увидеть весь завод. — Я с вами! Я потом успею, успею подогнать ключики.

И, зажав твердо ключики в кулаке, он двинулся чуть ли не впереди всех.

Путешествия бывают разными. Одному обязательно ехать куда-то в дальнюю дорогу и потом рассказывать обо всем, что увидел. А другой может каждый день открывать для себя то одну, то другую улицу в своем же городе. И это будет тоже путешествием. А можно и по территории большого завода пройтись. Какое завидное путешествие!

Вот и шли они, ведомые Вышковцем; Толя не успевал удивляться, до чего же огромна территория завода. То механический цех, то кузнечно-ковочный, то голое пространство между цехами, земля с лиловыми пятнами масел. А то готовые к отправке, сверкающие свежей краской машины, ждущие своей очереди. И вдруг стальные рельсы, ведущие от завода на товарную станцию, и поезд, на открытых платформах которого укладывают новые комбайны.

Раньше, когда Толя на мотоцикле объезжал вокруг завода по асфальтированному шоссе, он не мог вообразить, до чего же огромен этот «Сельмаш». А теперь лишь едва успевал из одного цеха в другой. И всюду Вышковец очень доверчивым тоном и скупыми словами пояснял, что делается в каждом цехе и какие там есть замечательные рабочие. А они, рабочие, с любопытством посматривали на них. Точно знали, что кто-нибудь из учеников окажется потом в этом цехе, на этом участке…

И как прежде он твердил себе, что слесарная мастерская — его первый цех, так убеждал сейчас себя в том, что завод — свой, родной. «Вон сколько мы сделали заготовок для завода, — говорил он себе, все тверже сжимая ключики в кулаке. — Целую гору! И уже сейчас пойдут они в дело…»

Нет, не короток путь по заводу, по его цехам. И кто-то из них, ребят, кажется, устало вздохнул.

Тогда Вышковец повернул опять к сборочному цеху, чтобы могли они все убедиться, какие комбайны сходят с конвейера. И какой долгий путь от изготовления всех деталей до сборки их.

Здесь, в сборочном цеху, пока любовались ребята полевыми машинами, Толя раздобыл напильник и принялся незаметно подгонять ключики.

Да разве можно незаметно заняться делом! Вышковец все поглядывал в его сторону, даже старался быть поближе к нему, Толе. И он понимал, что Вышковцу, может быть, и не столь необходим запасной ключик для замка, а просто хотелось еще раз убедиться в его способностях, в его умении.

Ребята всё медлили уходить из цеха, Толю выручала каждая минута.

«Что же за секрет в этом ключике?» — думал он, удивляясь тому, что задание такое простое, а вот никак не подогнать выемки ключика, никак не открыть им замка. Такое простейшее задание, а все равно думай, терпеливо подпиливай, снова и снова пытайся открыть замок плоским ключиком. Сосредоточившись, Толя пытался побыстрее сообразить, почему же не получается, и наконец обнаружил тот крохотный выступ, который мешал ключику войти в замок. Вот он, маленький секрет!

И как только удалось подогнать узорные выемки одного ключика к другому, подогнать безукоризненно, Толя подозвал Вышковца и вернул ему замок с двумя ключиками.

Вышковец, оценивая его работу, проверил, хорошо ли входит ключик в скважину, пощелкал раз-другой, то открывая ключиком замок, то закрывая. И, видно, остался доволен. Потому что единственным из тех, кому вторично пожал руку Вышковец, был он, Толя.

Примечания

1

Лепшы сябар (бел.) — лучший друг.

2

Ажина (бел.) — ежевика.

Content

Эдуард Корпачев
Гони свой поезд, мальчик!
Повести и рассказ

Старая мина

Гони свой поезд, мальчик!

Запасной ключик

Примечания