Вениамин Кисилевский

Наваждение

Другу Александру Хавчину

Ростовский писатель Вениамин Кисилевский известен широкому кругу читателей как автор романов и повестей «Ничьей быть не может», «Лампа А. Ладина», «Шея», «Жена», «По кругу», «Кольцо», сборника юмористических рассказов «Моя рожа». Пишет он также для детей, его книги «Седьмой канал», «Чудики», «Котята» полюбились ребятам. Но более всего дорожит он небольшой книжкой «Приключения ежика Тошки», которую издали юные читатели детской областной библиотеки им. Величкиной, сопроводив нарисованными ими же картинками.

Знаком В. Кисилевский не только дончанам — публиковался в периодических изданиях Москвы, Воронежа, Элисты.

Вениамин Кисилевский — врач по профессии, один из исторической когорты медиков, совмещающих врачебную деятельность с литературной. Естественно, большинство героев его произведений — медики — люди, быт и проблемы которых ему хорошо знакомы.

В книгу «Наваждение» автор включил произведения разных лет, как бы намеренно выстраивая цепочку из затейливых звеньев нашей нелогичной, сумбурной, подчас чуть ли не мистической жизни последнего двадцатилетия. И что люди, события, описанные годы назад, и сегодня близки, понятны, а главное, неослабевающе интересны читателю, несомненная заслуга писателя.

Автор выражает искреннюю благодарность руководству Северо-Кавказской железной дороги за выход этой книги.

НАВАЖДЕНИЕ

1

Не мною впервые подмечено: едва ли не каждое дело, большое и малое, начинается зачастую с какого-нибудь незначительного, напрямую с ним не связанного происшествия — случайной встречи, мимолетного разговора, даже одной, вскользь брошенной фразы. И эта негаданная встреча, несколько опрометчивых слов могут не только круто изменить нашу жизнь, но и сломать ее, совершенно преобразить. Встреча с Андреем, по-хозяйски развалившимся на Светкином диване, жизнь мою не преобразила и не сломала, но, не будь ее, мне бы никогда и в голову не пришло писать детектив.

Меньше всего я ожидал застать в этот вечер кого-нибудь, а тем более хлыща Андрея, в Светкиной квартире. Еще два дня назад мы договорились, что я приду сегодня, в субботу, в семь часов. И что дома у нее никого не будет — родители приглашены на свадьбу и вернутся поздно. На это свидание я возлагал много надежд. Со Светкой мы знакомы больше месяца, но впервые появилась возможность остаться с ней наедине. То есть не впервые, конечно, но крыша над нашими головами в промозглый, метельный февраль появилась лишь сейчас. Потолки кафе, кинотеатров, подъездов и прочих убогих заведений, где могут зимой укрыться и согреться двое, не в счет.

Светка мне нравилась. Очень нравилась. Волновался и, что называется, сгорал от нетерпения с самого утра. Сам себе удивлялся. Я, двадцативосьмилетний журналист, автор трех опубликованных рассказов, один из которых появился недавно в «толстом» региональном журнале, достаточно ушлый и опытный человек, я, автор повести, лежащей в книжном издательстве и получившей уже одну неплохую, как удалось разузнать, рецензию, я, до столь зрелого возраста не позволивший ни одной юбке окрутить себя, — не мог дождаться часа, когда увижусь с этой капризной и взбалмошной девчонкой.

Собственно, заявиться я к ней должен был не просто так. Предполагалось, что мы отпразднуем выход того самого, в солидном ежемесячнике, рассказа. Рассказ, кстати, Светке понравился, и я знал, что она таскала подаренный мною журнал с дарственной надписью к себе в институт, показывала, хвасталась. А я загодя раздобыл бутылку хорошего венгерского вина и бисквитный торт. Накануне выкупался, нагладился, сменил рубашку и носки. Ни дать ни взять — солдат перед решающим сражением.

Слава — великая вещь. Возможно, кому-то покажется, что не бог весть какое достижение — тиснуть рассказик в периферийном журнале, но это от пещерного неведения и полнейшего незнания литературного рынка. Там страшенная конкуренция, борьба идет жесткая и жестокая. Я знаю ребят, да что там ребят, зрелых уже мужей, которые годами, а кое-кто чуть ли не десятилетиями, ждут первой своей публикации, и многие вряд ли дождутся. И добро бы все они были бесталанными графоманами, ведь нет, мне доводилось в нашем литературном объединении читать их сочинения. Никак не хуже, а порой лучше того, что печатают даже именитые столичные журналы. Тут еще и удача нужна, громадная удача, и расположение редактора, и личные, наконец, симпатии и заслуги, и куча всяких других значительных и незначительных моментов и моментиков. Проникновение, одним словом, в тесную издательскую кухоньку, где на видавшем виды, со следами острых и сладких приправ, протухшей и подгоревшей снеди и плохо отмытой крови шатком столике готовится очередное блюдо. И тот, кто сподобился пробиться, протиснуться туда, оставив позади равных или почти равных, имеет право по большому счету зауважать себя. Ну, а уж книгу издать — об этом только мечтать можно. Там сложности стократ возрастают.

Два первых моих рассказа, сильно, к сожалению, из-за недостатка места сокращенных и, соответственно, потерявших из-за этого чуть ли не всю прелесть, появились в молодежной газете. Приятно, конечно, ужасно льстило самолюбию, но то была не слава — славочка. А вот журнальная публикация — подлинный триумф. Вся наша литературная братия, не знаю уж, кто в какой степени искренне, поздравляла меня, плакала от счастья мама, восхищались родственники, соседи и знакомые. Я скупил все журналы, которые удалось найти в книжных магазинах и киосках, больше тридцати штук, раздаривал направо и налево, жалея лишь о том, что не смог раздобыть их штук на сто или даже двести больше. Знал бы кто из непосвященных, какое это сладостное священнодействие — надписывать журнальную страничку, где крупно набран заголовок твоего рассказа, твоего произведения, с твоей фамилией, заканчивая посвящение вожделенными словами «от автора» и небрежно расписываясь. Внизу же надо обязательно поставить дату — день, число и месяц. «Для истории». Не надо смеяться; никому не дано знать, что ждет впереди. Чем черт не шутит…

Не очень скромно, наверное, о себе такое говорить, но я — до появления журнальной публикации, и я — после нее — не один и тот же человек. Ночь переспав, основательней сделался, решительней, раскованней, снисходительней. В плечах пошире, ростом повыше. А главное — поуверенней в себе, в своих способностях и возможностях. Слава, повторюсь, — великая вещь. Заметно изменились и отношения мои с окружающими, с той же Светкой. Красивая девчонка, избалованная мужским вниманием, цену она себе знала и кого попадя близко не подпускала. Я, надеюсь, не «кто попало», но не мог похвастать, что за месяц добился каких-либо заметных успехов. Целовались, конечно, но стоило мне повести себя чуть активней, тут же наталкивался на упорное, холодное сопротивление. Вплоть до угрозы, что знать меня не пожелают, если буду много себе позволять. Причем говорилось это не мальчику сопливому, «дорвавшемуся», а мне, взрослому мужчине, человеку редкой и престижной профессии и — не могла же она не видеть — отнюдь не прощелыге и ловеласу. Я все принимал как должное, вынужден был принимать, потому что притягивала меня Светка, пошлое сравнение, как магнит, сердце колотилось, когда руки ее касался. Если и не любовь, то нечто весьма и весьма к ней близкое.

Все волшебно преобразилось два дня назад, после выхода достославного журнала с моим рассказом. Вечером мы встретились со Светкой, была она ко мне небывало расположена, улыбчива и мила, посидели в кафе, а потом — погода была ужасная, снег с дождем — до поздней ночи липли друг к другу в темном ее подъезде, не отпускала она меня. И довела, смешно сказать, до невменяемого состояния. Тогда же и сказала она мне, что в субботу уходят ее папа с мамой на свадьбу и мы могли бы «обмыть» мой триумф. Нетрудно представить, как ошарашен был я, увидев Андрея, полулежащего на диване — нога на ногу, галстук приспущен, расположившегося, судя по всему, всерьез и надолго.

Андрея, Светкиного однокурсника, я знал, познакомились на дне рождения у ее подруги. Я не хотел туда идти, понимал, что, чужак и переросток, неуютно буду себя чувствовать среди молоденьких и разухабистых, как большинство медиков, ее друзей, но отказаться не хватило решимости. Вечер мне дался с трудом, гости не понравились, а больше всех этот Андрей — самодовольный, нахальный, рассказывавший гнусные, даже для своей медицинской кодлы, анекдоты и громко ржавший. Возмущало, что со всеми девчонками, в том числе и со Светкой, вел он себя, как со своими наложницами. И они, Светка тоже, принимали это как должное, а если роптали, то более для виду. Ко мне, человеку намного старше его и не ему, студентишке, чета, он также отнесся без должного пиетета, старался при любой возможности «лажануть». Я, естественно, в долгу не оставался, он откровенно задирался — противный был, одним словом, вечер. И вот этот Андрей развалился передо мной на Светкином диване, глаза у него масляные, тонкие губы сложены в пренебрежительную ухмылочку.

За руку здороваться я с ним не стал, сухо кивнул, демонстративно сел на стул в другом конце комнаты и вопросительно поглядел на Светку. Та, как ни в чем ни бывало, взяла у меня торт и бутылку, скрылась, безмятежно напевая, на кухне. Я, чтобы не встречаться с Андреем взглядом, уставился с непроницаемым видом в окно. Вспоминал, что Светка, открыв дверь, не поцеловала меня, а лишь быстро подставила щеку для поцелуя и сразу же повела в комнату, которая, как выяснилось, не пустовала. В такой-то день!

Я уговаривал себя не беситься, держаться спокойно, безразлично — сомнительно ведь, чтобы Светка пригласила Андрея тоже. Скорей всего, тот приперся по собственной инициативе и просто надо поскорей от него избавиться. Хотя — отравляла настроение подлая мыслишка, — Светка могла бы это сделать и до моего прихода, нечего ему тут на диване валяться, белыми носками сверкать. В конце концов, идея отпраздновать принадлежала ей, не мне. И уж никак не предполагалось, что наш дуэт должен превратиться в трио.

Я скосил глаза в Андрееву сторону. Он тешился разглядыванием собственных ногтей. Я вдруг обратил внимание, что руки у него не мужские — маленькие, белые, холеные. Гвоздя, наверное, в жизни прибить не довелось. Почувствовав мой взгляд, он приподнял пушистые, тоже девушке впору, ресницы, иронически сощурился. Облизнул приготовительно губы, но я не стал дожидаться его монолога, тут же встал и вышел из комнаты. Светка на кухне протирала фужеры. Три фужера. Можно было ни о чем не спрашивать. Но я спросил. Ровным, недрогнувшим голосом.

— Насколько я понимаю, праздновать будем втроем? Или еще кого-нибудь ждем?

Темные, зрачков не различишь, продолговатые Светкины глаза сделались от улыбки еще длинней.

— Не заводись, Валька. Ну, сидит человек, не гнать же его теперь из дома. Тем более, он знал, что ты должен прийти и по какому поводу.

— Откуда ж он мог узнать? — изобразил я крайнюю степень удивления. Не заводись, говорит. Как же тут не заводиться, если она, вместо того, чтобы побыстрей избавиться от этого словоблуда, докладывает ему о нашем, нашем с ней празднике, приглашает войти, раздеться? Так, значит, ждала меня, так, значит, дорога ей наша встреча. А я еще приперся сюда с этой бутылкой, коробкой этой дурацкой!

— Перестань, Валька! — нахмурилась Светка.

Валька, Валька… Дернула же меня нелегкая — настроение было хорошее, игривое — отрекомендоваться так, когда знакомились в Доме кино. Фестивальные фильмы крутили. Увидел Лешу Провоторова из «Вечерки», тараторившего что-то симпатичной смуглянке с роскошными кольцами крупно вьющихся черных волос, подошел. Больно уж приглянулась Лешина собеседница. Особенно кожа ее поразила меня — нежная, чистая, гладкая, так и тянуло провести легонько по щеке ладонью. Придумал какое-то, якобы неотложное, дело к Леше, позволившее вклиниться в их разговор, напросился на знакомство. Почему-то решил, что лучше всего тон взять игривый, дурашливый. В свои набивался?

— Валька, — назвался я, протягивая руку и молодо, бесшабашно ей, девчонке, улыбаясь.

Она немного помедлила, чуть сдвинув тонкие брови, потом протянула свою и тоже на мгновение показала зубы:

— Тогда Светка.

Я догадывался, что далеко не оригинален, и ей, видимо, тысячу раз уже приходилось выслушивать остроты о явном несоответствии ее имени с внешностью, но не отказал себе в удовольствии. Главное, надо было что-то говорить, чтобы привлечь ее внимание, глядеть на нее и, чего скрывать, показаться ей. Судьба благоволила ко мне — Лешу вдруг куда-то отозвали, и мы со Светкой остались вдвоем. Мы еще пытались разыскать в толчее подругу, с которой она пришла, но безуспешно. Прозвенел третий звонок, мы вошли в зал, сидели рядом, потом я пошел ее провожать. Никогда в жизни я так не старался понравиться девушке, из себя выходил, рот не закрывал ни на секунду, как Остап Бендер, завлекая Зосю. И уж конечно не преминул доложить, что занимаюсь писательством и скоро у меня выйдет в журнале полновесный, в печатный лист, рассказ, от которою сам ответственный секретарь в восторге. И про повесть в издательстве. Показывал товар лицом. Не могу сказать, что с огромным воодушевлением, но все же Светка согласилась на свидание, о котором попросил ее, прощаясь. Так и повелось с тех пор — Валька да Светка…

Она, вероятно, заметила, как я раздосадован и едва сдерживаю себя, потому что ласково — она это хорошо умела, когда хотела, — улыбнулась и проворковала:

— Не заводись, мы его скоро спровадим. — И, скользнув, однако, сначала глазами на дверь, чмокнула меня. — Возьми фужеры, я сейчас приду.

Мы сидели за низким журнальным столиком, пили вино. Такой прекрасный, редкостный в нашем городе напиток пришлось переводить на какого-то Андрея. Светка, надо отдать ей должное, первый тост подняла за мои литературные достижения, пожелала мне «новых творческих успехов» и, бальзам на мои раны, поцеловала в губы, при ненавистном Андрее. Тот никак на этот демарш не отреагировал, смаковал с видом знатока вино. И торта, наглец, отвалил себе в тарелку чуть ли не половину. Уселся он основательно, и не похоже было, чтобы собирался вскорости уйти. Интересно, каким образом собиралась его Светка спровадить?

Разговор — как же без этого? — зашел о литературе. Тут уж Андрею со мной не тягаться. Я намеренно, чтобы позлить его, рассказывал о близком своем знакомстве — некоторых, между прочим, в самом деле неплохо знал по литобъединению — с известными нашими писателями, что я им сказал, что они мне сказали. Среда, доступ в которую имеют лишь избранные, не ему, студентишке, чета. Не отказал себе в удовольствии, поведал, как высоко оценили корифеи — так оно, кстати, на редсовете и было — мой рассказ. Андрей не млел, не впитывал в себя каждое мое слово, вид у него был скучающий.

— Читал я твой рассказик, — сказал он. (Не рассказ, главное, а рассказик! Вот же пакостник!) — Ничего.

Ну, спасибо! Ну, уважил! Руки бы ему целовать! Сам Андрей, великий ценитель и знаток, соизволил заметить, что рассказик все-таки «ничего»! Я в его сторону даже бровью не повел, а он, словно реванш беря за вынужденное молчание, болтал теперь без умолку. Короче, речь он завел о том, что по-настоящему читаемая, всем другим фору дающая литература — это детективная. Рассказать о чем-нибудь может любой мало-мальски грамотный человек, а закрутить детективную историю, да так, чтобы оторваться нельзя было, способны лишь избранные. Не зря же все человечество, включая самых высоколобых интеллектуалов, обожает детективы, предпочитает их, хотя многие признаться в этом стесняются, всем другим жанрам. Вот мне, например, слабо́ написать настоящий, классный детектив. Калибр не тот.

Здесь необходимо сделать маленькое отступление. Я не против детективного жанра, и он, как любой другой, конечно же имеет право на жизнь. Более того, сам не прочь почитать хорошего мастера, Сименона, например, или Чейза, Вайнеров наших. Но все-таки — и это не только мое мнение — в Большой литературе детектив не считается настоящей прозой. Равно как и фантастика, кстати. Вот тут уместно сказать, что калибр не тот, уровень другой. Хорошо ли, плохо ли, справедливо или несправедливо, но тем не менее. Достаточно поговорить об этом с любым серьезным литератором. Знаменит и славен тот же Сименон, но разве поставишь его в один ряд с… — здесь десятки, сотни фамилий можно привести. О Вайнерах уже не говорю. Все-таки настоящая проза — это Толстой, это Чехов, это Паустовский, это Булгаков, это Гроссман, что уж тут спорить…

Но особенно меня заело, что выпендряла Андрей считает, будто мне, видите ли, слабо́ написать детектив, кишка, мол, тонка.

Вот тут я и спекся. Сказал, что, ежели захочу, в два счета сварганю детективчик, раз плюнуть. И не хуже других.

— В два счета — это как? — пренебрежительно сощурился Андрей.

— Да хоть за месяц! — неосмотрительно ляпнул я. — Делов-то!

— Даю три, — снизошел Андрей. — Если ты не трепач и действительно такой прыткий, двадцать четвертого мая должен принести свой детектив. Светлана свидетель. Поглядим, на что ты способен.

— И принесу! — хорохорился я. — Эка невидаль! С посвящением тебе, можешь гордиться. — И не удержался: — При условии, что эти три месяца не буду иметь удовольствия лицезреть тебя.

Узкое, породистое Андреево лицо задубело.

— Думаешь, для меня большая радость видеть тебя? — Обиженно засопел, встал, в упор посмотрел на Светку: — Мне уйти?

Она молчала, не отрывала взгляда от недоеденного куска торта, ковырялась ложечкой. От ее молчания у меня зубы заныли. Предательница!

— Мне уйти? — настойчиво повторил Андрей.

Снова ничего в ответ не услышал, помедлил еще немного, развернулся и пошел в прихожую.

Громко хлопнула за ним дверь, и Светка, словно очнувшись от этого звука, подняла на меня омутные свои очи и спросила:

— В самом деле за месяц детектив напишешь? Ты у меня молодчина, Валька! Только чур, я первая буду читать! — Выкатила, дурачась, глаза и людоедски зашевелила в воздухе пальцами: — Только стра-ашный, чтобы кровь стыла в жилах!

Я игры не принял. Я у нее «молодчина»! Не просто молодчина, а именно у нее. Молчала, притвора, звука не издала, когда Андрей куражился. А теперь ведет себя так, будто ничего особенного не произошло. За дурачка, за козлика безрогого меня принимает? Думает, вообще никакого самолюбия у меня нет?

Я встал, прошелся несколько раз по комнате, остановился у двери и завороженно, слово в слово, как Андрей, спросил:

— Мне уйти?

— Ты чего? — вздернула брови Светка.

— Не понимаешь? — Очень старался сдержаться, не выказать, насколько уязвлен и унижен.

— А что я должна понимать?

Или актриса она талантливая, или ее прозрачно-смуглая кожа только кажется тонкой, а на самом деле — как подошва. Третьего — что просто дура — не дано, я уже не раз получил возможность убедиться, что соображает она отменно.

— Ну, если действительно не понимаешь… — звенящим голосом начал я, но Светка не дала мне договорить:

— А ты тоже хорош! Тебе бы сказали, что смотреть на тебя противно, небось, взбеленился бы!

Ах, вот оно что! Но, во-первых, не надо передергивать и слова мои извращать — я вовсе не говорил Андрею, что мне противно смотреть на него. А во-вторых… во-вторых…

Не так часто, увы, приходилось мне совершать в жизни поступки, которыми мог бы потом гордиться. Если не самими поступками, то по крайней мере проявлением характера, мужской решимости и непреклонности. Мне не хотелось уходить. Очень-очень не хотелось. И Светка даже сейчас, после всего, несказанно привлекала меня. Вечер был весь впереди и, возможно, многое мне обещал. И очень хороша была Светка в легком синем, плотно облегающем платье, забавно морщился ее милый, так нравящийся мне вздернутый носик, — вам часто приходилось встречать курносую смуглянку? — но я пересилил себя. Я должен был ее наказать. Не уверен, правда, что это послужило бы ей наказанием, но все равно. Пускай знает, что у меня тоже и достоинство есть, и самолюбие. На будущее. На будущее, потому что, как ни распалял себя, чувствовал, что ухожу не навсегда, не смогу уйти навсегда. Одарил ее испепеляющим — надеюсь, он получился таковым — взглядом, выбежал в коридор, быстро, чтобы не передумать в последний момент, оделся и грохнуть за собой дверью постарался не менее громко, чем, будь он трижды проклят, Андрей.

От Светкиного дома до моего четыре остановки, но я не стал садиться в троллейбус, двинулся пешим ходом, получая почему-то мазохистское удовольствие от резкого, секущего лицо мокрого ветра, от ослепившей меня темной студеной мглы. Я быстро шел, глубоко засунув руки в карманы и втянув голову в плечи, шел, шел, и яростно думал, что напишу им детектив. Обязательно напишу. Без посвящения Андрею, разумеется, но такой, чтобы на одном дыхании читался, до последней странички не отпускал. Хотят они узнать, на что я способен — узнают.

В эти минуты ничего для меня важней и принципиальней не существовало.

2

Мама удивилась. Видела, как тщательно я в этот субботний вечер собирался, видела вино и торт видела, и уж никак не ожидала, что вернусь всего лишь через каких-то полтора часа. Испытующе — никто, как она, не умеет так — поглядела на меня, но я, предвосхищая неминуемые расспросы, соврал, что неожиданно свалилась срочная работа, быстренько облачился в свой старенький верный спортивный костюм и закрылся у себя в комнате. На столе лежала недавно начатая мною повесть, а я никогда не мог засесть за новую вещь, пока не закончу предыдущую, но традиции пришлось изменить. Более того, не терпелось прямо сейчас, пока заведен, приступить к работе. С пылу, с жару. Главное — хорошо начать.

Я обладал уже достаточным опытом, чтобы знать, какое это существеннейшее для писателя дело — удачное, задающее тон начало. Но перед тем — тоже опыт кое-какой приобрелся — следовало успокоиться, расслабиться, отрешиться от всего наносного, ненужного. Для этого имелись у меня испытанные приемы, тоже традиционные. Толстый разлинованный журнал — я никогда не пишу на машинке, обязательно рукой, правлю два раза и лишь потом перепечатываю — открываю на второй — примета такая — странице. Журнальчики эти поставляет мне из своей бухгалтерии мама, очень удобные, привык я к ним. Шариковую ручку беру тоже старую, облюбованную — для других целей ее суеверно не использую. Пепельница, сигареты, спички — все под рукой, чтобы не вставать потом, не отвлекаться. Очистить мой заваленный бумагами стол нельзя, но можно сдвинуть эти залежи на противоположный край, чтобы вокруг чисто было. Затем необходимо удобно сесть, закурить, терпеливо уставиться в чистую страницу — и ждать. Ждать, когда — узнать бы, отчего это происходит! — шевельнется в голове первая фраза. Порою ждать приходится долго, но торопить себя нельзя. Пока не произойдет этот желанный, таинственный посыл, приступать к делу нельзя. Первая фраза — главнейшее звено в цепи. Не получится она как надо — ничего толком к ней не приторочишь…

Но все эти способы-приемы сейчас оказались мало пригодными. По службе мне приходилось много писать очерков, статей, обзоров и прочей журналистской газетчины, проза моя тоже творилась по каким-то определенным канонам, детектив же — я это четко понимал — требовал совершенно иного, качественно другого подхода. У детектива свои законы, свои незыблемые принципы, не следовать которым нельзя. И если, начиная, скажем, повесть, автору вовсе не обязательно четко знать, как и что в ней произойдет и чем закончится, — нередко получается вообще противоположное тому, что задумано, второстепенные герои и события становятся главными, круто меняется сюжетная линия, — то с детективом подобные вольности исключаются. Тут, я понимал, надо выстроить четкую, однозначную линию преступления, определить для себя, кто и зачем согрешил, заранее приготовить узелки, которые потом придется распутывать. Для повышения интереса придется, конечно же, заготовить несколько ложных ходов, но тоже заранее автору известных. Поразмышляв таким образом с полчаса, я пришел к выводу, что необходимо начертить схему. Не в уме начертить, а на бумаге — соорудить конструкцию, скелет, который по ходу должен обрасти мясом — той самой плотью, что делает из уголовной хроники литературное произведение.

Но сначала следовало придумать само преступление, подлежащее раскрытию. Какие у нас вообще могут быть преступления? Ну, во-первых, убийство. Это особенно щекочет нервы, вызывает у читателя объяснимое чувство ненависти к злодею — преступнику и, соответственно, неизбывное желание поучительного возмездия. И чем ужасней, чем бесчеловечней злодеяние — тем сильней это желание. Нет, убийство — это в самом деле хорошо, потому что для, например, ограбления или каких-либо торговых, политических махинаций нужно хорошее знание предмета, технологии, коими я, понятно, не обладаю, можно, конечно, для пользы дела изучить вопрос, проконсультироваться с «компетентными товарищам», поработать с документами, но времени мало, да и не стоила затеянная мною игра таких свеч. Значит, убийство. Один человек лишает жизни другого. Зачем? Зачем — это очень важно, потому что мотивация преступления — ключ к его раскрытию. Для проницательного следователя. А мой следователь должен быть проницательным — кому нужен следователь-простачок? Зато уж и преступник обязан удивить изворотливостью и умом — талантливому сыщику нужен достойный оппонент, чтобы доказать, насколько сам он хитер и ловок. Яснее ясного.

Далее. Кого требуется убить? Лучше всего женщину. Молодую, красивую, одаренную. Чтобы очень жаль ее читателю было. Глупо считать, будто жизнь юной красавицы дороже жизни брюхастого любителя пива, зато все это можно ярко описать. Как она сопротивлялась, защищая свое девичье тело, для любви и ласки созданное, как смотрела в черные зрачки погубителя прекрасными светлыми глазами, заламывая нежные руки. В кино чаще показывают результат насилия: изящно обставленная комната, в центре ковра, чтобы потом можно было мелом обвести, — распростертая женская фигура, грудь почти обнажена, оголены длинные безжизненные ноги. К тому же причин для убийства такой девы наберется великое множество — ревность, месть, извращенность, садизм и весь остальной джентльменский набор приспешников порока. Потом — не любовную же историйку пишу — окажется, что преступника меньше всего интересовали ее женские прелести, причина убийства была абсолютно другая. А молодое же и одаренное следствие, поневоле сбитое с толку прелестями девушки, пошло по неверному пути. И вообще смертоносный удар был нацелен не в нее, а в другого человека, чтобы еще больше запутать ситуацию. Мне вдруг пришла в голову озорная мысль сделать жертву похожей на Светку, а убийцу — на тонкогубого Андрея. Чтобы они, читая, узнали себя. А я бы, смеясь, доказывал, что это просто совпадение, ни о чем подобном и не помышлял.

Значит, решено: будет обнаружена погибшая — застреленная зарезанная? каким-либо подвернувшимся тяжелым предметом сраженная? — молодая женщина. Врач установит, что смерть наступила около… пяти часов назад. Труп найдут… в два часа дня. Соседка подтвердит предположение доктора — утром забегала сюда по какому-нибудь делу, видела хозяйку живой, невредимой и в хорошем настроении. Три окурка в пепельнице, раскрытая дверь шкафа, выдвинутые ящики, брошенное на пол барахло. Что-то искали. Что? Однако если убили из мести или ревности — ничего искать не стали бы. Но — кто это должен подтвердить? — ничего и не пропало, деньги, ценности не тронуты. Значит, личные взаимоотношения отпадают? Или преступник — преступники? три окурка! — намеренно запутывали следы, инсценировали ограбление? Тогда, наоборот, что-то взяли бы — те же кольца, золотую цепочку, допустим, лежавшие в шкатулке на видном месте…

Голова у меня пошла кру́гом. Версии извивались, теснили одна другую, загорались и гасли, работа оказалась вдруг много сложней, чем я предполагал. Может быть, я все усложняю? Проще надо, без выкрутасов, нагромождать ведь можно до бесконечности. Выбрать одну, стержневую линию — и держаться ее, петляя вокруг по ходу дела. Не так уж много доводилось мне читать детективов, но представление имел достаточно полное. Мелькнула даже мысль, что не для издательства ведь стараюсь — таким знатокам, как Светка с Андреем, шедевры не нужны, закурил очередную сигарету, решительно передернул плечами, настроился. Ладно, подумал, начну, заведусь потихоньку — а там видно будет.

Итак, в квартире найден труп хозяйки — одинокой привлекательной женщины. Кто нашел, если она одинокая? У кого-то был еще один ключ — вошел и увидел? На него — нее? — кстати, может пасть подозрение в убийстве. Зацепка есть. Интересно, что чувствует человек, обнаруживший мертвое тело, тем более кого-нибудь из родных, близких? И почему люди вообще так боятся мертвых? Не примитивные, суеверные люди, а просвещенные, современные, прекрасно понимающие, что никакого вреда ни плоти, ни душе мертвые причинить не могут? Вспомнил вдруг, как сам недавно потом ледяным покрылся, узрев «покойника» в лифте.

Смешная была история. Мы со Светкой ходили в кино, вернулся я поздно, нажал на лифтовую кнопку и стоял, безмятежно ожидая, когда спустится кабинка. Дверцы разошлись, я изготовился уже войти в нее, и сразу же отшатнулся, словно меня в грудь толкнули. Там, скрючившись, лежал мужчина. Несколько секунд, пока не сомкнулись лифтовые створки, я с ужасом пялился на него, недвижимого, ткнувшегося лицом в грязный пол. Потом я еще, не знаю, как долго, обморочно смотрел на закрывшиеся дверцы, лихорадочно соображая, как должен поступить. Почему-то элементарная мысль помчаться домой, позвонить в милицию и неотложку, не приходила в голову. Никого рядом не было, я вконец растерялся. Вдруг до слуха моего донесся какой-то непонятный звук — не то хрип, не то стон. Мой покойник подавал признаки жизни. Облегченно выдохнув, я поспешно снова нажал на кнопку, принялся вытаскивать тяжелое, неподатливое тело на лестничную площадку. И — просто удивительно, что сразу это не случилось, у страха глаза велики! — узнал соседа с пятого этажа, пьяницу и забулдыгу.

История банальная, годная лишь на то, чтобы рассказывать ее для потехи в кругу друзей, но не один еще день хранилось, жило во мне, просыпаясь время от времени, воспоминание о пережитом страхе — мутном, темном, безобразном, унижающем.

Верно говорят, нет худа без добра. Я даже крякнул от удовольствия. Великолепное начало, прекрасная затравка для детектива. Некто поздним вечером вызывает лифт — и обнаруживает в нем труп. Ничего не стоило живописать ощущения этого человека, мне не пришлось бы особенно напрягать фантазию. И от этой печки все должно плясать. К тому же напрашивалось отличное название повести. Заголовок вообще далеко не второстепенное чело для любого сочинения, а уж для детектива, чтобы завлекал, интриговал читателя, подавно. «Убийство в лифте». Звучит? Звучит.

Некто приходит, спускает лифт. Время известно точно. Можно, обойдя жильцов дома, выяснить, кто и когда пользовался лифтом перед тем, рассчитать временной промежуток, в который труп оказался в кабинке. Больше того, по времени, ушедшему на ожидание вызванной кабинки, нетрудно прикинуть, с какого этажа она спускалась. Люди, давно в доме с лифтом живущие и часто им пользующиеся, — а мой Некто именно такой, — неплохо в этом ориентируются. Спустился, допустим, с пятого или шестого этажа. На каждой площадке по четыре квартиры, в них живут такие-то и такие-то. Следователь с ними беседует. Один вернулся после отсидки, другой вообще странный, нелюдимый и агрессивный, третий — мот и аморальный тип, четвертый… — придумывай не хочу. Разные характеры, разные судьбы — уникальное поле деятельности для умеющего писать. И все в одном месте, никого искать не надо. На каждого может пасть тень подозрения. Не забыть бы про извечную старушонку — соседку, на диво наблюдательную, неоценимую помощницу для моего сыщика. Нет оснований полагать, будто убийца обязательно живет в этом доме и на этом этаже — убил, засунул в лифт и убежал к себе, — но должен ведь следователь с чего-то начать. В общем, можно было браться за схему.

Вверху страницы я нарисовал аккуратный прямоугольник. Вписывать в него, как замыслил раньше, имя молодой и красивой? Но теперь, когда тело найдут в лифте, ему уже не обязательно быть стройным и оголенным. Не будет, соответственно, и ковра, на котором оно должно возлежать. Таяла версия о пылком возлюбленном, ревности, мести и прочей эротической ахинее. И вообще мне что-то расхотелось лишать жизни юную и соблазнительную, и уж тем более похожую на Светку. Взбредет же на ум такая блажь! Хороша получилась бы шуточка, ничего не скажешь!

Я сунул в рот новую сигарету, первая спичка не зажигалась, вторая сломалась. Стараясь подавить растущее во мне раздражение, медленно, длинно выдыхая дым, глядел на опорочивший чистую страницу магический прямоугольник. А Светка-то, Светка! Даже если бы я ей был никто! Пригласить в гости, вырядиться в новое платье и усадить за стол ненавистного мне — знала ведь, что ненавистного! — прощелыгу. Нет, я все-таки убью ее. Не опущусь до того, чтобы она узнала себя в героине моей повести, но погублю. Имя, понятно, дам другое. Не Светка, а Галка. Черная Галка, как и подобает этой смуглянке-молдаванке. А кто она — эта усопшая Галка? Ну, например, лаборантка в каком-нибудь НИИ, где на выходе важное, некоторые державы очень интересующее открытие. Руководитель лаборатории — молодой перспективный ученый, Галка ему симпатизировала, была его правой рукой. Шаблон? Шаблон, конечно, но, если на то пошло, придумать совершенно оригинальный, не виданный и не слыханный ранее сюжет вряд ли возможно. Как любит говаривать мой шеф, все мыслимые сюжеты давно уже записаны в Библии. Главное — как исполнить, преподнести. И недрогнувшей рукой я вписал в прямоугольник мелкими буквами: Галка, лаборантка, 23 года. Затем пристроил внизу пронзающую прямоугольник стрелку.

Эта стрелка должна была сыграть решающую роль. У ее основания я нарисовал еще один прямоугольник. В него надлежало внести имя убийцы. А параллельно стрелке — мотив убийства. Убийца наш, советский? Из-за бугра? Лучше импортный, хотя для описания его истоков и повадок нужны какие-то специальные знания. Ау, где ты там, «он же… он же…»? Андрей Гурков, он же Андрэ Херкофф, давно и успешно внедрившийся, скромняга, симпатяга и душа-человек — «кто б мог подумать?» Примитивчик… Как будто наш уголовничек не такой же примитив… Все эти шпионские штучки-дрючки…

Курить мне уже не хотелось, в горле муторно горчило. Я нерешительно крутил между пальцев незажженную сигарету, морщился. Нет, так дальше нельзя. Надо прийти к какому-то решению или вообще отказаться от идиотской затеи писать детектив. Кесарю кесарево. Подумаешь, какой-то сопливый студент брякнул какую-то ересь, а я теперь должен изводиться. У меня повесть начата, в понедельник надо полтораста строк в редакцию привезти — есть на что, слава Богу, время и мозги тратить. И почему убийство — в лифте? В узкой лифтовой кабине сделать это технически сложно. Да и риск очень уж велик, хороший профессионал поостережется. Но всплыли в памяти тонкие Андреевы губы, сложенные в презрительную улыбку, и я понял, что сдохну, а напишу ему детектив. Ему и Светке. Назад пути не было. Всё, хватит мудрствовать! Итак, приходит Некто, вызывает лифт, обнаруживает в нем мертвую девушку, поднимает крик. Милиция, соседи, конец февраля, погода отвратительная…. Кто этот Некто? Иван Иванович, Семен Семенович, какая разница… Хотя, не исключается вариант, что он сыграет в этой истории не последнюю роль — всё в моих руках. Куда захочу, туда и поверну…

И вдруг я увидел. Увидел ночной, плохо освещенный подъезд, загоревшийся кроваво-красный глаз лифтовой кнопки, усталого, замотанного человека, нетерпеливо дожидавшегося, когда остановится кабина. Глухой, утробный звук приземления, сейчас разойдутся створки — и он увидит… Скрипнула за спиной дверь. Я вздрогнул, резко повернулся.

— Сыночек, — просительно сказала мама, — поздно уже, ложись, отдохни. Завтра воскресенье, успеешь наработаться.

— Уйди, мама, уйди, — замахал я на неё руками. — Не мешай, пожалуйста.

— Может, хоть чаю… — вздохнула она, но, перехватив мой молящий взор, ничего больше не сказала, вышла.

Не отвлекаться, не терять темпа! Я чиркнул о коробок спичкой, заворожено уставился на хилый, ненадежный огонек. И разгорался он вяло, неохотно, как пасмурное февральское утро. Тоскливое, серое февральское утро… Вот оно! Начало, настроение… Февраль — самый тоскливый… Нет, лучше самый капризный и вздорный, а чтобы читателя сразу взять в собеседники, можно доверительно добавить: кто ж оспаривать станет?..

3

Февраль — кто оспаривать станет? — самый капризный, самый вздорный из дюжины братьев-месяцев, но в этом году выдался он особенно гнилым и ветреным. Иван Семенович Козодоев, сухопарый, крепкий еще для пенсионных лет мужчина, наконец-то вбежал в свой подъезд. Чертыхнулся, недовольно встряхнулся, как выбравшаяся из холодной воды собака, заторопился, дабы поскорей оказаться в желанном домашнем тепле, к лифту. В последнее время лифт работал плохо, часто ремонтировался, и менее всего Козодоеву хотелось, чтобы тот оказался неисправным — пришлось бы считать ступеньки до восьмого этажа. Впрочем, Иван Семенович этому не удивился бы: день сегодня окончательно не заладился, а если уж с самого утра не повезет — добра не жди. Но спящая лифтовая кнопка исправно зажглась, Иван Семенович, лишь сейчас полной мерой ощутивший, как до самых глубинных косточек продрог, нетерпеливо барабанил пальцами по косяку. Через несколько секунд рядом с ним знакомо громыхнуло, створки разошлись. Он изготовился уже привычно шагнуть внутрь, но так и застыл с поднятой ногой…

В тесной кабинке, скрючившись, лежала женщина. Густая копна черных волос закрывала ее лицо. С замершим от испуга сердцем Иван Семенович уставился на лежащее перед ним неподвижное тело. Забыл, как отчаянно замерз, про незадавшийся день, обо всем на свете забыл. Почувствовал, как независимо от его воли и желания забилась, запрыгала на виске какая-то вышедшая из повиновения жилка. С мягким шипением створки сомкнулись, Иван Семенович ошалело глядел на плотно присосавшиеся одна к другой черные резиновые прокладки. Сердце ожило, заскакало суматошно, неровно, не хватало для дыхания воздуха.

— Что же это такое? — непослушными губами проговорил Иван Семенович, беспомощно озираясь. Выждал еще немного, словно женщина могла вдруг чудодейственно исчезнуть из неудобной своей обители, и далеко отставленным указательным пальцем опасливо надавил на кнопку. Чуда не произошло — женщина лежала на том же месте и в той же позе.

— Эй! — неуверенно позвал Иван Семенович. — Ты чего? Пьяная, что ль?

Но уже отчетливо понял — по неестественно вывернутой ее руке, по безжизненно поникшей шее, что не пьяная она и даже не в обмороке. И тут же — удивился, что сразу не сумел, — опознал молодую соседку из квартиры напротив, Галину. Тихо охнув, потянул девушку на себя. Створки снова начали сближаться, но Иван Семенович попридержал их, заработал с удвоенным рвением. Еще одно усилие — и Галина, в красной, с короткими рукавами кофточке и узкой черной юбке, лежала возле лифта, вниз лицом. Туфля с одной ноги свалилась, осталась в кабинке. Иван Семенович трясущимися руками перевернул неподатливое тело и в голос застонал — из бездыханной груди торчала черная рукоятка ножа. Крови, почти невидимой на красной ткани, было немного. Козодоев осторожно сдвинул с ее лица волосы — и на него, сквозь него, пусто глянули остановившиеся темные глаза.

— Убили… Как есть убили… — неизвестно кому хрипло сообщил Иван Семенович и тяжело распрямился. Посмотрел, содрогаясь, на свою вибрирующую ладонь, измаранную в красном и липком, закричал, присев от натуги: — Убили! Сюда! Люди!

На втором этаже громыхнула дверь, послышались шаркающие шаги. Иван Семенович с надеждой запрокинул голову, увидел Митрофановну. Старуху Митрофановну, заядлую кошатницу и вредину, Иван Семенович не любил, не раз доводилось конфликтовать с ней, как-то даже собирался в суд на нее подать. Но сейчас взирал на нее, как на явившегося грешной земле ангела.

— Кто тут по ночам… — трусливо высовываясь из-за перил, начала Митрофановна, но сразу же замолкла, разглядев соседа над поверженным телом девушки. Ахнула, и засеменила вниз по ступенькам.

Путаясь в словах и заикаясь, Иван Семенович поведал ей о страшной своей находке, Митрофановна в ужасе внимала ему, трепетно сцепив на впалой груди коричневые кулаки.

— Что ж теперь делать будем, соседка? — закончил горестный рассказ Козодоев.

— Известно что, — прозвучал сверху мужской голос. По лестнице спускался грузный усатый мужчина в полосатой пижаме. — Не надо, — отмахнулся он от Ивана Семеновича, приблизившись. — Я все слышал.

Присел на корточки, хмуро всматриваясь в мертвое лицо девушки, зачем-то потрогал торчащую из ее груди рукоятку. Выпрямился во весь свой внушительный рост, строго оглядел притихших, сразу же признавших его превосходство стариков и угрожающе качнул перед носом толстым пальцем:

— Уголовное дело. Ничего здесь не трогать, не затаптывать следы. Никуда не отлучаться, можете понадобиться. Я сейчас позвоню куда следует. — И, через ступеньку шагая, двинулся вверх.

Иван Семенович почувствовал себя много легче. Появление старушки Митрофановны и, особенно, уверенного, не паникующего соседа с шестого этажа придало ему бодрости. Стараясь не смотреть на Галину, вытащил из кармана смятый, залежавшийся платок, принялся оттирать запятнанную кровью руку. Митрофановна, по-прежнему не убирая и не разжимая кулачков, со скривившимся лицом следила за его стараниями. И вполголоса, словно боясь потревожить мертвенную тишину, причитала:

— Что же это творится на белом свете, Господи? Такая молодая, красивая такая… Жить бы да жить… Совсем озверел народ, нехристи проклятые, душегубы…

Ну вот… Начало положено, жертва найдена, пришла пора появляться сыщику. Конечно же, молодому, ироничному, напористому, но в то же время человеку тонкому — книгочею и эрудиту. И фамилию ему надобно дать хорошую, крепкую, как положено. Не Козодоев же. Можно даже что-нибудь былинное, могучее. Ермаков? Святогоров? Ермаков — неплохо, но столько уже было этих Ермаковых… Я вдруг вспомнил, что в начале зимы прожил пару дней в гостинице с очень симпатичным доктором, тоже командированным. Волевое светлоглазое лицо, высокие скулы, крепко вылепленный подбородок. И рукопожатие его, когда знакомились, было таким же энергичным и надежным, и фамилия соответствовала — Крымов. Решил писать своего сыщика с него. Звание — по молодости — небольшое, но и не маленькое: капитан. Зовут… Глебом, незаезженное имя. Что ж, ваш выход, — Глеб Крымов…

— Садись, Глеб, — кивнул, дописывая что-то, Свиридов.

Крымов подсел к длинному столу, пристроенному перпендикулярно начальническому, отметил про себя, что Петр Петрович сегодня — нечасто случается — в мундире с полковничьими погонами и настроение у него далеко не радужное. В дверь постучали.

— Разрешите, товарищ полковник? — вытянулся на пороге тоненький, розовощекий — не был бы в форме, за мальчишку-старшеклассника сошел бы — лейтенант Гоголев.

Свиридов, по-прежнему не отрывая взгляда от лежащих перед ним бумаг, так же мотнул подбородком на стул. Лейтенант, четко прошагав по кабинету, примостился рядом с Крымовым, положил перед собой тощенькую папку с завязками, подмигнул Глебу.

Вместе с Юркой Гоголевым летом прошлого года появились в Управлении еще три выпускника, но Юрка был единственным, кто мог позволить себе такую вольность по отношению к «старику» капитану. Равно как и то, что обращался к нему — когда начальства при сем не было — по имени и на «ты». Юрку, как все в «конторе», включая хмурых уборщиц и языкатых машинисток, Крымов любил и прощал ему многое. Впрочем, сердиться и уж тем более злиться на него было просто невозможно — легкий человек, светлый, веселый. И Юрой, Юрием его почти не звали — всё больше Юркой или Юрочкой. Гоголев как-то, в шутливом разговоре, выдал, что обязательно станет всемирно известным сыщиком и все еще будут бегать к нему за мудрым советом. Глеб тогда вместе с остальными посмеялся, но Юркиного оптимизма не разделил. Более того, сильно подозревал, что настоящего работника из Юрки не получится. Умен паренек, сметлив, характер есть, но именно легковесность его и веселость, так привлекавшие, обернутся при случае его же недругами.

Свиридов наконец ткнул кончиком пера в бумажный листок, ставя точку, и поднял на них скучные, оплетенные сетью дряблых морщин глаза:

— Доложи, Гоголев, по делу Неверовой.

Краем уха Глеб уже слышал, что нашли в лифте заколотую девушку, и сейчас с интересом узнавал подробности — на место происшествия выезжал Юрка. По Юркиному мнению, убийство мог совершить сосед и вероятный сожитель Неверовой — Андрей Гурков, человек без определенных занятий, возомнивший себя писателем.

— Сосед с ее же этажа? — хмыкнул Свиридов. — Она что же, в лифте к нему ездила?

Юрка приготовился защищать свою версию, но Свиридов предостерегающе выставил перед собой ладонь:

— Страсти-мордасти пока оставим. Выяснились новые обстоятельства. В лаборатории, где работала Галина Неверова, пропали секретные документы. Вместе с ними исчез руководитель лаборатории Виталий Михайлович Линевский. Характеризуется положительно. Но сотрудники полагают, что у него с Неверовой были близкие отношения. Разберись во всем, Крымов, и по возможности быстрей. Там на выходе важное открытие, чуть ли не переворот в науке. Кстати, имеющее отношение к военному ведомству. Линевский этот, говорят, талантище, получал лестные предложения, в том числе оттуда. Знакомься с делом, приступай немедленно. Докладывать мне постоянно…

Закрутилось колесо… Я устало потянулся, выбрался из-за стола, раздвинул шторы. Ни одного светящегося окна вокруг, ни живой души на улице. Только ветер никак не угомонится, швыряет в стекло какую-то серую слизь. Об исчезновении товарища Линевского я до последнего момента думать не думал. Само собой вдруг выползло. Ладно, там разберемся. Куда он, интересно, девался? Документы хранились в сейфе, ключ от которого он никому не доверял. Галке тоже? По идее, да — в конце концов, она не более чем простая лаборантка. А как же их близкие отношения, о чем поведали следствию бдительные сотрудники? И как вписывается в них подозреваемый Андрей Гурков, бывший журналист, решивший посвятить себя неблагодарному писательскому ремеслу? Но о Гуркове потом, сначала надо разобраться с Линевским. Нет, прежде необходимо хотя бы контурно наметить само открытие. Не вдаваясь в подробности, естественно, но чтобы ясно было, о чем речь.

Открытие — это хуже… Тут с кондачка не сработаешь, нужны специальные знания. В какой отрасли? Тем более, что оно оборонное значение имеет, забугорные разведки из-за него девиц в лифте кончают. Нет, с этим делом нужно толком определиться, чтобы дурачком или откровенным дилетантом не выглядеть. Я начал перебирать в памяти знакомых, которые сумели бы мне посодействовать. Человек пять набралось — профессия моя с ними сводила. Мог бы — сна ни в одном глазу не было — посочинять еще, на время обойти возникшее препятствие, но оно вдруг выросло передо мной неодолимой стеной, не давало ходу дальше. В пачке осталось две сигареты. Решил не испытывать судьбу, попытаться заснуть. Задел уже положен, и немалый, завтра, как говорится. Бог даст день и, соответственно, пищу. Для ума тоже.

Заснуть, однако, не удавалось. Навалилась та степень усталости и взвинченности, с которой даже сну не совладать. Столько часов над рукописью — тяжелейший труд, до помутнения в глазах. Это мало кто понимает. Подумаешь, казалось бы, работа! Посиживает себе человек за столом, пописывает там чего-то. Его бы к станку поставить — узнал бы, что такое настоящий труд. Не буковки вырисовывать!.. Наивность от неведения. Поднимешься из-за этого стола — ощущение такое, будто вагон разгрузил, каждая клеточка ноет, еще и голова как чугунная. Да ведь никто не неволит… Но любой литератор, даже последний графоман, достоин «за муки» если не любви, то уважения.

Я перевернулся на другой бок, о сюжете своей повести старался не думать. Пусть голова отдохнет, проветрится, мысли улягутся. Мне же еще завтра статью писать. О Светке-предательнице тоже не хотел вспоминать, чтобы не заводиться, не растравливать себя. Вот несокрушимый Глеб Крымов наверняка заставил бы себя мгновенно заснуть. На то они и супермены книжно-киношные. Я вдруг вспомнил, что настоящий Крымов, доктор из гостиницы, тоже на удивление быстро засыпал. Лег — и через минуту уже похрапывает, жаловался мне, правда, что здорово уставал в своей командировке. Кровь там, рассказывал, кому-то не ту перелили, неприятности. Мы еще, помнится, потолковали с ним об этом немного. Меня «кровяные» дела заинтересовали не только из-за неистребимого журналистского любопытства. Я сам донор, три раза давал. Дважды, когда студентом был, а потом мужику одному из нашей редакции, в аварию влетевшему. Больше месяца тех, у кого третья группа, отыскивали. Главное, нельзя было сразу собрать людей, запастись, потому что кровь долго стоять не может, портится. Гостиничный Крымов, когда заговорил с ним об этом, объяснил мне, что по закону кровь может в холодильнике три недели храниться, но ни один уважающий себя врач не вольет больному старше недельной.

Не знаю, почему мысли мои потекли по «кровяному» руслу, но результат получился неожиданным — родилась великолепная идея. И ни с кем консультироваться не надо, помощи просить.

Чтобы не «заспать» находку, подбежал к столу, включил лампу, написал одно слово — «кровь» — и поставил жирный восклицательный знак. Заснул после этого легко и просто. Возникшая передо мной несколько минут назад стена рухнула — я заглянул в документы, скрывавшиеся в сейфе Линевского. Он придумал такой консервант крови, который позволяет хранить ее в неизмененном виде… ну, скажем, три месяца. И конечно же это должно иметь оборонное значение, еще какое! Награда мне за противный, незадавшийся день.

Проснулся я поздно, около двенадцати. Обожаю воскресенье. В ванной долго разглядывал свое помятое лицо, медленно, лениво плескался, чистил зубы, потом понежился под душем, сделав под конец струю почти холодной, чтобы взбодриться.

Буду работать, читать — прессы нечитанной накопилось много, — у телевизора подремлю, расслаблюсь. Не исключался вариант, что побриться все же придется, если… Обмануть можно кого угодно, только не себя. Но я старательно гнал от себя мысль, что не решаюсь отлучиться из опасения пропустить Светкин звонок. Сомнительно, чтобы она первая проявила инициативу, но чего не бывает… В том же, что сам ей — сегодня уж точно — звонить не стану, заставлял себя не сомневаться. Душ тому посодействовал или что другое, но вышел я из ванной комнаты энергичным и свежим — капитану Крымову под стать. На кухне, когда мама кормила поздним завтраком, решил вдруг заняться не редакционным заданием, а повестью. Поймал себя на том, что уже не Андреев заказ собираюсь выполнять — самому интересно попридумывать, раскрутить сюжет. Несколько путных идеек появилось. Сделать на хорошем уровне — можно и предложить кому-нибудь, на детективы, Андрей прав, всегда спрос. Чай я допивал уже быстро — «тянуло» к оставленному на столе бухгалтерскому журналу…

4

Иван Семенович, понимая историческую важность момента и из уважения к высокому гостю, облачился в пиджак и выражение лицу придавал соответствующее. Следователь ему понравился. Не мешало бы, конечно, быть постарше, посолидней, и брюки при такой службе мог бы не джинсовые носить, но глаза внимательные, участливые, слушает хорошо. Жаль, не по душе ему — от проницательного Козодоева не укрылось, — когда разговор более широкий, обстоятельный характер принимает, предположения свои он, Иван Семенович, высказывает. А ведь Козодоев тоже не дурак, и книжки почитывает, и фильмы детективные по телевизору смотрит, разумеет, что порой мелочь, деталька на первый взгляд маловажная может громадную роль для следствия сыграть. Но, с другой стороны, понятно и то, что время у сыщиков дорогое, особенно рассиживаться им некогда. Не стал же он, Иван Семенович, распространяться, как с самого утра наперекосяк пошел день, ни в чем удачи не было, как продрог и вымок, добираясь от заболевшего внука домой, и словно чувствовал, что на этом беды не закончатся. Предчувствие такое было.

О том, как обнаружил он в лифтовой кабине мертвую соседку, Ивану Семеновичу приходилось уже рассказывать не раз — родным, знакомым, соседям, — но сейчас очень старался сосредоточиться, не забыть какой-нибудь подробности. Особенно ему казалось важным, в какой позе лежала Галина, потому что был единственным, кто видел ее до извлечения из кабины.

— В домашнем она была, Глеб Дмитриевич, кофточка на ней легкая, туфельки. А погода — сами видите. Получается, — заговорщически поглядел на Крымова, — не с улицы в лифт пришла. И дверь свою, уходя, не заперла. Или, значит, выскочила на минутку, или, — жалостливо скривился, — вывел ее кто силком из квартиры. Но, — с удовольствием это выговорил, — следов борьбы в помещении не обнаружено, чисто все, прибрано. Она, Галина-то, вообще девица аккуратная была, не из нынешних молодых.

Сказанное Козодоевым откровением для Глеба не явилось. И о Галине Неверовой, жившей к тому же достаточно уединенно и замкнуто, знал уже, кажется, побольше, чем сосед, помнивший ее девчушкой. Иван Семенович переключился на обсуждение ее достоинств, но Крымов перехватил инициативу:

— А что из себя представляет другой ваш сосед, Андрей Гурков? Неверова будто бы дружила с ним, ходили друг к другу.

— Андрюха? — оживился Козодоев. — Одно слово, непутевый.

Конечно, и ему досталось — поначалу отец с молоденькой продавщицей из нашего гастронома сбежал, после мамаша на стороне муженька нашла. Шутка ли, в такие кобельковые годы одному хозяином в квартире остаться! Поперву ничего был, журналистику закончил, в многотиражке пристроился, всё по-людски. А потом как шлея под хвост попала — работать бросил, романы какие-то пишет. Только что-то никто не видел, чтобы его гениальные творения напечатали. На что живет — неизвестно, пообносился весь. И друзья к нему такие же свихнутые ходят, за полночь орут, водку глушат.

— А Неверова?

— И Неверова захаживала. Известно, дело молодое, гитара там у них, разговоры всякие. Но, думаю, сам Андрюха не привлекал ее. Не пара он ей. Галина — она жалостливая была, подкармливала бедолагу. Кастрюльки, сам видел, таскала, сверточки. И он к ней заглядывал, посиживал. Только, еще раз доложу, не должно было ничего промеж ними быть. К тому же, — Козодоев зачем-то приглушил голос, — к ней другой наведывался, не Андрюхе чета. Тоже не в годах еще, а ни дать ни взять профессор. Больно уж обличность у него внушительная, Андрюха его видеть спокойно не мог. Однажды, выпивший был, драться полез. Галка кричала, я на шум тоже из квартиры выбежал, еле растащили.

— Этот? — показал Глеб фотографию Линевского.

— Он! — Иван Семенович с восхищением посмотрел на собеседника. — Точно он. И как вы за день всего докопаться сумели? Ловка ваша служба, ничего не скажешь!

Глеб увернулся от дальнейших комплиментов в адрес своей службы, сказал:

— Вы очень наблюдательны, Иван Семенович, большое нам подспорье. Вот заметили, что Неверова Гуркова навещала. Но ведь в халатике, наверно, как принято по-соседски забегать, а не в нарядной кофточке и туфлях на каблуках, какой нашли вы ее.

— Ну да, — пожал пледами Козодоев. — Когда гости у Андрюхи собирались, в халате, известное дело, не шастала, а если просто так — чего ж наряжаться?

— Но ведь в тот вечер гостей у Гуркова не было.

— Не было! — озаренно уставился на Крылова Иван Семенович. Андрюха потом сам, когда весь дом на ноги поднялся, вниз прилетел. Убивался страшно. Чтобы выпивший он был, не скажу, держался, во всяком случае, трезво.

— С Гурковым на время погодим, — перебил Глеб. — Давайте еще один момент проясним. Вы уверяете, что лифт спустился именно с вашего, с восьмого этажа. Не могло быть ошибки?

— Ручаюсь! — прижал руку к сердцу Козодоев. — Я в этом доме со дня сдачи, почти двадцать лет живу. Изучил время досконально. А уж со своего этажа, с родимого, будь он неладен, не промахнусь, во мне уже как часы внутри заложены. Ну, и на старуху бывает проруха, может, с седьмого спустился, с холоду мне не терпелось, но что не с девятого и не с шестого — голову наотрез даю.

— Ваши показания для нас просто бесценны, — потрафил Ивану Семеновичу Крымов. — А что остальные ваши соседи по лестничной площадке?

Глеб намеревался сегодня обойти всех жильцов восьмого этажа, но решил сначала навести справки у словоохотливого Козодоева. Иван Семенович, разрумянившийся, выдал информацию и о соседях четвертой, последней квартиры, где проживали Маша и Миша Сорокины. Но информацию, к козодоевскому сожалению, скудную, потому что переехали те сюда недавно, поменялись. Приличные, вроде бы, люди, молодые, оба, кажется, инженеры, дочка у них в садик ходит. Заодно счел нужным изложить свои мнения о двух главных свидетелях — Николае Сидоровиче Яровенко с шестого этажа, толстом, усатом и много о себе воображающем строительном каком-то начальнике, и старухе Митрофановне, весь подъезд провонявшей своими бесчисленными кошками.

Маша и Миша Сорокины интереса для следствия не представляли. Смущенно переглядывались, улыбались, на все вопросы отвечали, что недавно переехали и ни с кем из соседей, в том числе с Галиной, даже не познакомились толком. И вообще об убийстве в их подъезде только недавно узнали. Андрея Крымов оставил на закуску. Тип оказался прелюбопытнейший.

Встретил его Андрей агрессивно. Уже с порога принялся вещать, что ждал этого визита, и специально, чтобы не утруждать славную советскую милицию, из дома не выходил, но напрасно кое-кто надеется, будто он, Гурков, может ей быть чем-то полезным. А если в чью-нибудь безумную голову проникла бредовая идея, будто он имеет какое-либо отношение к убийству, то даже разговаривать не станет, просто на дверь укажет. Тут уже один милицейский мальчишка. Гоголь-моголь, пытался ему лапшу на уши вешать…

— Да погодите, погодите вы! — шутливо поднял руки вверх Глеб. — Никто вас ни в чем не обвиняет. Но вы же сами сказали, что ждали нашего визита. Это ведь так естественно — вы один из немногих, кто знаком был с Галиной Неверовой, даже дружили, говорят. Конечно же мы не могли обойти вас, не побеседовать. В вашем доме убита девушка, молодая, красивая, одаренная, мы делаем все возможное, чтобы найти преступника, и как можно скорей. Используем любую возможность… Может, все-таки разрешите войти?

Узкое, тонкогубое лицо Андрея слегка порозовело.

— Да-да, — выдавил он из себя, — проходите, конечно. Нервы, знаете, ни к черту стали.

Глеб вошел в комнату, с любопытством огляделся. Хозяин, очевидно, в самом деле ждал гостей, потому что ожидаемого «холостяцкого», к тому же творческого беспорядка Глеб не заметил — пол подметен, пыль с мебели вытерта, вещи где попало не валялись.

— Аккуратно для одинокого мужчины живете, — похвалил Андрея.

— Во всем должен быть порядок, — скупо ответил тот.

— А где же ваше орудие труда?

— Не может быть! — выпучил вдруг с ужасом глаза Андрей, схватился за голову, подбежал к зеркалу, едва не ткнулся в него носом и шумно, с облегчением выдохнул: — Ф-фу! Ну и напугали же вы меня! Неужели, думаю, голова пропала? Слава Богу, на месте!

— Я имел в виду пишущую машинку, — усмехнулся Крымов. — Вы ведь, насколько мне известно, писательской деятельностью занимаетесь?

— А-а, вот вы о чем! И всё-то вы ведаете, ничего от вас не скроешь, э-э… извините…

— Глеб Дмитриевич, — назвался Крымов.

— Ничего, говорю, от вас не скроешь, Глеб Дмитриевич. Нет у меня машинки. Не купишь ее, увы, а если бы и продавалась — на какие шиши? Тружусь по старинке, как граф Лев Николаевич.

— Получается, надеюсь, не хуже?

— На этот вопрос ответ могут дать лишь потомки, как не раз уже в истории бывало. Придется вам, Глеб Дмитриевич, немного потерпеть. Ваша профессия должна учить этому многотрудному искусству терпеть, а также соображать. Кстати, данные о роде моих занятий вы почерпнули от вашего юного сотрудника, проводившего среди меня дознание, или из каких-либо других тоже абсолютно достоверных источников?

Глеб сел на край дивана, забросил ногу на ногу, оценивающе посмотрел на Гуркова:

— Ну зачем же так? Зачем ерничать, над ментом дубоватым потешаться? Тем более, что благодарных слушателей нет, некому внимать вашему остроумию. Прекрасно понимаете, что я на работе, и нашел бы себе занятие поприятней, чем выслушивать ваши филиппики. И потом это нечестно — знаете ведь, что я не могу позволить себе ответить в том же духе. Добиваетесь, чтобы у меня не возникло к вам чувство симпатии? Не пойму, для чего. Умный человек, разумеете, что лучше и быстрее всего — ответить на мои вопросы, рассказать, что сочтете нужным, и распрощаться. Мне показалось, что вы пришли к этой мысли еще в коридоре.

Андрей хмыкнул, долго, старательно приглаживал взлохмаченные волосы, хмуро глядя на себя в зеркало, потом быстро пересек комнату, сел на широкий подоконник и коротко сказал:

— Спрашивайте.

— В каких отношениях вы были с Неверовой?

Вопрос Андрею явно не понравился.

— Это не может иметь отношения к ее убийству.

Глеб не возразил, выжидательно смотрел.

— Мы… дружили, — ответил все-таки Андрей. — Понимайте, как хотите.

— Догадываюсь, что дружили, иначе она не ходила бы к вам, не угощала. Извините, некоторые подробности случайно узнал.

— Знаю я ваши случайности! — фыркнул Андрей. — Этот старей козел, небось, настучал! Только, — скорбно усмехнулся, — тогда мои концы с вашими не сходятся. Черный юмор, но кто же станет резать курицу, несущую золотые яйца?

— А где работает Неверова, чем занимается, не интересовались?

— Не интересовался. Мне ее работа ни к чему. Медучилище она закончила, в поликлинике, кажется, вкалывала.

— Вам знаком этот человек? — Глеб показал фотографию Линевского.

Андрей не приблизился, мельком взглянул и отрицательно помотал головой:

— Впервые вижу.

Крымов молча спрятал фотографию в карман куртки.

— У вас можно курить?

Теперь Андрей соскочил с подоконника:

— Если не жалко, угостите и меня. Весь день из дому не выходил, сигареты кончились.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок? — улыбнулся Крымов, протягивая пачку.

— Один-один. — На лице Андрея тоже появилось подобие улыбки. — Прихватил по пути со стола пепельницу, сел на диван, поставив ее между собой и Глебом…

Я раздавил в пепельнице до фильтра сожженную последнюю сигарету. Нужно сбегать в гастроном, запастись. Одеваться, выходить, тем более не побрившись, не хотелось. Но выбора не было — не гонять же маму. А Андрюха-то — спекся! Тут капитаном Крымовым быть не надо. Ведет себя подозрительно, на воре шапка горит, но это еще можно оспорить. В конце концов, просто смертью Галки потрясен. А вот что заявил, будто впервые видит Линевского, хотя десять минут назад Козодоев рассказывал, как оттаскивал пьяного Андрея… Явно воду мутит Андрюха, тень на плетень наводит. Но… Я, как незадачливый мой герой, пристроился на подоконнике, приуныл. Злосчастное «но» заключалось в том, что издыхала моя мстительная версия сделать убийцей Андрея. Не мог он убить Галку, не тот человек. Цеховое чувство к собрату по перу? В какой-то мере да, однако всего лишь в какой-то. Придуманный Андрей Гурков сопротивлялся мне, его породившему, не давался. Но если не Андрей, кто же тогда безжалостно всадил нож в нежную Галкину грудь, в лифте застрявшем на восьмое этаже? И если Андрей не виновен, почему темнит, психует? Почему Линевского не опознал? Я скомкал пустую пачку, швырнул в пепельницу. Схожу за сигаретами, развеюсь немного, глядишь — и взбредет в голову что-нибудь путное…

Погода не улучшалась. Чуть потеплело, но лишь еще противней от этого стало. Ожило, зачавкало под ногами грязное снежное месиво, и ветер, налетевший сразу злющей изголодавшейся собакой, можно было, казалось, отжимать и выкручивать, как мокрое белье. Я поднял воротник, закрыл лицо шарфом по самые глаза и затрусил к магазину. Смазливая продавщица из бакалейного отдела работала здесь давно, и меня, постоянного клиента, узнавала и привечала улыбкой — немалая, кто понимает, честь. Пока достиг прилавка, наблюдал, с какой презрительной сноровкой расправляется она с очередью, томится, кокетничает или капризничает в зависимости от ей одной ведомого рейтинга покупателя. И вдруг подумал, что это она, та самая, которая увела Андреева отца, расколола семью Гурковых. Не будь ее, все у них могло сложиться иначе, даже Галка, может быть, осталась бы жива…

— Вам чего? — неприязненно спросила продавщица.

Так она со мной никогда не разговаривала. Неужели почувствовала что-то в моем взгляде? А я тоже хорош — с ума потихоньку схожу, чертовщина всякая в голову лезет.

Домой возвращался в некотором смятении. Я давно сочиняю, первый рассказ в восьмом классе написал. Но никогда прежде не участвовал в придуманных мною событиях и не пытался оживить своих героев. Сейчас же возникло ощущение, будто знаю их, что называется, в лицо и опознал бы, встреться мне кто-нибудь из них на улице. Хорошо это или плохо? Случается ли с другими литераторами?

Дома меня ждал сюрприз. Мама сказала, что звонила какая-то девушка.

— Кто? — Я позабыл обо всем на свете.

— Она не назвалась. Услышала, что тебя нет, и положила трубку.

— И ничего не просила передать? — спросил я упавшим голосом.

— Ничего.

— Почему же ты не поинтересовалась? — выпалил я прежде, чем сообразил, какую чушь несу. Мама слишком хорошо вышколена, чтобы задавать подобные вопросы. И посмотрела на меня скорее с беспокойством, чем с удивлением. Бедная мама, как хочет она, чтобы женился ее великовозрастный оболтус! Внуков хочет — подслушал я случайно, как по телефону знакомой какой-то жаловалась. Я взял себя в руки, сотворил беспечное лицо и небрежно сказал:

— По работе, наверно. Ничего, надо будет, еще раз позвонят.

Закрывшись в своей комнате, жадно закурил, склонился над недописанной страницей, но меньше всего сейчас думалось об убиенной в лифте Галке. Кто звонил? Неужели Светка? Связаться с ней, полюбопытствовать? Но если не она — как же быть с зароком ни под каким видом не звонить ей сегодня? Нет, надо проявить характер, иначе потом она себе и не такое позволять будет.

Эти маленькие победы очень важны для женщин, неуправляемыми становятся. Я уговаривал себя не превращаться в посмешище, быть мужчиной, вспоминал, чтобы распалиться, как принимала она вчера меня, но ведь знал, знал, что позвоню. И вертелась уже в голове оправдывающая меня первая фраза: «Я тут отлучался ненадолго, мама сказала, звонил кто-то, я подумал, что ты…» И гнал от себя мысль, какими неуклюжими и фальшивыми покажутся ей эти слова, если не звонила, посидел еще несколько минут, раздраженно барабаня пальцами по журналу, медленно разогнулся и поплелся в коридор. Принес телефон, плотно закрыл дверь и, резко, зло прокручивая цифры, набрал Светкин номер.

— Нет, я тебе не звонила, — сказала Светка в ответ на заготовленную мною фразу.

В боксе после такого удара открывают счет. Осталась последняя возможность не выглядеть в ее глазах побитым песиком, попытаться сохранить хоть какое-то достоинство.

— Ну, извини тогда, — прогудел я, изо всех сил, как руку с занесенным надо мной ножом, стискивая телефонную трубку. — Просто мне почему-то подумалось, что это ты.

И еще раз показал себя медузой бесхребетной. После этих слов надлежало сразу же грохнуть трубку на рычаг — многое бы искупило. Но я покорно и позорно ждал. Ждал, что она соизволит ответить.

— Ну не дури. Валька, — устало, точно мы два часа уже беседуем, — сказала она. — И без того погода такая, что жить не хочется, жаль воскресенья. Между прочим, если достанешь билеты, могли бы сходить вечером на итальянский фильм в «России», Андрей видел, хвалил.

Ну как же без Андрея! Было бы странно! «Если достанешь билеты»! А не достану — зачем тогда время на меня тратить? К тому же я очень занят. Очень-очень. Завтра мне еще сто пятьдесят строк… Да и какие могут быть билеты в воскресенье, тем более в эту мерзкую погоду?

— Не знаю, — промямлил я. — Дел у меня сегодня много, статью надо завтра в редакцию принести… Ладно, если что — я себе звякну.

Получилось ли хоть это, как задумал? Но размышлять было некогда. Глянул на часы — без четверти четыре. И помчался в ванную бриться.

Выскабливая шею, задирая голову, как взнузданная лошадь, я сосредоточился лишь на том, чтобы не порезать свой нахально торчащий кадык. Почему именно в эти секунды пришел ни ум Гурков — судить не берусь. Но стало вдруг совершенно ясно, что вести себя со следователем так, как он, мог только человек, очень боящийся чего-то. Или ради какой-то большой корысти. Последнее, однако, отпадало — ведь речь шла о жизни девушки, которую он любил. Любил? Этот вариант я доселе не отрабатывал. Ну конечно же любил, отчего же тогда в драку с Линевским полез! А если любил — совсем другая канва получается. Значит, просто-напросто боялся. Кто-то — сам преступник? — крепко держал его на крючке, шантажировал. Чем шантажировал? Чем-то из ряда вон выходящим… Ну вот, доигрался: одно неверное движение и засочилась кровь. Мое собственное микропокушение на жизнь, только не в лифте, а в ванной. Чего все-таки боялся Гурков? Чего он, вольный художник, ни от кого и ни от чего, кроме редакторского сумасбродства, не зависящий, мог так сильно опасаться? Да, а на что он, кстати, жил? Нужны ведь ему были деньги, если не печатался, гонораров не получал. Деньги, деньги…

Я смыл с лица остатки пены, сделал струю холодной, мочил палец и прикладывал к порезу, чтобы унять кровотечение. Нет, пойти на преступление ради денег — чересчур мелко и вообще похабно. Прокормиться, в конце концов, пишущему человеку всегда можно — переводами какими-нибудь, рецензиями, статейками. К тому же у него мать и отец живы, могли подсобить. Нет, пресловутый крючок. Андреев, иными словами, страх, должен хоть как-то соответствовать загубленной Галкиной жизни. А что может уравновесить ее? Только чья-то другая жизнь. Но чья?.

Лишний билетик у меня начали спрашивать еще за три квартала до «России». Ни на что уже не надеясь, подошел к кинотеатру, сумрачно вглядываясь в шевелящуюся толпу возле касс. Предчувствия мои оправдывались — приобрести билеты не удастся, как бы ни старался. Неизвестно для чего приблизился к длиннющей очереди — «надежда умирает последней»?

Возле входа вдруг началась какая-то возня, послышались громкие выкрики. На пожилого мужчину, растерянно хлопавшего глазами, налетело несколько парней. Как нетрудно было догадаться, у него чудодейственно объявились те самые «лишние», и оказавшиеся поблизости старались заполучить их. Рослый парень, не по сезону без шапки, первым успел выхватить заветную голубоватую бумажную полоску, но тут же был взят в плотное кольцо тремя ребятами, оспаривавшими его первенство. Вели они себя агрессивно, один, похоже, вожачок, толкнул для острастки парня в грудь, давая понять, что шутки с ними плохи.

Тот, без шапки, был на несколько лет старше и возвышался над ними чуть ли не на голову. И что соперников противостояло трое, его не смутило. В свою очередь оттолкнул обидчика, пообещав «обломать рога», сунул билеты в карман и шагнул в образовавшийся просвет. А лидер атаковавшей троицы не удержал равновесия, поскользнулся и упал. Тут же вскочил и, величая недруга «козлом», бросился на него. Еще секунда — и подоспели два приятеля.

Галдящая очередь мгновенно затихла, поглощенная зрелищем разгоравшейся драки. Никто не пытался их разнять, никто не звал на помощь. Верзила оказался большим умельцем. Хулиганистая троица тоже, без сомнения, была искушённой в потасовках, но слишком тяжелы оказались удары противника — отлетали после каждого, падали. Мат стоял невообразимый. Все шло к тому, что восторжествует девиз «и один в поле воин». Троица, кажется, тоже начала это понимать, прыти у нее заметно поубавилось.

— Отойди все! — заорал вдруг предводитель, стоя на колене и задыхаясь. Только что он рухнул, поверженный увесистым тумаком, и теперь медленно подымался, непримиримо мотая из стороны в сторону головой. — Отойди от него, я сказал! — И вот он уже на ногах, тускло блеснуло узкое жало ножа, невесть откуда появившегося в руке.

От неожиданности и страха внутри у меня все затряслось, перехватило дыхание. Это только чудилось, будто перед тем была тишина, по-настоящему тихо стало лишь сейчас. Невыносимая, невозможная, гробовая тишина…

Они, двое во всем мире, во всей вселенной, стояли друг против друга, глаза в глаза — широко раскрытые, остановившиеся одного и прицельно, хищно суженные другого. И два шага между ними — ничто и пропасть. Вожачок вдруг резко шагнул вперед, махнул от плеча до плеча, точно не нож у него в руке, а бритвенное лезвие. Верзила отшатнулся, потом отскочил, защитно выставив перед собой локоть.

— Что, козел, не нравится? — ненавистно прохрипел нападавший. По подбородку его текла кровь. — Не таких, как ты, фраеров учили! — И снова замахнулся.

Парень без шапки проклял, наверное, тот день, когда собрался в кино. Если вообще способен был сейчас размышлять о чем-либо. Он доказал, что не трус и постоять за себя умеет, но тут откровенно запаниковал. Нужны, видать, особые нервы, особая какая-то подготовка, чтобы не испугаться ножа. А в том, что негодяй, в слепом, зверином своем бешенстве, ни перед чем не остановится, можно было не сомневаться. Вожачок, грязно ругаясь и брызжа розовой слюной, снова двинулся вперед, и парень — сильный, удалой, настоящий атлет в сравнении с этими плюгавыми бандюгами — бросился бежать. С победным воем и улюлюканьем троица помчалась за ним. Лихая компания скрылась за углом, я наконец-то позволил себе выдохнуть. Одно утешало — догнать им жертву не удастся, возможности не те.

Появились признаки жизни и у очереди, заговорили, зашумели, зароптали — возмущения, проклятья. Извечное и обязательное «куда милиция смотрит?», «совсем обнаглели»…

Мне уже ни билетов, вообще ничего не хотелось. Брел от кинотеатра, вяло удивляясь, какими ватными, непослушными сделались ноги. Нытье в животе не унималось. Я журналист, за шесть лет довелось уже немало и увидеть, и услышать, но эта не такая уж редкостная, увы, история повергла меня в совершеннейшее смятение. Неужели так легко оборвать человеческую жизнь? А ведь тот подонок, не среагируй парень, наверняка полоснул бы его по горлу. Из-за каких-то паршивых билетов… Отчего все это так сильно подействовало на меня? Обострились, усугубились мои ощущения собственными детективными эмоциями? Но хуже всего — что я размазня и трус. Трясся, как волочимый на заклание баран, глаза пучил. Ну, хорошо, не достало характера вмешаться, но мог же по крайней мере закричать, воззвать к толпе, к людям — их же рядом едва ли не сотня стояла. И почему никто другой этого не сделал? Еще до появления ножа, когда три сопляка-хулигана бесчинствовали?..

Изводя себя этими безрадостными мыслями, плелся по замызганному тротуару и вдруг поймал себя на том, что движусь к Светкиному дому, совсем уже рядом. Сами ноги принесли? А зачем я к ней иду? Сказать, что билеты приобрести не удалось? Она почему-то никогда не приглашала меня в гости. Не хотела, чтобы меня видели родители? Опять же, почему? Смею надеяться, что не шокировал бы их ни внешним видом своим, ни поведением. Пригласить ее погулять? Сегодня — только погулять, поторчать в крайнем случае где-нибудь в укрытии, потому что все другие варианты отпадали, включая гостевание у меня. Я уже несколько раз пытался затащить Светку к себе, но она так упорно всегда сопротивлялась, точно предлагал я ей нечто совсем невозможное, даже предосудительное.

Уныние и досада, прихватившие меня, когда уходил от кинотеатра, вытеснялись всплесками уязвленного самолюбия. И, под настроение, накручивал себя все больше и больше. Пора уже расставить акценты, пора прийти к какому-то знаменателю. Давно пора. Я на добрый десяток лет старше и не должен позволять вертеть собою как мальчишкой. Ну, а рассоримся — так, значит, тому и быть. Топиться не побегу.

Сейчас мне уже хотелось поскорей встретиться со Светкой, выяснить отношения. Поглядеть в ее непроницаемые мазутные глаза. И детектив этот злосчастный брошу к чертям собачьим, охота была над всякой ахинеей голову ломать! Подумаешь, мозгляк Андрей какой-то будет мне еще задания давать! У меня повесть начата — интересная, серьезная, почти автобиографическая, о журналисте, вступившем в борьбу за безвинно пострадавшего человека, затравленного самодуром-директором. Была у меня такая история в прошлом году, на фабрике этой мебельной дневал и ночевал. И вообще мне загуливаться сегодня не следует — статью ведь так и не подготовил.

Светку я навещал, не считая, понятно, вчерашнего вечера, впервые. Обычно созванивались — и встречались на углу возле ее дома. Я мог бы и сейчас позвонить ей из автомата, предупредить, но принципиально не сделал этого. Хватит по струнке ходить.

Открыл мужчина, показавшийся мне очень знакомым. Но память напрягать не пришлось — тут же сообразил, что Светка здорово на него похожа, просто удивительное сходство. Такой же смуглый, чернобровый и курносый, только смуглость его имела другой оттенок — яркий, багровый, словно он из парилки вышел. Поглядел с хмурой подозрительностью:

— Вы к кому?

В нос мне шибанул крепкий спиртовый запах, и сразу же сделалась понятной краснота его лица.

— Здравствуйте. Светлана дома? — вежливо спросил я.

— А зачем она вам?

Этот простейший вопрос поставил меня в тупик. И что вообще можно на него ответить?

— Видите ли… — неуверенно начал я, но в коридор вышла Светка, изумленно выгнула брови. Не похоже было, чтобы испытала особый восторг.

— Иди вниз, — коротко сказала она, — я скоро спущусь.

Забыв попрощаться и чувствуя затылком тяжелый взгляд Светкиного отца, я поспешил к лестнице.

Светка довольно долго не выходила, было время и сигарету выкурить, и поразмыслить. Все склонялось к тому, что она не приглашала меня к себе, чтобы не встретился с алкоголиком-отцом. То ли стыдилась, то ли из других каких-либо соображений. Злость моя на Светку потихоньку испарялась. Не очень-то, наверное, будешь добрым да покладистым, общаясь каждый день с этим мрачным пьянчугой. Мне это известно было не понаслышке — мой собственный драгоценный папочка закладывал частенько и немало нам с мамой попортил кровушки, пока ушел испытывать на прочность другую семью. Потом я подумал о том, что Светка, возможно, не выходит долго ко мне из-за разыгравшегося конфликта с отцом. Не выпускает ее.

— Что случилось? — спросила появившаяся наконец Светка.

Вопрос напрашивавшийся — должно было, по ее разумению, обязательно что-то случиться, чтобы я позволил себе явиться к ней без приглашения.

— Ничего, просто так зашел, — собрал я остатки прежней решимости. Опустил глаза и заметил, что она в домашних тапочках. Значит, вышла лишь объясниться со мной, никуда идти не собирается.

— Отчего ж не позвонил? — И явно недовольная моим молчанием: — Ты в последние дни странно ведешь себя.

— Ты тоже.

— Извини, мне сейчас меньше всего хочется выяснять отношения.

— А не мешало бы.

Мы, как играя в теннис, обменивались быстрыми, жесткими ударами. Я думал, она сейчас уйдет, но Светка не уходила, лишь уголок пухлой губы прикусила. Мне вдруг стало жаль ее.

— С отцом нелады?

Непроглядные глаза ее мстительно сузились:

— Уже выводы сделал? Что ты знаешь о моем отце? Думаешь, если… — Она не договорила, но о чем хотела сказать, я без труда догадался. Во всяком случае, сразу дала понять, что никаких выпадов в адрес отца не позволит. Ссориться мне расхотелось.

— Боюсь, разговор у нас сегодня не получится, — примирительно буркнул я.

Она посмотрела на меня внимательней:

— У тебя в самом деле ничего не случилось?

И я, неожиданно для себя, принялся рассказывать о драке возле кинотеатра, о том, как на моих глазах чуть не убили человека.

— Казнишь себя, что не вмешался? — медленно сказала Светка, когда я закончил.

В проницательности ей не откажешь. Станет, наверное, со временем неплохим врачом.

— Да тут все вместе… — увернулся я от простого ответа.

— Расслабься, — дотронулась она до моей щеки холодной ладонью. — Что проку от самоедства? Ты прав, разговор у нас сейчас в самом деле не получится. Ты звони, не исчезай. — Быстро поцеловала меня и ушла.

Снова, как вчера вечером, возвращался я домой пешком. Но в настроении более светлом. Что придавало мне бодрости? Сказанное ею напоследок «не исчезай»? Поцелуй? Участливые, потеплевшие глаза? Что все-таки не разругались мы, не разошлись? И держался я с ней вроде бы достойно, не уронил себя. Почти как героический Крымов. Недолго, однако, этому Крымову жить осталось. Равно как и заполошному Гуркову… Я взглянул на часы — половина шестого. Весь вечер впереди, успею поработать. Тем более, что других развлечений сегодня уж точно не предвидится. И хватит с меня детективных историй. Добью статью, посмотрю программу «Время», почитаю, пока сон не разберет, — и на боковую. Но одновременно с этой мыслью пришла другая, никак с ней не связанная, выплыла нежданно-негаданно из мглистых сумерек. Я вдруг понял, чего боялся Андрей Гурков и что сопоставимо в какой-то мере с Галкиной жизнью, вернее, смертью. И даже пошел медленней, осторожней, чтобы не расплескать обретенное. Опять детектив, накручивание одного на другое? Уподобляюсь мифическому Глебу Крымову — рассчитываю ходы своих подопечных? А что вообще этот «людовед» знает о них? Кто они и что? Как это обычно в фильмах преподносят? — бодрствует не ведающий сна и усталости оперативник за столом, мыслительное лицо крупным планом, анализирует. Темная ночь, ущербная луна, любимый город может спать спокойно…

5

Глеб задумчиво вывел на блокнотной странице два слова — «Галина Неверова» — и несколько раз обвел волнистой линией. Что известно ему о ней? Двадцатитрехлетняя лаборантка из отдела НИИ, возглавляемого кандидатом наук Линевским, правая его рука. Почему, кстати, она, простая лаборантка, а не какой-нибудь коллега Виталия Михайловича? Потому что особые, дружеские у него с Галкой отношения? Нет, для сделанного им открытия слишком примитивно. Дружеские-то дружеские, но служба, по расхожей поговорке, службой. Скорее, Линевский ревниво оберегает свое драгоценное детище даже от институтского окружения, ему нужен только исполнительный и надежный человек для технической, в основном, работы. С остальным сам управляется. Галка служит ему верой и правдой и, конечно же, восхищается талантом своего блистательного шефа. А для женщины восхищение, поклонение почти равнозначно любви. Однако, как узрел Козодоев, Виталий Михайлович позволяет себе навещать помощницу на дому. Ни о чем еще это не говорит, могли просто симпатизировать друг другу? Могли, хотя Галка слишком привлекательна и молода, чтобы тоже молодой и холостой мужик, к тому же один-одинешенек в этом городе, пренебрегал ее несомненными достоинствами. Неверову нахваливал не только Козодоев. В медицинской, тем более научной среде нечасто встретишь добрые отношения, о Галине же все, с кем ни беседовал, отзывались тепло. Веселая, незлобливая, всегда поможет, руки золотые…

А как же тогда Андрей? А что — Андрей? Ну, общается с ней по-соседски, пусть даже любит — отношениям Галки с Линевским это вовсе не помеха. И не противоречит. Глеб вывел под первой надписью другую — «Андрей Гурков» — и тоже ограничил ее волнистой рамкой. Но тут же решительно разделил их жирной чертой — до Андрея очередь еще не дошла.

Итак, снова Галина Неверова, живет пока одна — родители по вербовке куют деньгу на Севере. Хороша собой, умна, самостоятельна — собирается поступать на вечерний биофак университета, ходит на подкурсы. В день, когда исчезли из сейфа бумаги, а вместе с ними и сам Виталий Михайлович Линевский, пробыла на работе «до звонка», вела себя, по мнению сотрудников, обычно. Линевский покинул лабораторию минут через десять после нее. Где была и что делала до того, как обнаружил ее мертвой Козодоев, — неизвестно. В лифт вошла не с улицы — теплой одежды на ней не оказалось. И дверь за собой не закрыла. Шубка и шапка висели на вешалке, так что ограбление исключалось. Главный вопрос — как, с кем и почему оказалась в лифтовой кабинке, куда, раздетая, собралась ехать со своего, если верить Козодоеву, восьмого этажа? И убили ее именно в лифте, не втаскивали туда мертвую, на это экспертиза дает однозначный ответ. Убийца был силен — хорошо размахнуться, чтобы нанести такой удар, в тесной кабине невозможно. А устанавливать точное время убийства не было надобности — понятно ведь, что лифтом, даже в позднее время, кто-нибудь в таком большом доме обязательно воспользуется. Козодоев наткнулся на нее в одиннадцать. В любом случае больше четверти часа там она не пролежала…

Глеб еще раз для чего-то обвел контуры облачка, которое сотворил вокруг ее имени и фамилии, со стуком положил шариковую ручку поперек листа. Все это, конечно, хорошо — вернее, нехорошо, — но имеет ли отношение к исчезновению документов и Линевского? Ими сейчас, не покладая рук, занимаются другие люди из «конторы», и многое бы прояснилось, если такая связь будет доказана. Не исключается роковое совпадение — Линевский сбежал с документами, а в этот же вечер какой-нибудь маньяк или ревнивец зарезал Неверову. Но ведь не Андрей же хлипкий… Хотя, рыльце у него наверняка в пуху — темнит, следы путает…

Глеб вздохнул, снова взял ручку и принялся по второму разу обводить номиналы Галкиного соседа под размежевавшей их чертой…

Андрей Гурков, двадцати шести лет, бывший журналист, сочинитель. Редактор из книжного издательства сказал, что далеко не бесталанный, но сыроват еще и без царя в голове. Самомнение, однако, не соответствует способностям. Неуравновешен, обидчив, хвастлив. Очень болезненно переносит, когда нелестно отзываются о его творчестве, авторитетов никаких не признает. Считает, что не печатают его, потому что кругом одни бездари и завистники. Самое, пожалуй, интересное, что в последнее время был очень возбужден, прозрачно намекал о коренном переломе в его литературной судьбе, обещал, что вскоре только о нем и говорить будут. Ждал каких-то своих публикаций, но где, в каком издательстве — умалчивал, лишь загадочно улыбался. Поползли слухи, будто заинтересовались его опусами «за бугром». Именно эти слухи более всего занимали Глеба. Но, как удалось выяснить, побеседовав с некоторыми его приятелями из литературной братии, источником служил сам Гурков.

Вот такой Андрей… Но как все это соотносится с убийством Неверовой? Глеб еще раз беседовал с Гурковым, снова тот нервничал и путался в показаниях, но на одном стоял твердо: из дома в тот вечер не выходил, никого у себя не принимал, сидел над рукописью. Об убийстве узнал, заслышав шум и крики в подъезде. И смерть эта — от Глеба не укрылось — была для Андрея настоящим, непоказным потрясением. У него, старательно игравшего роль этакого супермена и анархиста, несколько раз подозрительно увлажнялись глаза, когда заговаривали о Галке. Не укладывалось у Глеба в голове, что способен Андрей всадить по самую рукоятку нож в Галкину грудь, но, как сказал поэт, «и всё же, всё же, всё же»… Предстоял третий, решающий разговор с Гурковым. Пришло время выяснить, почему тот заявил, будто впервые видит изображенного на фотографии Линевского, зачем обманывал. Пока единственная козырная, на крайний случай припасенная карта Крымова.

Ну, и — Линевский. Вариант, что Виталий Михайлович убил в лифте свою подружку и помощницу, а потом бежал, прихватив рецепт изготовления нового консерванта крови, был почти нулевым. К тому же Линевским занимались другие сотрудники, Глеб лишь постольку-поскольку. Петр Петрович, с которым Крымов встречался теперь ежедневно, тоже отметал причастность молодого кандидата к смерти Неверовой. Беседовал Глеб и с ребятами из группы по делу Линевского, так что был достаточно информирован. Крымов ритуально провел ещё одну черту, написал под ней: «Виталий Линевский». И снова впечатал ручку в блокнот.

Виталий Линевский, двадцать восемь лет, кандидат медицинских наук, заведующий лабораторией НИИ гематологии. В отличие от Неверовой, однозначного мнения о себе у тех, с кем общался, не оставил. Замкнутый, аскетичный, истинный книжный червь. И в то же время вспыльчивый, импульсивный, часто неуправляемый, фанатично работоспособный. Но что умница и человек безусловно порядочный — не отрицал никто. Снимал комнату у пожилой дальней родственницы, та ничего вразумительного о его исчезновении сообщить не могла, тем более, что лежала в то время и до сей поры в больнице с обострившейся бронхиальной астмой. Друзей Линевский не имел, во всяком случае, отыскать кого-нибудь, кто был с ним очень близок или хотя бы накоротке, не удалось.

Размышляя над этим, Глеб медленно выводил очередное облачко, заключавшее в своей сердцевине имя и фамилию пропавшего кандидата. По идее, так не бывает, чтобы в большом, людном городе, среди дня, исчез бесследно человек, и ни одна живая душа ничего об этом не знала. Но факт оставался фактом. Версия, что Линевского похитили, тоже отпадала — вместе с ним исчезли зубная щетка и бритва. Все остальные вещи оказались нетронутыми — для подтверждения специально привозили из больницы его тетю. Тетя удивлялась, что он уехал, не навестив ее и не попрощавшись, — Виталий, по ее выражению, был очень «родственным». О «родственности» Линевского в один голос говорили и в институте, особенно женщины. Сыном он был образцово-показательным — оставшейся во Львове матери, часто болевшей сердечнице, писал или звонил чуть ли не каждый день, слал деньги, посылки и отпуск проводил только дома. Известно было Глебу и то, что, как сообщили львовские коллеги, в тех краях Виталий Михайлович не появлялся. Куда же укатил внезапно завлаб Линевский, никому и слова не сказав, он, упорядоченный, дисциплинированный человек, не позволявший себе даже на несколько минут опоздать или уйти раньше? И знал ли он — тоже кардинальнейший вопрос — о Галкиной смерти?..

А я, Валентин Извеков, чудодейственно превратившийся на три троллейбусные остановки в капитана Крымова, совершенно не заметил, как одолел это расстояние. Потерял себя за квартал от Светкиного дома, нашел лишь сейчас, неподалеку от своего. Ни холода не замечал, ни ветра, ни стылой февральской изморози — «просидел» не меньше получаса над милицейским блокнотом, где одна под другой выписаны были три фамилии. Надо же, как въелся в меня этот чертов детектив: живет уже во мне без моей на то воли!

Нет, надо с ним покончить — раз и навсегда. Я ведь, кажется, все для себя решил. Никаких детективов, никаких Андреев — ни живых, ни вымышленных! Разве что… Разве что проследить, как допрашивал Крымов Гуркова. Так, для интереса. Любопытно, как Андрей попытается извернуться, когда припрут его к стенке «незнакомым» ему Линевским, как ужом завертится. Не мною первым и не про него первого сказано — одна ложь неизменно влечет за собой другую. Тем более, что я уже знаю то, что лишь предстоит — конечно, если бы вздумал писать детектив дальше — узнать капитану Крымову. Знаю, на каком крючке висит Андрей, чего боится. Этот фрагмент можно было бы даже, вернувшись домой, записать. Так, на всякий случай, конспективно. Времени много не займет, а ВДРУГ когда-нибудь пригодится. Глеб теперь должен вызвать Андрея к себе в кабинет, прошла пора диванных перекуров-посиделок. Соответствующая обстановка, протокол — все как положено…

— Вы опоздали на двенадцать минут, — сухо сказал Крымов, когда Андрей вошел в кабинет.

— Прошу прощения, заработался, — свойски улыбнулся Гурков. — Часов не наблюдал.

Глеб иронично хмыкнул, и Андреева улыбка сразу же исчезла — капитанское хмыканье ему не понравилось.

— Да, заработался, — с вызовом повторил он. — Но это не каждому дано понять. Некоторые думают, что работа — это у станка стоять или хулиганов отлавливать. К тому же, — обиделся еще больше, — мог бы сюда вообще не являться. Все, что можно и даже более того, я уже рассказал, добавить нечего. Вы напрасно оторвали меня от творческого процесса.

— Далеко не все мне рассказали, — процедил Крымов, глядя на него в упор и не предлагая садиться. — Далеко не все. И сейчас нам предстоит выяснить, зачем вводили в заблуждение следствие. Не уйдете отсюда, пока не дадите необходимых правдивых пояснений.

— Я что, арестован? — натянуто улыбнулся Андрей.

— Присаживайтесь, — кивнул наконец на стул перед своим столом Глеб. — Обо всем со временем узнаете.

Андрей еще держался, прошагал к столу с вызывающей улыбкой.

— Вы дали понять, — продолжил Глеб, — что время вам дорого. Мне, знаете, тоже. Поэтому сразу приступим к одному из самых принципиальных вопросов. Вы не опознали фотографию Линевского, начальника Неверовой, сказали, что впервые видите этого человека. Почему?

— Но я действительно… — тягуче начал Андрей, однако Глеб тут же перебил его:

— Не надо, Гурков, мы же договорились не тратить время впустую. Ведь доказать, что вы лжете, ничего не стоит, и вы это прекрасно знаете. Достаточно того, что Козодоев разнимал вас, когда подрались. Неужели вам, неглупому человеку, не приходила в голову мысль, что въедливый сосед не преминет сообщить мне об этом? Наверняка приходила — и тем не менее рискнули. Вывод напрашивается один: вы почему-то боялись признаться, что хотя бы просто знаете Линевского в лицо. Настолько боялись, что предпочли очевидную, белыми нитками шитую неправду. Так чего вы испугались? Ну, знакомы, ну, подрались — что из того? Видите, я, в отличие от вас, не темню, раскрываю карты. Вы следите за ходом моей мысли?

— Слежу, — не сразу ответил Андрей. Узкое лицо его утрачивало обычную бледность, наливалось нездоровым фиолетовым цветом. На лбу и верхней губе проступили мелкие капельки пота.

Глебу, тоже заведенному, очень захотелось покурить, но пересилил себя, потому что пришлось бы — так уж повелось в первые две встречи — предложить и Андрею. Но сейчас ничто не должно было отвлекать и расслаблять обоих, требовалось раз и навсегда овладеть инициативой, отсечь Гуркову все пути к отступлению. И вообще ковать железо. Но не торопил Андрея, ждал, что ему тот ответит.

Кое-какие варианты Андреевых возражений Крымов предвидел, один из них сейчас и услышал. Гурков промямлил, что настолько ему гад Линевский, злоупотреблявший своим служебным положением и по-хозяйски навещавший Галку, ненавистен — ни видеть его, ни слышать, ни говорить о нем не хотел. Конечно же, чувствовал Андрей, что защищается весьма неубедительно, морщился и потел, но — и Глеб это тоже понимал — что еще ему оставалось, даже учитывая его сочинительские способности?

Глеб готовился к этой встрече. Накануне вечером долго беседовал с помогавшим ему Юркой Гоголевым. Юрка, кстати, снова проявил себя работником дельным и цепким. Но здорово подрастерялся, пытаясь очертить круг Андреевых знакомых. Люди к Андрею, на «богемный» огонек, приходили самые разные, зачастую случайные, закономерности какой-либо выявить не удалось… Юркины основные «источники» — Козодоев и Митрофановна — очень старались, напрягали память, но ситуацию проясняли мало. Больше других привлекал внимание мужчина, получивший у Глеба с Юркой кличку «холеный». Привлекал потому, что заметно выделялся среди горлопанистых и расхристанных, молодых в большинстве, Андреевых гостей. Ближе к сорока, чем к тридцати, наглаженный и вежливый. Появился, по словам Митрофановны, недавно, месяца полтора назад. Козодоев же вспомнил, что «холеный» однажды наведывался и к Галке. Хотя захаживали изредка к ней — за той же посудой, например, — и другие.

Вообще-то ничего крамольного в том, что человек регулярно бреется и гладит брюки, не было. И что в слишком хороших годах уже для гулянок — тоже не повод для подозрений; навещали Андрея мужики и постарше, настораживало лишь, что со дня убийства в доме больше не показывался. И еще. Кто он и чем занимается, ни один Андреев приятель объяснить не мог. Единственная о нем информация — зовут Кешей, славный мужик, большой любитель литературы и молодых дарований. В диспутах участия почти не принимал, все больше отмалчивался, поощрительно улыбался. Была у этого великовозрастного Кеши еще одна особенность, вызывавшая повышенный интерес. И такой, что условились с Юркой не заговаривать пока с Андреем о Кеше, наводить справки на стороне, и крайне осторожно. Собиравшиеся компании любили «погудеть», но пили по бедности скверное дешевое вино, в лучшем случае водку. Выпивкой и закуской Андрея не обременяли — приносили, кому удавалось разжиться, с собой. Холеный же Кеша выставлял дорогой коньяк, иногда не одну бутылку. Хорошо живет мужик, широкая душа, не мелочится? И все-таки подозрительная, нарочитая щедрость, даже принимая во внимание его любовь к юным талантам, как-то не вписывалась. Равно как и плохо верилось, что просто Кеша, без отчества, настоящее имя нового Андреева приятеля. «Холеного» Глеб, вызвав к себе Буркова, держал про запас, когда разберется с Линевским. Для чего — сам еще толком не знал.

Но история с фотографией прояснялась плохо, Андрей сопротивлялся. Крымов, призвав на помощь весь даденный ему Всевышним сарказм, высказал ему, что личные симпатии и антипатии к Линевскому не могут восприниматься серьезно, если речь идет о жизни и смерти человека, но тот продолжал упорно цепляться за первоначальную версию.

— Ладно, Гурков, — Глеб сделал вид, что невыносимо устал от бесплодных разговоров. — Не хотите быть откровенным — дело ваше. Но обязан предупредить о тяжести возможных последствий. Вот бумага, ручка, напишите ваши показания, почему ввели в заблуждение следствие, не опознали фотографию, и вообще все, что знаете о Линевском и его отношениях с Неверовой. Внизу поставьте дату и распишитесь.

Это истинно наш, родимый феномен, вряд ли эффективный в тобой другой стране. Действует безотказно. Как ни придавлены мы энкавэдэшным страхом чуть ли не с первого года жизни, как ни приучены бояться собственной и, того пуще, чужой тени, все же иногда позволяем себе. Это вообще свойственно русскому человеку, особенно русскому интеллигенту. Вдруг восстать, распалиться безрассудно, рубаху на груди рвануть — и высказаться один раз. Любому и про любое. Наплевав на неминуемые последствия, на неотвратимое возмездие. Но подвиги эти наши — только «на языке», когда кажется, что задохнешься, захлебнешься собственными словами, если не выпустишь их на волю. Когда же дело принимает бумажный, документальный оборот, надо что-то написать и подписать — теряются и слабеют самые горячие, самые непримиримые. Документ, который пойдет в дело, с датой, с подписью…

И Андрей Гурков, беспутный сын своего народа и своего времени, нервно крутя милицейскую ручку взмокшими пальцами, прокричал углубившемуся в содержимое какой-то папки, словно позабывшему о нем, капитану Крымову:

— Чего вы добиваетесь? Ну, знаю, знаю я этого Линевского, ну соврал, чтобы меньше всяких вопросов задавали, в темное дело не впутывали, так что из того? Судить меня за это будете? Ничего я не стану писать и ничего не стану подписывать! — И решительно отодвинул от себя положенные перед ним листки плохой желтоватой бумаги.

Глеб приподнял веки, несколько секунд испытующе смотрел на Андрея, негромко сказал:

— Хватит ерничать. И рассказывайте всё — всё, что знаете о Линевском и Неверовой. И постарайтесь, чтобы я снова не получил возможность поймать вас на подтасовках и передергиваниях.

— А вы об их взаимоотношениях спросите у самого Линевского! — огрызнулся Андрей. — Чего проще! Вызовите, как меня, припугните, подсуньте бумажки — пусть сам и пишет, объясняет!

Глеб снова уставился на него, но теперь уже не с воспитательной целью. Действительно не знает об исчезновении Линевского или очередную игру завел? Скорее всего, первое — уж больно актер неважнецкий, еще и трус к тому же.

— Вы рассказывайте, Гурков, а уж кого и зачем вызывать, позвольте решать нам. Вы литератор и, надеюсь, должны уметь четко и ясно излагать мысли.

— Нечего рассказывать, — неохотно буркнул Андрей. — Моду взяли — если в начальники выбился, сразу на подчиненных женщин как на своих наложниц смотрит! Им не морду бить, их, советских крепостников, оскоплять надо, чтоб неповадно было!

— Не нужно обобщать, — нахмурился Глеб. — И мерить всех на один аршин. К тому же у меня не сложилось впечатление, что Неверова из тех, кто в угоду начальству открывает двери своей квартиры.

— Так и он же не простачок! Нашел к ее двери ключик! Железное алиби! В университет ее, видите ли, готовил! Все науки превосходить подсоблял, благодетель хренов. Знаю я эти занятия! До самой ночки темной!

— А вдруг в самом деле просто помогал, бескорыстно? Вы ведь, извините за пошлость, свечу над ними не держали.

— Да ни к чему нам его помощь! — взвился Андрей. — Разве ей не объясняли? Без него управились бы! И человек нужный нашелся, такие связи — десяти Линевским делать нечего!

Его «нам» не прошло мимо Глеба. И чисто интуитивно, секундой раньше не подозревая, что задаст этот вопрос, сказал:

— Нужный человек — Кеша?

Сказал — и поразился, как изменилось лицо Андрея.

— При чем тут Кеша? Кеша тут вообще ни при чем. А… а почему вы вдруг о нем заговорили?

Мельчайшие, на щекочущих крохотных лапках, забегали по Глебову телу нетерпеливые мурашки. Ему знакомо было это охотничье сладостное ощущение — увы, нечастое. Привалила негаданно удача, из ничего, из пустоты возникла отчетливая, крепенькая ниточка, такая нужная, такая желанная. И он теперь наверняка знал, всей кожей чувствовал, что ухватился за ее кончик, пусть и случайно. Теперь только бы не упустить, но и не перетянуть, чтобы целой осталась.

Глеб мог не сомневаться — это именно он, вальяжный меценат Кеша, простер свои благодеяния так далеко, что даже пообещал «устроить» Андрееву соседку Галку в университет. Но больше занимало другое — отчего при упоминании его имени всполошился Андрей? И как себя дальше вести? Дать ему понять, что следствию кое-что известно о Кеше? Или, наоборот, не форсировать события, не спугнуть удачу, сделать вид, будто о Кеше просто так спросил, между прочим? Решил, пока не определится толком, потянуть время:

— А почему, кстати, Кеша? Без отчества, фамильярно… Солидный человек… — И, как с моста в воду: — Если можно, о нем, пожалуйста, поподробней. Кто, что, откуда. — И мысленно ругнул себя за неуместное сейчас «если можно».

О Кеше, Глеб видел, Андрею хотелось говорить еще меньше, чем о Линевском. Но и отмолчаться, наученный горьким опытом, он не рискнул. Скупо сообщил, что Кеша — поклонник его литературного таланта, перечитал все его рукописи, очень хвалил. И вообще Кеша любит новую, молодую прозу, любит общаться с молодежью, помогает.

— И вам тоже? — вскользь осведомился Глеб.

Андрей, подумав немного, кивнул.

— Но чем, не пойму, он может вам помочь? Насколько я представляю, творения свои вы ему править не дадите, неужели этот Кеша так всемогущ, что способен вмешаться в издательские планы? Или материально помогает, деньжат вам подбрасывает?

— Еще чего! — вспыхнул Андрей. — Я подачек не принимаю!

— Тогда?.. — вопросительно вознес брови Глеб.

— Да вам-то что до этого? — не остыл Андрей. Он уже несколько пришел в себя, не выглядел таким смятенным. — Вы убийцу Неверовой ищете или судьбой моих рукописей интересуетесь?

— Мы всем интересуемся. И живем надеждой, что скоро возымеем счастье лицезреть одно из ваших высоко оцененных самим Кешей творений напечатанным.

Последней фразе Глеб не придал особого значения, произнес ее больше для того, чтобы щелкнуть Гуркова по носу, дабы не очень-то зарывался.

— По своим каналам, что ли, разыщете? — хмыкнул Андрей — и сразу же досадливо поморщился.

Обретенная ниточка натянулась, зазвенела. Сомнительная Юркина информация о распускаемых Гурковым слухах получила вдруг весомое наполнение. Глеб медленно, раздельно выговаривая каждое слово и не отрывая пристального взгляда от широких Андреевых зрачков, произнес:

— Вы льстите нашему ведомству, полагая, будто его каналы простираются столь далеко. Мы по другой части. — И быстро, напористо продолжил: — Но в то же время и недооцениваете нас. Во всяком случае, где и как, — выделил эти слова, — собираетесь публиковаться, мы ориентированы.

Удар оказался сильным и точным. Все недавние оттенки красного цвета, от фиолетового до свекольного, сошли с Андреева лица, сменившись синюшной бледностью. Глебу осталось только дожать его. Еще несколько таких же быстрых, прицельных вопросов — и ситуация с Кешей просветлела. Отвечал Андрей, почти уже сломленный, вяло и не всегда внятно, но главное Крымов уяснил. Кешу в дом к Андрею никто не приводил, заявился сам, сказав, что наслышан о его превосходных рассказах и хотел бы, если автор не возражает, почитать рукописи. Польщенный автор, не избалованный читателями и почитателями, не возражал. Читал Кеша быстро — запоем, говорил, — приходил часто, восторгался прочитанным и вскоре стал в Андреевой квартире своим человеком, любил посидеть среди его гостей, послушать непризнанных гениев, рюмочку-другую распить. Очень к Андрею привязался и однажды огорошил радостной вестью: удалось дать почитать его сочинения нужным людям, тем тоже понравилось, и вопросы публикации там уже решены, ждать осталось недолго. Там, не нам чета, работают быстро, проблем с бумагой и техникой нет, так что недалек уже день, когда захаянный здесь Андрей Гурков утрет всем нос, получит свою, новенькую, прекрасно изданную книжечку. А вместе с ней и возможность жить по-человечески, и внимание, и положенные ему по праву почести.

— Ничего, кстати, в этом нет зазорного или незаконного, — бубнил Андрей. — Не те времена! Никакой антисоветчины, уж вам-то известно, я не строчу и строчить не собираюсь. Почти сто процентов пишущих, уверен, пошли бы на это, да только мало у кого возможность появляется. — Уже с вызовом поглядел на Глеба: — Не подумайте, что я чего-то боюсь, я за себя отвечаю, просто не хочу другого человека, хорошего человека, под удар ставить.

И только Глеб собрался переключиться на подробности участия легендарного Кеши не только в его, Андреевой, но и в Галкиной судьбе, в дверь постучали, и тут же на пороге появился сияющий Юрка Гоголев. Увидев Андрея, поперхнулся, проглотил готовый вырваться из открывшегося уже рта вопль, подбежал к столу, схватил оставшийся непорочно чистым желтоватый листок, метнулся к подоконнику, нацарапал несколько слов и протянул Глебу. А капитан Крымов, ко многому за годы службы привыкший и достаточно собой владевший, скользнул по листку взглядом и не смог удержаться от мальчишеского:

— Ого!

Юрка зашел за спину Андрея, нарисовал пальцем в воздухе вопросительный знак. И вовремя опустил руку, потому что Андрей, заподозрив неладное, судорожно обернулся на него, потом снова на Крымова. Этого мгновения хватило, чтобы Глеб снова сделался невозмутимым.

— Чего вы занервничали? — скупо усмехнулся он Андрею.

— Думаете, кроме вашей персоны, нечем нам больше заниматься? — Налил из графина воду в стакан, протянул: — Выпейте, успокойтесь. И посидите пока в коридоре, мне о товарищем лейтенантом нужно посоветоваться.

Андрей жадно, большими глотками пил, все еще недоверчиво глядя на совсем теперь разонравившегося ему Крымова. А еще не понравилось, что отпустили его пока посидеть в коридоре.

— Старый как мир, но неувядающий способ заполучить «пальчики», — сказал Глеб, заворачивая опустевший стакан в бумагу. — Отнеси быстренько экспертам, пусть займутся. И сразу же возвращайся, проводишь его, минут через пять отпущу.

— Зачем же, раз уж он здесь, отпускать? — округлил глаза Юрка. — Он ведь почти готов, по всему видно, к чему тормозить?

— Но и разгоняться сходу не следует, надо все сначала обмозговать. Больно уж информация твоя неожиданная, переварить надо. Гурков никуда не денется. — Вдруг с сомнением посмотрел на Юрку: — Слушай, друг любезный, а эта старуха твоя не путает по склерозу?

— Крестом божится! — тоже зачем-то перекрестился Юрка. — Казнит себя, что раньше не вспомнила, из мозгов, говорит, выпало. Старушенция бронебойная, и глаз как алмаз. Да что там рассусоливать, будут у нас завтра «пальчики» — убедишься!

— А если не будут?

— Все равно не отвертится. Устроим ему с соседушкой очную ставку — куда денется?

— Ладно, двигай, — вздохнул Глеб. — И не задерживайся. Клиент наш действительно созрел, нервишки на пределе. Если я хоть что-то еще в психологии понимаю, кинется сейчас одного человечка разыскивать. Кого, как ты думаешь?

— Холеного? — озаренно выпалил Юрка.

— Угадал, — не смог скрыть удивления Глеб. — С шестым чувством у тебя в порядке, молодцом, Гоголев. — И когда за воспарившим Юркой захлопнулась дверь, взял со стола и еще раз всмотрелся в листок с прыгающими, друг дружку теснящими Юркиными буквами: «Митрофановна божится, что видела этот нож у Гуркова. Он ей дверь им открывал!!!»…

6

Я сутулился за столом, перелистывал свой потрепанный блокнот, плохо разбирая собственные каракули. Позавчера битых три часа по заданию редакции просидел в исполкоме на совещании совхозных деятелей. И должен был сейчас уложиться в сто пятьдесят строк, чтобы поведать об ужасах, которые довелось услышать. Твердо я, человек почти «с улицы», понял одно: пока будет продолжаться этот животноводческий — точнее, животнобезводческий — кошмар, отбивных читателям нашей и других газет еще долго кушать не придется. Меня почему-то не стеснялись, называли вещи своими именами. А я злился и тосковал. Знал, конечно, что плохи дела с мясом, но не знал, насколько плохи. И нас жаль, и не менее жаль тоже испытываемых на прочность свиней. Я еще там, сидя в большом кабинете, название для статьи придумал: «Где хрюшкин хвост?» Наверное, где-то дела идут получше — должны идти получше, иначе бы мы вообще уже все в вегетарианцев превратились, — но услышанное мною приводило в отчаяние. Дело шло к тому, что скоро для того, чтобы выжить, тем же свиньям придется отгрызать соседям не только хвосты. Написать об этом не очень трудно, особенно разозлившись. Трудней было выбрать тональность, передать атмосферу, царившую на совещании. Безразлично деловую. Нет, ссорились, конечно, кричали, обвиняли, доказывали, но как-то привычно, обреченно. Не верилось, мне по крайней мере, что после этого обсуждения что-то кардинально изменится. И больше всего смущало, что виноватых будто бы и нет, все делается правильно, согласно возможностям и обстоятельствам. Я долго, как всегда, бился над первой фразой: хорошие начало и концовка — половина успеха, потом расписался, дело вроде бы пошло. Трудность состояла еще в том, что и до меня на эту больную тему писалась бездна статей, сказать свое, незатасканное, свежее слово — очень непросто. Настрочил уже довольно много, и ничего, кажется, получалось, но… вмешался Андрей Гурков. Навязался на мою голову! Дерзко, властно, не спрашивая, заявился, прицепился к мыслям, как колючий репейник. Заложником своим, что ли, сделал меня этот проклятый детектив?

С Андреем все было ясно. И я не хуже капитана Крымова знал, что, перепуганный, помчится он искать «засвеченного» Кешу. Но разве Кеша такой дурак, чтобы давать ему свои координаты, на след наводить? Так куда же направил свои стопы затрепыхавшийся Гурков, а за ним, по Глебову поручению. Гоголев?

Сделав неимоверное усилие, я все-таки прогнал не ко времени явившегося Андрея, заставил себя сосредоточиться на лишившихся ушей и хвостов доходягах-хрюшках. Но зловредный Андрей далеко не уходил, таился где-то поблизости, нахально высовывался. Я чувствовал, что не в моих силах окончательно расправиться с ним — все равно перетянет он канат в свою сторону, и проще помочь ему найти Кешу, чтобы потом более или менее спокойно завершить статью. Но если бы все решалось так просто. Не надо быть великим мастером детектива, чтобы понять простую истину: Кеша с легкостью, когда появилась в том необходимость, вышел на Андрея, но меньше всего заинтересован в обратной связи. Особенно принимая во внимание неуравновешенность и непредсказуемость честолюбивого кандидата в писатели. Так-то оно так, но Андрей обязан вывести следствие на Кешу, другой возможности — по сюжету — не существует. Нет, можно, конечно, попробовать еще что-нибудь присочинить — вплоть до счастливого случая — для выхода на «Холеного», только стройность повествования нарушится, правдоподобности убудет…

На черновике незаконченной статьи я написал рядом два имени, соединил их стрелкой. Острие упиралось в Андрея. И начал медленно пририсовывать острый уголок к началу ее, целясь теперь в Кешу. Сейчас придумаю, как сумеет первый выйти на второго, камень с души сниму — и смогу снова взяться за редакционное задание. Придумывалось, однако, плохо, ничто путное в голову не лезло. Заглянула мама, сказала, что зовут меня к телефону. Светкиного звонка я уже не ждал, отвлекаться не хотелось, осталось только пожалеть, что не предупредил маму отвечать всем, что нет меня дома.

Звонил Леша Провоторов из «Вечерки». Обрадовался, что я — в воскресный-то вечер! — дома, ему нужна была пишущая машинка. Жили мы по соседству, когда-то я, пока не удалось приобрести собственную, просил у него. Теперь Леше срочно понадобилось что-то напечатать, а его забарахлила. Дать я ему машинку не мог — объяснил, что к утру надо сделать статью, но звонок этот пришелся очень кстати. Едва положил трубку, сообразил, что Кеша, по идее, должен был оставить Андрею номер телефона — не свой, понятно, — по которому в случае крайней нужды его можно разыскать. У какого-нибудь нейтрального даже, не задействованного человека, диспетчера. О такой методе я где-то читал.

Мелочь, казалось бы, пустяк, — а сразу мне дышать легче стало. Я уже представлял себе это: Андрей выскакивает на улицу, бежит к телефону-автомату, набирает тот самый номер, следящий за ним Юрка Гоголев прячется за ближним газетным киоском…

Сунув дежурному на выходе подписанный Крымовым пропуск и закрыв за собою высоченную и тяжеленную дверь, Андрей выбрался на волю. Холодный, сырой уличный воздух показался ему удивительно приятным и желанным, просто живительным после следовательского кабинета. Кисло улыбнувшись этому переползавшему из одного милицейского чтива в другой штампу, Андрей облегченно выдохнул, встряхнулся и поспешил прочь от весело раскрашенного в желтый и белый цвета массивного здания, высматривая телефонную будку. Мир вокруг чуть посветлел. Еще недавно казалось, что выхода из тупика уже нет и Крымов лишь зачем-то играет им, как сытый кот пойманным мышонком. Особенно, когда начал будто бы между прочим — знаем мы эти штучки! — интересоваться Кешей. А появление милицейского мальчишки, подозрительная его записочка — вообще доконали. И пока сидел на жесткой скамье в коридоре, ждал, когда снова вызовут, совсем пал духом. Лихорадочно обдумывал неминуемые вопросы Крымова, свои ответы на них. И очень сомневался, что отпустят его подобру-поздорову.

Концовка разговора в кабинете, однако, несколько обнадежила. Вновь вошел в него набычившимся, напрягшимся, готовым к самому худшему, но вопросы последовали какие-то незначительные, малосущественные. В основном почему-то о Галкином университете. О Кеше — ни слова больше. Все это было явно неспроста, что-то за этим определенно скрывалось, но главным сейчас было другое: его отпустили, даже подписки о невыезде не взяли, можно успокоиться, все взвесить, но прежде всего — объясниться с Кешей. Номера телефонов Андрей запоминал хорошо, в записную книжку мог не заглядывать. К тому же этого номера там и не было — Кеша предупредил, что, учитывая некоторые обстоятельства, такой номер доверять книжке не следует. И многозначительно при этом улыбнулся. Андрей и раньше подозревал, что Кеша — птица высокого полета, может быть, даже очень высокого, тогда же получил возможность убедиться в этом окончательно.

— Слушаю, — прозвучал в трубке надтреснутый старческий голос — не разберешь сразу, мужской или женский.

Андрей назвался, попросил позвать — с трудом дозволил себе сейчас подобною фамильярность — Кешу и услышал в ответ, чтобы перезвонили через полчаса. Тут же послышались короткие частые гудки.

Андрей расстроился. Полчаса — это пропасть времени. Нетерпение сжигало его, одолевало беспокойство, — ждать столь долго не хватало сил. Выбора, однако, не было. Он медленно повесил на рычаг надсадно воющую трубку, вышел из холодной, с выбитым стеклом кабинки. Ощутил вдруг резкие, сильные позывы голода, вспомнил, что с самого утра ничего не ел, зашарил по карманам. Набралось почти полтора рубля, и Андрей, радуясь возможности с пользой убить время, зашагал к столовой на углу.

Ровно через тридцать минут, ощущая чугунную тяжесть в желудке после быстро проглоченной котлеты с макаронами, снова позвонил. Ответил тот же голос, сказал, чтобы через тридцать минут Андрей ждал возле входа в Центральный телеграф…

Услышав свое имя, Андрей закрутил головой, пытаясь разглядеть Кешу в людской толчее, пока разобрался, что зовут его из остановившегося неподалеку такси. Подбежал, сел рядом с Кешей на заднее сиденье, зеленая «Волга» плавно тронулась. Кеша ни о чем не спрашивал, Андрей же понимал, что такси — не лучшая обстановка для разговоров о посещении кабинета Крымова, тоже молчал. Машина вскоре остановилась возле городского рынка.

— Подкупить кое-что надо, — сказал Кеша, — заодно и поговорим.

Многолюдный базар не показался Андрею подходящим для предстоявшей беседы местом, но возражать не стал. Он не понял, что именно хотел «подкупить» Кеша, — тот просто ходил между рядами, ни к чему не прицениваясь, слушал, что говорит поспешавший за ним Андрей, лишь изредка оборачиваясь, коротко о чем-нибудь спрашивая. Такая манера беседовать все сильней раздражала Андрея, но по-прежнему терпел, приспосабливался. Больше всего, он заметил, заинтересовало Кешу появление Гоголева, его записка, после которой Андрея попросили из кабинета.

— И на этом всё? — без выражения спросил Кеша.

— Почти. Потом ничего интересного: то-сё, Галкино поступление летом, как часто заходила ко мне, кто от меня к ней заглядывал.

— Точно помнишь, что первым мое имя назвал он, а не ты? — Кеша наконец остановился, повернулся к нему лицом.

— Память еще не отшибло! — огрызнулся Андрей. — И знаете, мне неудобно общаться с затылком собеседника. Это что — элементарное неуважение или какая-нибудь идиотская конспирация? Мне надо хорошо, обстоятельно поговорить с вами, неужели не понятно?

— Понятно, — ровным голосом сказал Кеша. — Ну ладно, двинули дальше.

Они уже прошли через рынок, приблизились к его тыльному, выходившему на узкую, загроможденную ящиками, коробками, машинами, неопрятную улицу. Кеша неожиданно, к немалому удивлению Андрея, открыл дверцу стоявшего в длинном ряду белого «Москвича», сел на водительское место, распахнул дверцу напротив. Через пять минут они проехали через мост, а еще через десять — свернули на едва заметную раскисшую тропинку в ближней рощице. Еще с минуту липкие голые ветви цеплялись за крышу, потом Кеша заглушил мотор.

— Андрей, — сказал он молчавшему подавленно спутнику, — у меня мало времени для ненужного трепа, поэтому не устраивай истерик и слушай внимательно. Мне опасаться нечего, но тебе следует серьезно подумать о собственной безопасности. А на меня собак вешать не рекомендую, мой тебе добрый совет.

— Это вам-то нечего опасаться? — взвился Андрей. — Ну, знаете! На вас же Галкина смерть! У вас руки в крови! С собаками и без собак! Зачем ее надо было убивать? Кому она мешала?

У Кеши ни одна мышца на лице не дрогнула.

— Я же сказал, прекрати истерику. И заруби на носу: к убийству твоей крали я никакого отношения не имею и иметь не могу. Много чести оправдываться перед тобой, но у меня, если что, имеется железное алиби, комар носа не подточит.

— А кто ее зарезал, я, что ли? — Голос у Андрея сорвался.

— Не знаю, — невозмутимо ответил Кеша.

— Да вы что, смеетесь?

— Знаю только одно, — не обращая внимания на судороги Андрея, продолжил Кеша. — Ее убили твоим ножом. Ножом, которым открывали бутылки и консервы твои дружки-приятели, любой из них, докопайся менты, сможет его опознать.

— Не делайте из меня идиота! — ощерился Андрей. — И из них тоже! Если нож мой, убийца, значит, обязательно я?

— Не исключено, — одним губами улыбнулся Кеша. — Потому что на этом ноже кровь не только Галины Неверовой и не только ее смерть. Забыл? Так я тебе напомню! Могу по дружбе сказать больше: дело по тому, уж точно твоему, убийству на полном ходу. А вышка, извини, дружочек, за негуманную откровенность, бывает лишь одна — хоть за одну жизнь, хоть за тысячу. Так что не очень-то рыпайся.

— Закладывать меня собираетесь?

— Закладывать — не в моих правилах. И не в интересах тоже. Просто хочу тебя немного отрезвить, чтобы не очень-то выступал. Но главное не это. Не стал бы я ради того, чтобы прописные истины напоминать, везти тебя сюда.

— А… что… главное? — Андрей сейчас мало походил на себя, каким был еще несколько секунд назад. Глаза влажно заблестели, затрясся подбородок.

— А главное то, чтобы с этого мгновения ты даже имя мое забыл, не то что телефон, понял? Ни тебя, ни Галки я не знаю и знать не желаю. И не дай тебе Бог заикнуться где-нибудь о той нашей поездке на дачу! Пожалеешь, что на свет родился! Выйди из машины!

— Зачем? — побелевшими губами спросил Андрей.

— Выйди, я сказал, падло!

Не сводя выкатившихся глаз с преобразившегося Кеши, Андрей зашарил по обшивке, пытаясь нащупать дверную ручку. Кеша протянул руку, толкнул дверцу, а вслед за тем, неожиданно сильно, — Андрея. Тот вывалился, упал на четвереньки, по самые запястья погрузившись в липкую грязь. Сухой щелчок захлопнувшейся дверцы, взревел мотор — и «Москвич» дал задний ход, удаляясь в сторону шоссе…

Я удовлетворенно откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. И прекрасно все это представлял: гнилая февральская роща, черные, корявые ветки под низко нависшим серым небом и — поверженный, скулящий Андрей, на карачках, в грязи. Потом он, хлюпая носом и подвывая, измаранный и униженный, поплетется в город. И плестись будет долго, потому что ни одна машина не подберет это болотное пугало. О чем он будет думать, бредя через всем ветрам открытый мост? Проклинать тот день, когда впервые появился на пороге ценитель его литературного таланта Кеша? О пьяной драке в парке? О Галке? О пикнике на неизвестно кому принадлежавшей даче, куда не в добрый час привезла Галка Линевского?..

Вот уж воистину нет худа без добра. Три подонка возле кинотеатра помогли мне прозреть, почему должен Андрей бояться Кешу, почему угодничает перед ним, покрывает убийство. Ну, а пикничок на загородной даче, чтобы связать концы, придумал я сам, без посторонней помощи, довольно любопытно все может получиться и — что не менее важно — правдоподобно. Нет, я, пожалуй, все-таки попробую дописать этот детектив. Но уж не по чьему-то заказу — для собственного интереса. В конце концов, я могу вообще не показывать законченную работу, договор с ними не подписывал. Надо вот только домыслить, как сюда пристроить Линевского. Он, каким я его вижу и описываю, не тот человек, который пойдет пьянствовать в какой-нибудь сомнительной компании. К тому же с Галкой. И тем более, что был при сем антагонист его и недоброжелатель Гурков. С Линевским вообще туго получается — во-первых, он не действует, потому что пропал из города, а во-вторых, им занимаются другие товарищи. Впрочем, связующая нить есть, — многоуважаемый товарищ полковник Свиридов, Петр Петрович, которого на всё и вся должно хватать. Это вообще палочка-выручалочка любой милицейской истории. Как только бравый оперативник не в ту степь сворачивает, или тупичок впереди вырисовывается — сразу же в просторном кабинете под портретом Дзержинского его приведут в чувство, вариант путный предложат, идейку подбросят, и похвалят, и пожурят по-отечески…

Глеб чувствовал себя неловко. Не очень-то удобно капитану сидеть, когда полковник, пожилой человек, на ногах — то у окна постоит, то по кабинету взад-вперед прохаживается. Крымов несколько раз порывался встать, но Петр Петрович досадливо махал рукой, чтобы не дергался.

— Значит, сомнений, что нож принадлежал Гуркову, нет? — спросил Свиридов.

— Нет, Петр Петрович, — виновато потупился Глеб. И было отчего. Юрке спасибо. Ведь не вспомни старушка-соседка, что видела этот самый нож — приметный больно, самодельный с черной костяной ручкой — у Андрея, следствие могло непредсказуемо затянуться. С Крымова же и спрос: уверовал, что не мог Андрей убить Галку — и такой непростительный промах допустил. К Митрофановне Глеб помчался вскоре после того, как отпустил Гуркова. Терпеливо выслушал, как захлопнуло у нее сквозняком дверь, и никого из мужиков рядом, хорошо, Андрей подоспел. К себе наверх съездил, вернулся — и этим самым ножом, отчетливо его запомнила, с защелкой возился. И как сразу не признала — ума не приложит. То-то потом все на душе неспокойно было, кошки скребли: вроде забыла что-то, важное очень, а что — не припомнит. Это уж когда молоденький-то милицейский выпытывать начал, вдруг в памяти всплыло… И предвосхищая возможный вопрос полковника, Глеб сказал:

— Я для достоверности нож еще двум его приятелям, кто понадежней, показывал — тоже опознали. Подстраховался, понятно, чтобы Гуркова раньше времени не спугнуть, предупредил их об ответственности за разглашение тайны следствия. Припугнул на всякий случай.

— Припугнул, говоришь? — непонятно улыбнулся Свиридов. — Хорошее дело. А отпечатков пальцев Гуркова, значит, не нашли…

— Не нашли… — эхом отозвался Глеб.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— А что тут думать? Либо в перчатках был, либо не Гуркова работа, девяносто девять и девять, что второе. Да вы и сами полагали…

— Полагал, полагал… — Свиридов снова принялся расхаживать от окна к двери.

— Но зацепка есть, и серьезная, — окрепшим голосом продолжил Глеб. — Пусть Гурков объяснит, как оказался его нож в груди Неверовой. Это ему не фотография Линевского. Кстати, Петр Петрович, в каких границах я могу с ним говорить о Линевском?

— Теперь, когда подписан ордер на арест, в любых. Сомневаюсь, что он сможет пролить яркий свет на дело Линевского, но многое, сомневаться не приходится, знает. Хотя, если мы верно судим, об исчезновении Линевского он действительно не подозревает. Всё к этому клонится.

— А о самом Линевском есть что-нибудь новенькое?

— Мало. Ребята с ног сбились. Единственное, что удалось выяснить, — видели его в тот день в аэропорту. Предположительно, улетел к матери во Львов. А там, точно установлено, не появлялся. Мать ни о чем не догадывается. Но в любом случае роль во всей этой истории Гуркова теперь значительно возросла. Однако объект номер один, сам понимаешь, Кеша. Личность пока не установлена, а пора бы. Давно пора. И вообще…

Что — «вообще», Свиридов не договорил, но Глеб окончательно смутился, заполыхал. Еще один прокол — Юрка упустил Андрея и Кешу. Пришел к Глебу злой, взъерошенный, оправдывался. Ему, видите ли, в голову не приходило, что Кеша может приехать на такси. А ведь так все хорошо поначалу складывалось! Юрка настолько преуспел, что умудрился даже — благо, стекло в будке выбито было — подслушать Андреев разговор. И до столовой проводил, а потом до телеграфа…

Крымов, под настроение, высказал Юрке все, что о нем думает, вручил ордер на арест и велел без Гуркова не возвращаться. Теперь приходилось выслушивать вздохи и намеки Свиридова, казниться. Поднял наконец глаза:

— Кешу я найду, Петр Петрович, из-под земли достану.

— Из-под земли не надо, — без улыбки сказал Свиридов. — Но доставай. У чем скорей, тем лучше. Помощь нужна?

— Сам управлюсь. — Встал, официально вытянулся. — Разрешите идти, товарищ полковник?

Глеб вернулся в свой кабинет, выяснил, что Юрка и, соответственно, Андрей до сих пор не появлялись. Это Глебу совсем не понравилось. Не хватало только, чтобы и Андрей куда-нибудь запропастился…

Ну вот, пока всё, можно брать тайм-аут. Не для отдыха, естественно, а чтобы закончить статью. Андрей меня больше не преследовал. Сейчас Юрка с участковым дождутся его, грязного, озябшего, уставшего, сломленного, и препроводят «куда следует». Идиотское, кстати, сочетание слов, кто его, интересно, придумал? А там уж Глеб домнет его, труда большого не составит. Это не показания на бумажке писать — будет предъявлено обвинение в убийстве. О драке в парке Андрей в любом случае умолчит, но немало интересного может поведать. Я чувствовал себя достаточно бодро, хватило бы и на очередной поединок Глеба с Андреем, однако счел за лучшее оставить это удовольствие «на потом». Неплохая приманка, чтобы не угасло желание вновь засесть за рукопись — то, что называют в литературных кругах «сладкой каторгой»…

7

Понедельник, всем известно, день тяжелый. Для меня же он еще больше осложнился тем, что неожиданно заболела одна наша сотрудница, меня назначили дежурным по номеру. Дежурство в мои планы совсем не входило. Подозревал, что раньше девяти освободиться не удастся, а я на этот вечер возлагал большие надежды. Причем, «обрадовал» меня ответственный секретарь вскоре после звонка Светке. Светка, мне на радость, была в хорошем настроении, разговаривала мило. Любезность ее простерлась настолько, что сама предложила сходить вечером в «Россию», вызвалась купить билеты в предварительной кассе. Дался же ей тот итальянский фильм! И вот такая накладка. Едва за секретарем закрылась дверь, я перезвонил ей, сообщил о случившемся. Светка не скрыла своего неудовольствия — она вообще плохо переносила, когда нарушалось что-либо ею задуманное, — спросила, помедлив:

— Ну, хоть на последний сеанс, на девять, успеешь?

— Должен успеть, — быстро ответил я, уловив перемену в ее настроении. Хотя совсем не был уверен в сказанном — от нашей редакции до «России», даже если удастся машину поймать, не меньше двадцати минут езды. А не удастся — почти без вариантов. Оставалось уповать на счастливый случай.

Когда-нибудь — давно задумал — я напишу повесть или даже роман о том, как делается газета. Хватило бы только умения и решимости. Если получится, — никакой детектив не сравнится. Какие типажи, характеры, какие тончайшие хитросплетения отношений, чудовищная смесь братства и вражды, готовности прийти на помощь и утопить в тарелке, восхвалений и подсиживаний, пугающей откровенности и коварных недомолвок. Но это — моя работа, моя жизнь, моя, громко выражаясь судьба, иного не хочу и не мыслю. Дорого бы дал, конечно, чтобы кое-что, если не многое, изменилось в многострадальном нашем ремесле, но это тема для совсем другого разговора.

Что-то, как в любом другом деле, нам нравится больше, что-то меньше, но дежурства по номеру я невзлюбил с первых же дней. Раздражало тягостное ожидание неразворотливой и вздорной курьерши, швырявшей ворчливо на стол очередную полосу, нерадивость девчонок-корректоров, пропускавших очевиднейшие ошибки, неизбежные накладки, несуразности, повторы, суеверный страх что-то проглядеть, проморгать, не вставить. Но более всего — нервотрепка с поступлением этих полос: то сидишь битый час в ожидании, то гонишь, как на пожар, мотаешься в типографию, бесконечные сверки-пересверки. Обычная, повседневная, необходимая работа — но не лежит к сердцу. И вообще вид увечной, уродливой, с бельмами проплешин в местах будущих заголовков и фотографий страницы наводит на меня тоску. Добавить сейчас к этому, что отчетливо представлял, как Светка, ежась от ветра, одна, будет ждать меня у входа в кинотеатр — сеанс уже начался, а я все не иду и не иду, — и нетрудно вообразить, в каком пребывал я настроении…

Не заладилось с самого начала. Первую полосу принесли около трех, а потом словно заклинило — ни слуху, ни духу. Я маялся, места себе не находил. Писать — не писалось, пробовал читать — не читалось, мысли в голову лезли какие-то несуразные, ни с кем не хотелось общаться. Начал почему-то злиться на Светку, неизвестно в чем сегодня провинившуюся, не отказал себе в сомнительном удовольствии вернуться к субботе, когда привечала она меня вместе с хлыщом Андреем. Воспоминание об Андрее оптимизма не прибавило. Тоже мне деятель! Ткнуть бы его разок, этого ухмыляющегося любителя детективов, как придуманного мною тезку Гуркова, в грязную жижу, чтобы не сверкал беленькими своими носочкам, спеси поубавилось бы…

За это я себя не люблю. Или, не знаю, как лучше и точней, это в себе не люблю. И ведь не скажешь никому, на самом дне прячешь. Да так глубоко, что сам не всегда разглядишь. Не люблю себя таким недобрым и мстительным, вплоть до того, что готов порой всякого зла пожелать ненавистному мне человеку. Почему же, чуть ли не превыше всего ценя в других доброту, широту, умение прощать, быть снисходительным и незлопамятным, ловлю себя на столь низменных, пещерных чувствах? И не так уж редко, увы. Почему не спускаю другим того, в чем сам грешен? Рассказ мой напечатан в толстом журнале, повесть лежит в издательстве, для кого-то, непосвященного, я уже писатель. Но плохо представляю, чтобы Настоящий писатель, Писатель, мог быть меленьким, гаденьким, подленьким. И если хочу приблизиться, как в силах моих и возможностях, к Писательству — должен, обязан изжить, вытравить из себя все карликовое, наносное, недостойное. Иначе что ж… Придумать сюжет, более или менее литературно записать его способен почти любой грамотный человек. А уж счеты сводить, наделяя своих героев — отрицательных героев — внешностью, именами тех, кого не любишь… Да вся беда в том, что одного лишь понимания и желания маловато, с понедельника себя не переделаешь. Это же не курить бросить…

Настроение окончательно испортилось. Часы показывали четверть пятого. Я выглянул в коридор — курьерши нашей не видать. А сделана-то всего одна полоса, четвертая часть предстоявшей работы… Жаль, нехорошо подумал, Андрей видел уже этот фильм, а то бы Светка звякнула ему… Хотя… он-то уж и от второго раза не отказался бы, с нею рядом… Почему, кстати, именно он, Андрей? Мне трудно судить о мужской привлекательности, но, будь я женщиной, даже в сторону его не поглядел бы. Хилый, вертлявый, язвительный, самомнение непомерное… Был бы хоть интеллект повыше — еще куда ни шло, а то ведь как вспомню анекдоты, которыми он потешал публику на дне рождения… Детективы ему подавай… А мой, вымышленный Андрей, пырнул ножом в пьяной драке человека. Вечером, в парке, и Кеша об этом знает. Теперь, как я это себе представлял, панически боится возмездия, и Кеша им вертит, как хочет… Но ведь я, вместе с капитаном Крымовым и полковником Свиридовым, пришел к твердому убеждению, что не способен Андрей Гурков убить человека. Галку, значит, не способен, а кого-то другого способен?..

Я снова уселся за стол, подпер скулы кулаками. Что-то с Андреем не то получилось, явно не то. Может быть, ударил он ножом кого-то, защищая свою жизнь, другого выхода не было? Тем более, выпивший был, тормоза отказали… Хулиганчики, вроде той паскудной троицы, насели, деваться некуда… А зачем он вообще с ножом ходит? Что за манера? И как свидетелем драки Кеша оказался? Стоп! Ну конечно же! Хорош писатель, не ведает, что творит! Кеше ли, матерому волку, такой элементарной задачки не решить? Не было никакой драки, Кеша все подстроил, чтобы захомутать Андрея, а через него нужную ему Галку, соратницу Линевского. Нанял, чего проще, парочку негодяев, напоил Андрея, вытащил из дому в парк, нож прихватил — а остальное дело техники…

Они сидели на кухне, уже вторая коньячная бутылка почти опустела, Кеша завздыхал, замотал головой, отстраняя руку Андрея, державшую стакан:

— Хватит с меня, Андрюша, я питок неважнецкий, до дому не доберусь.

— Не велика беда, у меня заночуете! Поговорим по душам!

— Не могу, — загрустил Кеша, — должен быть у себя. Стемнело уже совсем, а мне через парк тащиться. Самое разбойное времечко, совсем хулиганье распоясалось.

— А я провожу, неужели одного вас, дорогого человека, отпущу? — напрашивался Андрей. — Да хоть волосок один с вашей головы… да я… Кеша, друг! — Его уже сильно развезло, глаза косили.

— С тобой, гляжу, не пропадешь! — рассмеялся Кеша. — Ну, а если вооружены они, чем отбиваться будем? Этим, что ли? — кивнул он на воткнутый в ополовиненную буханку нож.

— А что! — хорохорился Андрея. — Сгодится! Штуковина надежная, износа нет! Сам, еще в школьной мастерской, сработал! Урок труда называется! Золотые руки!

— Ну, если золотые, тогда наливай!..

Через полчаса из подъезда вышли двое. Оба нетвердо стояли на ногах. Тот, что повыше и поплотней, в мохнатой шапке и шубе, поддерживал второго, совсем захмелевшего.

— М-может, н-нам м-машину? — с трудом промычал Андрей.

— Лишнее, — возразил Кеша. — Пройтись немного надо, проветриться, чтобы голова посвежела. Перетрудились мы с тобой, кажись, Андрюша! Ну-ка, обопрись на меня, дружище, вдвоем не пропадем!..

В вечернем зимнем парке, который они пересекали, не было ни души. Откуда взялись те двое — Андрей не мог понять по сей день. И с чего началось — тоже. Кажется, попросили закурить, потом один из них содрал с Кеши шапку, бросился было наутек, но тот неожиданно резво, в два прыжка, настиг ворюгу, повалил, тут же, третьим сверху, подоспел другой грабитель.

Несколько секунд Андрей оторопело глядел на возящихся в снегу, потом закричал, качнулся к этой куче-мале, принялся, рыча от натуги, стаскивать верхнего. Тут же получил такой удар по челюсти — искры из глаз. Но еще сопротивлялся. С головой творилось что-то невообразимое, все куда-то летело, колыхалось; Уже упав, пытался лягнуть противника, но тот оседлал его, содрал с Андрея шарф, ухватился за горло.

— Нож, нож возьми! — откуда-то издалека донесся сдавленный Кешин вопль. — В кармане! Порешат ведь, сволочи!

Сознание мутилось. Рука Андрея скользнула в карман, нащупала гладкую костяную рукоятку…

Потом он сам удивлялся и тому, что все-таки, оказалось, сунул нож в карман, уходя из дому, и что умудрился как-то извлечь его, раскрыть. Но хорошо запомнилось, как снова пришел в себя, увидел тормошащего его Кешу, услышал испуганный, задыхающийся голос:

— Вставай, Андрюша! Вставай, Бога ради, бежать надо!

С Кешиной помощью он сумел подняться на ноги и — сразу протрезвел. На снегу, раскинув руки, черным крестом лежал один из парней. Куртка на его груди была расстегнута, скупого, от дальнего фонаря, света хватало, чтобы различить страшное, расползшееся пятно на сером свитере.

— Нож давай, чего выпучился? — торопил Кеша. И лишь сейчас Андрей заметил, что в намертво стиснутом кулаке зажат нож. Поднес его к глазам, коснулся тоже потемневшего, липкого клинка — и снова куда-то поплыл. Его стошнило, частая, болезненная икота сотрясала тело. Кеша разжал его пальцы, отнял нож, несколько раз окунул в снег, — очищая, потом, насухо вытер носовым платком, сложил и снова опустил в Андреев карман. Пугливо огляделся, встал перед лежавшим на колени, схватил его запястье, замер, прислушиваясь, затем повернул к Андрею белое пятно лица:

— Мамочки, готов… Как же ты так?..

Андрей заплакал. Зарыдал, сотрясаясь всем телом, давясь и захлебываясь.

— Я не хотел… Я же… Что же это такое…

Кеша тяжело разогнулся, отряхнул с колен снег, еще раз воровато посмотрел по сторонам, чувствительно хлопнул Андрея по щеке:

— Все! Хватит! Возьми себя в руки! Теперь ничего не вернешь, спасаться надо, пока не поздно!

Судьба благоволила к ним. Встретилась, правда, уже на выходе, какая-то парочка, но вряд ли обратила на них внимание. Как по заказу, подъехало такси. Кеша был настолько внимателен, что сначала отвез полубессознательного Андрея домой. Ночь Андрей провел ужасную. Самую, без сомнения, страшную ночь в жизни. И долго еще грызла, покоя не давала мысль, что парень тот мог лишь сознание потерять, остаться живым, а они бросили его в снегу, даже в скорую не позвонили…

Всему на свете приходит конец. Закончилось и мое дежурство. Еще и половины девятого не было — успевал, только бы колеса какие-нибудь нашлись. Помчался к автобусной остановке и — награда за все мои страдания — увидел «Жигули» нашего замредактора. Хороший мужик, он притормозил, помахал мне рукой — не каждый, между прочим, удостоится. Больше того, ублажил меня, утешил, похвалив напечатанный рассказ. Мой барометр устойчиво показывал «ясно», хорошее начало обнадеживало, придавало оптимизма. Счастлив человек, ибо не может знать, что ждет его впереди… Без пяти девять я подбежал к кинотеатру. И вдруг услышал Светкин голос. Если бы не звала меня по имени, вряд ли узнал его — громкий, непривычно радостный, даже какой-то отчаянный. Увидел ее — и похолодел.

Светка была не одна. Стояла, прижавшись спиной к стене, ее окружали трое. Та самая, воскресная троица… Разделяли нас шагов десять. Преодолевая их, я лихорадочно раздумывал, как себя повести. Подойти, как ни в чем ни бывало, уверенно взять, не обращая на них внимания, Светку за руку и потянуть за собой? Налететь на них с видом собственника: нечего, мол, на чужой каравай рот разевать? Напустить на себя «в доску свой» вид: хорошо вас, ребятки, понимаю, но ее уже застолбили, придется вам поискать что-нибудь другое?..

Чернющие, на пол-лица Светкины глаза стремительно приближались. Они, все трое, услышав ее возглас, оглянулись на меня, приценочно щурились. Вожачок держал руку на Светкином плече.

Сеанс вот-вот должен был начаться, людей у входа было мало, не больше десятка. Теперь героем заварушки стал я, зеваки, как я вчера, с интересом наблюдали за происходящим.

— Что здесь такое? — хмуро сказал я вожачку. — Убери руку.

— А ты откуда такой прыткий взялся? — недобро улыбнулся он. Я понимал, что в дискуссию вступать бесполезно, готовился к худшему.

— Убери руку!

— А то что будет? — Вожачок игриво заулыбался. Даже не игриво, а как-то ласково, призывно, явно провоцируя меня на взрыв, на скандал. Он, я видел, хотел драки, искал, как мы пацанами говорили, приключений. Я же, изо всех сил стараясь выглядеть мужественно, не уронить себя ни в Светкиных глазах, ни в глазах этих мерзавцев, процедил сквозь зубы:

— Много на себя берешь, понял? И вообще эта девушка не про вас.

— Почему же не про нас? — Вожачок не прочь был немного потрепаться, покуражиться. — В самый раз, то, что нам нужно. Мне, например, такие цыганистые всегда нравились! — И по-хозяйски провел ладонью сначала по Светкиной щеке, а потом груди.

Я перехватил эту поганую руку, оттолкнул его. Еще мгновение — и я, взбешенный, готовый сопротивляться до последнего, стоял, заслоняя Светку, к ним лицом. Знал, что драки не избежать — без ножа бы только! — и что спасение мое в ногах. Не в бегстве, конечно, — Светка со мной, — а в необходимости отбиваться ногами, иначе шансов у меня не будет. Хорошо бы начать первым — врезать вожачку в пах, чтобы отключился, а там, с двумя другими, уж как получится.

— Конец этому будет?! — взвился рядом пронзительный женский голос. — Хулиганье проклятое! Порядочной девушке из дому выйти нельзя! — Рослая, закутанная в платок толстуха схватила вожачка за воротник куртки, потянула на себя. — Ты чего наглеешь, щенок? Давай отсюда, пока в милицию не сдала!

— Совесть потеряли! — подключилась старушонка, опиравшаяся на руку маленького, ей под стать, дедули. — Внучка моя прошлым летом…

Что прошлым летом случилось с ее внучкой, дослушать не удалось — пришел в себя сбитый поначалу с толку вожачок, дернулся, заорал на тетку в платке:

— Убери грабли, сука! Как врежу сейчас!

— Подлец! — затрясся дедуля. — Ты как с женщиной разговариваешь, гаденыш? — шагнул вперед и неожиданно сильно, звучно влепил ему пощечину.

— Мужики! — завопила толстуха, одной рукой сдерживая вожачка, а другую простирая к безмолвным зрителям: — Что же вы стоите?

Отталкивая цеплявшуюся за него, тихо и быстро что-то бормочущую женщину, к нашей живописной группе подошел мужчина, молча остановился плечом к плечу со мной, снял очки, опустил в карман. Вожачок вдруг успокоился, даже разулыбался. Внимательно, словно запоминая навсегда, оглядел по очереди всех героев этой истории. Последней такой чести, дольше всех, удостоилась Светка. Неожиданно подмигнул ей:

— Ну, ладненько, может, еще свидимся, не последний день живем. За нами не заржавеет. — Дружелюбно похлопал толстуху по руке, все еще сжимавшей воротник его куртки: — Кончай, тетя, рукоприкладство, оторвешь ненароком…

Нет, не красота спасет мир. И не прогресс. Не интеллектуалы-провидцы, не технари и не словотворцы. Мир спасут простодушные. Которые белое будут называть белым, горькое горьким, кошку кошкой, подлеца подлецом. А может быть, просто женщины? В платках?..

Нарочито громко хохоча и отвратительно матерясь, троица удалялась от кинотеатра. Только сейчас я почувствовал, с какой силой вцепилась в меня Светка. Не ощущал ни радости, ни облегчения — лишь тусклую, чугунную усталость. Ни двигаться, ни говорить, ни жить не хотелось. Нас обступили, что-то возбужденно, размахивая руками, говорили, толстуха смеялась.

— Пойдем, — тянула меня за рукав Светка.

— Куда? — тупо спросил я.

— Как куда? — Она даже руку мою выпустила. — В зал, сеанс уже начался.

В темноте, вызывая неудовольствие сидящих, мы нашли свои места. Светка была взвинчена, нервно хихикала.

— Испугался? — приникла она ко мне, когда мы наконец пристроились.

— Нет, — ответил я. — Не испугался.

Сзади на нас зашикали.

Я действительно не испугался. То ли не успел, то ли разозлился очень — все другие чувства затмило. Но было мне очень противно, точно в грязи вывалялся. Или коснулся чего-то мокрого, скользкого, холодного. И единственное, что примиряло сейчас меня с опостылевшей жизнью, — мягкая, теплая Светкина ладонь. Фильм я смотрел невнимательно, мысли рассеивались, блуждали.

Когда зажегся свет, захлопали сидения и люди потянулись к выходу, неожиданно возникло подозрение, что развеселая троица, усыпив нашу бдительность, от своего не отступилась. Дождутся, когда мы со Светкой выйдем из кинотеатра, пристроятся за нами, удобный момент улучат… Светке, к счастью, эта мысль в голову не приходила — оживленно щебетала, фильм ей, кажется, очень понравился. Я старался выглядеть беспечно, незаметно скашивал глаза в сторону, прислушивался к шагам сзади. Полчаса, что шли мы к Светкиному дому, показались если не вечностью, то во всяком случае непомерно длинными. И лишь когда вошли мы в Светкин подъезд, и я закрыл входную дверь — смог полностью расслабиться. Мне всегда нравилось целоваться со Светкой. Боюсь, что не очень оригинален, и вряд ли найдется мужчина, которому не нравилось бы целоваться с молодой, красивой, желанной девушкой. Я, правда, уже немножко не в том возрасте, когда ласки в подворотнях, да еще в зимней одежде, доставляют наивысшее наслаждение. Стрельбу в тире — с охотой не сравнить. Но набросился на Светку, словно годы на необитаемом острове провел, сегодня с корабля сошел. Несколько своеобразно подействовали на меня злоключения этого дня. На нее, кажется, тоже. Позволяла мне много больше, чем всегда, сама в долгу не оставалась, и будь у нас хоть какие-то мало-мальски приемлемые условия, свершилось бы многое.

И я что называется, спекся. Вконец изведясь, бессильно привалился к стене, жалобно сказал невидимым ее глазам:

— Светка, горе мое! Я пропал. Боюсь, что навсегда. Знаю, что не станем мы самой счастливой парой и что вертеть будешь мною, как захочешь. Но вдруг оказалось, что больше всего на свете я хочу, чтобы именно ты мною вертела, чтобы все обиды и напасти в моей жизни были связаны с тобою. Только с тобою.

— Это что, — не сразу отозвалась Светка, — такое своеобразное предложение руки и сердца?

— Да, — решительно перешагнул я через роковую черту. И почувствовав, что обязательно надо сейчас еще что-то сказать, очень существенное, важное, соответствующее историческому моменту, неуклюже добавил: — Если хочешь.

Я уже немного приспособился к темноте, но выражения Светкиного лица уловить не сумел. Угадывались два черных пятна на белевшем овале, разметавшиеся волосы. Дышала она, как и я, часто и трудно, но, скорее всего, не оттого, что сразило ее мое скоропалительное и витиеватое предложение. Медленно, пуговицу за пуговицей, застегивала короткую свою шубку, затем нагнулась, подняла — я и не заметил, как упала, — шапку, старательно отряхнула, нахлобучила на голову.

— Что же ты молчишь? — не выдержал я испытания столь долгой паузой.

— Я еще не собиралась замуж.

Ответ такой же несуразный, как и предшествовавшее ему мое объяснение.

— А когда соберешься?

— Не знаю…

Если это отказ, то в слишком сложной для меня форме. Или не отказ, обычные женские штучки? Можно было продолжить наш захромавший на обе ноги диалог, промычать напрашивавшееся «а кто знает?», но я обиженно замолчал, засопел, полез за спасительными сигаретами.

— Я пойду? — В голосе ее мне послышалась улыбка. Посмеивается надо мной? Жалеет? Кокетничает? Резвится?

Я чиркнул спичкой, закурил — тоже возможность потянуть немного время, — потом, очень стараясь, чтобы прозвучало это безразлично, сказал:

— Иди. — Не знаю, смогла ли она рассмотреть, что я еще и безразлично пожал плечами.

— Так я пошла?

Это мне вдруг напомнило сценку из «Иронии судьбы». Мягков мнется у двери и, все еще на что-то надеясь, в который раз спрашивает: «Так я пошел?». Но у нас, по всему судя, складывалось не так картинно. Им было легче — не разделяла, как меня со Светкой, десятилетняя возрастная пропасть. Не в десяти годах дело: просто восемнадцать и двадцать восемь — это не двадцать восемь, например, и тридцать восемь. Я разозлился на себя. Всё как-то не по уму получилось, с ног на голову. Хотя, чего уж теперь… И вообще нашел, о чем сейчас думать, о каком-то фильме! Но еще больше разозлился на нее — бездушную, коварную Светку. А зря, наверное. Мне бы, переростку самолюбивому, благодарить ее, что отказала так мягко, неоскорбительно. Могла ведь и посмеяться просто, с нее, с них станется… Конец всему?

— Так я пошла? — повторила Светка.

— Иди. — Меня уже не хватило на какую-либо игру, плечами не дергал.

Светка вытащила у меня изо рта сигарету, бросила на пол — маленький красный глазок ехидно уставился на меня из угла.

— Не кури, не люблю дыма. Мой муж будет некурящим.

— Когда соберешься? — Я, оказывается, способен еще был иронизировать.

— Ага, когда соберусь, — скорбно вздохнула Светка. — И боюсь, что за тебя, ненормального.

В жизни я не получал большего комплимента, чем это сказанное ею «ненормальный». И такой радости. Счастливо ахнул, снова притянул Светку к себе. Сейчас я услышал, как шмякнулась на пол ее шапка, но до шапки ли стало…

Я никак не хотел отпускать ее, но Светка взмолилась, что немыслимо поздно уже, отец, чего доброго, кинется разыскивать.

Застучали по ступенькам ее каблучки, я дрожащими руками приготовил новую сигарету, и вдруг цоканье прекратилось, услышал сверху озорной Светкин голос:

— Да, мэтр Валька! А ты пишешь детектив, который обещал нам с Андреем?

О, Господи! Этого только не хватало — милого сердцу имечка! Но, к счастью, поменялись времена, теперь оно могло лишь позабавить меня, пощекотать.

— Пишу! — крикнул в ответ. — Я же тебе обещал!

8

Довелись мне описывать состояние героя, получившего согласие любимой, — много всякой романтической чепухи наворочил бы. Издержки жанра, никуда не денешься. Бессонная ночь, восторги, надежды, планы. Умиление и всепрощение. Наверное, большинство действительно ощущает нечто подобное — должно, во всякое случае. Но вот этим героем оказался я, и ничего похожего со мной не происходило. Разве что — тоже не спалось. Для любовных признаний нет рецептов, и не найдется, пожалуй, двух мужчин, у которых предложения руки и сердца звучали бы одинаково. Мой вариант, похоже, был совсем никудышным, вычурным. Дилетантским. Но я ни о чем не жалел. Ни о чем…

Лежал, руки за голову, и думал о Светке. Уже успокоившись, «на холодную голову». Один — самый главный — вопрос я для себя уже точно решил — могу ли назвать Светку любимой. И нисколько не кривил душой, когда говорил ей в подъезде, что счастлив был бы, в плохом и хорошем, связать с нею свою судьбу. Я хотел, чтобы Светка стала моей женой. Хотел, чтобы встречала меня с работы, кормила и выспрашивала, хотел просыпаться с нею утром в одной постели. Жизни без нее уже не представлял. Меня сейчас — а ведь два дня всего прошло после той субботы — мало страшили ее всплески и выверты. Даже, коль на то пошло, нравились. Ну, если не нравилась, то очень привлекали, будоражили. Она ведь совсем еще девчонка, вчерашняя школьница. Повзрослеет, помудреет. Только бы любила меня, остальное приложится. Я буду внимателен и терпелив, только бы любила…

Мне довелось недавно беседовать о семейной жизни с одним неглупым мужиком, отцом взрослых уже детей. Он, помнится, убеждал меня, что внешность жены особой роли не играет. Проходит угар медового месяца или медовых месяцев, и на первый план выходят совсем другие качества — на них-то семья и держится. Может, оно и так. Скорее всего так. Но — увы или не увы — сильней всего влекла меня к Светке ее красота, ее нежная смуглая кожа, улыбчивые губы. Я по-мальчишески, по-мужски, первозданно хотел, чтобы эта Красота принадлежала мне. Одному. Всегда. Зачем иначе вообще жениться?

В зрелом моем возрасте полагалось бы думать о другом — где, как и на что будем мы жить, ведь ей, второкурснице, еще четыре года учиться, журналистская работа, к тому же при маменьке, позволяла мне жить более или менее сносно, но не сравнить же с заботами главы семейства, обремененного — Бог, надеюсь, даст — потомством. Еще и при извечном, проклятом нашем дефиците чуть ли не на всё и вся. Но как раз об этом думать не хотелось. А хотелось думать, как поедем мы со Светкой летом на море, как будет солнечно и красиво, как будем мы купаться, загорать, лежать рядом на горячей гальке, соприкасаясь влажными телами. И как все мужчины будут завидовать мне, когда она — длинноногая, дочерна загорелая, с победно вздернутым носом и тяжелой грудью девочки-акселератки — появится на пляже. А что, разве это зазорно — гордиться красивой женой?

Ночи, наверное, осталось уже меньше, чем прошло. Я не без оснований подозревал, что быстро заснуть мне вряд ли удастся. Но не печалился. В тягость ли бессонная ночь счастливому человеку? А о Светке, тем более после состоявшегося объяснения, думать было легко и приятно. Но, переиначивая известную поговорку, нет и добра без худа. Мысли о Светке не проходили бесследно, одиночество мое делалось мучительным. Чтобы отвлечься, решил немного почитать, включил бра над диваном, взял с тумбочки последний «Огонек». Но, и страницы не одолев, решил полистать начатый мною детектив. Интересно вдруг стало.

Это — пишущие знают — непростое, коварное дело. Особенно, когда перечитываешь уже правленное, перепечатанное. Порою не верится, что сам творил: случайные, неуместные слова, корявые фразы, невнятность, досадные повторы, несуразицы. Даже обычные опечатки, пропуски букв режут глаз, раздражают. Но сейчас меня — опасный комплекс графомана — больше «Огонька» притягивал собственный опус. Детектив, который я писал — теперь казалось так — для Светки.

Читал, стыдно признаваться, не без удовольствия, чего со мной раньше никогда не случалось. Собственно, это были пока только заготовки, отдельные куски, которые еще предстояло связать, сплести в единое целое, обкатать. Многое, нужное для развития событий, вообще не коснулось бумаги, пока только задумывалось. С Андреем я худо-бедно разобрался, мог бы — телефон-передатчик уже зацепка — и Кешу раскопать. Но никак не давался один из главных моих героев, Линевский, доблестный ученый муж, примерный сын и племянник, из-за которого, в сущности, весь сыр-бор разгорелся. Пока ясно было только одно — Кеша, чтобы добраться до сейфа, заманил его на какую-то дачу. Зачем? Познакомиться накоротке, задружить? Завербовать, купить? Пошантажировать? Применить, если не получится, насилие? В аэропорту его, Свиридов говорил, видели… После дачи? А может быть, он и не улетал никуда, тоже, как подружка его Галка, уничтожен? Еще одно убийство?

Версий крутилось в голове много, и был я сейчас не в той форме, чтобы отобрать лучшую. Повременить пока с раскрутками, просто затащить Линевского с Галкиной помощью на дачу — а там, по ходу, сама кривая вывезет? Впрочем, Галке, учитывая личность шефа, не так-то легко будет это сделать. Что придаст ей настойчивости? А, ну конечно же, Кешины обольщения… Университет… Неплохо бы — скорей утро наступит — сесть за стол, набросать этот кусок, но не хотелось вставать, лень было даже пошевелиться. Зато думалось теперь хорошо, объемно. И четко представлял тот самый пикничок, дачу, застолье. Но сначала нужно, чтобы «созрела» Галка…

Галка удивилась столь раннему звонку и того больше, когда открыла, приходу Андрея. Знала, что ведет он совиный образ жизни — далеко за полночь ложится, раньше полудня не просыпается. Андрей посмотрел на нее красноватыми, мутными глазами:

— Дома еще? А я боялся, что на работу уже ускакала.

— Что-нибудь случилось?

— Не случилось, — замялся Андрей. — Кеша там у меня, потолковать с тобой хочет. Ты не против, если заглянет к тебе?

— Да нет, — недоуменно пожала плечами Галка, — но я и так уже опаздываю.

— Я у вас займу буквально одну минуту, — послышался за неплотно прикрытой дверью Кешин голос. Он, зачем-то еще деликатно постучав по косяку согнутым указательным пальцем, вошел в прихожую, церемониально раскланялся, поцеловал зардевшейся Галке ручку. — Явились, как говаривали в старое доброе время, ангажировать вас.

— Как… куда ангажировать? — вскинула брови Галка.

— Развлечься сегодня вечером немного, отдохнуть от повседневной городской суеты. Господь послал моему приятелю великолепную дачку — тепло, светло, уютно, на маге записи отличные…

— Ну что вы! — сообразила наконец Галка. Укоризненно глянула на Андрея, заполыхала еще ярче: — Объясни ему, пожалуйста, что ошибся адресом. Сам разве не догадался?

Кеша тихо охнул, затем расхохотался так заливисто, словно услышал сейчас презабавнейший анекдот. Даже слезы набежали.

— Умереть можно! Так вы, Галочка, значит, подумали, что я с утра пораньше заявился, чтобы предложить вам побеситься на лишенной женского общества дачке товарища? Хорошенького же вы о нас мнения! Не знаю уж, чем заслужил такое!

— А зачем же? — растерялась Галка.

— Разве вы забыли наш последний разговор? Владелец дачи — тот самый человек из университета, который будет способствовать вашему поступлению. Ну, прозрела? Сегодня самый подходящий случай — он обмывает докторскую диссертацию, все произойдет в неофициальной обстановке. Согласитесь, мне ведь тоже не совсем удобно переть напролом, в таком щепетильном деле такт нужен. Познакомитесь, оцените друг друга.

— Но… — нерешительно затянула Галка.

— Пусть вас ничто не смущает, — понятливо усмехнулся Кеша. — К тому же с нами поедет Андрюша. Ему-то, надеюсь, вы можете довериться? Да что Андрей! Есть вариант получше! — Ласково погладил его по спутанным волосам. — Не грусти, писатель, скоро они все в очереди стоять будут, чтобы твой автограф заполучить! А кое-кто кое о чем горько пожалеет! — Снова повернул к Галке улыбчивое лицо. — Он, Галочка, по-приятельски посетовал мне, что есть у него счастливый соперник. Что ж, сердцу, известно, не прикажешь. Кстати, имею честь знать Виталия Михайловича, достойнейший человек. И ученый блестящий. Для полного вашего спокойствия можете пригласить его с собой.

— Ну что вы! — наконец-то разулыбалась Галка. — Плохо его знаете, если думаете, что он способен поехать на какую-то дачу, обмывать чью-то диссертацию!

— Даже с вами?

— Боюсь, даже со мной.

Кеша лукаво посмотрел на Андрея. Тот отчужденно уставился в пол, брови хмурились. Но Кеша словно не замечал его нерасположенности, тараторил дальше:

— Вот уж никогда не поверю, чтобы такая красивая девушка не смогла хоть на край света увести кавалера! Неужели слабо́, Галочка? Что же это на белом свете деется, Андрюша?

— Да не слабо́, — засмущалась Галка, — просто Виталий Михайлович такой человек…

— Ладно, — посуровел вдруг Кеша. — Я, кажется, выгляжу совершеннейшим идиотом. Будто напрашиваюсь. Мне, что ли, это нужно? Для вас же стараюсь, чуть свет примчался! Потому что люблю вас, оболтусов, потому что слово привык держать. Так мне, старому дураку, и надо. Урок на будущее. Всего доброго. — И скрылся за дверью.

— Кеша! — побежала за ним Галка. — Да погодите вы! Ну чего вы обиделись?

Но Кеша, не воспользовавшись даже лифтом, спускался, словно не слыша ее, вниз по лестнице. Галка догнала его, виновато тронула за плечо:

— Не обижайтесь. Кеша. Всё как-то так быстро, неожиданно… Не сердитесь…

— Да не сержусь я, — остановился Кеша. — Просто удивляться не устаю вашему поколению. Мы в ваши годы как-то чище были, доверчивей. Дружить — так уж дружили, верить — так верили. А у вас всё какие-то пакости на уме, каверзы. Но вы не беспокойтесь, я, раз обещал, и без этой диссертации постараюсь вам помочь. Конкурсы сейчас страшенные, а вам в самом деле выучиться нужно, жаль, если на всю жизнь простой лаборанткой останетесь. Голова у вас светлая.

— И Андрей будет? — как бы невпопад спросила Галка, но Кеша правильно ее понял:

— Я же сказал, будет, или вы за трепача меня принимаете?

— Хорошо, я поеду с вами.

— И Линевского прихватите? — игриво хохотнул Кеша. — Он там вообще-то не очень-то нужен, просто хочу проверить ваши способности. Ну, шучу, Галочка, шучу…

— И прихвачу! — тряхнула черной гривой Галка. — Вовсе мне не слабо́!

Андрей, не вступая в разговор, стоял на лестничной площадке, смотрел на них сверху.

— Ну что ж, — примирительно сказал Кеша, — поглядим на ваши способности. Вы в пять заканчиваете? Значит, пока то-сё, в начале шестого будем ждать внизу в машине.

— Только не у самого входа, — снова начала розоветь Галка.

— Ну конечно! — раскатисто, как в начале разговора, засмеялся Кеша. — Понимаю, понимаю! Вы с Виталием Михайловичем, насколько могу судить, и выйдете не вдвоем. Конспирация! Кстати, не говорите ему пока обо мне, будет для него сюрприз. Итак, до вечера? — протянул ей широкую крепкую руку.

— До вечера, — сказала Галка, вкладывая в нее свою маленькую, смуглую.

Ну вот, Галка у меня созрела. Как она уговаривала Линевского поехать за город, можно опустить — это, в конце концов, не так уж существенно. А что на даче? Попытаются — избитый, но надежный метод — напоить Линевского? Ну, напоили, дальше что? Поехали, друзья дорогие, со мной в институт, ключики у меня, отдам вам заветную папочку? Утром все равно протрезвеет, крик подымет. Станут они его покупать, прельщать заграницей, райскую жизнь обещать? Вариант не последний, и не так уж редко срабатывал, но не вязался у меня с Линевским. Как выше моих сил было сделать Андрея убийцей, так и не способным казался Линевский продаться. Получилась бы совсем другая повесть, да и Галку убивать нужды бы не было. Можно, конечно, пойти по простейшему пути — простейший зачастую самый верный, — изъять у потерявшего бдительность Линевского ключи от сейфа, смотаться, пока он застольничает, в город, выкрасть документы. Вернуться — и так же незаметно подбросить ему ключи. Утром пропажа из сейфа обнаружится — но это уже проблемы самого Линевского. Пусть хоть милицию вызывает, хоть, чтобы шуму не было, втихаря новую папку изготовит, хоть в аэропорт мчится… Ладно, сначала отработаем первый вариант, дальше видно будет…

Галка оказалась единственной представительницей слабого пола в собравшейся небольшой компании. Даже менее красивой и уверенной в себе женщине всегда лестно, когда лишь к ней приковано внимание, ей одной достаются ухаживания и комплименты — за чистую монету принимают. Но и Галка, цену себе знавшая, тоже от отсутствия конкуренции не страдала. Настроение у нее было прекрасное, нравился хозяин дачи, моложавый приветливый мужчина, нравились и гости его, по виду ученые мужи, и недюжинное по нынешним временам угощение. Стол, хоть и не касалась его женская рука, отлично сервирован, бутылок с такими замысловатыми наклейками Галка никогда раньше не видела. Да и саму дачу таковой можно было назвать с большой натяжкой — небольшой добротный коттедж, с умением и вкусом отделанный.

Пока ехали сюда, Галка слегка нервничала, опасалась, что «не впишется» самоед Линевский, изводиться станет. Он безмерно удивился ее приглашению, уступил с громадной неохотой, когда Галка вконец разобиделась и едва не расплакалась. Но все пошло на удивление гладко, с Линевским, от Галки не укрылось, все были подчеркнуто внимательны и любезны, он оттаял и даже с Андреем перекинулся несколькими словами.

Вот уж кто действительно выпадал из этой теплой, вальяжной компании, так это Андрей. В застольных беседах почти не участвовал, хмуро отмалчивался, много пил, на Галку и победоносного спутника ее старался не смотреть. Она понимала, как нелегко сейчас Андрею, по-женски жалела, и дивилась его выдержке и благородству — за одним столом с ненавистным Линевским, покорно выбросив белый флаг…

Признанным тамадой и душой компании был Кеша. Ревниво следил, чтобы рюмки у всех, начиная с сидевшего рядом с ним Линевского, не пустовали, провозглашал тосты, нахваливал диссертацию хозяина, блистал анекдотами. Устоять перед его напором было просто невозможно, и даже Линевский, не любитель, Галка знала, спиртного, пасовал, когда Кеша в очередной раз интимно склонял бутылочное горлышко над его рюмкой.

— Мы не умеем отдыхать, не умеем радоваться! — сокрушался Кеша, страдальчески кривя лицо. — Мы нация, которую отучили веселиться, ликовать, праздновать! Видели, футбольный чемпионат показывали? Что болельщики после каждой победы устраивали! Скандальные происшествия опустим, в каждом деле бывают издержки! Но как пели, как плясали ночь напролет! А мы, выиграй даже чемпионат мира? На улицы бы высыпали? Целовались бы — обнимались? Карнавалы и фейерверки устраивали бы, сумасбродствовали? Что, разве меньшие мы патриоты? Менее престиж страны дорог? Нет — ра-зу-чи-лись!

— Может быть, мы элементарно разумней. — Язык у Линевского уже слегка заплетался.

— Если бы, если бы! — посетовал Кеша, снова наполняя его рюмку. — Если бы, дорогой вы наш Виталий Михайлович!

Галка видела, как быстро пьянеют гости, да и сам хозяин пребывал уже на хорошем взводе. Сначала ее это немного тревожило — какие у нее могут быть серьезные разговоры при столь крепком подпитии? — потом и она чуть захмелела, голова приятно кружилась, вечеринка нравилась все больше и больше. Виталием она гордилась — видела, как подчеркнуто внимательно к нему относились, уважительно замолкали, когда он начинал говорить. И вообще так приятно было сидеть в теплой красивой комнате среди общительных и милых людей, когда за окном уныло воет ветер и сыплется с дырявого неба мокрое снежное крошево. Галка с благодарностью поглядывала на Кешу, так много и бескорыстно для нее делавшего…

Мужчины потихоньку раскрепощались, расслаблялись. Первым, испросив у Галки разрешения, снял пиджак Кеша, его примеру тут же последовали остальные. Повесили пиджаки на спинки стульев, распустили галстуки. Хозяин включил магнитофон, пригласил Галку. Танцевал он легко и умело, отпустил партнерше несколько полновесных комплиментов, заговорил о Галкином поступлении, сказал, что вопрос можно считать решенным. Но непорочные поначалу объятия его сделались вдруг недвусмысленно тесными, потом прижал ее к себе так, что трудно стало дышать. И узкие глаза его — совсем теперь близко от ее глаз — смотрели цепко и требовательно.

Такой поворот событий понравился Галке много меньше, прежде всего потому, что рядом сидел Виталий. Опасливо покосилась на него — Линевский, к счастью, занят был каким-то жарким спором с Кешей. Но не только это привлекло Галкино внимание. Один из гостей, лысоватый, в больших роговых очках, стоявший за стулом Виталия, чуть присел, запустил руки в боковые карманы пиджака Линевского. Еще мгновение — он выпрямился, и Галка заметила, как блеснула в его ладони связка знакомых ей ключей. Все это было настолько неожиданно и немыслимо, что даже головой затрясла, отгоняя наваждение.

— Ты чего? — прошептал хозяин, касаясь губами ее уха. — Чего испугалась? Все будет нормально, мы можем друг на друга положиться. Ты на меня, а я на тебя. Всему свой срок! — И тихо, вкрадчиво рассмеялся.

— Отпустите меня. — Галка уперлась ладонями в его грудь, отстраняясь. — Мне жарко, я пить хочу.

Хозяин внимательно посмотрел на нее, тиски расслабились. Затем встретился глазами с Кешей, тот утвердительно опустил веки.

— Желание дамы — закон! — весело вскричал хозяин, как ни в чем ни бывало глядя на Галку ясными глазами. Отступил на шаг, трогательно поцеловал ее запястье. — Благодарю за доставленное удовольствие. — Подошел к столу, взял одну опустевшую бутылку, другую, сокрушенно помотал головой: — Стыд и позор на мою голову! Недооценил, что имею дело с настоящими мужчинами! Но ничего, дело поправимое! Ленечка, Санечка, выручайте, не могу же я бросить дорогих гостей! Смотайтесь в город!

Лысоватый и второй, широколицый и густобровый, с готовностью кивнули, надели пиджаки и вышли из комнаты. Через минуту за окном загудел мотор.

Галка налила в фужер пепси-колы, залпом выпила, не ощущая вкуса, нерешительно поглядела на Кешу.

— Есть проблемы, Галочка? — предупредительно вытянул тот шею.

— Есть… — нетвердо сказала Галка. — Я… я хотела бы потанцевать с вами.

— Шарман! Нет, наверное, желания, которого мне больше хотелось бы исполнить! — расцвел Кеша. — Вы позволите, Виталий Михайлович?

— Кеша, — зашептала Галка, уводя его подальше от стола, — этот лысый, что уехал сейчас, — вор. Я сама видела, как он вытащил из кармана Виталия ключи. Что теперь делать?

Кешино лицо, секунду назад дружески улыбавшееся, преобразилось:

— Вы уверены, что не померещилось?

— Но это совсем легко проверить. Попросить Виталия…

— Действительно, легко, — задумчиво сказал Кеша. Их вялое топтание на одном месте мало напоминало танец. Три пары глаз — масляные хозяина, мрачные Андрея и благодушные Линевского — следили за ними. — Надо подумать, — продолжил Кеша. — Чтобы дров не наломать. Представляете, какой скандал может разразиться? Такие люди! Скорее всего, какое-нибудь недоразумение. Через часик они приедут, и мы вернемся к этому разговору. Обещайте, что пока ни словом никому не обмолвитесь. Положитесь на меня. Обещаете?

— Обещаю…

Ленечка и Санечка вернулись, как и предполагал Кеша, через час с небольшим. Привезли пакет с бутылками, оживленно рассказывали, как три ресторана объехали, пока удалось разжиться.

В их отсутствие Кеша затеял игру в испанского дурачка, потом показывал карточные фокусы — всячески развлекал компанию.

Галка изо всех сил старалась казаться безмятежной, ни на шаг не отходила от Линевского. И еще она заметила, что Кеша успел шепнуть несколько слов хозяину, после чего тот, так же внимательно, как во время танца, посмотрел на нее…

Удачливых гонцов приветствовали громкими возгласами одобрения, все заходили, задвигались. Кеша поднял над головой бутылку с высоким узким горлом, закричал, стараясь перекрыть возникший шум.

— Попрошу внимания! Учитесь, пока я жив! Знавал я компании, которые погибали от жажды и бились головой о стенку, потому что запропастился куда-то штопор! Особенно где-нибудь на природе, вдали от цивилизации! А ведь проблема легко решается с помощью двух обыкновенных французских ключей, ежели умеючи! Могу продемонстрировать! Есть у кого-нибудь ключи?

— У меня есть, — отозвался Линевский, отведя руки назад и наощупь пытаясь найти карманы висевшего на спинке стула пиджака. — Смешно сказать, но я, по неопытности своей, даже со штопором не всегда управляюсь. А чтобы ключами… — И к великому Галкиному удивлению извлек связку, протянул Кеше. А тот, прежде чем взять ее, укоризненно взглянул на Галку.

Под щедрые аплодисменты Кеша быстро и ловко управился с длинной и тугой пробкой, артистично раскланялся и принялся разливать вино по рюмкам. Хозяин провозгласил тост за Кешины золотые руки, Линевский восхищенно чмокал губами.

— Да! — пророкотал лысый. — Как же я забыл? — Со стуком поставил рюмку на стол. — Знаете, кого мы встретили в «Первомайском»? Сергея Савельевича!

Имя это произвело неожиданный эффект. Все, кроме Галки с Линевским, изумленно уставились на лысого.

— Он что-нибудь сообщил? — встревожено спросил хозяин.

— Да, есть новости. И нежелательные.

— Вот как… — Хозяин задумчиво почесал переносицу. Виновато улыбнулся Галке: — Прощу прощения за бестактность, но у нас на кафедре происходят сейчас кардинальные события, вернулся из Москвы один товарищ… Вам это будет неинтересно, мы вас оставим ненадолго. — Сделал погромче звук магнитофона. — Потанцуйте пока, не скучайте.

Ленечка с Санечкой, хозяин и вместе с ними Кеша — тоже с их кафедры? — вышли в другую комнату, Галка, Линевский и Андрей остались одни…

За окном не посветлело — еще ведь только конец зимнего месяца февраля, — а просто жиже, разбавленней сделалась тьма, утратила прежнюю непроницаемую черноту. Оттого, наверное, что вставились уже кое-где в стылую мглу редкие желтые прямоугольники стекол, чаще и отчетливей доносился шум автомобилей. Близилось утро. Я мог бы еще пару часов поспать, но потребности такой не ощущал. Лишь тягучая, сладкая усталость делала тело одновременно тяжелым и невесомым. И думалось уже трудней, ленивей. Так или почти так опишу я встречу на даче. Те четверо выйдут, я останусь с оставшимися тремя. Что же должно произойти в соседней комнате? Пока ясно только одно: «гонцы за выпивкой», завладев ключами, примчались в гематологический институт, проникли в лабораторию Линевского. Видимо большого труда не составило — не военный же объект, охраняется в лучшем случае какой-нибудь бабусей, дремлющей на диване в вестибюле…

Секундочку, секундочку! Если все так просто, зачем было огород городить, обмывать какую-то диссертацию, ключи выкрадывать? Проникли бы в лабораторию, для специалистов их класса любой сейф не проблема… Вскрыли бы его, сфотографировали документы, положили бы папочку на место — и живи, Галка, радуйся, никому ты не нужна! Хитрый какой-нибудь сейф попался, который невозможно открыть? Или, наоборот, потом закрыть? Идея, вообще-то, но очень хилая. Сомнительно, чтобы такой уникальный и дорогостоящий сейф устанавливали в обычном НИИ… Хотели поставить под удар Линевского? Зачем, если нужное заполучили? И зачем вербовать Линевсксго? Нет, это как раз понятно — умные головы всегда, нам не в пример, ценились на Западе. Однако речь пока идет не о голове Виталия Михайловича, а о сейфе в его лаборатории. И они в него, лишнего часа не теряя, полезли. Опять же, зачем? Сняли бы с ключей слепки, изготовили свои, выбрали удобный момент, чтобы без риска, спешки и суеты… Время поджимало? Это не исключено. Скажем, некто, кому надлежит передать документы, уезжает из Союза…

Тут меня основательно заклинило, мысли уже еле ворочались — сказывалась бессонная ночь. Надо бы все-таки хоть немного поспать, а то буду весь день как вареный ходить. Я перевернулся на живот, обнял низко положенную подушку — любимая поза, чтобы заснуть. Голова приятно гудела, проплывали перед закрытыми глазами какие-то неясные, размытые видения. И, уже проваливаясь в гулкую яму забытья, вдруг сообразил, чем занимались в смежной комнате те четверо… Во всяком случае, утром, когда зазвенел будильник, мог бы голову дать наотрез, что сообразил. Но — не помнил что именно, как ни тужился, как ни напрягал память. Сколько раз давал себе слово не полагаться на нее, обязательно, хоть одним значком, записывать мелькнувшую в голове идею…

9

Утром шеф навесил на меня пренеприятнейшее задание — соорудить статью о безобразных наших дорогах. Дороги у нас в самом деле хуже некуда, хрестоматийные «рытвины-ухабы», бесконечные какие-то раскопки, завалы, ни проехать, ни пройти. Особенно меня возмущало, когда видел, как в дождь и слякоть заливают их асфальтом нерадивые и неразворотливые работнички. Давно пора уже не писать об этом, а во все колокола бить — стыдобушка наша, национальный позор. Но с той же отчетливостью я понимал всю бесперспективность этого задания. Предстояли нудные, а главное — бесплодные разговоры с руководителями служб коммунального хозяйства, одинаково агрессивными и затравленными, всегда почему-то безвинными жертвами обстоятельств, с высокомерно-озабоченными, света белого якобы не видящими исполкомовцами, с хамоватыми и тоже разобиженными дорожниками… Все они, обидчивые, станут уклоняться от встречи со мной, хаять все на свете и обвинять друг друга, в том числе и нас, газетчиков. Но не это меня обескураживало — дело привычное, — а что из года в год появляются такие публикации, регулярно, как времена года, меняются начальники и подчиненные — дороги же всё хуже и хуже, точно священную войну городу объявили. Теперь появится еще одна — гневная? язвительная? оптимистическая? — статейка, в моем уже исполнении…

Я висел на редакционном телефоне, пытаясь договориться о встрече с нужными мне людьми. Получалось, как и предполагал, плохо, и вообще создавалось впечатление, что все куда-то провалились, как горемычные дороги, о которых я собирался писать. В очередной раз швырнув на рычаг телефонную трубку, решил, что больше надежды на собственные ноги. День прошел в бегах, комбинациях и засадах, детективным впору. Освободился я, злой, как черт, около шести часов, сразу же позвонил Светке. Светка, чем бы ни занимался, тоже не выходила у меня из головы. Сегодня я собирался познакомить ее с мамой.

Ответил мне мужской голос — отец, значит, вернулся уже с работы. Сказал, что Света заболела, подойти к телефону не может, и тут же, не дав слова мне сказать, положил трубку.

Еще вчера я, несолоно хлебавши, отправился бы после такого оборота домой. Но сегодня я выступал в новом качестве: заболел не кто-нибудь — невеста моя. А неприветливый мужчина, встреча с которым не радовала меня, — будущий мой тесть. Хочешь не хочешь, а знаться надо. Но больше волновало меня другое. Что со Светкой? Накануне вечером, даже, если быть дотошным, сегодня утром была здоровешенька. И поспешил к ее дому.

На кнопку дверного звонка, однако, нажимал не без трепета. Ожидал, что возникнет передо мной хмурый краснолицый мужчина — опять выпивший? — буркнет, как в прошлый раз: «Вы к кому?» Но открыла худенькая, светловолосая, по-мальчишески коротко стриженная женщина, узнаваемо посмотрела на меня:

— Вы Валентин? — И когда я растерянно кивнул, разулыбалась: — Проходите, пожалуйста, Светочка, к сожалению, приболела, такая ангинища у нее; температура высокая. Папа наш решил, что без антибиотиков не обойтись, пошел сейчас к ней со стерилизатором, инъекцию делает.

Окончательно смутила меня тем, что попыталась помочь мне раздеться, потом нагибалась, доставала из шкафчика шлепанцы.

Я неуклюже благодарил, мыкался и топтался, как цирковой медведь. Пока вела меня в знакомую по той субботе комнату, я тупо соображал, почему именно отец решил, что надо колоть антибиотики и, тем более, почему пошел к Светке со стерилизатором. Неужели больше колоть некому? Ведь в ягодицу же, наверное… Заодно настраивал себя на предстоявший диалог. Судя по всему, Светкина мама кое-что обо мне уже знает — что именно? — и, конечно же, примется расспрашивать, оценивать, прощупывать великовозрастного ухажера…

Беспокоился я напрасно. Мы сидели в креслах, разделенные журнальным столиком, она все говорила о Светкиной болезни. Но глядела на меня пристально, не отрываясь, словно въедливый следователь на первом допросе. Я понимал ее любопытство — знать бы еще только, рассказала ли ей Светка о моем ночном предложении и насколько вообще откровенна Светка с матерью… За дверью в смежную комнату слышались глухие, едва различимые голоса, кажется, Светка ойкнула. Мама тоже уловила этот звук, сочувственно мне улыбнулась:

— Такая неприятность… — И вдруг, без перехода: — Я знаю, Валентин, вы журналист, работаете в газете, Светочка о вас много рассказывала, но, не сочтите за назойливость, хотелось бы узнать о вас побольше.

Так, начинается…

— Но что именно хотелось бы вам обо мне узнать? — сказал я, складывая губы в приличествующую улыбку.

Ответить она не успела — открылась дверь, вышел Светкин отец, держа в руках крышку от стерилизатора, на которой перекатывался, позвякивал, посверкивая тонким жалом иглы, опустевший шприц. Если угаданное мною движение его подбородка принять за кивок, значит, он со мной поздоровался. Я же — пусть кое-кто увидит, как должен вести себя воспитанный человек! — привстал, светски склонил голову:

— Добрый вечер.

Но церемонность моя никакого впечатления на него не произвела — безмолвно прошествовал мимо нас в кухню. Вскоре там зажурчала вода — промывал, очевидно, шприц.

— Какая я неловкая, — натянуто улыбнулась мама. Кажется, откровенная нелюбезность мужа и ею не осталась не замеченной. — От всех этих треволнений даже познакомиться забыла. Меня зовут Ольга Васильевна, я, как вы догадались, Светочкина мама. — И протянула мне через стол тонкую белую руку.

Я опять отклеился от сидения, на мгновенье сверкнула безумная мысль — знай наших! — поцеловать эту руку, но, конечно же, стушевался, лишь осторожно ее пожал и пробормотал свое известное уже ей от Светки имя. Не Валька, понятно, — Валентин Извеков. Она сказала, что ей очень приятно, я сказал, что мне тоже очень приятно. Оба мы, точно тяжелую работу исполнили и нуждались в передышке, замолчали. Я не знал, в силе ли осталась ее просьба поведать о себе, и заговорил о том, что больше всего волновало:

— А можно мне к ней? — кивнул на дверь в соседнюю комнату.

— Разумеется, — ответила Ольга Васильевна, — только…

— Только, — подхватил вошедший в комнату отец, — недолго. И не заставляйте ее разговаривать. Ей покой нужен.

Радуйся, наше подполье! Вот он соизволил заговорить со мной, милостиво разрешил повидаться с дочкой! Но несомненный спиртовой запах я снова уловил. Может быть, на этот раз оттого, что протирал Светке кожу перед инъекцией? Он, надо думать, врач — не медбрат же. Странно, что второй месяц мы со Светкой общаемся, о чем только ни переговорили, а так мало знаем друг о друге, даже то, чем занимаются родители. Случайно это произошло или время такое настало? Но я уже открывал дверь, за которой ждала меня Светка, все остальное сделалось несущественным…

В ногах у нее, бархатисто-черный, без единого пятнышка, на белом пододеяльнике, спал кот. В тот раз я его не видел. Второе черное пятно — Светкина голова на белой подушке…

Я стоял, смотрел на нее. Когда-нибудь — когда? — вот так же будет лежать она в постели, улыбаться мне, и постель эта будет наша общая, ее и моя… Мы не виделись несколько часов, но Светка изменилась, какой-то другой стала — и немыслимо, неправдоподобно красивой. Я подозревал, что и яркий, малиновый румянец, осветивший ее лицо, и феерически заполыхавшие глазищи — следствие высокой температуры, а не восторга, вызванного моим появлением, но на какое-то время буквально остолбенел. Потом, как последний идиот, — нашел о чем! — спросил:

— У тебя… кот?

— Да, — осторожно прокашлялась Светка, — Дива…

— Дива… — все еще находясь в прострации, повторил я вслед за ней. — Имя у него, однако…

— Полное — Дивуар. Кот Дивуар.

— Дивуа-ар… — протянул я, совсем сбитый с толку. Подошел — непостижимо! — не к ней, а к нему, провел по теплой мягкой шерстке. — Надо же, Дивуар… — Кот приоткрыл зеленые глаза, презрительно посмотрел на меня и снова сомкнул веки.

— Так одну африканскую страну переименовали, — сочла нужным пояснить Светка. — Да оставь ты его в покое, иди сюда. — Высвободила из-под одеяла, протянула ко мне оголенную до плеча руку.

Лишь коснувшись ее, я пришел в себя. Встал на колени, прижался к ней лицом:

— Как же так, Светка? Зачем ты заболела? Когда успела? Вчера ведь только…

— Сама удивляюсь. — Голос у Светки был жалобно-приглушенный, хрипловатый, от сострадания к ней у меня даже сердце заныло. — Вчера немного горло побаливало, я внимания не обращала, а ночью проснулась — как на сковородке меня поджаривали, глотнуть не могу… — Забрала у меня руку. — Сядь на стул, Валька, не хватало еще, чтобы ты заразился. И не переживай, скоро все пройдет. Папа американский антибиотик раздобыл, через пару дней на ногах буду.

Я поднялся с колен — занятно бы выглядел, войди сейчас в комнату кто-нибудь из ее родителей! — снова завладел Светкиной ладонью:

— Я же не целую тебя, руку-то хоть оставь! — Придвинул ногой стул, сел, тоскливо уставился на нее: — Ты сегодня такая красивая…

— Только сегодня? — у Светки хватило сил кокетливо улыбнуться.

— Ну что ты! — Я легонько потянул ее руку на себя, губы мои снова нашли горячую гладкую кожу.

— Ты как маленький! — Рука ее исчезла под одеялом. — Расскажи лучше что-нибудь, а то лежу весь день бревном, читать даже не могу. Что ты делал сегодня?

Я покорно вздохнул, начал рассказывать, как охотился за будущими героями моей статьи, но вошел отец, сказал, не глядя на меня:

— Света, тебе скоро принимать лекарство. — Красноречиво зыркнул на часы и вышел.

— Он у тебя, однако, не очень-то любезен, — не удержался я. — Не то что мама.

Светка нахмурилась:

— Я же тебя просила не делать скоропалительных выводов. И почему он должен быть любезным? Он тебя совсем не знает.

— Но понимает ведь, что не с улицы человек пришел, — не сдавался я, — к его дочери… — В упор посмотрел на нее: — В конце концов, будущий его зять! И вообще он, по-моему…

— Что — пьянчуга? — Светкины глаза — две холодные черные щели.

Я вовсе не это имел в виду, но под настроение буркнул:

— Впечатления трезвенника, во всяком случае, не производит. Насколько я понимаю, врач он…

— Да, врач! — опасливо покосившись на дверь, сказала Светка. — Хирург! И прекрасный хирург, многим поучиться!

Я видел, что она занервничала, и нисколько не хотел с ней ссориться, тем более сейчас. Поднял руки вверх:

— Сдаюсь. Не надо, Светка, я ничего такого не имел в виду. Соображаю ведь, что хирург не подойдет к операционному столу навеселе!

— Он теперь к операционному столу не подходит, — неохотно буркнула Светка. — В поликлинике принимает.

Выяснять, почему он предпочел поликлинику, я не стал. Уходить мне ужасно не хотелось, но опасался нового его появления. И обижаться не было оснований — не каприз ведь, Светка в самом деле больна, лекарства принимать нужно. Подался всем телом вперед, словно намереваясь встать:

— Ну, так я пойду?

Смуглая Светкина рука опять явилась мне, легла на мою:

— Посиди еще немного. И не заводись, все нормально. Расскажи еще что-нибудь. Ты уже детектива много написал?

— Написал мало, придумал много. — Я благодарно потерся об ее руку щекой.

— И убийство будет?

— И убийство будет.

— А кого убьют? За что?

— Молодую девушку, лаборантку. Из-за человека одного пострадает. Могла опознать и выдать преступников.

— Много знала? — по-детски округлила глаза Светка.

— Много! — рассмеялся я. Вернулось хорошее настроение. — Забыла великую народную мудрость: меньше знаешь — крепче спишь.

— А тот, из-за которого ее убили, куда потом делся? — не отставала Светка.

— Представляешь, исчез! Растворился! И никто, даже сам он, не знает, где находится.

— Но ты же знаешь!

— И я не знаю. И не выпытывай, читать неинтересно будет, потому что… — Вдруг замолчал на полуфразе, озаренно посмотрел на Светку.

— Ты чего? — поразилась она.

Я вспомнил. Вспомнил, о чем подумалось перед тем, как заснул. Теперь — спасибо Светке! — я знал, куда запропастился Линевский.

Снова скрипнула дверь, но вошла Ольга Васильевна.

— Вы, наверное, прямо с работы. Может быть, покормить вас?

На какое-то мгновение я заколебался. Не оттого, что действительно, когда напомнила она о пище, захотелось есть. Но давно известно — лучше всего сходятся люди за столом, а мне это очень не повредило бы. Не исключался, правда, вариант, что компанию составит Светкин отец — этого мне хотелось много меньше, — но потерпеть можно было бы, и никакой натяжки — будущий родственник ужинает после работы в кругу будущей семьи. Разговоры, шуточки… Увидели бы, в конце концов, что кандидат в зятья кое-чего стоит. Но если бы Светка сидела рядом со мной… Без нее, боялся, все может получиться непредсказуемо, мне же во вред. Да и, если откровенно, опасался я рассиживаться с папашей, послужить — можно не сомневаться — подопытным кроликом. Придется отложить до лучших времен, по крайней мере до Светкиного выздоровления.

— Спасибо, Ольга Васильевна, — выражая предельную благодарность и признательность, приложил я руку к сердцу. — Как-нибудь в другой раз, у меня еще, к сожалению, дела сегодня…

Покидая комнату, прощально оглянулся на Светку. Она грустно улыбнулась мне, забавно сморщила вздернутый свой носик. Как не хотелось мне уходить от нее, как жаль было расставаться… И насколько ближе, желанней сделалась она мне такая — непривычно тихая, слабая, беззащитная. Извечный мужской комплекс сработал? Мне сейчас ничего от нее не было нужно, даже целовать не стал бы — сидеть бы вот так, рядышком, держать за руку, глядеть в милое, родное лицо, рассказывать что-нибудь, а она чтобы слушала…

Валил снег. Настоящий снег, зимний, пушистый. Празднично высветлил, выбелил улицы и деревья, чудодейственно преобразил совсем никудышный в грязи мой город, его многострадальные дороги, о которых предстояло мне писать… И до чего же приятно было ступать по снежку, крепко, здорово хрустящему, впечатывать свои следы в его податливую белизну. Я шел, тихонько высвистывая старозаветную «Вдоль по улице метелица метет», не печалился. Все было хорошо. Светка — хорошо иметь отца-врача, достающего американские антибиотики! — скоро выздоровеет, мы будем с ней, ласковой и нежной, гулять по заснеженным улицам, статью я так или иначе все равно напишу, а дома ждет меня с ужином мама, ждет мой видавший виды, со школьной поры исцарапанный и потертый письменный стол. Мне сегодня, наверное, будет хорошо работаться. И вообще надо составить конспект сюжета, а то опять что-нибудь забуду. Вот только не переборщил ли я с Линевским? Да и технологию нужного мне для сюжета дела представляю не очень-то. Впрочем, я, скорее всего, не одинок — можно представить, как посмеиваются профессионалы, читая детективные поделки даже маститых авторов.

Что-то поделывает сейчас мой неутомимый и неустрашимый сыщик Глеб Крымов? Раскалывает загнанного в угол Андрея Гуркова? Торит дорожку к исчезнувшему Виталию Михайловичу Линевскому? Бедный Виталий Михайлович, сколько злоключений предстоит ему вынести по недоброй моей воле! Но ведь уже не я решаю его судьбу, а четверка злоумышленников, собравшихся на даче за городом. И пока он, благодушный, разморенный хорошей выпивкой, закуской и льнущей к нему красавицей Галкой, посиживает за столом, они, за стеной, копаются в листках из так хорошо знакомой ему зеленой папки…

— Ну, — сказал Кеша, с надеждой вглядываясь в затуманенное лицо хозяина, — то, что нужно? Проколов не будет?

Хозяин еще раз, совсем уже медленно, прошелся глазами по записям, сокрушенно цокнул языком:

— Увы, худшие предположения мои оправдались. — Укоризненно посмотрел на Кешу: — Я же говорил, что Линевского нужно держать до последнего, одной папки может оказаться недостаточно. Как в воду глядел! А то туда же: «зачем нам этот пикничок! зачем маскарад! заполучили ключи — и баста!»

Кеше явно не понравились ни слова его, ни тон, каким они были сказаны.

— Не строй из себя мыслителя. И не спекулируй тем, что единственный из нас кумекаешь в этой химической галиматье. Ты уверен, что без самого Линевского не разобраться? На кой тогда черт он вообще прячет записи за стальной дверью, если ничего нельзя понять?

Хозяин окинул его снисходительным взором:

— Не суди, о чем понятия не имеешь. В каждом деле есть свои нюансы. Формулы все на месте. Да только мостиков переходных нет.

— И где же взять эти твои мостики? — вмешался в разговор лысый. — Завтра ведь нужно передать материалы. Хочешь на бобах нас оставить?

— Что значит «я хочу»? — возмутился хозяин. — Я сейчас выступаю всего лишь в роли эксперта! Пожалуйста, передавайте, я свое слово сказал. Остальное — ваше дело.

— Погодите, погодите, — примирительно сказал Кеша. — Поцапаться всегда успеем. Я правильно тебя понял: без автора эти бумажки полной цены не имеют? Это точно?

— Как в швейцарском банке, — сумрачно пошутил хозяин. Кеша взял у него из рук папку, аккуратно сложил в нее исписанные листки, завязал тесемки, раздумчиво побарабанил по ней пальцами.

— Что ж тогда… Придется, значит, переправлять папку вместе с ее владельцем, другого выхода не вижу.

— Каким, интересно, образом? — впервые подал голос густобровый. — Завернуть в один конверт? Или пойти к Линевскому — простите, дорогой товарищ, но не можем без вас разобраться, не соизволите ли дать необходимые пояснения, очень уж, знаете, нужно!

— Такой вариант отрабатывался. — Кеша его даже взглядом не удостоил. — На самый крайний случай. Очень, предупредили меня, нежелательный, но, повторюсь, другого выхода не вижу. Только хлопотно очень.

— Еще бы! — помрачнел хозяин. — Может, малой кровью отделаться, договориться как-нибудь с Линевским?

— Там, где не помогают деньги, помогают большие деньги! — Густобровый слыл острословом.

— Вряд ли, — вздохнул Кеша. — Я за ним не один день наблюдаю, со всех сторон повертел. Клиент тяжелый, можно, конечно, попробовать, но много времени займет, а дело — не терпит.

— А через Галку его? — предложил лысый. — Взять эту кралечку в оборот…

— Тоже дохлый номер. Там вообще ниточка такая тоненькая — того и гляди оборвется. Знал бы, чего стоило уговорить ее просто приехать сюда с ним. Заодно и этого пентюха Андрея пришлось тащить, чтобы наверняка. Кстати, она видела, как ты брал из кармана ключи, так что еще одна сложность возникла. Грязно работаешь!

— Да я… — начал было лысый, но Кеша не дал ему договорить:

— Оправдываться будешь перед шефом. Я, кажется сумел притушить пожар, но не завидую тебе, если это дело вдруг всплывет.

— Но каким же образом взять Линевского? — спросил хозяин. — К тому же с девицей он. Накачать его, что ли?

— Брать мы его не будем, — впервые усмехнулся Кеша. — Сам прибежит, как миленький. Нам лишний риск не нужен.

— Это каким же образом? — вскинул брови хозяин.

— Я ведь говорил, что не один день уже возле него кручусь. Обойдемся без накачки, хватит обычного телефонного звонка…

10

Писалось мне в самом деле неплохо, но начала побаливать голова. Мне еще хотелось набросать, как допрашивал Глеб Андрея, я выпил таблетку анальгина, минут через десять полегчало.

Никогда не мог понять, зависит ли качество написанного от моего состояния. Бывает, так хорошо работается, слова сами на бумагу просятся, а утром прочитаешь — с души воротит. Порою же мучаешься, насилуешь себя, каждую строчку клещами из головы вытаскиваешь — а потом буковки ни одной не поправишь. Но, в любом случае, писать все-таки надо, когда пишется, иначе каторга перестанет быть не только сладкой — вообще всякий вкус потеряет. Даже с головной болью. Так что будем равняться на целеустремленного Крымова, он-то, небось, никакого послабления себе не даст, характер не тот. Не глуп Андрей, изворотлив, к тому же неминуемой кары боится за «убийство» в парке, да не устоять ему против капитана Крымова. Но нельзя, однако, недооценивать и то, что Андрей до унизительного пинка в грязь и Андрей после него — два разных человека. Такие вещи бесследно не проходят. Теперь уж опаздывать по крымовскому вызову не станет, раньше назначенного срока примчится. О, Господи, как же он может примчаться? — его ведь Юрка доставит, по всем протокольным правилам! Юрка войдет в кабинет и скажет…

Юрка вошел в кабинет Крымова и сказал, улыбаясь:

— Привез красавца. Мог бы и раньше, но видел бы ты, каким он домой заявился! Весь в грязи, синий от холода, зуб на зуб не попадает! Где, спрашиваю его, резвился? В роще, говорит, гулял, воздухом дышал. Шизик какой-то! Пришлось ждать, пока он душ примет и переоденется. Заводить?

— Давай, — кивнул Глеб.

Юрка вышел, вернулся с Андреем. Андрей уселся на знакомый уже ему стул напротив Глеба, Юрка — на другой, поодаль. Крымов на этот раз повел себя иначе — в диспуты ввязываться не стал, молча подошел к сейфу, извлек из него самодельный нож с черной костяной ручкой, положил перед Гурковым:

— Ваш?

— Нет, — быстро, едва взглянув на него, ответил Андрей и отчужденно застыл.

— Бросьте, Гурков, — поморщился Глеб. — Это же несерьезно. Я ведь могу набить полный кабинет людьми, которые видели у вас этот нож. Начиная от соседки со второго этажа, которой вы замок открывали, и кончая многочисленными вашими собутыльниками. Какой смысл запираться?

Ни одна мышца не дрогнула на узком Андреевом лице, только еще туже обтянула побелевшая кожа выступающие скулы. Ровным, без выражения голосом ответил:

— Таких ножей в городе может быть несколько.

— В том-то и дело, что не может, — возразил Глеб. — Нож не покупной, самодельный.

— Нож, о котором вы говорите, я еще мальчишкой делал, в школьной мастерской. И не я один. Поветрие такое было. Куда девались остальные, не знаю и знать не хочу.

Подобный ответ Крымов предвидел, снисходительно усмехнулся:

— Вы недооцениваете возможности нашей экспертизы. Для нее это пара пустяков.

— Отпечатков моих пальцев на нем нет, — так же заведенно сказал Андрей.

— Вы в этом уверены?

Теперь, прежде чем ответить, Андрей помедлил. И голос чуть возвысил:

— Уверен.

Глеб взял со стола нож, принялся вертеть его в руках, насмешливо глядя на Гуркова. Испытание молчанием тот перенес хуже, чем обращенные к нему вопросы.

— Да, уверен! — выкрикнул он. — Не принимайте меня за лопуха! Не хуже вас знаю, что отпечатки исчезают, если элементарно протереть их носовым платком!

— И всё-то вы знаете. — Глеб не убрал с лица улыбки. — До чего приятно разговаривать с эрудированным человеком! Детективчики, небось, почитываете столетней давности в промежутках между собственными сочинениями? Мыслите на уровне примитивной дактилоскопии?

Андрей непримиримо стиснул губы, давая понять, что больше на эту тему рассуждать не намерен.

— Допустим, — продолжил Глеб. — К этой теме мы обязательно вернемся, пока же хотел бы узнать, где ваше школьное поветрийное, так сказать, изделие.

— Не знаю, — сухо сказал Андрей. — Может быть, выбросил. Или затерялся где-то. Давно не видел. Не знаю.

— Я вам и тут могу помочь, — участливо произнес Глеб. — Найти человека, который подтвердит, что видел этот нож не давно, а буквально накануне убийства Неверовой, особого труда не составит. Ну неужели вы таких простых вещей не понимаете, товарищ эрудит?

— Да вы что?! — Андрей вскочил со стула, но тут же, словно толкнули его в грудь, снова плюхнулся на него. — Неужели действительно думаете, что я мог убить Неверову?

— Нет, — медленно сказал Глеб, — особой уверенности в этом нет, но что убита она вашим ножом, — не сомневаемся. Ордер на арест, как вы тоже, очевидно, читали, без санкции прокурора не выдается. А прокурор таковой не даст, если нет оснований. Подозрение, согласитесь, падает на вас, и вам предстоит доказывать обратное. Пока вы это делаете совсем не убедительно. Более того, пытаетесь сбить нас с толку, наводите на неверный след. Понимаете, что себе не в пользу?

— Но существует же презумпция невиновности! — снова возвысил голос Андрей. — Я могу вообще рта больше не открывать! Доказывайте! Доказывайте, что это нож мой, доказывайте, что это я убил Галку!

— Именно этим мы и занимаемся. По крайней мере первое установлено нами достоверно — нож, которым убили Неверову, принадлежит вам.

Глеб замолчал, ожидая ответной реплики, и, когда той не последовало, сел за стол, со стуком, словно точку ставя, положил перед собой нож:

— Хотите откровенно? Вы в равной степени легкий и трудный соперник, потому что обладаете хорошим интеллектом. К тому же, как всякий сочинитель, — даром воображения. Давайте поменяемся местами. Вы — следователь, перед вами человек, о котором известно, что его ножом убили соседку, молодую женщину. Как же ведет себя допрашиваемый? Во-первых, отрицает, что нож принадлежит ему. Подозрительно? Еще как! А если учесть, что с этой соседкой он дружил, тяжело перенес ее смерть, тогда вообще ничего понять невозможно. Ведь он, по идее, должен сделать все, чтобы помочь отыскать убийцу, чтобы возмездие настигло негодяя — так нет же, воду мутит! Логика тут железная — либо сам убил, либо, что не менее подло, покрывает убийцу. Если в цепи моих рассуждений вы нашли какие-то изъяны, укажите на них, пожалуйста, буду очень признателен.

Андрей не отвечал, только дышал часто, загнанно. И руки намертво сцепил на коленях.

— Молчите? — укоризненно вздохнул Глеб. — Тоже глупо, вы же тем самым доказываете мою правоту.

— Я уже сказал, — разомкнул наконец пересохшие губы Андрей. — Ничего говорить не буду. Требую адвоката.

— Адвокат вам будет, как положено. Равно как и все остальное, чем сопровождается обвинение в тяжком преступлении. Жаль, что вы ничего не поняли. Особенно того, что на этом — в сердцах прихлопнул по нему — ноже не только смерть Галины Неверовой.

— Что-о?! — выпучил глаза Андрей. — Что вы сказали?

И снова Глеб, как во время прошлой их беседы, всей кожей ощутил щекочущие лапки быстрых, нетерпеливых мурашек, предвестников охотничьей удачи. Слишком, однако, велика была сейчас цена, чтобы сыграть экспромтом, досконально все не рассчитав. Но знал, наверняка знал — угодил Андрею в место очень болезненное. И окончательно убедился в своем подозрении, когда Андрей вдруг повел себя совершенно неожиданно…

Глеба не смущали ни словесные Андреевы выверты, ни сменявшая их решимость упорно отмалчиваться. Беседовал с ним не впервые, и холерический, шаткий характер его изучил неплохо. Не удивился бы, закати даже Андрей истерику. Но то, чему сейчас стал свидетелем, поразило до крайности.

— Что вы с-сказали? — еще раз прохрипел Андрей. — Что вы… — Лицо его покрылось серым пепельным налетом, тело начало крениться, и не поспей вовремя Юрка, он грохнулся бы на пол.

В чувство его привели с большим трудом. Прыскали водой, попали по щекам. Обескураженный Глеб вознамерился уже вызвать врача, но Андрей шевельнул припухшими веками, глаза посмотрели более или менее осмысленно. Убедившись, что опасность миновала, Глеб вызвал дежурного, велел на всякий случай, чтобы в камеру к Гуркову пригласили доктора.

— Что скажешь? — спросил Глеб, когда Андрея увели. И не и первый раз порадовался Юркиной сообразительности.

— Или я темнее ночи мавританской, или перышко это, — Юрка кивнул на нож Гуркова, — не с одной Неверовой знакомо.

— В яблочко. И Гуркову ужасно не хочется, чтобы кто-нибудь, мы в первую очередь, прознал об этом. Много больше, хотя в голове не укладывается, чем об убийстве Неверовой.

— Информация для размышления… — заходил по комнате Юрка. Остановился, непонимающе посмотрел на Глеба: — Слушай, а почему ж он тогда этот нож, если на нем еще до Неверовой повисло что-то, сразу не выбросил в ближайший мусорник? Приметный ведь такой инструментик, не отвертишься!

Глеб заложил руки за голову, потянулся так, что лопатки сошлись, сказал, смяв первые слова зевотой:

— Ох, Юрочка! Я мог бы тебе поведать десяток версий, почему Андрей сохранил его. Со ссылками на больших корифеев и маленьких. Но боюсь, что дело обстояло много проще. Просто Андрей — это Андрей, авантюрист и психопат.

— Думаешь, не давали ему покоя лавры господина Раскольникова?

— Теперь что угодно в голову полезет — уж больно пахучий след мы взяли. Вот что, Юрка, пока он там в себя приходит и к очередному раунду готовится, поройся в картотеке. Далеко не забирайся, максимум два-три месяца. Соображаешь, что поискать нужно?

— Обижаете, товарищ капитан!

Анальгина хватило ненадолго. Снова начала раскалываться голова, познабливать стало. Еще одну таблетку проглотить, что ли? Или завалиться лучше спать, не мучиться больше детективщиной? Решил выстрелить по обеим зайцам — и обезболивающее принять, и с повестью на сегодня покончить. Сделал я еще одно интересное открытие: почувствовал боль при глотании, когда запивал таблетку водой. Пошел в ванную, раскрыл перед зеркалом рот. Неяркого освещения хватило, чтобы различить красноту в горле. Так, спекся, значит, пылкий Ромео… Оставалось надеяться, что обойдется без американских антибиотиков. Заменил их двумя отечественными таблетками аспирина, лег, накрылся с головой. Согреться никак не удавалось, заснуть тоже. Маму будить не хотелось, да и чем она могла помочь? Дотерплю до утра, завтра видно будет…

Болезнь всегда некстати. Но сейчас мне особенно было не с руки расхвораться: наметил на завтра несколько встреч, Светка опять же… Вот уж никогда б не подумал, что старая плоская острота о поцелуе — переносчике инфекции коснется вдруг меня. А может, пронесет еще? Подумаешь, ангина! Не обязательно ведь должна она у меня протекать так же тяжело, как у Светки. И виски, вроде бы, уже меньше ломит, заснуть бы только поскорей…

Я ворочался с боку на бок, стараясь устроиться поудобней. Почти как узник Андрей в тюремной камере. Кстати, куда в таких случаях сажают? В «одиночку», чтобы имел возможность подумать хорошенько? Или — где этих одиночек набрать? — в общую? Там, по слухам, удовольствие небольшое, уголовнички куражатся… Не приведи Господь угодить… Тьфу, черт, нашел, о чем думать! Но не зря же предостерегает знаменитая пословица, чтобы не зарекался…

Я вдруг пожалел Гуркова. И порадовался про себя, что пожалел: не последний, оказывается, я человек — ведь Андрея своего, хоть и много за эти дни переменилось и в жизни, и в повести, пишу все-таки со Светкиного Андрея. Впрочем, сейчас нетрудно и великодушным стать, так что тешиться-то особенно нет оснований. И что за дурацкая манера отождествлять вымысел с действительностью?

Я перевернулся на спину, постарался отвлечься. Надежней всего — ни о чем не думать, тупо считать, допустим, быстрей сон сморит. Андрея пожалею в другой раз. А если такой жалостливый, зачем Галку — Светку же с Андреем не сравнишь! — убил в лифте? И что вообще такое — жалость? Я, например, люблю всякую живность, мотылька — и того не прихлопну. Летом возле нашего дома много муравьев — целые дорожки на асфальте. Иду — обязательно переступаю, чтобы не раздавить ненароком. Что — каждая жизнь уникальна и достойна сохранения? Почему же тогда с удовольствием, даже с каким-то злорадством убиваю назойливую муху, гоняюсь в кухне за тараканом? Потому что неприятны они мне? Вред приносят? Но если исходить из того, что позволительно уничтожать всех приносящих вред, тех же мотыльков и муравьев, далеко можно зайти. Выходит, сострадание мое и милосердие избирательно, не по движению души, а по каким-то соображениям? Расплющиваю таракана, потому что неприятен внешне и быстро бегает? Мышку, наверное, тоже преследуют за то, что быстро бежит-катится, это почему-то приводит людей в ярость. Ведь какой, если разобраться, приносит вред человеку пугливая мышка? И как повели бы мы себя, если стал бы вдруг от неведомой болезни исчезать, скажем, мышиный род? В Красную книгу занесли бы? Мы любим и холим все, что красиво, что успокаивает, радует глаз? Но самый красивый и привлекательный гриб — это же мухомор… Некоторые бульдога считают писаным красавцем…

Нет, я в самом деле нездоров, о такой чепухе думаю… Или не о чепухе?.. Неужели суждена мне бессонная ночь, вдвойне тягостная оттого, что ни писать, ни читать невозможно? Извечный враг человеческий — бессонная ночь. Почему так боимся ее? Не оттого же только, что на следующий день работаться будет плохо. Потому что не как все? Терзает, что ворочаешься, как дурак, когда все нормальные люди спят? Но, во-первых, не все, и не самые худшие, а во-вторых, кто мешает не спать, «как умному»?. Или гнездится где-то у каждого вздорная мысль, что нормальный спит, потому что совесть чиста? А у кого она, если покопаться, чиста?.. В той же тюрьме, куда засадил я своего Андрея, мало кому, наверное, удается заснуть. Особенно в ожидании суда. Хоть в одиночке, хоть не в одиночке. А уж моему Гуркову и подавно на секунду даже забыться не удастся. Кольцо вокруг него сомкнулось. И не в том лишь дело, что понимает он — не отвертеться от ножа, которым убили Галку. Он ведь уже не сомневается, что милиции известно и о роковой драке в парке. От кого известно? Не в Кешиных интересах заложить его. Кто же тогда? Та парочка, которая встретилась на выходе? Таксист, отвозивший его домой?..

Любопытно, что делал бы я, окажись на месте Андрея? В конце концов, я должен это представлять — мне же писать дальше. Выгодней, пожалуй, откупиться Кешей — по крайней мере отпадет обвинение в убийстве Галки. Но Кеша в отместку может продать самого Андрея, хоть и мало пользы ему, если Андрея тоже в тюрьме сгноят. Или не мало? Обязательно утопающий, особенно Кешиной популяции, тащит за собой на дно всех, до кого сумеет дотянуться? Но в любом случае это лучше, чем сознаться в убийстве — тогда вообще вариантов не останется. А все, что связано с дракой в парке, — отрицать. Нет — и всё тут! Не был, не принимал, не участвовал. Знать бы только, насколько осведомлен этот хренов капитан с его экспертизами… И еще одно не давало покоя Андрею, как бы ни старался, как ни заводил себя — сознавал он, чувствовал превосходство Крымова. Цепче, логичней, настойчивей, просто характером сильней. И туго придется во время следующей встречи с ним — доконает…

Все, хватит с меня! Сейчас буду считать, сколько терпения хватит. До тысячи, до двух тысяч…

Но запретный ящик Пандоры уже раскрылся. Меня и на первую сотню едва хватило. Но думал я уже не о детективе, думал о Светке. Вспоминал нашу последнюю встречу в подъезде, и то ли температура у меня поднялась, то ли распалил себя слишком — дышать нечем сделалось. Уж лучше переключиться на Гуркова. Или, того проще, на Крымова. Глеб, кстати, совсем у меня не действует. Бледная тень. Ни мыслей его, ни поступков. И не слишком ли большую роль отвожу я в его работе случайностям? Один раз мурашки, другой… Хотя, именно в этом, наверное, состоит искусство следователя — сопоставлять, анализировать каждое слово, каждый жест, взгляд…

Чем он вообще занимается? Женат, при детях? Подружка верная у него? Мыслитель и аскет, посвятивший себя одному лишь Делу? Привлекательней, конечно, семейный Крымов — ближе и понятней. Тем более, что два холостяка, Андрей и Линевский, у меня уже есть. Между прочим, Линевский меня навещает реже всего, а ведь главная проблема с ним. В первую очередь потому, что плохо представляю дальнейшие, связанные с ним события. Пока остановился на том, что позвонят ему — и помчится он в аэропорт. Во Львове перехватят. А дальше что? Не заворачивать же, как предлагал один из шайки, в конверт вместе с зеленой папкой…

Зато поспешное отбытие Виталия Михайловича из теткиной обители я представлял хорошо. И натяжек вроде бы особых не просматривалось…

Первым засобирался Кеша. Поглядел на часы, завздыхал, что девять часов уже, а в десять он ждет важного телефонного звонка. Принялся извиняться, уговаривать остальных, чтобы не обращали на его исчезновение внимания, веселились. Но тут же, сославшись на неотложные дела, последовали его примеру лысый с бровастым. Гостеприимный хозяин сокрушался, но когда и Линевский заявил, что пора и честь знать, лишь бессильно развел руками.

Настроение у Виталия Михайловича было распрекрасное, пытался даже что-то напевать. И нисколько его, человека осторожного и предусмотрительного, не смущало, что за руль «Москвича», в котором разместились он с Галкой и Андрей, садится подвыпивший Кеша. Ни одна забота не омрачала его чело. Андрей пристроился впереди, Линевский, не особенно таясь, прижимал к себе на заднем сидении Галку. Однажды лишь огорчился, когда Кеша высадил рядом с их домом Галку с Андреем, а его повез дальше.

Все еще тихонечко напевая, тыкался в замочную скважину ключом в неверной руке, и вдруг услышал за дверью трель телефонного звонка. Справился наконец с замком, поспешил к неумолкавшему телефону.

— Виталий Михайлович? — услышал он далекий, приглушенный голос. — Хорошо, что застал вас, второй раз звоню! Я дежурный врач из львовской больницы неотложной помощи, выполняю волю вашей матушки. Она у нас, в крайне тяжелом состоянии. Боюсь, до утра не дотянет. В сознании была, дала мне ваш телефон, я обещал связаться с вами.

Линевский мгновенно протрезвел.

— Сердце? — спросил он, хватаясь за свое.

— Да, обширнейший инфаркт. Делаем все возможное.

— А мне что делать? — завопил Линевский, тряся в отчаянье головой. — То есть как — «до утра»? Почему вы расписываетесь в собственном бессилии?

— Возьмите себя в руки. И не кричите на меня, я всего лишь выполняю данное вашей маме слово. Между прочим, приходилось мне бывать в вашем городе. Есть во Львов самолет около двенадцати ночи. Сейчас десять, может быть, успеете.

Он, кажется, еще что-то хотел сказать, но Линевский бросил трубку, заметался по комнате, потом бросил в портфель паспорт, бритву, завернул в носовой платок зубную щетку, запихал в карман все хранившиеся в ящике деньги и побежал к выходу. Хоть тут повезло — первая же мимо проезжавшая машина, к которой он бросился, притормозила.

— Выручай, друг, — крикнул он водителю. — Отвези в аэропорт, мать у меня помирает!

— О чем речь! Садись, конечно. Мать — святое дело.

— Только бы самолеты летали! — без конца приговаривал Линевский. — Только бы летали… Погода такая…

Очередной удар Виталий Михайлович получил, вбежав, запыхавшись, в здание аэровокзала. Возле касс толпился народ, покупка билета превращалась в нерешаемую проблему. На световом табло горела надпись, извещавшая о начале регистрации пассажиров на Львовский рейс. Линевский приблизился к хвосту очереди, узнал, что билеты все распроданы, остановился в нерешительности. Единственное, что могло спасти: воззвать к кому-нибудь из местного начальства, рассказать о причине, по которой обязательно должен улететь. Будь у него телеграмма, заверенная врачом, как положено в таких случаях, шансы возросли бы, оставалось уповать, что поверят на слово. А тут еще запах, можно было не сомневаться, после недавних возлияний… Но рассудив, что иного выхода не придумать, и озираясь уже в поисках двери с нужной табличкой, услышал вдруг рядом с собой голос:

— Один на Львов никому не нужен?

Иногда, полюбив со студенчества, Линевский игрывал в теннис. Если бы каждый раз выказывал такую, как сейчас, реакцию, мог бы многого добиться.

— Мне нужен! — И первым схватил мужчину за руку.

Сидя в самолете, Линевский немного расслабился. Пока все, чтоб не сглазить, шло хорошо. Да что там хорошо — замечательно. Цепь счастливых случайностей вселяла в него надежду, что и с мамой, Бог даст, обойдется. Давно ведь известно — если уж не заладится с самого начала, хорошего не жди. Но и в обратном не однажды имел возможность убедиться. Благоволение судьбы простерлось настолько, что даже с соседом-попутчиком повезло. Разговорились, Линевский посвятил его в свои неприятности. Тот соболезновал, утешал. А главное — сказал, что в аэропорту будет его встречать машина, и он обязательно подбросит Виталия Михайловича к неотложке, тем более, что ему по дороге. Учитывая сомнительное ночное время — немалая удача. Линевский еще больше укрепился в надежде на благополучное завершение этой истории. Успокоился настолько, что сумел переключиться на мысль, откуда и как сообщит на работу о неожиданном своем бегстве…

Во Львове было тепло, моросил нудный дождик. На площади у вокзала их ждала заляпанная грязью «Волга». Проходя мимо длинной очереди на стоянке такси, Линевский преисполнился к благодетелю-соседу еще большей признательностью.

В машине сидело трое — два впереди, один сзади. Попутчик галантно пропустил Линевского, втиснулся сам, захлопнул за собой дверцу. Дремавший с другого краю здоровенный усатый толстяк занимал много места, Виталий Михайлович оказался стиснутым с обеих сторон. Встречающие, узнав о постигшей Линевского беде, зацокали языками, принялись вспоминать подобные случаи. Он сидел, слушал их оживленную болтовню, былой оптимизм сменялся все усиливавшейся тревогой. Сначала подумал, что вселилась она в него, потому что близилась — застанет ли живой? — встреча с матерью. Но через какое-то время поймал себя на том, что присоединилось еще что-то — смутное, непонятное. И вдруг прозрел.

— Куда вы меня везете? — спросил он добряка-попутчика.

— В неотложку, как вы просили.

— Но ведь мы едем совсем в другую сторону!

— Дорогу ремонтируют, крюк приходится делать, — пояснил здоровяк. И удивленно добавил: — Неужели в такой темноте ориентируетесь?

— Я здесь вырос, — пожал плечами Линевский. — Странный какой-то у вас крюк получается.

— Не беспокойтесь, — здоровяк положил ему на плечо тяжелую руку. — Доставим в лучшем виде.

Позади остались жилые строения, потянулся реденький перелесок.

— Ничего не понимаю! Куда мы едем? — Линевский изумленно посмотрел на самолетного соседа. — Что происходит? Остановите машину, я выйду!

— Вам же объяснили, доставят в лучшее виде, — внушительно произнес тот. — И не дергайтесь, сидите спокойно. И лишних вопросов не задавайте. К тому же вы пьяны, дышать рядом с вами невозможно. Не стыдно в таком состоянии к умирающей матери ехать?

— А вам-то что до этого? — перешел в наступление Линевский.

— Мне до всего есть дело. Проспитесь, придете в себя, утром доставим вас в больницу.

«Волга» подкатила к приземистому, укрывшемуся среди деревьев домику. В двух окнах, несмотря на позднее время, горел свет.

— Приехали, — сказал воздушный благодетель. — Выходите, Виталий Михайлович, и заходите. Будьте как дома, для беспокойства, уверяю вас, нет никаких оснований.

— А если не выйду? — сумрачно спросил Линевский. — Силком потащите? И что вам вообще от меня нужно? Денег у меня с собой немного, а в портфеле старая электробритва.

— Силком вас никто тащить не станет, дорогой товарищ. Выйдете сами, как только узнаете содержимое моего портфеля. Бритвы там, правда, нет, но есть кое-что другое, очень для вас интересное.

— Что же именно? — Линевский готов был хоть до рассвета вести переговоры, только бы оттянуть время до вхождения в этот незнакомый дом, холодно глядевший на него красноватыми глазами-окнами. И еще эти три амбала в машине…

— Так, пустячок, зеленая папочка с листочками. Представляете, какой переполох поднимется, когда не обнаружат ее в сейфе одной вам известной лаборатории? Боюсь, кое для кого подобный факт окажется неизмеримо большим потрясением, чем ваше неожиданное бегство. Вы же умный человек, Виталий Михайлович, а я от вас ничего не скрываю, двойной игры не веду. Вам предстоит все хорошенько обдумать и сделать выбор. И странно мне, что вы завели речь о каком-то насилии. Вы здесь гость. Понимаете? — желанный гость. — Вылез из машины и учтиво поклонился, делая плавный жест рукой в сторону домика. — Прошу! О матушке, кстати, не волнуйтесь, с ней все в порядке…

Если бы даже не болели у меня голова и горло, я не сомневался бы, что заболел. Есть у меня, неисправимого курильщика, один достовернейший симптом. И когда, отчаявшись заснуть, решил покурить, чтобы расслабиться, больше трех затяжек не мог сделать — муторно стало. Загасил сигарету, снова лег и накрылся с головой. Будильник был заведен, как всегда, на семь часов, но я уже знал, что из дому мне утром выбраться не удастся. Наступавший день обещал немалые проблемы. Но давно известно: один из вернейших способов решения проблемы — по возможности избегать ее, по крайнее мере не изводиться понапрасну, если просвета впереди не видно. Так я и поступил. Одинаково плохо представлялась мне дальнейшая судьба Виталия Михайловича Линевского. Но и о нем старался не размышлять. Завтра будет день, как-нибудь все образуется. Великолепное слово в русском языке — «образуется». Совершенно убежден, что перевести его на любой другой язык один к одному, со всей палитрой оттенков — просто невозможно…

11

Разбудила меня мама, спал я настолько крепко, что не слышал трезвонившего будильника.

— Тебе сегодня не нужно на работу? — спросила она. — Зачем же тогда будильник завел?

Она уже собралась уходить, стояла надо мной в пальто и шапке. Я осторожно глотнул — в горле запершило, но сильной боли не почувствовал.

— Нет, у меня сегодня дела в городе, — ответил я осипшим голосом. Отвернулся к стене и тут же заснул еще крепче.

Проснулся я, когда стрелки на циферблате моего старого друга и недруга показывали без малого одиннадцать. Разыскал в коробке для лекарств градусник, сунул под мышку. И очень удивился, выяснив, что набежало тридцать восемь и восемь, — чувствовал я себя вполне сносно, только горло саднило. В детстве я часто болел ангинами, и лечивший меня старый доктор, мамин приятель, любил приговаривать, что ангина — коварнейшее заболевание, «лижет суставы и кусает сердце», обязательно нужно «вылежать». Я позвонил к себе в отдел, сказал, что немного прихворнул и назначенные встречи на денек перенесу, постоял перед зеркалом, с неудовольствием рассматривая полыхавший зев, решил в поликлинику не обращаться, заняться самолечением. Прополоскал горло горячей водой с содой и несколькими каплями йода, проглотил еще две таблетки аспирина и вернулся под одеяло.

Полежав немного, надумал позвонить Светке. Если трубку возьмет кто-нибудь из родителей, узнаю хоть о ее здоровье. Но ответила мне сама Светка. Сказала, что температура у нее уже нормальная — да здравствуют американские антибиотики! — чувствует себя вполне сносно, но отец велел минимум два дня еще полежать, спросила, когда к ней зайду. Я же, стараясь зачем-то преподнести все в юмористическом свете, поведал ей, как меня самого сразила та же болячка, пообещал, что, если ртуть на шкале выше сорока не поднимется, обязательно ее вечером навещу. Светка заволновалась, требовала, чтобы обязательно вызвал врача, заявила, что если я сегодня покажусь у нее, вообще откажется со мной разговаривать. А под конец совсем меня огорчила — сказала, что придется ей, видно, просить отца зайти посмотреть меня.

Я представил на секунду, как заявляется в нашей квартире ее папенька — и сразу же расхотелось острить и хорохориться. Пообещал, что обращусь в поликлинику, и в приходе ее отца совершенно не нуждаюсь. Мы проболтали еще минут десять, но разговор этот передавать словами бессмысленно. Подслушивал бы его кто-нибудь, подумал, что озорничают два подростка. Недомолвки, намеки, подначки — непосвященному не понять. Каждому хотелось услышать признание другого, едва ли не любая фраза таила в себе два или даже четыре дна. Игра эта доставляла мне ни с чем не сравнимое удовольствие, и сердце переполняла теплая, мягкая нежность. Свершилось очевидное и неизбежное — я уже не мыслил свою жизнь без Светки. Без ее омутных глаз, без ее гладкой шеи, без ее голоса.

— Совсем, значит, меня не любишь? — «беспечно» спрашивал я.

— Совсем, значит, — тихо, загадочно смеялась Светка, и я слышал долетавшее до меня по заиндевевшим проводам ее легкое дыхание. И млел, и радовался, и счастлив был, перезревший оболтус…

После этого нашего диалога пришел я еще к одному бесспорному решению. Нужно, упирая на высокую температуру, в самом деле вызвать врача и лечиться изо всех сил, чтобы как можно быстрее восстановиться и встретиться со Светкой. Обнять ее, прижать к себе…

Дабы рассчитаться с имевшимися у меня тягостными обязательствами, сделал еще несколько нужных редакционных звонков, потом позвонил в поликлинику и снова забрался в постель.

Ото всей предыдущей маяты я несколько подустал, отяжелела голова, кожа покрылась испариной, но Светкин голос подействовал целительно — не кручинился, не унывал. Я лежал, разглядывая до мельчайшей трещинки знакомый потолок, думал о Светке. Думал медленно, обстоятельно, растягивая удовольствие. Представлял, как все у нас будет…

А еще мне захотелось поскорей дописать свою повесть. И чтобы очень она Светке понравилась. Пусть даже окажется единственным ее читателем, могу, если на то пошло, никакому издательству не показывать. Мой подарок Светке. Светке, а не какому-то Андрею, хоть и он был инициатором этой авантюрной затеи. Ему, вопреки договору, вообще не дам. Обойдется. И Светку предупрежу. Она, надеюсь, не откажет мне в таком пустяке. А я, в виде компенсации, дарую Андрею Буркову свободу. Пусть «раскалывается», выкладывает Крымову все, что знает, и уматывает ко всем чертям. Постараюсь в дальнейшем даже не вспомнить о нем ни разу. Представляю, каким заявится он, промаявшись тюремную ноченьку, в кабинет следователя — куда что денется…

— Как спали? — спросил Крымов, без улыбки глядя на Андрея.

Тот не ответил, лишь оскорблено зашмыгал носом, давая понять, что на дурацкие вопросы отвечать не намерен.

— Знаете. Андрей, я, честно сказать, тоже сегодня неважно спал. Подустал немного, мысли всякие одолевали. И, конечно же, тоже от вас не стану скрывать, готовился к этой нашей встрече. Не для того, чтобы переиграть, перехитрить, шансов у вас, вы же понимаете, никаких не осталось — просто хотел ускорить развязку, выгадать время, которое очень сейчас дорого. Поэтому жду четкого однозначного ответа: будете сами со мной откровенны или принуждать вас, каждый раз уличая во лжи?

Андрей к поединку тоже готовился и отчетливо понимал, что держаться надо до последнего. Шансов действительно не оставалось, и любой, даже незначительный выигрыш мог оказаться решающим для меры ожидавшего его наказания. Знать бы только, какими точно уликами располагает против него следствие. Не исключалось ведь, что Крымов, хоть и многое у него в руках, еще и блефует. Но вдруг, совершенно для себя неожиданно, по-детски сказал:

— Вы сначала расскажите, что именно обо мне знаете, тогда я подумаю.

Глеб не рассмеялся, не выразил ни удивления, ни возмущения. Лишь вздохнул.

— Увы, худшие опасения мои оправдываются. Человеческого языка вы не понимаете. Что ж, будем разговаривать на милицейском. И подумать вам придется. Очень хорошо придется подумать, потому что, вижу, плохо себе представляете глубину разверзшейся перед вами пропасти.

— Какой еще пропасти? — глухо пробормотал Андрей, только чтобы не молчать.

— Не догадываетесь? — чуть сузил глаза Глеб. — Речь идет не только о — выделил окончания, — человеческИХ жизнЯХ, хотя уже одного этого достаточно, чтобы обрушить на вас всю тяжесть закона. Но существуют еще — и вы не хуже меня понимаете — государственные тайны, подрыв оборонной мощи страны. Может быть, это слово покажется вам устаревшим и с некоторых пор двусмысленным, но живо еще такое понятие, как патриотизм. И если вы…

— Бросьте вы! — перебил его Андрей. — Чего вы мне лапшу ни уши вешаете? Какая оборона, какие государственные тайны? Смеетесь надо мной?

Крымов поглядел на него с нескрываемым интересом. Осуждающе покачал головой:

— И вы это говорите мне после того, как я показывал вам для опознания фотографию Линевского? Несмышленышем прикидываетесь?

— Да при чем тут фотография? — не угасал Андрей. — Какое она имеет отношение… — И вдруг почувствовал, как разом изменилось что-то — не в глазах капитана, а в нем самом. Холодно и тоскливо сделалось почти так же, как вчера, когда возвращался через мост домой. Произнес непослушными губами: — При чем тут Линевский?

Глеб вытащил сигареты, закурил — древний, как простокваша, способ выгадать время. В ответ на молящий взор Гуркова протянул ему пачку, поднес зажженную спичку. А пока тот нетерпеливо, жадно втягивал в себя первые дымовые порции, Глеб старался свести начавшие вдруг расползаться концы. Неужели в самом деле не знает? Похоже, не притворяется… Но Линевский проходит еще и по другой службе, не наследить бы ненароком… Прерваться пока, со Свиридовым посоветоваться?.. Медленно, осторожно подбирая слова, спросил:

— А для чего же, вы думали, я начал наше знакомство с его фотографии?

— Ну… — вяло пожал плечами Андрей, — вы же сами сказали, что интересуетесь всеми, кто имел отношение к Неверовой… А Линевский… ну… дружил с ней… и вообще…

И Глеб решился:

— Дело в том, что Линевский исчез. И вы это не хуже меня знаете. Вместе с ним пропали важнейшие документы, в сохранности которых крайне заинтересованы не только медицина, но и оборонное ведомство. Параллельно с нами этим делом занимаются органы госбезопасности — стране нанесен значительный, трудновосполнимый урон. Иначе я не стал бы заговаривать с вами о патриотизме.

— Какие документы? — поперхнулся дымом Андрей. — И куда исчез Линевский? Мы же вместе возвращались! Меня с Галиной, правда, раньше высадили, а его домой повезли.

— Кто повез? — быстро спросил Глеб.

— Ну… — голос Андрея задрожал, — ну… этот… Кеша повез! — И, выдавив наконец из себя это страшное имя, безысходно закрыл лицо ладоням.

— Рассказывайте, — всего лишь одно слово произнес Глеб…

Через несколько минут заглянул в кабинет Юрка, но Крымов замотал головой, сделал нетерпеливый жест, чтобы тот не мешал. Юрка удивленно захлопал глазами, скрылся за дверью.

— Любопытно… — задумчиво сказал Глеб, когда Андрей, выговорившись, замолчал. — А зачем, по вашему мнению, устраивался пикничок, зачем Кеше нужно было, чтобы и вы, и тем более Неверова с Линевским принимали в нем участие?

— Я догадывался, что ему зачем-то очень нужен Линевский, но в планы свои он меня не посвящал. Просто Галка без меня в чужую компанию не поехала бы. Кеша велел…

— Но это же бред какой-то! — не выдержал Глеб. — Или я вообще ничего в людях не понимаю! Что значит — Кеша велел? Неужели из-за какого-то обещанного вам сборничка рассказов вы готовы на что угодно, в щенка на поводке превращаетесь! Вы же так кичитесь своей независимостью, своим вольнолюбием! Не стыдно?

— Зачем вы так? — совсем помрачнел Андрей. — Лежачего не бьют, этот постулат должен и в милиции соблюдаться. Не знаете, как еще больше меня унизить? Будто не ведаете, что не стал бы я из-за сборничка…

— Из-за чего тогда?

Андрей, ни кровинки в лице, отрешенно глядел на Крымова, не в силах высвободить из себя гибельное признание.

— Этого я не могу сказать…

— Опасаетесь, как вчера вечером, лишиться сознания? — жестко спросил Глеб. — Считайте, что вы его уже потеряли.

— Но вы ведь сами вчера… — начал было Андрей, однако хватило его только на то, чтобы на этот раз совладать с собой, не разрыдаться. Зябко охватил себя крест-накрест руками и мученически, как бы сильною боль превозмогая, закрыл глаза, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Рассказывайте, — снова одним словом ограничился Глеб.

— Я не виноват! — закричал Андрей. — Я ничего не помню! Я вообще понятия не имею, как этот сволочной нож у меня в кармане оказался! Я бы не мог человека ножом, даже пьяный в дымину… Я…

— Когда это было?

— Неделю назад… Семнадцатого февраля… В парке… А теперь… Теперь делайте со мной что хотите… Мне уже все равно…

— Рассказывайте.

Андрей вдруг успокоился, обмяк. Коль справедлива мысль, что покаяние приносит облегчение, нечто похожее происходило с ним. Если, конечно, можно назвать спокойствием и облегчением овладевшее им чувство тупого безразличия. И голос звучал невыразительно, глухо…

Глеб встал из-за стола, подошел к двери. Юрка не ушел, сидел, читал газету.

— Зайди, — сказал ему. И когда тот уселся на свободный стул в кабинете, спросил: — Что тебе удалось выяснить?

Юрка многозначительно покосился на поникшего, оцепеневшего Андрея, но Глеб, кивнув, дал ему понять, чтобы не смущался, говорил открытым текстом.

— Пока ничего похожего за последние три месяца не выявил. Сегодня продолжу.

— Три месяца уже не требуется. Нужен парк семнадцатого числа. — Повернулся к Андрею: — Точно помните, что семнадцатого? Во сколько?

— Точно, — ожил Андрей. — В парке Горького, часов, наверное, в десять. — Сопливый лейтенантик почему-то всегда ему был неприятен более, чем въедливый Крымов, но сейчас посмотрел на Юрку не только с проклюнувшейся надеждой.

Глеб несколько раз прокрутил телефонный диск:

— Крымов говорит. Есть ли по сводке за семнадцатое февраля что-нибудь по парку Горького? Ориентировочно двадцать два часа. Ничего? Хорошо посмотрели? Благодарю вас. — И положил трубку.

Андрей, словно катапультой подброшенный, слетел со стула, заорал на Крымова, потрясая в воздухе кулаками:

— Сволочь! Подонок! Обманул, значит! Обвел вокруг пальца, как последнего дурачка! Ну, гад! Ну, я ему… — Пробежал несколько раз по кабинету, снова плюхнулся на сиденье — и принялся вдруг хохотать. Громко, лающе, захлебываясь и задыхаясь. Из глаз потекли слезы, лицо сморщилось, побагровело. Тело его сотрясала крупная, размашистая дрожь, вены на шее угрожающе набухли. Снова порывался встать, но Глеб удержал его. Юрка наполнил стакан водой. Струйки потекли по дрожащему Андрееву подбородку, зубы ритмично клацали о стекло.

— Ну, все, все, — поглаживал его по плечу Глеб. — Успокойтесь. Нельзя же так…

— Негодяй, — с трудом восстанавливал дыхание Андрей, — я же в петлю хотел… До чего довел меня, сволочь…

— Неверову вашим ножом он убил?

— Не знаю… Наверное… Вряд ли… Они с ней оба пошли… Я ведь не знал, что они хотят ее… что мой нож у них… Второго на даче впервые увидел… Брови у него такие… Все шуточки отпускал… Глаза глубоко, не видать… Сволочи… Галка ко мне прибежала, требовать стала…

Потрясение было слишком велико, и не скоро Андрей обрел способность внятно соображать и говорить. Но рассказывал теперь быстро, многословно, точно наверстывая упущенное. Глеб слушал внимательно, не перебивал…

Пил он на даче много, специально хотел перебрать, чтобы забыться, не видеть счастливую рожу Линевского, не слышать его ненавистного голоса. Галку он всегда считал красавицей, но в тот роковой вечер, возбужденная, единственная в компании расточавших ей комплименты мужчин, была она особенно хороша. И мысль, что сам он содействовал ее приезду сюда с Линевским, что вынужден по-холуйски сидеть с ними за одним столом, отравляла жизнь. Пил — и не пьянел, лишь все черней на душе, все муторней делалось…

Только и отрады за весь день, что высадил их Кеша возле дома, а Линевского повез дальше — избавился наконец. Поднимаясь в лифте, ни слова ей не сказал, даже в глаза посмотреть не мог, потому что избегала Галка его взгляда. А когда вышли на своей лестничной площадке, довел Галку до дверей ее квартиры, подождал, пока откроет она, и хмуро сказал:

— Я к тебе пойду.

— Зачем? — заслонила Галка вход.

— Поговорить надо.

— Сегодня у нас разговор не получится. Ты слишком много пил.

— А когда получится?

— Я же сказала, когда протрезвеешь, уходи, я спать хочу. И не делай глупостей.

Тут он потерял самообладание. Втолкнул Галку в прихожую, ринулся вслед за ней, запер дверь, пытался повалить на пол. Жаждал отмщения, искупления за этот мучительный вечер. Может быть даже, не столько овладеть ею хотел, сколько оскорбить и унизить — чтобы перестала она пренебрежительно улыбаться, чтобы плакала и просила, чтобы оказалась в его власти. Но она не просила и не плакала, сумела выскользнуть, оставив в его руках шубу, метнулась на кухню. Он побежал за ней, но она уже стояла перед ним, подняв над головой табуретку.

— Если ты сейчас же не уберешься, я проломлю тебе голову. Повторяю, Андрей, не делай глупостей. Я же сказала, завтра обо всем поговорим, на трезвую голову.

Он не испугался ее табуретки. И возможно, не прочь был сейчас, чтобы она в самом деле в черепки разнесла его никому не нужную голову. Остановил его Галкин взгляд — на удивление спокойный, холодный, неуступчивый.

— Ты еще пожалеешь об этом, — сказал сквозь зубы и ушел, оставив дверь распахнутой.

Желание у него осталось только одно, громадное, неизбывное желание, но ни капли спиртного в доме не оказалось. Упал поперек кровати и затих, зарывшись лицом в подушку…

Сколько пролежал он так, в полузабытье каком-то, сказать не сумел бы, не меньше получаса, наверное. Пробудил его дверной звонок. Угрюмо подивившись столь позднему визиту, подумал сначала, что заявился кто-то из бесцеремонных приятелей, решил не открывать. Ни видеть, ни слышать никого не хотелось. Но звонок повторился — длинный, настойчивый. Андрей разозлился, однако мелькнула вдруг мысль, что поздний гость мог заявиться не с пустыми руками.

Открыл — и ошарашенно заморгал. Кого угодно ожидал увидеть, только не Галку. Она стояла перед ним, не в домашнем халате, в красной, с короткими рукавами блузке и узкой черной юбке, глядела хмуро, настороженно.

— Ты чего? — пришел в себя Андрей.

— Мне надо срочно поговорить с Кешей. У тебя есть его номер телефона?

— Нет… То есть… не его номер… А что случилось?

— Так есть или нет?

Он долго не отрывал взгляда от ее лица, потом сказал:

— Уходи. Уходи от греха. Переживешь без Кеши. Хватит с тебя одного прохвоста. И с меня тоже. Мразь на мрази… И ты не лучше… Дрянь!

Он намеренно хамил, заводился, и в самом деле хотел, чтобы она ушла — боялся самого себя, чувствовал, что очередного позора не вынесет. А она еще больше поразила его: бровью не повела в ответ на оскорбления, бесцеремонно вошла, демонстративно уселась на стул посреди комнаты.

— Не уйду, пока не дашь телефон. — И уже более мягко, проникновенно: — Андрей, я ведь никогда ни о чем тебя не просила. Пришла бы разве сейчас к тебе, если бы не изводилась так?

— С чего это ты вдруг так изводиться начала? — накручивал себя Андрей. — Чего это тебя распирать стало на ночь глядя? Приспичило?

Галка словно не замечала издевательских ноток в его голосе.

— Андрюша, будь человеком. Мы же с тобой столько лет дружны, с детства. Ты ведь меня знаешь. Не дрянь я и не стерва. Боюсь я. Что-то случилось, понимаешь, нехорошее, подлое…

— С… Линевским твоим? — заставил себя выговорить Андрей.

— Да, — односложно ответила Галка.

— Боишься, что завез его куда-нибудь не туда Кеша?

— Да. Понимаешь, он… Ну, все равно уж теперь… Я не стану тебя… Да и нечего мне скрывать. В общем… он, когда я из машины выходила, шепнул мне, что через десять минут вернется…

— И ты места себе не находишь, что не вернулся, не осчастливил тебя? — Андрей, что сил было, старался не показать, как больно ему от Галкиных слов.

— Не надо ерничать. Просто у меня есть основания для беспокойства, сердце не на месте. Помнишь, хозяин дачки пригласил меня? Так вот, когда я с ним танцевала, то случайно заметила…

Историю с похищением ключей, а затем с неожиданным их появлением Андрей выслушал молча, спросил лишь:

— И поэтому ты всполошилась, что не вернулся к тебе твой распрекрасный Линевский?

— Не только поэтому. Мне там не понравилось многое. И вообще вся эта странная затея с обмыванием диссертации… Раньше как-то не придавала значения, просто внимания не обращала, а потом, когда домой вернулась… Что-то там нечисто. А уж вспомнила, как обрабатывал Кеша меня, чтобы обязательно привезла Виталия… Со мной, допустим, ясно, там одни мужики собирались, но он-то им зачем понадобился?

— Да, компанийка там собралась ушлая, — неосторожно хмыкнул Андрей.

— Правда? — всем телом подалась вперед Галка. — Ты тоже заметил? А как ушли вдруг они, шептались о чем-то в другой комнате, помнишь? А потом сразу засобирались… Ведь неспроста же все! Виталию грозит опасность, а может быть, уже… Телефон его не отвечает, три раза звонила… Я должна поговорить с Кешей, он же с ним последний из всех остался. Неужели тебе так трудно?..

— Гал, — замялся Андрей, — я все понимаю, но… ты требуешь от меня невозможного… Я ничего не могу тебе объяснить, но… Не могу я… Извини…

Галкино лицо покрылось красными пятнами, глаза влажно заблестели. Резко встала, пошла к выходу. У дверей обернулась:

— Эх, ты! Ну, не любишь ты Виталия, отомстить хочешь, но не думала, что ты такое ничтожество. Как же раньше я тебя не разглядела? И какой из тебя к черту писатель, если душонка у тебя такая мелкая? Телефон пожалел! Я тут перед ним распинаюсь, а он… Знать тебя больше не желаю, предатель!

— Погоди, — глухо произнес Андрей. — Я сейчас позвоню. И не думай обо мне хуже, чем я есть, ты же ничего не знаешь! Я для тебя… — Не договорил, безысходно махнул рукой, набрал номер, сказал в трубку: — Это Андрей Гурков. Извините, что так поздно, но у меня очень важное дело. Мне обязательно нужно связаться с Кешей. Речь идет о Линевском. — И вернул трубку на рычаг.

Галка, все еще стоявшая у двери, непонимающе округлила глаза:

— Ничего не поняла. Что это за штучки?

— Никакие не штучки, — неохотно ответил Андрей. — Просто теперь надо ждать, когда он сам позвонит. И не расспрашивай меня, все равно ничего больше не скажу.

Прошло, однако, пять минут, десять, пятнадцать — телефон безмолвствовал. Андрей все так же сидел, понурившись. Галка не отходила от двери.

— Скажи, — нарушил наконец тягостное молчание Андрей, — ты действительно его любишь или решила просто…

И в это время прозвенел звонок. Но не телефонный — входной. Галка вздрогнула от неожиданности, потянула на себя дверную ручку, вошли Кеша и с ним бровастый.

— Какой приятный сюрприз! — осклабился Кеша. — И вы здесь, королева моя! И мечтать не смел…

— Где Виталий? — не стала выслушивать дальнейшие комплименты Галка.

— Вопрос не по адресу, — еще шире разулыбался Кеша. — Это уж, сударыня, в ваши функции входит следить за тем, где пребывает ваш благоверный.

— А все-таки, — снова не приняла игривого тона Галка. — Вы отвозили Виталия Михайловича домой, а дома его нет.

— Ну и что? — подмигнул бровастому Кеша. — Мало ли куда мог забуриться вольный молодой человек!

— К тому же подшафе! — подыграл бровастый. — Можно вообще домой до утра не попасть!

— Линевский как раз попасть мог, — в упор глядя на Кешу, отчеканила Галка. — Ключи ведь у него были в целости и сохранности, никуда из кармана пиджака не делись!

— А при чем здесь ключи? — выгнул одну бровь Кеша.

— Все при том же! — Галкин голос зазвенел. — Не думайте, что меня убедили ваши цирковые фокусы. Что вам от него нужно? И куда завезли его? Учтите, если я не получу ответы на все свои вопросы, вынуждена буду обратиться в милицию. Позвоню прямо сейчас, при вас.

Кеша покаянно склонил голову, скорбно вздохнул:

— Верно говорят, не делай людям добра. Сколько раз зарок себе давал не лезть, куда не просят, будь оно проклято, это наше русское благодетельство! Что ж, звоните, телефон 02, надеюсь, помните? А я, горемычный, схожу водички попью — вдруг они меня на допросах жаждой пытать будут? — снова растянул губы в улыбке и вышел из комнаты. Бровастый неопределенно гмыкнул и последовал за ним.

Галка и Андрей остались одни, выжидательно смотрели друг на друга. Из кухни доносились приглушенные голоса, что-то звякало.

— Звонить? — одними губами спросила Галка. Вдруг безмятежно, громко захохотал Кеша. Вслед за ним задребезжал бровастый.

— Ну? — появился на пороге смеющийся Кеша. — Дозвонилась? Скоро наряд прибудет? Ладно, хватит ломать комедию, в самом деле перебор получился. И актер, боюсь, из меня неважный, особенно на подпитии. Хотите увидеть Виталия Михайловича? Прямо сейчас, не отходя, так сказать, от кассы?

— Как… прямо сейчас? — выморщила лоб Галка.

— Потому что нет ничего проще. Он внизу, в машине. Просим прощения за этот маленький розыгрыш.

— Но… почему же он с вами не поднялся? — все еще плохо соображала Галка.

— Ваш дружок оказался удивительным человеком. Раньше я считал его сухарем, академической, можно сказать, личностью. А он простой, свойский, компанейский парень, пошутить не прочь. Короче, несколько секунд в лифте, можно даже налегке — и увидите свое сокровище, ждет вас.

Галка снова посмотрела на безмолвного Андрея, решительно тряхнула головой:

— Хорошо, поехали!

— Андрюша, — сказал Кеша, — двери не закрывай, мы скоро вернемся. Время детское, готовь стол, посидим немного, покалякаем по душам! У меня маленький запасец есть!

Галку еще один раз, последний, Андрею суждено было увидеть на лестничной площадке возле лифта. С ножом, торчавшим из груди. Его ножом… Вскоре после их ухода услышал он крики в подъезде, встревожился…

— Зачем же было убивать? — задумчиво спросил Глеб. — Не могли ведь они так испугаться смешной угрозы позвонить в милицию…

— Наверное, меня хотели доконать, потому что нож мой, — мрачно предположил Андрей.

— Сомнительно… Слишком уж велика цена. Да и не та это публика…

— Значит, — вмешался Юрка, — действительно слишком велика была на что-то цена. Может быть, на время. Во всякое случае, сомневаться в крайней заинтересованности этой братии в Линевском не приходится. На убийство решились…

— Да, Линевскому, кажется, не позавидуешь, — сказал Глеб. — Ва-банк пошли…

— Кто его знает? — усмехнулся Юрка. — Может быть, как раз и позавидуешь. Что мы о нем, в сущности, знаем? Мнения сослуживцев и Андрея? Маменькин сыночек? И кто наверняка может сказать, как поведет себя любой из нас в экстремальной ситуации?..

Трещинки на потолке — второй год обещаю маме заняться ремонтом! — сливались, множились, нависший надо мной белый известковый прямоугольник задышал, тихо, коварно поплыл, закружился. Я прикрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, сопротивляясь головокружению. То ли ангина меня подтачивала, то ли думал слишком напряженно. Выдумывать вообще трудно, не ерунду какую-нибудь, понятно, а уж писать, умело излагать мысли словами — стократ. А еще — держать в памяти все хитросплетения сюжета, помнить, кто как выглядит, как говорит, стараться, чтобы в нужный момент выстрелило каждое подвешенное в начале ружье… Тяжеленный труд, я говорил уже. И хорошего здоровья требует, выносливости, легкости требует, бодрости, уверенности. Иначе ничего путного не получится — в лучшем случае на страничку-другую хватит. Заставить себя, пересилить — редко кому удается…

Но усталость моя была приятная. И не бесплодная. Повесть вырисовывалась довольно четко и стройно. Оставалось додумать детали, надежно сшить заготовленные куски, подпустить непременного для детектива тумана, даже злодейства, и не экономить на личной жизни и «размышлизмах» моих героев-сыщиков — маленьких их человеческих слабостях и сомнениях. Это всегда привлекает читателя, заодно проверяет он свою проницательность и состоятельность. Развязка должна наступить — совершенно необходимо! — в самый последний момент, иначе дальше читать не станут. Хорошо бы красочно, лихо описать поимку преступников. Погоня — царица вестерна, драка, не повредит перестрелка. Кстати, выследить Кешу, заполучив Андрея, несложно. Но все вдруг должно повиснуть на волоске. Юрка, например, по молодости и неопытности, а также по глупой своей самонадеянности может в решающий момент запороть готовое уже дело, а тот же Глеб спасет положение, но ценой неимоверных усилий. Не исключено, что Юрку… нет, не убьют, ранят. И в любом случае обязана восторжествовать справедливость, порок должен быть наказанным, а возмездие — неотвратимым. Это тоже неписанные правила для игры в детектив. Хоть в нем, если не в свихнутой, ухабистой нашей жизни…

Не самое последнее, вообще-то, занятие — литература. Где-то, наверное, уход от постылого бытия, замыкание в своем, собственном, придуманном мирке. И чувствуешь себя порой всесильным и всемогущим. Творцу под стать. Казнишь и милуешь, сводишь и разводишь, даруешь и отбираешь. Любишь и не любишь. В сомнительной надежде, что имеешь право копаться в тайниках души человеческой, способен постичь ее движение и дыхание. Вот уж где действительно блажен, кто верует. Если, конечно, истинно верует, потому что занудливое графоманство или просто словесное выпендривание в счёт не идут. А еще, убежден, пишущему себя блюсти надо, по мере сил и возможностей. Блюсти — скользкое слово, смешное, но точнее не подобрать. Ровного, сильного света в своей душе добиться трудно, скорее всего невозможно даже, но хоть какого-то внутреннего покоя, равновесия… А может быть, вовсе и не нужен он, этот пресловутый яркий свет, помешает только, в сумраке, окружившем нас, обманет? Ведь для того, чтобы разглядеть что-нибудь за окном, необходимо притушить лампу в своей комнате, иначе увидишь в стекле лишь собственное отражение… А того лучше — «можешь не писать — не пиши». Первая и непреложнейшая литературная заповедь. Эх, знать бы еще наверняка, можешь или не можешь…

Ладно, что проку теперь от досужих размышлений? Я все равно пишу, хорошо ли, плохо ли, но пишу. Повесть я начал и должен закончить. И ту, прерванную, о собрате-журналисте, тоже. А там видно будет. Глядишь — и охота пропадет, как стихи писать, которыми многие грешили. Найду или потеряю, если пропадет охота? Что спокойней заживу — это уж точно. Но детектив — тут сомнений быть не могло — я обязательно добью. И осталось-то совсем ничего — разобраться с Линевским, брошенным по моей воле в домишке на окраине Львова. Остальное, вроде бы, худо-бедно стыкуется… Львов, между прочим, недалеко от границы. С Польшей, если не изменяет мне память…

12

Два дня я не выходил из дому. И почти не вставал из-за стола. Мама заходила ко мне, ахала, заставляла есть и лежать. Вздыхала, что угроблю себя этой проклятой писаниной. Накануне вечером явился ко мне по вызову врач из поликлиники. Молодой, чернявый, самоуверенный — чем-то напомнивший придуманного мною Юрку Гоголева. Ткнул несколько раз холодным фонендоскопом в грудь и спину, мельком заглянул в горло, фамильярно похлопал по плечу, пошутил, выписал все тот же аспирин, норсульфазол, какое-то полоскание, посоветовал делать компрессы — и ускакал. То же самое, при желании, сумел бы проделать и я, единственное, чего не мог, — выписать, как он, на три дня больничный. Но я исправно, по часам, принимал, полоскал, прикладывал — жаждал поскорей выздороветь, увидеться со Светкой. И все, вроде бы, обходилось, температура вот только ниже тридцати восьми почему-то не опускалась. Светка объяснила мне, что в конце зимы сопротивляемость организма падает, защитные силы истощаются. Но что для меня ее телефонные проповеди? — она была мне нужна живая, осязаемая. А за окном, на воле — роскошный сахарный снег лежал, не таял, ветер присмирел… Самое время болеть…

Зато писалось неплохо. И слова находились, мало зачеркивал, переделывал. В четыре часа заставил себя съесть приготовленный мамой обед, решил сделать небольшой перерыв. Где-то слышал, что сразу после еды вообще работать не следует, потому что кровь-де приливает к желудку, чтобы переваривать пищу, мозгам достается меньше. Устроился на диване, притянул к себе телефон, чтобы еще раз поболтать со Светкой. И только собрался снять трубку, как он зазвонил — Светка меня опередила.

— Что ты делаешь?

— Пишу. А ты?

— Тебе звоню.

— И все?

— Почти.

— А кроме «почти»?

— А ты только о детективе думаешь?

Прелестная наша игра, вовсе не глупая и не банальная: ни слова о самом главном, и каждое — о нем. Потом — словно неделю не общались — кто как себя чувствует, придирчивые допытывания, мудрые наставления…

— Светка, — взмолился я. — Я к тебе сегодня вечером приду. Сколько можно?

— Ты с ума сошел! С такой температурой!

— Да горит она огнем, эта температура, мы тыщу лет не виделись! Короче, я все равно приду, можешь, если совести хватит, меня не впускать. Буду стоять под дверью.

— Ты как маленький. Валька!

— В том-то и беда, что уже не маленький.

— Дурачок ты. Ладно, я, может быть, сама к тебе, хворобушке, зайду. Отца с работы дождусь, потом позвоню…

Праздник сердца. Светка появится в нашей квартире, божественные ноги ее пройдут по этому полу, гибкая тень ее коснется этой стены… Я почему-то уверен был, что маме она понравится. Не меньше, чем сыну. Да разве может Светка кому-либо не понравиться? Я очень люблю маму, стараюсь по возможности не огорчать ее, но… В общем, было бы для всех лучше, если бы они друг другу понравились, ведь я для себя все уже решил. А сегодня — я почему-то не сомневался, что Светка сдержит слово, придет — мы будем, как издавна повелось, чаевничать, беседовать, родниться. Я позвонил маме на работу, сказал, что у нас сегодня, возможно, будет гостья, пусть по дороге прикупит что-нибудь к чаю.

Бедная моя мама, как всполошилась она, как обрадовалась — сразу все поняла, прочувствовала. И — я ведь тоже ее знал не хуже — встревожилась. Еще бы ей не тревожиться…

Девушек своих я никогда к себе не приводил. Точнее, не приводил, когда мать была дома. Не хотел, чтобы она их видела. Не стеснялся, и подружки у меня были далеко не завалящие — просто не хотел. Так, считал, лучше… Боже, если ты есть, сделай так, чтобы они понравились друг другу…

Не худший вариант, когда и родители наши находят общий язык, но это было бы уже слишком хорошо. Будущая теща моя опасений не вызывала, но краснолицый, ворчливый папенька Светкин… Теперь я знал, что случилась с ним большая беда, потерял одного за одним нескольких больных. А вместе с ними потерял уверенность в себе, начал испытывать страх перед операциями, ушел недавно из стационара в поликлинику. Страдал, выпивать начал, замкнулся. Светка отца очень любила, переживала, уверяла меня, что он распрекраснейший человек. Я все понимал, тоже по-человечески сострадал ему, но от прежней, с первой встречи, настороженности избавиться не мог. Ладно, время покажет, но в любом случае уважать, чтить его, родителя ЕЕ, я, конечно, должен…

Я еще пытался писать, но ни одна путная мысль в голову не лезла. Попробовал читать — с тем же успехом. Но скука мне не грозила: имел неограниченную возможность заниматься своим излюбленным делом — валяться на диване, выдумывать всякую ахинею. Сегодня — не ахинею, а представлять, как пройдет вечер. Кто что скажет, кто как отреагирует. И обязательно провожу Светку домой — не отпускать же ее так поздно одну. Тут они с мамой, правда, могут объединиться против меня. Придется заказать такси. Закажу часов на одиннадцать, скажу, что на раньше вызов не брали. Светка дольше со мной побудет. Домой позвонит, чтобы не волновались… Сам над собою мысленно посмеивался. Детектив, что ли, на меня подействовал? Каждую мелочь продумываю, чтобы все сходилось, накладок не было…

У меня там, насколько способен судить, больших натяжек нет, вот только Линевский еще не пристроен. Пока ясно одно: ему будут предлагать содействие, обольщать станут — деньги сулить, возможности неограниченные, или, того верней, за рубеж потянут — современнейшие лаборатории, любое оборудование, мировая слава, не сравнить с его задрипанным НИИ… Да, обязательно постараются Линевского увезти, если еще вдруг — а у них, так, но всяком случае в детективных поделках, «все схвачено» — знают уже об убийстве Галки. Нежелательное приложение к переполоху, вызванному пропажей секретных документов из сейфа и самого автора. Переплавить его тихо за кордон — и концы в воду, привет славным советским органам…

Значит, все-таки постараются увезти… А если он наотрез откажется? Но какие тут могут быть сомнения? Мой Линевский обязательно откажется, не может не отказаться. Иначе за повесть вообще можно было не садиться, время понапрасну не тратить. Тогда они его… Что — они его? Он им живой нужен, в здравом уме и трезвой памяти. Силой умыкнут? Смешно. Не на диком Западе живем, персональных самолетов не держим. Накачают какой-нибудь наркотической гадостью, чтобы память у него отшибло, вывезут с чужими документами? Технически вообще-то возможно, но больно уж тонка ниточка… Граница, правда, близко, без самолета или даже поезда можно обойтись… Проснется он утром в этом домишке…

Виталий Михайлович проснулся, но глаза не открыл. Не хватило сил, чтобы заставить себя приподнять веки — голова раскапывалась, особенно в надбровьях. Дивясь и злясь на себя, что умудрился столько вчера выпить, зашарил привычно в поисках будильника и поразился еще больше — рука провалилась в пустоту. Разлепил, тихонько застонав, чугунные веки — и увидел над собой низкий, затянутый желтой, в мелких цветочках тканью потолок. Какое-то мгновенье ему показалось, что сходит с ума, потом — сразу все вспомнил. До мельчайших подробностей. И как ввели его, перепуганного и отчаявшегося, в этот длинный, приземистый дом, как заставили выпить приторно-сладкого чаю, как почувствовал он неодолимое желание спать…

— Пробудились? — услышал он рядом знакомый голос. — Вот и славно, дружище.

С трудом повернул голову, увидел сидевших на узком диванчике самолетного благодетеля и «волговского» усатого здоровяка.

— Что, головушка болит! — соболезнующе выпятил губы благодетель. — Ничего, это дело поправимое. — Поднялся, взял со стола стакан, наполовину заполненный какой-то буроватой жидкостью, подошел к Линевскому. — Выпейте, полегчает.

— Не стану я ничего пить, — промычал Виталий Михайлович — каждое слово молотом било по голове. — И хватит с меня вашего участия, сыт по горло.

— Перестаньте, — досадливо поморщился тот, — и не устраивайте демонстраций, не те нынче времена. Может быть, думаете, что хотим отравить вас или оглушить? Совершенно напрасно. Слишком много сил и средств потрачено, чтобы доставить вас сюда, вы нам нужны здоровенький, бодренький, с ясной и трезвой головой.

— Кому это — «нам»?

— Я же, если не забыли, сказал вчера — вашим друзьям. Вас окружают друзья, которые искренне желают вам добра, спокойствия и благополучия. А главное ценят вашу светлую голову, в прямом и переносном смысле, на несколько порядков выше, чем в вашем допотопном НИИ. — Поднес стакан к губам Линевского. — Выпейте. Виталий Михайлович, в самом деле полегчает.

Линевский, поколебавшись, сделал несколько глотков и отвернулся к стенке. Ждал, что еще скажет провокатор-попутчик, но тот замолчал. И, судя по звукам шагов, вернулся на диван. Прошло несколько минут, Линевский почувствовал, как смилостивились, ослабели сжимающие голову тиски, затем боль вообще исчезла, сменившись неожиданной легкостью, даже какой-то приподнятостью. Заметил теперь, что лежит под одеялом раздетый, в майке и трусах, а когда отвернулся от стены — что одежда его аккуратно, заботливо развешена на спинке стула. Почему-то такой, в сущности, пустяк придал ему уверенности, будущее виделось уже не в столь черных красках. Сидящие на диване смотрели на него с выжидательными улыбками.

— Выйдите, — сказал Линевский, — мне надо одеться.

Переглянувшись, они вышли из комнаты. Виталий Михайлович надел рубашку, брюки. Завязывая перед зеркалом галстук, пристально вглядывался в свое неуловимо изменившееся лицо, бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. Нерешительно потрогал шершавый подбородок.

— Да, побриться не мешало бы, — прозвучал за спиной голос появившегося благодетеля. — Ваш портфель возле кровати, но, если не возражаете, могу предложить новенькую, отличную бритву, голландскую. Не бреет, а гладит, одно удовольствие.

— Обойдусь своей, — хмуро сказал Линевский его отражению в зеркале. — Неплохо бы еще умыться.

— Естественно, естественно, — гостеприимно заулыбался попутчик. — Пойдемте, провожу вас. И вообще будьте, как дома, не стесняйтесь.

Бреясь перед вычурным зеркалом в сверкающей кафелем ванной комнате — этот неказистый снаружи домишко оказался прекрасно благоустроенным, — Линевский обдумывал положение, в которое угодил. Размышлял, сам себе удивляясь, спокойно, обстоятельно, не отчаиваясь и не паникуя. Папка, можно было не сомневаться, у них, проникли каким-то образом в сейф. Зачем тогда понадобился он? Ведь в самом деле немалых трудов им стоило доставить его в этот загородный домик. Но ловко, черти, сработали, ничего не скажешь. Не смогли сами разобраться в записях? Слабо верится. Там, вообще-то, не все еще пригнано и нет нужной последовательности, но для знающих специалистов — а таковых у них, можно не сомневаться, днем с огнем искать не требуется, — не китайская грамота. Похоже, он им понадобился сам. И незамедлительно. В прошлом году, на съезде в Ленинграде, заигрывал с ним один деятель, намеки прозрачные подпускал. Потом еще раз присоседился, вдвоем уже с каким-то немолодым улыбчивым субъектом. По-русски неплохо шпарили. Выразили надежду, что этот разговор у них не последний. Вот и охмуряли бы дальше — к чему было такую сложную аферу затевать? Диссертация, звонок из больницы, самолет… Или поняли, что сломать его не удастся, решили брать быка за рога?..

Виталий Михайлович досадливо поморщился — развалюха-бритва порою вдруг ополчалась против него, довольно чувствительно щипала. Да уж, не голландская… Линевский по-ребячьи сотворил гримасу своему отражению. Но это все теперь не существенно, надо продумать дальнейший ход событий, предвидеть, опередить. Что у них на вооружении? Пропажа папки — неслабый повод, чтобы шантажировать его. Ключи от сейфа были только у него. И ключей не стало, и сам куда-то делся. Получается, прихватил папочку — и след простыл. Неужели кто-нибудь может подумать, что он способен?.. А почему бы и нет? — не ему чета товарищи, руководящие и ответственные, сюрпризики преподносили. Но отбиться, пожалуй, можно, рассказать все, как было, у него, в конце концов, свидетели…

И страшная, болезненная мысль полоснула вдруг по сердцу. Галка! Как же до сих пор ни разу о ней не вспомнил? Неужели она тоже? С нее ведь все началось — уговаривала поехать на эту злополучную дачу, приставала, чуть ли не слезу пустила, когда он не соглашался… Еще и соседа своего тронутого зачем-то потащила… А он-то, лопушок, все за чистую монету принимал, бражничал с ними, хороводился… Предательница! Дрянь! Влюбленной прикидывалась, опутывала, провела… За сколько они ее, интересно, купили? Галка, его милая нежная Галка, единственный человек, которому до конца верил, которую…

Послышался осторожный стук в дверь:

— Виталий Михайлович, у вас все в порядке? Может, что-нибудь нужно?

— Все нормально, скоро выйду, — раздраженно ответил Линевский.

Что ж, с Галкой он еще разберется. Уже ради одного этого стоит вернуться домой, чтобы посмотреть в ее непроницаемо-черные глаза. Ведьмины плаза. Иудины глаза. И пусть эти бандиты не надеются, что так легко заполучат его. Только умно надо действовать, дров не наломать. Бежать, скорее всего, не удастся — об этом уж они наверняка позаботились, не дилетанты. Достаточно только на верзилу с чумацкими усами посмотреть, посиживавшего на диванчике. Есть, наверное, два варианта. Первый — дать им понять, что ни в какие игры он с ними играть не собирается. Пусть шантажируют сколько угодно, пусть угрожают. Увидят, что уговоры не помогают, насилие применят? Тут, вдали от людей, пара пустяков… Ни одна живая душа не знает, где он сейчас. И не узнает, если вздумают они… Но что пользы им, если замордуют его, что выгадают? Злость выместят? Обезопасят себя от неминуемых разоблачений? Тоже не исключено…

Значит — второй? Сделать вид, будто поддался на уговоры, принимать все их условия, пока не выпадет счастливая минута сбежать или, на худой конец, дать о себе знать кому-нибудь из своих? На этой стороне или на той. Очевидно, все-таки на той. Но ведь не в темницу же они его упрячут, будет работать в какой-нибудь лаборатории, люди там, встречи самые непредвиденные…

Только сыграть придется очень тонко, чтобы не разгадали они его замысел. Тоже не лыком шиты. Посопротивляться, истерику даже устроить… Хорошо бы все-таки, чтобы дело не дошло до пересечения границы, там сложности неизмеримо возрастут…

— Виталий Михайлович, — снова поскреблись в дверь, — завтрак уже на столе!

— Иду, — с решимостью выдохнул Линевский и клацнул дверной задвижкой.

Усатый за стол не сел, завтракал Виталий Михайлович вдвоем с попутчиком. Назвался Сергеем Анатольевичем, был подчеркнуто предупредителен и вежлив. Предложил Линевскому вина и не стал настаивать, когда тот отказался. Сам выпил всего одну рюмку, «за здоровье дорогого гостя». Разговор, однако, клеился плохо. Линевский все больше отмалчивался.

— Хотите, — приятельски улыбнулся Сергей Анатольевич, — расскажу, о чем вы думали в ванной? В роду у меня были цыгане, генетически бесследно этот факт, видимо, не прошел.

Линевский на секунду поднял на него глаза и снова уставился в тарелку.

— Так вот, — не без удовольствия начал Сергей Анатольевич, поощренный его некоторым вниманием, — вы, естественно, обдумывали, как выпутаться из устроенной вам западни. Бежать, справедливо решили вы, не удастся, на ротозеев мы не похожи. Попытаться воззвать каким-либо путем к широкой, милицейской, в основном, общественности тоже не получится — местечко сие, к вашему сожалению, весьма уединенное. Бросаться, уподобившись доблестному рядовому Матросову, на амбразуру вы тоже не станете — слишком примитивно, да и себе дороже, тем более, что никто и ничто вам не угрожает. Остается последнее — притвориться проигравшим, изобразить покорность судьбе, пока не представится удобный случай улизнуть. Ну как, угадал?

— Не угадали, — буркнул Линевский, чувствуя, как у него в прямом смысле слова кусок застревает в горле.

— О чем же, если не секрет?

— О том, что ни одному человеку, самому доброму и отзывчивому, верить нельзя. Вы, кстати, лучшее тому доказательство.

— Мимо. Именно я — доказательство противного. Особенно если учесть еще один вариант, о котором вы, воспитанный газетными передовицами, бездарными книжонками и первомайскими демонстрациями, не удосужились хорошенько поразмыслить. Да, мы хотим заполучить вашу светлую голову. Внимательно следим за вашими успехами, читаем ваши статьи. А ваши изыскания по пролонгированному хранению консервированной крови вне зависимости от температурного режима просто в восторг нас привели. Должен честно сознаться, что ни одна страна на обеих полушариях, ни одна фирма не могут похвастать подобными достижениями.

— И поэтому вы подло инсценировали звонок от якобы умирающей матери, заставили меня этой светлой, как вы сказали, головой о стенку биться, силком притащили сюда?

— Аргументы весомые, — вздохнул Сергей Анатольевич, — могу лишь сожалеть, что так все получилось. Единственное оправдание — у нас не было другого выхода, время подпирало. Да и работа ваша уже на выходе. Не стану от вас скрывать, — посмотрел на часы, — через двадцать пять минут приедет машина.

— Кого вы имеете в виду, когда говорите «мы», «у нас», и кого подпирает время? Куда вы собираетесь везти меня? — перешел в наступление Линевский. — Надеюсь, вы понимаете, что это не праздное любопытство? И, также надеюсь, понимаете, что шагу отсюда не сделаю, пока не буду досконально обо всем информирован. Между прочим, если хотите увезти меня за границу, знайте, что никуда я, во всяком случае в данный момент, не поеду. По многим причинам. Одна из них — не оставлю здесь одинокую больную мать. Отдаю должное вашему всеведению, вы все учли, когда подстроили звонок из местной неотложки, но зато мне не потребуется убеждать вас, что мать в самом деле очень больна и не на кого ей, кроме меня, рассчитывать.

— Резонно, — кивнул Сергей Анатольевич. — Могу лишь одно сказать: вам придется изменить мнение, что никому доверять нельзя, и положиться на мое слово. Матушку мы вам привезем, в целости и сохранности. И лечить ее будут высококлассные специалисты, не местные горе-кардиологи. Еще в теннис поиграете с ней. Во всех отношениях лучше было бы уехать вам вдвоем, но совершенно нет времени для проведения такой акции. Зато все остальные пожелания ваши, даю гарантию, будут выполнены. Об уровне предстоящей вам жизни и работы не стоит даже говорить — всё по высшему разряду. Это не только в ваших, но и в наших интересах.

— Я должен поговорить с матерью, — прямо сказал Линевский, — хотя бы по телефону.

Сергей Анатольевич медленно развернул салфетку, промокнул губы, потом так же долго и старательно складывал ее, наконец сказал:

— Извините, это невозможно. То есть, сейчас невозможно. Не стану от вас скрывать, положение несколько осложнилось. Один из наших людей превысил свои полномочия, совершил глупый, необдуманный поступок. Многое, к сожалению, изменилось.

— Где? Здесь, или в городе, из которого меня выкрали?

— Сначала там, теперь, соответственно, здесь. Мы должны избегать малейших накладок, не имеем права рисковать. Думаю, звонок этот вы сможете сделать сегодня же вечером.

— И все-таки, — прицельно поглядел на него Линевский, — если я откажусь, что вы со мной сделаете? Принуждать будете, силу примените?

Сергей Анатольевич снова потянулся было к салфетке, но затем решительно опустил зависшую в воздухе руку, ответил таким же откровенным взглядом:

— Чтобы никаких темных пятен не осталось. — Опять глянул на циферблат. — Инквизиторские штучки к вам применять не станем, об этом глупо даже говорить. Пытаться переубедить вас — тоже, на это просто не остается времени, придется пойти на крайнее средство — сделать вам инъекцию.

— К-какую инъекцию? — голос подвел Линевского.

— Название роли не играет. Потом посадим вас в машину, через несколько часов будем в Чопе. А там — граница рядом. Все формальности улажены. Вы будете вести себя спокойно и беспечно, никаких подозрений не вызовете. Возможно, придется несколько изменить вашу внешность. Видите, я играю в открытую. Чтобы с этой минуты вы убедились, что можно верить каждому моему слову. Не обессудьте, Виталий Михайлович, мы в самом деле в жестоком цейтноте, рассчитано все по минутам…

Щелкнул дверной замок — вернулась с работы мама. Сейчас прибежит, начнет расспрашивать меня, суетиться. К Линевскому не вернешься. Но я уже все про него знал. А вместе со мной полковник Свиридов Петр Петрович, капитан Крымов Глеб Дмитриевич и еще многие погонные и беспогонные товарищи. Хорошо построенная логическая версия, грамотно проведенная операция, припертые к стене Кеша с утратившими наглость и самоуверенность дружками, засада в Чопе… Нет, все испортит не Юрка Гоголев, а сам Линевский, спутает все карты, пытаясь в одиночку перехитрить соперников. Помощь придет в самый последний момент. А уж за погонями, драками и прочими детективными штучками-дрючками дело не станет…

— Ты лежишь? — вошла в комнату мама. Как я и ожидал, море слов. — Вот и хорошо, не могу уже тебя видеть за письменным столом. Как ты себя чувствуешь? Температура не упала? Лекарства принять не забыл? И как понимать твой звонок? Торта в кондитерском не было, но удалось купить очень симпатичные пирожные, заварные. И очередь, представляешь, совсем небольшая, повезло, только привезли. Я еще в кооперативном колбасы купила недорогой — жаль, сыра не было…

Я слушал возбужденную мамину речь, загадочно улыбался. Приближался долгожданный вечер, вечер втроем, со Светкой…

13

К четверти седьмого все к торжественной встрече было готово. Стол накрыт, в центре его возвышалась, серебрилась, «зажиточно» лоснилась бутылка полусухого шампанского. Я и не знал, что у нас в доме есть шампанское. Мама суеверно приберегала для такого случая?

Перед тем произошло у меня с мамой небольшое выяснение отношений. Я полагал, что не должно угощение демонстративно стоять на столе до прихода гостей — слишком уж по обывательски, кондово. Все должно происходить словно бы само собой: «Мама, может, нам перекусить?», «О, у нас даже шампанское, оказывается, имеется!» Мама доказывала, что ничего в этом предосудительного нет, если гостья заранее позвонила, предупредила, и что не хочет она лишнее время возиться на кухне, лучше посидит с нами. Я поступил по-мужски — не стал из-за пустяков заводиться, вскоре сдался, и вообще было бы глупо хоть чем-то омрачать такой эпохальный вечер.

Подстерегало меня еще одно испытание, более тяжкое, чем спор из-за ужина. Мама — и понять ее можно — жаждала все знать о Светке: действительно ли у меня серьезные намерения, где и как познакомились, чем занимается, кто родители, что ей нравится, что не нравится…

— Мама, — взмолился я, — угомонись, пожалуйста, и не гони лошадей. Всему свое время. И зачем тебе мои впечатления? Важней, какие сложатся у тебя.

Но чувствовал я себя, откровенно сказать, довольно неуверенно. Хоть и не восемнадцать давно мне, однако перед мамой… Даже температура, кажется, вверх полезла. Сказал, что хочу прилечь, отдохнуть, чтобы хорошо себя чувствовать за столом, и взял с мамы слово, что она до Светкиного прихода не переступит порог моей комнаты. Я же, соврал, постараюсь заснуть — в сон чего-то клонит…

Лежал на диване в излюбленной позе — руки за голову, нога на ногу, таращился в потолок. Из-за двери доносился до меня приглушенный, неразборчивый мамин голос — кому-то названивала. Волнения и сомнения мои тоже потихоньку улеглись, в самом деле прикорнуть впору. И вдруг — откуда только взялась? — быстрая, резкая мысль буквально потрясла меня. То, что принято сравнивать со вспышкой молнии. Вся моя повесть, так хорошо, так ладно выстроенная, затрещала по швам. Я ведь потерял ориентировку во времени, немыслимая накладка получалась! Линевского в ту же ночь, когда убили Галку, отправили во Львов, утром следующего дня должна прийти машина, чтобы увезти его в Чоп, а затем и дальше. У меня же по меньшей мере два-три дня прошло, пока допрашивали соседей, разбирались с Андреем, мудрствовали лукаво и не лукаво… В принципе, ничего страшного, но многое теперь придется перекраивать — во всяком случае, где-то и как-то эти дни Линевский должен прокантоваться. Хорошо, что я вовремя прозрел, спохватился. Два дня обрабатывали его во Львове? Но к чему тогда такая спешка, Галку в лифте резать?..

Послышался телефонный звонок. Мама сказала, произнесла со значением:

— Тебя.

— Ты не передумал меня принимать? — сказала Светка.

— Жду — не дождусь, — ответил я.

— Тогда рассказывай, как тебя найти…

Закончив разговаривать со Светкой, я набрал номер вызова такси. На одиннадцать заказ не взяли, раньше двенадцати ни одна машина не освобождалась. Я согласился на двенадцать, еще раз посмеялся мысленно над тем, как удивительно переплетаются все время действительность и вымысел. Прямо наваждение!

— Она? — заглянула мама.

— Она.

— Придет?

— Придет.

— Ну, полежи еще немного, отдохни.

Лежать я мог, но расслабиться не удавалось, ересь какая-то! Через полчаса заявится Светка, а я не нашел ничего лучшего, чем думать сейчас, куда девать Линевского! И вообще надоел мне вдруг что-то Виталий Михайлович. Почему я решил, будто неплохо все придумал и скомпоновал? Пресно получается, вымученно. А главное — нет стоящей интриги, неожиданного, непредсказуемого поворота, за что и ценится хороший детектив. Ну, сделаю я повесть, как наметил, — кого и чем удивлю? Вряд ли найдется простачок, который бы, и половины не прочитав, не сообразил, как развернутся дальше события. И все это уже было, было, было… Отщепенец Гурков, докатившийся до уголовщины, коварный, умело играющий на людских пороках и слабостях Кеша, доблестный молодой ученый Линевский, за открытием и интеллектом которого охотятся вражеские агенты… Но прежде всего — последнему дураку сразу же станет ясно, кто убил Галку. Как только появится подозрительно добрый и бескорыстный Кеша. Ну, если даже не Кеша ее убил, бровастый — какая разница? По законам жанра убийца должен быть тот, на кого меньше всего думают, на кого, по всей логике событий, вообще не может пасть подозрение. Тот же Козодоев, например. Иван Семенович…

А что?.. В самом деле неплохая идея. Старый, матерый разведчик, бывший полицейский, сумевший уйти на дно, избежать возмездия… Очень даже просто! Тем более Галкин сосед, давно знает, может ее при желании не только в лифт — куда угодно затащить. А у Андрея нож выкрасть — пара пустяков. А потом крик поднял: помогите, спасите, убили, зарезали! Гуркова сразу же под удар подставил, и драку с Линевским припомнил, и Галкины посиделки с ним. Это Юрке Гоголеву казалось только, что Митрофановна вдруг о владельце ножа вспомнила. Козодоев, не будь дураком, заглянул и к ней по-соседски, обсуждал происшествие, потом, уходя, повозился, чертыхаясь, с ее замком, советовал поменять. Заодно напомнил, как захлопнулся он однажды, не могла старуха в дом попасть…

Конечно же Кеша убивать не станет. Не должен, во всяком случае. Он ведь, правильно Крымов рассудил, не из той публики. Там и цели другие, и задачи, и методы. А вот «нелюдь» Козодоев — то, что нужно. Он-то, прекрасно о взаимоотношениях своих соседей осведомленный, и вывел Кешу на Андрея, знал, как подлезть к свихнутому на писательстве непризнанному гению. Остальное — дело техники…

Я вскочил, закурил, заходил по комнате. Неплохой получался поворотик, самый искушенный читатель не дотумкает! Хотя…

Это, вообще-то, уже тоже было. Бывший полицай, злобный антисоветчик, профессиональный убийца… Думал, что все концы в воду спрятал, дети, внуки, да разыскали его бывшие хозяева, припугнули прошлым, порочащие фотографии из небытия извлекли… Нет, грамотный читатель сразу догадается, пожалуй. Тем более, что мне, хочу или не хочу, придется вести канву с Иваном Семеновичем, чтобы участвовал он как-то в повествовании. Иначе просто не удастся выйти на него Крымову и иже с ним. С чего бы это вдруг замелькал на страницах благообразный старикан? И вовсе не обязательно ему разыгрывать такую опасную комедию, изображать человека, «случайно» обнаружившего в кабинке лифта труп, обращать на себя излишнее внимание. Пусть уголовный розыск сам его ищет, для матерого волка это по меньшей мере неразумно и неосмотрительно…

Может быть, тогда Митрофановна? Вот уж кто, по идее, сбоку припека. Да и кто подумает на ветхую с виду старушку, домовую сплетницу и кошатницу? Этакая состарившаяся Мата Хари, бесценнейший резидент ЦРУ, смелая, дерзкая, изобретательная… Все эти Кеши, лысые, бровастые, благодетели и радетели даже не догадывались, что во главе всей операции стоит убогая говорливая старушонка. И очень бы удивились, узнав, чьи распоряжения выполняют, кто скрывается за привычной и безликой кличкой «шеф». С таким противником Глебу не просто будет совладать, вот где во всей красе проявить он себя сможет, а не копеечными беседами со слабачком Гурковым. Ради этого и подумать еще мне не грех, и голову поломать, и помучиться — замысел того стоит. Главное — чтобы не трафаретно было, не банально…

Сигарета истлела удручающе быстро, новую я закуривать не стал — будь она неладна, эта ангина! Но взвинченность моя несколько поостыла, поубавилось писательской лихости. Однако теперь еще более четко и выпукло стал понимать, что детектив — хороший, настоящий детектив — вещь совсем не простая. В принципе, сделать преступником можно кого угодно, своя рука владыка, было бы желание и умение. Те же молодые соседи, которые недавно переехали, как их там… Сорокины, кажется. Ну да, Сорокины, Миша и Маша… Почва благодатная. Никого не знают, никого не видели, ничего не слышали… Фиктивный обмен, внедрились к Андрею и Галке на восьмой этаж, устроили из своего жилья штаб-квартиру….

Я посмотрел на часы — пять минут восьмого. Светка позвонила больше получаса назад. Сколько же времени нужно, чтобы добраться до меня? Плохо ходят троллейбусы? От зеркала оторваться не могла? Нечестно это, знает ведь, как я жду ее, каждой минутой нашего свидания дорожу. Или, не дай Бог, квартиру в последний момент забыла, этаж? Хотела позвонить мне из автомата, да монетки не оказалось?..

А почему, собственно, преступник обязательно должен жить именно на восьмом этаже, где Галка и Андрей? Почему, например, не на шестом, как усатый толстяк, вызвавший милицию? Всех, сбежавшихся на зов Ивана Семеновича, я недавно описывал, и его, Николая Сидоровича Яровенко, тоже. Толстый, усатый, внушительный, в полосатой пижаме. Он у меня, между прочим, коснулся рукоятки ножа, торчавшего из Галкиной груди. Сделал я это автоматически, чтобы герои мои двигались, не выглядели статично. А ведь такой демаршик грех не обыграть. То самое пресловутое ружье, которое в конце должно выстрелить. На рукоятке найдут отпечатки пальцев, могут каким-либо образом заподозрить Николая Сидоровича — выявится вдруг по ходу, что он старый рецидивист, неоднократно судим и вообще замешан во всяких неблаговидных деяниях. Защищаясь, он сможет объяснить появление своих отпечатков на ноже, призовет в свидетели Козодоева и Митрофановну… Но почему не идет Светка? Двадцать минут восьмого…

Вошла мама. Я вдруг на секунду позабыл и о Светке, и о детективе. Этого платья я давно не видел. Последний раз — два года назад, когда соизволил пригласить маму в театр. Раньше мы изредка ходили с ней, безвылазно сидевшей дома, в кино, даже в театр или на концерт, потом все как-то недосуг мне стало, одно мешало, другое. А если честно… Надо ли объяснять, если по-честному? Неизбывный грех наш… И как хорошо, как удобно прятаться за лукавое «наш»…

— Мамочка, — всплеснул я руками. — Какая же ты сегодня у нас красивая!

— Да брось ты! — порозовела, однако, мама. — Просто давно это платье не надевала, на глаза попалось. — И сразу же сменила тему разговора: — Что ж она все не идет? Она здесь была когда-нибудь, адрес наш знает?

В восемь часов терпение мое иссякло. Набрал Светкин номер, ответила мне Ольга Васильевна. Очень удивилась моему звонку. Но еще сильней удивился я. Светка ушла из дому больше часа назад. Можно было не сомневаться, случилось что-то непредвиденное. Но что, что? Неходячие троллейбусы и перепутанный адрес уже исключались. Встретила кого-нибудь, заговорилась? Или — думать даже не хочется — Андрей в последний момент объявился, утащил куда-нибудь? Нет, слишком уж это было бы жестоко, не стала бы она так откровенно унижать, оскорблять меня — позвонила бы, придумала что-нибудь… Я не находил себе места, непростительно нагрубил маме, когда окончательно вывела меня несусветными предположениями и домыслами…

В половине девятого я заставил себя снова позвонить. На этот раз трубку взял Светкин отец. Я высказал ему причину своего беспокойства, дал понять, что нужно принимать неотложные меры.

Я уже и сам собирался, как надобно в таких случаях, обзванивать милиции, больницы и, страшно сказать, морги, но решил, что Светкин отец — врач, достаточно известный в городе человек, сделает это быстрей и надежней. Со мной, подозревал, обойдутся с казенным безразличием.

Он несколько секунд помолчал, я слышал его шумное, прерывистое дыхание. Мысли его, очевидно, неслись по тому же руслу, что и у меня.

— Какой у вас номер телефона? — заговорил он наконец.

Не знаю точно, с какой целью он это спросил, но я вдруг импульсивно сказал:

— Вы позволите, я сейчас к вам приеду?

Хотя, какая уж тут импульсивность — я не мог оставаться дома, изводиться неведением и бездействием.

Приезжайте, — коротко ответил он и положил трубку.

Мама, когда я поспешно одевался, ни слова не сказала, лишь смотрела расширившимися, до краев заполненными грустью и жалостью ко мне глазами. Я убежал, оставив ее одну, в единственном ее нарядном платье, возле накрытого, с праздничным шампанским, стола…

Троллейбусы ходили. Но несколько минут, что прождал нужного, тянулись бесконечно. Зазывно махал рукой проезжавшим мимо машинам, но ни одна не притормозила. Не терпелось поскорей войти в Светкин дом, словно могло это кардинально изменить что-то, внести какую-то ясность, уговаривал себя, что вот открою сейчас Светкину дверь, улыбнется мне навстречу Ольга Васильевна:

— Ну и нагнали же вы на нас страху! Светочка вам разве не позвонила? Она сейчас…

Где она сейчас — меня уже почти не тревожило, пусть даже у Андрея гостевала. Только бы где-то была. Недобрые предчувствия холодили сердце, в голову лезли черт знает какие мысли. Я уже тысячу раз имел возможность убедиться, что хорошей интуицией не обладаю — тысячу раз же и подводила она меня. Но воспоминание об этом слабо утешало, и тягостное, отвратительное ощущение беды не покидало ни на секунду. Троллейбус застревал на каждом перекрестке, возмутительно долго торчал, разинув черные пасти дверей, на остановках…

Ольга Васильевна в самом деле улыбнулась мне, открыв, но улыбкой жалкой, вымученной. Из комнаты слышался голос отца, разговаривавшего по телефону. Когда мы вошли, он вяло опустил трубку на рычаг.

Терзаемый их пристальными, недоверчивыми взглядами, я подробно рассказал предысторию Светкиного прихода ко мне. Вернее, неприхода. Они придирчиво переспрашивали, интересовались каждой подробностью, будто это что-то меняло, факт оставался фактом: свыше двух часов назад Светка ушла, отправляясь ко мне, но ни у меня, ни у знакомых, чьи телефоны знали или удалось узнать, ее не оказалось.

— Андрею вы звонили? — сумрачно спросил я.

— Звонили, — сказала Ольга Васильевна. — Его с самого утра нет дома.

А этой… — я силился вспомнить имя Светкиной подруги, у которой были мы на дне рождения.

— О чем вы говорите?! — не выдержал, вскочил из-за стола отец. — Свету, что ли, не знаете? Ни к каким подругам и ни к каким Андреям она не пойдет, если обещала ему, — раздраженно кивнул в мою сторону, — что придет. И по дороге никуда заходить не будет! Еле упросила меня разрешить ей из дому выйти, я ей велел через час вернуться, обещала мне! — Еще раз недружелюбно зыркнул на меня: — Угораздило же вас разболеться!

Он был неправ, и не было никакой моей вины и в том, что заболел я, и что вызвалась она меня навестить. Но я не обижался на него. Глупо, конечно, но в конечном счете именно я послужил причиной ее пропажи. И — чего уж там! — чувствовал себя виноватым. В дежурные больницы — хорошо это или плохо? — Светка не попадала, в милицию никаких сведений о ней не поступало. Все это я уже знал, лишь о том, звонил ли он в морг, я не рискнул спросить. Звонил, наверное…

Оставалось только ждать. Чего ждать? Я позвонил домой — один шанс из миллиона, — но услышал одни мамины причитания. Мы сидели вокруг стола, почти не разговаривая, в лице Ольги Васильевны не было ни кровинки. Зато отец жарко, свекольно алел, но теперь, вероятно, по иной, чем обычно, причине. Бездействие угнетало меня, много легче было бы, если бы он звонил еще куда-нибудь, расспрашивал, допытывался. И оттого, что я знал — вся городская хирургия уже задействована, и сюда позвонят, лишь только что-нибудь прояснится, легче не делалось. В углу дивана, уютно свернувшись черным клубком, безмятежно спал Светкин любимец Дивуар…

Когда часовая стрелка перевалила за десять, Ольга Васильевна сказала:

— Может быть, Петру Петровичу позвонить?

Я вздрогнул от неожиданности, ошалело посмотрел на нее. Действительно наваждение…

Петр Петрович, видимо, был каким-то очень высоким чином, потому что отец нерешительно побарабанил пальцами по столу, потом вздохнул:

— Пожалуй, ты права.

Я слушал, как он, несколько раз извинившись, рассказывал неведомому Петру Петровичу о случившемся, в голове у меня творилась полнейшая сумятица.

— Что он скачал? — спросила Ольга Васильевна.

— Сказал, что всех на ноги поднимет, успокаивал… Просил еще звонить, если что…

Телефон затрещал в половине одиннадцатого. Мы каждую секунду ждали, чтобы он ожил, но звонок прозвучал так неожиданно и громко, что все одновременно вздрогнули. Отец первый ринулся к телефону, сорвал трубку. Светкина мама и я впились глазами в его лицо, силясь прочесть на нем что-нибудь, потому что, кроме односложных «да. да. да», он ничего не говорил. Потом — кому? — сказал:

— Я сейчас приеду. Предупредите на вахте и, пожалуйста, встретьте меня. — Повернул к нам сморщенное, словно чихнуть собрался, лицо и едва слышно произнес: — Света в больнице неотложной хирургии, в реанимации… Она… она… — Надсадно крякнул, метнулся в другую комнату, громыхнула, рывком распахнутая, дверца платяного шкафа.

— Я с тобой поеду! — побежала за ним Ольга Васильевна. — Она жива? Точно жива, ты меня не обманываешь? Почему в реанимации?

— Не надо! — снова появился он, уже не в спортивных брюках, напяливая пиджак. Заторопился в прихожую. — Не надо, ничего сейчас не надо! Я оттуда сразу же позвоню тебе, обещаю.

— Я все равно поеду! — заплакала Ольга Васильевна. — Я должна, я тут с ума сойду!

Я видел, как встал он вдруг перед ней на колени, уткнулся лицом в ее ладони.

— Оленька, послушай меня, оставайся дома. Так будет лучше, поверь мне. Все равно тебя в реанимацию не пустят, ты ни чем не сможешь помочь. Я позвоню, я все время буду звонить! — А когда поднялся, лицо его было мокрым от слез.

Я способен был только видеть и слышать, все остальные чувства мои омертвели. Краешком сохранившегося сознания понимал, что случилось нечто страшное, непоправимое. И лишь стук захлопнувшейся за ним двери пробудил меня. В три прыжка, едва не сбив Ольгу Васильевну, оказался в прихожей, содрал с вешалки пальто и шапку.

К счастью, он еще не уехал — стоял у края тротуара, яростно махал поднятой вверх рукой. Я остановился рядом с ним, он быстро оглянулся на меня, но ничего не скачал. А когда затормозил возле нас старенький «Запорожец», и я вслед за ним протиснулся на заднее сиденье, он тоже промолчал.

Доехали мы быстро, заснеженные улицы в этот поздний час пустовали. Потом он бежал по льдистым асфальтовым дорожкам мимо полутемных больничных корпусов, я неотступно следовал за ним. Короткий разговор с недовольной, заспанной вахтершей, лестница на второй этаж, высокие белые двери. К нам уже спешил молодой мужчина в измятом белом халате с засученными рукавами и докторском колпаке. На груди у него болталась на тесемках зеленая марлевая маска. В руках он держал еще один халат и шапочку.

Светкин отец сбросил на стул возле входа пальто, шапку, пиджак, снял сапоги и в носках, натягивая на ходу халат, заспешил по длинному коридору. Врач держался рядом с ним, что-то быстро, постукивая кулаком о ладонь, рассказывал. Я уловил только несколько слов: «давление держим», «стоматолог на подходе»… Через несколько секунд они скрылись за широкой стеклянной дверью в конце коридора, я остался один. Отчего-то не выходила из головы услышанная фраза о стоматологе. При чем здесь, тупо думал, стоматолог? С зубами у нее что-то неладное? Вспомнил вдруг прекрасные Светкины зубы, влажные, белые, ровные, один к одному, и в голос застонал.

— Ты откуда взялся? — возникла передо мной худая пожилая женщина в запятнанном халате, санитарка, видимо. — Почему одетый, не разулся, грязь тут носишь? А я убирай потом за тобой!

Я, как сумел, объяснил ей причину моего появления в реанимационном отделении.

— А-а, — понимающе протянула она, — стало быть это, — кивнула на сваленную на стул одежду, — доктор, папаша ее примчался. Надо же, беда у них какая… До чего жаль девчонку, сил нет! А ты кто же ей будешь, муж, что ли? Или родич?

— Нет, я… я вместе с ее отцом… — промямлил я. Искательно посмотрел на нее: — Сестричка, миленькая, что с ней случилось? Очень вас прошу…

— Что случилось, что случилось, — хмуро пробормотала она. — Известно, что. Поразвелось всякой погани, хулиганья проклятого! Вот же гаденыши! Изнасиловали девчонку, надругались… И добро бы отпустили с тем, так нет же — изуродовали всю, с лицом такое сделали… То ли сопротивлялась она сильно, то ли озверели вконец… В подъезде потом бросили, словно кошку дохлую, а самих ищи-свищи теперь! Хорошо, нашли быстро люди добрые, «скорую» вызвали. В сознании она была, когда привезли, кричала. Трое, сказала, их было, всё какое-то кино вспоминала… Да ты чего, парень, ты чего?

Я бы, наверное, и без нее удержался на ногах, не упал, но она вцепилась в меня, усадила, смахнув со стола одежду, закричала кому-то в глубь коридора:

— Таня, Таня!

Все у меня перед глазами поблекло, поплыло, затем из белесого тумана возникло чье-то женское лицо — другое, не санитаркино, в нос шибанул холодновато-резкий, едкий запах…

— Как вы себя чувствуете? — уже отчетливо услышал я женский голос. — Посмотрите мне в глаза.

Я отвел от лица ее руку с остро пахнущим комком ваты, попытался встать.

— Да вы не волнуйтесь так, — сказала девушка. — Главное, жива осталась. Кровь ей сейчас переливают, все будет хорошо. Переломы срастутся, потом пластическую операцию сделают — даже видно ничего не будет…

А потом была дорога домой. Длинная, бесконечная дорога, с темными пустотными провалами. И страшная, неотвязная мысль: дописался, довыдумывался… Накликал…

Возле моего дома стояло такси, плотоядно горел в ночи кроваво-красный глазок. Я машинально посмотрел на часы — двенадцать… Где-то — далекие и невидимые — начали бить куранты. День закончился…

1988 г.

ФУТЛЯР

Нет, наверное, человека, который не захотел бы побывать на собственных похоронах. В самом ведь деле очень интересно. Потолкаться, невидимым, среди людей, поглазеть, послушать. Жаль только, информация эта уже не сможет пригодиться. Хотя не уверен, что разительно изменилась бы моя жизнь, осуществись такой фантастический вариант. Если бы, конечно, она, жизнь моя, продолжилась на следующий день. Стал бы я иначе относиться к своему окружению? Пересмотрел бы симпатии, антипатии? Боюсь, в любом случае больше бы проиграл, чем выиграл, — жизнь, и раньше медом не текшая, сделалась бы совсем невыносимой.

Многие, получив возможность ознакомиться с делами, заведенными на них гэбэшниками, не воспользовались ею. Нет, не многие — некоторые. Самые мудрые. Или самые трусливые. Что, впрочем, нередко одно и то же. Смотреть потом в глаза тем, чьи гнусные доносы хранятся в пронумерованных папках, пожимать им руки, просто общаться, одним воздухом дышать… Это пострашней, чем услышать анекдоты друзей на своих похоронах. Да и есть ли они у меня — друзья? Ну, не друзья — приятели, родственные души. Сколько их, кому я по-настоящему дорог, кого искренне огорчит моя смерть? Даже сейчас мог бы по пальцам одной руки пересчитать, а уж после кладбищенских анекдотов…

Но любопытней всего — увидеть, как поведет себя Вера. Верочка, Верунчик… Тоже не тайна за семью печатями. Будет рыдать, убиваться, как и положено безутешной вдове по извечному ритуалу. Черную косыночку повяжет, марафетиться не станет. Поминки, девять дней, сорок дней, разговоры за столом, какой я был хороший… Мы за поминальной трапезой всегда ангелочки. Даже Севка Сидоров, которого сегодня хоронили.

Говорю «мы», словно я уже труп. Но пока жив. И еще несколько часов проживу. Первой меня увидит Вера. Утром вернется, откроет своим ключом дверь, войдет в комнату… Тоже любопытно подсмотреть бы. Да нет, и это не трудно представить. Конечно же сначала всполошится, заподозрив неладное, бросится ко мне, застывшему на диване, перепугается страшно, удостоверившись, что я мертв. Заголосит, замечется, бросится вызывать неотложку, хотя сразу поймет, что мне уже не помочь — медсестра все-таки. Потом заметит на столе мою прощальную записку. Дрожащими руками вытащит очки из футляра… Из того самого футляра… Не из того самого футляра…

Записку я еще не сочинил. Не решил окончательно, что в ней напишу. Есть много вариантов — от короткого хрестоматийного «в смерти моей прошу никого не винить» до пространной исповеди, последнего мстительного удовольствия перед тем, как свести счеты с жизнью. Ни первый, ни последний для меня не годятся. Вера должна знать, почему я не захотел дальше жить — с нею и вообще. Именно Вера. Лучше всего оставить два послания — для Веры, с припиской «уничтожить», и второе, «никого не винить», остальным. Но все это предстоит еще хорошо, тщательно обдумать.

Все прочие подготовительные мероприятия я уже завершил — выкупался, побрился, подстриг ногти, сменил майку и трусы. Хочу выглядеть в гробу посимпатичней? А черт его знает, хочу, наверное, иначе не стал бы тратить на это последние минуты.

Сидоров сегодня, кстати, взоры не радовал. Кожа синюшная, отекшая, рот приоткрыт. У него и живого, особенно когда задумывался, не контролировал себя, частенько отваливалась нижняя губа. Лицо у Севки никогда интеллектом не блистало, а уж с отвисшей губой… Но ему и не нужен был интеллект — ни истинный, ни показной. Может быть, как раз таким, «простецким», рубахой-парнем, безо всяких там «интеллигентских» фиглей-миглей он больше нравился?

Кому нравился? Больным? Для него, врача, не последнее дело. Это лишь в совфильмах, о зарубежных не говорю, доктор обязан выглядеть как метрдотель дорогого ресторана. Нашему брату-хворому подавай чего-нибудь попроще. Точней, не попроще, а поближе, приземленней, чтобы на одном языке говорить, не напрягаться.

Кому нравился? Коллегам? Увы, нравился. И наверняка больше, чем я. Свой парень, без выкрутасов, ну, выпить не дурак, ну, бабник наглый, ну, матерщинник, так это еще никому у нас во вред не шло, чуть ли не за доблесть почитается. Не книгочей он, не театрал, не меломан, тонкости, деликатности не хватает? Тоже не порок, видали мы этих выпендрюг, одно удовольствие от них — головная боль.

Кому нравился? Женщинам? Тут уж я могу выделять желчь сколько угодно — что было, то было. Женщинам Сидоров нравился. Всяким женщинам — и высоколобым, и высокобедрым.

Одна из самых больших загадок в моей жизни. Мне трудно судить о мужской привлекательности, но, будь я женщиной, в сторону Севкину не глянул бы. И ни при чем тут его тупость и хамоватость. Накачал пивом брюхо к неполным тридцати годам, рожа круглая, лоснящаяся, золотой зуб в ухмылочке посверкивает… Нравился, нравился он женщинам. Не слухами пользуюсь, собственных наблюдений хватало, чтобы догадываться: почти все наши медицинские сестрички, кто помоложе да посимпатичней, переспали с ним. И моя жена Вера тоже. Старался не вспоминать, как «застукал» ее с Севкой в ординаторской, не заговаривать с ней об этом, но ведь было, было, было, не выдернешь из памяти, как зуб гнилой из челюсти.

Аут бэнэ, аут нигиль. Знаменитое кредо древних — о мертвых или хорошо, или ничего. Севку Сидорова закопали сегодня в жирную кладбищенскую землю, порядочно ли перемывать ему косточки? Даже наедине с собой. Может быть, я заполучил такое право, потому что вскоре уйду за ним вослед? Не могу пересилить себя в ненависти к человеку, которого приговорил к смерти?

Я, врач, давший четверть века назад клятву Гиппократа, призванный спасать человеческие жизни, доненавиделся до того, что решился оборвать одну из них, пусть и гнусную, неправедную. Я, потомственный интеллигент, просвещенный, смею надеяться, и психически нормальный человек. Я, провожавший сегодня Сидорова на кладбище, и ни жалости, ни сострадания, ни угрызений совести не испытавший…

Не одна Вера тому причиной. Все выглядело бы слишком просто и банально, будь вызвано замышляемое мною убийство всплеском черной ревности стареющего мужа молодой жены к молодому же удачливому сопернику. Я приговорил Сидорова к смерти потому, что такой мерзавец не должен жить среди людей. Потому что ничего, кроме вреда, его топтание земли не приносило. И прекратив раз и навсегда это зоологическое существование, избавив больных, избавив женщин и детей от этого подонка, свершил бы богоугодное дело.

И вот здесь в цепочке моих размышлений самое уязвимое место. Мне ли судить, кто достоин, а кто не достоин жизни, мне ли решать? И если действительно ни один волос не упадет с головы без божьей на то воли, кто вправе брать на себя его миссию?

С Богом у меня отношения сложные. Особенно в последнее время. Нынче все вдруг стали верующими. Не просто верующими — глубоко, истинно, давно-давно верующими. Сейчас редко сыщется интервью с любой более или менее заметной личностью, где бы не затрагивался вопрос о вере имярек в Бога. И за ничтожным исключением каждый из этих деятелей заявляет, что всегда, конечно же истинно и глубоко, веровал, просто время было такое, что приходилось таиться. А любимая книга, с которой не расстается и обязательно читает перед сном, разумеется, Библия. Может быть, мне не повезло, но никогда в своей достаточно долгой жизни не встречал ни единого верующего — в школьные, институтские, в последующие годы. Откуда их столько?

После августа девяносто первого в одной из телепередач Юрий Никулин остроумно заметил, что он, кажется, остался единственным в Москве, кто не сражался на баррикадах у Белого Дома. Я скоро останусь единственным не верующим в Бога. А ведь хотел бы. Очень хотел бы. Верующему легче живется — есть на кого надеяться, есть от кого ждать помощи в лихую годину. Если бы я мог сейчас обратиться к нему, рассказать, объяснить, попросить благой веры и крепости духа, прощения попросить…

Услышал, увидел бы он меня, различил бы в земном муравейнике? Всевидящему господу с каждым годом приходится трудней — катастрофически растет число людей на опекаемой им планете. Нас уже около шести миллиардов — как тут за каждым волосом углядеть? К тому же я ему не угоден — грех самоубийства один из самых тяжких, самоубийц даже запрещали хоронить на одном кладбище с прочими людьми. А среди этих прочих немало убийц. Тоже есть над чем задуматься: почему оборвать другую человеческую жизнь менее преступно, чем собственную? Всевидящему Богу лучше знать? Всевидящему… Булгаковский Воланд, кстати, наблюдал за происходящим на Земле, рассматривая глобус. Или сатана масштабами человеческого волоса пренебрегает? Библию, между прочим, я читал. Заставлял себя читать — банальность на банальности, еще и невозможным языком написана. Увы, ни одну струну во мне она не затронула…

У каждого, видно, свой Бог. У меня тоже. Ни малейшего отношения не имеющий к изображениям на иконах или картинах. Для меня он — Вселенский Разум, Наивысшая Справедливость, он никак не может и не должен выглядеть — усы, борода…

Сейчас, в свою последнюю ночь, не хочу и не стану кривить душой. Если действительно Бога нет — то ни перед ним, ни перед самим собой, что, вообще-то, одно и то же. Я готов взять назад слова о том, что убийство Сидорова — богоугодное дело.

Бог с ним, с Богом. Убийство — не в припадке или пьяном угаре, а выношенное, продуманное, подготовленное — слишком личное, слишком интимное дело, чтобы делить с кем-нибудь ответственность, даже с Богом. Но я и не Раскольников с его претензиями на роль и право всемогущего Юпитера, мне ни себе, ни кому другому что-либо доказывать не нужно. И не бык, которому ничего не дозволено.

А кто я? Кто человек, недвижимо — пока по своему желанию — лежащий на диване в белой майке и синих спортивных штанах? Борис Платонович Стратилатов, сорока восьми лет, врач хирургического отделения Первой городской больницы. Отец дочери Ларисы двадцати шести лет и дедушка внука Платоши. Муж Веры Стратилатовой, ровесницы дочери. Кто еще? Остальное, в сущности, не важно для человека, собравшегося отравиться. Кроме, пожалуй, того, что кандидат в самоубийцы непростительно, возмутительно влюблен в собственную жену. Да, чуть не забыл — я еще человек, подаривший жене замшевый коричневый футляр для очков. Вера по неосторожности прожгла его на краешке, пепел от сигареты уронила, наверное…

Поздняя любовь… Уж столько об этом написано, сказано — мои ощущения и размышлизмы ничего не убавят и не прибавят. Одно могу утверждать — штуковина опасная. В любом случае опасная — удачная любовь или неудачная, ответная или безответная. А главное — к кому она, эта поздняя любовь. Если, как у меня, двадцать два года разницы…

Я не старый еще человек. Это мне когда-то, в юности, казалось, что сорок восемь, пятьдесят — уже песок сыплется. И вовсе я не уникум, не исключение, многие мои одногодки, институтские приятели — мужики хоть куда, моложавые, спортивные, энергичные, кое-кому из двадцатилетних сто очков форы дадут, во всех отношениях. Тот же Сидоров избегал работы в операционной, как пресловутый черт ладана. Не только потому, что хирургом был никудышным, плохо знал анатомию и страдал врожденной криворукостью. О невероятной Севкиной лени умолчу. Он, в довершение ко всему, быстро уставал, переминался с ноги на ногу, пот с него в три ручья лил. Злился, спешил, орал на операционную сестру. Я в свои сорок восемь по шесть, семь, если надо, и больше часов стою у операционного стола — не присяду ни разу.

Если бы пришлось мне с Сидоровым драться — Господи, чего б я только ни дал, чтобы однажды съездить ему по морде! — сопротивлялся бы он недолго, хотя почти на двадцать лет моложе и на десять-пятнадцать килограммов тяжелей. Он рыхлый, животастый, с дряблыми, не знавшими усилий мышцами, к тому же хронический алкоголик. Но долдонить об этом можно сколько угодно, дата рождения запросто перевешивает все остальное. Он, Всеволод Сидоров, — молодой. Я — Борис Стратилатов — старый. Старый ревнивый муж молодой жены. Жены, которую люблю так же сильно, как и ненавижу. Ненавижу не за то, что изменяла мне — с этой болью я бы, возможно, справился, попытался бы, во всяком случае. Ненавижу за то, что имела отношение к этому подонку, с которым порядочная женщина даже рядом стоять не должна.

Как ни удивительно, сейчас я спокоен. И страха перед небытием не ощущаю. Оттого, что безбожник? Я агностик и реалист, убежден, что после смерти превращусь в бесчувственную колоду, что потом уже ничего не будет. Вообще ничего, ни горести, ни воздыхания, начну медленно истлевать, пока не превращусь в груду белых костей. И черви могильные меня обгладывать не будут — человеческое тело разлагается собственными соками, делающимися для него токсичными. Уйду из жизни тихо, безболезненно — и конец. Всему конец.

Я спокоен, потому что не страшусь этого конца, хочу его. Мне расхотелось жить. И счастье мое, что я, врач, знаю, как уйти без мук и страданий, а это далеко не последний резон. Рассчитаю дозу, выпью порошок, засну — и не проснусь. Со всеми делами на земле я уже покончил, осталось только прощальную записку написать.

Да, я спокоен, доказательство тому — не утратил способности логично, здраво размышлять, без истерик и надрыва. Я не спешу. У меня еще вся ночь впереди, Вера с дежурства раньше девяти не вернется. Есть возможность не дергаться, обстоятельно, неспешно провести последние часы. Минуты. Секунды. Повспоминать, взвесить, подытожить. Решить, наконец, как это я, Борька Стратик, врач Борис Платонович Стратилатов, созрел для желания убить человека. Не себя — другого. Кому, господи неведомый, приписать козни судьбы, приведшей Севку Сидорова в нашу больницу? Как бы сложилась моя жизнь, не случись этого? Где был Вселенский Разум, куда подевалась Наивысшая Справедливость, в которые веровал? Или не размениваются они на столь незначительные, рядовые деяния? На какого-то Стратилатова…

* * *

Севка, Всеволод Петрович Сидоров появился в нашем отделении два года назад. Мы многое знали о нем, задолго до его прихода. Знали, например, что ставка для него освобождалась испытанным старым способом — выгоняли на пенсию старика Блинова. Тот, конечно, мог бы еще поработать, неплохо выглядел для шестидесяти шести, оперировал, дело свое знал отлично, а главное — мужиком был славным. Пробовал Блинов сопротивляться, упирал на заслуги и регалии, но участь его была предрешена. Главный врач больницы, ни для кого не секрет, старика любил, доверял, сам иногда, если заболевал, обращался к нему за помощью, но был бессилен что-либо изменить. Слишком влиятельной в городе личностью являлся отец претендента, чтобы перевесил Блинов.

Для меня всегда оставалось загадкой, почему Сидоров решил заниматься именно хирургией. Хирургия — не простое ремесло, требует, кроме всего прочего, особых, «рукодельных» способностей, что не каждому дано. Как не каждому дано стать хорошим портным, слесарем, художником. Это уже не говоря об ответственности.

До того, как осчастливить нас, Сидоров возглавлял небольшую районную больничку. Биографию, по его собственным прибауткам, делал, с периферии начинал. Тоже, между прочим, не слабо — в главные после институтской скамьи. Проспециализировался, совмещал свою руководящую должность с работой на полставки хирургом. К его везению, заведовал там хирургией Сергей Никишин, мой однокашник, парень толковый и знающий, было у кого поучиться. Но — это не мои подозрения, Сергей рассказывал — учиться Сева не очень-то рвался, да и не до того ему было, иные заботы одолевали. Сделал худо-бедно десяток-другой грыж и аппендицитов, с этим багажом к нам и пожаловал.

Речь, однако, о другом — видел же он, что не дается ему хирургия, руки-крюки, почему не выбрал что-нибудь другое, ведь не проблема для него? Любую специальность, где не нужно брать в руки скальпель. Зачем обрекал себя на муку в операционной, бесился и потел? Для чего тащил унизительные вериги неумехи, звал через раз кого-нибудь на помощь, когда не удавалось ему справиться самому? Неужели для того лишь пыхтел, чтобы при случае где-нибудь покуражиться: мы, мол, хирурги… Или, того хуже, вообще мало обращал внимания на то, чем занимается, на другое целился?

И совершенно для меня необъяснимое. Помню ведь, как сам начинал, крючки держал на операциях опытным хирургам. Как завидовал им, дорожил их вниманием, благосклонностью, покорно выслушивал замечания, упреки, даже, случалось, насмешки. Куда денешься — надо сначала что-то знать и уметь, чтобы претендовать на уважительное к себе отношение, стать равным среди равных. Сидоров же — никаких комплексов не испытывал. Ему прощалось всё. И дозволялось всё. Любимец публики, свой парень, широкая натура. Ну, слаб человек, так человечек всегда слаб, ну, врачишка он хиленький, ничего, молодой, опыт — дело наживное, зато легко с ним и просто, не мелочится парень, не строит из себя, при таком-то отце. Пусть пока на подхвате, теми же грыжами пробавляется, всему свое время, подстрахуем в случае чего, поддержим.

Раньше мы в отделении редко выпивали. Так, по случаю, день рождения у кого-нибудь, наливали по маленькой в конце дня. С Севкиным появлением наши возлияния сделались обычным делом. Нет, не медицинский спирт, правдами и неправдами сэкономленный, употребляли. Пили хорошие вина и коньяки, принесенные Сидоровым. Его фасонистый кожаный дипломат никогда не пустовал. Не смущайтесь, говорил, братцы, на халяву досталось, туда ему и дорога. «На халяву» и пили. Надо отдать Севке должное, приглашал он хорошо, не давил, в неловкое, зависимое положение никого не ставил — в таких делах большим умельцем был. Часто и я присоединялся к компании. Выпивка меня мало интересовала, к алкоголю пристрастия не питаю — просто посидеть с коллегами, лясы поточить, расслабиться.

Посиделки мы устраивали в кабинете нашего зава, Покровского, закрывались изнутри. Леонид Михайлович, мужик немолодой уже, гонористый, хирург отменный, держал отделение в строгости и порядке, но тоже выпить был не дурак. Не в рабочее время, конечно. Слухи о том, что многие хирурги перед операцией опрокидывают стопку-другую для тонуса, за редчайшими исключениями ложны. Да и не позволил бы Покровский ни себе, ни, тем более, кому-нибудь другому заниматься больными на подпитии. Даже в конце дня — мало ли что в отделении может вдруг приключиться. И вообще слишком дорожил Леонид Михайлович честью и репутацией отделения, чтобы разрешить — в собственном кабинете! — какие-то возлияния. Сидоров совершил невозможное — охмурил и Покровского. Как это Севке удалось — тайна века. Покровский, человек неглупый и проницательный, Сидорова, однако, привечал, относился к нему чуть ли не по-отечески. Неужели не видел, с кем дело имеет? Он, все остальные… И ведь чем угодно поручусь, не из-за Севкиного папаши — городской знаменитости: Покровскому и силы, и славы, и влияния хватало. Воистину неисповедимы дела твои. Господи…

Бывал я у Севки несколько раз дома. Сам к нему в гости напросился, повод придумал. Тогда я еще не собирался его убивать, просто изучал, как редкостное, зловредное насекомое. Хотелось поглядеть, где и как этот тип обитает, какие вещи его окружают. Он разворошил, вверх дном опрокинул мою жизнь, изломал все мои принципы и начала. Он сделался моей болезнью, наваждением, лишил покоя и равновесия. В предпоследний раз я наведался к нему, когда задумывал привести свой приговор в исполнение — изучал обстановку, готовясь к развязке. К следующей и последней встрече.

Кот у него был косой. В жизни не встречал косых котов, вообще не подозревал, что таковые существуют. Сначала я этому порадовался. Не кошачьему горю, понятно, а тому, что у этого порочного, кривого человека даже кот не как у всех, дефективный. Но кот, оказалось, достался ему в наследство от тети. Почему он не вышвырнул его из квартиры, вслед за тетей, судить не берусь. Могу лишь утверждать, что кота Сидоров не любил и не кормил. Тот, впрочем, на его милость и не рассчитывал, держался, хмурый и тощий, независимо, ловко покидая свое жилище и возвращаясь через форточку на втором этаже. То ли дорожил он родимым кровом бывшей хозяйки, то ли по каким-то другим кошачьим соображениям.

В тот, предпоследний, я сам пришел к Сидорову с бутылкой коньяка. Хорошего коньяка, даже по нынешним безумным ценам очень дорогого. Каюсь, не покупал его — презент от больного, которому оперировал желудок. Я взяток не беру, разве что цветы, иногда конфеты — относил раньше первой жене, потом Вере. И те же бутылки принимаю с большим разбором, далеко не от каждого. Но не об этом сейчас речь — к Сидорову я заявился с откровенной целью напоить, разговорить, избавиться от последних сомнений.

Я не нагрянул к нему внезапно, заранее условились. Во-первых, не в тех мы отношениях, чтобы друг к другу забегать «на огонек», а во-вторых, я рисковал наткнуться на какую-нибудь из его бабенок. Мне было не просто выдумать причину — мы не дружны, у нас ничего общего, к тому же такая возрастная разница. Причину, кстати, отыскал идиотскую — будто поссорился с Верой, хочу с ним, «женоведом», посоветоваться, одинокий вечер скоротать, душу излить. Плевать мне было, что он обо мне, о нас с Верой подумает. Дни его были сочтены. Его мерзкие, похабные дни.

И я не пожалел, что встретился с ним. Получил еще одну возможность убедиться, какая он скотина.

Я сачковал, как мог, сам пил мало, старательно заботясь о том, чтобы его рюмка не пустовала. Особенно гадко мне стало, когда в ход пошла вторая бутылка, Сидоров захмелел, раскис, потерял даже остатки контроля над мыслями и словами. Веру я еще мог принести ему в жертву, но Ларису — ни за что на свете. Очень боялся, что вдруг, ненароком, всплывет имя дочери, но, к счастью, обошлось.

Выпивали мы на кухне, изводила июльская духотища. Сумерки не принесли желанной прохлады, и настежь открытое окно лишь добавляло мучений. Севка страдал избыточной потливостью, жара и выпивка превратили его в мокрое чучело. Он сидел напротив, голый по пояс, мокрогубый, меня тошнило от его лоснящегося бабьего тела. Изо всех сил я старался не представлять эту скользкую жирную тушу рядом с обнаженной, по-девичьи тоненькой Верой, но получалось плохо. И Севкин голос, тоже неприятно жирный и скользкий, раздражал не меньше, чем его пухлая грудь со стекающими к выпуклому животу струйками пота. А уж его шуточки, его анекдотики… Дошла очередь и до Веры…

— Непонятый ты для меня мужик, Платоныч, — откровенничал Сидоров, шумно высасывая лимонную мякоть. — Ну чего ты такой въедливый, чего тебе больше всех надо? В курсе, какая самая лучшая поговорка людьми придумана? Меньше знаешь — крепче спишь!

Мы никогда не были с ним на «ты». Что он мне «выкал», само собой разумелось, но и я не позволял себе, в отличие от большинства наших врачей, «тыкать» ему. В это панибратское «ты» заложен еще один, кроме многих прочих, оттенок — некоей интимности, доверительности. Я не хотел дарить ему не только оттенка — даже намека на него.

— Поговорками сыт не будешь, Всеволод Петрович, — задумчиво вздыхал я. — Просто не всегда человеку дано знать, что лучше, что хуже. А когда, со временем, докопаешься до истины, — поезд, оказывается, ушел.

— Поезд сам не уходит, — колыхался Сидоров. — Это мы его отправляем. Ну зачем ты Верку из отделения убрал? Из-за меня, что ли? Туфта это! Сам себя облапошил, раньше хоть у тебя на глазах была!

— Не в том дело, — туманился я. — Всем известно, муж и жена не должны работать вместе. Особенно если один из них в подчинении у другого. Добром это, как правило, не кончается.

— Темнишь, Платоныч, — нетвердо водил он перед лицом сосисочным пальцем. — Ты от меня Верку уводил, от греха подальше! — Выпрямился, приосанился, «благородно» вскинул подбородок. — А для меня жена друга — святое! Ни-ни! Как женщина не сус… ще… не существует! Морской закон! Плохо ты меня знаешь, Платоныч! Да я для тебя, дорогой ты мой…

Качнулся в мою сторону, и мне показалось, что он хочет, от избытка нахлынувших чувств, поцеловаться. Как ни желал я поладить с ним, для того и заявился сюда с бутылкой, но такая жертва была бы для меня запредельной. Успел выбраться из-за стола, подойти к окну, повернуться к Севке спиной — старательно задышал, сетуя на духоту. Скрипнул позади стул, он приблизился, положил мне на плечо горячую ладонь.

— Не бери в голову, Платоныч. Чего, думаешь, бабы ко мне клеятся? Потому что ложу на них всех, этого добра кругом навалом, только свистни. И ты ложи, пусть Верка твоя усечет. И не разводи антимонии, бабы от этого стервеют. Разочек-другой пошли ее куда подальше, сразу шелковой станет.

Я молчал. Слушал. Руку его липкую терпел. Пусть выскажется, поучит меня уму-разуму. И спорить с ним не пытался — смысла не имело. Для того там и торчал, чтобы поглубже в нутро его поганое заглянуть. О женщинах он всегда отзывался грязно, в лучшем случае снисходительно. Я ждал, когда он, нетрезвый и довольный собой, снова заговорит о Вере. Точней, не заговорит, а проговорится. Скажет что-нибудь такое, из чего я наконец-то вызнаю, встречался ли он с Верой после того, как она ушла из нашей больницы. Одинаково хотел и боялся услышать. А о внуке своем, Платоше, я уже все знал.

Не пойму, почему я в тот вечер зациклился на Вере, почему так жаждал узнать, виделся ли он с Верой после того, как уволилась она из нашего отделения. Может быть, потому, что вынужден был говорить с Севкой о ней — для того ведь, по задуманному плану, и пришел к нему. Одно за одно цеплялось, горечь проснулась, обида. Но для Севки ничего уже это не меняло — он был приговорен мною к смерти, ничто его не могло спасти. И я не сомневался, что следующий мой визит к нему станет последним. Только не знал еще, что последним и для меня, — замшевый коричневый футляр для очков, прожженный сигаретой, еще не объявился.

Одному удивляюсь — что сумел уйти от Севки, не размозжив ему голову табуреткой, — слишком велико было искушение. Он словно испытывал мое терпение. Пьяно философствовал о женщинах, о женской и мужской похоти. И вдруг заговорил про это — самое для меня убийственное. Есть, мол, кое-что получше любой женщины, и никакой телке не сравниться с молочным поросеночком. Возможно, и не по пьянке сказал, издевался надо мной. С такого мерзавца станется. Бедный Платоша…

* * *

Все уже позади, Севка умер, но и сейчас, вспоминая об этой гнуси, начинаю задыхаться от бешенства. Нужно взять себя в руки, не распускаться. Я должен быть спокойным, даже умиротворенным, прощаться с жизнью надо без тяжести на сердце. И вообще постараться на юдоль земную смотреть если не свысока, то хотя бы со стороны. Лучше всего — вернуться мыслями к Вере: как испугается она, увидев мой труп, как расширятся ее глаза, читающие записку. Записку, лежащую рядом с прожженным замшевым футляром для очков. И не позволять себе думать о Ларисе и, тем более, о Платоше — что с ними будет, когда останутся без меня. Единственный человек, способный потеснить их в моей голове, в моем сердце, — Вера. Заставлю себя думать о Вере. Моя прощальная записка трепещет в ее руках, разметались рыжие волосы…

Ее волосы, великолепную рыжую гриву, я впервые увидел благодаря Севке. Не благодаря, конечно, а его стараниями. До того мгновения встречал ее в отделении лишь в кокетливом, подсиненном и накрахмаленном медицинском колпаке. По правде сказать, я мало обращал внимания и на Веру, и на ее одежду, почти не выделял среди других сестричек. Отмечал, понятно, что девушка она симпатичная, не без того, но и только. И ведь не день, не месяц — долго.

Вера появилась в нашем хирургическом отделении на полгода раньше, чем Сидоров. Я знал — разве утаишь в маленьком коллективе? — что развелась недавно с мужем, разменяла квартиру и перешла к нам, потому что жила теперь поблизости. Работала в перевязочной и — вот уж это я сразу заметил — сестрой оказалась умелой и расторопной. А еще была она милая, улыбчивая, легко смущалась и краснела, будто невинная девица, а не успевшая побывать замужем женщина.

А волосы… Ее золотистые, с краснинкой волосы я впервые увидел вечером в ординаторской, когда дневная смена уже отработала и никого из врачей, кроме дежурного Сидорова, не осталось. Я задержался, консультируя в другом отделении, вернулся, заглянул еще в палату к своему прооперированному в тот день больному. Потом — потом направился в ординаторскую переодеться. Дверь в нее часто капризничала — вдруг, ни с того ни с сего начинала плохо работать. И буквально через минуту, безо всякого вмешательства, могла вновь исправно закрываться и открываться. Потянул ее на себя — не поддалась. Решил, что у строптивой двери очередной «заскок», дернул посильней. Мне и в голову не пришло, что кто-то там закрылся на крючок, не было у нас такого обыкновения.

То ли я силы не рассчитал, то ли крючок оказался хилым — дверь с треском распахнулась, застигнутые врасплох мужчина и женщина, тараща глаза, вскочили с дивана.

Судя по всему, ворвался я в самый пикантный момент — они только приступали к любовным утехам. Веру Севка уже раздел — сама разделась? — а он еще не успел стащить брюки. Узрев меня, остолбеневшего на пороге, она тихо ахнула, сдернула с дивана простыню, с немыслимой быстротой обмоталась ею и отвернулась. На секунду мелькнуло очень белое, той простыне под стать, гибкое тело с остро торчащими грудками. Но почему-то больше поразили меня разметавшиеся по плечам пушистые рыжие волосы — слишком, показалось, много, просто неправдоподобно много этих волос, настоящий водопад.

Я не маленький мальчик, да и профессия моя не та, чтобы оторопеть при виде голой женщины, однако совершенно вдруг растерялся. Настолько, что не сразу захлопнул дверь, продолжал изумленно пялиться. В чувство меня привел спокойный, насмешливый голос Сидорова:

— Пардон, Борис Платонович, накладочка вышла.

Я очнулся, грохнул дверью, испуганно огляделся. На счастье — чье и какое счастье? — никого из вышедших в коридор больных поблизости не оказалось. И сестер или санитарок тоже — вот бы поразились они, заметив, как швырнул я дверь и отскочил. Стараясь вышагивать спокойно, я двигался по длинному коридору, взбешенный донельзя.

Хуже всего, что я не имел возможности уйти отсюда, избежать неминуемой встречи с Севкой, если он еще торчал в ординаторской, — одежда моя висела там в шкафу. Заглянул в процедурную, обрадовался, что никого в ней нет, сел на стул, откинувшись гудящим затылком на стену. Решил подождать минут пять-десять, пока они оденутся и уберутся, крепко надеялся, что у Сидорова хватит ума и такта хоть сегодня не попадаться мне на глаза, спрячется где-нибудь.

Но он не спрятался. Сидел на том же, аккуратно теперь застеленном диване, забросив ногу за ногу. Улыбнулся мне широко, радушно, как старому доброму приятелю, — у него это всегда хорошо получалось.

— В цивилизованных странах, Борис Платонович, принято на дверную ручку снаружи вешать галстук, давая знать, чтобы кавалера с дамой не беспокоили. Но мы, увы, живем не в цивилизованной стране, вся надежда на крепкие запоры. А этот чертов крючок… Ой, не могу… — и зашелся таким громким, безудержным смехом, что слезы в глазах проступили.

Он трясся, подпрыгивал, звучно шлепал себя по бедрам, буквально изнемогал от смеха, жестами приглашая меня присоединиться к веселью. Я молча снял халат, надел пиджак, шляпу, плащ, медленно повернулся к нему:

— Я бы попросил вас, Всеволод Петрович, свои амурные дела впредь устраивать где-нибудь на стороне. И не превращать отделение в… в…

Он не стал дожидаться, пока я отыщу нужное слово. Не хохотал уже — лишь улыбался. Мило, дружески — душка Сидоров! — улыбался.

— Да знаю я, знаю, Платоныч, лукавый попутал. Вошла она, понимаете, а я как раз…

— Меня эти подробности не интересуют, — сухо оборвал его я. — И вообще советую вам не трогать наших сотрудниц, иначе гарантирую большие неприятности. Это не пустые слова, получите возможность убедиться. — Заспешил к выходу, он, когда я поравнялся с ним, встал, придержал меня за рукав:

— Не сердитесь, Платоныч, ну случилось так, расслабился немного, с кем не бывает. Думал, все ушли, а тут вы…

— А если бы не я, кто-нибудь другой? Больной, например? Гнусно это, вы, врач, неужели не понимаете?

— Так ведь крючок… — начал было Сидоров, но я рывком высвободил руку и дверью за собой стукнул разве что чуть послабей, чем недавно.

А еще я боялся встретить по дороге Веру. «Боялся», возможно, не то слово — стыдился посмотреть ей в глаза. Обошлось, не встретил. На следующее утро, идя на работу, тоже досадовал и злился, но Веры на утренней планерке не было. Три дня не появлялась она в больнице. Звонила, сказала, что прихворнула, взяла больничный лист.

Между тем вечером и тем утром пролегала ночь. Совершенно идиотская ночь. Почти не спал. И никак не мог понять, что, собственно, произошло, отчего я так распалился. Не бог весть какое событие, закрылся блудливый парень с такой же, судя по всему, девицей, чтобы несколько минут потискать друг дружку, порезвиться, облегчиться. Отвратительно, конечно, что в больнице, в ординаторской, но не они, к сожалению, первые, не они последние.

Среди ночи я вдруг проснулся. Со мной это нередко случается. Полежу немного, с боку на бок поворочаюсь — и снова проваливаюсь. А тогда почему-то долго не мог заснуть, мысли всякие одолевали. И привязалась ко мне Вера, клещом вцепилась, как порой мотив незамысловатой, ненужной песенки, способной изводить часами. Все время в памяти мелькала — то лицом ко мне, молочно-белая, гологрудая, то спиной, с разметавшимся пламенем волос. Нет-нет, к эротическим видениям, навещающим время от времени каждого, тем паче неженатого мужчину, это никакого отношения не имело. Я не возбуждался, не томился — просто вспоминалась Вера, выскакивала неожиданно из каких-то неведомых тайников памяти, пропадала, опять возникала. Пробудился утром с тяжелой головой, невыспавшийся и раздраженный. Вера на работу не вышла, и я, сам не зная отчего, тихо порадовался этому.

Зато Сидоров был едва ли не первым, кто встретился мне. Издалека его увидел: он курил на лестничной площадке. Я подумал, что он меня дожидается, хочет, наверное, как-нибудь загладить вчерашнюю историю или, скорей всего, намекнуть, чтобы язык держал за зубами. Второй вариант меня сразу же покоробил: мне не только говорить об этом — даже вспоминать противно было. И вообще я меньше всего нуждался в намеках, к тому же сидоровских, как должен себя вести в подобных случаях.

Но я заблуждался. Как ни в чем не бывало протянул он мне для пожатия руку, светло, лучезарно улыбнулся — никаких проблем.

Тоже, между прочим, задачка не из простых — как поступить, если считаешь невозможным для себя пожать кому-нибудь руку, а тебе ее протягивают. Пожать не заклятому врагу, не оскорбившему тебя, а человеку, которого не уважаешь, чьей руки неприятно касаться. И я, конечно, не посмел оскорбить, унизить его, сделать вид, будто не заметил его приятельского жеста. Единственное, что позволил себе, — постарался до минимума сократить эту тягостную повинность.

Но это к слову, речь сейчас не о Севке — о Вере. С Верой я повстречался через три дня, когда смесь неприязни и удивления уже несколько разбавилась, поостыла. Своих больных, если это не рядовая процедура, я всегда перевязываю сам. С помощью перевязочной сестры, понятно. Вера вообще легко и быстро краснеет, а тогда, увидев меня в перевязочной, прямо-таки заполыхала. Нижняя часть ее лица была скрыта под маской, но уши и даже лоб сделались пунцовыми. Я близко увидел ее глаза — зеленовато-серые, предательски влажные, страдальческие: глаза волочимой под нож овечки…

Что ж, я поступил так, как и должен был — сделал вид, будто ничего необычного не происходит, все внимание переключил на больного. Занялись делом, и оба мы очень старались не коснуться случайно друг друга пальцами. Словно каждое прикосновение могло обернуться запальной искрой, способной вызвать грозовой разряд.

Ее руки мелькали перед моими глазами, я заметил, как пальцы подрагивают. Но заметил не только это — и удивился, что раньше не обращал внимания, какие у Веры руки. Какие у нее прекрасные, гладкие, алебастрово-белые руки. По кистям можно с большой долей вероятности предположить, какова у женщины кожа в иных местах, сокрытых одеждой. Но мне предполагать не было нужды — я эти «иные» видел. Недолго, но видел. И вдруг разозлился. Возмутился, что позволила хватать себя, такую белую, такую нежную, этому похотливому животному. Наспех, по-сучьи, на служебном диване, а за дверью, защищенной ненадежным крючком, ходят сотрудники, больные. Дрянь.

К счастью, в моей перевязке нуждался в тот день всего один больной, долго пробыть вместе нам с Верой не пришлось. Уходя, приоткрыв уже дверь, я обернулся. Сам не знал зачем, не удержался. Вера стояла ко мне спиной, возилась у столика со стерильным материалом. Я взглянул на высокий колпак и подумал, что если сдернуть его, — вниз, на хрупкие, покатые плечи хлынут обильные густые, золотисто-рыжие пряди. И Севка — наверняка то свидание было у них не первым — зарывается своей толстой самодовольной мордой в это мягкое, теплое золото, хозяйничает, резвится там, как хочет.

Что, казалось бы, мне до медсестры Веры, до того, с кем и как она тешится? В конце концов и она, и Севка взрослые холостые люди, ни перед кем не обязаны отчитываться. Мысли мои не раз возвращались к этому, не понимал, что со мной происходит. Ревновал ее? Но ревновать можно человека, которого любишь или, по крайней мере, не безразличного. Ничего похожего я к Вере не испытывал. Пробовал анализировать, чем же так уязвил меня их «служебный роман», и остановился на версии, что они позволили себе распутничать в больничной ординаторской. Многим парочкам, не имеющим возможности где-нибудь уединиться, приходится использовать для этого любой случай, подчас рискованный. Но и у Веры, и у Севки были отдельные квартиры, могли удовлетворять свои физиологические потребности как и сколько пожелают. И все-таки чувствовал я, что поставленный мною диагноз не совсем точный, оплетала все мои рассуждения какая-то липкая, вязкая паутина личной обиды.

Я не ревновал. Я не завидовал. Восемь лет, с того кошмарного дня, когда утонула Валя, не женился. Не только потому, что плохо представлял, какая женщина сможет заменить мне Валю, а Ларисе — ей тогда шестнадцать было, самый каверзный возраст — маму. Жили с дочерью вдвоем, жили памятью о жене и матери. Нам никто не был нужен. И я, еще тридцативосьмилетний, здоровый мужчина, привык обходиться без женщины. Я никогда не изменял Вале, даже той, ушедшей от нас, так нелепо, глупо ушедшей. Дочь заполнила собою все мое бытие, вытеснила все остальное, кроме работы. И самое удивительное, я не страдал от столь длительного воздержания, приучил себя к мысли, что должен теперь жить в новой ипостаси — одинокого холостого отца взрослой дочери. Маргарита появилась через два года, когда Лариса чуть не убила меня, скоропалительно выскочив замуж.

Мы виделись с Маргаритой раз-другой в неделю, урывками, когда ей удавалось под каким-нибудь предлогом улизнуть из дома. Мне этого вполне хватало, на что-либо иное не претендовал и не хотел претендовать. Я тогда вообще был уверен, что больше не женюсь. И если бы какой-нибудь оракул предсказал мне, что второй моей женой станет Вера, просто посмеялся бы. Хотя бы оттого, что Вера не принадлежала к типу нравящихся мне женщин — ни внешне, ни внутренне. А уж роли моей жены — какой в моем понимании должна быть жена — она никак не соответствовала. Мне была нужна вторая Валя, но об этом оставалось только мечтать. Я и Маргариту-то выбрал, скорей всего, потому, что напоминала мне Валю. Даже стихи, как Валя, обожала, сама сочиняла…

* * *

Я всегда питал неприязнь к эпистолярному жанру. Любая писанина была для меня проблемой, легче сделать несколько операций, чем выводить каракули в истории болезни. Необъяснимо при моей давней, с детства любви к литературе, к чтению, и тем не менее. Смешно сказать, но прощальную записку Вере не заготовил не только потому, что пока не выносил, не отточил ее текст — сам процесс написания вызывал сопротивление. А может быть, оттого, что после этой записки уже не останется ничего, связывающего меня с жизнью? Впереди будет лишь сон, долгий, непробудный сон?

Какой она должна быть, эта записка? Что должно составлять ее стержень? Тайна смерти Сидорова? Жалость? Любовь? Ненависть?

Говорят, от любви до ненависти один шаг. А от ненависти до любви? Что-то не доводилось мне ни читать, ни слышать, чтобы кто-либо полюбил человека, которого раньше ненавидел. Понял — да, простил — да, зауважал — да, но полюбил? И чего было больше во мне, когда впервые прижал к себе Веру — любви к ней или ненависти? Если не в чистом виде ненависти, то желания растерзать ее, смять, отомстить за то, что довела меня до любовных мучений. Таких горьких и таких сладостных.

Слова всегда проигрывают чувствам. Возможно, и слово «ненависть» для выражения того, что испытывал я в те дни к Вере, не самое удачное. Но каждый раз, где-нибудь сталкиваясь с ней или даже просто издали увидев, я начинал раздражаться. Повезло мне, что Вера не работала операционной сестрой, — не представляю, как бы я рядом с ней оперировал.

Несколько дней спустя шел я позади Веры по больничному коридору — долго, чуть ли не до самого его конца. Шел — и смотрел на нее, цепко, придирчиво. Вера не знала, что я следую за ней, мог в этом не сомневаться. А я, с заскакавшим вдруг сердцем, наблюдал, как она меняется, преображается в движении.

Ходила Вера носками врозь, красиво. Редкий дар, не всякая женщина может похвастать. Этому, наверное, и научиться-то невозможно, дается от Бога. А умение ходить — вершина, пожалуй, женского искусства соблазнять, даже умению танцевать не сравниться с ним. Намеренно — я убежден был, что намеренно, — тесноватый белый халатик туго обтягивал тонкое — не худое, именно тонкое — девичье тело, идеально прямая спина плавно вливалась в безупречные выпуклости ритмично подрагивавших ягодиц. С каждым шагом она вся подавалась вперед, словно раскрывалась ждущим ее мужским объятиям, и нетрудно было представить, как с каждым же шагом дерзко натягивается халат на ее торчащих грудках. Такая походка теряет львиную долю прелести, если не несут это покачивающееся тело длинные стройные ноги. Веру и здесь природа не обошла — ноги, особенно бедра, были отлично вылеплены, разве что немного толстоваты для ее девчоночьей комплекции. Но это — для придирчивого глаза — несоответствие лишь подчеркивало ее женственность, добавляло шарма и сексуальности.

Моя Валя тоже умела красиво ходить, когда-то посещала балетную студию. Но для себя — для меня? — дома, например, так не двигалась. Все-таки эта походка предназначена для посторонних глаз, хотя бы потому, что требует немалых физических усилий — даже просто долго держать спину выпрямленной тяжело. Но Вера не подозревала, что кто-то есть позади нее, коридор — наступил тихий час — пустовал, не перед кем было красоваться. Неужели «выделывалась» для собственного удовольствия? Или всегда была начеку, в боевой форме? Для Сидорова?

Неслышно ступая в мягкой больничной обуви, я шел за ней — не за ней, в крайнюю палату к больному — и, как преследующий мышку кот, не упускал ни малейшего, самого потаенного шевеления Вериной плоти. Разглядывал сосредоточенно, детально, словно препарат под микроскопом. Ее сексуальность не находила во мне отклика — вызывала стойкое ощущение неприятия, отторжения. Мне было досадно, что Вера так обольстительно, грациозно ходит, это лишь усиливало мое полубрезгливое отношение к ней.

Я в своей жизни видел всего один порнографический фильм. Дома у Сидорова, кстати, он пригласил нас после работы и выпивки к себе на просмотр новой «обалденной» кассеты. У него тогда, единственного в отделении, был видеомагнитофон, я, грешен, тоже заинтересовался. Четверо зрелых мужиков, докторов, во главе с Покровским, пялились на экранные половые извращения, громко ржали и отпускали соленые шуточки. Повлиял, несомненно, принятый накануне алкоголь, к тому же все, кроме меня, подобные фильмы уже видели, откровением сидоровская кассета не стала. Я не знаю, какие — истинные, непоказные — чувства испытывали остальные, мне это активно не понравилось. Возможно, будь я один, отреагировал бы как-то иначе, в те же минуты стыдился присутствия своих приятелей, коллег — женатых, порядочных людей. Но суть в другом. В том, что эффекта, на который и рассчитана подобная продукция, фильм на меня не произвел. Наоборот, вызвал желание поскорей выбраться из прокуренной Севкиной комнаты, вдохнуть свежего уличного воздуха.

Нечто подобное произошло со мной, когда отсматривал тугие полушария Вериных ягодиц, выпуклые мышцы ее длинных белых голеней. Смазливая, неразборчивая самка. Хуже всего, что неразборчивая. И даже — чести мне не делает — мелькнула бабья, вздорная мысль: небось, и муж тебя бросил, потому что шлялась неведомо где и с кем. Когда Вера скрылась, вошла в одну из палат, мне сразу полегчало.

Помню еще, что частицу переполнившего меня раздражения выплеснул на больного, к которому шел. Я к нему и прежде симпатий не испытывал, у каждого врача — прискорбно, увы, но факт — есть больные, кого не только лечить, видеть не хочется. Этот Тимошенко — и до того дня, и после — отравлял всем жизнь скверным характером и кляузами во все инстанции. Инвалид войны, заслуженный — слово-то какое! — человек, непоколебимый в своей уверенности, что Земля должна вертеться только для его блага.

Меня всегда удивляло законоположенное деление воевавших на участников войны и инвалидов. Все они инвалиды, даже не побывавшие на передовой, просто жившие в то время. Трезвый человек, я старался относиться к этому с пониманием, но порой некоторые из этих орденоносных горлохватов делаются невыносимыми.

Палатная сестра, улыбаясь краешками губ, сказала, что Тимошенко требует меня к себе. Не хуже меня знала, что он не «лежачий» больной, мог бы и сам прийти. Я не улыбнулся в ответ — в ее соболезнованиях не нуждался.

— Жду вас, жду, а вы не идете, — сердито пробубнил Тимошенко. У него время от времени открывался свищ на послеоперационном рубце, можно было лечиться амбулаторно, но он предпочитал ложиться в стационар.

— Какие проблемы? — сдержанно спросил я.

— А такие, что стемнеет скоро, а мне еще перевязку не делали. Таскался к ней два раза, а ей, видите ли, некогда.

— Кому — ей? — не сразу сориентировался я.

— Известно кому, Верке перевязочной, кому ж еще.

Он не должен был называть ее Веркой. Не только о ней, вообще о любой сестре не имел права говорить так пренебрежительно, совсем распоясался старик. И для чего меня гонял из одного конца коридора в другой, от дел отрывал?

— Во-первых, не Верка. — Я старался утихомирить желчь. — А во-вторых, у нее сейчас действительно много работы, а вам спешить некуда, на поезд не опаздываете.

Он не привык, чтобы с ним так разговаривали, мы его тут чересчур разбаловали. Обиделся, насупился, привел в действие свою тяжелую артиллерию — не заслужил-де такого к себе отношения, не за то кровь проливал, чтобы теперь, на старости лет… Ну и, конечно же, не преминул намекнуть, что не потерпит бездушного к себе отношения.

Я слушал его вполуха, мысли мои были заняты другим: злюсь я лишь оттого, что он из-за такой ерунды послал за мной сестру, или добавило недовольства его неуважительное «Верка»? Мне бы порадоваться, что эту кривляку не я один ни во что не ставлю, чего взбеленился? Или просто цеховая солидарность возобладала, не в Вере дело?

— …какие ж вы доктора после этого? — ухватил я его последнюю фразу.

В палате, кроме Тимошенко, лежали еще трое, с любопытством прислушивались.

— Мы такие доктора, — медленно, со значением начал я, — что нам некогда больных лечить, потому что вынуждены бегать по коридорам, всякой ерундой заниматься.

Не дожидаясь его ответной реплики, вышел в коридор, одновременно со мной из другой палаты показалась Вера. Как обычно после «крючковой» истории, отвела от меня глаза, порозовела. Я хмуро спросил:

— Почему Тимошенко не сделали перевязку?

Сестрам нашим палец в рот не клади, но ожидаемого «у меня не десять рук» Вера не произнесла. Прошептала «я сейчас» — и заторопилась в свою рабочую комнату. А я снова переполнился желчью, глядя на нее сзади. Всё, абсолютно всё в ней вызывало у меня нелюбовь, всё раздражало.

Непостижимы зигзаги судьбы, сводящие и разводящие людей. Фантастичны ее причуды. Вечером того же дня я оказался с Верой за одним столом. Не просто за одним — рядом. Эту дату мне вспоминать не нужно — четырнадцатое ноября, день рождения Ларисы.

На прошлых дочкиных именинах я не был. Зашел, правда, поздравить, вручил подарок, цветы, но дальше прихожей не ступил. Я тогда, после идиотского ее брака, почти разорвал с ней отношения. Едва ли меньшим потрясением для меня явилось, что она, тоже показывая характер, даже не звонила. Будто бы не понимала, что просто не имел я права допустить, чтобы она, первокурсница, вышла замуж за человека, годящегося ей в отцы, бросившего жену с двумя детьми. А пуще того — что была уже Лариса беременной и наотрез отказалась делать аборт. Никуда не деться, пришлось — не сирота же она круглая — погрузиться в свадебные хлопоты, отыграть роль заботливого отца. Но чего мне это стоило, один только я ведал…

А потом родился Платоша. Внук. Мой внук. Имя ему дала Лариса, я не вмешивался — имя моего покойного отца. Это ли сломало что-то во мне или появление крохотного человека, в жилочках которого текла стратилатовская кровь, перевесило, вытеснило все остальное, но я зачастил к дочери. И даже с зятем, почти моим ровесником, хмурым и молчаливым машинистом, старался не обострять отношений. А когда Платоша подрос и общение с ним сделалось не только душевным, но и безумно интересным, я до самой глубины постиг неведомое мне ранее счастье быть дедушкой…

Долго пробыть я у Ларисы не собирался — понимал, что плохо впишусь в компанию дочкиных приятелей. Посижу немного за столом свадебным генералом, поулыбаюсь — и раскланяюсь. Зятя своего, Ивана Сергеевича, — упорно обращался к нему с добавлением отчества, подчеркивая его возрастную категорию, — я не любил по-прежнему, но в тот день ощутил к нему легкое чувство жалости. Ему-то скрыться от гама и ора молодых жеребцов невозможно, По-настоящему заботило меня лишь одно — как перенесет этот шабаш внук Платоша.

С Платошей вопрос решился — взяла его на вечер соседка Ларисы, удружила. Выяснив это, я с полегчавшим сердцем вошел в тесноватую однокомнатную дочкину квартиру. Прибыл я в семь часов, как было назначено. Ничего не могу с собой поделать, всегда являюсь в условленное время. Сколько раз оказывался в незавидном положении первого гостя, томился в ожидании остальных, но привычка каждый раз перевешивала. Никого из приглашенных, конечно, не было, зато стол уже накрыли. Я быстро сосчитал расставленные тарелки — кроме меня, ждали еще семерых.

Лариса преувеличенно, мне показалось, громко восхищалась подаренными мною туфлями, Иван Сергеевич изображал радость, причиненную моим визитом. Благо, темы для разговора подыскивать не приходилось — Платоша стал первоклассником, забот и волнений прибавилось. Через полчаса начали сходиться гости. Четверых из шести я знал — школьные и институтские Ларисины друзья. Шума и суматохи было столько, точно их вдесятеро больше, аж голова у меня закружилась.

— Есть желаю! Пить желаю! — надрывался Игорь, Лариса с ним еще в первом классе за одной партой сидела. — С утра воздерживаюсь! Это подло — заранее уставлять жратвой стол, это нарушение прав человека!

— Сунь ему что-нибудь в рот, Ларка! — соперничала с Игорем одна из подружек. — Пусть хоть ненадолго заткнется, у меня от его крика сережки из ушей выскакивают!

Рассаживались долго. Лариса с мужем красовались в торце стола, девушки — принципиально, чуть до потасовки не дошло — сели вместе, с одной стороны. Возглавил их троицу Игорь. Трое мужчин, я в том числе, — с другой. Одно место — рядом со мной, с краю, пустовало.

Вера пришла, когда Игорь, единогласно избранный тамадой, произносил первый тост во здравие именинницы. Дверной звонок вклинился в его длинную и витиеватую речь. Лариса побежала открывать. Я сидел спиной ко входу, слышал только ахи и поцелуи, оглянулся, когда последняя гостья вошла в комнату…

Это я потом узнал, что Вера — тоже одноклассница Ларисы. И пригласила-то ее Лариса, на мою голову, волею случая: никогда особенно не дружили, встретились недавно в парикмахерской, разговорились, разнежились…

Женская гостевая бригада восстала против Игоря, требуя, чтобы он уступил Вере место, а сам убирался на мужскую половину. Тот сопротивлялся отчаянно, призывал на подмогу Зевса Громовержца и Джордано Бруно, нес всякую ахинею, но я его вряд ли слышал. Думаю, Вера тоже. Мы с ней изумленно пялились друг на друга, оба совершенно обескураженные. Верино лицо упорно заливалось краской, я, наверное, также выглядел небезупречно.

Все закончилось тем, что Игоря не одолели. Вера очутилась рядом со мной. У меня еще хватило самообладания поменяться с нею местами, чтобы не сидела на краю стола.

Я попал в сложную ситуацию. Я ведь и раньше собирался, отсидев немного с дочкиными гостями, незаметно улизнуть. И Лариса, понимая ситуацию, меня бы не задерживала, разве что по-обижалась бы чуть-чуть для приличия. Неожиданное Верино появление смешало все мои планы. Как бы я к Вере ни относился, какие бы чувства ни испытывал, не мог все же допустить, чтобы она приняла мой уход за демонстративное нежелание соседствовать с ней. А в том, что именно так расценила бы его, сомневаться не приходилось.

Она и без того сидела как на иголках. Хорошо, другой ее сосед оказывал Вере усиленные знаки внимания, приставал с разговорами и тостами, не закрывал рот Игорь, все галдели, перебивая друг друга, рюмки больше двух минут не простаивали. Никто не заметил ни Вериного замешательства, ни моего, веселились напропалую. Нет, пожалуй, не все. Одной из девушек напротив — жене общительного Вериного соседа — резвость мужа явно не понравилась. Она выбралась из-за стола, включила магнитофон, приблизилась к супругу, раскачивая бедрами в такт зазвучавшей музыке, потянула за рукав:

— Давай танцевать, засиделась я!

Идея гостям понравилась, загремели отодвигаемые стулья, раскрасневшаяся Лариса вытолкала в круг скисшего Ивана Сергеевича. Короче, остались мы за столом с Верой вдвоем. Будь оно неладно, мое интеллигентское нутро, я, каторжник своих жестяных убеждений, не мог позволить, чтобы дама, одна, оказалась неприглашенной. До этой минуты я ни разу не поглядел в ее сторону.

Я все делал медленно. Медленно встал, медленно повернулся к ней, медленно склонил голову и медленно, сухо сказал:

— Не откажите в любезности. — Очень постарался, чтобы она истолковала мой рыцарский жест только так, как мне хотелось.

Во второй раз за вечер я увидел ее зеленоватые глаза. Впрочем, теперь они сделались скорее черными — два темных пятна на пылающем лице. Секунду-другую она сидела неподвижно, прикусив нижнюю губу, затем поднялась. Мы, пятая пара, с трудом нашли место среди танцующих на маленьком пятачке между столом и дверью.

Я пригласил Веру не только потому, что осталась в одиночестве, — музыка была не плясовой, танговой. Я даже удивился — думал, молодые такой вообще уже не признают, всё бы им скакать да дергаться. И партнеры тогда не нужны — выходи и резвись в общей куче. Эта же, случайно подвернувшаяся запись — вот они, роковые звенья цепи, сковавшей в итоге меня с Верой, — оказалась тягучей, плавной, для двоих.

Я танцевал с ней «старорежимно» — не обнимаясь, как прочие парочки, а держа на отлете левую руку со вложенной в нее Вериной ладонью. И тщательно следил, чтобы между нашими телами оставался зазор. Но слишком тесной была комнатная танцплощадка, нас то и дело сталкивали, ее торчащая грудь трогала мою. Та самая грудь, которую я видел обнаженной, приготовленной для Севкиной услады. Солгал бы, сказав, что эти прикосновения удручали меня, но испытание было нешуточным. Я снова злился — и на Веру, и на себя.

Злился, что возникает пещерное желание стиснуть до боли ее возмутительно белые пальцы, злился, что другая моя рука прижимается к ее кошачье-гибкой талии. Злился, что все-таки жду, жду, черт бы меня побрал, когда кто-нибудь в очередной раз толкнет на меня эту безнравственную дрянь, эту похотливую самку. Злился, что она дочкина одноклассница, — такой неожиданный зигзаг придавал нашей вынужденной близости привкус особой горечи. Злился, презирал ее, презирал себя.

А потом случилось нечто вовсе для меня убийственное. Вера, еще раз прильнув ко мне, смогла бы ощутить, что в причинном месте брюки ее великовозрастного партнера, наставника и воспитателя несколько оттопырились. Я молил Бога об одном: чтобы поскорей закончилась мелодия и я получил возможность отдалиться от Веры — такого позора я не пережил бы. Испуганно втянул живот, постарался незаметно отклячить зад. И уже обдумывал вариант ссылки на какую-нибудь судорогу в ноге, чтобы прекратить наш глупейший балет, когда Вера вдруг нарушила тягостное молчание.

Мы танцевали, глядя в разные стороны. Вера ненамного ниже меня, пушистые рыжие волосы изредка щекотали мой висок, заставляли моргать правый глаз. Голос ее прозвучал совсем тихо, чуть хрипловато, словно бы издалека:

— Вы презираете меня, Борис Платонович? — И пока я, не сразу переключившись, лихорадочно размышлял, что ей ответить и отвечать ли вообще, невпопад продолжила: — Я же не знала, что вы отец Ларисы.

Почему-то именно эта ее несуразность протрезвила меня, вернула прежнюю уверенность в себе.

— А что, — я не скрывал язвительности, — если бы знали, то не стали бы развлекаться в ординаторской?

Сказал — и, впервые за время танца, поглядел на нее в упор. Мой удар был силен, я даже слегка пожалел ее, болезненно сморщившуюся, заалевшую. Но ответила спокойно, не дрогнув:

— Если бы знала, не пришла сюда. Мне сейчас трудно, неужели не понимаете?

Она была виновата во всем. Но прежде всего в том, что смутила, взбаламутила меня, заставила думать о ней, лишила покоя, которым так дорожу. Заставила раздражаться, злиться. Заставила возжелать эту порочную женщину. Ей, видите ли, трудно, я ее должен понимать. А не трудно ей было развратничать в больнице с блудливым, ей под стать, подонком Сидоровым? Очень хотелось ее об этом спросить, но, конечно же, не позволил себе, лишь, морщась, пробормотал:

— Какая вам разница, презираю я вас, не презираю? Что это меняет в вашей жизни?

— Меняет, — упрямо ответила Вера. — Не хочу, чтобы вы думали обо мне хуже, чем я есть.

И опять я совладал с собой, не выложил ей, что хуже думать некуда. Взялся сочинять достойную, не роняющую меня отповедь, но следующая Верина фраза буквально ошеломила:

— И не хочу, чтобы вы думали, будто я могу испытывать какие-либо чувства к этому сытому мерзавцу.

Представляю, каким дебильным сделалось мое лицо.

— А… а как же… тогда..? — залепетал я.

— Боюсь, вам этого не понять, — сумрачно сказала она.

Куда уж мне! Разве способен я, придурок, понять, зачем женщина, не испытывающая никаких чувств к сытому мерзавцу, раздевается перед ним догола, да еще в ординаторской хирургического отделения?

И тут произошло то, чего так страстно я недавно желал, — мелодия закончилась. Я подвел Веру к столу, усадил, чинно поклонился, благодаря за оказанную мне честь. Говорить с ней больше было не о чем, к тому же мне в самом деле следовало уходить — на девять условились с Маргаритой, обещала забежать на полчаса, пока муж смотрит непременные телевизионные вечерние новости, благо, живем по соседству…

Накрапывал дождь. Я торопился, боясь опоздать, домой, и давненько так не хотелось мне позаниматься любовью с Маргаритой. С упоением представлял, как обниму ее, прижму к себе, белокожую, острогрудую, с литыми сильными бедрами… И вдруг сбился с шага, задохнулся, ошарашенный чудовищным прозрением. Гладкая, слегка располневшая к концу четвертого десятка, с большой, мягкой и нежной грудью Маргарита как-то не очень походила на женщину, к которой я, молодо прыгая через лужи, спешил…

* * *

Маргарита… Женщина с роковым булгаковским именем…

Почти год, со дня свадьбы с Верой, мы с нею не встречаемся. Нет, встречались, конечно, выясняли отношения, и объяснения проходили бурно, со слезами. Но мы уже не были близки. Маргарита, женщина, искренне любившая меня, а может быть, любящая и поныне. Моя преданная, все прощавшая и все понимавшая Маргарита. Сейчас, уходя из жизни, я, к стыду своему, думал о ней много меньше, чем она того заслуживала. Да, Маргарите не тягаться с Верой, Платошей, Ларисой, но ведь целых шесть лет моей жизни связаны с ней, шесть лет… Она знала, я не женюсь на ней. И вовсе не потому, что не рисковал разрушить ее семью. А еще она, как и я, знала, что лучше, заботливей жены и верней друга мне не найти. Знала, что нет и не было ей соперницы в моей долгой холостяцкой жизни, и что не трусил я, не боялся ошибиться, вторично связывая себя брачными узами. Просто я не хотел жениться. Вали не стало, а другая, самая распрекрасная, жена мне была не нужна. Но все-таки она ждала, надеялась. Верино появление буквально потрясло Маргариту…

Что будет с Маргаритой, когда она узнает о моей смерти? Какие чувства испытает? Она за столько лет неплохо изучила меня, со всеми моими сильными и слабыми сторонами. Могла быть уверена, я не из тех, кто способен в отчаянии малодушно наложить на себя руки. Наверняка подумает, что отравился из-за подлой Веры, из-за чего же еще? Позлорадствует в глубине души? Вряд ли, Маргарита не та женщина. Да и не станет настоящий, хороший человек злорадствовать, узнав о чьей-нибудь смерти. В моем случае не о чьей-нибудь — смерти любимого. Любимого… Отчего я уверен, что Маргарита по-прежнему любит меня? Тоже хорошо изучил ее? Чересчур самонадеян? Интуиция подсказывает?.. Существуют категории людей, обреченных на тайную, запретную любовь. Хрестоматийный пример — дети, влюбленные в своих учителей. Но есть еще одна, сравнимая с детской, амурная связка — больные и врачи. Мне за четверть века лечебной работы доводилось с этим сталкиваться не однажды. И в том, и в другом случае такая любовь всегда платонической и остается, если только учитель не подонок, а врач не пошляк вроде Севки Сидорова. В нашем отделении знали, что Сидоров не упустит возможности приволокнуться за смазливой пациенткой. Повыпендривается, позубоскалит, телефончик возьмет, дабы потом справиться о драгоценном ее здоровьице. Так, будто бы шутейно, настроение больничной страдалице поднять, но очень прозрачно. Излишне, наверное, говорить, что я себе подобных вольностей никогда не позволял и не мог позволить.

Маргариту привезла вечером в мое дежурство «скорая» с печеночной коликой. Боли это мучительнейшие, кто пережил, знает. Обычный мужчина, я, понятно, заметил, что женщина она привлекательная, но в те минуты это менее всего волновало меня. А что действительно поразило — ее редкостная терпеливость. Ни разу не крикнула, даже не застонала громко — лишь губы себе искусала. Мне удалось купировать болевой приступ, несколько раз ночью наведывался к ней. Она уже могла улыбаться, благодарила меня, что избавил от пытки — «как на свет народилась». Заодно, к слову, сказала, что знает меня, мы, оказывается, живем в одном доме, только в разных подъездах.

Я ей, выписывая домой, предложил оперативное лечение — от камней, увы, иным способом не избавиться, и чем раньше удалить их, тем лучше, во всех отношениях. Она согласилась, попросила, чтобы я сам оперировал ее. Через месяц, поздней осенью, Маргарита легла в мою палату. Мне всегда было с ней легко и беспроблемно, от первого до последнего дня. И операция тоже прошла гладко, без осложнений. Она стеснялась меня, и на операционном столе, обнаженная, предательски розовела.

Маргарита считала меня кудесником, посланным на землю ангелом, спасающим людей. Она вообще благоговела перед врачами, людьми, наделенными божьим даром целения, приравнивала к ним разве что поэтов. После операции быстро шла на поправку и была убеждена, что причиной тому мои «золотые руки».

Она влюбилась в меня. Неюная, тридцатитрехлетняя женщина строгих нравов, благополучная в замужестве, мать большой уже, десятилетней дочери. Не только слова двусмысленного, даже намека ни разу себе не позволила, но я знал, что влюбилась, особой проницательности не требовалось. Угадывал по ее восхищенному взгляду, когда подходил к ней, по стыдливому румянцу, по частившему, прыгающему пульсу.

Уже потом, сделавшись моей любовницей, Маргарита обожала вспоминать, как поразил я ее в самое сердце, как она испугалась нахлынувшего на нее чувства, как ничего не могла с собой поделать — каждую мелочь, каждую подробность. Бессонные больничные ночи, растерянность и счастье. Непостижимое, недозволенное счастье шестнадцатилетней девчонки.

Я тоже размышлял о неожиданной страсти, вспыхнувшей ко мне у Маргариты. И чем ближе узнавал подругу, тем больше убеждался в правильности своих предположений. Без сомнения, Маргарите я понравился, иначе не пренебрегла бы она святым для таких женщин супружеским долгом. Но дело тут не только в моих достоинствах, истинных или мнимых. Я появился, подоспел в тот срок, когда Маргарита должна была в кого-то влюбиться, пришло ее время. Крайне редко такое случается, как у нее, после тридцати, но почти никого не минует.

До встречи со мной Маргарита была искренне убеждена, что вышла замуж по любви. Ее будущий муж, первый по-настоящему ей понравившийся парень, всем взял — пригож, неглуп, без вывертов. Типичный технарь, спокойный, надежный и — женская утеха — «рукастый», что угодно починить может, земля на таких держится. Немного, правда, скучноват, любитель детективов, зато «Жигуленок» у него работает как хронометр, а домик на «шести сотках» построил, всё своими руками, от первого до последнего гвоздя, — залюбуешься. Чего еще желать нормальной умной женщине? Жили душа в душу, подрастала дочь, в отца старательная, рассудительная, — ни облачка над головой. А что подтрунивал супруг над неистребимой Маргаритиной страстью к поэзии, цветочкам-лепесточкам, что просыпалась иногда среди ночи, охваченная смутным томлением, так пусть, как любила говаривать моя мама, больше горя не будет.

И появился я. Не в том дело, хуже или лучше, — другой. Какой нужен был Маргарите. Возможно, не вообще нужен — в то совпавшее время. Конечно, поначалу наверняка идеализировала меня, страдала от необходимости вести двойную, неведомую раньше жизнь, но привязалась накрепко, существовала от встречи до встречи. Не могла уже без меня — без наших разговоров, без наших тайн, без наших поцелуев.

Еще одна любопытная деталь — я никогда не был половым гигантом и несомненно уступал в возможностях ее законному супругу, более молодому, сильному, без моих утомительных комплексов. Мы старались в беседах с Маргаритой не затрагивать такую щекотливую тему, но однажды она проговорилась — не в укор мне, мимоходом. И даже с неодобрением к мужу. Ох уж эти извечные проблемы физиологии, противостояние коры и подкорки…

Она жила с двумя мужчинами, изменить что-либо было нельзя. Вернее, можно было изменить, Маргарита мечтала об этом — конечно же ее смущала и тяготила необходимость каждодневно лгать, выкручиваться, все время что-нибудь придумывать, сбегая из дому. Но это я не хотел жениться, ее не в чем упрекнуть. Мысль, что Маргарита засыпает в объятиях другого мужчины, не доставляла мне радости, порой просто бесила, но приходилось мириться — я сам выбрал такую судьбу. И речь сейчас о другом — Маргарита бегала ко мне не оттого, что не хватало ей мужской ласки, не в поисках приключений. Это, на мой взгляд, самый весомый комплимент мужчине…

Да, поначалу она идеализировала меня, при ближайшем рассмотрении я оказался, опять же, увы, менее совершенным. «Великий хирург» в непорочно белом халате и с печатью мудрости во лбу, вершитель судеб и небожитель, частенько впадал в хандру, придирался к мелочам, мучился головными болями, обожал круто посоленный репчатый лук в подсолнечном масле, носил «дедовские» просторные трусы. Но и эти, и многие другие мои слабости не разочаровывали Маргариту, разве что делали более снисходительной, придавали иногда ее чувству слегка покровительственный, материнский оттенок. Может быть, именно это и есть любовь женщины к мужчине? А если нет — что тогда любовь?

Вечера оставляли мне слишком много свободного времени для размышлений о собственной жизни. Мне шел пятый десяток, еще не время подводить итоги, но можно уже было потихоньку начинать собирать камни. После сорока мужчина, замечает он это или нет, меняется. Есть вещи очевидные, не заметить которые невозможно. То родинка невесть откуда возьмется, то нарост какой-нибудь вырастет на коже, то волосок вдруг пробьется там, где вовсе ему быть не положено. Страшней не замечаемое — коварно подкрадывавшаяся вялость, леность ума и тела. Когда телефон предпочтительней встреч с друзьями, когда поваляться на диване с газеткой, в тишине, чтобы никто не приставал, не трогал, — наслаждение. Никому пока это не ведомо, даже сам еще не осознаешь, но тот самый колокольчик уже звякнул.

Женское увядание протекает иначе. И до поры до времени — для посторонних глаз менее заметно. Женщины обладают могучим защитным оружием — косметикой. Умело пользуясь ею, грамотно одеваясь, они способны долго сохранять моложавость. Та же Маргарита, приближаясь к роковому сороковнику, дала бы фору многим тридцатилетним. Но все это при условии, что жизнь неплохо задалась, была спокойна и благополучна — беспощадней даже болезни женщин старят горечи. Вот только разнежиться, разлениться, как нам, мужикам, женщинам редко удается — неисчислимые супружеские и материнские хлопоты, каторжный, изматывающий домашний труд с утра до ночи, вечная озабоченность, как сохранить, накормить, ублажить семью. А это хорошего здоровья требует. Женщины выносливей мужчин, живут дольше, но если поставить рядом подавляющее большинство одногодков разного пола — в тридцать, в сорок, в пятьдесят, в шестьдесят, — сравнение будет явно не в пользу женщин.

Прописные истины, и я не стал бы их повторять, если бы не смыкались они вплотную с другой ипостасью — неистребимой человеческой потребностью любить и быть любимым, в любом возрасте. Сорок пять, баба ягодка опять — это лишь для рифмы. Не ягодка она ни в сорок пять, ни даже в двадцать пять — просто по каким-то странным, причудливым законам природы раскрывается вдруг навстречу ожиданию новой любви. Весь прошлый чувственный опыт кажется отцветшим, увядшим, и не так уж необходима сама новая любовь, как волнует, томит ее ожидание. Девяносто из ста несвихнутых замужних женщин все равно не рискнут броситься очертя голову в этот опасный водоворот, но без такого ожидания жизнь порой становится бесцельной и пресной. А главное — прожитой.

Маргарита, как и я, подоспела в нужное, совпавшее время. Лариса исчезла, оставив меня одного в затаившейся, онемевшей и оглохшей квартире. Бытовые проблемы мало тяготили, наоборот, позволяли худо-бедно заполнить длиннющие зимние вечера — не всё же читать и в телевизор пялиться. Для меня и раньше не было проблемой выстирать и погладить не только рубашки, но и постельное белье. Я неплохо готовлю, хотя редко баловал себя конструктивными блюдами, — я неприхотлив и вполне довольствуюсь бутербродами, яичницей, консервами, лишь бы кофе в доме не переводился. Но тосковал. Особенно в первые дни одиночества. Тосковал по женщине. Не в постели — в доме. После дочкиного ухода места себе не находил, изводился… Маргарита пришла в воскресенье, утром. Когда прозвенел звонок, я в ванной стирал рубашки. Думал, кто-нибудь из соседей — мне, как любому доктору, частенько от них доставалось, если заболевали, — направился к двери, вытирая на ходу полотенцем мыльную пену с рук. Открыл — и всполошился, увидев Маргариту. Неделю назад она выписалась домой, в полном, что называется, здравии, ее неожиданное появление могло быть связано с каким-либо нежелательным осложнением. Незваная гостья была в шубе, но без шапки и в тапочках — долго ли из подъезда в подъезд перебежать. Длинный фланелевый халат выглядывал из-под нижнего края шубы. К меховой груди она прижимала трехлитровый баллон с чем-то коричневатым, похоже, растительным маслом.

Но все это я разглядел мельком, прежде всего обратил внимание на ее глаза, страдальческие, неспокойные — почему и заподозрил неладное…

Расставались мы нехорошо. Маргарита зашла ко мне в ординаторскую — улучила момент, когда никого там не было, — уже не в больничном одеянии. В руках у нее пламенел большой букет роз. Я еще, грешным делом, подумал тогда, что влетел он ей в немалую копеечку. Запинаясь и смущаясь, благодарила меня за «спасение», наговорила кучу хороших слов и пожеланий. Я привычно скромничал, делал вид, будто мне впервые дарят цветы, умилялся и тоже смущался, благодарил, желал. Извечная игра при выписке больного. А затем произошло то, чего я больше всего опасаюсь, — Маргарита полезла в сумку и вытащила аккуратно упакованный в целлофан и перевязанный ленточкой плотный квадратный сверток.

Игра игрой, но я обладал достаточным опытом, чтобы распознать: вручать подарки или, то же самое, давать взятки, Маргарита не приучена. Покраснела, заморгала, запричитала, чтобы я не обижался, чтобы правильно ее понял, что она из лучших побуждений — обычный для больных «джентльменский» набор. Я прошел с ней все положенные неписаным ритуалом стадии — укорял, увещевал, возмущался. Кончилось тем, что чуть не вытолкал ее из комнаты. Между прочим, это Маргарита мне уже потом рассказала, в свертке были книги — двухтомник Ахматовой, по тем временам действительно редкостная вещь. Она, пятясь, затравленно смотрела на меня, лепетала нечто совсем уже невразумительное, чуть не всплакнула. Нехорошо, одним словом, расстались…

Я глядел на нее, а Маргарита — на мои оголенные по локоть красные руки с уцелевшими хлопьями мыльной пены. Ее вопрос опередил мой:

— Вы… стираете? — прошептала она голосом, каким впору спрашивать, питаюсь ли я человечиной.

— Стираю, — сдержанно ответил я. — А вы… у вас что-нибудь случилось?

Она, смешно вспомнить, настолько была ошарашена моим «низменным» времяпрепровождением, что, и без того взвинченная, совсем растерялась. Наконец до меня дошло, что держу гостью, званую или незваную, за дверью, шагнул в сторону, приглашающе качнул рукой:

— Проходите, не через порог же разговаривать.

Она замедленно, как сомнамбула, вошла, остановилась. Повела из стороны в сторону головой, оглядывая мою прихожую так, словно проникла в нутро египетской пирамиды, судорожно втянула в себя воздух и вдруг ляпнула:

— А можно я вам постираю?

Ляпнула — и сама обомлела от неожиданно вырвавшихся слов. Я уже не тревожился. Уяснил главное — ее визит не связан с операцией, все остальное существенного значения не имело.

— Благодарю, я, с вашего позволения, сам управлюсь.

Она тоже обрела способность более или менее здраво соображать, принялась, тряся перед собой банкой, уговаривать меня, чтобы не обижался, не подумал ничего такого, она из лучших побуждений — почти один к одному прощальный наш диалог в ординаторской. Только на этот раз он проходил в моей квартире, и мне следовало вести себя иначе. Улыбнулся, обезоруживающе развел руки:

— Да я не обижаюсь, наоборот, воздаю должное вашему исконному женскому началу. И в самом деле: искренне признателен вам за благородный порыв. Так чем все-таки обязан?

Ее уже хватило на ответную улыбку, только все еще по инерции говорила быстро и многословно. К ней из деревни приезжали родственники, у них своя пасека, привезли «видимо-невидимо» меду, буквально девать некуда, вот она и решила, не в моей операции дело, просто по-соседски, по-дружески, у меня такая тяжелая работа, ничего тут нет зазорного…

Она тараторила, а я смотрел на нее, на ее милое разрумянившееся лицо, на мелькающие за припухшими губами ровные белые зубы. Она мне нравилась — непосредственная, трогательно стеснительная, вся на эмоциях. И я решил взять у нее мед — не весь баллон, конечно, немного. Понимал, что в самом деле от чистого сердца, и что в самом деле обижу ее, выпроводив, как в прошлый раз.

— Обожаю мед, — растянул я рот еще шире, — отказаться — выше моих сил. Тем более что дарит его такая очаровательная женщина. Но, если разрешите, два условия. Первое — о целой банке даже говорить бесполезно. И второе — пробу мы снимем вместе, я, признаться, не успел почаевничать, к тому же вы моя гостья. Со своей стороны выставляю овсяное печенье. Немного состарившееся, но все равно очень вкусное. По рукам?

Подобной реакции я не ожидал. Маргарита, только что с облегчением переведшая дух, отмякшая, разулыбавшаяся, вдруг затуманилась, досадливо сдвинула брови, словно я предложил ей нечто сомнительное, и нерешительно затянула:

— Но-о… я сейчас не… извините…

Я готов был откусить себе язык — дернула же нелегкая звать ее на чай. Она, вольно или невольно, поставила меня в такое же затруднительное положение, в каком недавно пребывала сама. Счет в игре сравнялся. Но лишь вознамерился обратить свое предложение в шутку, она продолжила:

— Я в домашнем, выбежала наскоро…

Теперь я очень хотел, чтобы она осталась. Кроме всего прочего, посчитал бы себя щелкнутым по носу.

— Ну, — возразил, — какие тут могут быть церемонии? Мы же запросто, по-соседски. Позвольте. — И, забросив полотенце на плечо, приподнял руки, готовясь помочь ей снять шубу. Для большей убедительности добавил: — Тем более что мне привычней видеть вас в халате.

Накануне я посвятил вечер генеральной уборке, и почему-то обрадовался, что приглашу Маргариту в образцово чистую, опрятную кухню. Вторично уговаривать ее не пришлось, через минуту она сидела за столом, а я хозяйничал, — поставил на плитку чайник, расставил посуду, наполнил одну вазочку медом, другую печеньем. Маргарита молча наблюдала, затем спросила:

— А где ваша дочь?

Эта фраза сказала мне о многом. Маргарита достаточно знает обо мне, во всяком случае, что остался без жены. Но о Ларисином замужестве ей неизвестно. Я ответил так, чтобы сразу прояснить ситуацию:

— Дочь вышла замуж и живет отдельно.

Она снова замолчала, чуть сморщив лоб, затем вынесла приговор:

— Для одинокого мужчины у вас на удивление чисто.

— Люблю порядок, — не стал я вдаваться в подробности.

Опять возникла пауза, которую я заполнял приготовлением чая и размышлениями, как Маргарита должна воспринять информацию, что мы здесь одни, наедине и останемся.

Мы сидели, разделенные столом, обсуждали недостатки и достоинства различных сортов меда, я старался не смотреть на белый треугольник ее гладкой кожи в отвороте халата. Тоже необъяснимая вещь — я видел Маргариту обнаженной, оперировал ее и перевязывал, но эта маленькая открывшаяся частица плоти волновала сильней, чем полностью доступное взору тело. Так, по аналогии, женщина в кокетливой мини-юбке возбуждает больший интерес, нежели идущая по пляжу в сомнительной скромности купальнике. Видит Бог, не было у меня намерений соблазнить ее, воспользоваться тем, что оказалась в моей квартире. Даже мог бы при желании не форсировать события — знал уже, что ее дочь с мужем отправились в кино, никто бы не заметил ее подозрительно долгой отлучки. Просто мне было приятно завтракать и беседовать с молодой, симпатичной, неглупой женщиной, которой я — немаловажный фактор — нравлюсь.

Я бы, возможно, и попытался запустить пробный шар, поухаживать за ней — связка «больная-врач» уже распалась, — но для этого во мне должна была свершиться целая революция.

Мы заговорили о детях, и я, разоткровенничавшись, рассказал Маргарите о потрясшем меня замужестве Ларисы — рана была еще слишком свежа, ныла при любом прикосновении. Правда, старался не выглядеть несчастненьким, подпускал иронии:

— В известном смысле заделался на сорок первом году тестем почти ровесника-зятя и косвенным дедушкой двух его детишек. А на подходе третий, собственный внук, считанные месяцы остались.

У Маргариты редкий, особенно для женщин, дар слушать. Я получил отличную возможность убедиться в этом на протяжении шести связывавших нас лет, но верный диагноз поставил еще во время первой встречи, в то воскресенье. Она из тех людей, которым хочется исповедоваться, — знаешь, они всё примут и оценят как нужно. А главное — не растреплются потом, сохранят доверенную тайну. И я боялся, что она — мы уже опустошили по две чашки — скоро уйдет, а я останусь наедине с мокнущими в тазу рубашками и растревоженным сердцем. Ни у кого, ни до, ни после, я не видел таких глубоких, таких понимающих глаз.

— Вам плохо? — вдруг спросила она.

— Да нет, — усмехнулся я, — всё, в принципе, нормально, так, подпирает иногда что-то, но это ерунда. Наверное, ваш мед обладает коварным свойством заставлять откровенничать. Или его дарительница.

— Вам плохо, — пасмурно, не принимая вымученной моей бравады, сказала она. — А мне плохо оттого, что вам плохо. — Вышла из-за стола, приблизилась ко мне, тронула ладонью за щеку. — Я могу что-нибудь сделать, чтобы вам не было плохо?

Я накрыл своей Маргаритину руку, глухо произнес:

— Разве что выпьете третью чашку.

Я сидел, она стояла передо мной, глаза мои оказались напротив ее дразнящего треугольника. Ткнулся в него лицом, она обняла меня за голову, и мы застыли так, ни слова не произнося и не ласкаясь. Затем она отстранилась, повернулась и, бросив короткое «пойдемте», направилась в комнату.

Я не сразу последовал за ней. Тяжело поднялся, несколько раз встряхнул головой, точно избавляясь от наваждения, и сделал первый трудный шаг.

Она лежала на диване, спиной ко мне, раздевшаяся. Халат не швырнула, — ровненько повесила на спинку стула, аккуратно сложила на сиденье белье. Я сбросил спортивный костюм и, почему-то в трусах, лег рядом, обнял ее. И снова мы оцепенели, не разговаривая и не шевелясь, будто ждали еще чего-то. Наконец она медленно повернулась лицом вверх, я приподнялся на локте, в глаза мне бросился красный полукруглый рубец в ее правом подреберье. И все пропало. Я четко осознал, что не смогу навалиться на этот располосованный мною живот, что вообще ничего не смогу. Она еще раз повернулась, теперь лицом ко мне, прижалась большой и мягкой грудью, всем своим гладким, податливым телом. Замерла, прислушиваясь, потом едва слышно сказала:

— Ничего не надо, просто так полежим. Вместе. Не думай ни о чем, все хорошо.

Я, в совершеннейшем смятении, с крепко сомкнутыми веками, молчал, не зная, как себя повести.

— Можно, я тебя поцелую? — виновато спросила Маргарита. — Ты лежи, не двигайся, я сама.

Ощутил на своих губах ее сладкие, пахнущие медом губы, открыл глаза, и совсем близко от себя увидел ее глаза, неестественно большие и темные.

— Пожалеешь, — прошептал.

— Я тебя люблю, — тоже шепотом ответила она. — Даже не представляешь, как. — И начала покрывать мое лицо частыми, хаотичными поцелуями.

Я обнял ее, прижал к себе, горячая, нетерпеливая кровь задолбила в висках. И, почувствовал, не только в висках. Высвободил одну руку, принялся, путаясь и мысленно чертыхаясь, сдергивать заупрямившиеся трусы.

Все произошло очень быстро, слишком сильно я ее хотел. Но потом было второе сближение — пылкое и нежное, продлившееся, к счастью, долго…

— Мне пора, — вздохнула Маргарита, лежащая рядом со мной, притихшая, умиротворенная, жертвенная. — Господи, как не хочется уходить…

Сколько раз еще суждено мне было услыхать эти слова, даже подумать тогда не мог, что столько раз…

Бедная моя Маргарита… Женщина, которую я предал, унизил, женившись на Вере. Женщина, которую оскорбил. Я не хотел этого. Пытался ей что-то объяснить, доказать, сравнивал себя, помню, с человеком, угодившим под машину, просил меня понять…

Будет ли Маргарита на моих похоронах? В каком качестве? Соседки? Оперированной мною больной? Веревочка не может виться бесконечно, рано или поздно тайное становится явным. И тем не менее — шесть лет были мы любовниками, шесть лет бегала она ко мне, но ни одна живая душа не догадывалась о наших свиданиях. Какие чувства возьмут у нее верх ко мне — мертвому? Мелькнула вдруг настойчивая мысль оставить и ей прощальное письмо — передать его при желании нетрудно, — но тут же передумал.

Что мог бы я написать ей, какие слова? Она ведь и так все прекрасно понимала, умница моя Маргарита, женщина с булгаковским именем. Моя Маргарита, не моя Маргарита… Изредка мы сталкивались с ней. Не думаю, что она, после окончательного выяснения отношений, подкарауливала меня, — мы жили в одном доме и обречены были на случайные встречи. К тому же она слишком горда, чтобы, как ни относилась ко мне, выпрашивать, навязываться. По горло хватало первых трех разбирательств — нетрудно вообразить, чего ей это стоило.

Последний раз мы виделись в минувшее воскресенье — я выходил из подъезда с пустыми молочными бутылками, она выколачивала во дворе повешенный на перекладину ковер. Маргарита стояла спиной ко мне — в ситцевом летнем халатике, с волосами, небрежно собранными в узел на затылке. Я глядел на ее округлившуюся талию, на по-прежнему гладкую шею, на голые до плеч, располневшие, налившиеся женской силой руки. Вспомнил вдруг, как обнимали они меня, как ласково, даже Валя так не умела, гладили. Стоял, как дурачок, и пялился. Она почувствовала мой взгляд, медленно оглянулась, несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом она резко отвернулась, удары посыпались один за одним на безвинный ковер. Я знал, кому они предназначались, эти яростные, мстительные удары…

Нет, Маргарите я писать не стану. Мне бы с Верой объясниться — задачка потяжелей. Что мне сказать, прощаясь, Вере?

* * *

Самое смешное, если в этом есть что-либо смешное, — лежать мы с Сидоровым будем рядышком, Может даже, бок о бок — на кладбище только что открыли новый район, слишком мало времени пройдет между нашими похоронами. Вера, приходя на мою могилу, — должна же она, молодая вдова, навещать безвременно усопшего мужа, — сможет заодно осчастливить и Севку. Цветочки ему на холмик точно не положит, но кое-какие эмоции наверняка испытает.

Бывала ли Вера дома у Сидорова? Не в тот, известный мне раз, а прежде? И не до свадьбы со мной — после? Я не припомню, говорил ли с Верой о сидоровской тетке — всегда старался вообще не упоминать Севкиного имени, — но Вера, конечно же, знала о ней. Не могла не знать — все отделение бурлило, когда раскрылась эта гнусная история. Другому бы в приличном обществе бойкот устроили. Севке же — как с гуся вода. Несокрушимый, сумевший вознестись выше суда человеческого Сидоров, баловень природы.

Природы… А что — природа? Что это за храм, которому мы поклоняемся, в чью непогрешимость и справедливость свято верим? Изначально права, изначально мудра… На каменистых дорожках своего двора я встречаю лежащих на спине жуков — больших таких, черных, глянцевых. Очутившись короткими лапками вверх — с деревьев, наверное, падают, — они гибнут, потому что не способны самостоятельно перевернуться. Я нахожу травинку, щепочку, помогаю им встать на ноги. Помогают — я и мне подобные — единицам, тысячи и тысячи остальных обречены. Только не надо меня убеждать, что это очередное проявление какой-то высшей целесообразности, что всё в конечном итоге для их же, больших и красивых жуков, пользы. А страдальцу жуку, заживо сжираемому полчищами набежавших муравьев, тем более объяснить невозможно.

Человек, человек разумный, силен тем, что сопротивляется природе, жестоким, беспощадным ее законам. В первую очередь мы, врачи, — для того и предназначены. И, конечно же, человеческие самки — женщины. Они, в отличие от животных, не всегда отдают предпочтение самцу-победителю, нередко выбирают слабого, уязвимого. Не потому, что утратили инстинкт отбора для воспроизведения полноценного будущего потомства. Существуют иные ценности, иная целесообразность, чуждые природе, ведущей счет времени не на дни, а на тысячелетия. Природе, любовно именуемой матушкой. Единственная правда ее — что выживает тот, кто лучше приспособится. Не лучший выживает — изворотливый, а это почти всегда вор и предатель, в большей или меньшей степени.

Сидоров был истинным творением природы, ее любимым детищем. Не сомневаюсь, что прожил бы он долго и в довольстве, не вмешайся в этот вегетативный процесс другой представитель его племени. Он, Сидоров, и действовал сообразно незыблемым канонам природы, вел естественный отбор. Одной из жертв стала его тетя, родная сестра матери. Пожилая одинокая женщина, фронтовичка, она прописала к себе племянничка, когда он вернулся из провинции. Кстати, Серега Никишин, хирург из районной больницы, рассказал мне, что Севка умудрился продать там выделенную ему ведомственную квартиру, неплохо заработал.

Противно вспоминать о той пакостной истории, скажу только, что Севка исхитрился — знакомые ребята, он не скрывал, помогли — упечь доверчивую тетушку в дом для престарелых, вычеркнуть из ордера. Та отчаянно сопротивлялась, выступила в ее защиту такая могущественная организация, как ветеранский совет, возбудили судебный процесс, но куда им всем — против Сидорова, хорошего, компанейского мужика Сидорова, рубахи-парня. Косому теткиному коту повезло больше.

Значило ли это что-то для Веры? Понимала ли, чего можно ждать от избранника? Хотя, Вера же не собиралась за Севку замуж, а для того, чем она занималась с ним, важны другие достоинства. Тогда, на дочкином дне рождения, она сказала, что не способна испытывать какие-либо чувства к «сытому мерзавцу». Обиделась, что подобная мысль могла прийти мне в голову. В тот миг я ощутил себя круглым идиотом, но со временем постиг, что не лгала мне. В том-то и беда, что не лгала. Разве я сам, по большому счету, не уподобился ей?

Странная, непостижимая для мужчин женская логика. Много тоньше, сострадательней, они порой ставят нас в тупик, отказываясь понимать и принимать очевидные вещи. Это не наивность и не нравственная слепота — это упорное нежелание видеть то, чего не хочется видеть. Не самый удачный, может быть, пример, но все-таки, раз уж вспомнил о сидоровском коте.

У Вали была школьная подруга, Оленька. Именно Оленькой ее все звали, не Олей, потому что — беленькая, тоненькая, ясноглазая, с непорочно гладким и чистым лбом. Я как-то приметил ее со знакомым парнем, счел необходимым поговорить с ней. Мальчишками мы с тем парнем жили по соседству, он отравлял мне жизнь. Негодяй издевался над кошками — жестоко, изощрённо. Любимое развлечение — забирался на крышу нашего шестиэтажного дома, раскручивал жертву за хвост — и швырял вниз. При первой же возможности я сказал ей:

— Зря ты, Оленька, общаешься с этим типом, он нехороший человек.

— Почему? — выгнула она тонкие брови.

— Знаешь… — я старательно подыскивал слова, — пацаном он калечил кошек, сбрасывая их с крыши шестиэтажного дома.

— Ну и что? — искренне удивилась она.

Я сейчас не помню, любила или не любила Оленька животных. И не меняет это сути. Но если она, очарованная своим кавалером, не желала слышать о нем ничего дурного, то Вера иллюзий относительно Сидорова точно не питала, в том и беда.

Мне же Сидоров поначалу был просто интересен. Гадок, но интересен. Не могу пожаловаться, что в отделении ко мне относились плохо, — были ровные, дружественные, рабочие отношения. Вряд ли кто-то меня особенно любил, да и не нужно, чтобы любили, служба есть служба. Могу сказать об этом определенно, не подслащивая пилюлю. Я пытался докопаться, за что любили Сидорова — почти все, не исключая Покровского, толкового, проницательного человека и доктора. Многое было бы объяснимо, если б Севка прятал свое поганое нутро, старался казаться лучше, чище, благородней — так нет же! Почему даже те черты, которые вызывают неприятие, гадливость у каждого нормального человека, не шли ему во вред?

На одной из наших «расслабительных» посиделок мы заговорили о гомиках. Как-то исподволь, незаметно, эта тема перестала быть неприличной, просочилась в нашу жизнь, заполонила газеты, телепередачи. Известное с детских лет бранное слово «пидор» вытеснилось ласковым «голубой». Потихонечку, полегонечку нас приучают к мысли, что проблема эта надуманная, затеянная злодеями-большевиками. Хуже того — что ничего крамольного или, дошло и до этого, противоестественного в однополой любви нет, а считать иначе — зашоренность и дремучесть. Для усиления атаки вызывается тяжелая артиллерия: фамилии великих, грешивших — или уже не грешивших? — гомосексуальной любовью.

У меня одно слово «гомосексуализм» вызывает отвращение. Уже лишь своим звучанием. Есть в нем что-то сальное, скользкое, вызывающее брезгливость. Об этом я и говорил собравшейся компании, когда всплыла почему-то тема гомиков. Доказывал, что, прежде всего, страшны извращенцы тем, что растлевают детей. Пусть бы, если уж сотворила их такими природа, тешились друг с другом, но мальчиков-то зачем портить? И отчего не действуют наши законы, отчего ни разу не доводилось мне слышать, чтобы какого-нибудь подонка-растлителя засадили? А еще подосадовал, что цепная реакция может оказаться по-чернобыльски необратимой. Ведь раньше, если неожиданно возникала у пацана какая-то необъяснимая тяга к другому пацану, он и пугался, и стыдился, никому и ни за что на свете не открылся бы в своем наваждении. Из этих пацанов вырастали потом нормальные, путные мужики, напрочь забывавшие о посетивших их в детстве призраках. А где гарантия, что нынешние мальчишки, обнаружив у себя подобный интерес, сочтут его грязным, нездоровым, постараются раз и навсегда выкорчевать его из себя?

Никто не возражал, все, я мог не сомневаться, были солидарны со мной. Но вдруг подал голос Сидоров.

— Так-то оно так, — хохотнул он, заботливо наполняя стаканы, — но трудно судить о еде, которую не попробовал. У меня дружок есть, всю жизнь на Севере прожил. Пришел ко мне, увидел, что я раков ем, скривился. Как, говорит, ты можешь в рот брать такую гадость? Дал ему для заманки, он пожевал — и выплюнул. Дрянь, сказал, несусветная, не только жрать — глядеть противно. А теперь посмотрели бы вы на него — за хороших раков под пивко жены родной не пожалеет.

— Что ты хочешь этим сказать? — не сориентировался я.

— А ничего, — подмигнул Севка, — раки, говорю, вещь хорошая, под пиво.

— Кажется, Сидорову не по душе праведный гнев Стратилатова, — хмыкнул Аркадий, наш анестезиолог. — С чего бы это, братцы?

Вспоминая о том, как приглянулся Сидоров хирургическому отделению, я не однажды использовал слово «почти». Возлюбили Сидорова не все, Аркадий мог бы, наверное, посоперничать со мной — основания для того были веские. А славный малый, добродушный увалень Сидоров, каким знала его каждая санитарка, не скрывал своей неприязни к Аркадию, нарочито не скрывал. Все это видели, и все делали вид, будто не замечают, — как сговорились. Один из лучших способов решения проблемы — притворяться, что ее не существует.

— А что по этому поводу в талмуде изречено? — насмешливо ответил Сидоров. — Кто у вас там кого родил, чем и куда? Тебе бы давно пора свалить в киббуц, заодно бы и разобрался там, а?

Такого откровенного выпада, прилюдно, Сидоров себе раньше не позволял. Аркадий побагровел, но смолчал. Затем поглядел на часы, фальшиво ахнул, что опаздывает, и ушел.

— И у меня еще дела сегодня, — прервал нависшую паузу Покровский, — будем закругляться.

Мы, обрадовавшись, что отпала необходимость как-то реагировать на случившееся, тоже засобирались. Никто, и я в том числе, ни словечка Сидорову не сказал. Потому, скорей всего, что эту каверзную тему лучше было не затрагивать, нехорошая она, опасная. Но чувствовал я себя довольно пакостно.

Я всегда выделял Аркадия среди других коллег. Не дурак, деликатный парень, книгочей. И оперировать с ним одно удовольствие — когда он вел наркоз, за больного можно было не беспокоиться. Меня национальность Аркадия волновала меньше всего, я вообще далек от шовинизма, в любом его проявлении. Среди моих приятелей, еще со школьных, студенческих лет, было немало евреев. Не выбирал, конечно же, просто так получалось, что привлекавшие меня ребята оказывались евреями. Никогда не был антисемитом и не понимал националистических вывихов у других. Не обязательно по отношению к евреям — вообще к любому другому народу. Неприкрытый, демонстративный антисемитизм Сидорова меня особенно бесил — вне зависимости от моего общего неприятия Севки.

Увы, антисемитизм на Руси был, есть и будет, глупо отрицать. Как и глупо отрицать, что мы, русские, часто заведомо необъективны к евреям, приписывая качества, большинству из них не свойственные. Начиная с мнения, будто евреи не приспособлены к физическому труду, прежде всего к изнурительной крестьянской работе. Как-то не стыкуется это с тем, что в Израиле одно из самых эффективных в мире сельских хозяйств, песчаные и каменистые пустыни они превратили в плодороднейшие нивы, урожаи на порядок выше, чем на украинских и донских черноземах. И вояки они первостатейные, чего уж там — достаточно шестидневной войны с мощным даже не по арабским меркам Египтом. Но еще глупей — спорить с махровым антисемитом, пытаться что-то доказать ему. С таким же успехом можно уговаривать истеричную девицу подержать в руках морскую свинку, убеждая, что та безобидна, безвредна и даже симпатична. Антисемитизм у русских в крови, он генетически сильней любой рассудочности. Уж на что обожествляли Сталина, однако детей немилым русскому сердцу и русскому уху именем Иосиф крайне редко называли, не в пример ленинскому Владимир.

Перед тем, как посудачить о гомиках, мы в кабинете Покровского вспомнили о Чикатило. Тоже веселенькая история. Этот монстр загубил больше полусотни человеческих жизней. Чудовище — выкалывал глаза, вспарывал животы, вырезал половые органы. Никто не придал значения тому, что он, живущий в России, был украинцем. Но ведь Чикатило мог оказаться и кавказцем, и евреем — маньяк, нелюдь не имеет национальной принадлежности. Вот подарочек был бы нашим ура-патриотам, страшно подумать.

Но к Сидорову счет особый. К Севке Сидорову, обладателю одной из самых русских, самых незыблемых фамилий. Трудно, кстати, объяснить ее популярность. Ну, Иванов, Петров — понятно. Почему, однако, третьим в этом ряду идет Сидоров, а не Федоров, например? Вряд ли когда-то имя Сидор могло соперничать популярностью с Иваном и Петром. Или не в имени здесь дело? Но принципиальней другое — в жилах антисемита Всеволода Петровича Сидорова текла еврейская кровь. Мы не в десятимиллионной Москве живем, все более или менее известные люди на виду. Знали мы и Севкиного дедушку по материнской линии, знаменитого когда-то в городе психиатра Моисея Львовича Ашкенази. Много это или мало, но четверть Севкиной крови была иудейской. Мне противны любые проявления шовинизма, но семит, пусть даже не стопроцентный, на каждом углу поносящий «пархатых», стократ отвратительней.

Так получилось, что в тот день, буквально через полчаса, мне вновь суждено было встретиться с Севкой. Я решил пройтись домой пешком, заодно в магазин-другой заглянуть, и столкнулся возле гастронома с Сидоровым. Не успел сделать вид, будто не заметил его, к тому же он сам подошел ко мне.

— Платоныч, — радушно заулыбался, — на охоту вышел? — Цепко скользнул взглядом по моему лицу, полюбопытствовал: — Что это вы будто не в духах?

Не следовало с ним разбираться, да и смысла не имело, тем более на запруженной народом улице, но я не удержался, спросил:

— Зачем вы Аркадия Семеновича оскорбили? Неумно это и неинтеллигентно, разве непонятно?

Он помедлил, и голос, когда заговорил, прозвучал насмешливо, враждебно:

— А чего это вы вдруг его адвокатом заделались? Питаете слабость?

— Слабость, насколько я осведомлен, должны питать скорее вы. — Мой намек был слишком тонок, чтобы Сидоров дотумкал, куда он метит, но я не отказал себе в удовольствии хотя бы так ткнуть его носом в собственную блевотину.

— Ох, Борис Платонович, не те газетки и журнальчики вы с ним почитываете, — одними губами улыбнулся Севка.

— Газетки тут ни при чем, — сухо ответил я, давая понять, что продолжать разговор не намерен. Но он не уходил.

— Может, и ни при чем. Тут, наверно, кое-что другое. При чем, вернее, кое-кто. Только зря вы на меня буром прете, я у вас на дороге не стою, пользуйтесь в свое удовольствие. А бабенка приятная, могу порекомендовать. — И пошел от меня, раскачиваясь и насвистывая «мы с тобой два берега у одной реки».

«Убью, сволочь», — подумал я, ненавистно глядя ему вслед. Тогда это было всего лишь ничего не значащее сочетание слов, в ту пору я еще не вынашивал мысли покончить с ним. Кольнуло меня другое — он уже знал, что я побывал у Веры. Откуда знал — Вера донесла? Сволочь…

* * *

Какая — эта мысль не дает покоя — была бы уготована мне судьба, не продлись эта цепочка случайностей? Проще всего полагать, что каждая жизнь — цепочка банальных и роковых совпадений, Сознаем мы эту истину или нет, принимаем или не принимаем, жалкие щепочки мы в неуправляемом вселенском водопаде. Но никакие звезды, никакие зодиаки-гороскопы не предопределяют нашу судьбу — неправда, что чему быть, того не миновать. Как чушь и неправда, что не утонет тот, кому суждено быть повешенным. Утонет как миленький. Не всё, ребенку ясно, игра случая — многое и многое зависит от нас, но уж наверняка не лежал бы я сейчас в белой майке на диване, затягивая на веревочке жизни последние памятные узелки. И не готовился бы я к смерти, не встреться мне в тот морозный декабрьский вечер в магазине Вера, не окажись я потом в ее квартире. Что встретил — случайность, но что оказались вместе — моя воля, добрая или недобрая.

Около трех недель прошло после нашего «именинного» танца, и подействовали они на меня благотворно. Как ни странно это, но «подержав» Веру в руках, возбудившись от ее близости, я угомонился. Неудачная аналогия, однако, что-то вроде апатии, возникающей к женщине после удовлетворенного желания. И хотеть ее перестал, и ненавидеть. Осталось лишь вязкое чувство неудобства, когда приходилось общаться с ней. Думаю, решающую роль здесь сыграло, что оказалась Вера дочкиной одноклассницей, словно бы в другое измерение сместилась.

И она, я замечал, перестала нервничать в моем присутствии, даже несколько раз попыталась улыбнуться. Вот чего я действительно побаивался, так это Вериной улыбки, — ведь ее можно было истолковать однозначно, если Вера, танцуя, все-таки коснулась моих оттопыренных брюк. Но ни разу мы с ней даже словечком, не относящимся к работе, не перекинулись. К тому же, как всегда бывает поздней осенью и в начале зимы, в отделении скопилось много тяжелых больных, мы часто и подолгу оперировали, не до копаний в себе было.

В тот декабрьский вечер я забежал после работы к Ларисе — она позвонила, сказала, что Платоша затемпературил. К счастью, оказалась легкая простуда, зять мой находился в поездке, мы очень славно провели время, даже выпили знаменитой дочкиной — мамина школа — вишневой наливки. Я возвращался домой в прекрасном настроении — нечасто со мной случалось в последнее время, — крепко, здорово похрустывал под сапогами снежок, дерзкий ветерок не холодил, а лишь подзадоривал. Увидел на другой стороне улицы непогасшую витрину еще не закрывшегося гастронома, вспомнил, что дома нет хлеба, и заспешил к нему.

В хлебном отделе стояла небольшая очередь, человек десять. Вера была третьей. Она не заметила меня — рылась в кошельке. Делать это было ей неудобно — одна рука занята тяжелой, видно, раздувшейся хозяйственной сумкой, через плечо висела другая, поменьше, в довершение ко всему под мышкой зажата какая-то коробка. Я смотрел, как она неловко расплачивалась, прятала сдачу, а потом, отойдя в сторонку, пыталась засунуть в плечевую сумку два купленных батона. Влез только один, и она, со вторым в руке, направилась к выходу. Мне повезло, я уже отходил от кассы, еще бы немного — и настиг бы Веру. Специально шел медленно, медленней, чем она, давая ей возможность удалиться от меня.

Вышел — и притормозил, наблюдая, как она мучается со своей поклажей. Вера остановилась в нескольких шагах, спиной ко мне. Коробка упала на землю, не хватало третьей руки, чтобы поднять ее. Опустила сумку, нагнулась за коробкой — сползла с плеча другая сумка, переключилась на нее — свалился в снег батон. Подобные номера откалывает в цирке нескладеха-клоун, дабы посмешить публику. Но Вере — даже не видя ее лица, но одним движениям нетрудно было догадаться — веселиться хотелось меньше всего.

Случай — что встретил ее. Но мог бы не подходить, не демонстрировать альтруистический порыв. Вера, в конце концов, и без меня как-нибудь управилась бы. Что, не мог не подсобить сотруднице, дочкиной однокласснице, знакомой женщине, просто женщине? Но ведь не просто женщине — молодой, красивой, раздразнившей, разбередившей меня. Мне вдруг, как бы я там ни угомонился, — себя-то зачем обманывать? — захотелось побыть немного с ней вдвоем, услышать ее голос. Вишневка ли виновата, беспечное мое настроение, хороший зимний вечер, поджидавшая меня пустая квартира — какое уже это имеет значение? Я подошел к ней. К женщине, на которой я вскоре женюсь, которой я куплю новый футляр для очков, замшевый, коричневый, взамен ее старого, пластмассового, треснувшего. А она прожжет его…

Женщины — Валя и Маргарита исключение — большого места в моей жизни не занимали. Я рано женился, на пятом курсе. Но не скоропостижно, три года мы с Валей дружили. И нравились мне женщины редко. Совсем редко. Я много над этим размышлял — для всего, если покопаться, сыщутся причины. Для себя таких причин я отыскал три. Не связанные друг с другом, разбросанные во времени, не бог весть какой событийности, они что-то сдвинули во мне, отвернули от женщин. Не до конца, к счастью, отвернули, но отношение к полу, именуемому прекрасным, основательно подпортили…

Мне было лет четырнадцать, я забрался на чердак нашего дома, куда сваливалась всякая ненужная рухлядь. Глянул — и остолбенел. На старом диване, продавленном и пыльном, лежала моя соседка и ровесница Светка. Голая, грудастая, потная. На ней извивался, дергался, белея незагоревшей попкой, Вадик, тоже из нашего дома, на год моложе нас со Светкой. Рядом с ними, повизгивая и притоптывая, стоял одиннадцатилетний брат Вадика, елозя рукой по торчащему члену. Почему-то отчетливей всего врезалось в память не само зрелище, не обнаженные, развитые не по годам Светкины груди, на которые всегда тайком засматривался, а ее грязные ступни на разбросанных ногах. Я кубарем скатился с лестницы, сердце едва не выскочило. Они, потом узнал, давно там распутничали. Любопытно, что меня Светка никогда на чердак не приглашала, хоть я и был постарше белобрысых придурков-братьев, и нравился ей, сама как-то призналась…

На первом курсе, после колхоза, мы с двумя ребятами сколотили тесную компанию. В выходные дни, случалось, хаживали в клуб на танцы. И однажды, выйдя вечером из клуба, услышали яростные вопли, доносившиеся из плотного темного кольца зрителей. Мы подошли, вытянули шеи. Дрались две девушки. Страшно дрались, повалились на землю, окровавленные, разодранные, одна била другую по лицу острым каблуком снятой туфли. Крики, стоны, мат. Никто из обступивших их парней не вмешивался, не разнимал. Я тоже застыл, как пригвожденный, смотрел, не мог оторваться. Впервые в жизни видел женскую драку, вообще не представлял, что девушки способны драться, да так жестоко. Ужас переполнил просто мистический, долго потом в себя приходил…

Был и третий случай — из тех, памятных. На втором курсе у нас ввели обязательные дежурства младшего медперсонала, валяли по ночам дурака в клиниках института, в основном дрыхли до утра. Поздним вечером я стоял возле окна притихшего коридора и вдруг услышал просительное детское хныканье: «Ну, не надо, ну, не лезь, ну, хватит…» Громадный больничный двор с наступлением сумерек превращался в парк для гуляний, наведывались туда — деревья и скамеечки привлекали — влюбленные парочки, развеселые гитарные компании, пацаны-хулиганишки. Я осторожно, чтобы не заметили, выглянул. Одна девица, плечистая, коренастая, нетрезвая, прижимала к стенке другую — маленькую, тоненькую. Лезла с поцелуями, тискала ей грудь. Это и сейчас не для слабонервных картинка, а тридцать лет назад… Я знал о лесбийской любви, кое-что слышал и читал, но увидеть, своими глазами, на улице… Как кипятком обдало…

Ну и что? Да ничего. Кроме того, что начал придираться к женщинам. Не настраивал себя против них, не старался выискивать у них недостатки — само собой получалось. Не нравились. Порой даже отталкивали, отвращали, без видимых, казалось бы, причин. Спасибо Вале, золотой моей Валечке, она пробудила во мне и веру, и надежду, и любовь. Самые добрые, самые счастливые дни моей жизни связаны с ней. Но действительно ничто на Земле не проходит бесследно, и женщины большого места в моей жизни не занимали. Хорошо это, плохо? Для меня — хорошо, наверное. Во всяком случае, не испытал в своей жизни многих разочарований, ниспосланных другим мужчинам. Пока не встретилась Вера…

Я подошел к ней, молча взял ее сумку — в самом деле оказалась тяжелой, — вытащил из-под мышки коробку.

Улица была плохо освещена, белое пятно ее лица сначала испуганно вытянулось — не сразу узнала меня, — затем разошлось в улыбке.

— Ох, это вы, Борис Платонович? А я подумала сначала, что кто-то… — Не закончила одну мысль, перескочила на другую: — Поставьте сумку, она тяжелая, зачем вы, Борис Платонович…

— Куда идти? — прервал я ее путаный монолог. — Вам одной, боюсь, будет затруднительно. И не беспокойтесь, меня это не обременит.

На секунду она застыла в нерешительности, затем чуть блеснули в улыбке зубы:

— Я всегда знала, что вы истинный джентльмен, Борис Платонович. Я здесь близко живу, два квартала всего.

Шли мы действительно недолго. Я и десятка слов не произнес, все время говорила Вера. То ли, как бы в виде платы, развлекала, чтобы не заскучал, то ли от смущения. Рассказывала, как загрузила ее мама, от которой возвращалась, съестными припасами, напихала в сумку банок с вареньями-соленьями, как безобразно работает в городе транспорт.

— А вон и мой дом, — кивнула на хрущевскую пятиэтажку за небольшим палисадником. — Подъезд первый, зато этаж пятый.

Я усиленно заразмышлял: просто так сказала или намекнула, что ей придется еще, навьюченной, взбираться высоко по лестницам. Я намеревался проститься с ней возле дома, но затем подумал, вряд ли что-либо изменится, если доведу уж ее до самых дверей.

— Ну, вот мы и пришли, — остановилась она возле крыльца. — Огромное спасибо, Борис Платонович, вы здорово меня выручили.

Непредвиденный поворот. Теперь, чтобы до конца исполнить свою благородную миссию, я должен был сам предложить Вере идти вместе до ее квартиры. Я, отклячивавший зад, танцуя с ней. И разозлился на себя — вечно из мухи слона делаю, в каждом чемодане двойное дно ищу. Плевать, в конце концов, что она думает обо мне, у нее свои принципы — у меня свои.

— Ладно, уж, — смилостивился, — дотащу ваши банки, тяжелые ведь.

Получил в награду еще одну улыбку, но, вышагивая вслед за ней по ступенькам, начал потихоньку жалеть о столь опрометчивом решении. Сценка из незатейливых фильмов — он провожает ее до дверей, она — долг вежливости либо другие соображения — приглашает его зайти «выпить кофе». Одно дело поддаться минутной блажи словечком переброситься, поглядеть на нее, и совсем другое — заделаться едва ли не ночным гостем одинокой женщины.

Я не сомневался, что Вера пригласит меня, девяносто девять из ста, хотя бы из элементарной вежливости. Но я не войду. Нетрудно выдумать причину, чтобы отказаться, но я и выдумывать ничего не стану — просто не войду и всё. Раскланяюсь — и вниз. Я не опасался остаться с Верой один на один — ни за нее, ни за себя. Но лучше было — прекрасно понимал — не делать этого, не нагнетать. И без того хватало перебегавших нам дорогу черных кошек.

Последняя лестничная площадка. Вера полезла в карман за ключом:

— Может, зайдете, Борис Платонович? Кофейку горячего выпьете с морозу, отдохнете.

Даже если бы вынашивал я какие-то варианты, это ее «может» сразу должно было остудить меня. Снова, так получалось, решающее слово доставалось мне.

— Благодарю, но никак сегодня не могу, — сказал я, опуская сумку на пол и кладя сверху коробку.

Вера успела отворить дверь, оглянулась — и вдруг звонко, по-девчоночьи расхохоталась:

— Да ладно вам, Борис Платонович, перестаньте! — Схватила меня за руку и потащила внутрь.

Я не сопротивлялся. Совсем уж идиотом выглядел бы, если бы начал упираться, вырывать руку. Но пути для отступления не были отрезаны, великолепно мог бы еще дать обратный ход, не раздеваясь и не устраивая митингов.

Вера сняла с меня шапку, положила на полочку над вешалкой:

— Не заставляйте расстегивать пуговицы на вашем пальто, у меня пальцы закоченели. Все равно я вас не выпущу, пока чаем или кофе не напою. Будьте уж до конца джентльменом, не допустите же вы, чтобы женщина вас упрашивала.

Что мне оставалось? Разве что посмотреть на часы и сотворить крайне озабоченный вид. Но чуть расслабился — теперь она перехватила инициативу, она принуждала меня. Помог — джентльмен! — Вере снять шубку, затем разделся сам. Подумал, что ей действительно впору было замерзнуть — шубенка легкая, на рыбьем меху, коротенькая. Предпочитает страдать, лишь бы ноги свои модельные повыше открыть, даже студеной зимой.

— Переобувайтесь, — пододвинула ко мне Вера большие мужские тапочки без задников. — И вообще будьте, как дома. А еще, пожалуйста, поскучайте здесь немного, у меня в комнате не совсем прибрано.

Упорхнула, а я понемногу начал выделять желчь, прикидывая, для кого дежурят в коридоре эти тапочки, и у кого что болит — знакомы ли они с ножками Сидорова. Через минуту она снова показалась, теперь, при свете, я смог разглядеть ее получше. Мороз никого не делает пригожей, потому что обладает неприятным свойством красить не только щеки, но и носы. Сейчас Верино лицо с пунцовым вздернутым носом, слегка размазанными, все еще слезящимися от ветра глазами, мало привлекало. И я почему-то этому обрадовался. Снова уверенно взяла меня за руку, ввела в комнату.

Мне было интересно поглядеть, как она живет, — вещи, давно известно, способны многое рассказать о хозяине. Но тут глазу не за что уцепиться: стандартная комната, стандартная непритязательная мебель, телевизор допотопный — да и как иначе обитать медицинской сестре, с ее позорной зарплатой? Но два момента я ухватил сразу: в доме почти не было книг и тахта у стены впечатляла — широченная для такой маленькой площади, устлана ярким, цветастым ворсистым покрывалом. Возле тахты — маленький журнальный столик, больше чем для двоих не накроешь. Этот интимный ансамбль понравился мне еще меньше.

— Садитесь, Борис Платонович, — кивнула мне Вера на тахту, — располагайтесь. Покину вас ненадолго, на кухню сбегаю. Вам чай, кофе? У меня, к сожалению, только растворимый, индийский.

Я уже раскрыл для ответа рот, но она вдруг совсем сбила меня с толку. Зябко поежилась — и просительно улыбнулась:

— А можно я в душ сбегаю? Закоченела совсем, даже извилины в мозгу задеревенели. Пять минуточек, вы не обидитесь, подождете?

Я неопределенно пожал плечами — выбирать не приходилось, если уж вошел сюда, разделся.

Вера опять исчезла, я, самоед, затосковал. Сюжет пошлого фильма продолжался — непременный гигиенический душ перед общением, не хватало только, чтобы вышла, завернутая в едва прикрывающее грудь полотенце, расточая запахи дезодоранта.

Чтобы чем-то заполнить тягостную паузу, я подошел к зеркалу, взялся расчесывать примятые шапкой волосы. Никак не мог придать им нужную форму, раздражался сильней, чем стоила того причина. С волосами у меня сложные отношения. Хоть и невообразимо это, волосы — это совершенно автономная, никому не подвластная структура. У них свой характер, даже настроение, свои капризы, чудачества. Живут особой, независимой от хозяйской воли жизнью. Этакий кот, гуляющий сам по себе. А чего, — подумал, глядя в зеркало на свое недовольное лицо, — я пыжусь? Хочу произвести на Веру впечатление, скорблю, что вихор на темени торчит, никак не уляжется? Сунул расческу в карман, заходил по комнате. Интересно, намочит ли Вера свою рыжую копну?

На столике лежала раскрытая книга, в развороте ее — очки. Я взглянул на обложку — Стивен Кинг. Поднес к глазам очки — минимум полтора. Я ни разу не видел Веру в очках, но знал, что она близорука, — широкие зрачки, слишком низко наклонялась, когда приходилось делать более тонкую, тщательную работу. Очки моих симпатий к Вере тоже не прибавили — надо же, заботится о своей внешности даже в ущерб работе. Но не только книга с очками украшали стол, еще и пепельница рядом стояла, с тремя раздавленными окурками. Но это, если бы вздумал ревновать, не послужило поводом — я знал, что Вера курит. Мне курящие женщины не нравятся. Не потому, что сам некурящий и вообще враг этой дикарской привычки: не выношу запаха, а уж из женского рта — подавно.

Клацнула в коридоре задвижка, показалась Вера. На ней, в самом деле, было махровое полотенце, но не на теле, на голове тюрбаном. А тело покрывал длинный, почти до пят, мягкий коричневато-желтый халат. Небось, ничего больше нет под ним, мелькнула беспокойная мысль.

— Вы тут не заснули без меня? — показала Вера в улыбке сплошные зубы.

Умытая, распаренная, без помады на губах и туши на ресницах, она выглядела непривычно. Но, должен был признать, не хуже — пребывала еще в том счастливом женском возрасте, когда вполне достаточно красок молодости.

— Хотите добрый совет? — продолжила Вера. — Сходите и вы, не пожалеете, честное слово, настоящее блаженство. Не церемоньтесь, пожалуйста, мы же коллеги.

В картах это называется перебор. Во-первых, мы с нею не коллеги, я врач, она сестра. Но прежде всего, существуют же какие-то границы, которые не должна переступать женщина, принимая гостя-мужчину — не приятеля, не ровесника, не попрыгунчика. Предложение воспользоваться собственной ванной — не кофейком напоить, нечто много и много большее. И вообще могла бы и не появляться передо мной в столь фривольном виде. Я не бог весть какой пуританин, но слишком велика дистанция, разделяющая нас, во всех отношениях.

Реакция у Веры отменная. Мгновенно прочувствовала мой настрой, заливисто, как недавно у дверей, рассмеялась:

— Да отмякните вы наконец, Борис Платонович! Просто мне хочется, чтобы вам у меня было хорошо, всего-навсего. Так чай или кофе?

— Чай. — Я тоже изобразил улыбку. Кофе — слишком уж по сценарию, к тому же растворимый, да еще индийский, не вызывал у меня восторга.

— Чай — это пять минут дел. Заодно побалую вас маминым клубничным вареньем, не зря вы банки в сумке таскали.

— А давайте на кухне, — предложил я. — На кухне всегда как-то уютней. — Подальше от тахты и журнального столика.

— Ну что вы! — Вера «панически» схватилась за щеки. — Такого гостя — и на кухне! В жизни бы себе не простила!

Мелово-белые руки на розовевших щеках…

Вера не только в перевязочной работала быстро и умело, она и дома была расторопна, ловка. Аккуратно легли на столик две вышитые салфетки, чайная посуда — тоже отметил — оказалась намного выше классом, чем окружавшие нас вещи. Когда все было готово, спросила:

— У меня в загашнике полбутылки ликера, выпьем по рюмочке с холоду?

«По рюмочке» — из того же перебора. Пить с нею не следовало ни в коем случае, тем более что недавно вкушал дочкину наливку — сладковатую, вроде бы безобидную, но градусов за двадцать точно. И буркнул Вере:

— Ну, если только по одной, не больше. Морозец, в самом деле, знатный…

Я сидел на тахте с краю, у стенки. Вера рядом. Она подняла свою рюмку и, глядя мне в глаза, сказала:

— Предлагаю тост. За спасительное свойство человеческой памяти забывать. Я хочу, чтобы вы, Борис Платонович, все забыли. Раз и навсегда, навечно.

Не требовалось большой проницательности, чтобы понять, о чем шла речь. Я бы и сам рад был выбросить из памяти картинку, увиденную в ординаторской. Искренне ответил:

— Я поддерживаю ваш тост. — Но тут же, на всякий случай, прилепил: — Хоть, признаться, и не понимаю, отчего это так для вас существенно.

Вера с легким стуком поставила рюмку на стол, поморщилась:

— Трудный вы, извините, человек, Борис Платонович. И для себя, и для других.

— Почему трудный? — тоже насупился я.

— Да потому хотя бы, что все прекрасно понимаете, однако спрашиваете, докапываетесь, не успокоитесь, пока во всю глубину раны зондом не пролезете. Но мы же не в больнице.

— Уж каков есть, — хмуро произнес я. — Не берусь судить, как для других, но для себя — не трудный.

— Ой ли, Борис Платонович? Ваше любимое занятие — насиловать себя да на двух стульях посиживать.

— У вас есть основания для такого суждения? — Ее выпады делались уже небезобидными.

— Есть. — Вера теперь не морщилась, улыбалась. — Вот я, например, знаю, что нравлюсь вам. А вы упорно делаете вид, будто меня вообще не существует в природе.

— С чего вы взяли, что нравитесь? — Жаль, не было передо мной зеркала, не мог я увидеть своего лица. — Или решили, что я, позвав вас, единственную не приглашенную даму, на танец…

— Да бросьте вы! — перебила меня Вера. — Не в танце дело. Еще до танца. Какая была бы я женщина, если б не заметила, как смотрит на меня мужчина?

— И поэтому затащили меня к себе? — Я убивал двух зайцев. Отказывался дальше выслушивать о моих чувствах к ней и сам переходил в наступление. — Чтобы… чтобы сказать мне это?

— Ну, вот видите. — Улыбка теперь была кислой. — Еще одно подтверждение моим словам о вашем характере. Не беспокойтесь, не для «чтобы и чтобы». — Отодвинулась, сняла с головы полотенце, тряхнула еще влажноватым пушистым облаком волос. — Помните, просила вас не думать обо мне хуже, чем я есть?

— Да, — односложно ответил я.

— Потому и пригласила.

Или я совсем плохо начал соображать, или каким-то другим, не понятным мне языком Вера изъяснялась. Ее «потому» абсолютно ничего для меня не прояснило. Медленно, с разбором отыскивая слова, спросил:

— Пригласили, чтобы доказать мне, что вы морально устойчивы, если я вдруг, подумав иначе, стану приставать?

— Так вы ж не станете приставать, мне это даже в голову не могло прийти, не знаю вас, что ли. Как любит говаривать наша сестра-хозяйка, не первый год замужем. — Наполнила свою рюмку, оставив мою пустой, залпом выпила.

Я — чем еще мог отплатить ей? — налил в свою, тоже молча, будто нет Веры рядом, проглотил. Отвратительный ликер, как только эта гадость может кому-то нравиться. Еще секунду назад у меня и в мыслях не было заговаривать на подобную тему, сам не понял, как у меня вырвалось:

— Почему вы в разводе?

По идее, она не должна была отвечать, в лучшем случае одарила бы меня удивленным взглядом. Я, кляня себя за несдержанность, смотрел, как она вытащила сигарету, со второй спички прикурила, затем протянула мне полупустую пачку:

— Будете?

Я демонстративно взял одну, сунул в рот. Вера хмыкнула, чиркнула еще одной спичкой, поднесла к моему лицу маленькое колеблющееся пламя. Я забрал у нее спичку, осторожно, скосив глаза, приблизил к огню кончик сигареты. Весь подобрался, чтобы не закашляться. Это была третья в моей жизни сигарета. Согласился бы взамен допить весь оставшийся приторный ликер. Вера, скептически поджав губы, наблюдала за моими подвигами. Обошлось, не закхекал, сумел выпустить тошнотворный дым прежде, чем он достиг чувствительного краешка горла. Я был доволен собой. И уже меньше сокрушался, что коснулся ее личной, куда не следовало мне лезть, жизни. В любом случае предпочтительней, чем обсуждать вопрос, почему она так уверена, что не буду приставать к ней. Посмотрел на Веру изучающим, «докторским» взглядом — врач на сестру.

— Почему вас заинтересовал мой развод? — спросила она.

— А мне все интересно, — выпустил еще одну струйку дыма.

— Все, что имеет отношение ко мне?

— Вообще все.

Вот так-то. Я ей не мальчик для битья и не объект для вышучивания.

— Могла бы не говорить, но скажу. Он изменил мне.

— И этого оказалось достаточно?

— И этого оказалось достаточно. Для меня.

— Вы его любили?

— Любила.

— Не жалеете?

— Не жалею.

— Он просил прощения? Хотел вернуть вас?

— Просил. Хотел.

Это напоминало игру в настольный теннис. Маленький увертливый мячик вопросов и ответов метался между нами.

Я ей не поверил. Не тот она человек, не той закваски, чтобы устроить раздрай из-за гульнувшего муженька. Женщины не ей чета прощали. Зачем же вешает мне лапшу на уши? Продолжает размахивать флагом с лозунгом «Не думайте обо мне хуже, чем я есть»? Сама нравственность и принципиальность? После Сидорова! Я прислонился виском к стене, закрыл глаза. Тихо, коварно кружилась голова.

— А вы бы простили жене измену, Борис Платонович?

— Моя жена на такое была неспособна, — ответил, не размыкая век. Хорошо ответил, чтобы не очень-то резвилась.

— А вы — ей?

— Процитирую вас: «Мог бы не говорить, но скажу». Я никогда не изменял жене.

— И будете утверждать, что не знали ни единой женщины, кроме жены?

— Вы спросили о жене, я ответил. — Утратил бдительность, затянулся глубже, чем следовало, поперхнулся дымом и закашлялся.

Это был даже не кашель — судорожные, болезненные конвульсии. Я весь сотрясался, задыхаясь, из глаз полились слезы. Представлял, как нелепо, комично выгляжу, и от этого корчился еще сильней. Вера пришла на помощь, взялась колотить меня по спине, чем лишь усугубила мои ужимки и прыжки. Выставил, не глядя, руку, отстраняя ее, и почувствовал, как моя ладонь уперлась в тугой остроконечный холмик.

Если справедлива поговорка, что клин клином вышибают, нечто подобное со мной произошло. Совпадение или несовпадение, но я вдруг перестал кашлять. Быстро извлек из кармана платок, вытер глаза, испуганно уставился на Веру — не истолковала ли превратно мой жест. И обнаружил еще одну перемену — в альтруистическом порыве она, должно быть, не заметила, как разошелся сверху ее халат, мне, сидевшему сбоку, открылся тот участок ее молочной кожи, который от посторонних взглядов женщины прячут. Я оказался прав — под халатом у нее ничего не было.

Она моментально перехватила мой взгляд, густо покраснела, глубже запахнулась, забрала у меня сигарету, расплющила в пепельнице:

— Это вам наказание, что исповедуете одно, а делаете другое.

В моей ладони еще хранилась упругость смявшейся Вериной груди, минутная растерянность не прошла, ее слова я расценил по-своему:

— Но я же не с целью… Надеюсь, вы не подумали…

— Не умеете курить — и нечего… — усмехнулась Вера и вдруг тоже вытаращилась: до нее дошла двусмысленность нами сказанного.

У меня еще хватило соображения придумать что-нибудь, дабы скакнуть на другие рельсы, переключить ее внимание. Схватил бутылку, наполнил обе рюмки, взял свою:

— Я опять повторю ваши слова. Тост за благое свойство человеческой памяти. Забудем.

— Тогда на брудершафт, — не отвела взгляда Вера.

— Давай те, — сказал я. — На брудершафт.

Мы не стали скрещивать руки, просто выпили и начали целоваться. Я не стаскивал с нее халат, она это сделала сама. Неправдоподобно белое, какое только у рыжих бывает, тело с розовыми отметинами сосков ослепило, как вспышка яркого света, полыхали, сжигали меня разметавшиеся рыжие волосы. На мне слишком много было надето — пиджак, галстук… Она не помогала мне — лежала, раскинув руки, неотрывно смотрела дьявольскими зелеными глазами. Наконец-то я избавился от майки и трусов, рухнул на нее, стиснул — как, оказывается, долго ждал я этого мгновенья! — ее острые девчоночьи груди…

Ей надо было молчать. Или, по крайней мере, повторять слова, которые всегда бормочут женщины в такие минуты. Но Вера — скорей выдохнула, чем прошептала:

— Вот и забыли…

Я был пьян. Ну, если не совсем пьян, то плохо контролировал себя иначе даже на брудершафт не стал бы с ней пить. Но словно ушат холодной воды на меня вылили. Разжал пальцы, медленно сполз на пол, сел, свирепо глядя в черное окно.

— Что? — услышал за спиной слабый звук.

— Ничего! — заорал я. — Ничего у нас с тобой не будет! Ничего! — Вскочил на ноги, повернулся к ней лицом, не стыдясь своего возбужденного мужского естества. — Ничего! У меня! С тобой!

— Из-за Сидорова? — сузила она глаза.

— Да! Из-за Сидорова! Из-за этого скота, мерзавца, которому ты… ты… Не хуже, чем есть!

Принялся торопливо натягивать на себя одежду, запихал в карман скомканный галстук, выбежал в коридор, сорвал с вешалки пальто, шапку. И перед тем, как грохнуть за собой дверью, с силой швырнул в комнату тапочки — сначала один, потом другой…

* * *

Впервые в жизни я пожалел, что не курю. Я всегда хорошо переносил одиночество, а потеряв жену, затем — в известной мере — дочь, того больше приспособился к обитанию наедине с собой. Долгие шесть лет. Не совсем, конечно, наедине, появилась у меня Маргарита, но решающей роли это не играло. Я привык к себе-собеседнику, научился даже спорить с собой, возражать. Но сегодня, в мою последнюю ночь, одиночество навалилось тяжким грузом. Несомненное преимущество курящих — есть на что отвлечься, есть какой-никакой партнер.

Муторно вдруг стало. Нет, я не передумал травиться — слишком сильно расхотелось мне жить. Просто настроение испортилось. Всколыхнулось что-то темное, мутное. Воспоминание о первой несостоявшейся близости с Верой разбередило? И неожиданно я прозрел — Севка! Буквально через день он уже знал, что я побывал у Веры. «А бабенка приятная, могу рекомендовать»…

Я на следующий день отомстил ему. Нехорошо отомстил, зло. Сидел в ординаторской, писал историю, когда заглянула санитарка:

— Борис Платонович, там Всеволод Петрович второй час аппендицит мучает, больной извелся. Может, заглянете?

Я пошел в операционную. Сидоров работал вдвоем с операционной сестрой. Малые операции мы обычно делали без ассистентов — наша Клавдия Даниловна, тридцать лет проработавшая в хирургии, не уступала многим врачам, на нее даже Севку можно было оставить. Она стояла лицом ко мне, при моем появлении скорбно вскинула брови. Натужно мычал больной, немолодой уже, седоватый мужчина. Я приблизился, заглянул через Севкино плечо:

— Ну что там?

Он повернулся — злой, ершистый, с взмокшим от пота лицом, прошипел:

— Чертов отросток, куда-то подевался…

— Мне подмыться? — спросил я.

Севка понимал, что, дав согласие, капитулирует. Не только передо мной — перед больным, с которым наверняка уже, как он это умел, захороводился, перед монументальной нашей Клавдией Даниловной. Но все-таки прежде всего — передо мной, встреченным им вчера у гастронома. Сумрачно кивнул.

Ничего тут не было зазорного, самые маститые хирурги обжигались на аппендиксах, мне тоже не раз доводилось проклинать все на свете, разыскивая его. Однажды мы с Покровским, к которому обратился за помощью, два часа мучились, пришлось дать больному общий наркоз. Но тут был другой случай. Севка, я сразу определил, «потерял анатомию», копался совсем не там, где нужно.

Я помылся, Сидоров уступил мне место, перейдя на другую сторону операционного стола, через пятнадцать минут все закончилось.

— Зашьете сами? — спросил я у Сидорова. — Клавдия Даниловна, вы тут присмотрите.

Это были, в самом деле, обидные, уничтожающие слова. Но куда ядовитей, на мой взгляд, кусали его те, что произносил я, оперируя. Не к нему обращался, к Клавдии Даниловне. Рассуждал, что хирургия — дело трепетное, не всякому дано. Нужно кое-что уметь и соображать, наскоком и молодечеством не обойтись, языком работать легче. А еще стараться надо, учиться, литературу почитывать. К Севке все это вроде бы прямого отношения не имело, обычный треп, который позволяют себе порой хирурги, когда идет механическая часть работы, заняты лишь руки, не голова. Может, и прошли бы незамеченными мои филиппики, если бы не хмыкала, подыгрывая мне, Клавдия Даниловна. Нет, не все были в восторге от Сидорова. Наша «железная» операционная сестра, которую сам Леонид Михайлович побаивался, хирургические каноны ставила превыше всего. Она-то, я мог не сомневаться, и санитарочку в ординаторскую подослала. Покуражился я, одним словом. Хоть и знал, что врага наживаю опасного.

Сидоров быстро сравнял счет. Марк Твен говорил, что чемпион по фехтованию должен бояться не другого чемпиона, а неумехи, потому что тот может сделать такой неожиданный выпад, какой предусмотреть невозможно. Я бы позволил себе продолжить мысль великого американца. Подумал об этом, когда смотрел по телевизору олимпийские игры. Соревновались фехтовальщики. Мастерство достигло такого уровня, что они вообще не фехтуют — просто караулят выгодный момент, чтобы «выстрелить», нанести укол. Тратят бездну энергии и нервов, кричат, топают в ярости ногами. К Сидорову справедлив и первый вывод, и второй — фехтовальщиком он был бездарным, зато уж выгодный момент не упустит, использует на все сто. Но не кипятился, не растрачивал попусту драгоценное здоровье.

Я далек от политики. Раньше, до Горбачева, газеты вскользь, одним глазом просматривал, потом, на «перестроечной волне», оживился, конечно, как все. И Ельцина принял с дорогой душой. До того дня, когда разрушил он с Кравчуком и Шушкевичем Советский Союз. Вообще весь этот кавардак, в который превращалась бывшая держава, — с войнами, грабежами, попранием всего и вся, торжеством воровства, хамства, — стал мне противен. И левые крикуны, и правые. Ну да, да, ни один нормальный человек не мог испытывать симпатий к коммунистическому режиму, порочному и лживому, да, перед всем миром стыдились за наших лидеров. Но нелепы были главные претензии к политбюро — старые, мол, пни, маразматики. В этом ли беда, Господи! Стариков, кстати, везде, особенно на Востоке, чтут, считают кладезями ума — «мудрые аксакалы». Одряхлевший Брежнев был не комической фигурой, а достойной жалости, как врач сужу. И уж совсем безобразие, что чуть ли не самым главным его пороком считали плохую дикцию, изгалялись, передразнивая, все, кому не лень. Разве не грешно издеваться над увечьем?

Не хочется дальше развивать эту банальную тему — просто я снова охладел к газетам, к телевизионным сварам. И раньше старался поменьше участвовать в политических разборках — все равно никто никого не слушает, — а в последнее время вообще ничего, кроме головной боли, не ощущал. Надоело, и веру потерял. Меня, лично меня, врача Бориса Платоновича Стратилатова, не интересует, как будет называться новая власть. И нужно от нее одно: чтобы мог спокойно жить и работать, а в слове «спокойно» — все, что необходимо мне, от и до.

К счастью, в нашем отделении — хвала Покровскому — политические страсти никогда не бушевали, позиции не выяснялись. «Дэлом надо заниматься, дэлом», — пошучивал Леонид Михайлович фразой из анекдота о грузине-цветочнике. Трепыхались, конечно, — как же без этого? — два крылышка: рьяный демократ Аркадий с одной стороны и национал-патриот Сидоров — с другой, но ветра эти помахивания не поднимали. Тем удивительней было, что в конце дня развернулась в ординаторской нешуточная баталия.

Начал Сидоров. Приставал к Аркадию, что его паршивые «дерьмократы» загубили Россию, разворовали, сволочи, и продали по дешевке американским сионистам. Аркадий великий полемист, одолеть его в споре трудно любому, и уж не Сидорову, но с Севкой он не заводился, демонстративно. Лишь пятна на скулах проступали и глаза стекленели. Вмешался Курочкин, смешливый наш толстячок, большой любитель анекдотов и пива Тимоша Курочкин, забасил:

— Да бросьте вы, ребята, хреновиной заниматься, настроение друг дружке портить. Слушай, Севочка, мне вчера классный анекдотец рассказали.

— Не про импотента? — Севка отклеился от Аркадия, переключился на Курочкина.

— Почему про импотента? — удивился Тимоша.

— Да потому, что мне вчера вечерком, — Сидоров глядел теперь не на Тимошу, на меня, — один анекдот про импотента уже рассказывали. Смеялся до упаду. Хочешь, продам?

— Продавай, — оживился Курочкин.

— Весь не буду, — жмурился от удовольствия Севка, — длинный очень. Там концовочка очень занимательная. Один мужичок, умный такой, весь из себя, девчонке вместо пары палок пару шлепанцев кинул.

— Каких шлепанцев? — не вник Тимоша.

— Обыкновенных, в которых мужики по дому шлепают.

— Что-то я не врубился, — пожал плечами Курочкин. — Ты давай с самого начала, чтобы связно было.

— Связно тебе Платоныч расскажет. — Голубые Севкины глаза просверливали меня насквозь. — Он этот анекдот лучше меня знает. Потешите нас, Борис Платонович, или мне напрягаться?

— Потешу, — сквозь накрепко стиснутые зубы процедил я. — Обязательно потешу.

Я еще не представлял, как поступлю дальше, говорил первые подвернувшиеся слова, оттягивая время. Но одна мысль, упорная, пожиравшая все остальные, искрила и шипела, как нож на точильном камне. «Убью паразита, вырву его поганый язык! И ему, и ей, дряни!»

— Ну, как же дело было, Платоныч? — подбодрил меня Курочкин. — Не тяните резину.

— Так резинка девчонке досталась или шлепанцы? — Лидия Рустамовна, навеки наша юная «бальзаковка», была как всегда целомудренна и остроумна.

Я понимал, что Севкина угроза самому, если я отмолчусь, рассказать «анекдот», всего лишь провокация — Веру он не выдаст. Но сделать вид, будто все им сказанное — невинная шутка, в любом случае, я понимал, не удалось бы.

— Там была резина, Лидия Рустамовна, — ответил я не Севке, даже не Тимоше Курочкину, а единственной в нашей мужской компании женщине, хорошему мужику Лидии Рустамовне. — Толстая такая… — Хотел добавить «безмозглая», присоединить сюда еще несколько теплых, распиравших меня слов, но вдруг забоялся. Забоялся схлестнуться с Сидоровым, вызвать его ответный огонь. Все на свете, казалось, отдал бы сейчас, чтобы провалилась куда-нибудь и эта комната, и мы вместе с ней.

Чудеса бывают. И ангелы спускаются иногда на грешную нашу землю. Один из них заглянул в ординаторскую, воплотившись в медицинскую сестричку Надю. Она приоткрыла дверь, показала неземной красоты лицо:

— Борис Платонович, вашему Лысенко из девятой плохо. И повязка промокла.

Готов был обнять Надю, расцеловать ее в прыщавые щеки. Я не дезертировал с поля боя — выходил из окружения с оружием в руках. Спешил по коридору, все еще клокочущий, взбешенный, молил Господа об одном — чтобы не встретилась мне Вера. Снова боялся — что не выдержу, сотворю что-нибудь такое, о чем сам потом долго буду жалеть. Веру я два последних дня не видел, даже издали, и в перевязочную не заходил, повезло. Если называть вещи своими именами — прятался от нее. Насколько возможно это, находясь в одном отделении.

Но все-таки довелось мне встретиться с ней в тот день. Лысенко — фамилию его запомнил, — которого оперировал перед тем с кишечной непроходимостью, неожиданно отяжелел, пропиталась кровью марлевая наклейка на животе. Пришлось брать его в перевязочную, разбираться. Очень надеялся, что Вера — рабочий день закончился — ушла, но вечного везения не бывает. К счастью, я поостыл уже, взял себя в руки. Единственное, что позволил себе, — никого в комнате не было, больного еще не привезли — сказал ей, брезгливо морщась:

— Уходите отсюда, ваше время истекло. Если возникнет необходимость, приглашу дежурную сестру.

— Зачем вы так? — сузила она глаза. Точно так же, как спрашивая: «Из-за Сидорова?»

— Зачем??? — С досадой ощутил, как пуще прежнего вспыхнула во мне обида. — Я вам когда-нибудь скажу, зачем. Обязательно скажу, дайте срок. А сейчас — окажите любезность, уйдите, прошу вас.

Вера не вышла — выбежала. А у меня еще долго подрагивали пальцы, когда занимался больным. Провозился я долго, возникал даже вопрос о повторной операции, но кое-что поправить удалось, можно было подождать до утра. Нелепо думать, что мне доставило радость ухудшившееся состояние Лысенко, но счастлив был возможности занять себя чем-нибудь, подольше не заходить в ординаторскую. Знал, что никого там уже, кроме дежурившего Курочкина, нет, однако страшился вернуться на недавнее ристалище.

Зимой темнеет рано, и шесть вечера, когда вышел я из корпуса, казались глубокой ночью. Тусклые фонари больничного двора виделись в морозной мгле зыбкими, расплывчатыми желтыми пятнами. Сеял мелкий, различимый лишь на свету просяной снежок, я поднял воротник — и невольно вздрогнул, заметив отделившуюся от дерева и двинувшуюся ко мне человеческую фигуру. Опознал ее прежде, чем сумел различить лицо, — в короткой шубке, в большой, пушистой песцовой шапке.

— Вера? — удивился. — Чего вы здесь делаете?

— Вас дожидаюсь, — ответила сдавленным голосом. — Закоченела вся, губами еле шевелю.

— Меня? Зачем? — Пришла моя очередь долдонить это школярское «зачем».

— Вы мне обещали что-то рассказать. Только я не хочу «когда-нибудь», давайте сейчас.

— Ну, знаете… — завелся я с пол-оборота.

— Не знаю, — отчеканила Вера. — Но желаю знать. И вы мне скажете. Не посмеете не сказать, я полтора часа провела на морозе, в ледышку превратилась. И вообще, если не возражаете, пойдемте отсюда, у меня ноги как копыта.

— Как копыта? — ухватился я за последнюю фразу. — Уверен, что и рожки у вас есть, и хвост тоже, длинный, мерзкий. Запамятовал, бывают ли черти женского рода, но судя по вам…

Я вовремя остановил себя, сумел осознать, что не должен превращать свое возмущение в гремящий поток словоблудия. Я — ей, она — мне, и начнется. Верней, продолжится. Нужны были несколько четких, точных, жестких выражений, чтобы все раз и навсегда расставить по своим местам. Раз и навсегда оборвать не только любые отношения с этой гадкой женщиной, но даже тенями нашими впредь не соприкасаться.

— Что еще случилось? — устало вздохнула Вера. — Чего вы так завелись, выгнали меня из перевязочной? Неужели с того вечера отойти не можете?

И я передумал искать единственные, отточенные фразы, разящие Веру. Спросил:

— Хотите анекдот? Сидоров сегодня потешал им публику, очень смешной анекдот.

— Хочу. — Вера не отвечала так долго, что я подумал, будто вообще отмолчится.

Я ей рассказал. Очень подробно, ничего не упуская, обо всем, что происходило в ординаторской.

— Почему вы ему донесли? — закончил я не опротивевшим «зачем», а еще неистлевшим «почему».

— Я не доносила, — еле слышно сказала она.

— Что-о? — взвился я. — Неужели вы вчера прятали кого-то в шкафу? Тогда готов просить у вас прощения, сволочь и предатель тот, кто в нем прятался, подслушивал и подсматривал! — Об оскорбительных для нее словах я не сожалел.

— Он видел, как вы уходили от меня, — глухо, без выражения произнесла Вера.

— Случайно оказался возле вашего дома? — продолжал я ерничать.

— Нет, заходил ко мне…

Спасибо и на этом, не делала из меня полного кретина.

Но такого я не ожидал. Все-таки думал, что растрепалась Севке на следующее утро здесь, в больнице. И еще не ожидал, что так болезненно сдавит сердце, когда узнаю о Севкином появлении у нее, ночью, после меня.

Вера заговорила быстро, торопливо, глотая слова.

— Я не хотела впускать его, он был пьян, ломился в дверь, соседи… Вы же не знаете, какая это скотина, особенно выпивший. Но я ему ничего о нас с вами не рассказывала, чем хотите, могу поклясться…

— Не лгите! — крикнул я — и боязливо завращал головой: нет ли кого поблизости. Засипел, понизив голос: — Вы вконец изолгались! Мало ли от кого я шел, вы в этом доме не одна живете! Откуда он узнал о тапочках? О шлепанцах, а?

— Он ввалился, разулся, стал их искать, — оправдывалась Вера, — а они в комнате, один под шкафом, другой на батарею залетел. Я не убрала, расстроенная была…

— Ну и что? — продолжал я дожимать ее, стараясь не выказать, как уязвило меня, что Сидоров все-таки знаком с «дежурными» тапочками. — Он нашел на них отпечатки моих пальцев?

— Он стал допытываться, как они там оказались, спрашивал, кто у меня побывал, чем мы тут занимались, таким разъяренным был, замахивался…

— И вы, чтобы не побил вас, признались, что в гости приходил именно я?

— Да нет же, нет! — Вера прижала к груди кулаки. — Плевала я на его маханья, наоборот, хотела отомстить ему, сказала, что да, был у меня мужчина, не такое животное, как он, настоящий интеллигент и врач, и что правильно в меня, суку, тапочками швырял, если я с таким ничтожеством общаюсь…

— И он, конечно, сразу сообразил, что единственный в городе интеллигент и врач — это я!

— Вы недооцениваете его, Борис Платонович. Сидоров далеко не дурак. И не так прост, каким старается казаться. Сообразительности у него хватает.

Я не знал, что подумать. Не очень все это было правдоподобно, однако теоретически возможно. И не меньше жгло меня, свихнутого, еще одно: занималась ли с ним в тот вечер она, умытая, в халате на голое тело, любовью? Уж наверняка Севка, к тому же пьяный и разъяренный, не убрался восвояси ни с чем.

— И он, — вкрадчиво спросил, — сразу пошел, пристыженный, домой?

— Н-нет, — заколебалась Вера. — Пошел, конечно, только не сразу. Ну, вы же понимаете… Не сразу удалось его выгнать…

— Насколько доступно моему разумению, он пытался овладеть вами, но вы не дались? Устояли перед превосходящими силами противника?

— Устояла. Ваше право верить мне или не верить. Я рассказала вам все, как было.

Она замолчала, ни звука не произносил и я. Долго, мучительно долго. Наконец я сказал:

— Ответьте, Вера, но честно, пожалуйста. Ведь это наш последний разговор, какой смысл тень на плетень наводить? Зачем вы затащили меня к себе? Зачем разделись, ведь все могло ограничиться одними поцелуями на предложенный вами брудершафт? Зачем вам нужно было соблазнять меня? Зачем я вам? Зачем ждали меня здесь, на морозе?

— На все ваши «зачем» у меня один ответ, Борис Платонович. Я хочу быть с вами. В любом качестве, в каком пожелаете. В конце концов, вы взрослый мужчина, вам ведь нужна какая-нибудь женщина. Пусть этой женщиной буду я. Тем более что нравлюсь вам, я уже говорила. Можете язвить сколько угодно, Борис Платонович, но лучше меня вам все равно не сыскать, вы никогда не пожалеете, ручаюсь…

— Уж не хотите ли вы сказать, что влюбились в меня? — Я еще пытался сохранить хотя бы видимость несерьезности этих признаний.

— Хочу. Влюбилась. И сейчас мы пойдем ко мне. Если вы опять прогоните меня, я умру. Тут, сейчас. — Схватила меня за руку, повлекла за собой.

И я пошел к ней. И остался до утра. Вечером должна была прийти Маргарита, но я лишь на следующий день вспомнил об этом…

До сих пор не знаю, правду или неправду говорила она тогда, в полутемном больничном дворе. И не сумел бы узнать, даже потом, когда мы поженились. Одного у Веры не отнять — человек она искренний. Патологически искренний. В те секунды, что говорила, — не лгала. Как могла бы в другой день с такой же искренностью и прямотой утверждать обратное. Непостижимая, неразгаданная жена моя Вера, которая утром войдет в эту комнату…

Мы склонны, мы готовы, мы обречены верить слову — сказанному, написанному, таково уж свойство человеческой натуры, русской — подавно. А если «изрекает» нам это слово человек нерядовой, небезразличный, — тем более. «Редкая птица долетит до середины Днепра»… Сказал великий Гоголь, и мы любуемся красотой этой фразы, сопереживаем вместе с ним, не замечая очевидной истины, что не долетит разве что птица-курица. Где та грань, за которой кончается реальность, начинается вымысел?..

Я люблю рассказывать одну историю. О том, как играл в одной команде с Харламовым и Михайловым, когда они, мастера, были в зените славы. Больше того — ругал их, что плохо пасуют, злоупотребляют индивидуальной игрой. Это в лучшем случае воспринимается как корявая шутка, а ведь ни слова неправды я не сказал. В самом деле, проводя отпуск много лет назад в адлерском пансионате, играл в волейбол на тамошних спортивных площадках. Хаживали туда размяться и мой тезка Михайлов с Валерием Харламовым, отдыхавшие неподалеку с семьями…

Мы прожили с Верой почти год. Совсем не мало при моем зрелом возрасте и опыте, чтобы узнать человека. Но сомневаюсь, что преуспел в этом. У нее даже имя было уязвимое, а имя, между прочим, не последнее дело. Я и верил ей, и не верил, очень хотел верить и с такой же силой пытался не дать себя одурманить, водить на поводке. Наблюдал за каждым ее шагом, взглядом, улыбкой. Утром, днем, вечером. Но не ночью. Ночью я глупел до неприличия, вообще не способен был здраво размышлять. Ночью, когда темно и тихо, и нет, кажется, никого больше на свете, я ее любил безоглядно. Не обязательно в физиологическом смысле любил — просто любил. И любил, и верил ей…

* * *

Я теперь многое знаю и понимаю из того, что раньше только подозревал, о чем догадывался. Знаю, почему стареющие мужчины, даже состарившиеся, женятся на молодых. Знаю, почему они, умные, проницательные, ревнивые люди, последними, по известной присказке, обнаруживают собственные рога. Знаю, почему сверх меры снисходительны к своим молодым избранницам, столько прощают им. Знаю, почему они так страдают, когда уходит она, жена-дочка. Как все это просто было бы и объяснимо, если бы сводилось лишь к постельным страстям. Кто спорит, любить цветущую, наделенную всеми преимуществами молодости женщину — особая прелесть. И возбуждение иное, и чувства несравнимые. Но особый привкус у этой любви — привкус грусти. Осенней грусти. Предчувствие зимы. И в этом — всё…

Сексуальный опыт у меня очень небольшой. В сравнении с большинством мужчин — смехотворный. Я был близок с четырьмя женщинами. Между Валей и Верой, исключая Маргариту, проскочила еще одна женщина, о которой и вспоминать не хочется, — случайная, невразумительная история в командировке. Вали уже не было. Всех троих, командировочная не в счет, я любил. Одним и тем же словом — «любил» — приходится передавать столь разные чувства, которые испытывал к трем женщинам. Но всех троих я любил, иначе не стал бы с ними близок. Для меня близость без любви не только мало привлекательна, но и, боюсь, невозможна. А если вкладывать в это слово «любовь» его настоящий — для меня настоящий — смысл, любил я Валю. Так, по крайней мере, мне кажется. То ли оттого, что была она первой, непорочной, то ли потому, что так нелепо Валя погибла долгих десять лет назад. Нам свойственно идеализировать и самих умерших, и свои отношения к ним — с каждым отлетевшим годом все сильней, сентиментальней.

Меня, я предполагал, похоронят рядом с Севкой Сидоровым. Рядом с Валей мне никогда не лежать. И не в том причина, что открыли на кладбище новый район, нет возле первой моей жены свободного места. У Вали нет могилы…

Это случилось в том же — будь проклят «везучий» день, когда удалось мне достать туда семейную путевку, — Адлере. За день до нашего отъезда. Я на берегу играл в преферанс, Лариса с подружками смотрела в павильоне мультики. День выдался жаркий, но ветреный, как нередко бывает на Черном море. Последнее чувство, которое ощутил я к живой Вале, — неудовольствие. Она захотела поплавать, забрала у меня надувной матрас, на котором я так удобно пристроился. Компаньоны мне попались толковые, игра получилась интересной, азартной. И о Вале позабыл, и о матрасе. Что-то всколыхнулось во мне, когда к одному из моих соперников подошла дочь, мокрая, трясущаяся, сказала:

— Ой, пап, дай мне чего-нибудь, я замерзла.

Тот оторвался от карт и, протягивая ей свою рубашку, глянул на воду:

— Низовка пошла. Ты больше в воду не лезь, видишь, какой ветер разгулялся.

Я тоже уставился на море, покрывшееся крупной, угрюмой рябью. О лихо разгулявшемся вдруг ветре можно было прознать и раньше — карты начало сдувать, приходилось накрывать их галькой. Встал, подошел к пенистой водной кромке, посмотрел в одну сторону, другую — желтого матраса не увидел. Я еще не впадал в панику, хоть и не раз поругивал жену за легкомысленную привычку заплывать на матрасе далеко в море. Она в ответ смеялась, говорила, что блаженствует, оставшись наедине с небом и морем, не слыша и не видя шумного человеческого лежбища. Стихи, шутила, сами собой сочиняются…

Да, я еще не паниковал, но захолодило сердце беспокойное, нехорошее предчувствие. Старался отогнать назойливую мысль об унесенном ветром легком, ненадежном матрасике, ждал, что с минуты на минуту появится Валя — веселая, загорелая, белозубая. Четверть часа спустя поднял тревогу, бросился искать спасательные службы, объявляли по радио…

Желтый матрас нашли к вечеру, километрах в десяти от берега. Без Вали. Оставалось надеяться на чудо — плавать она почти не умела. Один шанс из тысячи — подобрало какое-нибудь случайно оказавшееся рядом судно. Чуда не произошло, Валино тело не найдено по сей день — мне бы сообщили, если бы обнаружили, я оставил адрес, телефон, деньги. Смерть всегда глупа и нелепа, но есть глупейшая, нелепейшая. Могилы у Вали нет. На земле нет…

Я любил Валю. Это была высшая, счастливая форма любви, о какой недефективный мужчина только мечтать может. Редчайшее везение для человека моего склада. Это была спокойная любовь. Спокойная, уважительная, добрая. Я никогда не ревновал Валю. Не оттого, что повода не давала. Есть женщины, к которым просто не может пристать что-либо грязное, порочное, двусмысленное. Женщины, органически неспособные лгать, хитрить, лукавить. Все земные женщины изначально предрасположены к неожиданным сменам настроения, беспричинным всплескам хандры или веселья, но не могу припомнить, чтобы Валя хоть однажды позволила себе какой-нибудь нелогичный выверт. Мне было хорошо с Валей. Я совершенно не мог без нее, места себе не находил, если доводилось разлучаться. Сыщутся, конечно, мужики, которым такая любовь даром не нужна — пресная для них, тусклая. Не стану переубеждать их, могу лишь посочувствовать.

У меня много Валиных фотографий. Давно увлекаюсь этим, очень любил снимать и жену, и дочь — особенно «скрытой камерой», когда не позируют. Храню фотографии не в альбомах — в картонных коробках из-под обуви, на каждой крышке написан год. Семнадцать лет совместной жизни, семнадцать коробок. Время от времени достаю одну из шкафа — только одну, один какой-нибудь год — и разглядываю. Долго, подробно. На большинстве из них Валя улыбается, даже когда не подозревала, что я навел на нее объектив. Семнадцать лет любви — к жене, ко всему миру, видевшемуся намного добрей, умней, надежней, чем потом, когда Вали не стало.

Одна ее фотография висит на стене — моя любимая. Тот летний день я великолепно помню. Валя не успела увернуться от проезжавшей мимо поливальной машины, а скорей всего водитель, молодой парень, созорничал — стояла, обескураженно раскинув руки, в промокшем, облепившем тело сарафане, изнемогала от смеха…

Маргарита и Вера были разными людьми, во всем разными, но в одном сходились. У той и другой хватало ума и такта с подчеркнутым уважением относиться к моей памяти о Вале. Лишь однажды, после особенно как-то нежной, чувственной близости, Вера неожиданно спросила:

— Тебе с ней было лучше, чем со мной?

Я не ответил, повернулся спиной.

— Извини, — сказала она, и бережно, как маленького, погладила меня по волосам…

Я взглянул на часы — семь минут первого ночи. Моя жизнь продлилась еще на одни календарные сутки. На табличке моей могилы после тире будет стоять цифра, на единичку превышающая ту, которую вписали бы, закончи я свои размышлизмы несколько минут назад. Впрочем, за основу, наверное, возьмут дату на прощальной записке. Удачно, кстати, получилось — новая цифра совпадет с числом, когда я родился, — удобно будет высчитывать, сколько лет, месяцев и дней я прожил. Кому удобно, и кто будет высчитывать? Платоша, Платошины дети? Случайно проходящий мимо ротозей?..

Я вдруг понравился себе. Жаль, никто этого не узнает и не оценит. В последнюю ночь своей жизни я был спокоен, рассудителен, трезв. Не заламывал руки, не слал проклятия судьбе, уготовившей мне такую горькую, безвременную кончину. У меня даже получается иронизировать над самим собой, не утратил способности анализировать, сопоставлять. Все-таки я молодец, держу себя в руках. Может быть, потому, что в любую секунду, если захочу, могу передумать, не глотать порошок? Интересно, как бы я вел себя, приняв уже снадобье, которое должно подействовать, скажем, через час, и ничего нельзя изменить, поправить? О чем думает человек, решивший умереть, бросившись с высокого балкона? В те считанные секунды, пока долетит до земли. Я выбрал легкую, безболезненную, бессознательную смерть, во сне…

А что случится, если не проглочу? Завтра пятница, рабочий день. Вера придет около девяти, после моего ухода из дому. Откроет дверь, переоденется, умоется, перекусит на кухне и завалится соснуть. А я в это время буду торчать у себя в отделении, никакой осмысленной работы, конечно, не предвидится, все станут обсуждать вчерашние Севкины похороны, настаивать на собственных версиях его убийства. Хотя вряд ли этих версий наберется много. Уже известно, что женщина, отравившая, а потом ограбившая Сидорова, наверняка грязная уличная шлюха, достаточно взглянуть на ее замызганный носовой платок. Задуманный мною штопаный лифчик, вообще-то, убедительней, но и платок сойдет. Непонятно только всем, зачем ей было убивать, могла бы не брать такой грех на душу. И я тоже приму в диспутах посильное участие, чтобы не вызвать подозрений. Скажу, что жаль, конечно, парня, но как можно приводить в дом подобранных на вокзале бомжих-алкоголичек?

И жизнь покатится дальше, та же самая жизнь, день лучше, день хуже, только уже без Сидорова. Но не для меня. Не для меня, который завтра, если не умру сегодня, должен смотреть Вере в глаза. И завтра, и каждый день…

У Веры удивительные глаза. Как нельзя лучше соответствуют ее характеру. У них нет определенного цвета, я мог бы насчитать не менее десятка оттенков — от темно-серого до ярко-зеленого. Зеленый мне нравится больше всего — это цвет ее любви. Цвет молодой апрельской листвы. А еще нравится глядеть на них, когда они закрыты. Люблю смотреть на спящую Веру. Мне часто приходится видеть ее спящей — особенно с тех пор, как уволилась из нашего отделения и перешла в соседнюю больницу дежурной сестрой. В выходные дни, когда я не работаю, а она утром возвращается домой, отсыпается.

Спящая, она преображается. Не уверенная в себе, способная на поступок женщина — трогательный, невинный курносый подросток. У нее даже показывается в уголке приоткрытого рта сладкая дремотная слюнка, точно у ребенка. Тихая, беззащитная примерная девочка, для которой невозможно, непредставимо что-либо общее не только с Сидоровым, но вообще со взрослым дяденькой. Когда в квартире прохладно, она, мерзлячка, засыпая, до подбородка натягивает на себя плед. Он слегка обрисовывает контуры ее девчоночьей груди, зато прячет сильные, тяжеловатые для нее, сексуальные ноги зрелой женщины.

Веру я люблю. Даже сегодня, сейчас, после того, что знаю о ней. Опять то же слово — «люблю», — которым, за неимением другого, вынужден обходиться, передавая свои чувства к ней. Валю люблю, Веру люблю, люблю грозу в начале мая, люблю футбол…

Наверное, в чистом, рафинированном виде «любить» — это когда страдаешь без чего-либо. Когда больше, чем просто нравится. Когда дорожишь чем-то превыше всего остального. И несть числа этим «когда». Но какими словами передать, что я испытываю, когда Вера купает меня под душем? Среди многих других есть у нее и такая причуда. Сначала я сопротивлялся, стеснялся, честно сказать, но потом привык и удовольствие получал громаднейшее. «Брызги шампанского». Тоже любовь? И что, если не любовь?

Валя никогда не ходила передо мной голой — просто так, без надобности, даже в невыносимое летнее пекло. Не думаю, что решающую роль играла здесь наша дочь, которая могла появиться в любую минуту. И не стыдливость это, не закомплексованность — то самое извечное девичье целомудрие, которое у многих не способны истребить ни замужество, ни материнство, ни меняющиеся времена. Для Веры же — если позволяла комнатная температура — привычная форма одежды. Верней, неодежды. К этому я тоже привык. Для Веры это было естественно. Не хорошо, не плохо — естественно. Готовит на кухне еду, читает на диване книгу, причесывается перед зеркалом. Безупречно, беспроигрышно молодая обнаженная женщина. Не голая — обнаженная.

Вера, знаю, в такой привычке не одинока. Но многие, уподобляющиеся ей, очень рискуют. Рискуют, что мужчина привыкнет к ее сплошь открытому телу, исчезнет некая загадочность, тайна, а с ними вместе и волнение, влечение. Надо быть чересчур уверенной в себе, а того больше в муже, чтобы изо дня в день продлевать опасный эксперимент. Трудно судить, как повлияло бы на меня Верино неглиже, не велик опыт нашей совместной жизни. Но так же трудно мне вообразить, что перестал бы любоваться Вериной юной статью, плавностью линий, здоровой белизной, охладел к ней.

Схема выстраивается сама собой: к Вале любовь головная, сердечная, к Вере — чувственная, плотская. Всё это так и всё не так, совершенно не так. Но что другая любовь — определенно. А может, вовсе и не другая. Та же, моя, мне лишь ниспосланная любовь. Потому что один я, одна голова, одно сердце, одни желания. И была ведь еще Маргарита, разве ее не любил? И еще была любовь Веры к Севке. К Севке, которого она ненавидела и презирала. Точно знаю, что ненавидела и презирала…

* * *

Как любим — опять «любим»! — мы обольщаться. «Я сам обманываться рад», лучше не скажешь. Но, с другой стороны, чем бы еще тешили себя в серой, замотанной нашей жизни, где удач много меньше, чем разочарований? И нужен нам, обязательно нужен кураж, посыл — не так уж существенно, кнут это или пряник, — чтобы подкармливать честолюбие, не дать себе раскиснуть, завять, деградировать. Возможно, не достиг бы таких высот Ростропович, не выбери его, тогда еще мало известного музыканта, оперная дива Вишневская. И одной Вишневской дано знать — а может быть, и ей не дано, — почему множеству других, не менее — тогда — достойных кавалеров предпочла отнюдь не Аполлона виолончелиста Ростроповича…

Тайна тайн — дороги и люди, выбираемые нами. Почему Лариса выбрала Ивана Сергеевича? Что женат, что детей двое, что в отцы ей годится, что тоже не Аполлон, что простой машинист — не самое большое мое удивление. Но чем взял? Каким куражом? Чем покорил ее — рассудительную, знающую себе цену, восемнадцатилетнюю? Ее, выросшую в семье, где царил культ умной книги, тонкой шутки, хорошего вкуса — не моя, в основном, заслуга, Валина. Лариса потеряла маму в десятилетнем возрасте, но фундамент Валя успела заложить крепкий. Сама была на стихах помешана и дочь пристрастила. Восторженная, романтичная, насмешливая Лариса — и хмурый молчун Иван Сергеевич. Если бы только один я не понимал. Диву давались, отговаривали, едва ли не за руку оттаскивали все — родственники, друзья, соседи. Мягкая, пластичная Лариса осталась незыблема, как скала. Случайное, вульгарное знакомство в трамвае — при ее-то устоях и принципах, любого нахала лишь одним взглядом отшивала! — и скоропалительное, через полгода замужество.

Разглядела в нем что-то не ведомое мне, остальным? Глупости, я достаточно опытный и проницательный человек, чтобы с первой встречи понять — разглядывать там было нечего. Разве что усы — так сейчас из десяти мужиков пять какую-нибудь растительность на лице отращивают. Оказался он редкостным, гибельным для женщин умельцем-мужчиной? Судить не могу, но для этого Лариса должна была лечь с ним в постель — она, невинная, ручаюсь, что тогда еще невинная. И соответственно, не имевшая возможности сравнивать. Что-то прочитала в его глазах, пожалела? — тоже ведь женщинам, тем паче русским, свойственно. И это исключается. Иван Сергеевич, как большинство усатых пролетариев, старается выглядеть тертым мужиком, способен вызвать всякие чувства, но уж только не сочувствие, не жалость.

Я много раз об этом беседовал с дочерью. И до ее брака, на эмоциях, и после — в самом деле интересно было, как отцу, как мужчине, наконец. Но кроме маловразумительного «он хороший, ты его, папа, не знаешь», ничего путного не добился. Я боялся, и все время пытался втолковать ей это, одного — что опомнится, прозреет и увидит: ее избранник, мягко выражаясь, не само совершенство. Но увидит уже не одна, с ребенком на руках — бравый машинист, не трудно мне было подсчитать, «осчастливил» ее через месяц — с ума сойти, это Лариску-то! — после знакомства в том злополучном трамвае. О прерывании беременности даже слушать не хотела, в прямом, не переносном смысле — затыкала пальцами уши…

Я всегда хотел, чтобы этот неравный брак распался. Перспектива, что Лариса останется матерью-одиночкой, меня не страшила — жили с дочкой вдвоем, чудно прожили бы и втроем, с маленьким, не велика беда. А в том, что Лариса со временем нашла бы себе достойного мужа, не сомневался — и ребенок не стал бы помехой. Ждал, надеялся.

Ждал и надеялся, почти восемь лет, Платоша уже в школу пошел. Но всего непостижимей, что живут они хорошо, дружно, Лариса до сих пор любит его — не заметить это невозможно. Восемь лет — более чем достаточный срок, чтобы разобраться, кто есть кто. Не откупиться ему было ни гусарскими усами, ни многозначительным молчанием, которое поначалу влюбленная дуреха могла принять за проявление сдержанного мужского ума…

Сегодня я не хочу, чтобы Лариса ушла от Ивана Сергеевича. Вовсе не потому, что в моем доме появилась Вера. Меня не станет, кто позаботится, кто защитит дочь и внука, если не сложится новая Ларисина жизнь? Иван Сергеевич, оказалось, не худший вариант. Есть с чем сравнивать. Сидорова больше нет, этого паразита можно теперь не опасаться, но Сидоровы не перевелись.

Знал ли Иван Сергеевич о Севке? Высчитал ли его среди других молодых мужчин, Ларисиных знакомых? Почувствовал ли угрозу? Я как-то никогда об этом раньше не задумывался — что испытывал он, стареющий, с медлительным умом, уезжающий в частые и длительные поездки, к резвым, раскованным приятелям юной своей жены? Что чувствовал, слушая их мало понятный для него треп, чуждую ему оголтелую музыку, их рискованные шуточки, анекдоты? Ведь даже мне, всего несколько раз соприкоснувшемуся с ними — на том же дне рождения, — непросто было. Не потому ли превратился Иван Сергеевич из молчуна в хмурого молчуна?

Сейчас я Ивану Сергеевичу чуть ли не симпатизирую. Запоздалая мужская солидарность? Коллега по женитьбе на молодой? Сочувствие к человеку, на которого тоже пала зловещая Севкина тень? И то, и другое, и третье, но прежде всего — Платоша, его сын и мой внук, маленький, уязвимый комочек жизни. На меня теперь Платоше не рассчитывать…

О том, что Севка захороводил с дочерью, я узнал от Веры. Вера предупредила меня, что Сидоров «положил глаз» на Ларису, и надо бы мне на всякий случай заняться профилактикой.

— Почему мне? — спросил я, когда обрел способность чуть спокойней дышать. — По-моему, тебе сподручней, ты ведь ее школьная подруга. И вообще такой разговор более естествен для ровесниц-женщин, чем для отца с дочерью. К тому же ты лучше меня знаешь, что из себя представляет Сидоров.

Последней фразой я ничего для Веры оскорбительного не хотел сказать — не до того было, — но она мгновенно покраснела, непримиримо сомкнула губы и, не ответив, ушла на кухню.

Знаменитая фраза, история повторяется дважды — один раз в виде трагедии, другой — фарса. Убеждая Ларису не выходить за Ивана Сергеевича, я применил все доступные мне меры воздействия, разве что слез не было. Она, чтобы отговорить от женитьбы на Вере, совершила весь пройденный мною когда-то круг, но, в отличие от меня, еще и плакала. Знала, с первых лет жизни знала, что я беззащитен перед ее слезами, долго сопротивляться им не могу. Она, как я восемь лет назад, пришла и в загс, где нас регистрировали, и на обед, который мы с Верой затем устроили для нескольких самых близких. Глядя на нее, легко было представить, как я смотрелся на их свадьбе. Но все-таки я надеялся, что Лариса с Верой поладят, это было для них, по моему разумению, много проще и естественней, чем примириться мне с Иваном Сергеевичем. Рассчитывал, кроме всего прочего, что сделают это хотя бы из уважения — на большее уже не претендовал — ко мне. И не пускал дело на самотек, немало потратил на это усилий. Нет, не поладили они. Внешне все выглядело благополучно — словечка резкого ни разу друг дружке не сказали, — но только внешне. Или просто мало прожили еще мы с Верой, раны не зарубцевались? Впрочем, не берусь судить, где трагедия, где фарс.

Не поладили… Что мне оставалось? Тоже делать вид, будто все нормально, и — ждать. Опять ждать и надеяться — любимое развлечение и мое, и всего рода человеческого. Но слишком зловещей была Верина новость, чтобы заниматься словоблудием, не предпринять самые неотложные, самые решительные действия. Я убежден был, что Вера в любом случае сделает это лучше меня, снова пытался переубедить ее. Но, кроме глуховатого «говори с ней сам», ничего не добился. И я говорил с ней сам. Тяжкий был разговор. Для меня тяжкий, Лариса лишь смеялась и махала на меня руками. Слишком громко смеялась и слишком часто махала, вряд ли мне померещилось. А что в этот мутный омут втянется еще и Платоша, даже в страшном сне присниться не могло…

Сидоров оказался в Ларисином доме случайно, на правах ухажера ее подруги. Заглянули не в добрый час по какой-то надобности. Все тот же «слепой» случай, один из цепочки, приведшей меня к сегодняшней бессонной ночи. Конечно же Севка начал там выпендриваться — обычный номер, — какой он великий хирург, и, само собой, Лариса поведала, кем работает ее отец. Приятная неожиданность — мы с ним, оказывается, трудимся в одной больнице! Они познакомились, приглянулись друг другу. Наверняка приглянулись, иначе зачем бы Севке хаживать к ней потом, одному, без подружки? Зачем она его принимала?

И вот тут-то из моей гробовой доски торчат два острых гвоздя. Почему Лариса скрыла от меня, что общается с доктором из моего отделения? Почему узнал не от нее, от Веры? Севка умолчал — понятно, объяснимо, но Лариса? И второй гвоздь. Что попал Севка к Ларисе — случай. Но случай ли, что, по Вериному выражению, «положил на нее глаз»? Никогда об этом не узнаю. Севка мертв, но я почему-то абсолютно убежден, что завлекал он ее прежде всего как мою дочь. Слишком хорошо изучил я подлеца Севку, чтобы не догадаться, каким особым удовольствием было бы для него совратить доченьку возомнившего о себе Стратилатова. Да, Лариса молодая, красивая женщина, ею можно увлечься вне зависимости от генеалогического древа. Но голову свою, хотя цена ей сейчас грош медный, готов дать на отрез, что догадки мои не зряшные. А о Платоше вообще разговор отдельный, потому что — третий гвоздь…

Вторично о Севке я речь с Ларисой не заводил. Четко уяснил, что все равно ничего больше не добьюсь, только вконец испорчу отношения. Мы редко смотрим на детей «чужими», отстраненными глазами. И уж совсем редко — защитная родительская реакция — убеждаемся, что ничего, в сущности, не знаем о них. Для меня Лариса осталась навсегда восемнадцатилетней — покинув мой дом, она как бы перешла в другое измерение. Виделись от случая к случаю, беседы крутились в основном вокруг Платоши и повседневных житейских мелочей.

Разговаривая с ней о Севке, я сумел поглядеть на нее теми самыми отстраненными глазами. Словно впервые вдруг увидел, что передо мной не девчонка — зрелая, независимая замужняя женщина, мать взрослого уже сына. Да и знал ли я дочь по-настоящему раньше, ее, запросто переступившую через меня, уходя из дому, в одночасье променявшую на Ивана Сергеевича? Как, чем жила она эти восемь лет, превращаясь из девочки в женщину? Да, она любит мужа, слова худого о нем сказать не даст, но разве не изменяют любимым мужьям? Как и мужья — любимым женам. Я склонен был предполагать что угодно — после того, как узнал о Севке не от дочери, после ее смешочков и маханий. Я приговорил Сидорова к смерти. И Лариса к этому тоже приложила руку. Все-таки тешу себя надеждой, что только руку, ничего больше. Мне будет легче уйти из жизни с мыслью, что ничего больше. Севка, однако, продолжал видеться с ней — Ларису я не выпытывал, но ведь был же еще Платоша, все мне рассказывал…

* * *

Кому я все это говорю в пустой комнате? Пусть беззвучно, мысленно. Перед кем оправдываюсь, кому доказываю? Себе-то зачем, я все о себе знаю. Кто он — мой воображаемый собеседник? Отравленный Сидоров? Может быть, Вера? Логичней всего предположить, что Валя. Кто меня лучше поймет, чем она, дружок мой, половинка моя Валя? Наверняка ответила бы мне, что я изрекаю банальности. Призвала бы на помощь — как всегда это делала, запас у нее был неисчерпаемый — строчки своих любимых поэтов. И какие доводы приводил бы я, не соглашаясь? Что банально все в нашей жизни, что любая изреченная мысль — уже банальность? Что человек, самый просвещенный, самый неординарный, по большому счету банален от рождения до кончины? В любви, в ненависти, в горе, в радости, во взлетах и падениях. И вообще — любимая присказка Аркадия — обо всем, что деется в подлунном мире, сказано еще в Ветхом Завете.

А я, лежащий сейчас на диване умытый и побритый перед смертью, тот ли человек, который утром пил кофе, навестил тяжелых больных, побывал на кладбище, заглянул по дороге домой в магазин, посетовал, что хлеб достался черствый? Кто я, тщательно спланировавший убийство Севки Сидорова, переступивший порог его квартиры, чтобы свершить задуманное? И еще — оказался бы я способным на такое, не появись в моей жизни Вера? Как сострил бы тот же Аркадий, в эпоху до нашей Веры. Один и тот же, из того же материала, но перелицованный Борис Платонович Стратилатов?

Он подкараулил меня утром в коридоре, беспокоился о здоровье жены, которую я оперировал. Аккуратный старичок с орденскими планками на груди, старомодно учтивый. Беседуя с ним, я никак не мог отделаться от ощущения, будто мне что-то мешает, режет глаза. И наконец прозрел: нагрудный кармашек у него на пиджаке был с правой стороны. Я уже и позабыл, когда в последний раз видел перелицованные костюмы, символ голодных сороковых и пятидесятых годов. Мы, люди, меняемся, изнашиваемся внутри много больше, чем снаружи. К сожалению.

Самые непостижимые явления имеют порой простейшие, на поверхности лежащие объяснения. Всему виной наше неведение, а чаще всего — неумение или нежелание анализировать. Несколько лет назад прихватил меня радикулит, да такой лютый, что шевельнуться не давал. Пришлось лечь в больницу, впервые в жизни. Но не в нашу — в госпиталь МВД, где была сильная неврология, а главное, хорошо налаженное подводное вытяжение, на которое я особенно уповал. Начмед госпиталя был моим однокурсником, поэтому приняли меня по высшему разряду, поместили в отдельную палату. Утром пришла убирать санитарка — молодая, красивая, холеная женщина в кокетливом халатике. Ласково улыбнулась мне:

— Вы ходячий? Вас не затруднит выйти, пока я здесь приберу?

После такой улыбки такой женщины не слетел бы с кровати разве что паралитик. Слишком отличалась эта тонкая, интеллигентная, сразу видно было, красавица от примелькавшихся наших нянечек — горластых в большинстве, неопрятных. Даже возникло желание при случае побеседовать с ней, расспросить, почему так сложилась ее судьба, что взялась за столь непрестижную, грязную, еще и низкооплачиваемую работу. Каково же было мое удивление, когда вечером заявилась другая санитарка, тоже молодая, вальяжная, с наманикюренными пальцами — могла бы потягаться с первой. Уж не знал, что и подумать. Ларчик, вскоре узнал, открывался просто — оказались заключенными, отбывавшими здесь «химию». Можно не сомневаться, женщины не рядовые, попавшие сюда по большущему блату.

Простительно мне, вовремя не сообразившему, что лег не в обычную больницу — в милицейскую. Но разве не должен я был предположить, что Вера, отравленная Сидоровым, никогда уже до конца не излечится, при всем своем уме, при твердом характере, неущербной нравственности? Разве не понимал, какой тяжкий крест на себя взваливаю, женясь на ней? Увы, понимал. Или не «увы», потому что все равно жизни своей без Веры уже не представлял. Отобью хлеб у Вали, это у Симонова: «Я сам пожизненно себя к тебе приговорил». Тоже, Валя бы сказала, банально? Но если бы мне — в теории — снова пришлось делать выбор, я бы, наверное, снова женился на Вере. Не на милой сердцу Маргарите — на Вере…

Я очень постарался, чтобы дорожки Веры и Севки нигде не пересекались. Опасался, что Вера заупрямится, когда попрошу ее уйти из нашей больницы. Не только из хирургического отделения — вообще из больницы, чтобы и на одной территории с Сидоровым не находилась. Представлял, как это болезненно: менять службу, коллектив, с которым сживаешься, — особенно для женщины. Более того, работы в хирургическом отделении соседней больницы — все-таки я не хотел, чтобы Вера уходила от меня далеко — не нашлось. А она всегда после училища трудилась в хирургии, привычка — штуковина серьезная. Хоть и не мёд хирургия, но кто уже прикипел — на другое не сменяет. Должность дежурной медсестры в глазном отделении, куда перевелась Вера, — едва ли не трагедия для нее. Но согласилась она сразу же, без колебаний. Мы сражались за нашу новую жизнь, с жертвами не считаясь. Мы надеялись. Оба, я и Вера.

Все у нас жалели, когда она уходила, Покровский отказывался подписывать ее заявление. Никто не догадывался о моих с ней отношениях, наша женитьба через неделю после Вериного увольнения была, что называется, снегом на голову. Я наблюдал за Сидоровым. Он, пожалуй, единственный, кто безразлично — внешне, по крайней мере, — воспринял ее уход. И он же довольно сдержанно прореагировал на известие о нашей свадьбе. Это он-то, Сидоров, самый импульсивный из нас, ухватывавшийся за любой повод, чтобы побазарить, устроить возлияния.

Вывод напрашивался один: Севка знал о предстоящих переменах. И знал от Веры, никто другой не мог ему сообщить, с Ларисой он тогда еще не познакомился. Значит, где-то он все-таки виделся с Верой. Но я упорно гнал от себя такие мысли, старался вообще не думать об этом. Надеялся, что Севка просто темнит, чтобы не выказать, как досадил ему наш с Верой союз. Любопытней всего, что мои отношения с ним заметно вскоре улучшились, я даже несколько раз побывал у него дома. Понятно, я преследовал свои цели, но ведь Севка мог не откликнуться, избежать нашего сближения. Тем более, что собутыльник я аховый и для всех прочих Севкиных забав не гожусь. Похоже, и Севка имел какие-то свои резоны, зачем-то я был нужен ему.

Я не сказал о Сидорове ни единого доброго слова. С моей подачи он — человек, напрочь лишенный каких-либо достоинств. Есть неглупая поговорка: «Как смотришь, так и видишь». Но вряд ли я заблуждаюсь, черного кобеля отмывать бесполезно. И все же что-то в Сидорове, конечно, было — благоволение к нему Покровского лучшее тому доказательство. Да и Веру он не силой взял, чего уж там. О Ларисе вообще умолчу. Но как ни пытался я быть объективным — не для Сидорова, для себя, — разглядел у него лишь одно достижение — безупречные, редкостной крепости зубы. Один золотой, но, выяснилось, тоже испорченный, вставил в юности коронку для форсу. Открывал ими пивные и прочие бутылки во мгновение ока. И улыбка у него была «стодолларовая». Хорошая улыбка — не последнее дело, но неужели одних выставленных напоказ зубов, даже самых отменных, достаточно, чтобы ввести в заблуждение столько людей?

Никогда уже не смогу узнать, изменяла ли мне Вера с Севкой. Пытался убедить себя, что счет у нее с ним единственный: хотела отомстить за то, что шантажировал ее, не давал жить спокойно, изводил. Женщина, доведенная до крайности, — пострашней любого разбойника…

Уговорить можно кого угодно, только не себя. Есть, конечно, несколько почти достоверных признаков, по которым муж должен заподозрить, что у жены появился другой мужчина. Усиленное, например, внимание, какое вдруг начинает она уделять своей внешности, одежде, прежде всего — белью. И берегись муж, если жена обращается к тебе фанерным словом «дорогой», — рожки наверняка уже прорезались. Ну, о переменах в интимной жизни нет смысла даже упоминать. Но Вера ни разу не дала мне повода усомниться в ней. Одно из двух — или она превосходная актриса, или я недостаточно проницателен, чтобы не сказать слеп. Существует, впрочем, третий вариант, самый для меня желанный — не изменяла. Но что мне тогда делать с ее футляром для очков?

В жизни каждого мужчины бывают минуты, когда он верит своей женщине. Раньше не верит, позже не верит, но в минуты близости, вожделения обо всем забывает — слишком поглощен самим процессом. Вера никогда не была чрезмерно страстной, по крайней мере «снаружи». Не стонала, не ахала, не извивалась, не изощрялась. Но это была женщина, созданная для любви, я плохо представляю мужчину, самого немощного, которого она не сумела бы распалить. Как она это делала — не знаю, да и не положено мне знать. Не положено и не нужно. Зато одно — после первой же ночи с Верой — я осознал четко и однозначно: без нее я уже не обойдусь. Не умру, понятно, не свихнусь и не сопьюсь, но жизнь не в радость станет…

Поразительный я все-таки человек, сам себе удивляюсь. Что делает мужчина, насытившись женщиной? Уставший, удовлетворенный, умиротворенный? Девяносто пять из сотни засыпают, пять — сначала еще немного поблаженствуют. Я — в первую нашу ночь завел с ней разговор о Севке. Как могла она опуститься до такой скотины, в здравом ли была уме. И не менее поразительно, что она не возмутилась, не попросила — пусть уж так — отложить этот диспут до более подходящего времени. Рассказала. Тихим, ровным, без интонаций голосом.

Было абсолютно темно, я, если бы даже захотел, не смог различить ее лица. Но я не шевельнулся, лежал на спине, не касаясь ее тела, на широченной Вериной тахте. Лежал, забросив руки за голову, — и слушал. Сердце часто, бешено колотилось в груди, ему досталась двойная нагрузка — сначала физическая, потом… Трудно подобрать слово, какая потом.

Конечно же Вера поступила опрометчиво, пригласив его к себе. И повод был сомнительный — какая-то книжка Севке понадобилась. Молодая, привлекательная женщина всегда рискует, оказавшись один на один с мужчиной в замкнутом пространстве. А уж не просто в замкнутом, в безлюдной квартире, приспособленной для интимного общения… Хотя, — тщетно пытался я остудить себя, не с улицы же мужика привела, доктора из своего отделения. И не на ночь глядя — еще и не стемнело. Я способен был даже простить ей, что согласилась распить с ним — Сидоров, разумеется, не с пустыми руками заявился — бутылку коньяка.

— Здорово опьянела? — спросил я Веру в хилой надежде списать ее падение на губительный алкоголь.

Был уверен, что получу утвердительный ответ. Вера, как бы там ни произошло на самом деле, обязана была хоть так успокоить меня — не дура ведь. Но она сказала:

— Да нет, не очень.

— Изнасиловал? — хватило меня еще на один короткий вопрос.

Это мог бы не выпытывать. Разве забыл наш недавний разговор о том, как она выпроводила пьяного и агрессивного Севку, когда тот приперся к ней ночью после меня? Все та же соломинка — «сам обманываться рад». И опять Вера не пощадила. Я потом долго ломал голову, почему. Выстраивал десяток версий — и в пользу Веры и не в пользу, — но к какому-то определенному выводу так и не пришел. А скорей всего, просто Вера не была бы Верой, поведи она себя иначе.

— Понимаете, — она вдруг снова заговорила со мной на «вы», — он был такой настырный, мерзкий, и смеялся, смеялся все время… Рот у него жабий, боялась, высосет меня всю своими липкими губами… И руки у него… Так больно мне делал, так тискал безжалостно… Я так ненавидела его, такое отвращение во мне вызывал… Бык похотливый… Не могла я не отдаться, швырнула ему себя, пусть подавится, гад… Вам это трудно будет понять, вы не женщина…

Мне это действительно трудно было понять. И тогда трудно, и сейчас не легче. Сколько раз потом размышлял над этим… Я в самом деле не женщина, но существуют истины, для понимания которых не обязательна принадлежность к какому-либо полу. Отдаться мужчине из чувства отвращения к нему — это выше моего разумения. И что значит «отдаться»? За этим красивым словом прячется слишком много. Не поцеловал же и убежал — чуть потерпела и забыла. Не трудно представить, что проделывал с нею Севка, дорвавшись до ее пухлых губ, до упругой груди, до тугих, бутылочно гладких бедер, до всей ее белой кожи. Уж отвел душеньку похотливый бык, натешился всласть. Долго же она швыряла себя «гаду», чтобы подавился…

Она замолчала, ни звука не произносил и я. Лежал настолько обескураженный, придавленный, что не было сил встать, одеться и уйти. Без бомбардировки тапочками, просто уйти. Пусть не навсегда, но чтобы в эту ночь не оставаться с ней больше. Может быть, через десять минут, а может, через десять лет сказал:

— А тогда, в ординаторской, вы тоже разделись перед ним из отвращения?

Теперь уж точно был уверен, что она не ответит мне, потому что вразумительного ответа не могло быть. Но Вера откликнулась — все тем же мерным, заведенным голосом:

— Это не я разделась.

«А кто, я, что ли!» — должен был бы заорать я. Но не заорал. Как ни ошарашен был, как ни уязвлен — промолчал…

Сейчас мне трудно судить, пришел я к этому выводу в ту, первую ночь, или в эту, сегодняшнюю. Но сомневаться не приходилось — Сидоров приобрел над Верой непонятную, необъяснимую, патологическую и тем не менее крепкую власть. На Верину беду. На мою беду. На его, Севкину, беду.

А я… Я не ушел, остался до утра. И перед рассветом, поспав-то всего ничего, снова набросился на Веру, шалея от возбуждения. Такого со мной прежде не случалось, даже в пылкие годы юности — если занимался любовью вечером, то уж никогда утром. И еще в одном грешен — я делал ей больно, свирепая, мстительная какая-то была близость, точно вселился в меня гад Севка, о котором перед тем рассказывала Вера. Ни до этого, ни после я себе такого не позволял. И ни до этого, ни после не получал такого зоологического наслаждения. Нет ничего хуже, чем пробудить в себе животное, хотя бы ненадолго, хотя бы однажды в жизни. Я потом просил у нее прощения, она лишь устало поцеловала меня в щеку и сказала:

— Не разочаровывай меня больше, пожалуйста, ты ведь не такой, я знаю. Потому и люблю…

— Я убью эту паскудину, — выдохнул я, трогая губами ее маленькое ухо.

Я остался у нее до утра, и о Маргарите, прибегавшей, как уславливались, ко мне вечером, вспомнил только на следующий день. Маргариту я обманул, выдумав, будто выпало негаданное дежурство, оперировал, не имел возможности предупредить. Но знал уже, что Маргарита больше не будет моей женщиной. Много грехов на моей совести, но с двумя женщинами одновременно никогда не жил…

* * *

Боль моя, Маргарита… Мы с ней потом общались трижды. Дважды до — и один раз после свадьбы. Если не считать письма, полученного мною накануне женитьбы. Собственно, это было не письмо — в моем почтовом ящике лежал ненадписанный конверт, а в нем сложенный вчетверо листок со стихами. Я плохо запоминаю стихи, но те двенадцать Маргаритиных строчек врезались в память на всю жизнь. Теперь с уверенностью могу сказать «на всю», потому что вскоре она закончится.

Придется дальше жить — но без тебя…

И дай мне Бог с такою ношей справиться,

Жить, память-лиходейку теребя:

«Уймись, не ярься, помоги избавиться».

Да не поможет. Не смогу забыть,

Любовь моя тяжелой чарой мерилась.

Не дай мне, Боже, снова полюбить.

Устала я, погасла, разуверилась.

Но не нуждаюсь в жалости твоей,

И не гляди, коль встретимся, участливо,

Будь счастлив, раз таков мой жребий, с ней,

Настолько же, насколько я несчастлива…

Грех мой, неизбывная боль моя, Маргарита…

Она редко навещала меня вечерами, не хотела рисковать. Виделись мы обычно в выходные дни, чаще всего в субботу в первой половине — муж уходил в гараж повозиться с машиной или копался на даче, дочка в школе. В субботу же состоялась и первая с ней «после нашей Веры» встреча. На следующий, выпало, день.

Три условных звонка — два коротких и один длинный. Длинный — непрерывный, пока я не открою. И сразу же бросается мне на шею, радуется встрече так, словно мы пропасть времени не виделись. Но коридорные объятия не являлись прологом к постели, сначала мы расслаблялись, настраивались. Рассказывали друг другу о новостях, а если я не успел позавтракать, она кормила меня.

В то субботнее утро я, измочаленный, вернувшись домой, тут же завалился спать. Молниеносно отключился и с трудом разлепил глаза, разбуженный настойчивыми звонками. Первая мысль была — не открывать, пусть решит, что я еще не вернулся. Но вовремя спохватился, что она могла увидеть меня из своего окна, пошел открывать.

Мне было легко солгать, что дежурил ночью, Маргарита сама пришла на помощь:

— Я тебя разбудила? Господи, какой у тебя вид измотанный! Тяжелая была ночь?

— Досталось, — ответил я сдержанно — не обманув ее, кстати. И предвосхитил следующий вопрос: — Прости, позвонить не удалось.

У нас была договоренность: если я почему-либо не мог оказаться дома в условленное время, — звонил. Подходила она — коротко объяснял, а муж или дочь — просил позвать Ивана Никифоровича. Этот мифический Иван Никифорович стал в ее семье за шесть лет притчей во языцех. Остается лишь поблагодарить нашу увечную телефонную связь с ее неизбывными накладками, что «вы не туда попали» — обычное, не вызывающее подозрений событие.

— Иди, умойся холодной водичкой, полегчает, — предложила Маргарита, — я пока что-нибудь приготовлю.

Я чуть ли не с радостью последовал ее совету — остаться в одиночестве, собраться с мыслями, разработать план действий. Испытание предстояло серьезное. После завтрака меня снова ждала постель — теперь уже вдвоем с Маргаритой. Что не сумею проявить свои мужские достоинства, заботило мало. Ночное дежурство, бдение у операционного стола — не самая лучшая прелюдия к любовным утехам. Да и вряд ли это сильно огорчило бы Маргариту — она вообще любила полежать со мной, обнявшись, поболтать о чем-нибудь или даже просто помолчать вдвоем, наслаждаясь близостью и покоем.

Я, конечно, мог бы и не говорить ей в первый же день о появлении в моей жизни Веры, потянуть время в надежде дождаться удобного момента. Но с той же ясностью понимал, что никакой удобный момент у нас не появится, избежать рокового объяснения все равно не удастся — чем раньше я это сделаю, тем лучше, для всех. И честней тоже. Но, как это чаще всего бывает, к окончательному, твердому решению не пришел, выбрался из ванной в полуиспеченном состоянии. Отсиживаться там не было уже возможности, Маргарита и без того, наверное, удивлялась столь долгому моему отсутствию.

Она уже успела пожарить мне яичницу, сварила кофе и, поджидая, листала стихотворный сборничек, найденный на полке. Его недавно подарил мне с витиеватой надписью местный поэт в награду за прооперированную грыжу. Мужичок он был развязный, громкоголосый, крученый, такими же оказались его стихи. Впрочем, всю эту книжицу в белесой мягкой обложке я не освоил, хватило первых нескольких страничек.

— Садись, остывает все, — сказала Маргарита, улыбаясь, — я тебе, пока ешь, кое-что почитаю, ручаюсь, лучше холодной воды подействует.

— Пожалуй, не сто́ит, — со вздохом отозвался я. — Надо сначала восстановить нервную систему.

Я завтракал, Маргарита философствовала о том, насколько поэтам трудней, чем прозаикам, скрывать свою безграмотность, их, бедолаг, выдают неправильные ударения. Я старательно поддерживал этот разговор, отдалявший меня от необходимости подступать к другой, более существенной теме. И неизбежной.

Маргарита была просто больна неправильными ударениями. Человек, коверкавший русский язык, терял в ее глазах почти все свои достоинства, какими бы весомыми ни были они. Неверные ударения Горбачева, которого поначалу буквально обожала, воспринимала, как личное оскорбление. И в этом я с нею полностью солидарен. Особенно почему-то раздражают фантастические, нарочитые ляпы в народных песнях, все эти гу́ляла, во́дила, де́ржала, ка́рманы, по ули́це и прочее. Возможно, есть в этом какой-то скомороший, неведомый мне шик, но — как гвоздем по стеклу. И валить на деревенскую лапотность не надо: ведь в русских народных же поговорках ударения ставятся безупречно — была́, взяла́, дала́, приняла́, начала́, всё без промаха.

Но время шло, кофейная чашка опустела, мне нужно было выпустить пар, и я обрушился на микрофонных наших депутатов-краснобаев, безграмотных выскочек, обвиняя их в мыслимых и немыслимых грехах. Чувствовал, что разбушевался много больше, чем стоил того повод, но плохо владел собой. Маргарита несколько раз обеспокоенно взглянула на меня, потом сказала:

— Не заводись, пошли они все к бесу. Давай лучше полежим, тебе надо отдохнуть. И вообще мы с тобой слишком мало видимся, чтобы размениваться на всякую ерунду. — Встала, и пошла из кухни.

Мысли у меня заметались, как ошалевшие мухи. Но в одном был убежден бесповоротно — нельзя допустить, чтобы Маргарита разделась и легла. Выяснять отношения с ней, обнажившейся, доверившей мне себя, будет стократ тяжелей. И подлей.

— Не уходи! — крикнул я. — Останься, Маргарита.

Она застыла в дверях, непонимающе поглядела:

— Что-нибудь стряслось?

— Стряслось, — эхом ответил я. — Сядь, нам нужно поговорить.

Она медленно, не сводя с меня встревоженных глаз, присела на краешек табуретки, вся подалась вперед. И я вдруг ощутил, что ничего не смогу ей сказать, язык не повернется. Потупился, чтобы не встречаться с ней взглядом, дробно забарабанил пальцами по столу.

— Боря, — услышал я сдавленный Маргаритин голос, — у тебя… у тебя появилась женщина?

Она была умна и слишком хорошо меня знала. А еще она любила меня, и этой триады вполне достаточно, чтобы я оказался безоружным перед ней. Даже обладай я кое-каким «изменческим» опытом, вряд ли сумел бы выкрутиться. Но не тот был случай. Маргарита лишь помогла мне, избавила от необходимости нанизывать друг на дружку никчемные, беспомощные слова.

— Да, — выдавил из себя я.

— И ты этой ночью был у нее. — Не вопросительно, утвердительно.

— Да.

Я, как в далеком детстве, боязливо закрыл глаза, теперь о происходящем мог судить только по доносившимся до меня звукам. Сначала услышал длинные, через нос, вдохи и выдохи, потом она всхлипнула, скрипнула табуретка, задробили удалявшиеся шаги. Я, сморщившись, ждал, когда грохнет входная дверь, но этого не произошло. Посидел еще немного — и направился вслед за Маргаритой в комнату.

Она лежала на диване ничком, уткнувшись лицом в подушку и обхватив голову руками. Я постоял немного, осторожно присел рядом, робко тронул ее за плечо. Она дернулась, будто ее током ударило, но ни слова не произнесла.

— Маргарита, — взмолился я, — ну прости меня, пожалуйста. Ты же знаешь… Ты же все прекрасно знаешь… Я этого не хотел, к чему мне… Все так негаданно обрушилось на меня… Это оказалось сильней меня, рок какой-то… Теперь ничего нельзя изменить…

— Кто она? — еле различил я смятые подушкой слова.

— Медсестра из нашего отделения.

— Молодая?

— Дочкина ровесница.

— Красивая?

— Не знаю. Наверное. Да, красивая. Но не в этом суть. Понимаешь…

— Понимаю! — Маргарита одним рывком перевернулась, забилась подальше от меня в угол дивана, сжалась в комок. — Я все понимаю! Я состарилась, приелась, обрыдла тебе! Я тебе навязываюсь, бегаю к тебе, как школярка, со всем мирюсь, ни на что не претендую, завтраками тебя кормлю, в рот смотрю, ах, Боренька, ах, миленький! Хорошо устроился! Приелась тебе яичница, клубнички захотелось! Я-то, дуреха, думала, что ты… А ты самый обыкновенный пошляк! Медсестричку свою, девчонку! Рок сюда приплел, бессовестный! Мразь!

Я не помышлял, что Маргарита способна так преобразиться. Что кричала, что плакала, даже что оскорбляла — можно было ожидать. Но что превратится в разъяренную, распатланную, воющую бабу… Она, Маргарита…

А потом началась истерика. Ужасная. Вконец растерявшийся, я сбегал на кухню, наполнил чашку, вытряхнул в нее без счета валерьянки, попытался напоить сотрясавшуюся Маргариту. Она оттолкнула мою руку, расплескав воду на постель, продолжала сквозь судорожные всхлипы что-то бормотать, выкрикивать, длилось это бесконечно долго. Выбилась из сил, притихла, легла, свернувшись калачиком, спиной ко мне, стиснула уши ладонями. Давала понять, что не желает меня слушать. Но я не пытался продолжать свои объяснения, да и что мог добавить к уже сказанному? Стоял над ней истуканом, глядел на ее поросший темным пушком затылок, на сгорбленные плечи — и тосковал…

Она заговорила первой. Едва узнал ее голос.

— Я дрянь, я тряпка, я ненавижу себя. Но… но в жизни… Ты обещаешь, что это никогда больше не повторится? Что забудешь раз и навсегда эту развратную девицу?

Я не отвечал целую вечность. Она тяжело, грузно повернулась ко мне, я увидел ее лицо в красных пятнах, зареванные глаза:

— Обещаешь?

Никогда бы не подумал, что отыщется у меня столько сил, столько решимости, чтобы, глядя в эти глаза, ответить:

— Я не могу обещать.

Фраза вышла обтекаемая, категорическое «нет» не прозвучало в ней, но и такой для Маргариты хватило с лихвой.

— Ты в нее влюбился? — Теперь в ее глазах появилось что-то паническое, суеверное, словно узрела на моем лбу раковую опухоль.

И я ответил:

— Влюбился. Прости меня, Маргарита. — И повторил: — Теперь ничего нельзя изменить…

Я боялся ее новой вспышки, очень боялся. У меня не было никакого опыта семейных разборок — ни с Валей, ни с ней, Маргаритой. Но следующего взрыва не последовало. Единственное слово, какое довелось мне еще услышать от нее в тот день, было слово «предатель»…

Она убежала, часа два, не меньше, я провалялся на диване, оглушенный, выпотрошенный. Голова гудела, плохо соображала. А потом вдруг отключился и проспал до позднего вечера. Это было самым тяжким для меня наказанием, потому что предстояла бессонная ночь. В моей аптечке не водилось снотворных средств, в ту ночь я не раз пожалел об этом…

Мы с Маргаритой часто разговаривали о супружеских изменах. «У кого что болит». Конечно же, Маргариту мучила необходимость спать с двумя мужчинами, то мытьем, то катаньем давала мне понять, как невыносима для нее такая жизнь.

— А что бы ты сделала, — спросил я однажды, — если бы узнала, что муж тебе изменяет?

Она посмотрела на меня удивленными глазами, криво усмехнулась:

— Быть того не может.

— И все-таки, — настаивал я. — Ведь ему тоже невозможным показалось бы, что ты неверна.

— Надо же… — Она неестественно рассмеялась. — Ну что бы я сделала? Собрала ему чемодан и выставила за дверь, что ж еще.

— А он, если бы узнал о тебе? — Не знаю, что на меня нашло, прямо садизм какой-то.

— Не приведи господь, — она сделалась серьезной. — Нам-то с дочкой идти некуда. Ведь некуда? — в упор уставилась на меня.

Я тогда, помнится, как-то отвертелся, кляня себя за дурацкую привычку задавать дурацкие вопросы. Маргарита любила подшучивать, что у нее нет любовника, что у нее два мужа, просто один из них все время уезжает в командировки. Старалась хоть так возвысить себя в собственных глазах, да, пожалуй, в моих тоже. И о доле правды в этой шутке знала лишь сама Маргарита. Когда-то я прочитал занятную фразу одного юмориста: «Интересно, испытывает ли жена к обманутому любовнику те же чувства, что и к мужу?». У нас все произошло с точностью до наоборот.

Я предполагал, каким нелегким будет объяснение с Маргаритой, но что дойдет до истерики, до семейной сцены… Тупиковая ситуация. Какие права имела она, замужняя женщина, на меня, холостяка? Маргарита назвала меня предателем. Но ведь я в самом деле предал ее. Предал ее, любящую, искреннюю, жертвенную. Предал, и никакие словесные и прочие выкрутасы не могут браться в расчет. Грех мой, неизбывная боль моя, Маргарита…

Во второй раз мы встретились в нашем дворе. Убежден, что не случайно. Маргарита хорошо изучила меня, но и я Маргариту не хуже. Наверняка подкарауливала меня, возвращавшегося с работы, слишком плохо разыграла «неожиданность», разволновалась. Сложность была еще в том, что разговаривали мы не защищенные от посторонних взглядов комнатными стенами, с приклеенными к губам идиотскими улыбками. Со стороны — все объяснимо и пристойно: бывшая больная мило беседует со своим доктором, рядовой случай.

— Как тебе живется? — улыбалась Маргарита.

— Нормально, — улыбался я.

— Я рада за тебя. Надеюсь, Лариса тоже в восторге.

— Не надо юродствовать, Маргарита, не казни меня так жестоко. Если не можешь простить, то хоть пожалей.

— Разве тебя уже надо жалеть? — быстро спросила она.

— Да не о том я, ты же все понимаешь. Я подло с тобой поступил, но это, к сожалению, оказалось сильней меня.

— К сожалению? — иронично вскинула брови Маргарита.

— К сожалению. Происходящее сейчас между нами сократит мне жизнь не на один год, это не пустые слова. Мне всегда будет плохо без тебя, ведь ты мой единственный друг.

— Ой, уж не предлагаешь ли ты мне остаться друзьями? Как это оригинально, свежо.

— Боюсь, не получится. О таком лишь мечтать можно.

— Я слышала, — после небольшой паузы, — ты скоро женишься, это правда?

Ответить я не сумел, лишь кивнул.

— С ума сойти… — Теперь она не улыбалась. — Да чем же она взяла тебя, железобетонного? В считанные дни скрутила… Что она умеет, чего не умею я? Никогда ведь не поверю, что покорила тебя постельными выкрутасами, не знаю тебя, что ли? Чем она тебя опоила, Боря? Ты в своем уме?

Что я мог ей ответить? Мучился, глядя в ее бледное лицо. Изнуренное, страдающее, оно было малопривлекательным, но что всего хуже, очень напоминало Валино. Они вообще были похожи, Валя и Маргарита, даже внешне. Женясь на Вере, я оскорблял их обеих. Одно из самых суровых испытаний в моей жизни.

— Ты пожалеешь об этом, — сказала она, не дождавшись моего ответа. — Я не желаю тебе зла, но ты еще пожалеешь об этом. Я буду несчастлива без тебя, нет смысла лукавить, но ты, когда опомнишься, когда пройдет угар… Бог тебе судья, Боря. — И заплакала…

Был и третий раз. После ее стихов, после свадьбы. И опять в субботу. Вера ушла на дежурство, я раскисал на диване, бездумно пялясь в телевизор, настроение было пакостным. Такое со мной, к несчастью, бывает частенько — вроде бы и причины особой нет, а свет не мил делается. Маргарита некстати вспомнилась…

Будь счастлив, раз таков мой жребий, с ней,

Настолько же, насколько я несчастлива…

И я вдруг решил позвонить ей. Не увидеться, просто позвонить, голос ее услышать. Бросит она трубку, не захочет со мной разговаривать — так, значит, тому и быть. Маргарита была права, мы не могли остаться друзьями, но слишком велика для меня оказалась потеря, сам не ожидал. Не обдумывал, что я ей скажу, не подыскивал причину — набрал номер и замер, прислушиваясь к бесстрастным длинным гудкам. Подумал было, что никого нет дома, почему-то обрадовался этому, хотел положить трубку, но тут прозвучал до боли знакомый голос:

— Слушаю вас.

— Маргарита, это я, — выдохнул.

— Что случилось? — не сразу ответила она.

— Ничего, просто захотелось поговорить с тобой. Извини, если тебе это неприятно…

— Тебе плохо?

— Нет, не плохо, просто вдруг подумал, что…

— Я ее видела, — не дала она мне договорить. — У нее красивые волосы.

— При чем тут волосы? — не сумел я скрыть досады. — Не надо, Маргарита, пожалуйста. Мне все-таки казалось, что мы с тобой…

— Это тебе только казалось, — снова перебила она меня. — Тебе казалось, мне казалось, ей казалось… Если б ты только знал, как ждала я твоего звонка. До последнего ждала. Но я не думала, что ты будешь таким бессердечным, начнешь снова ворошить, ты, молодожен… Не трогай меня, Боря, я только в себя приходить начала. Оказывается, я могу без тебя, уже получается. Порой очень даже хорошо получается. Я отыскала выход. Надо было просто очень-очень разозлиться.

— Разозлилась, и забыла меня… — хмыкнуть я постарался как сумел бесстрастно.

— Нет, не забыла. Я все помню. И ни о чем не жалею. Спасибо за школу. Ой, извини, кто-то в дверь звонит, дочка, наверно, вернулась. Ну, будь здоров. — И частые, короткие гудки отбоя.

Мне уже не узнать, в самом ли деле кто-то нам помешал, или она это выдумала, чтобы закончить разговор. Да и какая теперь разница? Я уже много чего никогда не смогу узнать, может, оно и к лучшему. Но ту, финальную нашу беседу, я перенес болезненно. Наивно было бы рассчитывать, что Маргарита, после всего, сомлеет от радости, услышав мой голос. И отчего я так расстроился? Разве хотел, чтобы она и дальше любила меня, разве связывал с ней какие-либо планы? Разве не должен был порадоваться, что дорогой мне человек, которому я причинил столько боли, выздоравливает, к нормальной жизни возвращается? Разговаривала со мной, во всяком случае, спокойно, без надрыва. Вот только по ковру, когда видел ее в то воскресенье, колошматила так раздраженно, так зло… Все еще лечилась злостью? Нет, прощальную записку Маргарите я писать не стану…

* * *

Что думает обо мне Маргарита — сейчас, сегодня, после годичной разлуки? И почему так хочется мне, чтобы думала хорошо? Зачем вообще нужно, чтобы о нас думали хорошо? Ну, небезразличные нам люди, мнением которых дорожим, — объяснимо, но прочие? Я ведь и начал с того, что неплохо бы побывать на собственных похоронах, полюбопытствовать. Отчего же не все равно, что скажут обо мне после моей смерти, когда это для покойника будет лишь сотрясением воздуха? Хочу остаться в памяти — чьей? — маститым хирургом и кладезем добродетелей? Кому надобна посмертная слава? Потомкам? Благодарным потомкам? Неблагодарным? И всегда ли надобна эта слава бескорыстно? Почему столько списывается великим мира сего, даже их пороки возводятся в ранг достоинств, и ничего не прощается рядовым смертным?..

Для Дантеса Пушкин не был гениальным поэтом — не более чем низкорослым губастым мулатом, мужем высокой очаровательной женщины, в которую статный красавец Дантес был влюблен. Влюблен, можно не сомневаться, что бы об этом ни писали, какая тут к черту политика. Ревнивый и вспыльчивый Пушкин вызвал его на дуэль — с роковым для себя исходом. С той же долей вероятности результат мог быть обратным. Но интересней другое. Вот если бы Александр Сергеевич, известный соблазнитель, был вызван на дуэль оскорбленным мужем одной из своих многочисленных любовниц — удивительно, кстати, что избежал этого, — и Пушкин застрелил бы законного супруга. Ведь наверняка придумали бы какую-нибудь версию, позволявшую не бросить тень на светило российской поэзии. Может быть, поставили бы ему даже такое молодечество в заслугу.

А что испытывала светская львица Наталья Николаевна, жена погрязшего в карточных долгах, взбалмошного некрасивого мужа, осаждаемая блестящим чужеземцем? И так ли уж важна внешность для творца, поэта? Судили бы мы иначе о толстом Блоке, низеньком, гнусавом Маяковском? Есенин без кудрей и голубеньких глаз, лысый, плюгавый Пастернак…

И уж совсем убогая мысль: что было бы с российской литературой, если бы не родились или умерли в детстве тот же Пушкин, Толстой, Чехов, Гроссман, фамилии можно продолжать долго? Аналогично — в живописи, физике, математике, философии… Ежедневно погибают тысячи и тысячи — аборты, болезни, катастрофы. И никому не дано знать, чья и какая жизнь оборвалась. Мир лишь волею случая обрел для себя музыку давно усопшего безвестного Баха. А мог бы и не обрести, запросто. Как и многое другое. Выкидыш у матери Наполеона, погибает от менингита юный Шикльгрубер, падает по неосторожности в колодец Володя Ульянов, бешеная собака кусает Сосо Джугашвили…

И даже — всего лишь набор звуков — имя способно оказаться не последней в этом мире вещью. Отца Ленина могли, допустим, звать Кузьмой. Тогда бы — дело Кузьмича, заветы Кузьмича, внуки Кузьмича, под знаменем Кузьмича. А если бы не Кузьмой, Ксенофонтом, например?..

Но мне все это не грозит. Бдения мои не стоили того, чтобы дотошные исследователи по крохам собирали сведения о житии какого-то Бориса Стратилатова. Не заслужил. Хотя — по моему разумению, — как на это поглядеть. За четверть века своей врачебной деятельности я спас немало людей. И детей тоже, не исключается вариант, что кто-то из них приобретет громкое имя. А если вспомнить Достоевского, о ценности детской слезинки, то, получается, даю сто очков форы самому Федору Михайловичу.

Что возразил бы мне автор «Преступления и наказания», окажись он сейчас в этой комнате? Я не поклонник его литературного таланта, писал он расхлябанно, небрежно, мало заботясь мнением о своей прозе читателя, ценящего красоту изложения, отточенность фразы. Но мыслил, конечно, великолепно, изощренно — это вообще свойственно страдающим каталепсией. А талантливых людей сей недуг наделяет подчас гениальностью. Как расценил бы философ Достоевский Верину встречу с Севкой в день свадьбы? Не просто в день — после загса, когда мы за столом сидели…

И мне, и Вере довелось вторично проходить через казенную церемонию венчания по-советски. Не было платья белого, не было фаты, не было всей той бесшабашной, счастливой куролесицы, которая край нужна юным новобрачным, без которой они жизни своей не мыслят, ни в день торжества, ни в дальнейшем. «Как у людей». С Валей мы учились в одной группе, пировали в институтской столовой — наш добродей-декан позаботился, — народу сбежалось видимо-невидимо. Да и не хотел я, «молодожен», чтобы вторая моя регистрация отмечалась шумно, помпезно. К счастью, Вера придерживалась того же мнения. И «сочетали» нас не в парадном зале строения, пышно именуемого «Дворец Счастья», а в какой-то боковой комнате.

Процессия была скромненькая. С Вериной стороны — ее мама и училищная подруга. С моей — Иван Сергеевич с Ларисой и Платошей да тетя Даша, мамина сестра. По протоколу зять, родственник, не имел права быть моим свидетелем, но я, поколебавшись, решил не звать никого из приятелей.

За свадебным столом нас собралось побольше, ни мне, ни Вере нельзя было не пригласить родственников. Занимались в основном тем, что ели и пили. Пыталась расшевелить великовозрастную компанию смешливая Верина подружка, но успеха не добилась. Несколько раз кричали «горько». Мы с Верой послушно вставали, целовались. Пробовали петь, и даже песни, как-то так получалось, вспоминались небойкие, тягучие.

Единственный раз я не сожалел, что так рано ушли из жизни мои отец и мать. Не сидели они за этим столом, не видели, как празднуется вторая свадьба их сына. Нет, не единственный. Сейчас я тоже радуюсь безвременному сиротству. Нет горше беды на свете, чем родителям хоронить своего ребенка. И не рискнул бы я травиться, если бы кто-нибудь из них был жив. У Веры отца тоже не было. Верней, где-то был, но давно ушел из семьи. Мать же ее, полная круглоглазая женщина, тоже медицинская сестра, сидела совершенно ошарашенная, на меня глядела с испуганным почтением, если позволительно такое словосочетание. Думаю, не последнюю роль здесь, кроме моего «серьезного» возраста, сыграла цеховая зависимость сестры от врача.

Возможно, все бы происходило иначе, не будь с нами Ларисы. Слишком хорошо я изучил собственную дочь, чтобы не заметить, как бесит ее скоропалительный папенькин выбор. Надо отдать ей должное, внешне выглядела почти безупречно, лишь язвила напропалую. Не Вере, не мне, но что это меняло? Старался не судить ее строго. Я предал Маргариту, предал — если это тоже тянет на предательство — Валю. Для Ларисы же — я предал маму. Не тем, что снова женился, — она сама в последние годы намекала мне, что неплохо бы покончить с неустроенной холостяцкой жизнью. Тем — что женился на Вере. Не просто на молодой, в дочери мне годящейся разведенной женщине, — на Вере. Что-то знала о ней, дававшее повод недовольствовать? Такая версия ближе всего к истине, но Лариса — честь ей и хвала — никогда со мной об этом не заговаривала.

Один Платоша не унывал. Радовался новым людям, песням, радовался застолью, обилию вкусных вещей. Подхихикивал, когда дедушка, при всех, целовался с незнакомой тетенькой, выскакивал, притомившись, на улицу, возвращался.

Но более всего в тот день мое внимание приковывалось к Вере. Меня мало трогало, как гуляется наша свадьба. Полагалось пройти через все эти процедуры — и я проходил, никуда не денешься. Нечто вроде обязательного визита к стоматологу. Но Вера, совсем еще молодая женщина, да просто женщина — что испытывала она? Женщины вообще, не в пример большинству мужчин, придают громадное значение внешним атрибутам. И что выходила Вера замуж не впервые, решающей роли не играло. Со мной все ясно, но она-то почему не захотела приглашать подруг, друзей? Хочу надеяться, не стыдилась своего немолодого избранника, на развалину я уж никак не похожу. Когда мы обсуждали, кого позовем, невнятно сказала:

— Не надо афишировать.

— Чего не надо афишировать? — не понял я.

— Просто не хочу никакой суеты. Родственников пригласим и всё.

Продолжать дискуссию я не стал. С первой же, памятной той ночи, получив жесткий урок, взял себе за правило не вытягивать из Веры мотивы ее поступков, не вынуждать на откровенность. Хватило тяму сообразить, что должно пройти время, пока уляжется взболтанная в ней муть, притремся мы друг к другу, в лучшем понимании этого слова. Как было это сначала с Валей, потом с Маргаритой. Когда доверительное, родственное общение становится не обязанностью, а потребностью. И путь предстоял нелегкий — слишком разными были мы людьми, а главное, из разных поколений. Но я любил Веру, я попросил ее стать моей женой, я хотел прожить с ней долго и счастливо, ради этого стоило запастись терпением.

Во «Дворце Счастья», надевая Вере на палец обручальное кольцо, я посмотрел ей в глаза. Она чуть сузила их, и в ту секунду я уверовал, что она в самом деле любит меня, и слова ее, сказанные в темном больничном дворе, не просто расхожая фраза. Я скуп в проявлении чувств, не выношу воркований, от Веры же порхающее «люблю» слышал несчитанно. И никак не мог для себя решить, хорошо это или плохо. Частые повторы — не обязательно любовные признания, вообще — кажутся почему-то подозрительными. Ну, если не подозрительными, то не совсем искренними. Но что каждый раз было мне при этом до чертиков приятно — глупо отрицать…

Мы, два голубка, сидели с ней рядышком в торце стола, я незаметно подглядывал за ней. Это и раньше не давало мне покоя, но в тот день, когда уже поблескивали мы обручальными кольцами и сделалась она Верой Стратилатовой, сомнения обострились. Зачем она выбрала меня, предпочла другим? Именно зачем, а не почему. Бросилась прямо на улице мне на шею, заплясала, запрыгала… Чему обрадовалась? А я не в постели сделал ей предложение, истомный и разнеженный, потерявший бдительность, — провожая с работы домой, в ненастную, ветреную погоду…

Все мы знаем себе истинную цену, и я не исключение. Жених я был, что там говорить, не последний, не зря ведь столько женщин — достаточно того, что работаю в большом коллективе больницы, где они преобладают, — охотились за мной, скрыто и явно. Но превыше всего — тайная гордость моя, — готова была всем пожертвовать для меня такая редкостная женщина, как Маргарита. Ну, что там еще в знаменитом джентльменском наборе? Знаменитые «не» — не пью, не курю, не шляюсь. Отдельная благоустроенная — слово-то какое! — квартира, не бог весть сколько зарабатываю, но далеко не бедствую. В конце концов, очень даже удобно выйти замуж за врача, многие проблемы решаются. Да и Веру я не охмурял, сама, первая мне в любви призналась…

Вот тут-то и начинает тяжелеть другая чаша весов. Вера не тот человек, для кого те три ангельских «не» — свет в окне. И на квартиру мою — предмет вожделения для многих «неустроенных» женщин — не зарилась, своя была. Привлекла моя порядочность, надежность? Как это она тогда сказала мне, озверевшему? «Не разочаровывай меня больше, пожалуйста, ты ведь не такой, я знаю. Потому и люблю». Но я помню не только эту ее фразу. Более непредсказуемой, неожиданной женщины встречать не доводилось. Прозвучали в ту ночь еще одни Верины слова — «Это не я разделась»… Тут уж не моя врачебная компетенция — психиатра. И разве не знала, какая скучноватая, без всплесков жизнь предстоит ей, молодой, резвой, со мной, затворником? Обожглась на первом муже-гулёне, решила, с ее болезненным самолюбием, ни с кем не делить супружеское ложе, присмотрела положительного старичка? Покоя захотела, мирного домашнего очага? Но как увязать это с мерзавцем Севкой, с погубившим меня замшевым футляром для очков?..

Она сидела за свадебным столом рядом со мной, загадочно улыбалась. Или казалось мне, что загадочно, — просто улыбалась? Не удалось мне увидеть, как изменилось Верино лицо, когда прибежал к ней с улицы Платоша. Я в тот момент — еще одна случайность? — помогал тете Даше открывать на кухне банки с зеленым горошком. Возвратился — и не обнаружил в комнате Веры. Подумал, что вышла в туалет или ванную комнату поправить что-либо в одежде, не придал этому значения. Гости как раз завели «Ой, мороз, мороз», песню, требующую полного самозабвения, ни на что другое не обращали внимания.

Минут через пять-десять я вдруг занервничал, пошел искать ее. Ни в ванной, ни в туалете Веры не оказалось, я выбрался на лестничную площадку, негромко окликнул ее по имени, начал спускаться вниз. Добрался уже до второго этажа — и увидел ее, поднимавшуюся мне навстречу.

— Выходила подышать ненадолго, — предвосхитила она мой вопрос.

Я с неубывавшей тревогой посмотрел в ее пламеневшее лицо — за столом она пила совсем немного, сухое вино, как и я.

— Тебе нездоровится?

— Нет, все нормально, — чмокнула она меня, — ни о чем не беспокойся. Пойдем, нехорошо гостей оставлять без хозяев. — Взяла меня под руку и зашагала вверх по лестнице.

У нас было все, что положено на свадьбе, даже танцевали. Иван Сергеевич — вот уж не ожидал от него — пригласил Веру на вальс, я, оставшись в одиночестве, украдкой поглядывал на Ларису, с отвращением наблюдавшую за их кружением. Вернулся с улицы Платоша, зашептал мне на ухо — внук мой обожал всяческую таинственность:

— Деда, хочешь, расскажу что-то?

— Давай, — подыграл ему я, тоже изобразив опытного конспиратора.

— Я во дворе гулял, подошел ко мне дяденька и сказал: «Платоша, позови сюда тетю Веру. Но чтоб никто не услышал, понял, это военная тайна. Умеешь хранить военную тайну?» Я умею, только все равно решил, что тебе надо знать. Она к нему выходила, я видел.

— Какой еще дяденька? — опешил я.

— Из твоей больницы, толстый такой, с золотым зубом.

Севка тогда еще не познакомился с Ларисой, но Платоша несколько раз бывал у меня в отделении, перезнакомился с нашими врачами.

— Правильно, что я рассказал? — смотрел на меня внук смышлеными глазами.

— Правильно, — погладил его по голове. — Ничего серьезного, это с работы, насчет дежурства. Но раз уж военная тайна, пусть ею и остается, никому больше ни слова, договорились, товарищ капитан?

— Договорились, — разулыбался он.

Я был совершенно обескуражен. Не столько меня сразило, что приперся к нам Севка, сколько то, что Вера все-таки спустилась к нему. Но и это бы полбеды. Зачем солгала, что вышла подышать? Чего испугалась? И сразу ясным стало, почему так полыхало Верино лицо. О чем говорила она с ним, моя невеста? Нет, уже не невеста — законная жена, Вера Стратилатова?..

Первой засобиралась Лариса, угомонила разгулявшегося вдруг Ивана Сергеевича. Вслед за ними потянулись остальные, через час мы с Верой остались одни. Убрали со стола, потом мыли на кухне посуду. Вера мыла, я вытирал. И я, собравшись с духом, все-таки выпалил:

— Зачем приходил Сидоров?

Тарелка звякнула в ее руках.

— От Платоши узнал?

— Допустим. Но меня больше интересует другое. Зачем ты выходила к нему? Из-за нашего свадебного стола! Разве не понимала, что сильней пощечины мне нанести невозможно? — Сейчас я ненавидел ее. Ненавидел и презирал. Изо всех сил старался не сорваться на крик. — Почему ты обманула меня? Подышать ей захотелось!

Я не видел Вериного лица, она стояла спиной ко мне. Даже ее роскошные медные волосы казались фальшивыми, неестественными. Она не отмолчалась. Только зубы, судя по голосу, не размыкала.

— Выходила, чтобы он раз и навсегда позабыл сюда дорогу. — Неожиданно резко Вера повернулась ко мне, грохнулась о пол, вдребезги разлетелась тарелка. — Да как ты смеешь подозревать меня? Сегодня, в день нашей свадьбы! За кого ты меня принимаешь? Где твое благородство? И лишь посмей еще раз заговорить со мной о Сидорове! Я… я свяжу тебя и удавлюсь на твоих глазах!

Почти год прошел с того дня, но ее последняя фраза и сегодня не кажется мне комичной…

Она бросилась в комнату, рухнула на диван, разревелась. Это не было похоже на истерику Маргариты, на том же диване, но с большим трудом удалось успокоить Веру. Я просил у нее прощения, целовал ее заплаканные глаза, а потом была у нас брачная ночь. Не ночь, собственно, еще и не стемнело. Оба мы словно потеряли рассудок, не могли оторваться друг от друга. Я не был с ней так безжалостен, как в то недоброй памяти утро, но снова казалось, что все мало и мало мне ее горячего тела, не сумею выпить ее до дна, а хотелось этого больше всего на свете…

Она заснула, ко мне же сон долго еще не шел. И думать способен был лишь об одном: ну зачем приходил Севка? Логичней всего предположить, что использовал последнюю возможность забрать ее у меня, может быть даже, предлагал в мужья себя. Но почему заявился после нашей регистрации, не раньше? Или раньше тоже было, только я не догадывался об этом? Что сказала ему она, почему так уверенно ответила мне, что Севка позабудет сюда дорогу? Позабудет лишь сюда? Сидоров не тот мальчик, которого можно образумить, отвадить словами, пусть и самыми резкими…

Федор Михайлович, зачем он к ней приходил? Зачем убежала она к нему? Для чего Бог наказал меня Севкой Сидоровым? И еще одна мысль цепко, занозисто сидела во мне: пока этот негодяй жив, мне жизни не будет. Я заболевал опасной инфекционной болезнью, каким-то неведомым науке сидоровитом…

* * *

Я человек независтливый — с детских лет взял себе за правило никому и ни в чем не завидовать. Но в юные годы, когда пробудился во мне интерес к девушкам, если не завидовал, то дивился той легкости, с какой другие парни знакомятся с ними, общаются. Не лавры победителей смущали меня — их раскованность, незыблемая уверенность в себе. Многие мои ровесники уже сделались мужчинами, я глядел на них, как ни презирал себя за это, снизу вверх. Появление в моей жизни Вали почти излечило меня от всяких комплексов. Но, хоть и стыдновато признаваться, все-таки «почти», не до конца. И до сих пор, дедушка уже, чуть ли не ревниво наблюдаю за амурной лихостью удалых мужиков. Не то чтобы ущербность свою чувствую — просто наталкиваюсь порой на неудобную мысль, что я какой-то не такой, словно лишен чего-то. Беда, конечно, невелика, ничего я в жизни не потерял, возможно, выиграл даже, но тем не менее.

Севка в этой ипостаси заинтересовал меня с первых же дней его появления в нашей больнице. Прежде всего потому, что внешность он имел самую заурядную, а на мой взгляд — вовсе непривлекательную. Толстый, бесцветный, губастый — чем покорял он своих бесчисленных наложниц? Не всем же могли нравиться его пошлые анекдоты и нахрапистость. Он сумел заинтересовать — предпочту уж такое слово — женщину, для которой должен был бы вообще не существовать, мою Ларису. Но вот от чего я не смог да и не стремился избавиться, так это от въедливой привычки копаться в себе, копаться в других, докапываться до самых глубинных, самых тоненьких корешков непостижимого растения, именуемого человеком. Потому, наверно, и выбрал медицинский институт.

Древний мудрец говорил, что для познания мира надо сначала познать самого себя. Идея, вообще-то, спорная, познать себя порою сложней, чем целый мир. Разве не ловим мы себя подчас на таких дремучих мыслях, что лишь диву даемся? О той же зависти. Ходили мы как-то в воскресенье с Верой на рынок — одно из любимейших, кстати, ее развлечений, тоже информация мне для размышления, — понакупили всякой всячины. Сумка с картошкой была тяжелой. Вера, чтобы не таскался я, навьюченный, по рядам, предложила:

— Ты постой здесь, в сторонке, отдохни, я еще немного поброжу, поглазею.

Я с готовностью согласился, тем более, что базарная толчея для меня — тяжкое испытание. Стоял, наблюдал за кипевшей вокруг ни с чем не сравнимой жизнью. Внимание мое привлек нищий калека, сидевший неподалеку на грязном ящике. У бедолаги не было обеих кистей, торчали из рукавов два жутких предплечья, раздвоенные, как рачьи клешни, на локтевую и лучевую кости. Подавали ему щедро. Интереса ради я засек время и принялся считать, сколько набросают ему в шапку денег. За двадцать минут, что ждал я Веру, собрал он больше полутора тысяч рублей. А сидит он здесь целый день, с утра до закрытия. Произведя несложные арифметические подсчеты, я взялся сравнивать, сколько надо мне пропахать в больнице, чтобы получить столько же. Пока не ужаснулся самому себе: господи, нашел кому завидовать!..

У нас, русских, вообще особое отношение к увечным, юродивым. Но, что парадоксально, не к больным и старикам, достойным не меньшей жалости, — от этих, увы, зачастую не знают, как избавиться. Почему-то лишь зримо, кричаще неполноценные пробуждают наше сострадание. В далеком послевоенном детстве тронул меня до глубины души рассказ, прочитанный в каком-то журнале. Назывался рассказ, кажется, «Венера Милосская». Парень полюбил красивую девушку без обеих рук, жертву бомбежки, работавшую в справочной будке. Полюбил и, преодолев ее понятное сопротивление, женился на ней. Трогательная история, но всё не давала мне тогда покоя одна мысль, совершенно идиотская: а как же она обходится без рук в туалете? Неужели он теперь станет ей и попу вытирать? Какая же это будет любовь?

Любовь, с детства был убежден, должна быть красивой, возвышенной. Романтичной. А если всего этого нет, то и не любовь она, значит, что-то другое. Однажды, в той злополучной командировке, я изменил своим принципам, но лишь однажды. И чтобы до конца уж быть откровенным — та женщина все-таки была достаточно привлекательна и мила, я не насиловал себя. Не хочу повторяться, любовь к Вале, любовь к Маргарите, любовь к Вере — три разных любови. Мне пришлось выбирать между Маргаритой и Верой, и я предпочел Веру. Но как поступил бы я, если бы Вера встретилась мне при живой Вале? Тешу себя надеждой, что будь я с Валей, моей женой, к Вере и близко не подошел бы. Но могу ли сам себе поклясться в этом? — ведь таким дьявольским искушением стала для меня рыжая бестия Вера… Остается возблагодарить Всевышнего, что пощадил он меня, не провел такой садистский эксперимент…

И вообще очень хотелось бы мне потолковать по душам с кем-нибудь из пресловутых «мыслителей древности», чьими ставшими легендарными изречениями можно защититься от любой напасти. А если еще запомнить их по-латыни — никакой оппонент не страшен. Хотя сами они, эти фразы, ничего из себя не представляют. Так прозвучали бы через сотни лет сказанные сегодня «Пожалеешь, Максим» или «Деньги счет любят, Клавдия». Но заполучи я возможность задать бородатому философу всего один вопрос, наверняка выбрал бы тот, который не дает мне в последнее время покоя…

Я прожил почти полвека, должен бы с годами становиться если не умней, то уж по крайней мере мудрей, проницательней. Почему этого не случилось со мной? Почему сейчас, при немалом жизненном, врачебном опыте, я перестаю понимать, что хорошо, что плохо, что можно, чего нельзя, утрачиваю такие прежде ясные, такие четкие ориентиры? И справедливо ли списывать сумбур в моей голове на дикость российских реформ? Разве Ельцины-Гайдары виноваты, что утратил я вдруг стержень, что скоропалительно женился на Вере, что взрастил, взлелеял в себе убийцу? Что, наконец, убежденный прагматик и рационалист, решил, словно девица истеричная, отравиться. Где, когда появилась во мне трещинка, незаметно превратившаяся в зияющую дыру? Куда девался маленький рыцарь Борька Стратилатов?..

В школе я, помню, враждовал с учительницей физики. Ненавидел ее привычку смотреть на меня — казалось, только на одного меня так — поверх очков. Смотреть исподлобья, ехидно, вздернув брови и досадливо морща лоб. Лишь недавно, когда сам стал надевать очки для работы, понял, что глядеть на кого-нибудь иначе, не снимая их с переносицы, невозможно.

С детства же меня интриговала парадоксальность симпатий и антипатий, предпочтение одних людей другим. Почему тот задружил именно с этим — ведь по всем канонам несовместимы они? Почему половина ребят из нашего класса влюбились в одну девчонку, хотя были девочки и покрасивей, и посмышленней? Севка, самый главный в моей жизни объект для изучения, ставил меня просто в тупик. Он, любимец женщин, имевший возможность затащить к себе домой чуть ли не любую сестричку, чистенькую, бойкую, молоденькую, прихватывал на вокзале — жил неподалеку — грязных вокзальных алкоголичек, тощих, страхолюдных. Все знали об этом, да он и не скрывал, не стыдился, сам рассказывал, еще и посмеивался. В конечном итоге мне такая Севкина неразборчивость оказалась на руку…

Я однажды, беседуя с ним, попытался дознаться, как ему физически не противно, о прочем уже речи нет, заниматься любовью с этими кошмарными бабенками. Он подмигнул, хохотнул, но ответил мне вполне серьезно, без обычного ерничанья:

— Вам, Платоныч, не понять. Я порой и сам понять не могу. Это, знаете, как нюхаешь все время классные французские духи, и вдруг так дерьма захочется, спасу нет. Но вы недооцениваете вокзальных девочек, кайф от них — если не часто, конечно, — обалденный. Только хорошо подкеросинить сначала надо, чтобы в нос не так шибало. А разговорчики какие, шуточки-прибауточки — класс! Хотите попробовать интереса ради? Вы ж у нас философ, изучайте жизнь! — И рассмеялся — громко, самодовольно, как лишь он умел.

Попробовать я не захотел, да и звучала его версия неубедительно. Но пищу для размышлений получил в самом деле неслабую. А главное, тот разговор не прошел для меня бесследно — я уже придумал, кто загубит Севку. Оставалось со всей тщательностью подготовиться, не допустить ни единого промаха, все рассчитать до мелочей. Мы к тому времени неплохо, моими стараниями, поладили с Сидоровым, вплоть до хождения в гости. Точней, гостем мог быть только я — мой дом был еще и Верин, табу для Севки. Вскоре мне предстоял визит к нему предпоследний. Чтобы следующий утратил роковую частицу «пред». Внук мой Платоша все уже мне рассказал…

Я не люблю детективное чтиво и слишком мало видел детективных же фильмов. Но в последнее время, готовя покушение на Сидорова, много размышлял о хитросплетениях неизбежного после убийства расследования. Даже литературу кое-какую посмотрел. Я плохо верю в способности нашего родимого уголовного розыска. И тем более в его возможности. Достаточно сказать, что в прошлом году умерла моя соседка, пожилая одинокая женщина, лишь на третий день обнаружили это по запаху, взломали дверь. За день до смерти я встретил ее — здоровехонькую. Возможного убийцу — ведь не исключалось же, что не своей смертью она умерла — никто и не думал искать. Сужу об этом по тому, что ко мне, живущему напротив, никто из милицейских и не заглянул. Увезли в морг — и дело с концами. И труп не вскрывали — специально интересовался у знакомого патологоанатома.

Но я не имел права расхолаживаться, терять бдительность. Вдруг, один шанс из тысячи, попадется на мою голову въедливый, толковый сыщик — не перевелись еще, может быть. Нельзя было допустить, чтобы хоть тень подозрения пала на меня. И следовало также учитывать не последнее обстоятельство, что Сидоров — не старая одинокая тетка, а его отец — величина в городе. Надеюсь все же, что Севкину смерть не сочтут национальным бедствием, правительственную комиссию по расследованию не организуют. У нас, к слову, чуть ли не с молоком матери впитывалась вера в безграничное могущество властей. Смешно сказать, но до сих пор, когда после сообщения о какой-нибудь грандиозной катастрофе диктор заявляет, что работает правительственная комиссия, испытываешь некоторое облегчение, зарождается надежда. Вплоть до того, что не исключается оживление погибших.

И все-таки возможные последствия не очень-то меня пугали. Куда страшней было решиться на преступление, сделаться убийцей. А избежать подозрений — это уже дело техники. Полагаю, что умный, сообразительный человек, если очень постарается, всегда изыщет способ остаться чистым перед законом. И алиби нетрудно устроить железное, и не наследить, и само убийство организовать так, что комар носа не подточит. Умудриться бы только содрать с себя кожу цивилизованной особи. Вооружаться вовсе не обязательно. Существует немало средств, разящих не хуже ствола или ножа. Знают о них не только медики, но и фармацевты, и химики, и вообще люди, знакомые со свойствами некоторых препаратов. В конце концов, можно и не химичить, бывают же и просто несчастные случаи — неосторожность, трагические стечения обстоятельств. Просто надо хорошо, крепко подумать…

Самым тяжким было — решиться. И я решился. Столько раз я в сердцах приговаривал Сидорова к смерти, но скажи мне кто-нибудь, что мальчишеские, импульсивные, срывающие злость и досаду посылы смогут воплотиться в реальность, лишь посмеялся бы. Свет должен перевернуться, чтобы нормальный, психически здоровый человек убил другого человека. Хуже того, не в запале убил — загубил хладнокровно, обдуманно. Ни Вера, ни Лариса, ни сам Сидоров, превративший мою жизнь в пытку, вряд ли сумели бы, даже все разом, опрокинуть этот пресловутый свет. Был только один человек, способный содрать с меня кожу, пробудить во мне зверя. Не человек — человечек. Мой маленький внук Платоша…

* * *

Я поймал себя на том, что как раз о Платоше, главном виновнике роковых событий, приведших меня к сегодняшней ночи, вспоминаю незаслуженно редко. Спасительная защитная реакция? Интуитивное желание пощадить себя, дать возможность умереть спокойно, не психуя?

Часто приходилось слышать, что к внукам у бабок-дедок особая любовь, ни с чем не сравнимая. И более трогательная, сердечная, чем к детям. Мне трудно сравнивать свои чувства к Ларисе-ребенку и Платоше, но что появление внука раскрасило мою жизнь новыми, не ведомыми раньше красками — это уж точно. Как справедливо и то, что тревога за слабенький, едва пробившийся стебелек неизмеримо острей. Ларискины болезни, горести, слезы так не пугали. Платоша сделал вообще, казалось, невозможное — заставил примириться с его отцом, моим зятем Иваном Сергеевичем. С чуждым и неинтересным мне — всегда был убежден, что и дочери, — человеком.

Далеко не последнюю, наверное, роль сыграло не только имя, но и внешнее сходство Платоши со мной. Сероокая Лариса больше походила на маму, внук же, темноволосый, как я, и темноглазый, унаследовал к тому же мои «азиатские» скулы. Кровинушка. И общаться с ним было интересней, чем когда-то с Ларисой, — мужичок ведь, более мне доступный и понятный.

Я очень надеялся, когда жена забеременела, что родится сын. Валя хотела девочку, обрадовалась Ларисе, обещала, смеясь, что будет рожать, пока не подарит мне сына. Молоденькие папа и мама, студенты еще, мы мечтали родить много детей, уж никак не меньше трех. Представляли, как соберется когда-нибудь за нашим столом большая, веселая, шумная семья, дети, внуки, правнуки, и мы будем восседать во главе его — гордые, счастливые, умиротворенные, патриархи. В реальности все оказалось куда сложней. Обычная история. Не один год мыкались без квартиры, не вылезали из долгов. Ларискины болезни, неустроенность — не до второго ребенка. Потом все как-то наладилось, но уже страшновато было начинать по новому кругу — только-только зажили по-человечески. Правда, незадолго перед смертью Валя несколько раз заговаривала, что неплохо бы купить Ларисе братика. К счастью, не купили — что делал бы я, оставшись с двумя детьми, второй совсем маленький? Хотя, если бы Валя забеременела, не поехали бы мы в Адлер, не заплыла бы она далеко в море на желтом матрасе…

Не стало какой-то Вали Стратилатовой, жены какого-то Бори Стратилатова, исчез один человечек-муравей с лица планеты Земля, один из нескольких миллиардов. И вместе с ней не стало меня, прежнего, Ларисы, прежней, всей жизни, прежней. Не уплыви Валя, была бы совсем другая жизнь, без Маргариты, без Веры, без — убежден — Ивана Сергеевича и, соответственно, без Платоши. Появился бы, конечно, у меня со временем внук, с тем же, наверное, именем, но — другой. Вот уж это представить невозможно — другого Платошу…

Я скоро умру, Платоша останется без деда. Он, Платоша, единственный, может быть, в этом мире человек, кому я действительно, по большому счету нужен. Самая болезненная рана в моем сердце. И самое веское свидетельство тому, что не хочу, не хочу больше жить. Если уж внук не удерживает меня…

Я еще не решил, что напишу в прощальном письме. Надо бы позаботиться о том, чтобы убрать куда-нибудь Платошу до моих похорон, вообще скрыть от него до поры мою смерть. Не хочу травмировать мальчика, не хочу, чтобы он видел меня в гробу. Хочу остаться в его памяти сильным, уверенным, живым.

Я люблю Платошу. Нагородил тут кучу-малу досужих философствований о любви такой, любви сякой, но к Платоше это не имеет и не может иметь никакого отношения. Его я просто люблю, без каких-либо теоретических выкладок. Люблю гулять с ним, чувствуя в своей руке его маленькую шершавую ладошку. Люблю покупать ему, радуясь потом его радости. Люблю внимать восторженной его болтовне. Люблю что-нибудь рассказывать ему, наблюдая, как сказочно меняется выражение его темных блестящих глазенок, — слушателя благодарней у меня никогда не было. Люблю его неожиданные, ставящие подчас в тупик знаменитые детские вопросы. А еще он просто красивый, нежный, ласковый мальчик. Люблю своего внука.

Общение с Платошей приобретало для меня еще одну, сомнительную вообще-то, окраску. Вольно или невольно я узнавал о жизни в дочкином доме. О ссорах, когда его отец заявится подвыпившим, о том, кто у них бывает, что едят, что покупают, о чем говорят. И что Лариса в самом деле — не демонстративно для меня и прочих — любит мужа, я мог отчетливей всего судить не по своим наблюдениям, а добывая нужную мне породу из тысячи тонн словесной Платошиной руды.

Но более всего поразило меня, что о Севкином вторжении я узнал не от внука — от Веры. И вряд ли потому, что Платоша не придал значения новому знакомству мамы — он мне рассказывал и о менее значительных событиях. К тому же Севка для него был не просто человеком с улицы — доктор из моей больницы. Дяденька, к которому тайком от меня выбегала моя жена из-за свадебного стола. Почему он счел за лучшее не посвящать меня в эти события, происходившие в мамином-папином доме? Что двигало им, семилетним ребенком, первоклашкой?

И все же о Сидорове мы с ним беседовали, и не раз. После Вериного заявления о Севкином «положенном глазе», после моей попытки объясниться с Ларисой. Меня не только интересовало, часто ли бывает у них Сидоров и его отношения с Платошиной мамой. В конце концов, Платоша ничего такого не мог и не должен был знать. Небезразличным для меня было и впечатление, которое сложилось о Севке у внука. Что думал о Сидорове Платоша, маленький Стратилатов, хоть и носящий другую фамилию?

Увы, как говорится, и ах — Сидоров Платоше очень понравился. Оскорбительно для меня и непостижимо. Могли обманываться в Севке женщины, разглядеть в нем что-то недоступное мне. Но Платоша, чистое безгрешное дитя, который воспринимает еще мир один к одному, без уродливых искажений, приобретаемых с годами… Где были его глаза, его незамутненный разум, его, наконец, безотказная ребяческая интуиция? Его-то чем охмурил Севка?

Я не мог оставаться к этому безучастным, не мог допустить, чтобы отпетый негодяй калечил душу моему внуку. Едва не задохнулся от ненависти, когда узнал, что Платоша несколько раз гулял — как со мной! — с Сидоровым и даже побывал у него дома. Я сказал Платоше, что дядя Сева — гадкий, нехороший человек, что ничего общего у них быть не должно. Пошел, каюсь, на крайнее средство — пригрозил, что если он еще раз отправится с Сидоровым гулять или, того хуже, переступит порог его квартиры, я не стану приходить. Платоша насупился, обещал больше с Севкой не знаться, но я видел, что делает он это неохотно, не понимает меня и не одобряет. Расстались мы недовольные друг другом.

Тогда у меня и мысли не было, что Севка имеет на Платошу какие-то виды. Но изначально не верил я в Севкину привязанность к детям, его заигрывания с моим внуком расценивал однозначно. Сидоров ничего не делает просто так, без дальнего прицела, явно использует дружбу с Платошей, чтобы ближе подобраться к его маме. Обстоятельства, видимо, к тому вынуждали, Ларису кавалерийским наскоком не взять. Эх, знать бы, что подведет Платоша, не сдержит данное мне слово…

Был еще один человек, отношение внука к которому тревожило меня, — тетя Вера, дедушкина жена. Я хотел, чтобы Платоша и Вера, два дорогих мне человека, понравились друг другу. Расположить к Вере Ларису не в моих силах, но на Платошу я очень рассчитывал. В этом стремлении я был не одинок — Вера желала того же, чуть ли не подлизывалась к Платоше. Не для себя, я знал, старалась, для меня — прекрасно все понимала. Но продвинулась мало. Возможно, Платоша дома получал не лестную для нее информацию, может быть, ревновал он Веру ко мне, а скорей всего, переплелось одно с другим. Мои усилия сдружить их тоже особыми успехами не увенчались…

Мы с Верой жили хорошо. Одно из верных, точных слагаемых этого «хорошо» — потребность мужа и жены во взаимном общении, потребность делиться мыслями, впечатлениями. А главное — это когда интересно, небезразлично мнение близкого человека. Я ей рассказывал обо всем — как повелось у меня сначала с Валей, затем с Маргаритой. И Вера понимала меня. Не всегда соглашалась, но понимала, я видел, чувствовал. Я ее тоже понимал. Вера вообще плохо умела лгать — сразу выдавал ее предательский румянец. Она знала об этом, иногда по-детски закрывала ладонями щеки. Но не могу припомнить, чтобы когда-нибудь поймал ее на вранье, — повода не давала.

Мы жили хорошо, родственно, лишь изредка возникало у меня ощущение, что она как бы ускользает от меня. Не уходит, не прячется, а именно ускользает, не дается. Она страдала мигренями, когда прихватывало — ложилась, выключала свет, даже тихо работавшего телевизора не выносила. Иногда, особенно в первое время, мне казалось, что не столько она болью мается, сколько хочет почему-то отгородиться от меня. И — пунктик мой — связывал это с Севкой. Он сделался проклятием моей, моей с Верой жизни, каждую шероховатость в наших с ней отношениях я прежде всего приписывал Севке.

Его имя частенько звучало в нашей квартире. Не могло не звучать. Я рассказывал Вере о том, как прошел день, что случилось в отделении, а Севка был полноправным участником многих событий. И всегда при этом я испытывал какое-то двойственное чувство, словно в одном лишь его имени было что-то провокационное. Как ни уговаривал я себя, но все равно отказывался верить, что Сидоров оставил мою жену в покое. Если хватило Севке наглости прийти к ней в день свадьбы, что мешало ему навестить Веру в больнице, например? Никогда не спрашивал ее об этом, да и бесполезно было спрашивать, но не думать не мог. На один из самых мучительных вопросов — почему все-таки Вера искушала меня, первой призналась в любви и танцевала, когда сделал ей предложение, находился в такие минуты один ответ: спасалась мною от Севки, боялась его. Или себя?..

Два ведра на коромысле любви — ревность и верность. Оба слова, кстати, составляют одни и те же буквы — утеха для словесных вывертов в духе Андрея Вознесенского. Я не ревновал Веру к Севке. Это было нечто другое, но уж никак не менее мучительное, чем проказа-ревность. Иногда мне казалось, что лучше бы знать — пусть даже самое худшее, самое невыносимое, — чем терзаться неведением, подозрениями. Не думаю, что для обманутого мужа существуют какие-либо градации любовников жены — более достойный, менее достойный. Но подозревать, что к Вере может иметь отношение такое ничтожество, как Севка Сидоров, — тяжеленный крест.

Вера человек эмоциональный, однако надо отдать ей должное — умеет владеть собой. Считанные разы доводилось мне видеть ее вспыхнувшей, ослабившей контроль за своими словами или действиями. Когда случилось это последний раз, помню с точностью до минуты, не только день и час. Я сам был настолько разъярен, что все, не касавшееся Платоши и Севки, перестало для меня существовать, но не смог не заметить, как преобразилось Верино лицо. Оно вдруг стало совершенно белым. Все люди делятся на ваготоников и симпатотоников, в зависимости от этого бледнеют они или краснеют, разволновавшись. Вера органически не могла побледнеть, это противоречило незыблемым постулатам физиологии, но, слушая меня, сделалась полотняно-белой, ни кровинки в лице не осталось…

Вряд ли я выглядел лучше, хотя времени, чтобы прийти немного в себя, миновало достаточно — пока отвел Платошу, пока вернулся домой…

Было воскресенье, хорошая погода, мы с ним ходили в городской парк на аттракционы. Катались на автодроме — любимое Платошино развлечение, — летали на высоких качелях, крутились на муторной для меня, требующей космического вестибулярного аппарата пыточной машине, именуемой «Ромашкой». Платоша развеселился, болтал без устали и неожиданно, забывшись, со смехом сказал:

— Я вчера у дяди Севы в ванне поскользнулся, знаешь как! Если бы не поймал он меня, полетел бы не хуже, чем на «Ромашке»!

Выпалил — и тут же спохватился, испуганно уставившись на меня. Лицо его плаксиво сморщилось, бровки изогнулись. Я помедлил, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, потом спокойно, не повышая голоса произнес:

— А как ты там оказался, в его ванне?

— Мы… — виновато захлопал он длинными ресницами, — мы с ним купались… Я не хотел…

— Чего не хотел — купаться? — я еще достаточно хорошо держался.

— Нет, идти к нему не хотел… Я же обещал тебе… Случайно вышло… И купаться тоже не хотел… Я больше не буду, деда…

Неподалеку стояла скамейка, я подвел Платошу к ней, усадил рядом с собой. Погладил его по спутанным волосам, сумел улыбнуться:

— Я не сержусь на тебя, всякое в жизни бывает, тем более случайно. Но ты мне все подробно расскажи, особенно о том, как вы купались. Ты что, упал, испачкался?

— Я не падал. Дядя Сева сказал, что настоящий мужик должен быть чистым, как солнышко. Кто каждый день душ не принимает, тот неряха-замараха. А еще он сказал, что мужики, чтобы по-настоящему сдружиться, должны друг другу спины хорошенько мочалкой потереть, старинный русский обычай такой.

— И что, — осторожно спросил я, — тер он тебе спину?

— Тер… — Платоша запнулся, я почувствовал, что дальше об этом говорить ему не хочется, пришел на помощь:

— А он не говорил, что по старинному русскому обычаю надо еще погладить друг друга или поцеловать?

— Ты тоже знаешь? — облегченно вздохнул Платоша. — Только я все равно не люблю целоваться, а у дяди Севы борода колется.

— В губы тебя целовал? — отвел я в сторону взгляд.

— Ага, в губы больше всего, дышать нечем было. Вода еще сверху лилась…

Он замолчал, ни слова не мог вымолвить и я. Сам себе удивлялся, что спокойно сижу, нога за ногу, не вою, не матерюсь, не крушу вокруг всё и вся. Последний вопрос, который предстояло мне задать, застревал в глотке, решиться на него было, как из люка без парашюта выброситься. И все-таки я сумел сделать это. Нетактично, грубо, но сумел.

— А в попку дядя Сева тебе не лез? По обычаю! — И в упор, насквозь пронизывая, поглядел в расширившиеся глаза внука.

Он засопел, заерзал и, наверное, убежал бы, не ухвати я его за воротник. Терять уже было нечего, всякие педагогические и дипломатические штучки утратили смысл. Мне нужен был прямой, четкий, без экивоков ответ: да или нет. Да или нет? Я вцепился в воротник его рубашки и другой рукой притянул к своему Платошино лицо.

— Лез? — Не сказал — выдохнул.

Теперь он захныкал, дернулся, пытаясь высвободиться. Мне удалось разжать пальцы, чуть отодвинуться от него.

— Платоша, — взмолился, — миленький! Не бойся, расскажи все, как было! Я ведь твой дедушка, я тебя люблю больше всех на свете. И всегда, что бы ни случилось, буду по-прежнему любить. Я должен знать правду, ты большой мальчик, во второй класс перешел, неужели не понимаешь? — Вытащил из кармана платок, просушил его мокрые глаза. — Если не мне, кому же ты скажешь?

— Но я не могу говорить, — всхлипывал он.

— Ничего не бойся, Платошенька, я же с тобой!

— Он… он… хотел… кажется, хотел, но я испугался, вырывался… Сказал, что все маме расскажу. И тебе тоже. А он сказал, что не расскажу, потому что он тогда на всех нас заразную эту… порчу нашлет. Он умеет, в старых китайских книгах изучал. Мы все такими язвами с гноем покроемся…

— Не покроемся! — зло процедил. — Я врач, любую язву вылечу, самую китайскую, пусть он не надеется! Так чем же все закончилось? Он тебя отпустил?

— Отпустил. — Платоша расслабился, даже попытался улыбнуться. — Он потом так смеялся, говорил, что пошутить любит, пошухерить. Сказал, что я молодчина, что со мной можно дело иметь. Душ выключил, мы мохнатым полотенцем вытерлись, а он для меня торт приготовил, большущий такой, вкусный. И пепси-колу пили. Дядя Сева мне смешные истории рассказывал, и я тоже начал смеяться. А потом он домой меня отвел, сказал, чтобы нашу мужскую дружбу никому не доверял. И про китайскую язву напомнил. Он мне пистолет подарил, точь-в-точь настоящий. Сказал, что в следующий раз другую игру придумает, поинтересней, и адидасовские кроссовки мне купит, как у Мишки…

Я пересказывал Вере все подробно, ни словечка стараясь не упустить, даже Мишкино имя вспомнил. И, грешен, еще и с неуместным сейчас злорадством — вот тебе твой Сидоров, получай! Глаза ее на обескровленном лице потемнели.

— Я убью эту сволочь! — клокотал я. — Это не пустые слова, увидишь! В тюрьму сяду, сгнию там, но эта мразь жить не будет! Мало ему, подонку, вокзальных шлюх, Платоши моего ему захотелось!

— Не горячись, — впервые разомкнула Вера сухие губы. — Гнев плохой советчик.

— Что?! — заорал я. — Уж не собираешься ли ты защищать его?

— Не собираюсь, — глухо произнесла она. — Пусть теперь он сам защищается. Со своими шлюхами и остальными. И не кричи, пожалуйста, у меня башка раскалывается.

Легла на диван, отвернулась, накрылась с головой, затихла. А я выскочил из дома и долго бродил по улицам, остывая. Третий гвоздь, Платошин, оказался самым болючим, самым зазубренным. И последним из трех. Когда я вернулся, план дальнейших действий был уже готов. Осталось продумать, уточнить детали. Войти в Севкин дом предпоследний раз.

Вера спала, или делала вид, будто спит. Больше мы с ней о Севке, как сговорившись, речи не заводили. И вообще с того дня до сегодняшнего мало общались, отношения стали натянутыми.

И ни разу мы не были близки. Ей все нездоровилось, я ни на что не претендовал…

* * *

С Сидоровым мы встретились на следующий день в отделении. Он первым подошел, поздоровался — чего стоило мне ответить на его рукопожатие! — соболезнующе цокнул языком:

— Что-то видок у вас, Платоныч, неважнецкий. Плохо спали? Или с супружницей переусердствовали?

Голубые, в припухших веках глаза смотрели на меня с плохо скрытой настороженностью. Я мог не сомневаться — Севка опасался, что Платоша все-таки проболтается, и разговор со мной завел неспроста. Но, сам того не ведая, он подсобил мне. Я намекнул ему, что действительно есть причины для плохого настроения, возникли сложности с Верой.

Он заинтересовался, оживился. Не только потому, что с Платошей пронесло, — не ожидал от меня такой откровенности. Мне даже показалось, что Севка ощутил ко мне, вдруг доверившемуся ему, нечто вроде симпатии.

— Что-нибудь серьезное? — участливо спросил он.

— А леший его знает, — вздохнул я, — сам не могу разобраться. Ношу в себе, ношу, как беременная женщина…

Наживка была выбрана точно, Севка сразу же клюнул на нее.

— Эх, Платоныч, нет хуже, чем в себе носить, по собственному опыту знаю. — Готовился общий обход, который Покровский устраивал по понедельникам, на продолжение беседы не оставалось времени. — Может, заглянете ко мне вечерком? — предложил Сидоров. — Посидим, покалякаем, пропустим по маленькой.

Я видел, что говорит он искренне. И уж конечно не терпелось ему узнать, какие у меня с Верой возникли сложности.

— Неплохо бы, наверно, и по маленькой, — я еще раз, еще безысходней вздохнул. — Настроение какое-то…

— Значит, договорились, — прищелкнул пальцами Сидоров. — У меня, правда, на сегодня одно мероприятие намечено, да ну его к черту…

Я пришел к нему вечером. Соврал Вере, будто должен навестить заболевшего отца одного школьного приятеля. Тяжелый был день. О таких говорят, что стоят они года жизни. Мне он уже года жизни стоить не будет, минуты остались.

Я пришел к нему вечером, не с пустыми руками — принес хороший, крепкий коньяк. А Севка успел уже где-то пображничать, был навеселе, быстро пьянел. Мы сидели с ним на кухне, он, голый до пояса, страдал от духоты, жирное тело лоснилось от пота. Его слегка мутило, но меня, трезвого, еще сильней — от ненависти и отвращения. Платошино имя ни разу не прозвучало, зато Верино, моей жены, полоскалось в прокисшем воздухе Севкиной кухни непросохшей грязной тряпкой. Сидоров разомлел, начал мне «тыкать», клялся, что жена друга для него не существует, называл это почему-то «морским законом». Мне тут же вспомнилась другая его крылатая фраза — «старинный русский обычай» — и пальцы сжимались в кулаки. Но терпел — ради нашей следующей, последней встречи.

Довелось мне пройти и через самое тяжкое испытание — захмелевший Севка от избытка чувств полез ко мне целоваться. Теми же гадкими губами, которыми целовал Платошу. И Веру. И, не исключаю, Ларису. Мне, в отличие от них, его слюнявых поцелуев избежать удалось.

Это был какой-то мазохизм — я дошел до такой степени взвинченности, что получал едва ли не удовольствие от этой сидоровской пытки. Желал даже, чтобы он проговорился о тайных встречах с Верой. И с Ларисой тоже. Мне были не нужны новые свидетельства его подлости, хватало с лихвой и прежних, чтобы я укрепился в своем решении. Но все мало и мало было мне Севкиной гнуси. И он, словно потрафляя мне, все-таки сделал это, до самых краев наполнил ядовитую чашу. Сказал ту роковую фразу о молочном поросеночке, с которым не сравниться никакой телке…

Я в тот вечер не стал договариваться с ним об очередном свидании. Он сильно опьянел и мог забыть о нашем договоре. Более того, он мог кому-нибудь проболтаться, что ждет меня в гости. Но тянуть резину, по Севкиному лексикону, у меня не оставалось уже сил, терпение истощилось. Знал, что больше дня, ну, двух, просто не выдержу, сорвусь. Я забросил еще одну удочку, попытался выяснить, чем он намерен заниматься завтрашним вечером, но ничего определенного не услышал.

— Бог даст день. Бог даст и пиццу! — меня и от его трезвого смеха тошнило, а уж когда он нализался…

Я возвращался домой, пытался свести концы с концами. Многого ли я достиг, побывав у него, чем облегчил выполнение задуманного плана? И что мне, собственно, нужно в его квартире, кроме стола, бутылки и двух стаканов? Во всяком случае убедился, что никто у него не живет, никто не помешает. Теплилась, когда шел к нему, надежда подготовить для него решающую встречу, однако не предполагал, что Севка умудрится где-то раньше набраться, так быстро опьянеет. Но в любом случае мне просто необходима была генеральная репетиция.

Репетиция закончилась, предстояло воплотить в жизнь задуманное — снова оказаться с Севкой один на один в его квартире, продолжить наши дружеские возлияния. Незаметно прийти и незаметно уйти. Все остальное у меня уже было припасено — бутылка дрянного вина, дешевый полотняный лифчик и тот препарат, о котором еще год назад знали только медики и чьи свойства с легкой руки газетчиков стали известны всей стране. Авантюристки и мошенницы незаметно капают несколько капель его в стаканы мужчинам, чтобы те «отключились». Двадцатикратная доза «отключит» навсегда и такого бугая, как Сидоров. Я всегда возмущался, читая эти статейки, — ну разве можно посвящать кого попало в такие тонкости и тем паче называть этот препарат? Хорошенький «ликбез» получается. Но сейчас мне эти благоглупости оказались на руку — чем типичней случай, тем меньше вероятность его раскручивания…

Среди дня я, улучив момент, вышел из больницы, позвонил из телефона-автомата в отделение, попросил Сидорова. Во рту я держал несколько витаминных горошин, старался говорить писклявым голосом.

— Привет, Сева, — заверещал я через носовой платок, когда Сидоров ответил. — Как живется-можется, старый козел?

— Кто это? — неуверенно спросил он, помедлив.

— Не узнаешь? — хохотнул я. — Ну, ты козел! — И добавил еще парочку непечатных слов.

— Ты, что ли, Женька? — удивился он.

— А то кто же! — В какую-то цель я попал, но положение сделалось несколько затруднительным — по названному имени не мог определить, какого я пола, приходилось осторожничать. — С бодуна, видать, соображаешь плохо?

— Да было немного, — хмыкнул Севка. — А чего надо-то? Ты извини, у меня времени нет.

— Сюрпризик у меня для тебя, Севочка. Штуковинка одна, о которой ты мечтал! И почти задаром, из любви к тебе! Увидишь — ахнешь!

— Ствол, что ли? — понизил он голос.

— А то! — прожурчал я. На подобную удачу даже не рассчитывал. Конечно же Севке не понадобятся свидетели для такой встречи с Женькой, наверняка будет дома один. — Когда посмотришь? Мне, вообще-то, завтра еще в одно местечко смотаться нужно, так что…

— Давай сегодня! — Я чувствовал, как Севке не терпится. — Заваливай вечерком ко мне, часиков в семь.

— Не, в семь не получится, — «засомневался» я, — не успею. Где-нибудь в девять-десять. Только ты ж смотри, чтобы никого, кроме нас…

— Обижаешь, — протянул Севка, но я уже повесил трубку.

Как большинство врачей, я немного суеверен и всегда чуть беспокоюсь, когда что-то слишком уж легко и хорошо складывается, — сглазить боюсь. Но тогда, возвращаясь в больницу, ни о чем не тревожился. Я задумал черное дело, но правда и сила были на моей стороне, Севка обязан получить по заслугам, и все должно было обернуться против него. А мне лишь оставалось до вечера придать лифчику соответствующий его мнимой хозяйке вид.

Предстояло решить еще один вопрос — надо ли, как бы между прочим, сказать на работе, что вечером куда-нибудь собираюсь, подготовить на всякий случай алиби? Поколебавшись, отказался от этой затеи — ни к чему перегибать палку. Не одно, целых три, на выбор, места, где бы я мог сегодня находиться, уже придумал, ни один комиссар Мегрэ не придерется. Но если бы даже просто сидел дома, кто сумеет это опровергнуть? Включая Веру, уходившую на дежурство.

Севке в тот день звонила какая-то женщина, трубку в ординаторской поднял я. Ничего в этом не было удивительного, ему часто звонили, но голос мне показался знакомым. Слышно, правда, было плохо, словно бы откуда-то издалека.

— Привет-привет, солнышко, — ворковал Севка, поглядывая на меня и жмурясь от удовольствия. — Вот уж не ждал-не гадал! Прямо сегодня, обязательно? Ох, солнышко мое, сегодня никак не получится, занят по горло. Хотя, нет, если бы где-то в семь, часик я выкрою. Ты извини, солнышко, ко мне потом люди должны прийти, я ж не знал, что ты позвонишь, деловая, понимаешь, встреча…

Он положил трубку, нежно ее погладил и сказал мне:

— Наука, Платоныч, умеет много гитик. Вам сие известно?

— Известно, — ответил я. В самом деле знал эту нелепую фразу, ключ к старому карточному фокусу. — А зачем вы мне это говорите?

— Так, — засмеялся Севка, — для общего развития. — И, вальяжно покачиваясь грузным телом, вышел из комнаты.

— Гитики от науки ты у меня, гад, получишь сегодня же вечером, — пригрозил я закрывшейся за ним двери. Впервые, кажется, в жизни подумал вслух.

Удача не изменила мне, я случайно узнал, что какая-то женщина придет к нему в семь часов. Ничего, в принципе, страшного, а может быть, само провидение помогает, отводит от меня удар. Но возникали непредвиденные осложнения — в запасе оставалось мало времени. Севка постарается выпроводить меня раньше девяти часов — до Женькиного прихода. А звонившая девица, даже если закончится все у них одним договорным часом, уберется в восемь. Чтобы не рисковать, мне придется войти к нему в половине девятого. На все про все останется около получаса, а ведь я не имею права спешить, допустить второпях какую-либо оплошность. Но менять я ничего не хотел, и уж тем более откладывать визит к нему до другого раза. Сидело во мне убежденное ленинское «рано-поздно», всем естеством своим я был настроен на сегодняшнюю развязку…

Нам частенько доводится и мыслить, и действовать безотчетно, механически следуя въевшимся с годами шаблонам. Люди, пришедшие к дому покойника, чтобы проводить его в последний путь, могут механически сказать, здороваясь, «добрый день». Я тоже должен был прийти на Севкины похороны — приличия к тому обязывали. Но еще я хотел убедиться, что мерзавца опустили в яму и забросали сверху землей. И что больше заразной порчи он ни на кого не нашлет, ни китайской, ни другой, гнойными язвами покроется теперь лишь память о нем. Я никому не говорил «добрый день», но знал, что это, возможно, самый добрый день моей жизни.

Человек, по старой восточной пословице, не напрасно прожил, если родил сына, посадил дерево и убил змею. С первым и вторым не согласиться трудно, хотя одного желания родить сына подчас недостаточно, мне, например, не удалось. Третье — вообще вздор: убивать змею не менее кощунственно, чем любое другое живое существо. Бедолаги змеи расплачиваются за свою разительную непохожесть с другими Божьими тварями, за «змеиное» шипение — как, впрочем, и люди, внешностью и языком отличные от большинства. И даже если имеется в виду ядовитая змея, то с таким же успехом надо призывать к уничтожению всех земных хищников. Остается полагать, что подразумевается не какая-нибудь гадюка, а просто гад — олицетворение подлости и коварства. Такого гада я истреблю и потому смею надеяться, что прожил жизнь не напрасно.

Меня самого скоро не станет, но я ни о чем не жалею. Верней, жалею я о многом, но не о том, что решил избавить мир от Севки Сидорова. И с этой мыслью мне будет легче умереть. Однако в тот вечер, направляясь к Севкиному дому, и в мыслях не держал, что в ночь его похорон я последую за ним.

Я не спешил, неторопливо шел по городу, с портфелем в руке. Вечер был превосходный, смилостивилась дневная жара. Восемь часов, но солнце еще цепко держалось за непомутневшую небесную синь, а удлинившиеся тени оставались еще крепкими, резко очерченными. Вывалил на улицу истомившийся за день народ, всё больше люди молодые, высокие, дерзкие — мы такими не были. Изредка со мной здоровались — я не один год здесь проработал, меня многие знали. Половине, наверное, я кланялся, не узнавая их, — разве упомнишь всех, с кем доводилось встречаться? Я плыл по городу, как из другого мира залетевшая сюда особь. Я и был такой особью, инопланетянином, я каждой клеточкой своей отличался от любого в этом пестром человеческом месиве, я шел убивать. Шел спокойно, размеренно, способен был думать о всякой ерунде.

Вот поздоровалась со мной симпатичная девушка, будущая моя коллега, второкурсница. Ее-то я узнал, месяца два назад удалял ей аппендицит. Шла она под руку с плечистым, спортивно сложенным негром. Он тоже мне улыбнулся, продемонстрировав две полоски алебастровых зубов. Я заставил себя улыбнуться ему в ответ — девушкин кавалер не пришелся мне по душе. Черт его знает, откуда такое берется, но не прихожу в восторг, когда вижу наших девчонок с неграми или арабами, особенно беленьких, миловидных, как эта моя бывшая пациентка. Хорошо бы, если просто мужская ревность. Выходят за них замуж, детей рожают…

Почему-то ни разу не встречал белого парня с негритянкой — просто чтобы шли вдвоем по улице, не говоря уже обо всем прочем. Не брезгливей же — хоть и неуместно, гнусно здесь это слово — наши ребята своих соотечественниц. И, думаю, не расовые предрассудки именно мужчин тому причина. Что, никому даже из обыкновенного любопытства не хочется узнать, как любят чернокожие женщины? Боятся, не в пример белым девушкам, людской молвы? Но кто сейчас ее боится? Ну неужели все — все! — парни боятся оказаться не на должной высоте, общаясь с темпераментными, по слухам, негритянками? Если не это, тогда — что? В конце концов, я ведь один из них, наших парней…

А еще эти бесконечные, сплошь и рядом разговоры об эмиграции. Бежать согласны куда угодно — хуже, мол, все равно не будет. Однако ни разу я не слышал, чтобы кто-нибудь порывался, например, в Японию. И вряд ли дело только в том, что уклад японцев откровенно чужд бывшим советским гражданам. В Японии, каждому известно, надо много и тяжело вкалывать. Так что даже высокий жизненный уровень раскосых островитян и отсутствие там безработицы наших не прельщает. Или, может быть, кое-кто все-таки рискнул бы, если бы говорили в заповедной стране хотя бы по-английски?..

Я прислонился спиной к телефонной будке, тихонько рассмеялся. Нашел о чем рассуждать, чем забивать себе мозги за несколько минут до убийства! Хорошо бы я выглядел; увидь меня в те секунды кто-нибудь из моих пациентов или коллег! Стоит уважаемый седеющий доктор посреди улицы и наедине с собой хихикает — подгулял где-нибудь, не иначе. И, между прочим, не ошибся бы — я действительно приложился к спиртному. К чистейшему медицинскому спирту из маленького домашнего загашника. Разбавил его на две трети водой, сделал пару глотков. Не для храбрости. К Севке я должен был заявиться подшофе — искусство требовало жертв. Тогда бы все выглядело правдоподобно — разве поверит он, что я вдруг приперся к нему на трезвую голову? А так все объяснимо — выпил по причине плохого настроения мужик, зашел на огонек после вчерашних посиделок с новой бутылкой — с пьяного какой спрос? Во всяком случае, для Севкиного мировоззрения. Но прежде всего — почти гарантия того, что он, сославшись на дела, не выпроводит меня. Ему выгодней распить со мной по-быстрому, пока его Женька не появился или не появилась, и распрощаться.

В портфеле у меня хранилась не только бутылка. Вот уж подивился бы любой, получивший возможность заглянуть в его недра. Одна шляпа чего стоила! Полушляпа-полупанама, Валя мне ее когда-то купила на юге, от солнца, умирала со смеху. Я ее, по-моему, ни разу и не надевал. Пригодилась через столько лет. А усы, выкроенные мною из старой меховой горжетки! Не очень-то похожие, но для того, чтобы дойти от угла до Севкиного дома и подняться к нему на второй этаж, годились. Лифчик я в газету не упаковывал, бросил так. Чем гаже будет он выглядеть, тем лучше. Темные очки я нес не в портфеле — в кармане.

Я взглянул на часы — двадцать минут девятого. Ходу оставалось минут десять, время пришло. Перед тем, как свернуть за нужный мне угол, вошел в подъезд, надел шляпу, очки, приклеил усы. Один шанс из тысячи, что кто-нибудь опознает меня, входящего в Севкин дом, но и этим одним не следовало пренебрегать.

Волноваться я начал, поднимаясь по лестнице. Сердце затрепыхалось. Глупо сравнивать, но было у меня что-то общее с юным влюбленным, идущим на свидание. Даже всплыло не ко времени в памяти пушкинское «как ждет любовник молодой минуты верного свиданья». Когда-то, помнится, мне казалось неудачным слово «верного». Почему — верного? Куда лучше было бы «нежного» или, например, «тайного». Не один год прошел, пока смог понять, что молодому любовнику для надежды упованья необходимо именно верное свиданье. Меня оно, только что не любовное, ждало через считанные секунды. Но сначала требовалось убедиться, что звонившая Севке женщина уже покинула его квартиру, иначе весь мой план катился под откос.

Я, великий конспиратор, спрятал шляпу и усы в портфель, протянул руку к звонку — и неожиданно покрылся весь зябким трусливым потом. Убрал от мертвенно белой и холодной кнопки задрожавший палец, ненавистно сунул руки в карманы, стиснул их в кулаки так, что ногти впились в ладони. Ткнулся плечом в дверной косяк, стараясь утихомирить запрыгавшее еще размашистей сердце…

Читанный в детстве рассказ «Убить человека»… Это в самом деле оказалось неимоверно трудно, не каждому под силу. Даже мне, доведенному до крайности, обитателю другой планеты. Чтобы встряхнуть себя, вспомнил о Платоше. Немного помогло. Затем я начал в сотенный раз прокручивать в уме сценарий встречи. Как я, хмельно улыбаясь, ввалюсь к нему, уговорю, как бы он ни упирался, выпить со мной, обязательно изыщу возможность остаться в одиночестве, плесну в его стакан содержимое лежащего в кармане пузырька. Потом — это страшное потом! — устрою в доме погром, уходя, снова загримируюсь…

Стиснул зубы, сумел-таки заставить себя. Я был не один — Платоша, Вера и Лариса стояли рядом…

Но где-то, глубоко, теплилась надежда, что та женщина еще не ушла. Не пришлось бы мне винить себя — значит, так угодно судьбе. Но она ушла. Женщина, чей приглушенный голос показался мне знакомым…

Я позвонил — и замер в ожидании Севкиных шагов. Ничего не услышал, позвонил снова — заснул он, что ли? Мелькнула мысль, что настолько увлекся он своей гостьей — не до Женьки стало. Подождал еще немного и — знаменитая троица — опять вдавил пальцем кнопку. Резко, требовательно прозвучал звонок, но снова ни шороха вслед за ним не последовало. Я машинально, прежде чем уйти, потянул на себя дверную ручку. Дверь оказалась незапертой, открылась…

Чего-то вдруг испугавшись, я переступил порог, негромко позвал Сидорова. Ничего в ответ не услышал, миновал коридор, заглянул в комнату…

Севка был один. Сидел за столом, уронив голову на скрещенные руки. Поза его мне сразу не понравилась. Я подошел, приподнял его голову. На меня пусто глянули два безжизненных глаза с широченными, чуть ли не во всю блеклую радужку черными зрачками. Слишком много повидал я на своем веку смертей, чтобы ошибиться в этой, — Сидоров был мертв. И судя по тому, что начал он уже остывать, мертв давно, не меньше двух часов, реанимационные мероприятия не требовались…

Я подошел к окну, выглянул зачем-то на улицу, потом медленно, обстоятельно, по кругу осмотрел комнату. Стол, с опрокинутой винной бутылкой и двумя стаканами, яблоки и мандарины на нем, выставленные Севкой на закуску, грязный скомканный платок. Кавардак вокруг царил невообразимый. Двери платяного шкафа распахнуты, все ящики выдвинуты, вещи разбросаны по полу. Не вызывало сомнений, кто-то здесь что-то искал — в спешке, дорожа каждым мгновением…

Мне казалось, что я схожу с ума. Или уже сошел. Сюжет из кошмарного Стивена Кинга, так любимого моей женой. Один к одному картина, что должна была остаться в комнате, когда уйду «я». «Я» — какая-нибудь привокзальная заблуда или любая другая шлюха, до которых так падок был Севка: «отключила», обворовала и скрылась… Но это был не я, а если не я, то зачем ей, той, не мне, убивать его, какой смысл?

Осколками сохранившегося разума я понимал, что должен поскорей убраться отсюда. В любую секунду кто-нибудь мог войти, застать меня наедине с мертвым хозяином квартиры. Метнулся ко входной двери, закрылся изнутри. Возвращаясь в комнату, испугался вдруг, что все это какая-то грандиозная мистификация, устроенная способным на любую пакость Сидоровым. Войду сейчас — а он зыркнет на меня своими водянистыми глазами, блеснет в ухмылке золотой зуб:

— Что, неувязочка вышла, Платоныч?

Но Севка, в одних трусах, лежал на столе в той же позе. Я подошел к нему, снова приподнял его голову, всмотрелся в безжизненное лицо. Потом осторожно опустил ее, перевел дыхание, еще раз, прежде чем уйти, оглядел разгромленную комнату. Мой блуждающий взор наткнулся на узкий коричневый прямоугольник возле ножки стола. На негнущихся ногах я приблизился, поднял, тупо уставился на замшевый футляр для очков, прожженный сигаретой…

Сжимая его в кулаке, я добрел до застланного измятым покрывалом дивана, со стоном, точно вновь рассвирепел мой затаившийся радикулит, сел. Дорого бы дал, чтобы остались какие-либо сомнения, но знал уже, наверняка, бесповоротно знал: это ее футляр. Та семичасовая женщина, то телефонное Севкино «солнышко» — моя жена. В бессильной ярости пнул валявшуюся возле дивана подушку. Она взлетела, перевернулась в воздухе, плюхнулась на пол обратной стороной. Я вскочил как ужаленный, подбежал к ней, присел на корточки, уставившись на прилипшую к ее смятому животу скользкую желтоватую кишку…

Легче было умереть, чем коснуться руками. Я подобрал выпавшие из шкафа Севкины носки, брезгливо, преодолевая спазмы тошноты, отклеил через ткань одного носка эту липкую дрянь, завернул в другой и сунул в угол портфеля…

И все это делал я — врач Борис Платонович Стратилатов, отец, дед, муж, до комизма дороживший своей репутацией, много лет старавшийся, чтобы даже тень порока не пала на его чело…

Меня еще хватило на многое. Хватило, чтобы, покидая Севкину квартиру, снова нацепить темные очки и надвинуть на глаза шляпу. Хватило, чтобы оставить входную дверь открытой, — пусть кто-нибудь из соседей поскорей заподозрит неладное, в такую жару труп начнет быстро разлагаться…

А потом сидел в скверике на лавочке, я, вывернутый наизнанку несвежий носок. Смеркалось, вокруг сновали люди, заливались смехом две девчонки на соседней скамейке, где-то громко плакал, капризничал ребенок. Время от времени я доставал из портфеля замшевый футляр, рассматривал его…

Я был более предусмотрителен, чем она, заранее приготовил дозу. Она — то ли не сообразила, то ли не успела. И рисковала сильней меня — ей требовалось больше времени, чтобы накапать из флакона в стакан нужное количество капель, пока Севка отсутствует. Если бы она еще не была близорука… Дуреха, плеснула бы всё сразу, какая разница. И очки не понадобились бы… Боялась, что Севка, пригубив, какой-то не тот вкус почувствует, всполошится?..

Обнаружила ли она свою пропажу? Если да, то сейчас ей не позавидуешь. Но ведь не рискнет вернуться в комнату, где уткнулся головой в стол мертвый Сидоров… Бедная Вера… Я вскочил, заспешил к трамвайной остановке.

Казалось, никогда я не доберусь до своей квартиры, до телефона. Ворвавшись к себе, лихорадочно завертел телефонный диск. Трубку долго никто не брал, но мне следовало запастись терпением — знал, что, кроме Веры и дежурной санитарки, никого в глазном отделении нет. Не меньше десятка длинных гудков я услышал, пока прозвучал надтреснутый старческий голос:

— Глазное.

— Пригласите, пожалуйста, Веру, — попросил я. На всякий случай добавил: — Это ее муж.

— Занята Вера, — сказала женщина, — уколы делает. А чего ей передать? Чтобы вам позвонила?

— Не надо, попозже сам перезвоню. Я вам, кстати, часа два назад уже звонил, никто трубку не снимал. Вера выходила куда-то?

— А куда ей выходить? — обиделась вдруг она. — На работе Вера. Ну, может, во дворе с больными разбиралась, вы же знаете, какие они у нас, в глазном.

— Знаю, — не стал я вступать в дискуссию. — Всего вам доброго.

Вере я позвонил через полчаса. И были это несладкие полчаса. Удалось пока выяснить только одно — санитарка, единственная работавшая с ней сотрудница, не догадывается, что медсестра куда-то отлучалась. Как долго не было Веры в отделении? Халат в сумку, машина туда, машина обратно, четверть часа, не меньше, у Севки… Трясло, небось, как в лихорадке, когда тем грязным платком стирала отпечатки пальцев с бутылки и стаканов, немудрено, что не заметила, как футляр на пол соскользнул…

И еще об одном вспомнил я — о недавнем нашем разговоре после прочитанной в «Комсомолке» статьи. О том самом препарате, которым лишали сознания ищущих приключений мужиков ушлые авантюристки. Вера возмущалась вместе со мной — раздобыть такой флакончик в ее же, к примеру, отделении ничего не стоило…

На этот раз трубку сняла сама Вера.

— Как дежурится? — спросил я.

— Нормально, — ответила, — один только старичок, вчера катаракту делали, отяжелел. А почему ты звонишь, случилось что-нибудь? — Голос ясный, спокойный, не сравнить с тем невнятным, что звал к телефону Сидорова.

— Да книжка мне одна понадобилась, синяя такая, по хирургическому лечению щитовидки, нигде найти не могу. Тебе случайно на глаза не попадалась?

— Не припомню что-то, — протянула Вера.

— Жаль, — вздохнул. — Я тебе уже звонил часа два-три назад, никто не ответил.

— Дверь, наверно, в ординаторскую, где телефон стоит, закрыта была, не слыхала. Или во двор выходила овечек своих посчитать — разгулялись стариканы по теплу, морока с ними.

Она великолепно владела собой, даже способна была шутить. Всего лишь через три каких-нибудь часа… Смог бы я так?

— Ну, ладно, спокойной тебе ночи. До завтра.

— До завтра, — сказала она. — Не забудь после ужина масло поставить в холодильник, а то растает до утра. — Даже о масле не забыла…

Завтра нам увидеться не пришлось. И вообще до сегодняшней ночи мы с Верой не встретились. А теперь уже не встретимся никогда.

Известие о Севкиной смерти разнеслось по городу с поразительной быстротой, утром почти все о ней знали, ни о чем другом не говорили. К полудню стали известны подробности — чем отравили, что украли. Тоже повод для размышления — украли, оказывается, припрятанные у Сидорова семьсот долларов и триста немецких марок. Что-то не припомню, чтобы Севка когда-нибудь распространялся о хранившейся у него валюте и тем более о количестве, откуда выплыла такая информация, неизвестно. Меня она заинтересовала больше, чем всех остальных. Если это действительно не беспочвенные слухи, не бредятина, как поступила с деньгами Вера — припрятала где-нибудь, или уничтожила, чтобы ни малейших следов не осталось? Для меня важна была каждая деталь.

Я все время думал о Вере — что она сейчас чувствует, о чем думает. Почему она убила его? Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы сообразить, когда она решила расправиться с Севкой, — после того, как рассказал ей о Платоше. Но что ей мой внук Платоша? И разве не знала раньше, какое Севка животное? За что отомстила ему? — наверняка ведь мстила, любые другие версии убийства я отметал. Подозревать же, что Вера позарилась на его паршивые доллары, — вообще кретинизм. Да и откуда ей знать о них? Или, на мою беду, знала, если тайком от меня бегала к Севке? Мне очень хотелось поскорей оказаться дома, глянуть жене в глаза, но еще больше страшился этого…

Хотелось или не хотелось, однако иного пути, кроме как домой, у меня после работы не было. Вместо Веры ждала записка. Она и сейчас лежит на столе. «Боренька, не смогла к тебе дозвониться, тороплюсь на вокзал. Звонила Настя, плакала, умоляла приехать. У нее большие семейные неприятности. Может быть, придется задержаться, тогда оттуда поеду на работу. Не питайся всухомятку и не забывай менять носки и рубашки. Целую, Вера».

С Настей я знаком. Гостила у нас несколько раз, даже оставалась ночевать. Верина подружка по училищу, работала акушеркой в районе, три часа езды от города. Веру я больше не видел, но слышал. Сегодня вечером звонила с работы — вернулась, здорова, у Насти все устроилось, завтра мне расскажет.

Теперь уже не расскажет. Два последних дня я провел без нее. Времени поразмыслить обо всем было предостаточно. Много сыскалось причин, чтобы мозгам моим сделаться, что называется, нараскоряку, но беспощадней всего изводило одно: как случилось, что Вера в точности, будто мысли читала, претворила в жизнь мои замыслы? Я не верю ни в какую бесовщину, всему при желании можно найти объяснение, но это не случайное совпадение, это за пределами человеческого разумения. По крайней мере, моего. Муж и жена, говорят, одна сатана. Есть еще поговорка, что с годами супруги даже внешне делаются похожими. Но ведь с годами. Мы слишком мало прожили вместе, чтобы просто притереться друг к другу, о какой «одной сатане» речь?..

Сидорова хоронили сегодня, народ сбежался отовсюду. Провожали по высшему разряду — гроб поставили в холле административного корпуса, венков и цветов нанесли видимо-невидимо. На кладбище поехали три автобуса и не меньше десятка легковых машин. Играл оркестр. Разве что салюта не было. Я стал свидетелем зрелища, о котором мечтал: как Севку опускают в яму и забрасывают сверху землей. Но ничего не испытывал — ни радости, ни грусти. И если способен был думать о чем-либо связно, так лишь о том, почему, почему, почему моя жена решилась на величайший в мире грех, что двигало ею. Почему белее снега стала, когда говорил ей о Платоше, почему сказала о Севке «пусть он теперь сам защищается»? Чем он достал ее? Шантажировал? Пришла к убеждению, что не будет у нас нормальной человеческой жизни, пока дышит Севка, за наше счастье боролась? Неужели убила из-за меня? Какой бы пролился бальзам на мои раны и как хотелось верить в это, но что-то плохо получалось…

Поминки устроили в большой столовой неподалеку от больницы. Грандиозные. То ли наш главный врач позаботился, то ли стараниями Сидорова-старшего. Набилось туда людей еще, кажется больше, чем на кладбище. Угощение — свадьбе впору. Тосты говорили, вспоминали, какой Севка был хороший, много пили. Просочился слушок, будто уже отловили какую-то бабенку, та во всем созналась. Я сидел вместе со всеми, почти не ел и не пил, слушал, думал о Вере. Узнала ли она меня, когда я в ординаторской снял трубку? Боялась ли, что я сумел опознать ее измененный голос? Не потому ли сбежала, выдумав Настины неприятности? И самое болезненное — звонила ли она Севке на работу прежде? Он, правда, удивился — «вот уж не ждал-не гадал», — но не очень-то. Ошеломлен во всяком случае Сидоров не был…

Мне бы следовало напиться на поминках. Хоть и претит мне это, но ведь давно испытанное средство, чтобы расслабиться, не комплексовать. Пьяному горе не беда, ему легче живется. Но я не хотел, чтобы мне легче жилось. Я хотел соображать ясно и четко, все видеть, слышать и запоминать. Еще сегодня днем, несколько часов назад, я старался — неимоверно важным казалось — запомнить каждый штрих, каждую подробность.

Еще сегодня днем я не думал, что через несколько часов все это мне уже не понадобится, — мысль о самоубийстве еще не приходила в голову. Пришла она потом, когда я возвращался домой. В дом, где не ждала меня Вера. Верочка, Верунчик…

Собирался дождь, в шесть было сумрачно, как в девять. Низко нависшее темное, в грязно-фиолетовых клочьях небо придавливало сверху, заставляло спешить оказаться поскорей в укрытии. Но я не торопился, не стремился к родному очагу. Я не сомневался, что Вера постарается оттянуть нашу встречу хотя бы еще на день. В столовой, на людях, было тяжко, но перспектива заточения в комнатных стенах тоже не прельщала. Три последних дня стоили мне дорого, но этот, сегодняшний, вконец обессилил. Я медленно шел по городу, расклеившийся, вялый. И такая глухая тоска меня взяла, до того опостылело всё… Шел по городу, избавившемуся от Севки Сидорова. Я приговорил его к смерти, но палачом сделалась Вера.

Мечта моя сбылась, цель достигнута. Цель, казавшаяся — да нет, не казавшаяся, ставшая — смыслом жизни. Мне бредово повезло: я избавился от наваждения, от высасывавшего мои соки вурдалака — и не замарал руки его кровью. Что выиграл я от такого везения? Легче ли стало жить, зная, что Вера закрыла грудью амбразуру, из которой стреляли по мне?

Разболелась голова, сдавленной груди не хватало воздуха.

Первые одиночные капли заплющились об асфальт, оставляя круглые черные отметины. Меня отделяли от дома не более сотни шагов, но я не побежал, двигался тем же мерным, заведенным шагом. И входя уже в свой подъезд, вдруг ощутил, что не хочу жить. Мысль эта была тусклая, тихая, без надрыва, не испугала меня и даже не удивила. Словно прохудилось что-то во мне, и медленно, капля за каплей, выцедилась жизненная сила.

Как я и предполагал, Вера с вокзала домой не заходила, с утра после моего ухода ничего не изменилось. Я разделся догола, залез под душ и долго стоял, ссутулившись, под теплыми тугими струями. Стоял — и думал о том, как я люблю Веру. Как скандально, до одури, сам того прежде не подозревая, люблю. И еще одно понял, отчетливо и бесповоротно: Сидоров живой, стоявший между нами, не способен был причинить столько зла, столько боли, сколько Сидоров мертвый. Что лишь теперь Вера потеряна для меня навсегда. Вера, чей неведомый мне долг Сидорову оказался таким неоплатным, что только убийство давало избавление. Жить с этим невозможно. Невозможно рядом с Верой и невозможно без нее. Невозможно и незачем.

Всё, что сделаю дальше, я обдумывал спокойно, бесстрастно. Так же скрупулезно, дотошно, как готовил последнюю встречу с Севкой.

Вера позвонила, едва я вышел из ванной. Есть такое расхожее выражение: «весь обратился в слух». Я весь превратился в желтую телефонную трубку, куда стекали последние Верины слова, последние звуки ее голоса, которые суждено мне было услышать. О какой-то глупой Насте, помирившейся с мужем.

— У тебя все хорошо? — спросил я.

— Да, — коротко ответила она. Помолчала немного и добавила: — Хочется поскорей тебя увидеть.

— Ты меня скоро увидишь, — сказал я.

* * *

Она в самом деле скоро меня увидит — вовсю уже рассвело, пробудился новый день. Заканчивается Верино дежурство, заканчивается моя жизнь. Мне осталось лишь вымучить прощальную записку. Ночь миновала, а я так и не придумал, что напишу в ней.

Но, может, и не нужна она, с избытком хватит Вере одного футляра, оставленного мною в центре стола? В центре стола, поверх ее записки, напоминавшей мне, чтобы не забывал менять носки и рубашки…

Непостижимо, но уж совсем не ко времени мелькнула совершенно идиотская мысль. Не просто идиотская — мальчишеская, сумасбродная. Я вдруг пожалел, что швырнул в первую попавшуюся урну завернутый в Севкины носки презерватив. Сейчас бы, конечно, он уже высох, выглядел не как в тот день — еще липкий, недавно использованный. Севка, ублюдок, завалил Веру, едва вошла, не выпив с ней даже, — не терпелось, видно, мерзавцу. Прелюдия, так сказать, к дальнейшему. Вложить бы мне этот презерватив в футляр — она бы лучше любой записки все поняла…

Я встал с дивана, подошел к столу, аккуратно, строго параллельно краям листка, положил замшевый коричневый футляр, прожженный на кончике. Мне всегда не нравилось, что Вера курит, даже ссорился с ней из-за этого. Она обещала бросить, дома никогда не дымила, но все-таки изредка я улавливал неприятный для себя запашок. Теперь она сможет курить не таясь, где и сколько ей будет угодно…

Белый порошок я разделил на три порции, приготовил три чашки, на треть наполненные водой. Надежней выпить несколько раз понемногу, чем всю дозу целиком, — нельзя исключать вариант, что сработает непроизвольный рвотный рефлекс. Высыпал порошок в первую чашку, помешивал ложечкой, смотрел, как бесследно растворяются, исчезают белые крупинки. Странная все-гаки штуковина растворимость: вот только что существовал этот белый порошок, можно было потрогать его, рассыпать, поделить, а теперь одна вода, поглотившая его, — бесцветная, холодная…

1994 г.

РАССКАЗЫ

Воронья лапка

Ночь выдалась на диво тихой. Особо тяжелых больных в отделении не было, по неотложной помощи никого не везли. Спал намаявшийся за день хворый люд, завалился, кто где сумел, сморенный медицинский персонал. Олег Покровский, дежурный хирург, мог бы тоже недурно вздремнуть, но что-то не тянуло его в сон. То ли потому, что днем выспался, то ли от плохого настроения. Смутно было на душе, неспокойно. И не отступало давящее, тягостное предчувствие, что обязательно случится что-нибудь нехорошее, недоброе. А может, вечерний звонок жены расстроил. Лена жаловалась на Петровну, квартирную хозяйку, которая снова придралась к сыну и довела Максимку до слез.

Вспомнив об этом разговоре, Покровский еще раз подосадовал. Даже при всех скидках на женскую эмоциональность — Лена ведь умная женщина, все прекрасно понимает, для чего зря по больному месту лупить? «Неужели нам всю жизнь по чужим квартирам мотаться?» Нашла время — когда муж на дежурстве и должен быть готов к любым неприятностям! Будто Лена сама не врач, не разумеет…

Чтобы отвлечься от безрадостных мыслей, Покровский засел за кроссворд. Нет, не разгадывал — сочинял собственный, давнее увлечение. Но едва он приступил к расчерчиванию клеточек, затрещал телефон. Звонили из приемного отделения — «скорая» привезла больного. Покровский со вздохом закрыл тетрадку и вышел из ординаторской.

На кушетке лежал молодой мужчина в черной, расстегнутой на все пуговицы рубахе и в черных же измятых брюках. Длинные волосы, густые и черные, разметались по скуластому горбоносому лицу. Но прежде всего внимание Покровского привлекла окраска этого лица, цвета вылинявшей желтой клеенки, застилавшей кушетку. И пятна крови — бурой, подсохшей уже, и алой, свежей — на лице, шее, одежде. Перед больным, держа его за руку, стояла на коленях старуха — такая же горбоносая, темнолицая, из-под черной косынки выбились седые до прозелени волосы. И странно одетая в какое-то подобие просторного черного балахона со множеством фиолетовых складок и оборок внизу. Сначала Олег подумал, что они кавказцы или, еще вероятней, цыгане. Хотя и на цыган они не вытягивали — уж больно темнолика и диковинно облачена была старуха. Подошел, тронул мужчину за горячее запястье. Пульс еле определил — тонюсенькую, рвущуюся ниточку.

Старуха подняла к нему испещренное морщинами лицо, опалила чернющими, зрачков не различить, глазами.

— Доктор, спаси его! — И, не вставая с колен, поползла к нему, схватила за руку, прижала ее к своей ледяной щеке.

Говорила она с сильным акцентом, с трудом можно было разобрать слова.

— Не дай ему умереть, не дай!

Олег не без труда высвободил руку, поморщился:

— Вы с ума сошли! Встаньте немедленно! Это кто — внук ваш?

— Внук мой, сын мой, душа моя, кровь моя, все мое! — причитала старуха, по лицу ее катились обильные мутные слезы. — Все мое! И забормотала что-то на гортанном, неведомом Покровскому языке.

— Их с поезда сняли, — вмешалась заспанная сестра приемного отделения. — Парень уже без сознания был, в кровище весь. А эта над ним как ворона черная. Сейчас она лучше залопотала, а то я ни бельмеса разобрать не могла.

Старуха снова попыталась ухватиться за Олега, но тот внятно, раздельно произнося каждое слово, сказал ей:

— Вы же мне мешаете осмотреть больного, драгоценное время теряем!

Что в животе катастрофа, Покровскому не составило труда догадаться, едва коснувшись его одеревеневших мышц. Но почему кровит отовсюду — в голове не укладывалось. И не вызывало сомнений, что счет жизни парня идет на секунды и может она угаснуть в любой момент.

— Лаборанта, живо! — велел он сестре. — Пусть группу крови и резус определит.

Затем дозвонился к себе в отделение, сказал, чтобы разворачивали операционную, и продолжил осмотр. Ничего подобного он никогда не видел, даже не слыхал о таком. Кровь сочилась отовсюду — из носа, рта, ушей, заднего прохода. Нарушение свертывающей системы? — пытался сообразить Покровский. Но при чем тогда клиника «острого живота»? Вызвать из дому завотделением? И лишь подумав об этом, скривился, как от зубной боли.

Врачом Олег был молодым — семь лет не стаж для классного хирурга, — но поднаторел уже не худо. Одно не вызывало у него сомнений: больной обескровлен, надо срочно восполнять кровопотерю, иначе никакая операция не спасет — останется на столе. И хорошо бы, если у него в самом деле со свертываемостью нелады, начать с прямого переливания, из вены в вену.

— Третья группа, резус-отрицательная, — доложила, закончив свои манипуляции, лаборантка.

— М-да, — разочарованно протянул Покровский. — Если уж не повезет… Ему же столько крови понадобится… Заварилась каша…

— Как бы не пришлось вам, Олег Петрович, ее расхлебывать, — развела руками лаборантка.

— Не расхлебывать, а выхлебывать, — вздохнул тот. — Придется кубиков на триста облегчиться, деваться некуда.

У Олега была та самая третья резус-отрицательная, очень редкая, все в больнице знали об этом и, когда подпирало, звали на выручку.

— Надеюсь, сифилиса или СПИДа нет у вас? — подмигнула разбитная приемная сестрица. — Анализы вам давненько не делали.

— Ручаться не могу, но по жизненным показаниям дозволяется, — в тон ей ответил Олег.

Прямое переливание — времени было совсем в обрез — решил делать тут же, в приемном, вызвал на подмогу сестру из реанимации. Старуху попытались вывести из комнаты, но она так упорно сопротивлялась, что махнули на нее рукой. Сев на корточки в углу, немигающими угольными глазами смотрела, как по прозрачным трубочкам кровь из розовой руки доктора перетекает в другую руку — восковую, безжизненную. Кто же все-таки он ей, этот внук-сын? — хмуро размышлял Покровский, лежа рядом с ним на каталке. — Перитонитище такой… — Потом представил брезгливое лицо шефа, разбуженного среди ночи, вспомнил его любимую фразу «корифеи безрукие» и решил оперировать сам, помощи просить только в самом крайнем случае.

Длилась операция недолго — анестезиолог сказал, что сердце не работает, уже минут через десять после того, как Покровский приступил к ней. Сердце пытались запустить, кололи, массажировали, но безуспешно. Не один раз доводилось Олегу сообщать людям о кончине близких, всегда это было непросто, но к поджидавшей в коридоре диковинной старухе выходил чуть ли не с трепетом. Оттягивая для чего-то трудный разговор, поплелся с ней в ординаторскую, усадил на диван, долго искал что-то в папках на столе, лишь затем решился взглянуть ей в лицо. И невольно вздрогнул — оно у нее, и раньше очень темное, сделалось почти черным, как у эфиопки.

— Не надо ничего говорить, — чудовищно коверкая слова, процедила старая женщина. — Я знаю. Ты не спас его.

— Я сделал все, что мог, — с неудовольствием улавливая в собственном голосе искательные нотки, сказал Покровский и для вящей убедительности приложил даже руку к сердцу. — Его слишком поздно к нам привезли…

— Резать было обязательно? — прицельно сузила она глаза.

Снова раздражаясь на себя, что по-школярски оправдывается, Олег торопливо, сбивчиво заговорил об «остром животе», перитоните, осложненном к тому же массивной кровопотерей.

— Помолчи, — выставила перед собой старуха узкую обезьянью ладонь, — зачем слова, если ты не спас его? Не потому, что не хотел, а потому, что не сумел. Ты сам всё про себя знаешь, перед собой и ответ держать. Но ты отдал ему свою кровь, она до последней секунды текла в его жилах, смешалась с его кровью.

Покровский вдруг осознал, что почти не улавливает в ее голосе акцента, и речь старухина грамотна и плавна.

— Мне судить себя не за что, — глухо сказал.

Она замолчала, долго, в упор глядела на него мазутными глазами в черных морщинистых веках. Как ни старался, выдержать этот взгляд Олег не смог, потушился.

— На, держи. Это тебе за твою кровь.

Он чуть приподнял голову, увидел, что темные костистые пальцы протягивают ему какое-то подобие высохшей куриной лапки. Ошарашенно выпучился, но старуха, предвосхитив его вопрос, сумрачно улыбнулась:

— Это не куриная, это воронья. С ней у тебя многое сбудется. Только не отдавай ни в чьи руки. И не желай во вред кому-то другом. Если один нашел — значит, другой потерял. Но ты же сам себе судья, думай.

Олег осторожно, недоверчиво взял лапку, холодную, скользкую, непонимающе захлопал ресницами. Но прежде чем успел хоть слово вымолвить, женщина не по возрасту круто развернулась и зашагала к выходу. Громыхнула за ней дверь — и он остался в комнате один, сжимая во взмокшем кулаке сомнительный подарок диковинной старухи. И хоть как-то прояснить для себя эту нелепую историю Олегу не удалось — привезли аппендицит, потом ущемленную грыжу, замотан был до упора. На утренней планерке, отчитываясь за дежурство, докладывал о гибели снятого с поезда пассажира, зав слушал со скептической ухмылкой, многозначительно пообещал продолжить разговор после вскрытия.

Олегу самому не терпелось узнать результаты посмертного исследования, даже не пошел сразу отдыхать, заглянул сначала к заведующему патологоанатомическим отделением, мужику толковому и бывалому. Но тут его поджидал ошеломляющий сюрприз — труп исчез. Исчез из морга, запертого снаружи на огромный висячий замок. В полнейшем смятении отправился домой, в его болтавшейся на плече сумке лежала завернутая в носовой платок серая воронья лапка.

Чем ближе подходил Олег к девятиэтажке, где снимали они с Леной и Максимкой комнату, тем больше портилось у него настроение. Удручала неминуемая скорая встреча с Петровной, необходимость разговаривать с ней, выслушивать ее нескончаемые жалобы и попреки. Сейчас это было особенно противно. Как радовался он, перебравшись сюда из убогой двухкомнатной халупы, где обитал с вечно чем-то недовольными Лениными родителями и ее вздорной младшей сестрой! Как счастлив был, когда эта Петровна, лежавшая у него в палате с воспалением желчного пузыря, предложила переехать к ней, оставшейся после смерти мужа в трехкомнатной квартире. Туалет, ванная, горячая вода — только мечтать можно! И плату запросила по нынешним временам смехотворную. Сказала, что ей дороже, чтобы вместе с ней жили сразу два врача. Конечно, приходилось терпеть склочный характер немолодой хозяйки, ее пакостную болтовню, бесконечные придирки к сыну, которого «воспитывала», но овчинка с лихвой стоила выделки. И очень жаль, что Лена этого не понимала. Вернее, отлично понимала, но сверх меры раздражалась и выговаривала ему, Олегу, будто от него что-то зависело.

С Леной он встретился возле подъезда — отводила Максимку в садик. Опаздывала на работу, торопилась, однако не преминула все же в очередной раз позудеть на «вконец обнаглевшую» хозяйку, заявила, что терпение лопается.

— Предлагаешь вернуться к твоим родителям? — угрюмо пробурчал Олег. — Или снять другую квартиру на обе наши зарплаты?

— Но она ведь этим и пользуется! — кипятилась Лена. — Знает, что мы в угол загнаны, обращается, как со слугами! Жирует одна в трех комнатах, а мы с Максимкой угла своего не имеем!

Покровскому хотелось одного — отделаться от всех, накрыться с головой, выспаться. И выдал классическую мужскую фразу — палочку-выручалочку на все случаи жизни:

— Я сегодня устал, потом поговорим. Что-нибудь придумаю.

А поднимаясь по лестнице, пожелал Петровне провалиться куда-нибудь, чтобы хоть сегодня все оставили его в покое. Нажимая на звонок рядом с внушительной бежево-пухлой, в золоченых шляпках дверью, вспомнил колючие Ленины слова: «Жирует одна в трех комнатах, а мы с Максимкой…» И то, о чем он в сердцах подумал вслед за тем, Петровне вряд ли понравилось бы.

Хозяйка почему-то долго не открывала, пришлось позвонить еще раз. Коснулся щекой двери, прислушался. Наконец различил шаркающие медленные шаги, клацнул замок. Петровна стояла перед Олегом, держась одной рукой за косяк, прижимая другую к груди, бледная, несчастная. С трудом шевеля побелевшими губами, поведала Олегу, как вдруг стиснуло что-то у нее внутри, еле до двери добралась. «Так еще никогда не прихватывало». Тот изобразил великую озабоченность, чуть ли не на руках отнес ее в комнату, накапал в скляночку валокордин, присел рядом. Очень спать хотелось, но не мог себе позволить оставить сейчас хозяйку одну. Особо не всполошился — подобное с Петровной случалось частенько, и каждый раз она заявляла, что «так еще никогда не прихватывало». Обходились дежурным валокордином. Минут через пятнадцать она глубоко, с явным облегчением вздохнула, открыла глаза и скорбно улыбнулась:

— Отпустило немного… Хорошо, вы рядом оказались, Олег Петрович, что бы я без вас делала? Испугалась я…

— Нет причин волноваться, — успокоил ее Олег. — Обычный спазм. Вы постарайтесь заснуть, а я тоже пойду отдохну, ночь была тяжелая. Но если что, сразу будите меня, не церемоньтесь.

Еще раз, для проформы, пощупал ее пульс, встал, но Петровна придержала его за руку:

— Погодите, я хочу вам что-то сказать.

Замолчала, близоруко вглядываясь в его лицо, несколько раз шумно втянула и выпустила из себя воздух, а когда снова заговорила, Олег в полном смысле слова обомлел. Непривычно ровным неокрашенным голосом Петровна повторила давно ему знакомую историю о том, что никого у нее на всем белом свете нет, глаза ей некому будет закрыть. Потом — что чует ее сердце, недолго ей осталось жить. Сегодня так прихватило, как никогда еще не прихватывало. И она признательна ему, Олегу Петровичу, за уважение. Квартиру она приватизировала и составила завещание, всё после ее смерти достанется ему. От недавней сонливости у Олега следа не осталось. Растерялся, покраснел, принялся многословно ее благодарить, уверял, чтобы ни о какой смерти и думать не смела — какие там у нее годы, да и сердчишко еще хоть куда. Руку целовал.

— Ладно, устала я, — сказала Петровна, — идите и вы отдыхайте, намаялись на дежурстве. Я, пожалуй, тоже вздремну немного.

Олег наскоро проглотил оставленную Леной жареную картошку, запил остывшим чаем и бухнулся на диван, ошалевший от радости. Все колдобины минувшей ночи превратились в никчемную пыль. Об одном жалел — что Лена уже из поликлиники ушла на участок, до вечера ничего не узнает. Сердце возбужденно трепыхалось, частило дыхание, знал он, что ни о каком теперь сне и речи быть не может, но заснул неожиданно быстро и крепко. Пробудившись, он сразу поспешил к Петровне. Она лежала на кровати в той же позе, в какой он ее оставил. Мертвая. Для того, чтобы убедиться в этом, хватило одного взгляда…

Через месяц подоспело Олегово тридцатилетие. Решили отпраздновать на всю катушку — и дата круглая, и давно друзья намекали, что не мешало бы обмыть квартирку. С деньгами было туговато, назанимали. Лена старалась вовсю, желая сразить гостей своими кулинарными талантами. Олег тоже принимал в этом посильное участие. В субботу, накануне торжества, встали пораньше, возились на кухне. Лена в тысячный раз восторгалась, какое счастье жить в собственной квартире, ни от кого не зависеть, поминала добрым словом незабвенную Петровну.

— Эх, Олежка, — мечтательно вздохнула, — нам бы тут еще ремонтик сделать да мебель эту допотопную поменять — совсем бы жизнь замечательной стала. А еще Максимку, с его кашлем, к морю хоть на пару недель свозить, самим на солнышке понежиться, поплавать… Опять, небось, все лето в городе проторчим.

— Остановка за малым, — хмыкнул Олег, вскрывая банку с зеленым горошком, — получить еще какое-нибудь наследство. Много, думаю, не потребуется — на ремонтик миллиончиков пять, на мебелишку сотенку, на понежиться-поплавать вообще пустяки — каких-то захудалых три-четыре миллиона, чтобы скромненько. Да, чуть не забыл, еще триста тысяч, которые мы задолжали. Петровна была не права, оставив на книжке всего двенадцать тысчонок.

— А ты опять что-нибудь придумай, — подстраиваясь под его шутливый тон, сказала. Лена. — Ты ведь счастливчик у нас, кто там тебе, интересно, ворожит?

Олег медленно отогнул упругую баночную крышку, с излишней тщательностью взялся вытирать тряпкой консервный нож, собираясь с мыслями. Лене он ничего о вороньей лапке, валявшейся на дне его сумки, не рассказывал. Сам не понимал, отчего утаил, скрывать что-либо друг от друга у них было не принято.

И вообще очень старался не связывать внезапную смерть Петровны с бредом той старухи, даже не думать об этом.

— Ты чего? — удивилась Лена, заметив в нем перемену.

— Да так, — уклончиво ответил Олег. И вдруг, для самого себя неожиданно, выпалил: — А знаешь, не исключен вариант, что я действительно что-нибудь придумаю. Заведутся у нас денежки.

— Отличная идея, — разулыбалась Лена. — Только придумывай, пожалуйста, побольше, чтобы хватило на Канары слетать, мне давно хочется. А для начала придумай, как разделаться с мусорным ведром, переполнилось уже.

Выбегая с ведром к мусорному баку, Олег заметил, что сквозь дырочки почтового ящика что-то белеет.

Кроме «Вечерки», выписанной еще Петровной, в ящике лежало письмо. Олег с удивлением глянул на смазанный лиловый штамп вместо обратного адреса, надорвал конверт. И ахнул, развернув сложенный вчетверо лист бумаги.

— Ленка! — заорал, врываясь в кухню и размахивая над головой нежданным посланием. — Представляешь, меня вызвали в Москву, на «Поле чудес», к Якубовичу! На, читай! — Обнял жену, расцеловал, закружил.

Чуть ли не полгода назад, на дежурстве, вздумалось вдруг ему послать на «Поле чудес» парочку своих кроссвордов, мнение о передаче высказал. Ответа, как он и предполагал, не последовало, и вскоре он начисто позабыл о той ночной блажи. А теперь сразу решил, что в Москву поедет обязательно, чего бы это ему ни стоило — такая удача не часто выпадает. Ликовала вместе с ним и Лена.

— Я ж говорила, тебе ворожит кто-то! Видик хочу! Выиграешь мне, Олежка? Ты ведь так здорово всегда отгадываешь!

— Видик, сказала тоже! — куражился Олег. — Меньше чем на машину не согласен!

Вечером собрались гости, юбилей был загнан куда-то в дальний угол, шумно обсуждали сногсшибательную новость — поездку Олега на «Поле чудес». Ехидина Валерка, институтский дружок, попугивал Олега:

— Ты плохо представляешь, что такое стоять перед направленными тебе в рожу софитами и знать, что лицезреют ее сейчас миллионы людей! Собственное имя забудешь!

— Не забудет! — вступалась за мужа Лена. — Хуже других, что ли? Олежка у меня умничка, кроссворды как семечки лузгает! И сам запросто сочиняет. Вот увидите, обязательно что-нибудь выиграет. Да и не в выигрыше дело, покрутиться там интересно, неужели не понимаете? Своими глазами на все поглазеть!

— Почему же не в выигрыше? — сытым котом жмурился Олег. — Вернусь на собственном автомобиле, выходите встречать!

— Уж лучше тогда на собственной квартире! — не угасал Валерка. — В Москве! Кого это там Якубович рекламирует все время, «Юнисстрой», что ли?

— Для начала хватит машины, «Юнисстрой» в следующий раз.

— Привет нам передать не забудешь? — подзуживал Валерка.

— Это уж как положено! Всем дядям, тетям, всем Валеркам!

И почему-то уверен был Олег, что все у него получится, не растеряется он и не опростоволосится. Не потому только, что выпил не одну рюмку, — чувствовал, что поймал удачу за хвост. Представил вдруг уксусное лицо своего зава, сидящего перед телевизором, и громко, запрокинув голову, расхохотался…

Забот хватало. Опять пришлось занимать деньги на дорогу, договариваться о переносе дежурства, купили новый галстук. Хорошо еще, у Лены в Москве жили родственники, было куда заехать. Больше всех радовался Максимка, рвался ехать вместе с папой. Лена тоже сияла, как новогодняя елка, по-девчоночьи гордилась удачливым и смышленым мужем…

Пятничным вечером в квартиру Покровских набилось человек двадцать, стульев не хватало, сидели друг на друге, пялились на экран. Олег появился в последней, третьей тройке. Лена, пока дождалась, извелась вся. Волновалась, конечно, страшенно, и все-таки свято верила, что ее ненаглядный Олежка выглядеть будет достойно, в грязь лицом не ударит. Но всё, что происходило затем, превзошло любые ожидания. Олег творил чудеса. Везло ему фантастически. Призовой сектор выпал ему с первой же попытки. От приза он отказался, продолжил игру, нужное слово отгадал мгновенно. Та же история повторилась в финале — снова отказался от выпавшего ему приза и сходу назвал слово. Усатый Якубович расточал Олегу комплименты, поздравлял российское здравоохранение с такими замечательными кадрами. Перешли к суперигре, барабанная стрелка уперлась в табличку с надписью «автомобиль». Визжал Максимка, молилась Лена, охали и ахали заполонившие комнату гости. Сказочный вишневый «Рено» последней модели, красовавшийся на постаменте, через несколько минут мог обрести владельца. Якубович засуетился, соловьем заливался, Олег стоял с отрешенным лицом, не улыбнулся ни разу…

Он плохо понимал, что с ним происходит. Шум в зале, выкрики, аплодисменты, веселое ёрничанье Якубовича почти не касались его сознания. Ощущал себя каменисто твердым, крепко сжатым кулаком. Голова работала холодно, ясно, четко, ни тени волнения. Слова в клеточках угадывались легко, без малейшего напряжения, будто специально для него придумывались, а вращая барабан с призом на суперигру, Олег уже точно знал, что выпадет ему автомобиль. То самое сверкающее вишневое чудо, которое сразу же бросилось ему в глаза, едва переступил порог телевизионной студии.

Взмокший, раскрасневшийся Якубович решающее слово загадал недлинное, из семи букв, разрешил назвать три. Олегу три буквы были не нужны, из каких-то непостижимых глубин памяти тут же всплыло название этого хитрого орнамента в виде раковины.

— Рокайль, — четко сказал Олег и впервые за вечер улыбнулся…

…Мужики были похожи как братья — оба коренастые, темноглазые, усатые. Только пиджаки разного цвета — бордовый и синий. А может быть, они и были братьями. Отвели Олега в сторонку, вызволив из толпы поздравлявших его зрителей, разговор завели неслабый, все сводилось к тому, что предлагали Олегу продать им выигранную машину. Расплатиться обещали на месте, долларами. Тридцать тысяч долларов.

— Зачем тебе такая тачка? — убеждал Олега бордовый. — Ты ж на ней домой можешь не доехать, время-то сам знаешь какое.

— А держать ее где? Ремонт, ежели что случится, с нашими дорогами и водилами? — стращал синий. — Догадываешься, во сколько выльется? Проклянешь день, когда связался с этой француженкой!

— Мы хорошие деньги даем, — снова подключился бордовый. — Очень хорошие. Купишь себе нормального «жигуленка», и на гараж хватит. Еще останется с семьей на Канары слетать на недельку, в теплом море побултыхаться.

Олег вспомнил, что именно об этих ставших притчей во языцех Канарских островах говорила перед отъездом Лена, невольно улыбнулся.

— Чего ты лыбишься? — досадливо зашевелил усами бордовый. — Ты ж умный человек, всему миру сегодня это доказал, соображать должен. Тридцать тысяч зеленых — и никаких забот, все хлопоты мы на себя берем!

Под каждым словом пиджаков Олег мог бы расписаться. Машины у него никогда не было, равно как и водительских прав, — вообще за рулем сидеть не приходилось. Да и ни к чему ему была эта офигенная иномарка, деньги сейчас прельщали много больше. И прекрасно поладил бы с усатыми, если бы не опасался, что те облапошат его — фальшивые доллары подсунут или, того хуже, пристукнут где-нибудь. Сделал первый ответный ход:

— Не возьму в толк, почему вы именно к этой машине прицепились. Время в самом деле уже не то, деньги у вас есть, запросто можете здесь же, в Москве, любую иномарку купить, еще и «спасибо» вам скажут.

— Можем, да не можем, — непонятно ответил синий. — Есть тут, понимаешь, некоторые… — покрутил перед носом пальцами, подыскивая нужное слово, — соображения.

— А где гарантия, что вы меня не кинете? — Олег перевел насмешливый взгляд с одного на другого. — Почему я должен вам верить?

— Согласны, — кивнул бордовый. — Но мы не кидалы, мы порядочные люди. Валюту, ничего не подписывая, сможешь проверить в Сбербанке, нанять парней, чтобы до самого самолета тебя вели. Поговори с любым из ребят-охранников, что здесь на телестудии «пасутся», они это мигом устроят. Не хочешь валютой — рублями расплатимся, по курсу.

Все-таки ворочались у Олега некоторые сомнения, вдоволь наслышан и начитан был о нынешних бандитских нравах — любую газету разверни, телевизор включи, — но пришла спокойная уверенность, что ничего плохого с ним не случится, не может случиться. «Да пропади она пропадом эта дармовая „Рено“ вместе с этими делягами, — подумал, — у меня свой интерес»…

Голос из динамика объявил, что закончена регистрация и начинается посадка на Олегов рейс. Покрепче ухватившись за лямку драгоценной своей сумки. Покровский, будто подтолкнул кто, зашарил взглядом по внуковскому залу ожидания и выхватил из людской толчеи знакомый бордовый пиджак. Один из тех усатых медленно, понурившись, брел мимо кассовых окошек. Движимый каким-то скверным предчувствием, Олег подбежал к нему, тронул за плечо:

— Что-нибудь случилось?

Тот мутно, отстраненно поглядел на него и не сразу ответил:

— Случилось… Брат погиб… Машину отгонял, грузовик в него врезался… На полном ходу… В лепешку… — Безысходно махнул рукой и поплелся прочь от застывшего Олега…

Он хмуро глядел в иллюминатор на ползущие внизу драные облака, убеждал себя, что все это не более чем совпадение, роковое стечение обстоятельств. Как со смертью Петровны. И ни при чем здесь дурацкая птичья лапка, всученная ему выжившей из ума цыганкой. Если на то пошло, Петровна была хилой, болезненной, доживавшей свой век старухой. И кому она могла завещать квартиру — домоуправлению? А разве не видит он каждую пятницу на том же «Поле чудес» таких придурков, что ему, Олегу, в подметки не годятся? Он, что ли, первый выиграл автомобиль? Разве у него единственного этот автомобиль купили? Но настроение все равно не улучшалось, даже лежавшая в сумке толстенная пачка денег, о которой вчера еще и мечтать не смел, сейчас не тешила. А воронья лапа… А что — лапа? Пусть себе валяется, никому она не мешает. Чепуха это все, патологическое самовнушение. Он бы и без лапы отгадал якубовичские заморочки — не сегодня же слова эти узнал. Совпало все удачно. И от призов дважды отказывался не из-за «Рено» — поиграть хотелось, для того и в Москву ехал. Сквозь прореху в пухлых облаках зазеленела, засинела, затемнела внизу земля, нарезанная кривыми ломтями. Люди на ней, строения, машины. Жизнь продолжалась…

На Канарские острова они не полетели. Но все остальное, о чем мечтала в то субботнее утро Лена, сбылось. Ушлые фирмачи быстро и классно сделали в квартире ремонт. Заблестела, засверкала она, как пасхальное яичко, — роскошными обоями, узорчатым кафелем, лоснящимся паркетом. Купили два роскошных гарнитура, кухонный и в гостиную, финскую спальню. И впервые познали неведомое раньше счастье делать и покупать всё — ну, почти всё, — что нравится, не поджимаясь, не трясясь над каждым рублишком. Ласковый июнь плавно перекатился в душный июль, накупили всякого барахла, взяли отпуск и подались на российские Канары — в Сочи. Шиковали вовсю — сняли дорогущий «люкс» в гостинице, каждый вечер ужинали в новом ресторане.

Но больше всего радовал Олега Максимка. Сыну осенью предстояло идти в первый класс, и эта поездка на море пришлась как нельзя более кстати. Максимка с первого же дня не кашлянул ни разу, шоколадно загорел, его светлые волосики выгорели на солнце до льняной белизны. Из воды его было не вытащить, чуть ли не каждые полчаса просил чего-нибудь пожевать. Преобразилась и Лена — тоже забронзовела, помолодела, посвежела, без конца меняла наряды. И, пожалуй, никогда еще не была такой красивой, грациозной, смешливой. Олег замечал, как поглядывают на его жену вальяжные сочинские мужички, подтрунивал над ней. Дни стояли погожие, небо сияло девственной голубизной, и на душе у Олега было так же чисто и безоблачно, ни одна тень не набегала. Наслаждаться бездельем, теплом и морем Покровские собирались весь отпуск, однако уехать пришлось на неделю раньше…

Поплавать, понырять он всегда любил, и пловцом был изрядным. В эти же сочинские каникулы особенно разохотился, заплывал так далеко, что порою берег из виду пропадал. Путешествовал один — Лена едва держалась на воде, к тому же караулила непоседу-Максимку.

В тот злополучный день загреб он не особенно далече, но вдруг устал, перевернулся на спину отдохнуть, продышаться. Лежал, раскинув руки, томно щурился в вылинявшее от полуденного зноя небо. И неожиданно ощутил легкое покалывание в икре левой ноги, сменившееся несколькими довольно чувствительными спазмами. «Никак судорога, — насторожился Олег, — этого только не хватало»…

Испугался, конечно, но не очень. Хорошему пловцу, пусть даже обе ноги сведет, ничего не стоит сколь угодно долго продержаться на плаву, если паниковать не станет. Судороги его изредка прихватывали и раньше, но быстро отпускали и особо не досаждали. Сейчас же все обернулось каким-то кошмаром. Сначала скрючило одну ногу, до самого паха, затем другую, боли сделались невыносимыми. Олег попытался щипать, массажировать свои взбунтовавшиеся конечности, но по вытянутой до ломоты в плече руке тоже забегали предательские колкие мурашки, предвестницы судороги. Вот тут он струхнул по-настоящему. Темный, мохнатый, пещерный страх навалился на него всей своей давяще-липкой тяжестью, доводил до безумия. Отчетливо понял, что в одиночку ему не выпутаться, что через несколько минут он глупо, безнадежно сгинет в этом проклятом море, если кто-нибудь не придет на помощь.

Корчась от боли, исступленно завертел головой — и обрадованно завопил. Позади, метрах в десяти, не больше, от него покачивался на легкой волне матрас. Что называется, Бог послал. Веселенький такой матрас, розовый, в синих цветочках. На нем, выпуклым животом и футбольными грудями кверху, млела дебелая женщина в черных очках. Услыхав его истошный крик, лениво повернула голову.

— Я тону! Помогите! — взмолился Олег.

Толстуха ойкнула и торопливо зашлепала по воде ладонями, подгоняя к нему свой цветастый плотик. Заняло это несколько секунд, показавшихся Олегу бесконечными. Но вот, наконец, протянутая к нему рука оказалась рядом, он вцепился в нее капканьей хваткой…

Уже потом, на берегу, обретя способность хоть как-то соображать, Олег осознал, что вовсе не имело смысла карабкаться на матрас, достаточно было потерпеть немного, пока отпустят судороги, держась за руку так счастливо оказавшейся поблизости женщины. Но помутился от страха рассудок, угасавший свет клином сошелся на одном — поскорей взобраться на этот утлый островок земной тверди, подальше от смертельных щупалец, тянувших его в бездну. Кипела вокруг вода, матрас кренился, дыбился, женщина орала, что перевернется сейчас, что не умеет плавать, оба пропадут, умоляла отпустить ее руку — и ни живой души рядом. Сделав нечеловеческое усилие, Олег сумел забросить одну ногу на ускользавшую резиновую подушку, сделал последний судорожный рывок всем телом — и тьма обрушилась на него. Когда сознание вернулось, обрел себя лежащим поперек матраса, всего в блевотине. Море было тихое, умиротворенное, без единой морщиночки. Женщина исчезла…

Много ночей подряд он боялся заснуть. Едва смыкал глаза — надвигалось на него перекошенное ужасом лицо со съехавшими в сторону черными очками и красным провалом разинутого рта. Изведшаяся Лена будила его, мученически вопившего, старалась успокоить. В несчетный раз уговаривала, что нет на нем никакой вины, всего лишь роковая случайность, от которой в этом мире никто не застрахован. А однажды, когда засиделись допоздна у телевизора, сказала вдруг:

— Знаешь, Олежка, я в последнее время почему-то ждала какого-нибудь несчастья, только не говорила тебе. Уж больно хорошо, чересчур хорошо все у нас получалось, везло немыслимо. Словно испытывал кто нас.

Замолчала, и когда решила уже, что ничего в ответ не услышит, он, почти не размыкая губ, пробормотал:

— Не нас, а меня. Одного меня, везунчика.

— Почему одного тебя? Разве мы не одно целое? — Придвинулась ближе, обняла мужа за шею, прижалась влажной щекой к его лицу.

— Иди-ка, дружок, спать, — сказал Олег. — Ночь давно. Я скоро приду.

Оставшись в одиночестве, он еще какое-то время тупо пялился на светящийся экран, потом вышел в коридор, где на тумбе возле двери лежала его сумка. Расстегнул молнию, нащупал на донышке завернутую в носовой платок воронью лапку. Зашагал в кухню, включил свет, долго разглядывал серые, словно заплесневелые, скрюченные птичьи пальцы и тихо, зло произнес:

— Я не верю, что все это делаешь ты, еще не совсем, слава Богу, рехнулся. Но я сейчас вышвырну тебя к чертовой матери в форточку, и пусть, если не побрезгует, сожрет тебя какой-нибудь бродячий пес.

— С кем ты тут разговариваешь? — услышал он за спиной удивленный Ленин голос.

Олег заполошно, точно застигнутый за чем-то предосудительном, скомкал платок, повернулся к Лене, сумел улыбнуться:

— Так, дурака валяю. Почему ты не спишь?

— Тебя жду. А платок тебе зачем? Засопливил, что ли?

— Говорю ж тебе, дурака валяю. Не обращай внимания. — Обнял жену за плечи и повел в спальню. Проходя мимо раскрытой сумки, бросил в нее злополучный сверток и снова, уже не для Лены, криво усмехнулся…

Как ни старался Покровский, на работе заметили, что после отпуска он сильно изменился — помрачнел, замкнулся, разговаривал мало и неохотно.

— Чего это ты смурным таким заделался? — пристал к нему, когда остались вдвоем в ординаторской, Валерка. — Уж не влюбился ли?

— Разве что в тебя, — буркнул Олег.

— Имеется кое-кто, кроме меня, — хитро подмигнул Валерка. — И не делай вид, будто Наташка тебя не зацепила. Ножки-то — модельные. Я бы сам с ней закрутил с удовольствием, да, боюсь, не по Сеньке шапка. А хороша деваха, ничего не скажешь! И папочка такой при ней — закачаешься!

— При чем тут папочка? — не понял Олег.

— В самом деле ничего не знаешь? — округлил глаза Валерка. — Ты ведь уже два дня тут околачиваешься, неужто не посвящен? Папочка у нас — зам главы администрации, силища! Может, скажешь, ты и «девятку» Наташкину не заприметил?

— Представь себе, не сподобился. — Олега раздражала Валеркина жизнерадостность. Чтобы отделаться от него, сказал: — Схожу щитовидку в девятой палате погляжу.

— Кстати, — хохотнул ему вдогонку Валерка, — даю вводную. Разведка донесла, что деваха тобой интересуется. И полгода, как развелась, факт, заслуживающий всяческого внимания.

Что появилась в отделении субординатор, свежеиспеченная выпускница мединститута Наталья Сергеевна, Покровский, конечно же, знал. И что симпатична она, высока и хорошо сложена — тоже заметил. Но все это едва касалось его внимания, как и многое другое в последние дни. Привычно, заведенно исполнял свои врачебные обязанности, радовался любой возможности остаться в одиночестве. А вернувшись вскоре после разговора с Валеркой в ординаторскую, застал там Наташу. Сидела за столом, что-то писала. Увидев Покровского, обнажила в светлой улыбке белые зубы:

— Вы завтра дежурите, Олег Петрович?

— Да, — односложно ответил Покровский, мельком взглянув на нее и не улыбнувшись в ответ. Сел, уткнулся в папку со своими историями. Наташиного лица он теперь не видел, но не сомневался, что улыбка с него бесследно исчезла. Трепыхнулась легкая досада на себя, что не очень-то дружественно повел себя с молодым врачом, — давно ли сам начинал, на каждую мелочь болезненно реагировал? — но тут же растаяла.

— А можно я с вами подежурю? — мелодично пропела Наталья Сергеевна.

Покровский оторвал взгляд от бумаг: девушка улыбалась так же безмятежно. И он, сам не зная отчего, вдруг еще больше раздражился, буркнул совсем уже нелюбезно:

— Как хотите.

Залетел Валерка, с порога понес какую-то ахинею, и Олег вышел из комнаты…

Дневная жара к вечеру поутихла, Олег решил выбраться из дому пораньше, пройтись до больницы пешком, воздухом подышать перед заточением до утра в душных больничных стенах. Когда прошагать осталось два квартала, рядом с ним притормозила вишневая «девятка».

— Садитесь, Олег Петрович, довезу.

За рулем сидела Наташа, та же приятельская, лучезарная улыбка на ярко накрашенных, чуть припухших губах. Сначала он хотел отказаться, и причина была убедительная, но в последний момент передумал. Втиснулся в распахнутую Наташей дверцу, сказал лишь:

— В такой вечер ноги предпочтительней колес.

— Куда ж я без верного своего товарища? — любовно погладила руль Наташа. — Мы друг без дружки скучаем. Вам она разве не нравится?

— Цвет хороший, — хмыкнул Олег. — Приятные воспоминания навевает.

— Расскажете? — снова сверкнула зубами Наташа.

Ему не хотелось в очередной раз выглядеть бирюком, неопределенно пожал плечами:

— Может быть. — И после небольшой паузы: — Когда-нибудь.

— Значит, ждать осталось недолго. — Ничто, казалось, не могло испортить ей настроения, стереть с лица ослепительную улыбку.

В коридоре Наташа задержалась с операционной сестрой, Олег один вошел в ординаторскую, быстро стащил рубашку, сменил брюки на тонкие пижамные, облачился в халат. Появившейся Наташе сказал:

— Я выйду, вы, если хотите, переоденьтесь, жарко.

— С превеликим удовольствием. Счастливые вы, мужчины, халат можете на голое тело натягивать.

Возвратившись, Олег сразу обратил внимание, что завидовала ему Наталья Сергеевна напрасно — под полупрозрачным кокетливым халатиком отчетливо белели только две узенькие полоски — лифчик и трусики. Неодобрительно подумал, что негоже, вообще-то, врачу перед больными выглядеть столь фривольно, но, конечно же, промолчал. Ноги у нее, прав был Валерка, в самом деле не подкачали — длинные, хорошей лепки, покрытые кирпичным, не здешнего солнца загаром.

На вечерний обход пошли втроем, с дежурной сестрой. Олег не без удовольствия отметил, что в палатах Наташа преобразилась — серьезная, собранная, внимательная.

— Хоть бы аппендицит какой привезли, — мечтательно вздохнула Наташа, когда вернулись в ординаторскую и уселись — он за свой стол, Наташа на диван. — Вы позволите мне соперировать?

— Почему вы, Наталья Сергеевна, избрали для себя хирургию? — ушел от ответа Покровский.

— Во-первых, просто Наташа, если не возражаете. — Та же слепящая улыбка. — А во-вторых, кто сказал, что хирургом должна быть, если уж не мужчина, какая-нибудь мымра, а красивой женщине это противопоказано? Я, между прочим, стану не последним хирургом, у меня рука легкая. Видите? — качнула гладкой, ровно загорелой, почти до плеча оголенной рукой.

— Машину, во всяком случае, вы водите неплохо, — не стал ввязываться в дискуссию Олег. — Давно за рулем?

— С пятнадцати лет. И все у меня обязательно получится, я везучая.

— Сглазить не боитесь? — усмехнулся Олег, вспомнив Валеркины слова, что полгода назад она развелась.

— А я не суеверна. Ни в Бога, ни в черта не верю.

Зазвонил телефон, передали, что в приемное отделение привезли мужчину с подозрением на острый аппендицит.

«Кажется, в самом деле везучая, — подумал Олег. — Но оперировать ей не дам, пусть сначала научится ассистировать».

Диагноз подтвердился, больного — здоровенного, отчаянно трусившего мужика — взяли в операционную. Олег с Наташей, готовясь к операции, мыли руки, она улыбнулась ему просто влюбленно:

— Олег Петрович, миленький, я начну? Под вашим просвещенным взглядом. Вы не думайте, я в институте несколько раз делала.

Покровский, секунду назад и не помышлявший об этом, ответил:

— Да, пожалуйста. — И поймал себя на мысли, что даже рад сегодняшнему Наташиному появлению — разговорился, отвлекся, на душе полегчало.

Наташа приятно удивила еще раз — кое-что действительно умела, он в ход операции почти не вмешивался. Да и аппендикс попался без вывертов. К тому же она успевала обольщать лежавшего на столе мужика — тот, сраженный молоденькой красоткой-врачихой, с упоением внимал ее ангельскому голосу и героически удерживался от стонов.

Как всегда в конце лета, больница пустовала, работы значительно поубавилось. Телефон молчал. Не будь Наташи, Олег с удовольствием бы покемарил сейчас на ординаторском диване. Рыцарски предложил ей самой, пока всё тихо, соснуть на дежурном хирургическом ложе, но та, свежая среди ночи и веселая, отказалась:

— Дежурить так дежурить. А вы, если хотите, посношайтесь немного с Морфеем, обещаю самоотверженно беречь ваш непорочный сон. Вы того заслуживаете.

— Чем же? Что допустил вас к аппендициту?

— Не только. Буду как никогда откровенна — вы первый мужчина, которому ничего от меня не нужно. Ценю. — Расплылась в лукавой улыбке: — И на ноги мои, пардон, не пялитесь.

— Благодарю, — закашлялся от неожиданности Олег. — Комплимент, хоть и сомнительный, принимается.

— А почему, кстати, не пялитесь? — сузила глаза Наташа. — Образцовый муж? Слишком высокого о себе мнения? Не нравлюсь? И отчего бука такой? Гложет что-то, жить нормально не дает? Вы уж извините меня за неукротимое бабье любопытство. Я, если бы не выбрала хирургию, обязательно подалась бы в психологи!

— Будем считать, что образцовый муж, — снова не откликнулся на ее улыбку Олег.

— Будем считать или это действительно так? — не отставала Наташа. И, не дав ему ответить, погрозила изящным пальцем: — Не-ет, тут какая-то тайна, нутром чую. — Испуганно вытаращила глаза, надула щеки. — Страшная!

— Заело вас, что не пристаю? — насмешливо глянул на нее Олег.

— Если честно, есть немного, самая малость. К тому же я обожаю разгадывать тайны. Вот вашу, например, очень хочется. Что вы там такое прячете…

— Нет никакой тайны, — помрачнел Олег. — И не майтесь дурью, ложитесь отдыхать. Я, во всяком случае, именно так сейчас и сделаю. — Составил в ряд к стенке пять ординаторских стульев, пристроил под голову свою сумку, вытянулся во весь рост и закрыл глаза.

— Свет выключить? — спросила Наташа, молча наблюдавшая за его хлопотами.

— Пусть горит, — не приподнял веки Олег.

— Я все-таки выключу, — возразила Наташа, — чтобы в глаза вам не било.

Он услышал ее мягкие — босиком? — шаги к двери, щелкнул выключатель, потом шаги обратно, скрипнул диван. Через полчаса Олег начал заводиться: лежать было неудобно, спина затекла. Боялся повернуться набок, чтобы стулья не разъехались. Еще эта духотища… Появилась неглупая идея устроиться, если никто не занял, на столе в перевязочной. Олег осторожно — вдруг Наташа заснула? — спустил ноги на пол, двинулся к двери. Поступавшего со двора хилого света хватало, чтобы на что-нибудь не наткнуться. Бросил украдкой взгляд на Наташу — та лежала на спине, халат на груди распахнулся, выпукло белела на темной коже бабочка лифчика. Взялся за дверную ручку — и различил тихий, чуть хрипловатый голос:

— Вы куда?

— Надо мне, — скупо ответил.

— Ничего вам не надо. — И совсем уже тихо: — Это не я, это вы дурью маетесь. Идите, Олег Петрович, сюда.

— Это зачем еще? — тоже вдруг захрипел.

— Посидите со мной, поговорите, все равно ведь заснуть не удастся. Вы ведь, надеюсь, не боитесь меня?

— Нет, — сказал, помедлив. Приблизился, сел рядом на краешек дивана.

— Вот так-то лучше, — вздохнула Наташа. — А то мы как два берега у одной реки. — Нашла его руку и положила себе под щеку. — Теперь у меня есть мостик.

— Соблазняете меня? — Очень постарался, чтобы прозвучало иронично.

— Увы, Олег Петрович, соблазняю. Кажется, вы первый мужчина, если не считать пылкую любовь во втором классе, к которому я сама цепляюсь. Поздравляю вас. — Приподнялась, обняла его за шею, поцеловала в губы. Не крепко, едва коснулась.

Взрослый, женатый, не страдающий комплексами мужчина, он вдруг совсем по-детски растерялся. «Словно испытывает кто-то нас», — всплыли откуда-то из глубины Ленины слова. «Не нас, одного меня, везунчика», — ответил он ей тогда. «Почему одного тебя? Разве мы не одно целое?»…

— Не надо, Наталья Сергеевна, сюда в любую минуту кто-нибудь может войти.

— Ну и пусть заходит, — прошептала она и снова прильнула к нему, теперь уже настойчиво, страстно, повалила его на себя. Покровский глухо замычал…

Наташа была любовницей, о которой мужчина лишь мечтать может. Первая Олегова женщина после восьми лет супружества. Азартная, озорная, ни в какое сравнение не шла с непритязательной уютной, привычной Леной. А еще не приходилось им прятаться, изворачиваться — у Наташи была удобная, всегда в их распоряжении квартира. И еще у Наташи была машина, что, как вскоре уяснил неискушенный доселе Покровский, тоже привносило немалые удобства в тайное любовное общение…

Пролетел месяц, другой, никто в отделении не догадывался об их связи, даже въедливый Валерка. Более того, Наташа напропалую кокетничала с Валерием Михайловичем, с Покровским держась подчеркнуто вежливо и официально. Если после работы они встречались, Наташа подбирала Олега где-нибудь в городе, подальше от больницы. Но зато все заметили, как преобразился, повеселел Олег Петрович, куда что девалось…

Конечно же, Покровскому очень и очень не хотелось, чтобы в больнице пронюхали о его с Наташей близости. Но много больше страшило, что узнает о ней Лена. Он неожиданно открыл в себе немалый актерский талант, врал искусно, выдумывал самые правдоподобные причины своих отлучек — ни разу не прокололся, не попал в сомнительное положение. С Леной был по-прежнему ровно нежен, спокоен. И, тем не менее, она в последнее время заметно изменилась. Все чаще заставал он ее хмурой, необщительной, спать уходила рано, лишь уложив Максимку. Олег нервничал, приставал к ней с расспросами, но та неизменно ссылалась на головную боль, просила не обращать внимания.

Голова у нее в самом деле болела — несколько раз Олег видел, как пьет она обезболивающие таблетки. Преобразилась она и внешне — похудела, круги под глазами. Блеклая тень той царственной женщины, что разгуливала недавно по знойному Сочи….

Наташа терпеть не могла, когда Олег заговаривал с ней о жене, имени ее спокойно слышать не могла. Узнав случайно, что Лена Олега тоже, как она, зовет Олежкой, безжалостно хлестнула себя от досады по щеке. А разговоры о том, что пора бы ему, Олегу, собрать чемодан и перебраться к ней, заводила все чаще и настойчивей. И все чаще и настойчивей звучало слово «выбирать».

Это была уже Олегова головная боль — никакие таблетки не помогут. От одной мысли, что придется расстаться с Леной, с Максимкой, делалось муторно. Но отчетливо понимал и то, что не выдержит разрыва с Наташей — прикипел намертво.

В тот вечер они лежали рядышком на просторной Наташиной тахте, расслабленные, умиротворенные. Это была их вторая за день встреча — утром Наташа отвезла его в рощу, подурачились, распили бутылку вина и даже позанимались любовью. На травке под деревом. Инициативу проявила Наташа, потешалась над ним, панически боявшимся, что кто-нибудь их увидит.

— Ну и пусть увидит, — хохотала Наташа, содрав с себя кофту и зашвырнув ее, не глядя, на ветку. Грудь ее, тоже покрытая ровным загаром, победно торчала. — Пусть позавидуют, какая красивая женщина тебя любит!

Зажигала она его мгновенно, руки сами к ней тянулись. И, сменив колючую траву на мягкую тахту, Олег удивлялся себе, что спустя несколько часов он вновь способен пылать такой же неодолимой страстью. С Леной так давненько уже не случалось…

О жене, зная ревнивое Наташино неприятие, Олег старался не заговаривать, вообще о домашних делах не вспоминать. Но сейчас размяк, утратил бдительность, пожаловался Наташе на Ленину хворь, высказал предположение, что эти ее головные боли появились неспроста — как бы не заподозрила что-то.

— Давно пора, — нахмурилась Наташа. — Не подозревать, а все расставить по местам. Тебе не опротивело еще жить двойной жизнью? Сколько это может продолжаться?

— Воистину неисповедимы пути Господни, — попробовал отшутиться Олег. — Не все же такие отчаянные, как твой бывший муженек.

— Как же, отчаянный он! — фыркнула Наташа. — Я этого кобеля сама выгнала, как только заметила, что он волочится за моей подругой. И так должна поступать каждая уважающая себя женщина, если осталась в ней хоть капля самолюбия, в том числе твоя кислятина-супруга. Голова, небось, болеть сразу перестанет. Не мужик ты, а тряпка.

Олег приподнялся на локте, заглянул ей в лицо:

— Наташа, только откровенно. Зачем я тебе нужен? Я же для тебя далеко не лучший вариант, хватает ума, чтобы это понимать. А потом, не обижайся только, я как-то не уверен, что ты настолько в меня влюбилась, чтобы жить без меня не могла.

Такой ему видеть ее не доводилось. И не представлял, что может она быть такой — в багровых пятнах, с перекошенным от злости лицом. Вскочила, сделала бешеный круг по комнате, остановилась перед ним, потрясая кулаками, прекрасная в своей наготе и ярости.

— Ах ты гаденыш! Ты, значит, решил, что я отдаюсь тебе, чтобы поразвлечься, потрахаться, все равно мне с кем? А ну, убирайся отсюда, чтобы духу твоего здесь не было! Иди к своей задрипанной жене, погладь ей увечную головку! — И, словно враз обессилев, рухнула ничком на ковер, заплакала.

Он бросился к ней, подхватил, отбивавшуюся от него, на руки, уложил в постель, принялся торопливо уговаривать, что не так она его поняла, целовал закрывавшие лицо Наташины ладони. Она понемногу затихла, перестала сотрясаться, наконец, заговорила — негромко, всхлипывая. О том, что устала она жить воровской жизнью, прятаться, всего бояться, что тоже имеет право на нормальную человеческую семью, что хочет родить ребенка от мужа, а не от снующего туда-сюда любовника.

— Ты… ты… — задохнулся Олег, сраженный неожиданным прозрением.

— Да, Олег, у нас будет маленький, — еще раз всхлипнула Наташа. — У тебя и у меня. Если… если мы решим его оставить. Ты теперь сам себе судья…

Домой Покровский возвращался в полнейшем смятении. Твердо знал одно: он должен на что-то решиться, лавировать дальше невозможно. «Сам себе судья»….

Максимка уже спал, Лена кормила мужа на кухне ужином. Он, изо всех сил стараясь выглядеть обычно, непринужденно, рассказывал ей, как ездил по просьбе школьного дружка к заболевшему отцу. Лена сидела напротив — молчаливая, вялая, ненакрашенная, морщилась. Он вдруг завелся, резко отодвинул от себя тарелку:

— Да что с тобой происходит? Почему у тебя такой вид, будто уксусу напилась? Забыл уже, когда ты последний раз улыбалась! Хоть домой не приходи!

— Голова болит, — сумрачно ответила Лена.

— Голова болит — значит, лечиться надо. И сколько может болеть голова? Сходи к невропатологу, снимок сделай, УЗИ, ну, я не знаю, проконсультируйся со специалистами, не в лесу живем!

— Хорошо, — устало прикрыла она глаза. — Схожу. — Собрала со стола грязную посуду, пошла к раковине мыть ее. Он глядел на ее по-старушечьи согнутую спину, выпирающие из-под мятого халата лопатки, и вдруг мелькнула гадкая мысль, что желает ей провалиться куда-нибудь, оставить его в покое. Мелькнула — и пропала, но резанула сильно, болезненно…

Ночью он почти не спал. И дал себе сроку одну неделю. Тянуть не имело смысла, надо было на что-то решаться. По едва слышному дыханию лежавшей рядом Лены Олег не мог определить, заснула ли она. Перевернулся набок, различил в полутьме тонкую, мальчишескую шею — и чуть не застонал от внезапно стиснувшей сердце острой, щемящей жалости…

Загаданная неделя прошла, но совсем в иных заботах. Лена, как обещала, прошла обследование. В пятницу Олегу на работу позвонил институтский приятель, работавший в нейрохирургическом отделении клиники мединститута, сказал, что у Лены опухоль головного мозга, необходима срочная операция, просил подготовить ее к печальному известию. У Олега едва хватило сил не выронить телефонную трубку…

Операцию назначили на среду. Лена держалась мужественно, уговаривала мужа не психовать, уверяла, что все обойдется. Накануне госпитализации, в понедельник вечером, собрала в пакет нужные документы и вещи, они, втроем с Максимкой, устроили прощальный ужин, выпили за удачу.

Ночью она покончила с собой. Ввела себе в вену десять кубиков морфия, неизвестно где раздобытого. Оставила записку, что понимает всю безнадежность своего положения, не хочет напрасно продлять агонию и быть всем в тягость. Просила Олега не судить ее строго и жениться на женщине, которая будет добра к Максимке…

Были похороны, были поминки, был весь этот долгий, нескончаемый кошмар. И грызла, голодной крысой грызла, вконец изводила Олега мысль — догадывалась ли Лена о его измене, о подуманном им, когда мыла она посуду. Теперь уж не узнать. Приехавшая из своего шахтерского поселка мама уговорила Олега отдать ей на время Максимку, Были дни, были вечера, были ночи — беспощадные, мучительные ночи. Хорошо, достойно вела себя Наташа. Искренне соболезновала, утешала. И ни разу не намекнула даже о их будущей совместной жизни. Если бы не она, стало бы Олегу совсем невмоготу. Наташа приезжала к нему почти каждый вечер, кормила, стирала, изредка оставалась ночевать. Спали они в одной постели, но любовью не занимались, просто лежали обнявшись. Лишь однажды, недели три спустя, она сказала ему:

— Ты ведешь себя так, будто виновен в Лениной смерти. За что ты казнишь себя?

Было воскресенье, промозглое ноябрьское утро, вылезать из-под одеяла не хотелось. Олег с минуту не отвечал, потом медленно, сумрачно произнес:

— Может быть, и виновен.

— Да брось ты! — укоризненно махнула рукой Наташа. — Глупые и никому не нужные комплексы!

И он вдруг сделал то, чего даже с Леной себе не позволил. Рассказал Наташе о вороньей лапке. Всё, ничего не утаивая. О зловещей черной старухе, смерти Петровны, автомобильной катастрофе в Москве, гибели спасавшей его женщины в Сочи…

— Ты понимаешь, если на меня сваливается какая-нибудь удача, обязательно кто-нибудь страдает! И еще как страдает! Если где-то прибывает, обязательно в другом месте убудет! Подлый закон! — уже не говорил, кричал Олег. — И ведь не выбросил я ее, паскудину, не выбросил!

— Покажи мне эту лапку, — сказала Наташа.

— Можешь полюбоваться, если хочешь, в сумке валяется.

Она прошла в коридор, развернула несвежий, залежавшийся платок, вернулась. Включила торшер, долго, придирчиво разглядывала высохшую, скрюченную птичью лапку. Потом бросила ее на прикроватную тумбу, брезгливо вытерла руки краешком простыни.

— Дурь все это! Блажь! При чем тут какая-то мерзкая лапка? И не такие совпадения бывают! Игра случая!

— Случая?! — взвился Олег. — Что-то слишком много было этих случаев! Тебе не кажется?

— Не кажется. В жизни бывает такое, чего быть вообще не может. Я на четвертом курсе практику проходила, девушку с ожогами привезли. Какой-то мужик на балконе восьмого этажа курил, швырнул вниз окурок, попал ей за шиворот. Блузка нейлоновая была, вспыхнула. Такой эксперимент можно сто лет проводить — и не получится. Пусть не один, пусть сотня мужиков с восьмого этажа окурками с утра до ночи целятся — все равно так не попадут, ни единого шанса! А он попал!

— Но нельзя же отрицать очевидное! — горячился Олег. — Поневоле в сатану уверуешь!

— «В сатану-у»! — передразнила Наташа. — Я, по-моему, как-то говорила уже тебе, что ни в Бога, ни в черта не верю. И вообще во всякую чертовщину.

— Ну и не верь! А я выброшу ее к такой-то матери! Нет, не выброшу — сожгу, чтобы следа от этой пакости не осталось!

— Тогда уж я лучше заберу ее себе, — сказала Наташа. — Принципиально.

— Не заберешь! — разошелся Олег. — Сожгу, и прямо сейчас!

Воронья лапка лежала на тумбе с Наташиной стороны, Олег потянулся за ней через Наташу, та, сопротивляясь, обхватила его. Ладонь Олега спружинила на ее груди, замерла. Потом губы их слились…

— Не хочу я сегодня возиться на кухне, — заявила Наташа полтора часа спустя, — да и нет у нас ничего, кроме опостылевших яиц. Пригласи меня в какое-нибудь путное кафе, умираю от голода.

— Принимается, — согласился Олег. Повеселевший, оттаявший.

Через полчаса они вышли из дому, воронья лапка осталась на прикроватной тумбе.

Они великолепно поели в хорошем ресторане. Наташа потребовала, чтобы он заказал коньяк, лучший, который здесь сыщется.

— Тебе бы сейчас не надо спиртного, — кивнул Покровский на ее живот.

Впервые после той Наташиной истерики он заговорил о ребенке. Наташа, как сговорились, тоже ни разу не обмолвилась.

— Понимаешь… — замялась Наташа, — не получилось с ребенком. Оказалось, просто задержка. — Нежно улыбнулась ему и заговорщицки прошептала: — Но у нас родится другой, сегодняшний. Обязательно родится.

— Почему ты так решила? — Он еще не сообразил толком, хорошо это или плохо, что Наташина беременность оказалась ложной.

— Говорю — значит, знаю. Уверена. — И — в глаза, в упор: — Мы поженимся?

— Конечно, — просто ответил Олег. — Как же я без тебя? Только с регистрацией подождать придется…

— Естественно, — согласилась Наташа. — И вот еще что. Ты должен привезти Максимку. Мы с ним подружимся, увидишь.

Он взял ее руку, крепко, до легкого Наташиного стона сжал:

— Я хочу быть с тобой. И пусть кто угодно судит меня. Перебирайся ко мне, хватит тебе туда-сюда бегать.

Телефон зазвенел, едва они переступили порог. Звонила мама, слышно было очень плохо. Кричала она, кричал Олег. Но главное он понял: что-то нехорошее случилось с Максимкой, надо срочно к ним ехать…

Полтораста километров. Наташа вызвалась отвезти его на машине. Но Покровский отказался, сказал, что доберется поездом, верней будет. Успевал на четырехчасовой. От железнодорожной станции до маминого поселка — всего ничего. И не стал говорить Наташе, что не хочет, чтобы она ехала с ним…

Максимка — совсем маленький и плоский на широкой маминой кровати — лежал тихий и бледный. Увидев отца, слабо, даже как-то виновато, улыбнулся. Максимка был похож на Лену, но сейчас это сходство показалось Олегу просто разительным. И Лена так же улыбалась ему, когда жаловалась на головную боль…

— Здоровенький был, ничего такого, — исступленно прижимала руки к груди мама. — С улицы пришел, лица на нем нет, в одночасье свалился. Врач приходил, сказал, что в сердце у него большие перебои, хотел в больницу забрать. Я тебе сразу позвонила…

— Что у тебя болит, сыночек? — еле сумел выдавить из себя Олег.

— Ничего, — тускло ответил Максимка. — В груди немного давит. И голова кружится…

Олег сунул в уши концы прихваченного из дому фонендоскопа, приложил темный кружочек к узенькому, хранящему еще следы сочинского загара, тельцу сына. То, что услышал, едва не повергло его в шок. Это была даже не аритмия — полный разлад сердечной деятельности. Беспомощно трепыхалось, временами проваливаясь куда-то, а потом снова лихорадочно тарахтя, тупо, беспорядочно, сорвавшееся Максимкино сердечко.

Он выпрямился, постарался заговорить без панических ноток в голосе:

— У кого тут можно сейчас раздобыть машину? Надо отвезти Максимку в город.

— Что-нибудь страшное? — посерела мать.

— Ничего страшного, но лучше, чтобы им занялись наши врачи.

Хоть тут повезло, доставить их в город вызвался мамин сосед-пенсионер, попросил только, чтобы оплатили ему бензин.

Не заезжая домой, Олег поспешил в детское отделение своей больницы, вызвал Панфилову, заведующую, педиатра старого и толкового. Та, выслушав Максимку, держалась, как сам он недавно с матерью, спокойно, тревоги особой не выказывала, но Олег видел, что Максимкино сердце очень ей не понравилось.

— Ничего-ничего, Олежек, — погладила она Покровского, точно маленького, по голове. — Будем лечить. Капельницу сейчас наладим, у меня в загашнике кое-какой дефицит имеется, поставим твоего сына на ноги, ты только не изводись.

Но осталась непреклонной, когда он сказал, что побудет с Максимкой:

— Нечего тебе здесь делать, вам обоим это лишь во вред. Иди домой, я сама с ним посижу, буду звонить тебе.

А потом была длинная, тяжеленная, самая длинная и тяжелая дорога к дому…

Наташа ждала его. Кинулась к Олегу, едва он вошел, но он и слова не дал ей сказать. Предостерегающе выставил перед собой ладонь:

— Погоди, Наташа. Я не стану тебя слушать и ничего не расскажу. Максимка в больнице. Он не должен пострадать, чего бы мне это ни стоило. А ты, ради всего святого, уходи. Немедленно и навсегда. И никогда больше даже не подходи ко мне. Слышишь? — никогда. Это, — кивнул на воронью лапку, по-прежнему лежавшую на прикроватной тумбе, — можешь, если так хочешь, забрать себе.

Он страшился этого объяснения, помнил, как разбушевалась она в тот кажущийся теперь таким далеким вечер. Но больше всего боялся, что не устоит, не сможет, не сумеет противиться ей. Не сможет и не сумеет, потому что любит ее, потому что жизни своей без нее не представляет. И стоит только Наташе заговорить, обнять его…

Она не произнесла ни звука, не прикоснулась к нему. Оделась, молча пошла к выходу. И уже открывая дверь, вдруг презрительно фыркнула, вернулась, цокая каблучками, в спальню, схватила воронью лапку и спрятала в свою замшевую сумочку. Проходя мимо столбом застывшего Олега, все-таки бросила два убийственных слова:

— Прощай, дурак…

Больше Наташа в хирургическом отделении не появлялась. Всезнающий Валерка прознал, что ушлый папочка, не иначе, организовал ей годичную стажировку в Германии. Вскоре пришла еще одна весточка: Наташа вышла там замуж за владельца клиники, приезжала ненадолго похоронить отца, скоропостижно умершего от инфаркта…

Годовщина

Глаза у нее редкостного темно-серого цвета. С чуть подкрашенными светлыми волосами и темными бровями это хорошо сочеталось и очень ее молодило. И вообще легче было предположить, что она не мама, а старшая сестра мальчика, с которым приходит в поликлинику. Невысокая, тоненькая, вполне могла бы сойти за девчонку, если бы не наметившиеся в уголках пухлых губ складочки, не налитые, с ухоженными кистями белые руки. Сын ее, редкозубый и лопоухий неслух, недавно сильно поранил ногу, и она водит его в поликлинику «показаться» и на перевязки.

При первой же встрече у Владимирова появилось смутное ощущение, что где-то видел ее раньше. Оттого, возможно, что несколько раз улавливал в ее глазах крошечный ответный огонек то ли узнавания, то ли любопытства, то ли, самое непонятое, какого-то даже озорства. Впрочем, у него всегда была слабовата память на лица, тем более, что менялись эти липа с поликлинической быстротой. Да и не до того было — пациенты в последние дни шли косяком, и Владимирова, замотанного с утра до вечера на приеме, вряд ли хватило бы еще и на всякие сомнительные огоньки, если бы не Галка, языкатая его медицинская сестра.

— Как она, однако, посмотрела на вас — ой-ой-ой! Я аж ревновать начала! — пропела Галка, когда женщина с мальчиком вышли из перевязочной. — А вы, оказывается, сердцеед, Борис Петрович!

— Твое сердце не съем, не беспокойся, — хмуро буркнул Владимиров, возвращаясь в кабинет. Галка с некоторых пор сделалась чересчур развязной.

Подошел к столу, посмотрел на фамилию мальчика, вписанную в амбулаторную карту. Величко. Фамилия эта не вызвала у него никаких ассоциаций. Тут же сообразил, что наверняка она принадлежит отцу лопоухого и, соответственно, ничего ему сказать не может. Вдруг разозлился. Вот уж, действительно, не было печали! Величко, не Величко — нашел, чем голову забивать!

И все-таки он вспомнил ее. В трамвае, по пути с работы. Вспомнил совершенно неожиданно и, как это нередко бывает, безо всякой видимой связи, еще секунду назад он и не думал о ней. То есть вообще думал о другом, не имевшем отношения ни к мальчику, ни к маме его. Но вдруг события пятнадцатилетней давности всплыли в памяти так отчетливо, словно было это вчера. Вспомнил даже тот необычный конверт. На обратной его стороне, по заклеенному треугольнику отворота, были старательно вырисованы частые вертикальные палочки. Делалось это, видимо, для того, чтобы злоумышленник, вскрывший конверт, не смог потом сокрыть следы своего преступления — вновь заклеить его так, чтобы все разорванные палочки точно совпали, просто невозможно. На конверте к тому же не оказалось положенных штемпелей — не составляло труда догадаться, что бросили его прямо в квартирный почтовый ящик. Но название улицы, номера дома и квартиры были все же, неизвестно зачем, надписаны, шатающимся полудетским почерком. Ниже слов «Владимирову Борису» красовалось таинственное слово «лично», сопровождаемое тремя восклицательными знаками и жирно подчеркнутое красным карандашом.

Под стать конверту было и письмо. Запинающееся, корявое, оно, что совсем уж не понравилось Владимирову, пестрило нелепейшими грамматическими ошибками. В сущности, это было объяснение в любви. Анонимный автор — вместо подписи стояла лишь одна буква «Т» — писал, что он, Борис, почти каждый день видит ее, но не обращает внимания. Он, конечно, должен плохо подумать о ней, потерявшей всякую девичью гордость, но ей уже все равно, потому что «сопротивляться нахлынувшему чувству она больше не в силах» — и далее в том же духе. Короче, им обязательно нужно объясниться. Поэтому она просит его, Бориса, встретиться с ней завтра вечером, в семь часов, у фонтана. У какого фонтана — уточнено не было, но в этом и не было нужды — в городе, где они жили, существовал только один фонтан, о котором могла идти речь, на знаменитой «стометровке».

Это письмо утром следующего дня Борис показал Сергею на лекции по топографической анатомии. Трудно сказать, с какой целью. Может быть, чтобы позабавить его столь неожиданным и нескладным посланием. А скорей всего, хотел продемонстрировать Сергею, признанному любимцу и покорителю женщин, что и он, Боря Владимиров, не лыком, как говорится, шит.

— Пойдешь? — спросил Сергей, возвращая письмо.

— Обойдется, — хмыкнул Борис.

— Такой гордый?

— Почему гордый? Ты сей опус плохо читал. Видишь, я встречаю ее каждый день — и не обращаю внимания. Значит, не на что обращать. Логично? И потом, письмо такое… Ей же во вред. Похоже, накропала его какая-нибудь школярка или вообще дебилка. Грамотейка! А уж эти палочки на конверте…

Борис не лукавил. Он в самом деле решил не ходить на фонтанное свидание. Всё по тем же причинам, которые высказал Сергею. Еще в половине седьмого он был убежден, что встреча не состоится, потом вдруг лихорадочно начал собираться. Даже повязал свой «выходной» чешский галстук. Торопился — времени оставалось в обрез.

К свидальному фонтану подошел без трех минут семь. Несколько парней, почти все с букетиками, уже томились в ожидании — близился заветный час. Борис еще раз взглянул на циферблат, осторожно поводил глазами вправо и влево, стараясь делать это незаметно. Посомневался немного, какое выражение следует придать лицу, и остановился на безразлично-ироническом. Сощурившись и чуть выпятив нижнюю губу, он, дабы завершить композицию, независимо скрестил на груди руки и… увидел ее…

Что была это именно она, та, кого ждал, не вызывало никаких сомнений. Она шла прямо на него, легкими и быстрыми шагами, еще издали радостно улыбаясь и лукаво щуря глаза. Надо быть или законченным идиотом, или просто слепым, чтобы видеть ее каждый день и не обращать внимания. Высокая, медноволосая, с сильным гибким телом и прекрасными обнаженными плечами и руками, девушка сразила его наповал. Владимиров растерялся, ощутил, как предательски заполыхали щеки. Расстояние между ними сократилось уже до нескольких шагов, а он все не мог сообразить, что должен сейчас предпринять. Так же счастливо и узнаваемо улыбнуться в ответ? Двинуться навстречу? Что-то сказать? Но так и застыл в своей наполеоновской позе, со все еще не стертой с лица дурацкой ухмылочкой. Усатый парень, стоявший рядом, шагнул к приблизившейся девушке, вручил ей букетик, поцеловал в губы. Медноволосая взяла его под руку, и, весело о чем-то болтая, они пошли прочь от остолбеневшего Бориса.

Не успев еще толком прийти в себя, он вдруг почувствовал, как сзади кто-то легонько тронул его за рукав пиджака. Быстро оглянулся — и увидел маленькую, беленькую, не старше пятнадцати лет девчонку, глядевшую на него с испуганной решимостью.

— Здравствуйте, Борис. Я так рада, что вы пришли, все боялась, что вы не сможете или не захочете.

Это ее «не захочете» привело его в чувство. Но удар был силен. Как и контраст между стоявшей перед ним белобрысой девчушкой и обалденной красавицей, уходившей с усатым.

— Привет, — с нарочитой язвительностью в голосе, словно девочка виновата была в его печальном заблуждении, ответил Борис, вынимая конверт из внутреннего кармана пиджака. — Твое творчество? Оно подписано буквой «Т», уж не Татьяной ли тебя звать? Просто потрясающие совпадения! Так вот, милая Татьяна, или как тебя там, настоятельно рекомендую выбросить дурь из твоей несовершеннолетней головы и серьезно заняться грамматикой. «Не захочете»! Это совершенно необходимо и принесет тебе много больше пользы. Для того и приперся сюда, времени не пожалел!

Небрежно сунул девчушке письмо и, едва взглянув в ее расширившиеся, набухавшие слезами глаза, пошел зачем-то в ту же сторону, куда направлялась медноволосая со своим дружком. На душе у него было муторно — уже сожалел о том, что так резко, даже зло разговаривал с этой влюбленной пигалицей.

Они и в самом деле часто виделись. Девочка жила на одной с ним улице, через несколько домов, на первом этаже. Почти каждое утро, по дороге в институт, он видел ее в окне. И не раз удивлялся тому постоянству, с каким висит она на подоконнике, — делать больше нечего, что ли? Теперь все прояснилось. Эта малявка, выходит, дожидалась его, Бориса. Решив при первом же удобном случае подойти к ней и попытаться как-то загладить свою неумную выходку, уже с более легким сердцем зашагал дальше. Решение это так никогда и не осуществилось — девочка в окне больше не появлялась…

Погрузившись в воспоминания о событиях многолетней давности. Владимиров чуть не проехал нужную ему остановку и, вызывая недовольство пассажиров, протиснулся к выходу, когда трамвай уже тронулся.

У Сергея, к которому было у него небольшое дело, рассчитывал пробыть недолго. Тем более, что Люся утром несколько раз спросила, придет ли он сегодня домой вовремя. И лицо у нее было какое-то необычное, даже загадочное. Обещал ей, что не задержится, но гостевание неожиданно затянулось. Жена Сергея, Алинка, уговорила Бориса поужинать у них. По ходу выяснилось, что завтра у них какая-то там по счету годовщина со дня знакомства. По такому поводу пили крепчайший «забугорный» коньяк в красивой бутылке. У Сергея не переводились неведомые простым смертным напитки — он неплохой гинеколог и достаточно популярен.

За столом Владимиров, чтобы позабавить друзей, рассказал о своей необычной посетительнице и том злополучном свидании с ней, о котором вспомнил в трамвае. Сергей каким-то чудом тоже припомнил давнюю историю с письмом в конверте с черточками. Посмеялись, поговорили о милых сердцу студенческих годах, когда все было ясно, просто и всегда почему-то смешно, разомлели.

— Ну, и какова же она сейчас? — полюбопытствовал Сергей.

— Знаешь, очень даже ничего. Прямо из сказки о гадком утенке. Глаза такие…

— А вдруг промахнулся ты, Борька, мимо счастья своего прошел? — подзуживал Сергей. — Может быть, как раз ее тебе и надо было ждать у фонтана? Так ты никогда об этом и не узнаешь.

— Мы много чего так и не узнаем, — пожал плечами Владимиров. — Кто ведает, по какой дорожке могла бы покатиться наша жизнь, и сколько их вообще, этих дорожек. Как в той песне поется — не той бы улицей прошел…

После ужина у Сергея возникла идея расписать маленькую, на часик, «пулечку». Третьим, как это случалось и раньше, был приглашен Сергеев сосед, какой-то снабженец, мужик расторопный, компанейский, усатый и подвижный как таракан.

«Пуля», хотя и затянулась несколько, удалась. Сыграли пять мизеров, все с очень интересными раскладами. Разбирая варианты, прикончили фасонистую Сергееву бутылку, после чего сосед, у которого на руках немыслимо оказался «неловленный» валет, сбегал на радостях домой и посрамил Сергея принесенной бутылкой с такой феерической этикеткой, что в комнате от нее даже посветлело. Сосед предложил посписывать с «горки», и Владимиров с большим трудом сумел уговорить разохотившихся партнеров отпустить его, упирая на позднее время и на то, что поехал сюда, не предупредив жену.

Добравшись наконец до дома, он, стараясь не шуметь, осторожно прикрыл за собой дверь, с наслаждением сбросил туфли и пиджак. Спать хотелось невыносимо, голова на плечах не держалась. Неслышно ступая, направился в спальню, истово зевая во весь рот и на ходу расстегивая упрямившиеся пуговицы на рубашке. Свет не включал, да и не было в этом надобности — ночь за окном стояла звездная, ясная. Проходя мимо стола, Борис в недоумении притормозил. Даже несколько раз моргнул: уж не привиделось ли? — коньяки-то пил забористые. Было хорошо видно, что на столе расставлены тарелки, а в центре его, рядом с цветами в вазе, высится узкая винная бутылка. На диване тихо посапывал Алешка.

Похоже, Люся в его отсутствие принимала гостей. Удивился, что легла спать, не прибрав со стола, — раньше такого за ней не водилось. И что это, интересно, за гости такие — с вином, без предупреждения? И цветы! Подошел поближе — и удивился еще больше. Глаза уже достаточно привыкли к темноте, и он совершенно отчетливо мог разглядеть, что за стол никто не садился. Посуда, во всяком случае, осталась чистой, а бутылку не откупоривали. Соображая не совсем четко, помедлил еще зачем-то с минуту возле стола, бесцельно вертя в руках бутылку, затем поставил ее на прежнее место, еще раз зевнул и, так и не поняв ничего, продолжил путь.

Место его у стенки и, перелезая через спящую жену, очень старался не задеть ее неразличимые под одеялом ноги. Лег — и сразу же началось. То, хуже чего не придумаешь — противное кружение, сразу усилившееся, едва закрыл глаза. В питии он всегда был не силен. Пьянеть — не очень-то пьянел, но протестующе восставал желудок, изводил мучительными спазмами.

«Перебрал, однако, — с неудовольствием подумал Борис. — Теперь полночи нудиться буду». Прибегнул к испытанному, порой выручавшему средству — поставил подушку торчком, принял полусидячее положение, задышал медленно, глубоко. Затем сдавил гудящие виски ладонями, выпучился в одну точку и принялся стоически выжидать, когда замедлится это мерзостное верчение и поутихнет желудок.

Люся вдруг издала какой-то невнятный, еле слышный хлюпающий звук, приглушенный подушкой. Через несколько секунд это всхлипывание повторилось — снилось, наверное, что-то нехорошее. Борис успокаивающе тронул ее за плечо, но сострадательная рука его была тут же отброшена с неожиданной решимостью и силой.

— Ты чего, Люсь? — удивился Борис, кривясь от недоумения и нового приступа тошноты.

— Ничего! — не сразу ответила жена. Судя по голосу, спать она и не собиралась.

— Вот ты о чем, — укоризненно качнул головой Борис. — Ну чего злиться-то? Ну, задержался, засиделся у Сергея, так уж получилось. Не шлялся же где-то, в конце-то концов, по делу зашел. Кто знал, что так получится?

— Знаю я твои дела, — нехорошо растягивая слова, сказала Люся. — Ты только порог переступил — вся комната наполнилась этими твоими делами, дышать нечем.

— Ну вот, — изобразил смех Борис. — Начинается. Сейчас ты из меня еще пьянчужку-забулдыгу делать станешь! Выпил, конечно, не отрицаю. Так с Сергеем же и Алинкой. Нельзя было не выпить. У них там годовщина какая-то, поужинали вместе.

— Годовщина?! — резко приподнялась на локте Люся. — Годовщина, ты говоришь? Поужинали вместе? Жаль, темно, лица твоего бесстыжего не вижу! Да я… Да я его и видеть не хочу, слышишь?

Последнюю фразу почти выкрикнула, снова ткнулась носом в подушку и уже откровенно, не сдерживая себя, разрыдалась. И Борис вдруг прозрел. Сразу сделались понятными и накрытый стол с вином, и неожиданно бурная реакция жены. Как же он забыл? Девятнадцатое мая…

— Люсенька, — стараясь не дышать на нее, потянулся он губами к ее уклонявшейся щеке. — Бога ради! Прости меня, старого склеротика. Забыл! Представляешь — совершенно забыл! Еще и день сегодня такой нескладный выдался, больных набежало — конца, думал, не будет! Совсем из головы у меня вылетело!

— Вылетело? А когда у Сергея с Алинкой праздновал, — слово «праздновал» отчеканила просто убийственно, — тебе в голову ничего не влетело? Ведь не обычная же дата, десять лет все-таки! Хотя, что это для тебя значит? Что вообще в нашей жизни, в жизни нашей семьи интересует тебя? Я уже, к сожалению, давно это поняла.

— Может быть, уже не к сожалению, а к счастью? — начал заводиться Владимиров. Притаившаяся на какое-то время тошнота снова начала терзать его.

— Может быть, и к счастью.

— Вот даже как? — Борис порывисто выпрямился. От этого движения его чуть не вырвало. Вдруг ожесточился: — Ну что ж, спасибо за искренность. Я, конечно, не прав, что все так получилось. Но ведь и ты в такой день могла бы не заваливаться спать, а подождать меня немного. Коль на то пошло, я же не в два часа ночи заявился, всего лишь в одиннадцать с минутками. Только за мной все замечаешь, только я всегда виноват!

Подождал немного, что ответит на это жена, но Люся ничего не сказала. Он уже мысленно поздравил себя с удачным выпадом и принялся готовить завершающую разящую фразу, когда Люся вновь заговорила. Заговорила совсем другим голосом — негромким, раздумчивым, будто и не к нему обращалась, сама с собой беседовала.

— Ты знаешь, Боря, я что-то устала тебя ждать. Я все время жду, жду. Ждала тебя два года, когда ты работал в Яворове. Ждала во время твоих бесконечных специализаций и усовершенствований, когда Алешка был совсем маленьким и на него почему-то, как только ты уезжал, валились одна болезнь за другой. Твои постоянные отлучки, все эти твои преферансы, футболы-хоккеи, которые конечно же для тебя интересней и важней, чем сын и я, весь этот неиссякаемый поток друзей, знакомых, вечные твои неотложные дела, вся твоя жизнь за эти десять лет, проходящая где-то на стороне и оставляющая мне только одно право и одну возможность — ждать, ждать, ждать… А ждать, Боренька, — тяжелый труд. Каторжный, неблагодарный. А главное, ужасно обидный, Знал бы только, до чего обидный… Тебе это не понять…

— Где уж мне! — успел вклиниться Борис. Понимал, что Люся во многом права, что разобижена и сердита, и что лучше бы промолчать ему, но вдруг почувствовал себя уязвленным и в свою очередь обиженным, чуть ли не оскорбленным. — Значит, устала ждать меня? И давно устала? Значит, жалеешь уже, что дожидалась, пока я после института в Яворове вкалывал, света белого не видел? Болезнями Алешки попрекаешь? И учиться, совершенствоваться я не должен был? Ну, давай, выливай уже все без остатка, вали до кучи, не стесняйся! Что же ты замолчала? Давай, давай, не бойся!

Люся, лежавшая до этого лицом от него, медленно повернулась на спину, затем тоже села, придерживая обеими руками сорочку у горла.

— Не бойся, говоришь? А ведь я, кажется, в самом деле начала бояться. И я скажу тебе, чего боюсь. Боюсь, что не тебя ждала.

— А кого же? — глупо спросил Владимиров.

— Не знаю… Пришел тогда, десять лет назад, и приходишь сейчас ты…

Неожиданно шумно и звонко прогромыхал в ночной тишине запоздалый трамвай. И когда затих, растворился бесследно последний отголосок звука, тишина повисла еще более плотная и тягостная…

Ромка

И еще в свертке была записка: «В следующий раз, Сереженька, выбирай ткань покрепче, твоя избранница нетерпелива»…

* * *

Я видела его лишь однажды, лет двенадцать назад. По-моему, в первый класс тогда пошла. Крепче всего запомнились мне его сплошные, очень ровные, как подпиленные, зубы. Потому, наверное, что он все время улыбался или смеялся. И мы вместе с ним хохотали — и мама, и папа, и я. Он был очень смешной — Ромка. Я, мелюзга, тоже звала его Ромкой. Он, помнится, на этом даже настаивал. Ромка в тот, первый свой приезд подарил мне большущего плюшевого зайца — самую любимую мою игрушку. Зайца, конечно, тоже нарекли Ромкой, спала с ним чуть ли не до десятого класса.

Я видела его лишь однажды, но знала о нем столько, что, казалось, сама вместе с родителями пять студенческих лет с Ромкой не разлучалась, проучилась в одной группе. Мама с папой любили вспоминать его проделки, его остроты, его сомнительные амурные и прочие похождения. Ромке все прощалось, для Ромки существовала особая шкала ценностей. Хранилась на антресолях коробка с их студенческими фотографиями, время от времени — обычно мама — доставали ее, рассматривали снимки. Я тут же подсаживалась, требовала, чтобы мне подробно объясняли кто, что, зачем и почему. Обожала рассказы о Ромкиных подвигах. Не припомню ни единой фотографии, где бы он не скалил зубы. И почти все вокруг него. Мама с папой — молодые, лохматые, беспечные. Я родилась за месяц до защиты дипломов.

После института Ромка уехал на Урал, писем не писал, но четыре раза в году слал телеграммы — в наши дни рождения и на Новый Год. Зато звонил частенько, и мои родители ему звонили.

Охали, ахали. Я завидовала их дружбе, не ослабевшей за столько лет. Я вместе с ними любила Ромку. Мама с папой не очень преуспели, Ромка же неожиданно выбился в немалые начальники, стал директором завода. Они гордились им, словно была в этом и их заслуга. Я тоже гордилась.

И вот прозвучал этот звонок. Ромкин звонок. Поздним вечером, я уже легла. Трубку подняла мама, заверещала так, что я всполошилась. Выскочила в коридор — непонимающе уставилась в мамины восторженные глаза. Рядом с ней плотоядно потирал руки счастливый папа. Произошло знаменательное событие — завтра к нам должен прилететь Ромка. Сделает крюк откуда-то или куда-то, задержится на денек-другой. Для меня это была двойная удача. Идея созрела мгновенно. Ромку сам Бог послал: лучшего случая, чтобы позвать к нам Сережу, не придумать. За одним столом с Ромкой все прокатится, убеждена была, без неминуемых рытвин и ухабов.

Ромка запретил нам встречать его в аэропорту, даже номер рейса не сообщил. Велел ждать в вечерних туалетах, подмытыми и трезвыми. Обещал нагрянуть в девять вечера. Но следующий его звонок, уже дверной, раздался около полуночи, самолет запоздал. Ждать гостей всегда непросто, особенно когда все приготовления давно закончены и стол накрыт. Но дожидаясь Ромку, мы прямо извелись.

Я почему-то не поспешила в коридор его встречать вместе с родителями. То ли не решилась посягнуть на их полновесную радость заветной встречи, то ли вдруг по-девчоночьи засмущалась чего-то. Стояла, прильнув ухом к закрытой двери в свою комнату, затаив дыхание.

Сначала были одни поцелуи. С мычанием и придыханием. Потом, судя по доносившимся до меня звукам, папа стаскивал с Ромки плащ, а тот строил из себя анекдотичного гомика, сопротивлялся, лепетал тонким, карамельным голоском.

— Ах, — причитал томно Ромка, — что он делает со мной, противный! Ах, он оголяет меня! Мои плечи! Ах, я весь плавлюсь, как та свеча! Геморроидальная! Уйди, шалунишка, я весь такой юный, весь такой непорочный я!

Басовито ржал папа, колокольчиком звенела, хлопала себя по бедрам мама.

— Тише вы, — цыкал на них Ромка, — девочку мне разбудите!

Я открыла дверь и вышла к ним.

— Ой какая очаровательная девочка! — закатил глаза Ромка.

— Какой чудный ребенок! Подойди ко мне, дитя мое, я тебя облобызаю!

Я возвышалась над ним на полголовы и чуть присела, дабы ему удобно было расцеловать меня сначала в обе щеки, а затем в лоб.

— Какая милая девчушка, — восхищался Ромка, гладя меня по плечу. — Какие перышки мамины, какой носок папин! Ты по-прежнему делишь постель только с моим зайцем? Таблицу умножения выучила? Мамочку с папочкой слушаешься? Зубочки перед сном не забываешь чистить?

Я сразу приняла Ромкину игру. Ему отчего-то вздумалось вдруг превратить меня в ту пухлощекую малышку, которую видел здесь много лет назад. Сохранить прежний уровень отношений — взрослого дяди и маленькой девочки. Я подыгрывала ему с нескрываемым удовольствием — попискивала, хлопала глазками, надувала губки и ковыряла пальчиком стенку. Но мама прервала эту идиллическую сцену, заторопила всех к столу, громко сетуя, что тыщу раз уже все подогревала. Ромка, хоть и намекнул, что заодно и позавтракает, не сел, пока не раздал нам извлеченные из кожаного желтого кейса подарки. Угодил всем. Классными мокасинами — папе, великолепным пушистым свитером — маме.

— А это, — протянул он мне нечто воздушное, почти невесомое, упакованное в радужный целлофан, — тебе, дитя мое. Привет из гадкого Парижа. Без меня не употребляй, я потом тебя научу, как этим пользоваться.

Я не удержалась, прыснула. В отличие от родителей, заинтриговано разглядывавших пестрый целлофановый пакет, я знала, что в нем. По немыслимому совпадению точно такой же мне подарил недавно Сережа. Мой сумасшедший, невозможный, свихнутый Сережа. Побывал в какой-то «халявной» турпоездке с заездом во Францию, где и купил этот обалденный гарнитур. Небось, всю свою валюту на него истратил — ехал-то «налегке». У меня вообще никогда по-настоящему хорошего белья не водилось, а о таком лишь мечтать могла. Когда увидела эти божественные трусики с лифчиком, дар речи утратила. Я, конечно, подозревала, что Сережа привезет мне что-нибудь из-за границы, но о подобной роскоши лишь мечтать могла. В этом весь Сережа, неисправимый максималист. Нет горше муки, чем любить максималиста. И нет больше счастья. Возникла тогда еще одна сложность — прятать Сережин подарок от родителей. Как бы я объяснила им появление у меня такой дорогой вещи? Не говоря уже о том, что столь интимный подарочек в их пуританских глазах выглядел бы более чем сомнительно. Стирала его тайком, сушила у себя в комнате, ночью. И надевала только для Сережи — если выпадала возможность найти где-нибудь на часок-другой квартиру, чтобы уединиться с ним.

— Думаю, футлярчик в самый раз, — протянул Ромка, взыскательным взглядом художника обозревая мою грудь. — Мой любимый размер.

И хоть глаза его смеялись, я ощутила, как теплеют щеки. Я привыкла, что мужчины засматриваются на мою грудь — она у меня уже в восьмом классе торчала, как у двадцатилетней, даже стыдилась поначалу. Но по-прежнему необъяснимо стесняюсь, когда перехватываю мамин или, того хуже, папин взгляд. И папа с некоторых пор, желая приласкать меня, уже не обнимает, не прижимает к себе, как раньше. Не то чтобы я возводила Ромку на папин уровень, но нечто похожее сейчас испытала. А еще почудилось, что Ромка смотрит на меня отнюдь не родительскими глазами. Мое секундное замешательство он расценил по-своему.

— Неужто не потрафил, дитя мое? Или страшно поцеловать старого облезлого козла Ромку? — обнажил он свои тронутые временем, но все еще безупречные зубы.

— С тобой, Ромка, мне ничего не страшно, — лихо ответила я и звучно чмокнула его в нос.

— Аминь, — молитвенно сложил ладони Ромка. — С меня мороженое.

Мама распотрошила пакет, ахнула, напустилась на Ромку:

— Ты с ума сошел! Разве можно девочке такие дорогие подарки делать? И вообще, зачем было так тратиться? Тоже мне Рокфеллер нашелся! Это же куча денег!

— Вот именно, куча. Для этого бумажного дерьма удачней слова не придумать, — подмигнул мне Ромка. И заорал во все горло: — Будут меня сегодня кормить в этом доме или нет? Вернее, уже не сегодня, а завтра!

Меня тоже, если честно, несколько смутили Ромкины подарки. С первого взгляда нетрудно было догадаться: как мы, от зарплаты до зарплаты, он не живет. Что туфли на нем, что костюм, что галстук, что кейс, из которого доставал свои дары, — все добротное, штучное, фирмовое. Но что привез нам не какие-нибудь гостевые сувениры, а дорогие носильные вещи, царапнуло не только меня — слишком хорошо я знала своих родителей. Оба порозовели, незаметно переглядывались. Но французский гарнитур, что там говорить, был удивительно хорош. Жаль только, не светло-бежевый, какой выбрал Сережа, а цвета морской волны. Будь они одинаковы, не пришлось бы мне устраивать партизанские ночные постирушки.

За столом мы просидели долго. Ромка был великолепен. Давно я так не смеялась. И давно не видела маму с папой такими молодыми и веселыми.

— Ты, Ромка, совсем не изменился! — восхищалась мама. — Все такой же!

Но он изменился, и я не могла с грустью этого не отметить. Далеко не тот Ромка, который запомнился мне в детстве и виденный мною на фотографиях из антресольной коробки. Выглядел он явно старше ровесника-папы — лысоватенький, кругленький, мешки под глазами. Когда снял пиджак — выкатилось округлое брюшко. Но даже эти огорчительные для каждого мужчины перемены не уменьшили Ромкиного обаяния. Он чем-то напоминал мне того мягкого, уютного плюшевого зайца, подаренного в прошлый приезд. Да и какое имела значение Ромкина внешность? Ромка — это Ромка.

А потом он огорошил всех, спросил, по какому номеру нужно вызвать такси.

— Зачем тебе ночью такси? — поразилась мама. И узнав, что для него заказан номер в гостинице, устроила ему грандиозный разнос. Папа вторил ей. Возмущались так, словно Ромка собирался ночевать на вокзале.

— Но я не могу спать в одной кроватке с девочкой, я ужасно храплю! — защищался, ржал Ромка. — А на диванчик свой ты меня, старый глупый мавр, не пустишь!

— Ничего, перебьешься на раскладушке! — не остывал папа.

Наша двухкомнатная «хрущевка» плохо приспособлена для приема гостей. И когда таковые появлялись, выручала дежурная раскладушка. Если ночевали больше одного — приезжали, например, бабушка с дедушкой, — родители уступали им свой раскладной диван, а папе клали матрас на полу. Ромка сдался с тем условием, что убирать со стола никто не будет, все сейчас завалятся спать, а утром он, выпроводив нас, займется мытьем посуды и наведением порядка. Я тоже выступила с заявлением: на лекции завтра не иду, буду трудиться с Ромкой в четыре руки. За это Ромка поклялся сводить меня на мультики, покатать на карусели и до отвала накормить, как обещал, мороженым. Мы с ним по-прежнему старательно разыгрывали роли старого доброго дядюшки и маленькой придурковатой девочки. Он меня и по имени-то ни разу не назвал — все «дитя мое» да «дитя мое».

Легли мы часа в три. Я вырубилась, едва коснувшись щекой подушки. Раскрыла глаза — и увидела рядом с моим диванчиком Ромку. Сидел на стуле, рисовал меня. Я вспомнила рассказы родителей, что Ромка ко всем своим прочим талантам еще и неплохо рисовал, даже участвовал в каких-то конкурсах. Однако не эта мысль пришла ко мне первой. У меня с детства привычка сбрасывать во сне одеяло. К счастью, ночная рубашка на мне длинная — хватило сил напялить ее прежде чем рухнуть. Но все равно он мог застать меня не в самом целомудренном виде. Я тайком обозрела себя — накрыта выше груди, руки сверху. Так и было? Он позаботился? Его неожиданное появление откровенно меня покоробило. Дитя-то дитя мое, но вовсе ни к чему вваливаться в комнату ко взрослой, невесте уже, девице. Однако недовольства своего постаралась не выказать, к тому же он сразу обезоружил меня доброй, бесхитростной улыбкой.

— Похожа? — повернул ко мне альбомный лист.

Я невольно обратила внимание, что альбом тоже не абы какой — в кожаном переплете, с отменной меловой бумагой. Это был скорее дружеский шарж, чем портрет. С листа глядела на меня мордастенькая спящая кукла с длиннющими, на полщеки, ресницами, губками сердечком и торчащими в разные стороны косичками, какими были они у меня первоклашки. Ничего моего — и все-таки очень на меня похоже. Ромка был действительно талантлив. Над моей фломастерной головой витало облачко, сужаясь острием к макушке. Внутри облачка красовалось эскимо на палочке.

— Похоже, — улыбнулась ему в ответ. — Особенно мороженое.

— Вставай, засоня! — пригрозил он мне пальцем. — Ты знаешь, который уже час?

Судя по бившему в окно солнцу, заспалась я в самом деле основательно. Ромка встал, вырвал лист, положил мне на живот и зашагал к двери. На выходе повернулся, озорно подмигнул:

— Не комплексуй, дитя мое, ты была вся закутана, как шелковичный червь. И дверь приоткрыта. Вот только разбудить тебя рука не поднималась, уж больно сладко ты спала. Поторопись, завтрак на столе. Схожу чайник поставлю.

Он ушел, а я еще с минуту полежала, блаженно вытянувшись и зажмурив глаза. Настроение вдруг сделалось распрекрасным, легким, будто неминуемо поджидало впереди что-то очень-очень хорошее, светлое. Такое со мной не часто случалось, разве что в пору, когда была той девчушкой с косичками, какой нарисовал меня Ромка. В семь часов мы встретимся с Сережей. А потом я приведу его к нам, силой приволоку, если будет упрямиться. Появился у меня, я чувствовала, добрый, могучий, всесильный союзник. Я крепко надеялась на Ромку. Любовью нам с Сережей не позаниматься сегодня, но я суеверно надела «свадебное», подаренное им белье.

Ромка без меня времени зря не терял. И оказался на диво расторопным и хозяйственным. Даже пыль везде смахнул и линолеум протер. Стол в большой комнате был красиво накрыт на двоих. Но напрочь меня сразили цветы в вазочке, палевые розы. Вчера их не было. Значит, выбегал купить их. Обо всем позаботился. И мне совершенно не было стыдно, что, пока я дрыхла, наш гость вкалывал. Есть какое-то особое женское счастье ощущать себя изнеженной, слабой, позволять баловать себя. И есть мужчины, умеющие преподносить это так, словно получают величайшее наслаждение, ублажая, балуя женщину. А что Ромка был именно таким мужчиной, сомневаться не приходилось.

Он появился из кухни с чайником в руках. Облаченный в старенький папин спортивный костюм, тесноватый ему, Ромка выглядел забавно. Но не потешно. Даже в пузырящихся на коленях штанах, с выпяченным своим животиком и дамскими покатыми плечами Ромка являл собой мужчину — надежного, сильного, умного. Сходства с уютным плюшевым зайцем он не утратил, но это лишь добавляло ему обаяния.

— Хочу на мультики! — капризно сказала я. — Ты обещал!

— Обещал — значит воспроизведу, — ответил Ромка, ставя чайник на стол. — Если будешь хорошо кушать.

— Я буду хорошо кушать!

Слова у меня с делом не разошлись, уплетала за обе щеки. Ладно еще, Ромке готовить не пришлось, со вчерашнего застолья много чего осталось. Его кулинарные хлопоты ограничились приготовлением чая. Ромка тоже на аппетит не жаловался, но потратили мы на завтрак вдвое больше времени, чем необходимо было просто для поглощения приготовленной мамой вкуснятины. Болтали о всякой всячине, смеялись до изнеможения. Толковей, остроумней Ромки людей не встречала. А я тоже была в ударе, несколько раз попала очень метко. И Ромка, я с удовольствием отметила это, в должной мере оценил мои способности. Господи, если бы с Сережей мне хотя бы изредка было так легко и уютно. Мы с Ромкой, неизвестно уже зачем, все еще играли в дядю-девочку, называл он меня только «дитя мое», но казался скорей моим, чем родительским однокашником.

А потом мы пошли гулять. Денек выдался как по заказу — солнечный, погожий. Мы даже плащей не взяли. У нас нередко бывает так в октябре — по-весеннему тепло и прозрачно, небо умытое, яркое, в деревьях зелени больше, чем желтизны.

— Лепота какая, — с наслаждением вздыхал Ромка. — У нас на Урале зима уже ярится.

— А ты перебирайся к нам, — с наивностью все той же первоклашки запросто решала я проблему. — Здесь тебе будет хорошо.

— Увы, дитя мое, — снова, но уже сокрушенно, вздохнул Ромка. — Каждый сверчок должен поиметь свой шесток. Да и староват я с нуля начинать.

— Ничего ты не староват! — возразила я. — Ты еще, Ромка, ого-го! Все женщины встречные на тебя заглядываются!

С «заглядываниями», конечно, подзагнула, но ответила искренне. Я, во всяком случае, не ощущала каких-либо неудобств, вышагивая под руку с немолодым лысоватым мужичком, к тому же заметно уступающим мне в росте. И не только фирмовый Ромкин прикид затушевывал возрастную и прочую разницу между нами. С Ромкой мне было хорошо и покойно. Почти как с Сережей. С Сережей мне всегда хорошо, но редко покойно. Другой сверчок.

До мультиков дело не дошло, зато мороженое мы ели. С коньяком. Сидели в полупустом кафе, блаженствовали. Я выпила всего две рюмки, но голова — сама удивлялась — коварно закружилась, в теле появилась приятная, истомная легкость. Меня и раньше тешили Ромкины анекдоты и шутки, но теперь хохотала, как ненормальная. На нас оглядывались. Я ничуть не опьянела, просто нравилось быть раскованной и беззаботной, нравилось ощущать себя избалованной девчонкой с косичками.

В парке мы гуляли, но на карусели не катались, хотя Ромка, ревностно следящий за соблюдением правил игры, такое предложение мне сделал. Он давно не был в городе своей юности, много, интересно рассказывал о нем. Я, родившаяся и выросшая здесь, о чем-то, к стыду своему, лишь краем уха слышала, об ином вообще понятия не имела. Ромка — мои рюмки не в счет — вылакал бутылку коньяка, к тому же поспать толком, как мне, ему не удалось, но держался и выглядел молодцом. Крепкий мужик. Только покраснел немного и мешки под глазами обозначились резче. И слова из него лились не хуже прежнего, не запнулся ни разу. Вспоминал о себе, о папе с мамой, о той далекой — для меня немыслимо далекой — жизни. И как-то так выходило, что была она, эта жизнь, сплошь развеселой, удалой, феерической. До того занятно, вкусно рассказывал — я чуть ли не жалела, что не родилась на четверть века раньше.

Ромка был деликатным собеседником, не упивался собственным красноречием, давал и мне выговориться. Он и слушателем был таким же превосходным. И понимал все так, как нужно — уж я это всей кожей чувствовала.

Зашла, конечно, речь и о Сереже. Меня еще вчера осенила счастливая мысль воспользоваться Ромкиным приездом. Несколько раз, еще когда завтракали, намеревалась попросить Ромку о помощи, да все как-то хорошего удобного момента не находила. Потому, возможно, что общение наше с самого начала приобрело несерьезный, шутливый характер. В довершение ко всему, в глубине души опасалась, что Ромка и мои с Сережей проблемы вдруг обратит в повод поупражняться в остроумии. И не хотела, чтобы этот непростой, жизненно важный для меня вопрос обсуждался на ходу, между прочим. Но доверяла я Ромке, что называется, от и до.

Мы сидели в нижней, «подвальной» части нашего парка на длинной облупленной скамейке. Было здесь по-дневному малолюдно — несколько парочек, мамы и бабушки с колясками, табунок пацанов, наверняка сбежавших с уроков.

— Ты сегодня очень-очень чем-то озабочена, дитя мое, — скорей утвердительно, чем вопросительно сказал Ромка.

— Что, заметил? — выдавила из себя улыбку.

— В ту же секунду, как впервые посмотрел в твои глаза, — хмыкнул Ромка. — Чебурашка в магазине игрушек. Я смогу тебе помочь?

У меня даже в носу защипало. И не было сейчас родней и ближе человека, чем этот сидевший рядом, в сущности незнакомый, лысоватый кругленький дядечка, похожий на плюшевого зайца.

Трудней всего было начать. Сбивалась, путалась, перескакивала с одного на другое. Но потом успокоилась, заговорила связно, взвешенно — выручал устремленный на меня Ромкин взгляд, понимающий, участливый. Теплый. Я все ему выложила, ничего не скрыла. Как люблю Сережу, как трудно мне с ним, вспыльчивым и непредсказуемым. Как мучает, изводит он меня своей пещерной ревностью, как часто ссоримся с ним из-за этого…

— Ты понимаешь, Ромка, до идиотизма порой доходит. Поздороваюсь на улице с кем-нибудь, задержусь на пять минут — он уже сам не свой делается. Все ему что-то кажется, мнится что-то.

— Может, повод ему вольно или невольно даешь? — обронил Ромка.

— Какой там повод! — всплеснула я руками. — Знаю ведь его, психованного! Да и не нужен мне никто, кроме Сережи! А тут еще родители мои, папа особенно…

— При чем тут родители? — не понял Ромка.

— Нагрубил он им, убежал, дверью хлопнул. Папа сказал, что если этот нахал еще раз появится в нашей квартире — с лестницы спустит.

— Это хуже, — затуманился Ромка. — Родителям грубить вовсе не обязательно.

— В том-то и дело! — опечалилась я. И стала рассказывать, как впервые затащила диковатого Сережу к себе домой, как все было хорошо, пили чай, тихо-мирно, я нарадоваться не могла. И маме с папой Сережа, я видела, нравился, он ведь умница, Сережа, и знает столько — просто ходячая энциклопедия. А потом завелись из-за этой проклятой Чечни, будь она неладна. Папа кричал, что никому не позволит растаскивать по кускам Россию, Сережа тоже разошелся, об «имперских амбициях» кричал. Я поначалу внимала им с удовольствием, тихо млела, слушая, как умело, грамотно мой Сережа отражает папины наскоки. Но вскоре заволновалась не на шутку — оба они, и папа, и Сережа, распалились, выражения уже не очень-то выбирали. Пробовала вмешаться, мама тоже пыталась все на тормозах спустить, но безуспешно. Дальше — больше. Папа назвал Сережу «сопливым теоретиком», а тот его — «сталинским мастодонтом». Кончилось тем, что Сережа вскочил, опрокинув стул, и убежал, не попрощавшись.

Пустяковая вроде бы история, но последствия оказались тяжеленными. Хуже всего, что мама тоже ополчилась против Сережи — «да как он посмел, мальчишка, твоего отца»… Папа жалел, что не запустил ему этим стулом вдогонку. Сережа, когда мы встретились, заявил, что порог наш теперь никогда не переступит. Люди и не такое друг другу прощают и после не такой ерундовской ссоры мирятся, но надо знать папу и надо знать Сережу! А больше всего из-за этой глупейшей истории пострадала я.

— На тебя вся надежда, — сказала я Ромке. — Я постараюсь сегодня вечером затащить его к нам, а ты должен положить конец этому маразму. Мне каждый день дорог.

Он помолчал, затем спросил — без обычной своей усмешечки:

— Сколько у тебя задержка?

— Восемь недель, — отвела я взгляд.

— Кто об этом знает?

— Никто.

Мы выбрались из парка, еще немного погуляли, но настроение было уже не то, разговор не клеился. И Ромка теперь не казался моим ровесником — обращался со мной по-отцовски нежно и заботливо. Мы поравнялись с нашей лучшей центральной гостиницей, Ромка сказал, что нужно ему зайти сюда отметиться и сменить рубашку.

Мне никогда еще не доводилось бывать в гостиницах, и я с ребячьим любопытством разглядывала внушительного швейцара, людей в просторном холле, величавую даму за стойкой администратора. Даже такого лифта нигде не видела. Мы поднялись на пятый этаж, восседавшая за столиком дежурная как-то странно поглядела на меня. Потом мы шли по мягкой, скрадывавшей шаги ковровой дорожке длинного коридора, встретившийся нам усатый и носатый парень-кавказец едва заметно мне подмигнул. И тут я прозрела. Наверняка меня принимали за особу известного пошиба, идущую в номер к денежному постояльцу. Не знаю почему, но эта мысль отчаянно меня развеселила.

— Они тут, наверно, думают, что ты меня снял, — со смехом сказала я Ромке.

— Вряд ли, — ответил он. — Здесь настоящие профессионалы, глаз у них как алмаз.

Подвешенным к симпатичному бочоночку ключом Ромка отворил дверь, и мы оказались в номере. В очень славном номере — с чистым окном в тяжелых гардинах, с широкой кроватью, застланной красивым цветастым покрывалом, с телевизором, холодильником, телефоном. Жить тут, надо думать, — одно удовольствие. Возле кровати стоял вместительный желтый чемодан.

— Ты сюда заезжал до нас? — удивилась я.

— Нет, один человек позаботился, — туманно пояснил Ромка. Снял пиджак, развязал галстук, бросил на спинку кресла. — Тепло здесь, однако, мокрый весь. Ты, кстати, не хочешь душ принять?

От душа бы я не отказалась, но как-то не по себе стало, что придется раздеваться в гостиничном номере, забираться в чужую, кем только не использованную ванну. Проницательный Ромка мгновенно прочувствовал мои сомнения:

— Как тебе трудно живется, дитя мое, ты вся в комплексах. Еще Сереже своему сто очков форы дашь. Хочется ведь, я же вижу. Давай скорей, а то мне тоже сполоснуться невтерпеж. Все, что тебе нужно, там найдется.

Ванная комната была ослепительна. Не то, что наша, совмещенная с туалетом, с полом, выкрашенным тусклой краской, и стенами, которые папа же кривовато облепил сероватыми кафельными плитками. На полочке перед овальным зеркалом стоял длинный розовый флакон с шампунем, в раскрытой изящной мыльнице благоухало розовое же мыло. Это меня несколько озадачило. Если Ромка сюда не заходил, откуда все взялось? Но размышляла недолго — мигом разделась и забралась в белоснежную посудину. Душ был превосходный — с веселым, сильным напором, послушный. Я решила ни шампуня, ни мыла не касаться и вообще не мочить волосы — просто понежиться под тугими колкими струями, освежиться. Вытянулась, в блаженстве закрыв глаза, оглаживала себя, что-то напевала. И вдруг сквозь шум льющейся на меня воды я различила какой-то посторонний звук. Разлепила ресницы — и обомлела. Ромка, в майке, глядел на меня с доброй отеческой улыбкой:

— Спинку потереть не требуется?

Я наконец-то избавилась от парализовавшего меня изумления, сдернула с вешалки большое махровое полотенце, закрылась им, крикнула:

— Немедленно убирайтесь отсюда, слышите? Немедленно!

— Все комплексуешь, дитя мое, — разулыбался он еще шире. — Вроде бы, с косичками своими давно рассталась. — Протянул руку, погладил меня по плечу: — Кожа-то какая у тебя хорошая — гла-аденькая.

Я знала, что должна сделать: развернуться — и влепить ему хорошую оплеуху. Но рука не поднялась. Лишь завопила еще пронзительней:

— Я же сказала, убирайтесь отсюда! Иначе… иначе… — Я боялась разреветься.

— Иначе — что? — откровенно забавлялся Ромка, изучая мои ноги.

— Иначе… дам вам сейчас по физиономии! — выпалила я.

— Не дашь, — куражился Ромка. — Забоишься махать — полотенце упадет и откроются твои прелестные грудки, дитя мое. Впрочем, я, чтобы поглазеть на них, согласен на парочку затрещин такой нежной ручки!

И тогда я плеснула в него водой и внятно, раздельно сказала:

— А ну пошел вон, старый козел!

Такого он не ожидал. Медленно, сверху вниз провел по мокрому лицу ладонью, а когда убрал ее, увидела я совсем другое Ромкино лицо — багровое, каменистой твердости, со щелочками налитых кровью глаз.

— Даже так? — процедил он, хмуро глядя на меня. — Старый козел, говоришь? Ты еще об этом пожалеешь. — И удалился, грохнув за собой дверью.

Я пулей выскочила из ванны, клацнула задвижкой. В голове была неимоверная сумятица. Как он вообще попал сюда? Не могла же я позабыть изнутри закрыться. Я и дома, когда нет никого, делаю это автоматически. Вспомнила вдруг, что утром, когда приходил рисовать меня, он заявил, будто дверь моей комнаты была приоткрыта. Но все это сейчас не имело никакого значения. Надо было поскорей уматывать отсюда, чтобы раз и навсегда покончить с этой гадкой историей. Ромку я ненавидела. С той же силой, с какой недавно любила. Пусть он своими дурацкими шуточками развлекает кого-нибудь другого, я сыта по горло. Вытерлась, оделась и вышла. Ромка стоял, загораживая проход в тамбур.

— Дайте мне пройти, — холодно сказала я.

— Сначала извинишься, — глухо ответил он.

— Я?! — взвилась. — Я должна перед вами извиняться? — И добила его: — Вы бы пили поменьше, соображали бы лучше!

— Ты забыла прибавить «старый козел», — ухмыльнулся Ромка.

— Я всего лишь процитировала вас. Как классика. Только не все употребленные вами вчера вечером слова припомнила!

— Да что ты позволяешь себе, девчонка! — Он шагнул ко мне, схватил за плечи, встряхнул. Совсем близко от себя я увидела его узкие, раскаленные белки. — Да я… — Не договорил, прижал меня к себе, впился своими губами в мои.

И снова я растерялась, остолбенела от неожиданности. И лишь когда ощутила, как в низ моего живота тычется ожившая ширинка его брюк, пришла в себя. Несколько раз в моей жизни мне доводилось защищаться от оборзевших парней, и опыт кое-какой у меня имелся. К тому же я далеко не слабачка, играю за сборную института по волейболу. Но не могла же я приводить Ромку в чувство теми же мерами, что наглецов-ровесников. Упираясь кулаками в Ромкину грудь, сумела отдалить его немного, прошипела:

— Я вас ударю!

Но он с неожиданной для рыхловатой своей комплекции силой подхватил меня, побежал, бросил на кровать, навалился сверху. Я и ахнуть не успела, как он стащил с меня кофточку. Пыталась отвести его хватавшие меня руки, но он оказался действительно очень сильным, мне было с ним не совладать. Удушливое коньячное дыхание опаляло мое лицо, он, как заведенный, бормотал одно и то же:

— Ну пожалуйста, ну пожалуйста…

Теперь он дергал за лифчик, стараясь содрать его с меня. Смешно сказать, но я — нашла время! — запаниковала, что он может порвать драгоценный Сережин подарок. Вконец разозлилась, высвободила одну руку и со всего маху саданула ему кулаком по носу. Он крякнул, выматерился, но прыти не утратил. Рванул еще ожесточенней — и я тихо застонала, услышав сухой треск рвущейся материи. И тут уж я рассвирепела до потемнения в глазах. Орала, плевалась, молотила руками и ногами куда попало. Мне удалось выкарабкаться из-под него, свалиться на пол и вскочить прежде, чем он снова бросится на меня. Мы стояли друг против друга — загнанно дышащие, разъяренные. И едва он качнулся ко мне, я решилась на жестокое средство, которому научили меня еще в буйные школьные годы шустрые подружки. Благо, с одной ноги туфля не слетела. Врезала ему в пах — сильно, беспощадно. Он утробно замычал, согнулся пополам, рухнул на колени, корчась от боли. Я лихорадочно напялила на себя кофту, сунула ногу в валявшуюся рядом другую туфлю, кое-как пригладила волосы и выскочила в коридор…

Всю дорогу к дому я проплакала. В жизни не было мне так обидно, так досадно. Так противно. К счастью, никого из моих дома не оказалось — не увидели, какой заявилась их доченька с улицы. Я посмотрела на часы — и ужаснулась. До свидания с Сережей меньше часа, а мне еще нужно было привести себя в порядок, потом ехать через полгорода. Но прежде всего следовало выяснить, не осталось ли на коже отметин недавнего сражения. Стащила кофту — и в голос застонала. Лифчика под ней не было…

Обычно мы встречаемся возле магазина недалеко от моего дома, но в этот раз у Сережи на кафедре проводилась какая-то вечерняя массовка, и я вызвалась, чтобы не терять понапрасну время, приехать туда. Нет, однако, худа без добра — пока добиралась к нему, раздышалась, успокоилась, выстроила план дальнейших действий. И твердо решила, что сегодня мы с Сережей отправимся ко мне. Дальше тянуть я не могла и не хотела. Нет-нет, к Ромке все никакого отношения не имело, я не сомневалась, что этот оборотень больше у нас не появится, не рискнет показаться мне на глаза. И еще решила сказать наконец Сереже о своей беременности.

Мы знакомы полгода, но каждый раз перед встречей с Сережей я до смешного волнуюсь, боюсь разочаровать его. Он всего на четыре года старше меня, но порой чувствую себя рядом с ним голенастой школяркой. И часто со страхом думаю, что могли ведь и не пересечься наши пути, могла бы я всю оставшуюся жизнь прожить, не зная его…

— Что-нибудь случилось? — удивленно посмотрел на меня Сережа. — Какая-то ты…

— Случилось, — ухватила я сразу быка за рога. — У нас будет ребенок. Мой и твой.

— И… и что же? — нелепо спросил он.

— А то, что сейчас мы поедем ко мне и покончим раз и навсегда с этой дурацкой историей. Будешь возражать?

— Не буду…

Мы не скоро попали ко мне домой. Настолько заполошным, обалдевшим я моего Сережу еще не видела и не представляла, что он способен быть таким. Нес всякую ахинею, суетился, потом заявил, что должен облачиться в другой костюм и повязать галстук. Пришлось ехать к нему, в последний момент вспомнил, что не купил цветы. Добрались ко мне около девяти, открыла мама. Сережа был бесподобен — с поклоном вручил ей букет и поцеловал руку. Мама зарумянилась, растрогалась, тоже поцеловала его, в щеку. На шум из комнаты вышел папа. А вслед за ним — Ромка…

Этого я не ожидала. И пока тупо соображала, как должна себя повести, Ромка перехватил инициативу. Улыбнулся своей солнечной улыбкой и сказал:

— Замечательно, что ты пришла. Я уже боялся, что уеду, с тобой не попрощавшись. Можно тебя на пару слов, дитя мое? Маленький тет-а-тет с большими таратутами.

Все смотрели на нас, я лишь молча кивнула, и мы с ним прошли в кухню, закрыли дверь.

— Я бы сюда не приперся, — торопливо заговорил Ромка, — но плащ тут оставил, и вообще, как бы это выглядело… Друзья мои, ну, ты же разумеешь… Чего в жизни не бывает… Не суди меня строго, пьян был, бес попутал…

— Ладно, — сказала, не размыкая губ, — я уже все забыла. — И повернулась, чтобы уйти.

— Погоди, — придержал он меня за руку. — Еще не все. Понимаешь, дитя мое, за каждым преступлением должно неотвратимо следовать наказание. Я свое получил сполна, моя хорошая. Надеюсь, и ты этот день запомнишь. — И снова одарил меня лучезарной, светлой улыбкой.

Я пожала плечами и вышла в коридор. Сережа переобувал туфли на тапочки. Папа что-то говорил ему, лица у обоих были хорошими. Все остальное меня сейчас не заботило.

— Ну, на посошок? — объявил Ромка, выходя следом за мной.

Стол в комнате был накрыт на четверых. Мама достала из серванта посуду для Сережи. Ромка ловко разлил вино, выпрямился, торжественно провозгласил:

— За то, чтобы не иссякала наша вера. И чтобы каждому воздалось, как он того заслуживает.

Обошел стол, поцеловал сначала маму, папу, затем меня. На моем лице ни одна жилочка не дрогнула. Сережу он целовать не стал, крепко пожал ему руку и сказал:

— Премного о вас наслышан, молодой человек. Пусть и вам воздастся. Я припас для вас небольшой подарочек. Только уговор — развернете, когда покинете сей гостеприимный дом. Это сюрприз. — Вытащил из кармана тщательно упакованный сверток и вручил Сереже. Глянул на часы, схватился за сердце: — Завал! Такси уже давно внизу, в аэропорт не опоздать бы!

В свертке лежал разодранный светло-бежевый лифчик из подаренного Сережей гарнитура. И еще в свертке была записка…

Свет в окне

Смерти я не боялся. И это не бравада, не вывихи заполошного ума — один на один с собой притворяться, лукавить бессмысленно. Смерти я не боялся. Я много знал о ней, наверняка больше других. Иначе и быть не могло — для меня, врача, хирурга, это естественно. Не один десяток раз доводилось мне видеть, как уходят из жизни люди. И не припомню, кроме совсем уж редкостных случаев, чтобы не цеплялись за нее, не старались продлить хоть на денечек. Навсегда прикованные к постели, изувеченные, лишенные всего и вся, терпящие мучительные, порой невыносимые боли — они отчаянно сопротивлялись небытию, не хотели умирать. Не хотели расставаться с жизнью, сделавшейся для них каждодневным, не прекращавшимся кошмаром.

С самоубийцами я тоже встречался не однажды. С теми, понятно, кто выжил, кого удалось нам спасти. Нередко к своим спасителям они отнюдь не испытывали чувства благодарности, накладывали на себя руки повторно. О психических отклонениях или истериях речь не идет — там иное. Большинство из этих, «сознательных», не желали продлять свою жизнь так же упорно, как хватались за нее обреченные больные. С каждым из них бывало по-разному, но один вывод я сделал четкий: лишали себя жизни те, для кого она теряла всякий интерес. И делали это основательно, продуманно, без надрыва, суеты. Измены, предательства, оскорбления, унижения — это не главный посыл. Главный — дальнейшее существование делается ненужным. Самый мощный жизненный стимул — что будет завтра, что будет после меня — пропадает. Человеку все равно. Ему неинтересно.

Я не хотел жить. Я хотел умереть, и смерти не боялся. Я бы принял ее с радостью. Ну, если не с радостью, то равнодушно, без колебаний и сомнений. Что прибавил бы к моему сумрачному ползанью по Земле еще один день, такой же ненужный и постылый? Что изменит он? Разве утихнет моя сердечная боль? Разве ослабит железную хватку неизбывная моя тоска? Разве погаснет, будь она трижды проклята, воспаленная моя память? К счастью, мне, врачу, не сложно найти способ умереть быстро, тихо и безболезненно.

Остаться жить — ради чего? Верней — кого? Ради Светки? Не оставлять ее круглой сиротой, посвятить жизнь тому, чтобы она была по возможности счастлива, не так одинока? Ради мамы и папы, немолодых уже, о которых я обязан позаботиться, когда они сделаются немощными? Да, да, тысячу раз да, святое дело, мой святой отцовский и сыновний долг. Но даже это не перевесило. Я не хотел жить, не надобны стали серые дни и страшные ночи, с ума сводило тяжкое, темное одиночество в пустой, затаившейся, могильным холодом веющей квартире…

Почти месяц прошел после Катиных похорон, и за все эти дни я ни разу толком не поел. Сама мысль о еде была противна. Кофе, сигареты, кофе, сигареты, сигареты, несметное множество сигарет — днем, ночью. Ночью особенно. Я страшился ночи. Сон, небесами нам данное избавление от слякотной дневной суеты, сделался для меня инквизиторской пыткой. Лишь забывался немного, проваливался в черную, удушливую перину забытья — сразу же всплывало жуткое, сатанинское видение. Одно и то же, с фотографической точностью и неизменностью. Я иду на обгон, выдвигаюсь из-за обшарпанного, заляпанного грязью тракторного прицепа — и мчащаяся навстречу мне тупая, носорожья морда «КамАЗа». А еще почему-то вижу глаза сидящей рядом Кати — застывшие, до невозможности расширенные. Вижу их так же ясно и отчетливо, хотя никак не мог в те считанные мгновения оглянуться на жену. И каждый раз просыпаюсь в отвратительном поту, липком, холодном, с выскакивающим сердцем. Как сейчас…

Я дернул за шнурок торшера, поглядел на часы. Без нескольких минут четыре. Закурил спасительную сигарету, пальцы мелко, воровски дрожали. Чужие, слабые, ненадежные руки. К операционному столу меня подпускать нельзя. Даже если бы не дрожали пальцы. Я не мог смотреть на скользкие, влажно-розовые, сочащиеся кровью человеческие внутренности, к горлу подступали едкие, тошнотворные спазмы. Я попросил временно перевести меня на поликлинический прием. Временно… Сколько мне еще отпущено этого времени? День? Два? Три? Библейский волосок, на котором подвешена жизнь, моя жизнь, не в руке Всевышнего — в моей руке. И я сам оборву его. Может быть, сегодня. Впрочем, сегодня вряд ли. Нет, мне не нужно собираться с духом, я все для себя уже решил и все приготовил — необходимо было уладить кое-какие дела. Уйти чисто, «без хвостов».

Я подошел к окну, уперся гудящим лбом в твердое стекло. Все то же самое перед глазами — темная вымершая улица с редкими, случайными снопиками света заблудившихся в ночи машин, едва угадываемая стена дома напротив. И в ней, где-то на уровне седьмого-восьмого этажа — резкий желтый прямоугольник непогашенного окна. Один во всем здании.

Я вспомнил, что и вчера это окно горело. И, кажется, позавчера тоже. Кто там не спит по ночам? Жаждущий творческой тишины писатель? Фанат-изобретатель? Мученик жестокой бессонницы? Какой-нибудь, вроде меня, несчастный?

А потом был день, неинтересный и ненужный. Унылый поликлинический прием, расплывчатые пятна лиц больных, сотрудников, грошовые, пустотелые разговоры, события. Конечно же, все наши знали о моей беде, сопереживали, сочувствовали. Относились ко мне, как к тяжело заболевшему ребенку. Слезливые взгляды, соболезнующие вздохи — медицинские сестры, нянечки. Мне от всего этого становилось еще невыносимей, еще тошней. После работы я спешил домой. Квартира сделалась для меня каторгой, но я предпочитал одиночество в ней обществу людей. Они, снующие по кабинетам, коридорам, по улицам, живые, хлопотливые, погруженные в свои ничтожные, фанерные заботы, раздражали меня. Даже дети, особенно Светкины ровесники. Не лежавшие, как она, в реанимации, не ломавшие ребра и ноги, не пережившие тяжеленное сотрясение мозга. Я стал злым. Злым и несправедливым. И оттого, что понимал это, злился и раздражался еще больше.

Весьма сомнительное утешение — что человек, которого я сильней всего ненавидел, был я сам. Но зато этому человеку, единственному из всех, я мог отомстить. Наказать его. И мысль, что я это непременно сделаю, сделаю очень-очень скоро — единственная отрада. С горькой водочной сладостью предавался я мечтам, как разом оборву к чертям собачьим все и навсегда. И не будет больше ничего — ни яви, ни сна, ни настоящего, ни прошлого, вообще ничего не будет. Я приходил домой, включал телевизор и тупо, не пытаясь вникать в происходящее на экране, смотрел все подряд. Курил одну сигарету за другой, накачивался кофе, обреченно ждал, когда сморит меня коварный сон, и так же обреченно боялся заснуть…

Поспал я недолго. И не сумел бы сказать, разбудил меня все тот же, из ночи в ночь повторявшийся кошмар, или привиделось что-то иное — мгновенно забылось. Но, то или другое, довело меня до полного изнеможения. Я обрел себя космически вдавленным в кресло, с прилипшими ко лбу волосами, задыхающимся. Так сильно я, кажется, не пугался никогда, сколько помнил себя. Это уже была не мистика — окончательно сдвинулось что-то во мне, сломалось. Сплошная ледяная корка страха медленно, пятнисто сползала с меня. Половина третьего… Зажигалка барахлила, прикурить удалось не сразу. Я тяжело, по-стариковски отделился от кресла, привычно поплелся к окну. Дом напротив глядел на меня одиноким желтым прямоугольным глазом. Снова, значит, не спит этот ночной страдалец. Или счастливчик? Почему я решил, что он — собрат мой по несчастью? И почему, кстати, — он, не она? Или даже не они. Как это там у Цветаевой:

Вот опять окно,

Где опять не спят,

Может пьют вино,

Может, так сидят,

Или просто рук

Не разнимут двое,

В каждом доме, друг,

Есть окно такое…

Не в каждом. В большом, нашпигованном людьми доме напротив — лишь одно. И сегодня, и вчера.

Или просто рук

Не разнимут двое…

Чего бы ни отдал я сейчас, чтобы подержать Катю за руку. Не целовать даже, не обнимать — просто за руку подержать. У нее были очень красивые руки — белые, гладкие, с прозрачными, почти неразличимыми ногтями. Светка уже выросла, в школу пошла, а мы с женой, как юные влюбленные, все ходили, держась за руки. И в кино так сидели. Мне нравилось ощущать в своей ладони ее ладонь, нежную, теплую. И как забыть белизну ее рук — тех, других, восковых, — сложенных на груди? У меня есть только одно средство забыть — утратить навсегда способность помнить. И я это сделаю.

Катю я любил. Теперь я точно знаю, что такое любовь. Это когда все остальное, абсолютно все — не имеет значения. Когда без этого человека жизнь не нужна, в прямом, не переносном смысле слова. Когда понимаешь, что черную, сквозящую мертвенным холодом дыру расставания навсегда — не заткнуть, не заполнить никогда и ничем. Никогда и ничем. Можно в бессильной ярости расколотить башку о стенку. Но лучше и надежней уйти из жизни наверняка, предусмотрев любую случайность возврата. Катю я любил. И убил ее. Не сволочной «КамАЗ», не роковой случай — Катю убил я. И я один знаю это точно и безнадежно. Я не должен был идти на тот идиотский, слепой обгон на скользком, масляно лоснящемся после дождя шоссе. Они мне доверили свои жизни. Я отвечал за их жизни. Я убил жену и искалечил дочь. Мне фантастически не повезло, я остался жить. Отделался пустяковыми ушибами. Коварная, изуверская подлость судьбы…

Я глядел в одинокое непогашенное окно напротив, думал о Кате. Я думал о ней всегда, даже когда думал о другом — постоянно возбужденный, негаснущий очаг где-то в глубине мозга. Лицо ее не пострадало, она лежала в гробу удивительно красивая, красивая какой-то особой, неземной красотой. Верхняя губа у нее была чуть коротковата, приоткрывала ровную белую полоску зубов. И это ей очень шло, придавало скуластому Катиному лицу мальчишески озорное, лукавое выражение. У мертвой Кати — анатомию этого процесса мне трудно объяснить — губы плотно сомкнулись, сделав лицо строгим и печальным. Оно преследовало меня. И мучительно вспоминалось все время таким, а не прежним, улыбчивым… Это я убил ее.

Почему я хочу умереть, не страдая? Почему трусливо выбрал легкую смерть?

Я глядел в непогашенное окно — и вдруг почувствовал, что никто там, за ним, не держится за руки. Там, за ним, одиночество, скорбь, и страх. Страх остаться одному в темноте, лишиться единственного утешителя — света. Я почувствовал это так проникновенно и остро, будто связала меня с горемыкой из дома напротив какая-то прочная зримая нить. Мне стало жаль его. Почти так же, как себя.

— Держись, держись, браток, — вслух произнес я. — Если ты предпочел смерти жизнь, пусть даже самую невыносимую, ничего другого тебе не остается.

До утра я уже не уснул и весь день потом размышлял, достойно ли накажу себя, тихо и безболезненно отравившись. Не справедливей ли будет грохнуться на землю со своего восьмого этажа, чтобы разлетелось все к чертовой матери, или сунуть голову в петлю, безжалостно удавливая себя. Мелькнула мыслишка, что безобразно буду выглядеть в гробу, и я тут же злобно выругал себя — нашел о чем заботиться, придурок! Я сознавал, что теряю человеческую нормальность, перехожу опасную грань между возможным и неподвластным. Но это не тревожило меня и не смущало — значения уже не имело. Нерешенным оставался единственный вопрос — уйти в муках или без них. А еще время от времени неизвестно зачем всплывало в моей беспокойной памяти то загадочное окно — погаснет ли сегодня ночью? Досада от этого лишь усиливалась — мне-то зачем?

Поздний ноябрь — отвратительная пора года. У нас, на юге, он нередко просто невыносим. С пронизывающими ветрами, захудалым мокрым снегом, грязью и гололедицей. Предвестие такой же гнилой и слякотной зимы. Мне, к счастью, эта грядущая мерзость не грозила — я с очередной зимой не встречусь. Шел с работы домой, ругал себя, что забыл взять зонт, кутался в липкий воротник плаща. Хорошо, что Светка у родителей в Подмосковье, там хоть зима человеческая, здоровая. Светка… Я не сопротивлялся, когда мама увезла ее, выписавшуюся из больницы, знал, что с ними дочери сейчас будет лучше, чем со мной. А потом… Нет, не нужно думать, что станется «потом». Мысль об этом — самая пакостная язва в сердце, но изменить уже ничего нельзя. Светке лучше вообще не иметь отца, чем остаться со мной, дотла выгоревшим. Жаль, не увижу ее взрослой, невестой. Представить, однако, не трудно — они ведь с Катей так похожи…

Многому я выучился за месяц без Кати, но никак не удавалось заставить себя хоть ненадолго отключаться от этих гибельных, душу выгрызающих наваждений. Вспомнил вот о Светке — и обречен теперь изводиться часами — до стона, до осатанения. Поскорей бы оборвать все, избавиться раз и навсегда. Каждый день, каждая ночь только добавляют отчаяния…

Пяти еще нет, а на город уже сползли мутные сумерки, зажигались огни. Я поравнялся со своим домом, оглянулся. В том, на другой стороне улицы, светилось множество окон, я не сразу отыскал «мое», ночное. Снова тот же ненужный, вздорный интерес — погаснет ли оно сегодня. По пути я заходил в магазин, купил две бутылки кефира — захотелось вдруг, сам поразился.

Я стоял у окна, пил из горлышка кисловатый кефир и вглядывался в желтый прямоугольник. Ждал, что появится в нем чья-либо тень, мужская или женская — хоть какое-то для меня занятие. Проторчал минут пятнадцать, но никакого движения там не заметил. Походил по комнате, затем включил телевизор и плюхнулся в кресло. Показывали очередной американский боевичок, но мне было все равно во что пялиться. А дальше — как повелось уже: незаметно уснул и пробудился от кошмарных видений. Все то же мокрое шоссе, тот же подпрыгивающий борт прицепа, мчащийся на меня остервенелый «КамАЗ», расширенные Катины глаза…

Я проснулся от собственного крика. Комната призрачно освещалась безжизненным экраном. Я вытер ладонью влажное лицо, включил торшер. Без двадцати два. Это совсем плохо. Почти вся ночь впереди, а заснуть, сомневаться не приходилось, уже не удастся. И такая тоска меня взяла — действительно удавиться впору. Лихорадочно сунул в рот сигарету, яростно зачиркал капризной зажигалкой. Сделал подряд несколько жадных, наркотических затяжек, ткнул пальцем в телевизорный выключатель. Сиреневая рябь на экране превратилась в безжизненное матовое стекло. Сразу же вспомнилось окно напротив — не погасло ли. Отчего-то ужасно хотелось, чтобы оно горело, словно от этого что-то зависело. Сделал два торопливых шага — и увидел его. В том доме не все окна почернели, пяток, вразброс, еще светились, «мое» тоже. Я облегченно вздохнул, даже чуть повеселел. Значит, снова я не один затерялся в проклятой ночи, не один изводился.

Мне предстоял тяжелый день. Нужно было отрубить предпоследний «хвост». Я не мог уйти, не простившись с одним человеком. Только с одним, остальные меня мало интересовали. Друзьями я не обзавелся, разве что приятелями, коллегами. В этот чужой для меня город я приехал уже в зрелом возрасте, когда обретение друзей — большая удача. Да и сходился я с людьми всегда туговато. А после женитьбы на Кате и рождения Светки вообще отпала потребность в каких-либо друзьях — жена и дочь стали для меня всем, для других места просто не оставалось. Но была еще Полина Семеновна, женщина, которой я… Так и тянет сказать «обязан всем». Может быть, и всем, а уж если стою я чего-то как хирург — это ее заслуга. Когда я появился в больнице, ей уже пошел седьмой десяток. Но рука осталась верной и глаз, что называется, алмаз. Чуть ли не каждый день оперировала и — не в пример многим и многим маститым хирургам — натаскивала нас, молодых, пестовала и опекала. А узнав — не от меня, кстати, — что хозяйка отказала мне в квартире и я ночую где придется, забрала к себе. Я, конечно, пытался сопротивляться, комплексовал, но Полина Семеновна обладала редчайшим даром благодетельствовать — прекрасное слово, вывернутое у нас почему-то наизнанку — ненавязчиво и необидно. Отказать ей попросту невозможно.

Детей Бог не дал ей — вопиющая несправедливость, — мужа незадолго перед тем похоронила, жила одна в большой квартире, среди неисчислимого множества книг и диковинных часов — уникальной мужниной коллекции. Кроме племянницы, близких в городе не было. Полина Семеновна — женщина сильная, иначе в хирургии делать нечего, но слабинка все-таки имелась: тяжко переносила одиночество. После смерти мужа быстро как-то сдала, одряхлела, с трудом передвигалась. Пожалуй, я погрешил против истины, заявив, что не обзавелся друзьями. Полина Семеновна — мой друг. Настоящий друг. На Кате, ее племяннице, я вскоре женился. Помогала нам растить Светку, дочь звала ее бабулей. И эта моя квартира — плод размена «бабулиной» квартиры. С Полиной Семеновной я обязан был попрощаться. Никак не мог решиться на последнюю встречу с ней. Боялся сорваться, боялся ее проницательности, боялся, что заподозрит что-то, «расколет» меня. В ее сверхъестественной интуиции я не раз получил возможность убедиться. Предстояло взять последний барьер. А там уж — последний «хвост»: прощальные письма. Размышляя над всем этим, я глядел в желтое окно, все ждал чего-то. Остальные поглотила тьма, лишь оно упрямо светилось…

После работы я купил торт и желтые хризантемы, поехал к Полине Семеновне. Дом она покидала редко, выбиралась лишь иногда в ближний магазин. После Катиных похорон я часто навещал ее. Но последний раз — неделю назад. Катина смерть потрясла ее почти так же, как утрата мужа. Еще сильней исхудала, замкнулась, и двух-трех десятков слов за вечер не роняла. Не думаю, что считала меня виновным, выражала так свой протест. Она, боявшаяся раньше одиночества, вообще теперь никого не хотела видеть. Наши встречи проходили тягостно, когда я собирался уходить, она меня не задерживала…

Я вдавил кнопку дверного звонка, приготовился ждать — с ногами у Полины Семеновны стало совсем худо, даже расстояние до двери одолевала с трудом. При виде цветов лицо ее сморщило подобие улыбки, подставила мне для поцелуя деревянную щеку. Я приготовил чай, разрезал торт, мы сидели в ее маленькой комнатке. Книг заметно поубавилось — большинство перекочевало в нашу с Катей библиотеку, — зато часов в этой тесноте казалось втрое больше. Ни одни не тикали. Разговаривали мы о Светке, я рассказывал о последней телефонной беседе с ней, с родителями. Потом замолчали, тускло позвякивала ложечка, которой Полина Семеновна машинально помешивала остывший чай.

— Плохо тебе? — вдруг спросила она.

Что было ответить на этот нелепый вопрос? — я лишь вскинул и опустил плечи.

— Ты ничего мне сказать не хочешь? — Глаза ее, увеличенные толстыми стеклами очков, глядели неспокойно.

— О чем? О плохой жизни? — попытался отшутиться я. Все-таки не сдержался: — А почему вы решили, будто я хочу что-то сказать?

— Так, — не сразу ответила она. — Какой-то ты сегодня…

— Никакой, — растянул я непослушные уголки губ. — Никакой я, Полина Семеновна. Я, наверно, утомил вас, пойду. — И вышел из-за стола.

Она и в этот раз не стала уговаривать меня еще погостить, печально кивнула. Пока я одевался в коридоре, приплелась меня проводить. Я пожал ее сухую невесомую руку. Нужно было сказать какие-то значимые, последние слова, для того ведь и приходил, но — какие? Не «прощайте» же. Она задержала мою ладонь в своей, подняла ко мне увядшее лицо:

— У тебя что-то изменилось?

— Продолжение диалога о плохой жизни? — снова ушел я от ответа.

— Плохая жизнь — все-таки жизнь, — тихо и глухо, точно самой себе, не мне, сказала она. — Я, увы, постигаю сию невеселую истину. Другой жизни не будет, придется жить этой…

Распогодилось, домой я пошел пешком — куда мне торопиться? Неотвязно, как въедливо прицепившийся мотив случайной песенки, звучали во мне последние слова Полины Семеновны. «Плохая жизнь — все-таки жизнь. Другой жизни не будет»… Не нужна мне была ни эта, ни другая жизнь, но бередило что-то, тревожило. Уж не оттого ли, докапывался, что отрублен мой последний хвост — письма не в счет — и цепляться больше не за что? Да нет, решимости не поубавилось во мне и смерти я по-прежнему не боялся. Жалел покидаемую и мной теперь одряхлевшую Полину Семеновну? Жалел, конечно, но ведь я оставлял и более дорогих людей — Светку, отца с матерью. Нервы вконец разгулялись, бессонница доконала?..

Я поднимался в лифте на свой восьмой этаж и вдруг вспомнил, что на улице не поглядел в «мое» окно. Снова трепыхнулась мысль, что каким-то непостижимым образом я связан с ним, что-то в моей тающей жизни зависит от того, погаснет оно или не погаснет ночью.

Окно горело. Телевизор я не включил, долго глядел на знакомый желтый лоскуток во тьме, выкуривая одну сигарету за другой. Время близилось к полночи, темнели окна в доме напротив, но «мое» светилось тем же ровным, незыблемым светом. И никто не подходил к нему, даже мимолетная тень не промелькнула. Спит ли сейчас Полина Семеновна? «Плохая жизнь — все-таки жизнь. Другой жизни не будет, придется жить этой»… Я разозлился, грохнул кулаком по раме с такой силой, что звякнули стекла.

— Не придется! — громче и пафосней, чем следовало бы, выпалил я и тут же выматерил себя за театральную фальшь. Круто развернулся, сел за письменный стол, достал из ящика чистые листы бумаги, ручку.

Мне предстояло написать четыре письма. Точней, три и шаблонную записку «в смерти моей прошу», дабы не беспокоить понапрасну нашу доблестную милицию. Одно родителям, другое ребятам из своего отделения, чтобы не давали меня вскрывать и позаботились напоследок, и, конечно же, Светке. А еще не забыть бы оставить на столе деньги на похороны. Те самые, что собирали мы с Катей Светке на пианино.

Никогда бы не подумал, что эти письма дадутся мне с таким трудом. Понимал, что ничего не изменится, если не самым точным и уместным окажется то или иное слово, но напрягался и потел, как не доводилось на сложнейших операциях. А ведь начал с самого легкого послания — коллегам. Под столом уже валялись три скомканных листка, над четвертым я сидел, обхватив руками голову.

Я живо представлял, как все это будет. Перед тем, как выпью порошок, я позвоню в больницу дежурному хирургу — кто из наших ночью дежурит, роли не играло, — скажу, что приболел, попрошу, чтобы утром меня обязательно кто-нибудь навестил. Дверь на ключ не закрою. Этот «кто-нибудь» — кто, интересно? — заходит, я лежу на диване в костюме, при галстуке, в туфлях. Мертвый. Холодный. Рядом на стуле — опустевшая аптекарская бумажка, стакан с недопитой водой. На столе — три конверта и записка. Он бросается ко мне, пытается нащупать пульс, приподнимает веко, заглядывает в мой широкий мертвый зрачок. Врачу не трудно распознать, что смерть наступила давно, в реанимационных авралах нет необходимости. Читает записку «в смерти моей прошу…», хватает конверт, на котором крупными буквами выведено «моим коллегам». А я мертвый, холодный… В костюме, готовый к погребению…

Нет, меня не пугало, что буду лежать мертвым и холодным, я и хотел лежать мертвым и холодным, однако настроение вконец испоганилось. Скомкал и швырнул под стол свой четвертый литературный шедевр, подошел к окну. В доме напротив светилось единственное окно — «мое». Я раздраженно курил, глядел на него, дорисовывал начатую картину. Сохраняюсь в леднике больничного морга, пока приедут родители и Светка, предпохоронные хлопоты — бумажки, справки, место на кладбище…

Вдруг меня озарило, что об одном, таком важном, существенном, я преступно забыл. Ты должен лежать обязательно рядом с Катей, непременно! Во что бы то ни стало! Как же я об этом не позаботился? Плевать мне, сыщется рядом свободное местечко или нет, возьму за горло директора кладбища, или как он там у них называется, заплачу любые деньги, займу… Нет, занимать нельзя, но я продам что угодно, телевизор, магнитофон, книги, завтра же…

Резко очерченный желтый прямоугольник смотрел немигающим внимательным глазом. Я ощутил, как вместе с недавним раздражением проникает в мое бурлящее нутро какое-то непонятное облегчение. Неужели оттого, что появился еще один «хвост» и по крайней мере сегодня травиться не придется? Цепляюсь за жизнь, торгуюсь? Но с кем — торгуюсь? Постигаю, как Полина Семеновна, что другой жизни не будет? Знаю, что не будет, в загробную жизнь я не верю. Меня просто зароют в землю — и все на этом завершится. Меня зароют в землю, а надо мной и Катей, над тем, что осталось от меня и Кати, заплачут мама, папа, Светка… Мне будет хорошо, мне ничего больше не будет нужно, им будет плохо. Плохо всегда тем, кто остается…

Кто там, черт бы его подрал, за желтым окном не спит по ночам? И сколько вообще можно не спать? Днем отсыпается? Филин какой-нибудь? Психопат? Не для того же он, в конце-то концов, не гасит свет, чтобы я, изводясь, пялился на его окно? Или… или для того? Каким-либо непостижимым образом чувствует связь со мной, как я с ним? Или с ней? Это женщина? Но я закостенелый агностик, не верю ни в какую чертовщину, не может быть того, чего не может быть никогда! От всех этих мыслей голова у меня разболелась отчаянно, я проковылял к дивану, лег, уткнувшись лицом в жесткую диванную спинку. И неожиданно быстро заснул.

Не уверен, что это был сон. Такое со мной и раньше случалось: и спишь, и не спишь, и видишь сон, и понимаешь, что это — сон.

Нет, я не выезжал по мокрому шоссе из-за тракторного прицепа — я лежал вместо Кати в гробу на сыпучем земляном холме рядом с ямой. Они все стояли надо мной, рыдала Светка. «Мамочка, мамочка», — кричала она и рвалась ко мне, лежащему вместо Кати в гробу, а я, как тогда, на Катиных похоронах, скользя ногами по серой земле, удерживал ее и прижимал к себе…

Не знаю, сколько это длилось, но в любом случае недолго — когда я вскочил, темень за окном не разбавилась. Некстати подумалось, что это «недолго» наверняка стоило мне года жизни — сердце едва не оборвалось. Какого еще года? — тут же съязвил самому себе, ты ведь не хочешь и не собираешься дальше жить! На ватных ногах пересек комнату, привычно ткнулся лбом в стекло. «Мое» окно светилось. По-прежнему ярко и ровно, одно в черной ночи, наперекор и вопреки всему. Наперекор и вопреки…

— Светка, — медленно, раздельно сказал я ему, — я куплю тебе пианино. Ты будешь играть на нем, а я — слушать, как ты играешь…

* * *

Вечером следующего дня я входил в подъезд дома напротив. Поднялся на седьмой этаж. На лестничной площадке увидел четыре двери. Сориентироваться, какая из них ведет в квартиру с «моим» окном, было несложно. Меня не очень-то занимало, кто там живет — он, она. Я не хотел докапываться, почему не спит по ночам. Я хотел поблагодарить человека, спасшего мне жизнь. Ничего не стану объяснять, просто поблагодарю и уйду. Пусть даже примет меня за сумасшедшего.

Я позвонил, прислушался. За дверью было тихо. Выждав немного, позвонил еще раз. Снова никто не открыл. Третий мой звонок оказался таким же безрезультатным. Но внутри определенно кто-то находился — перед тем, как зайти, я удостоверился, что свет горит. Значит, не хотели открывать. Или не могли? Я ведь с самого начала заподозрил, что там живет какой-нибудь несчастный. И кто, если я в этом не заблуждался, поможет ему, если не я? Поколебавшись немного, позвонил в дверь напротив. Она приоткрылась на позволяемую звякнувшей цепочкой ширину, выглянула пожилая женщина в линялом халате.

— Извините, — сказал я, — вы не знаете, кто ваш сосед?

— Знаю, конечно, — удивилась она. — А в чем дело? — Глаза ее подозрительно зашарили по моему лицу.

— Я врач, из поликлиники, — быстро сказал я.

— Так ведь нет его дома, — еще больше удивилась женщина. — Уехал давно, с неделю уже, наверно. — И доверительно прибавила: — Холостяк он, по командировкам мотается.

— Квартира у него однокомнатная? — глупо спросил я.

— А ему больше и не положено, — хмыкнула моя собеседница, хотела, кажется, продолжить беседу, но я поблагодарил и, не дожидаясь лифта, побежал вниз по лестнице.

Он, уходя, всего лишь забыл выключить свет, но мне почему-то было не смешно…

Самолет

1

Ему стоило немалых усилий покинуть редакторский кабинет обычным шагом, не подпрыгивая и приплясывая. Первое настоящее газетное задание — не какая-нибудь убогая, пустяшная заметка-крохотулечка. Да и ту обкарнают и выхолостят, если вообще напечатают. Первая командировка — и сразу какая, обалдеть! Чуть ли не через всю страну, к черту на кулички. Но о куличках этих лишь мечтать можно было. Такого за несколько дней наглядишься-наслушаешься, в таких местах побываешь — иному за всю жизнь не доведется. А главное, материал, материал-то какой — настоящая журналистская удача, тот самый счастливый случай. Из тех, что способны в одно мгновение жизнь перевернуть. Если хоть частичка того, о чем в письме говорится, правда — материалище получится убойный. Хорошо подать, расписать умело — а он им всем покажет, что не пальцем деланный, — и по всей стране шорох пойдет. Песков из «Комсомолки» оближется. Сам Господь послал ему эту сибирскую Вангу. Одного только не мог уразуметь — отчего шефская благодать снизошла вдруг именно на него, Пашу Васильчикова, не досталась кому-нибудь из газетных мастодонтов или прихлебателей. Паша суеверно приложил ладонь к груди, где во внутреннем кармане пиджака хранилось врученное ему редактором заветное письмецо, и, стараясь не хлопнуть, прикрыл за собой высокую дверь кабинета.

Потом еще было много всего, одна нервотрепка с билетами чего стоила. И пока плюхнулся в кресло самолета, совершавшего рейс из Москвы в Красноярск, набегался и намаялся донельзя. Особенно доставала мама — просто извела бесконечными сетованиями, что в конце сентября в Сибири может уже снег выпасть, надо тепло одеться, а снабжение там, наверное, аховое, надо побольше еды взять с собой, еле отбился. Но сейчас все предстартовые хлопоты остались позади, Паша отрешенно ткнулся затылком в жесткую спинку кресла, приспустил веки. Теперь от него ничего не зависит, можно расслабиться, отключиться. И немного поспать, если удастся, хорошо бы до самого Красноярска. А там всего-то около трех часов поездом до станции Иланская, оттуда до той деревеньки Груздево уже рукой подать. Тем более, что в Красноярске его будут встречать, шеф звонил редактору местной газеты, пакет какой-то передал. И время рассчитано, только бы рейс не задержали.

Ожили, тяжко загудели невидимые двигатели, сотрясая мелкой, гоночной дрожью исполинскую тушу самолета, Васильчиков глянул на часы. Даже на четыре минуты раньше срока. Это показалось хорошим предзнаменованием, и снова выщелкнулось откуда-то из глубины то радостное, нетерпеливое возбуждение, расплескавшееся в нем, когда покидал редакторский кабинет. «Живы будем — не помрем!» — пришла вдруг на память залихватская присказка, и Паша приосанился, заговорщицки подмигнул идущей по проходу симпатичной стюардессе.

Мама заблуждалась, погода в Красноярске была отменная — не намного холодней, чем в Москве, сухо и безветренно. Паша спустился по трапу, двинулся в стайке других пассажиров к поджидавшему их автобусу. И поймал себя на том, что дышит медленно и глубоко, словно дегустирует таинственный своей отдаленностью и новизной таежный воздух. Отчего-то мнилось, что не иначе как таежный, хотя ничто вокруг даже о чахлом лесочке не напоминало. Еще удивило, как низко для разгара дня висит над горизонтом солнце. Вспомнил о четырехчасовой разнице во времени, снова потешился, как далеко от Москвы умудрился забраться. Пока все катилось гладко, лишь одна тень набегала на незамутненный северный небосвод — не слишком ли юным и розовощеким покажется он, матерый столичный журналюга, местным собратьям. Кстати, — трепыхнулась вдруг мыслишка, — а как его опознает встречающий коллега? Да и встретят ли вообще? — пакет ведь от шефа передать нужно.

Зря беспокоился — когда Паша одним из первых, налегке, со спортивной сумкой через плечо, вошел в здание аэровокзала, увидел за турникетом среди немногочисленных встречающих высокого усатого парня, державшего бумажный листок с аккуратно выведенным словом «Васильчиков». Но тот, однако, каким-то непостижимым образом «вычислил» среди прочих московского гостя, приветственно замахал над головой ладонью. Паша тоже в ответ замахал и разулыбался, встретились и пожали друг другу руки так радушно, точно давно и хорошо приятельствовали.

— Славка, — представился усатый, крепко встряхивая Пашину руку.

И что назвался он Славкой, не Славой, еще больше расположило к нему Пашу.

— А я — Пашка, — счел необходимым подыграть Васильчиков. Польстило ему и то, что этот Славка лет на восемь-десять был постарше, наверняка около тридцатника.

Пока выходили на привокзальную площадь, Паша успел задать самый трепетный для себя вопрос — действительно ли объявилась тут груздевская Ванга, знаменитая ведунья да вещунья. Славка ответил уклончиво — сам-де с нею не встречался, врать не станет, но слухи такие бродят. И Паша решил не пытать его дальше, прежде всего потому, чтобы загодя не разочаровываться, не расстраиваться, если все одними лишь слухами обернется.

— А кто письмо написал? — спросил Славка.

— Мать парня, в Чечне воевавшего. Ей похоронка пришла, а эта баба Ксеня сказала, что жив он, в подвале каком-то сидит с двумя другими. Так потом и оказалось, в точности. А сестру ее баба Ксеня от рака излечила, все доктора уже отказались. И еще кучу всяких чудес расписала, на трех листах, я тебе почитать дам. Смену правительства день в день, говорит, предсказала, даже обрисовала, как новый выглядит, представляешь? А главная заморочка — знает, кто будет новым президентом, только называть не хочет. Любопытная, одним словом, бабуся, есть из-за чего в такую глухомань переться.

— И вы там в престольной всему этому поверили? — ухмыльнулся Славка.

— Шеф у нас мужик тертый, на дохлого червячка не клюнет. Раз меня, — на этом слове будто бы случайно сделал ударение, — послал, — значит, унюхал что-то. — И дабы уйти от скользковатой темы, озабоченно посмотрел на часы: — Не опоздаем на поезд? Далеко отсюда железнодорожный вокзал?

— Вокзал отменяется, — дернул усами Славка. — Куда ты попрешься на ночь глядя? Это ж тебе не по Арбату шлендрать. У меня переночуешь, завтра с утра и отправишься. — Заметил протестующее движение Пашиного плеча и добавил: — Я сейчас один, жена с дочкой родителей навещает, так что не тушуйся.

Паша не пожалел, что согласился. У Славки оказалась машина, старенький «жигуленок» первой модели, но еще крепенький, надежный, захотел показать москвичу город. Был Славка местным уроженцем и большим патриотом, рассказывал охотно, интересно, с художественными подробностями, ревниво присматриваясь, какое впечатление производит на столичного гостя его обожаемый Красноярск. Паша добросовестно вертел головой, в голос восхищался, и вовсе, кстати, не для того, чтобы потрафить заботливому хозяину. В самом деле было на что поглазеть, а когда перебирались на левый берег по роскошному мосту через Енисей, восторженно присвистывал и цокал языком. Вечером, по-русски, на кухне, засиделись допоздна, распили бутылку водки, переговорили обо всем на свете, и давно уже Паше, пьяненькому и разомлевшему, не было так хорошо, легко. Рано утром, едва развиднелось, Славка, на удивление бодрый и свежий, с трудом растолкал опилочного, утробно мычавшего гостя, и только под душем расклеившийся Паша, что называется, оклемался.

Заботливости красноярского собрата не было границ. Он заставил Пашу съесть яичницу, напоил крепчайшим чаем, отвез на вокзал, позаботился о билете, посадил в вагон и не покидал перрон, пока протиснувшийся в окно и отчаянно размахивавший руками Паша не скрылся из вида. А растроганный до слезливого насморка Васильчиков сотрясал кулаками и орал, что ждет его у себя в Москве и обязательно убьет, если тот в ближайшее время не объявится. Лишь когда благодетель Славка сделался неразличимым, Паша обессиленно рухнул на сиденье и неожиданно вспомнил, что за всеми этими делами так и не отдал покоившийся в сумке пакет шефа. Ничего, — утешил себя, — позвонит на обратном пути из Иланской, чтобы вышел к поезду. Благо, телефон Славкин в записной книжке нацарапал. Нет, подумал, худа без добра, еще разок на четверть часа встретятся, покалякают. Уставился в окно, меланхолично созерцая проплывавшие за ним темные, прокопченные железнодорожные строения, и не заметил, как заснул. Разбудила проводница, бесцеремонно подергав за воротник куртки:

— Вставай, парнишка, к Иланску подъезжаем.

«Парнишку» Васильчиков молча проглотил, забросил на плечо сумку и направился к выходу.

Иланская оказалась довольно большой станцией, с забитыми вагонами путями и добротным старым вокзальным зданием. Паша зябко поежился — то ли похолодало сегодня, то ли после неудобного сидячего сна. Часы показывали двадцать минут восьмого, вспомнил, что не перевел стрелки на местное время, заодно сообразил, отчего все время в сон тянуло. Обязательный Славка дал ему номер телефона и адрес местной газеты, где работал его однокашник, но Паша решил время понапрасну не тратить, добираться до Груздево своим ходом. Выбрался на привокзальную площадь, отыскал автобусную остановку. Две немолодых женщины в одинаковых сизых пластмассовых плащах и низкорослый небритый мужичонка в зимней кроличьей шапке с напряженным вниманием следили за его приближением. Наверное, знают здесь каждого наперечет, любой незнакомец марсианином кажется, — хмыкнул про себя Васильчиков. Подошел, улыбчиво поздоровался — слышал где-то, будто сибиряки, особенно в глубинке, здравствуются даже с незнакомыми, — спросил:

— Отсюда до Груздево автобусы ходят?

— А на кой тебе в Груздево? — мужичонка подозрительно сощурил линялый, с нездорово розовым и мокрым нижним веком глаз.

Паша прикинул, что выгодней всего представиться и объясниться, заодно попробует разузнать у них о бабе Ксене и, не исключено, заручится их содействием. А если эта колоритная троица тоже из Груздево, тогда вообще немыслимо повезет. Мужичонка, так и не расширив бдительное око, терпеливо Пашу выслушал и неожиданно брякнул:

— Документик у тебя имеется?

— Естественно, — понятливо разулыбался Паша, вынул из кармана редакционное удостоверение и протянул ему.

Тот, под уважительными взглядами женщин, въедливо, далеко отставив руку, обозрел «документик», два раза прицельно взглянул на его владельца, словно сверяясь с фотографией, неохотно вернул, горестно сморщился:

— До чего дошло, из Москвы уже Ксении Марковне покою не дают. Как рехнулись все. И лезут, и лезут, доконают старушку!

Паша взялся убеждать, что сам лично ни с какими просьбами не намерен приставать, наоборот, прославит ее на всю страну, большую фотографию в газете напечатает. Чем она, сибирская кудесница, хуже той же болгарской Ванги или всяких-разных, которые с газетных страниц и телевизионных экранов не слазят? Вот он, Паша, например, о том, что есть такая станция Иланская, а рядышком деревня Груздево, понятия не имел, а теперь вся Россия узнает, да что там Россия, их газета в стольких государствах продается!

Пластмассовые женщины по-прежнему хранили партизанское молчание, лишь перебегали быстрыми, ухватистыми взглядами с Пашиного рта на мужичонкин. Но было заметно, что речь московского журналиста и на них, и на мужичонку произвела впечатление. Так, наверное, внимали васюковские шахматисты заезжему гроссмейстеру Бендеру. Пашины старания оказались не напрасными. Троица была не из Груздево, но участие проявила. Выяснилось, что какой-то автобус мимо Груздево ходит, но ждать его можно бесконечно. Проще выбраться на «большак», там машины часто в леспромхоз мотаются, кто-нибудь подбросит московского журналиста — езды-то всего полчаса. Мужичонкино расположение простерлось настолько, что вызвался даже проводить Пашу до этого большака, но тот самоотверженно отказался, рассыпался в благодарностях и бойко зашагал в указанном аборигеном направлении. Он снова, как вчера, отрываясь от московской земли, укрепился в мысли, что сибирская одиссея его будет счастливой, удача, с самого начала улыбнувшаяся ему, не изменит и дальше.

Мужичонка так подробно описал ему маршрут, что заплутать было невозможно. Большак оказался разбитой, в рытвинах и колдобинах грунтовой дорогой. Появилась очередная возможность удостовериться в благосклонности фортуны. Не прождал и пяти минут, как объявился замызганный самосвал, громыхавший в нужном Паше направлении. Место рядом с шофером пустовало. Машина остановилась рядом с призывно машущим Васильчиковым, водитель, молодой веснушчатый парень, опустил стекло, пробасил, не вынимая из уголка рта сигареты:

— Чо надо?

— До Груздево подбросишь? — Паша воспроизвел копию обаятельной улыбки, адресованной недавно автобусной троице.

— Залазь, — коротко отозвался веснушчатый, распахивая другую дверцу.

Ехали в самом деле не больше получаса. Васильчиков пытался и у этого парня выудить какие-либо сведения о бабе Ксене, но тот оказался неразговорчивым, в ответ на расспросы лишь загадочно гмыкал, пожимал плечами, и Паша вскоре благоразумно перестал к нему приставать, сосредоточился на дороге. По одну ее сторону, сколько глазу видно, простирались поля, чем-то напоминавшие этот добитый большак, такие же заброшенные, грязно-серые и кочковатые, словно сто лет тут не сеяли и не убирали, по другую сплошной пятнисто-зеленой стеной щетинился лес.

— Это тайга? — мотнул подбородком в его сторону Паша.

— Здесь вся жизнь тайга, — криво усмехнулся веснушчатый, закуривая очередную сигарету. Дорога раздвоилась, он притормозил: — Мне направо, отсюда тебе недалеко. Пойдешь прямо, на первом повороте свернешь, там увидишь, табличка будет. Хочешь быстрей — по тропинке через лесок напрямую десять минут ходу, не заплутаешь.

Паша полез в карман, но парень, укоризненно сморщившись, ткнул его локтем в бок:

— Да ладно, чего там. Бывай.

Паша спрыгнул на землю, дверца за ним гулко захлопнулась, самосвал скрылся за поворотом, и он остался в одиночестве между заброшенным полем и хмурым лесом. Но беспокойства не ощутил. К тому же этот темный лес, казавшийся на ходу непролазной чащей, вблизи выглядел по-иному — зеленей, живей, с проплешинами. Вот только тропинка, о которой говорил парень, куда-то запропастилась. Паша безрезультатно прошелся метров на пятьдесят сначала в одну сторону, затем в другую, высмотрел самое разреженное место и напропалую шагнул в неохватную лесную толщу.

Чем дальше он углублялся в это безлюдное деревное царство, тем сильней подступало чувство пушистого, щенячьего умиления. Нечто подобное испытывал десяток лет назад, когда в подмосковном пионерском лагере энтузиаст-физрук устроил им на закрытие игрище «в индейцев». Паша тогда повезло, удостоился чести побыть разведчиком, и он, вместе с дружком Вовкой, подкрадывался, ловко прячась за стволами и кустами, к лагерю белокожих врагов. Покрывалось мурашками, холодело от возбуждения раскрашенное в устрашающие боевые цвета тело, воинственно трепыхались над разгоряченным лбом лихие петушиные перья — готовились целую неделю, распределяли роли, мастерили костюмы. И до чего же сладостно было упруго, невесомо ступать по мягко стелющейся траве, матеро сутулиться и обмениваться с Вовкой таинственными, загадочными для непосвященных вычурными жестами. Сейчас не было надобности таиться, рисковать, но то же колдовское чувство избранности, особости захлестывало Пашу. И это тебе не истоптанный подмосковный лесок, не игрушечки — настоящая дремучая тайга, настоящее приключение, о котором и вспомнить потом, и порассказать одно удовольствие.

Вообще-то, дремучую тайгу Паша представлял себе несколько иначе. Но и той, что окружала его, хватало с избытком. Роскошным словом «непролазная» назвать ее было трудно при всем желании, однако продвигаться вперед, не спотыкаясь, не натыкаясь раз за разом на корни, сучья, ветви, давалось зачастую с трудом. Угловатую сумку, чтобы не цеплялась, пришлось нести в руке, нагибаться, сворачивать, петлять. Насколько хватало чахлых Пашиных ботанических познаний, лес это был не хвойный, а смешанный. Лиственные были в явном меньшинстве, легко узнавались бело-полосатые березы с лубочно желтыми, яркими листьями. Попадались еще какие-то, с листьями узорными, с медно-красным отливом, кажется, клены. Уцелевших листьев осталось немало, но большинство уже нашло последний приют на земле, покрыв бренные останки своих прошлогодних и еще Бог знает какой давности предков — в этом желто-красно-коричневом, щедро пересыпанном бурыми иглами месиве утопали по щиколотку Пашины кроссовки. И пахло чем-то затхловатым, смолянисто-прелым и в то же время родниково свежим, будоражащим. Грибной, наверное, запах, подумал Паша, где ж им быть, грибам, как не здесь. А дышалось как легко, привольно — одним воздухом сыт будешь.

Где-то поблизости что-то хрустнуло, Паша замер, прислушался. Тут, пожалуй, не только грибы, кое-кто покрупней да позубастей водится. Он представил, как продирается к нему между шершавыми стволами косматый вислозадый медведь, но нисколечко не испугался. Конечно же, здесь, вблизи шумной дороги, не то что косолапого — зайчонка не встретишь, а жаль, для колоритности будущих живописаний его таежных странствий как нельзя лучше сгодилось бы. И все же — так, на всякий случай — громко запел, обозначая свое присутствие. Незамысловатую, не мешавшую глазеть и двигаться «Калинку-малинку». Высоко забравшееся в мутно-облачное небо полуденное солнце без натуги справлялось с теснящимися макушками деревьев, даже тоненькая блеклая паутинка высвечивалась ярко, отчетливо.

Паша в очередной раз воспроизвел ударный «калинкин» припев — слов запева не помнил — и вдруг поймал себя на том, что где-то глубоко, на самом донышке желудка, с некоторых пор возникла какая-то неприятная, сосущая пустота. Мешало что-то, не давало расслабиться. И тут до него дошло — обещанные водителем самосвала десять минут «напрямую» давным-давно миновали, а никаких признаков жилья впереди не просматривалось. Не говоря уже о так и не встретившейся пресловутой тропинке.

— Не хватало только заблудиться, — в голос произнес Паша, с неудовольствием прислушиваясь к тому, как раздувается, крепнет, наполняется зябким холодком тревоги прежний маленький пустотелый шарик. Заодно подивился, что раньше не обратил внимания, как темней, глуше становится лес, как все плотней, неприступней сдвигаются обросшие жесткими колючими ветвями стволы. И совсем не встречаются их лиственные собратья. Постоял немного, раздумчиво оттягивая кончик носа, пришел к единственно разумному на его взгляд решению. Хватит калинки-малинки, и вообще хватит дурака валять. Как это Славка сказал? — здесь не по Арбату шлендрать. Благо, далеко забраться не успел и день еще в разгаре. Надо действовать наверняка — вернуться на большак, дойти до того поворота с указателем-табличкой и впредь никакой самодеятельности. Беда, в конце концов, не велика, час туда, час сюда роли не сыграют. Паша повернул назад, вскоре обнаружил, что суетится, торопится, лезет напролом, содрал кожу на ладони и до крови расцарапал щеку. Если бы еще не эта треклятая сумка, каждую секунду-другую где-нибудь застревавшая…

По-настоящему нехорошо ему стало спустя четверть часа. Появились веские основания полагать, что к дороге он не приближается. Самым достоверным признаком служило упорное отсутствие разноцветных берез и кленов, что попадались ему в начале пути. И этот чертов лес не делался разреженней, светлей. Несколько раз он по-сусличьи замирал в надежде услышать рокот катящих по большаку машин, но, кроме резких, сумрачных вскриков невидимых птиц, ничего не различил.

Не однажды доводилось ему читать о заплутавших в лесу путниках. Даже если бы не читал, догадался бы, что прежде всего надо сделать. Залезть на самое высокое дерево и осмотреться. Но ведь не в таком же лесу. Паша плохо представлял, как вскарабкается на одного из этих ощетинившихся миллионами колючих игл монстров. Ничего другого, однако, не оставалось, уже совершенно не соображал, в какую сторону должен двигаться, а идти наугад — лишь усугублять и без того аховое положение. Оставался еще чахлый вариант — звать на помощь. Один шанс из тысячи, что кто-то окажется на таком расстоянии, чтобы услышать его крики, но все-таки шанс. Паша начал орать. Сложив у пересохших губ ладони ковшиком, дабы усилить звуки, и методично поворачиваясь на все четыре стороны, исторгал из себя отчаянные вопли.

— Эй, — взывал Паша, — кто-нибудь! — И после небольшой паузы снова: — Эй, кто-нибудь! — Повторив раз десять свое заклинание, судорожно замирал в надежде уловить ответный зов, и запускал себя по очередному кругу.

Сопротивлялся недолго — вскоре сорвал голос, засипел, закашлялся, идея погасла, не успев разгореться. Паша задрожал. Не только оттого, что сотрясал его изнутри извечный, пещерный страх безнадежно отбившегося от стаи, пропадающего в одиночку человека. В лесу заметно похолодало. И еще больше потемнело от сползавших под собственной тяжестью к земле напитавшихся угрюмой грозовой чернотой косматых туч. Паша, задрав голову, смотрел на них сквозь рваные зазубренные дыры между верхушками сосен — или это кедры такие? — и тосковал. Теперь, для полного счастья, осталось лишь промокнуть под дождем. Надо лезть наверх — может быть, удастся высмотреть деревню или дорогу. И не медлить. Вспомнил, как, посмеиваясь, выбрасывал из сумки положенные туда мамой перчатки, и чертыхнулся. По рождающейся уже привычке думать вслух, пробормотал:

— Будем поспешать медленно. Себе дороже.

Серо-зеленый иглокожий динозавр, возвышавшийся над остальными, был рядышком, в нескольких шагах. Паша стащил кроссовки, напялил на руки носки, снова обулся, натянул на подбородок ворот свитера, решительно выдохнул и ухватился за толстую корявую ногу ящера.

До верхушки он все-таки долез. И вряд ли, пока до нее добрался, за всю предыдущую жизнь изрыгнул столько матерных слов и проклятий. Исхлестанный, исцарапанный, ободранный. И вконец обессилевший. Но лучше бы ему это не удалось. Ни, будь оно трижды неладно, бабыксениного Груздева, ни дороги, ни вообще хоть чего-нибудь, напоминавшего о присутствии человека, увидеть не удалось. Вокруг, сколько можно было разглядеть, сплошным буро-зеленым ковром простиралась тайга. Паша долго, отказываясь верить, часто смахивая туманившие слезы, вновь и вновь напрягал зрение, до рези в глазах, до изнеможения, но ничего не менялось.

Спускаться вниз было не легче. Сел, привалившись спиной к дереву, вытянул трясущиеся ноги, накрепко сомкнул веки, потом едва слышно сказал:

— Этого не может быть. Я бы не успел забраться так далеко. — С минуту раскачивался взад-вперед, мерно стукаясь затылком о грубую кору, ошарашенно распахнул глаза, еще тише прошептал: — Это он меня водит… Этот… как его… леший… И морозит… тоже он… леший…

Замерз вдруг так, что заклацали зубы. На всем, казалось, теле не осталось и пятнышка, до которого не дотянулись бы ледяные щупальца. Выпрямился на непослушных ногах, заприседал, задергался, хлопая себя по груди и бокам. Спохватился, расстегнул сумку, вытащил большой полиэтиленовый пакет, приготовленный ему в дорогу мамой. Трусы, две рубашки, белая и байковая клетчатая, три пары носков, одни из них шерстяные. На всякий случай переворошил остальное содержимое сумки — ничего полезного не обнаружил, разве что два полотенца. Туалетные и бритвенные принадлежности, фотоаппарат, домашние тапочки да позабытый сверток шефа — продолговатая коробка, обернутая газетной бумагой и перехваченная двумя аптекарскими резиновыми кольцами. А еще мамин сверток — два бутерброда, с колбасой и сыром, два помидора и два яблока.

Голода Паша не ощущал, зато одежда пришлась как нельзя более кстати. Надел под свитер обе рубашки, еще одни носки, шерстяные, обмотал голову полотенцем. Стало чуть полегче. По крайней мере перестала трястись челюсть и не тарахтели зубы. Но главная проблема осталась — понятия не имел, в каком направлении двигаться. Подпрыгивая на одном месте — и чтобы сохранить обретенное тепло, и чтобы дать выход распиравшему изнутри мандражу, — Паша Васильчиков пытался найти самое приемлемое решение, слишком дорогой сейчас была цена ошибки.

— Спокойно, Паша, спокойно, — молитвенно заклинал себя, — не теряй головы, думай, Паша…

Уговорить себя не очень-то удавалось, но положение свое представлял вполне отчетливо. Понимал, во всяком случае, что разумней всего вообще никуда не идти, оставаться здесь. Его наверняка будут искать. Обязательный Славка свяжется со своим иланским приятелем, поинтересуется, чем закончилась Пашина встреча с бабой Ксеней. Или, например, та троица с автобусной остановки — тут же не Москва, все про всех знают — выведает, что так и не добрался почему-то столичный журналист до Груздева, пропал в дороге. И конечно же станут искать. И обязательно найдут, быть того не может, чтобы он, Павел Васильчиков, на излете двадцатого века, бесследно сгинул в каком-то часе-другом ходьбы от большой многолюдной станции. И чем дальше он забредет в тайгу, тем сложней будет отыскать его. Нужно подавить в себе примитивное желание поскорей выбраться из этого проклятого леса, запастись терпением. В худшем случае — даже переночевать здесь, ничего, потерпит. И вытерпит. Столько, сколько потребуется, не маленький.

Великое все-таки дело прийти к какому-то решению. У Паши сразу на душе посветлело. Больше всего оттого, что нет теперь нужды ломать голову, как добраться до людей, как спастись, ничего не нужно выдумывать-придумывать. Вот только бы дождь не пошел — к ночи наверняка похолодает, и если еще промокнуть… Но тоже ведь не смертельно, бывает и похуже.

— Двигаться надо, двигаться, — приговаривал Паша, теперь уже не прыгая, а приседая и взмахивая руками. — Двигаться!

И в самом деле, удалось ему совладать с отвратительной зябкой дрожью, отлипла от сердца пугающая чернота. Пожалел лишь, что не додумался, когда залез на верхушку дерева, привязать на видном месте какую-нибудь тряпицу, чтобы издалека видно было. Но утешил себя тем, что ничего еще не потеряно, можно, в конце концов, отдохнув немного, повторить восхождение — опыт кое-какой приобрел, меньше намучается.

— Потерпеть надо, потерпеть, — долдонил Паша, поочередно задирая согнутые в коленях ноги, — по-тер-петь!

Вякнула над головой какая-то птица, Паше удалось разглядеть ее. Большая, черная, но явно не ворона, с хохолком на голове. Он свистнул — и птица слетела с ветки. Кончики крыльев и хвоста у нее оказались белыми. Это почему-то обнадежило вдруг Пашу. Даже недавние страхи показались ребячьими — лезет же в башку всякая дребедень!

— Привет лешему! — крикнул вдогонку птице.

Похвалив себя за выдержку и достойное мужчины самообладание, Паша взялся заблаговременно, если до темноты его не найдут, вить себе гнездо.

Дерево выбрал основательное, то самое высокое, на которое карабкался. Листьев, к сожалению, вокруг не было, но сухих веток насобирал, очистил от иголок, соорудил нечто похожее на большую корзину, дно устлал полотенцем. Сверху нависали громадные хвойные лапы — чем не крыша от дождя. Подосадовал, что не курит — спички или зажигалка очень пригодились бы, костерок развел бы. Успешное завершение зодческих работ следовало отметить. Тем более, что урчащий желудок напоминал уже о себе. Продукты на худший случай решил экономить. Съел половинку бутерброда с сыром и один помидор. В самый раз было бы запить все это горячим чаем, но о таком блаженстве лишь мечтать можно было. Неприятно кольнула мысль, что, если, не приведи Господь, придется долго ждать, начнет мучить жажда — вычитал где-то, что без воды человек больше трех суток не протянет, — но тут же запретил себе думать об этом. К тому же дождь собирается — не горячий чай, но горло сполоснуть можно. Поскорей бы только отыскали его…

Действовать следовало быстро и решительно. Удачно сообразил, из чего можно сделать сигнальный флаг. Никчемные сейчас запасные белые трусы вполне сгодятся. Приобретенный опыт дорогого стоит. Конечно же снова искололся весь, исцарапался, разодрал на плече куртку, но без больших потерь и до верхушки долез, и на землю спустился. Затем, пока опять не сорвал голос, кричал заветное «эй, кто-нибудь». С замирающим сердцем вслушивался в окружавшую его тишину, однако ничто, кроме все тех же чащобных шорохов и скрипов, не тревожило ее. Но вот донеслись до него какие-то новые звуки — словно забормотал кто-то глухо, неразборчиво. Что-то влажное раз, другой коснулось лица, и он понял, что начался дождь. Сразу, в считанные секунды, еще больше стемнело, чернеющее небо разодрала ослепительная вспышка — и грохнуло с такой силой, что земля под Пашиными ногами дрогнула. Он втиснулся в свое гнездо, обхватил руками колени, уткнулся в них гудящим лбом.

Расчеты его не оправдались. Очень быстро пришлось убедиться, что могучие хвойные лапы от дождя не защитят. Вытащил из-под себя полотенце, обмотал шею. Но от пронизывающего холода спасения не было. И чем дольше сидел, тем сильней замерзал. С трудом разглядел стрелки на часах. Полтретьего — значит, здесь половина седьмого. И стемнело уже не только из-за нависших над лесом туч. Близилась ночь, и надежды, что сегодня, тем паче в такую погоду, его найдут, таяли с каждой минутой. Паша уже не сомневался, что ночь ему придется коротать в этом проклятом лесу, один на один с непроглядной чернотой и неизвестностью. И вдруг, для самого себя неожиданно, всхлипнул. Всхлипнул тоненько, жалобно, как маме в сопливом детстве…

Всему на свете, известно, приходит конец. Закончилась и эта ночь. Но так тяжело далась она Паше, что к утру он понял — второй ему не пережить. Повезло еще, если можно назвать это везением, что дождь не превратился в ливень — на время даже утихал, а сейчас вообще затаился. Но вымок Паша до нитки и закоченел страшенно. Спасался лишь тем, что всю ночь напролет бегал, прыгал, ворочал задубевшими суставами. И кричал. Не в надежде, что кто-нибудь услышит. От страха и отчаяния. А когда чуть посветлела, разжижилась предрассветной серостью промозглая темень, Паша зарыдал по-настоящему — подвывая и припадочно сотрясаясь всем телом…

Отсыревший утренний свет с трудом продирался сквозь первобытные заросли, Паша удивлялся лишь одному — что все еще жив, не превратился в обмороженную синюю тушу. Славка, где ты. Господи, сделай так, чтобы он позвонил в Иланскую…

Нужно было убедиться, что никуда не делся его сигнал бедствия. Чтобы высмотреть свои нанизанные на сучок трусы, пришлось далеко отходить, петлять между деревьями. И едва сумел отыскать крошечную, беспросветно обвисшую темную тряпочку…

— Идиот, не сообразил полотенце вывесить, — обреченно сказал ближнему дереву Паша и в сердцах пнул его ногой. А потом еще раз, так, что взвыл от боли, заорал на него: — Как они меня найдут? Как, я тебя спрашиваю? Чтоб вы тут все сгорели дотла, сволочи!

Эта короткая вспышка ярости забрала последние силы. Улетучились куда-то скудные остатки тепла, закоченел вдруг сильней, чем кошмарной бессонной ночью. И перепугался тоже. Нужно было что-то предпринимать, немедленно, сейчас, пока еще способен хоть как-то соображать и двигаться.

— Поесть, наверно, нужно, — непослушными губами произнес Паша. — Совсем околею…

Как ночью ни старался, сумочные недра все же от дождя не уберег. Сделана оказалась добротно и молния не подвела, но внутри все отсырело, бумага на редакторской посылке раскисла. Зато мамины дорожные гостинцы в полиэтиленовом пакете не пострадали. Кусок в горло не лез, но Паша понимал, что, не подзаправив свой издыхающий драндулет, не только далеко, вообще никуда отсюда не уедет. Доел вчерашний бутерброд с сыром, второй помидор. После недолгого раздумья медленно сжевал холодное яблоко. Взгляд его наткнулся на торчащий из раскрытой сумки сверток шефа. И так же, как недавно на дерево, выплеснул злость на редактора. Спит, небось, в мягкой теплой постельке у жены под боком, и горя ему мало, а ты тут хоть пропади трижды пропадом. С удовольствием долбанул бы сейчас этой его посылкой по плешивой макушке.

— Выброшу ко всем матерям! — рассвирепел Паша. — Я ему не нанялся ишаком тяжести всякие таскать!

Выхватил из сумки сверток, уловил, как что-то внутри булькнуло.

— Что он туда, подлюка, засунул? — накручивал себя Паша, сдирая размокшую бумагу.

Под ней оказалась фирменная картонная коробка, в коробке бутылка с радужной этикеткой и конверт с письмом и фотографиями. Света уже вполне хватало, чтобы хорошо рассмотреть на снимках развеселых мужиков и баб на морском берегу. Не верилось, что такое вообще возможно — ярко сияющее солнце, синее море под синим небом, беззаботно скалящие зубы полуголые загорелые люди. И среди них — разудалой Пашин редактор, лапающий какую-то грудастую блондинку в оранжевом купальнике. Прочитал Паша и письмо. Шеф грустил о миновавших золотых денечках, проведенных вместе, сообщал, что слово держит, высылает обещанные фотографии и презентует коньяк, который так полюбился им тогда, — пусть он напомнит о благословенных эллинских берегах. А еще жаловался, что невозможно стало работать, кругом бардак, и просил позаботиться о нем, Паше Васильчикове, подстраховать. Парнишка вроде ничего, но с тараканами в голове, и это первая его такая командировка.

За чудодейственно обретенный коньяк Паша готов был простить шефу и тараканов в голове, и многое другое, лучшего подарка судьбы просто невозможно было придумать. Одеревеневшими пальцами откупорил бутылку, сделал первый глоток. Коньяк, надо думать, был первостатейный, но вкуса его Паша не ощутил. И даже крепости не различил. Сделал еще несколько глотков — жадных, торопливых и потом лишь почувствовал, как засочилась от кончика языка к желудку восхитительно теплая ароматная струйка. Паша придирчиво оглядел почти на треть опустевшую уже бутылку, покачал головой:

— Ты ж так быстро не кончайся. — Постоял немного с закрытыми глазами, прислушиваясь к происходившим внутри него переменам, и скорбно добавил: — Мало ли что…

Но вскоре ему захорошело. Выругал себя, что несправедлив был к шефу, спасшему, возможно, ему, Паше, жизнь. Просил прощения за то, что хотел огреть бутылкой по голове. Затем пытался отыскать безвинное дерево, на котором срывал злость, колотя его ногами, но не сумел — все будто бы одинаковы. И похвалил себя, что все-таки выдюжил, не спасовал ни перед дождем, ни перед холодом. И дальше не сломается, не струсит, не таков он, Паша Васильчиков, чтобы курам на смех затеряться в каком-то вонючем лесу, в двух шагах от дороги. Обязательно выберется отсюда, сам выберется, безо всяких там Славкиных и прочих выисков-поисков, не дитя малое. Надо только порешительней быть, поэнергичней, не топтаться без толку на одном месте. И удача теперь не изменит ему — вот ведь и дождик, как по заказу, прекратился, и потеплело заметно, будем ковать железо, пока горячо. А вот там, похоже, деревья пореже растут, наверняка к тропочке какой-нибудь выйдешь. И весь день еще впереди.

Паша потуже затянул шнурки на кроссовках, затянул молнию на сумке, бросил ее на плечо, коротко и шумно выдохнул, словно перед прыжком в воду. Не забыл церемонно поклониться свитому вчера гнезду:

— Прощай, моя колючая обитель. Ты уж не обессудь, дорогуша, спешу я. Счастливо оставаться…

2

Птица сидела на нижней ветке, невысоко над землей. Большая птица, жирная, похожая на голубя. В пяти шагах от нее за деревом прятался человек. Он, не отрываясь, глядел на нее, беззвучно шевеля губами.

Птица видела его и раньше. Доводилось ей встречаться и с другими людьми, самыми разными, но этот отличался от всех. Как-то непривычно выглядел, но главное — странно вел себя. Швырялся камнями и палками, прыгал, орал, размахивал руками. Вдруг принимался яростно колотить палкой по стволам, пинать их ногами, плакать и не по-человечьи выть. А однажды видела, как он, стоя на коленях, бился головой о дерево. Сейчас он, притихший, стоял за деревом, сжимая в трясущейся руке короткую, но толстую суковатую палку.

Человек действительно выглядел необычно. Голова и шея повязаны грязными тряпками, на исцарапанном, покрытом ссадинами и струпьями лице синюшные запекшиеся губы и в щелки заплывшие гноящиеся глаза. Под стать лицу и одежда — грязнущая, ободранная. Он осторожно, затаив дыхание, выглянул, занес руку с зажатой в кулаке палкой. Птица, большая жирная птица, похожая на голубя, сидела очень удобно — на нижней ветке, невысоко над землей. Но прежде чем успел он швырнуть в нее палку, взлетела, пересела на другое дерево, высоко. Шансов на успех почти не было, но он все-таки бросил — из последних сил, зарычав от напряжения. Палка, не дотянув метра два до цели, глухо шмякнулась о ствол и застряла в мохнатых лапах. Несколько секунд он тупо глядел вслед улетавшей птице, потом начал смеяться. Смехом, впрочем, эти сиплые лающие звуки можно было назвать лишь при большом воображении. А может быть, и не смех это был вовсе, плач, но глаза у человека оставались сухими. Вскоре эти непонятные звуки оборвались, он медленно сел на землю и затих, обхватив голову руками…

Он шел по тайге третьи сутки. Мешавшую сумку выбросил за ненадобностью — давно опустели и мамин пакет, и коньячная бутылка. Слишком много свалилось на него бед, но более всего страдал сейчас от двух самых беспощадных врагов рода человеческого — холода и голода. Истинно городскому дитяти, здесь, в тайге, ему было не выжить. Он знал это. Верней, не знал, а получил возможность узнать. Еще он знал, что, может быть, сумеет несколько дней продержаться, если будет двигаться. А двигаться сможет, если раздобудет какую-нибудь пищу.

Уже раз двадцать, задыхаясь от слабости, карабкался он на деревья, но неизменно паническому взгляду его открывалось одно и то же — все те же деревья, деревья, деревья, сплошь деревья, во все концы до самого горизонта. И деревья эти точно были не кедрами — на кедрах росли бы орехи. Он никогда не пробовал кедровых орехов, но отчетливо представлял, какие они замечательно вкусные, аппетитно хрустящие. Воображал, как разгрызает податливую скорлупу и перемалывает зубами, ощущает языком, небом упругие пахучие ядрышки. Здесь, в лесу, обязательно должны были расти грибы, и он бы сожрал любой, пусть несъедобный, сырой, но все его попытки разыскать хоть один-единственный оказывались безуспешными. Ни грибов, ни ягод каких-нибудь… Ни просто листьев, которые можно было бы пожевать, — вокруг одни эти проклятые иголки. Здесь, в лесу, обязательно должна была обитать какая-то живность, большая и малая, но ни разу никто из них ему на пути не встретился. Даже птицы — они-то куда, черт бы их подрал, девались? — попадались ему не часто. Если бы повезло ему сбить хотя бы одну из них… Не повезло. Ни разочка. Ни камнем, ни палкой. И чем сильней замерзал, чем больше слабел, тем хуже получалось. Ступни давно уже превратились в саднящие копыта, растрескавшиеся руки не сжимались в кулаки.

Часы он на второй день скитаний забыл завести. Но если бы и шли, ничто для него не изменилось, бы. День начинался, когда светлело, и заканчивался с наступлением сумерек. И бесконечными, страшными были ночи. Он боялся заснуть, чувствовал, что может уже не пробудиться. Да и не удалось бы заснуть — слишком холодно было. Невыносимо холодно. Иногда ненадолго вырубался, проваливался в бездумную и бездонную черную яму, но представления не имел, сколько длилось это «ненадолго». Или спал на ходу, если можно было назвать сном внезапное отключение сознания, утрату представлений о том, где и почему находится. Несколько раз чудилось ему, что слышит какие-то человеческие голоса, бросался им навстречу, разрывая хриплыми криками спекшееся горло. А однажды явственно различил между деревьями дом. Выкрашенный в голубую краску дом с окошками, крылечком и трубой…

Эта жирная, восхитительно жирная, налитая жизненными соками птица, похожая на голубя, сидела на редкость удачно, точно специально подставлялась ему. И Пашу вдруг осенило, что это провидение сжалилось над ним, послало ему шанс на спасение. Начало волшебных перемен, первый шаг к скорому избавлению. Сейчас он сшибет ее палкой — недавно подвернулась очень подходящая, короткая, но толстая, суковатая, — попьет горячей, дарующей жизнь солоноватой крови, ощиплет, вопьется зубами в не успевшее остыть нежное мясо — ничего, что сырое, не велика разница, — а потом… А потом все будет хорошо, обязательно будет хорошо…

— Господи, — беззвучно шептал Паша, — иже еси на небеси, иже… приидет царствие твое… вовеки веков… дай мне эту птицу… дай, пожалуйста…

Палка, не долетев, глухо стукнулась о ствол и на землю не вернулась, застряла. Он медленно сел на окаменевшую землю, застыл, обхватив голову руками… И вдруг услыхал гул самолета. Звук этот стремительно нарастал, набирал силу, делался терзающе, нестерпимо громким. Казалось, что огромная махина свалится сейчас с неба на голову. Он понимал, что сходит с ума, заткнул пальцами уши, истошно завопил, чтобы покрыть собственным голосом этот раздавливавший его рев. Но тут же земля вздыбилась под ним, последнее, что сумел увидеть прежде, чем потерять сознание, — вспухавшее над лесом комкастое серое облако…

Он лежал на спине, и когда взор прояснился, увидел над собой застрявшую в развилке веток свою палку.

— А п-птица где? — спросил, заикаясь, палку. И сам себе ответил: — Улетела. Улетела…

Тяжело повел глазами из стороны в сторону, заметил там же, недалеко, над зелеными макушками, тоненькую сизую струйку. Мысли уже достаточно прояснились, чтобы понять — это продолжение его обморочных галлюцинаций, никакого дыма здесь нет и быть не может. С трудом, сопровождая стоном каждое движение, поднялся, снова поглядел в том же направлении — дымок не исчез… Паша судорожно перевел дыхание, крепко, до боли протер слезящиеся глаза. И теперь не сомневался — это ему не кажется…

Вдруг оказалось, что силы у него еще остались, и прыти хватило не только на ходьбу — умудрялся бежать. Хрипло, загнанно дыша, с выскакивающим из груди сердцем…

Сначала были изувеченные деревья. Будто пронесся над ними чудовищной силы ураган. У первых, встретившихся ему, были сбиты верхушки, росшие за ними были разнесены в щепы кто вполовину, кто до основания, а затем…

А затем он увидел самолет. Верней, то, что от него осталось. Изуродованный нос, расплющившийся о землю, сломанные крылья, разлетевшиеся во все стороны бесформенные куски…

Зрелище было настолько неожиданным, что Паша, как не раз уже случалось, подумал, будто все это ему просто мерещится. Сунул в рот онемевшие костяшки пальцев и сжал их зубами. От боли на глазах выступили слезы. Секунд пять ошарашенно всматривался в набухающие кровью белые отметины зубов, снова приподнял веки. Но знал уже, знал, знал, что не привиделось ему, не померещилось…

Часа полтора спустя Паша сидел на поваленном дереве, истово обняв себя накрест руками, тщетно стараясь унять бьющую тело припадочную дрожь. Несколько раз его стошнило. Еще в самолете. Рвать было нечем, выхаркивалась какая-то отвратительно горькая желчь, едкие, мучительно болезненные спазмы выворачивали желудок. Увиденное в искореженном самолетном нутре, везде, куда удалось ему добраться, едва не лишило рассудка. И все пережитые за эти трое суток кошмары отступили куда-то, померкли…

В живых не осталось никого. Он продирался, переползал от одного скованного ремнями тела к другому, трогал их заледеневшими трясущимися пальцами, заглядывал в глаза. Мужчины, женщины, молодые, пожилые, двое детей — одна девочка совсем маленькая, годика нет. Одни неузнаваемо изуродованы, залиты кровью, другие внешне мало изменились. Иногда ему казалось, что улавливает у кого-то признаки жизни, тормошил их, звал, но вскоре убеждался, что старания его бесполезны, больше всего провозился с бортпроводницей. Лежала в проходе, заваленном рухнувшими с полок чемоданами и сумками, — ни пятнышка крови на белой блузке, не искаженное гримасой боли и страха чистое лицо. И очень похожая на стюардессу, которой игриво подмигивал, когда летел в Красноярск. Если не та же самая. Лишь когда попытался приподнять ее голову, ощутил на покрытом длинными желтыми волосами затылке липкую жижу…

Из оцепенения вывел его какой-то едва различимый звук, похожий на сдавленный стон. Паша вскочил, заковылял на неверных ногах к зиявшей над самой землей темной кривой дыре, сменившей сорванную входную дверцу. Вновь очутился в этой чудовищной гробнице, замер, обратившись в слух. Звук не повторился. Вспомнил вдруг, что не заглядывал в кабину. Удалось протиснуться в нее, смятую, как пустой бумажный стаканчик. Два погибших в ней пилота превратились в изломанные тряпичные куклы, третий, не старый еще, но с седеющими черными усами, непостижимым образом, как та светловолосая проводница, казался не пострадавшим. Паша вернулся в салон, обессиленно плюхнулся на свободное с краю, мышиного цвета, кресло.

С содроганием посмотрел на свои окровавленные руки, лежащие на таких же измаранных кровью коленях, — и сразу, в одно мгновение отключился…

— Сколько можно дрыхнуть? — пробасил сверху насмешливый голос.

Паша раскрыл глаза и увидел стоящего перед ним усатого летчика.

— В-вы живы? — снова начал он заикаться, хотя изумился почему-то не очень.

— Бог миловал, — усмехнулся тот. — Давай, что ли, знакомиться, раз уж так мы влипли. Славкой меня зовут.

— Н-надо же, — покрутил головой Паша, — и в-вы т-тоже Славка! — Осторожно пожал его большую руку и вымученно улыбнулся в ответ: — А я П-пашка. — Нерешительно покусал губу, не решаясь у него спросить, затем выпалил: — А… остальные?

— По-разному, — уклончиво ответил Славка. — Поживешь тут, разберешься.

— Я б-буду здесь жить?! — расширил глаза Паша.

— Ну конечно! — тоже удивился летчик. — Где ж еще? Повезло и тебе, и всем нам — не взорвался самолет и не загорелся, такое редко случается. А мы только недавно взлетели, в буфете еды полно, кое-какие бутылки, не стеклянные которые, уцелели. Немного холодновато, правда, но тоже не беда — всякого тряпья здесь полно, за бортом и костер можно развести. Одним словом, перезимуем!

— П-перезимуем?! — голос у Паши сорвался.

— Вот же дурачок! — звонко рассмеялся кто-то за его спиной. Паша оглянулся, увидел светловолосую стюардессу.

— Ежику ведь понятно, — не прятала она великолепные белые зубы. — Самолет обязательно искать будут. А ты тут как тут.

Звучало убедительно. Не менее, чем сказанное усатым летчиком Славкой. Но…

— Но как же я вместе с ними такими… мертвыми… пролепетал Паша. — Они здесь будут… разлагаться…

— В холоде не будут, — вмешался в разговор Славка. — Медицинский факт. К тому же не обязательно им тут оставаться. Стащим вниз, под брюхо, чтобы дождик не намочил или снежок не запорошил, рядочком уложим. Тебя спасатели благодарить станут — все равно выносить, опознавать придется. А руки отмоешь…

Паша увидел свои руки. Кровь на них засохла, мерзопакостно стягивала кожу. Снова закрыл глаза, с минуту сидел недвижимо, потом выбрался из кресла, трудно, всем телом повернулся. Девушка в белой блузке и задравшейся синей юбке лежала там же и в той же позе. Он долго, не шевелясь, глядел на ее длинные, красивые, в белых колготках ноги — одна туфелька свалилась. Паша подобрался к ней, натянуть туфельку на ступню удалось не сразу. Ее ноги были еще не остывшими, податливыми. Разогнулся, сморщился и, стараясь не глядеть на царивший вокруг ужас, вернулся в свое кресло, отрешенно застыл. Потом он поднялся, медленно, как сомнамбула, двинулся к буфетной. У исковерканных ее дверей сидела, сломленная пополам, вторая бортпроводница — чернявая, коротко стриженая. Он аккуратно, чтобы не зацепить, перешагнул через разбросанные, в таких же белых колготках ноги, прошаркал к кабине. Усатый пилот сидел к нему боком.

— Славка, — тихо позвал Паша. Подождал немного и, всхлипнув, безнадежно повторил: — Ну Славка же!

Темный, немигающий глаз летчика не отрывался от размозженного виска вмятого в кресло слева от него товарища. Паша попятился, споткнулся и, упав на пол, бешено заколотил по нему кулаками, дергаясь всем телом, беспорядочно выкрикивая:

— Но я же все это слышал! И видел! Так не бывает! Я такое сам не придумал бы! И во сне не привиделось!

Выбился из сил, затих, бросив на руки голову. Чем-то сладковато, тошнотворно пахло. Паша встал на колени, с отвращением поглядел на свои заскорузлые окровавленные пальцы.

— А руки отмоешь, — насмешливо хмыкнул Славкин басок.

— Да, отмою, — глухо ответил Паша. — Сейчас пойду и отмою.

Очень бережно, чтобы не потревожить, сдвинул вдоль стенки стриженую стюардессу, попытался открыть перекошенную дверь буфетной. Намучился, пока удалось сорвать ее с петель.

В тесной окривевшей буфетной творилось нечто совершенно невообразимое. Вздыбившийся пол сплошь покрыт был окрашенным во все цвета радуги месивом. Из лопнувших пакетов выползли, разлетелись слипшиеся бесформенные массы, в которых с трудом угадывалось изначальное их предназначение. И все это щедро полито различными жидкостями, вперемешку со стеклянными и пластмассовыми осколками. По нрав оказался Славка, немало еще целлофановых упаковок — тех, в основном, что умудрились не вылететь из покореженного шкафчика, — уцелело. И несколько химических бутылок тоже. Одна из них, с желтой «фантой», валялась у самых Пашиных ног. Он поднял ее, открутил заупрямившийся колпачок и всю израсходовал на мытье рук. Потом снял с крючка запутавшееся полотенце и долго, тщательно, тупо глядя перед собой, вытирал мелко и часто трясущиеся пальцы. Следов крови не осталось, но пальцы по-прежнему слипались. Уронил взгляд на скользкий винегрет под ногами — и его снова стошнило.

Уцелели не только бутылки, кое-какие запаянные в целлофан коробочки с едой для пассажиров тоже. Паша даже сумел разглядеть в одной из них серую куриную ногу в зеленом горошке. Но есть ему, вконец изголодавшемуся, не хотелось, при одной мысли о еде возникали рвотные спазмы. Ощутил только новый мучительный приступ жажды. Еще одна спасшаяся «фанта» валялась у прохода. Пил жадно, захлебываясь, с короткими задышливыми перерывами, проливая на подбородок, грудь. Не отрывался, пока не опустошил ее. Добрел до «своего» кресла, подтянул колени к подбородку, накрепко сцепил их пальцами, сжался в зябкий комок.

— Приодеться бы тебе надо, — послышался Славкин голос. — Задубеешь ко всем чертям. Тут же полно чемоданов, наверняка теплые вещи найдутся. А на твою одежку в грязище и кровище смотреть невозможно.

— Я не стану лазить по чужим чемоданам, — насупился Паша. — Я…

— Станешь, — оборвал его Славка. — Не забивай себе голову всякой ерундой, не пропадать же теперь.

— Не пропадать же теперь… — эхом повторил Паша. Внушительный клетчатый кофр — как только его владельца в салон с ним пропустили — раскорячился рядом с креслом. Паша расстегнул молнию, прямо сверху лежало самое нужное сейчас — малиновый, толстой грубой вязки свитер. А еще хранились там адидасовский спортивный костюм, стопки рубашек и носков, меховые домашние тапочки. В красивой подарочной коробке пестрели этикетками три невиданные раньше Пашей винные бутылки, одна чудом не раскололась.

— Вот видишь, — рассмеялся Славка. — А ты бодался. Винцо-то попробуй, вкусное, небось. Настроение поднимется, заодно согреешься.

— Заодно согреюсь, — повторил Паша…

Вино Паше не понравилось — кисловатое, с каким-то лекарственным запахом, но больше половины бутылки выпил. Затем, стуча зубами от холода, разделся до трусов, растерся загрубевшим полотенцем, напялил на себя три рубашки, спортивный костюм, свитер. Сбросил отсыревшие вонючие кроссовки, надел три пары свежих носков, тапочки. Хозяин кофра был статью покрупней, вещи оказались великоваты, но как раз это, одно на одно, пришлось кстати.

— Похорошело? — спросил Славка.

— Похорошело, — кивнул Паша.

— Увы, тот случай, когда мертвые заботятся о живых, — вздохнул Славка.

— Тот случай, — вздохнул и Паша. — Я о них тоже позабочусь. Они тут к этим креслам привязаны, наступит… как его… трупное окоченение, не разогнешь. Под брюхо, чтобы дождь… Спасатели придут, благодарить станут, вы же сами говорили.

— Говорил, — подтвердил Славка. — Ты молодец, дело богоугодное. Голова у тебя не кружится? Захмелел, поди, на голодный желудок?

— Немного, — ухмыльнулся Паша. — Но ты не сомневайся, я в порядке. Я… — и не договорил, смятенно уставившись на лопнувшую сумку, из которой вышвырнулись скомканные пожитки. А среди них — вишневый фланелевый халат в мелких цветочках, точь-в-точь, какой носит мама. И это вроде бы пустяковое совпадение сразило Пашу. Бросился к нему, прижал к лицу, заплакал, запричитал. Так много хотелось высказать — и как погибал один в тайге, и про улетевшую птицу, и об этом страшном самолете, где являются ему мертвые и разговаривают с ним, но способен был лишь повторять невнятное, смятое холодной мягкой тканью «мамочка, мамочка»… И только до изнеможения наревевшись, простонал:

— Я боюсь, мамочка… Я их всех боюсь… Славка, он хороший, помогает мне, но он же мертвый… Мертвый он, я проверял… И эта стюардесса… Я, наверное, схожу с ума… Помоги мне, мама…

Кружилась голова, слабели ноги, но пришло вдруг какое-то облегчение, ясность какая-то. Надел на себя халат — не удивился, что впору пришелся — и направился к пилотной кабине.

— Извините, пожалуйста, иначе нельзя, — пролепетал на всякий случай и ватной рукой полез во внутренний карман Славкиного кителя. Нащупал тугой бумажник, вытащил, раскрыл. Деньги, какие-то бумажки, квитанции, фотография — смеющийся Славка в обнимку с молодой женщиной, верхом на Славке девчушка лет пяти — и, что искал, голубое удостоверение. Вспотевшими руками развернул твердые корочки. Хугаев Руслан Магомедович…

— Руслан Магомедович, — вслух повторил Паша. — Никакой не Славка…

Аккуратно вложил удостоверение в бумажник и сунул его в карман кителя. Постоял, крепко растирая ноющий лоб, и добавил:

— Не разговаривайте со мной больше, пожалуйста. И с собой никого не приводите. Я ведь теперь все про вас и про себя знаю. — Набычился, упрямо топнул ногой. — Да, знаю! А теперь вот я пойду и поем. Я должен есть, должен пить и никого и ничего не бояться. А потом самолет найдут. Уже, наверное, ищут, сколько раз по телевизору видел. Тут близко, не где-нибудь в глухих горах…

В тошниловку-буфетную решил не заходить. Мысли уже не разбегались, выстраивались последовательно, четко. В сумках обязательно должна сыскаться еда, не одного его мама в дорогу снаряжала. Если ночью станет очень холодно — наденет, не церемонясь, чью-нибудь теплую куртку, даже штаны. А «мамин» халат не снимет — неспроста же тот на глаза попался ему. Пока в нем, — суеверно подумал, — ни Славка, ни кто другой здесь не объявится. Как-нибудь переночует, перебудет, а утром весь этот кошмар наверняка закончится. И оттого, что рассуждает он так логично и трезво, впервые почувствовал себя более или менее сносно.

Начал, конечно же, с «маминой» сумки. И не промахнулся. Бутерброды с ветчиной расплющились и потеряли всякую форму, но в пищу были вполне пригодны. И оказались необыкновенно вкусными. Жаль, термос раскололся, в него — запах не выветрился — перед вылетом кофе наливали. Паша представил, как пьет горячую, божественно благоухающую жидкость, и с трудом проглотил вязкую слюну. По полу разлетелись чьи-то мандарины, отыскал парочку не расквасившихся, старательно очистил и съел. Чувство голода лишь слегка притупилось, но Паша — новый Паша Васильчиков, основательный и предусмотрительный — соображал, что после столь длительного поста наедаться сразу не следует, будут проблемы с желудком. Завершил трапезу недопитой бутылкой подарочного вина — виноградное сухое сейчас для организма наверняка полезно — и вернулся в кресло. Место рядом тоже, к счастью, пустовало, а через проход, напротив, сидел в одиночестве возле разбитого иллюминатора, безжизненно свесив на бок голову, плечистый мужчина в серой куртке с капюшоном. Паше почти удавалось уже не смотреть на самолетных мертвецов, как бы обтекая их усеченным взглядом, но заметил вдруг, что упавшие на лицо длинные черные волосы мужчины будто бы начали седеть. Не успел еще толком изумиться, как догадался о причине.

К трупу он приблизиться не рискнул, поспешил к входному люку. Белый, елочно пушистый снежок тихо, не колышимый затаившимся ветром, падал с просветлевшего неба.

Отчего-то вид этих невесомо зависающих снежинок утешил Васильчикова. А еще он почувствовал настойчивое желание делать что-то, обязательно чем-то заняться, чтобы скорей бежало время, чтобы не пропадать в одиночестве среди обезображенных трупов. И он знал уже, что это будет за работа. Даже прикинул, с чего начнет. Придется только надеть что-нибудь сверху, чтобы в крови и всем прочем не вывозиться. Хорошо бы и перчатки у кого-нибудь раздобыть. И не медлить, пока не стемнело, управиться…

Страшней и тяжелей работы в его жизни не было и быть не могло. Поначалу Пашу колотило от ужаса, несколько раз едва не терял сознание, одеревеневшие руки не слушались. Но затем, подстегивая себя хриплым, запинающимся «я должен, я должен», роботом втягивался в эту словно пришедшую из кошмарных снов чертовщину, обрел даже некую сноровку. В наглухо застегнутом длинном плаще, найденном на полу, в чьих-то кожаных перчатках, он методично, заведенно передвигался от одного кресла к другому. От мертвеца к мертвецу. Иногда то, что ему предстояло извлечь из-под ремня, выглядело настолько страшно, что у Паши мутилось в глазах, и все-таки хватало еще у него начальной решимости, чтобы не убежать, не укрыться где-нибудь в дальнем углу с головой, не заныть в отчаянье, в смертельной тоске. И его поле боя, два ряда мышиных кресел слева и справа от прохода, где выпала на его долю участь единственного выжившего санитара, было залито кровью, и ничему на этом окровавленном диком поле не суждено уже было взойти.

Особенно он намучился с теми, кто застрял в дальних, возле иллюминаторов, сиденьях. Большинство кресел повредилось, заклинилось, многие его подопечные оказались чересчур тяжелы для иссякающих Пашиных силенок, а некоторые до того изувечены, что сделались «нетранспортабельными». Днище самолета, покосившееся, скользкое, заваленное чем попало, множило трудности. Увидь себя Паша со стороны — скрюченного, с тифозными пятнами на искаженном сером лице, с ног до головы перемазанного кровью и слизью, волочащего, пятясь, по проходу очередное безжизненное тело, — содрогнулся бы сильней, чем прикоснувшись к самому изуродованному трупу. Но, как приговоренный, все тащил, тащил, тащил, укладывал и тащил, тащил и укладывал… Нет, он не стаскивал их, как советовал привидевшийся Славка, под вздыбившийся над землей самолетный хвост. Не только потому, что понимал — такой огромный труд ему не осилить. Суеверно не хотел выносить растерзанные трупы под девственно чистый, непорочный снег. Белый снег, предвестник скорого и счастливого избавления…

Последними были молодая женщина, совсем девчонка, с маленькой девочкой. Девочку с раздавленной грудкой он бережно положил пухлой щечкой на мамино плечо. Разогнулся, охнув от боли, содрал с себя плащ, доплелся до выхода, швырнул его вниз. Следом полетели такие же омерзительные перчатки. День заканчивался. Лиловые, закатно разбавленные оранжевым, не похожие на московские сумерки сползали на преобразившуюся тайгу. Паша вернулся в потемневшее самолетное чрево, устало обозрел плоды своих мученических стараний. Все удалось, как задумывал. В освобожденный от вещей дальний салон, на уцелевшие кресла с опущенными подлокотниками, были поперек уложены снесенные им сюда люди. Повезло еще, что самолет был заполнен едва ли наполовину. Места хватило почти всем, лишь в проходе, вереницей, пришлось разместить мальчика с отцом, женщину с девочкой и крепыша в серой куртке с капюшоном. А еще обеих бортпроводниц — белую и черную. Двадцать семь человек. С девушками — двадцать девять, он посчитал. Без троих пилотов. Из расплющенной кабины удалось бы вытащить одного Руслана. Но Паша не захотел его трогать. Сам толком не знал, почему. В искореженное пространство первого салона сложил чемоданы и сумки — родственники потом разберутся. Оставалось, чтобы завершить этот «очищающий» Гераклов подвиг, отгородиться от «человеческого» отсека. В материале — тех же иллюминаторных занавесках — недостатка не было, провозился только, цепляя самодельную штору в проходе.

Когда и с этим было покончено, выдохшийся Паша неожиданно, всем, что называется, естеством своим ощутил, чего ему сейчас больше всего не хватает для дальнейшего существования. И позыв этот был на удивление мощным, неудержимым. Надежды на разгромленную буфетную не возлагал, но все-таки наведался в нее — вдруг что-нибудь спиртное хранилось у них не в стеклянных бутылках. Ни на загаженном полу, ни в увечном шкафчике, до которого сумел дотянуться, чтобы не ступать в отвратительное месиво, ничего похожего не высмотрел. Но тем сильней распалялось внутри желание, тем невыносимей, требовательней делалась жажда. Все, казалось, отдал бы, чтобы влить в себя хотя бы несколько пьянящих, дурманящих глотков. И сам себе способен был еще удивляться: до сегодняшнего дня тяги к выпивке не испытывал — так, разве что, в хорошей компании, под настроение. Удостоверившись, что в разгромленной буфетной спасения нет, Паша лишь еще больше разохотился. До того завелся, что решился покопаться наудачу в чужих вещах.

И опять — кого благодарить только? — повезло. Он почему-то не сомневался, что повезет. Во втором уже чемодане — сверху, рыться не пришлось — лежала пол-литровая зеленая фляга. Паша открутил колпачок, принюхался. В ноздри шибануло острым спиртовым запахом. Неразбавленный спирт доводилось ему раньше пить лишь однажды. Помнил, как задохнулся тогда, закашлялся, света белого не взвидел. Но сейчас бесстрашно, не колеблясь, он сделал первый глоток, затем, чуть помедлив, другой. И не поперхнулся, слезинки не выцедил, лишь содрогнулся от внезапного едкого ожога. Шумно выдохнул — и сделал подряд, не отрываясь, еще три глотка. Подействовало почти мгновенно — все перед глазами зашаталось, поплыло. Выдержки хватило, чтобы тщательно завинтить крышечку, добраться до пустующей пары кресел и повалиться на них, сунув под голову матерчатый чемодан. Последнее, что коснулось мутящегося сознания, — свалился с ноги тапочек. Но нагнуться за ним не было уже ни желания, ни сил…

3

Проснулся он оттого, что невыносимо, до последней косточки продрог. Закоченевшее тело разламывалось от боли, голова, казалось, расколется, если хоть чуть шевельнет ею. Паша заставил себя разлепить чугунные веки, приподняться. Немощный сероватый свет процеживался в иллюминаторы, но даже его хватало разглядеть, что и пол, и кресла побелели.

— Надо было разбитые окна позатыкать, — промычал Паша, страдальчески кривя лицо.

Этого ничтожного движения оказалось достаточно, чтобы головная боль сделалась еще тягостней. И только сейчас обнаружил, что так и не выпустил из рук спасительную зеленую флягу. Трясущимися пальцами отвинтил колпачок. От резкого спиртового духа сразу взбунтовался желудок, спазматическая волна прокатилась к горлу, Паше едва удалось погасить муторный рвотный приступ. Но отступать, понимал, было нельзя — полувыдохнул-полупростонал и заставил себя отхлебнуть. По-вчерашнему не обошлось — словно горящий кол в глотку воткнулся. Отсодрогался, отдышался, вытер слезы, губы и снова вслух сказал, неведомо к кому обращаясь:

— С меня хватит. Утепляться нужно.

Зайти за смастеренную им штору между салонами было не легче, чем приложиться к фляге. Онемевших ног почти не чувствовал, но прежняя малярийная дрожь поутихла. И что придется ему сейчас раздевать покойника, не пугало, как раньше. Даже обязательного «извините, пожалуйста», с которым полез в Славкин карман, своему бывшему соседу не сказал. В проходе тот лежал четвертым — после двух стюардесс и мамы с дочкой. Короткие черные сапоги запомнились Паше, еще когда волок его в другой салон к остальным. Как и теплая серая куртка с капюшоном. А стащив с него сапоги, отчаянно решил позаимствовать и брюки — одни спортивные теплом не баловали. Вот тут-то и поджидал его негаданный сюрприз — на спине за пояс был заткнут пистолет.

— Террорист! — ошеломленно уставился Паша в его безжизненное лицо. — Как же ты умудрился с ним через контроль проскочить? — Вдруг озарила мысль куда круче: — Может, из-за тебя и авария произошла? Устроил тут такое…

В тусклом утреннем свете Паше почудилось, будто уголки губ этого черноволосого иронично шевельнулись.

— Не-ет, — заговорщицки погрозил ему пальцем, — ты не террорист! Я знаю, кто ты! Ты, наверное, из службы безопасности, которые самолеты сопровождают. Что, угадал? Угадал-угадал, можешь не отвечать!

Упоительно гладкий, литой пистолетик приятно тяжелил ладонь, с ним Паша ощутил себя поуверенней, неуязвимей. Подбросил его кверху, ловко поймал и джеймсбондовски подмигнул беленькой проводнице:

— Где наша не пропадала, отобьемся!

Натянул на себя брюки, сапоги, поверх «маминого» халата куртку, сунул пистолет в карман, притопнул новой обувкой:

— Теперь другое дело!

Иной, упругой походкой двинулся к выходу, остановился у вышибленных дверей. Снег падал гуще, чем вечером, все вокруг мелово побелело, под самолетное днище намело уже нехилые сугробы. Паша поглядел на неисчезнувшую вылинявшую луну, круглую и плоскую, истертую за ночь тяжелыми тучами до сквозных дыр, спрыгнул вниз. Растер снегом щеки, лоб, вернулся в самолет, нахохлился в кресле, грея под мышками озябшие кисти. Прискакавшая откуда-то подлая мыслишка испоганила настроение. Снег валит без передышки, и самолет, и все деревья, если сверху глядеть — сплошная белая равнина. Как же с вертолета — а что место аварии найти можно только вертолетом, Паша не сомневался — его отыщут? Тут не одним днем — неделей не обойтись. Костры разводить? Чему гореть, здесь не проблема, зажигалка, небось, у каждого второго мужика имеется…

— Да не расклеивайся ты, — послышался знакомый голос, отыщут, никуда не денутся. Все ведь там на ушах стоят. Ну, может, денек-другой подождать придется, не велика беда.

Паша не открыл глаза, боясь увидеть перед собой Руслана-Славку, но все-таки ответил:

— Я же просил тебя, зачем ты опять? Ты же не Славка, я знаю. Ты Руслан. Руслан Магомедович.

— Дурачок ты, — колокольчиковым звоном разлетелся за спиной беспечный смех. — Какая тебе разница?

— Мамочка, — тихо взмолился Паша, — пусть они уйдут.

— Ишь, мамочку вспомнил, — насмешливо пропела стюардесса. — Неужели не стыдно?

— Чего — не стыдно? — спросил он, сознавая всю абсурдность этого своего втягивания в дискуссию и не в состоянии удержаться.

— Ну, скажем, не стыдно тебе было ногами моими любоваться? Сам-то чуть ноги не протягивал, а туда же!

— Я не любовался, — угрюмо буркнул Паша.

— Любовался-любовался, — расхохоталась она. — Кому ты мозги пудришь? А что, красивые у меня ноги? Ну, чего молчишь? Я и сама красивая, ты на меня еще когда в Красноярск летели, глаз положил, я тебя засекла. Славка соврать не даст.

— Он не Славка, — сделал Васильчиков последнюю попытку избавиться от наваждения. — Он Руслан. Магомедович. В кабине сидит. И никого я за никого не принимал.

— Кому Руслан, а кому и Славка, — снова подал голос пилот. — Тебя ведь тоже кто Пашей, кто Павликом зовет. Мама — Котиком, думаешь, я не знаю? Русланика можно Слаником, а Сланик чем не Славик?

— Да что ты его уговариваешь? — возмутился девичий голос.

— Не хочет — не надо. Подумает еще, что мы ему навязываемся. Пошли отсюда. Пусть один тут мается, «никого за никого».

Выждав несколько секунд, Паша осторожно приоткрыл глаза, — огляделся. В салоне, кроме стащенных сюда вещей, никого и ничего больше не было.

— А я не буду маяться. — Паша рад был услышать в гнетущей тишине собственный голос, нормальный, не вибрирующий. — Не на того напали. Сейчас все дырки и дверь позатыкаю, утеплюсь, поем чего-нибудь. — Напрягся в ожидании ответной реплики, но ни звука не услышал. И пасмурно добавил: — А потом самолет все равно найдут, и стемнеть не успеет. — Выждал еще немного, в сердцах сплюнул: — Все, я пошел.

За работу взялся с энтузиазмом. Очень старался отвлечь себя, не думать о недавней встрече с покойниками. Но получалось не очень-то. Вспоминалась и вспоминалась подначка стюардессы, что любовался он ее мертвыми ногами. «А что, красивые у меня ноги»? — предательски звучал ее голос. — «Я и сама красивая, ты на меня еще когда в Красноярск летели, глаз положил»! Странная вещь, но более всего лишала его сейчас покоя мысль, любовался он все-таки или не любовался ее ногами в белых колготках, как будто от этого что-то кардинально зависело…

Разбитые окна были закупорены, входной люк завешен найденными в подсобке не то пледами, не то скатертями, хозяйственных дел не осталось. То ли действительно в самолете после его стараний потеплело, то ли просто разогрелся Паша в работе. Ворошить чужие вещи не хотелось, выудил из буфетной — бедлам в ней уже не так отвращал — две облатки курицы с горошком и две с яблочным джемом, вернулся в кресло и хмуро все это съел. Немного поколебался, стоит ли отхлебнуть из фляги, но решил, сколько вытерпит, с алкоголем не связываться. Себе дороже…

— Ну конечно! — громко, чтобы до самых дальних закутков докатилось, произнес Паша, вытирая о шторку руки. — Как же я раньше не дотумкал? Спьяну и не такое может померещиться! Да измотанному, с голодухи… — На всякий случай подождал, не откликнется ли Славкин бас или проводницын смех, и, ничего похожего не услышав, облегченно выдохнул: — Вот так-то лучше, господа хорошие.

Чтобы развлечь себя, занялся негаданно обретенным пистолетом. Теперь, когда развиднелось, он сразу опознал «тэтэшник», знакомый ему по офицерским сборам на последнем курсе. В запаснике было пять патронов, Паша вознамерился уже было разочек пальнуть для пробы, однако в последний момент передумал — мало ли чем дело обернется, тайга все же, поберечь надо. Но, как и рано утром, когда впервые ощутил на ладони его лакомую тяжесть, Паше заметно полегчало. Спрятал «пушку» в карман, побарабанил пальцами по бедру, размышляя, что бы еще придумать, дабы не киснуть бесцельно в опостылевшем кресле, и вдруг поймал себя на том, что все время где-то глубоко внутри, в самой сердцевине сознания, жила, не пропадала, напоминала о себе желтоволосая проводница. А еще всплыло, что усатый летчик, врал или не врал, но имя свое назвал, знакомясь, девушка же почему-то не сочла нужным.

— Как ее зовут, интересно? — в голос, по сложившейся уже привычке, подумал Паша. — Наверное, Света, Светлана, ей такое имя в самый раз подошло бы. — Раздумчиво потеребил кончик носа и пришел еще к одной догадке — и у нее ведь должно быть какое-то удостоверение личности. Наверняка тоже хранится в форменном кителе — не в легкой же белой блузке заявилась в самолет. И вторая, стриженая, вместе с ней. Но что-то не помнил, чтобы попадались ему на глаза пиджаки девочек. А может быть, не понадобились им в этом рейсе, просто пальтишки на плечи набросили? Выходит, так и не узнает он, как ее зовут? Нет, уже не зовут… Звали… Дикость какая-то… Такая молодая, красивая… «Я и сама красивая, ты на меня еще когда в Красноярск летели, глаз положил, я тебя засекла»… Засекла… Приметила, значит, его, Павла Васильчикова, запомнила, выделила среди сотен других — один ли он на нее в полетах пялился? От этой мысли на сердце у Паши потеплело, и до того жаль стало девушку — в носу защипало. Он еще, сволочь неблагодарная, на судьбу ропщет, недоволен чем-то! Живой, здоровый, еда, выпивка, не нужно больше в этой треклятой тайге подыхать, пусть хоть месяц самолет ищут — запросто продержится. А она, с разбитым затылком, лежит сейчас, никому не нужная, среди холодных окровавленных трупов…

— Нет уж, — возмутился Паша, — я тебя с ними не оставлю! Ты, Светланка, будешь со мной. Вдвоем со мной, пока… пока нас не разлучат…

Сначала следовало приготовить для Светы место, чтобы ей хорошо было. Два сохранившихся кресла напротив, где сидел фээсбэшник, вполне подходили — близко, удобно. Вот только длинные Светины ноги не вместятся, повиснут. Паша на секунду замешкался, но быстро отыскал нужное решение. В конце концов, почему он обязательно должен ютиться через проход от нее, во всех отношениях выгодней находиться рядышком. Особенно, если ночевать тут придется. Ночью-то сам извелся, не знал, куда затекшие ноги девать.

Повкалывать пришлось изрядно, намучился, выкорчевывая спинки кресел, разделявшие с ним Свету. Зато результатами своей работы Паша остался доволен. Получилось неплохо: два; друг за дружкой, поперек всего салона, лежака — в проходе вровень с сиденьями подставил чемоданы — аккуратно застелил бежевыми шторами. Свете наверняка понравится. Перед тем, как отправиться за ней, Паша придирчиво оглядел себя — и весьма кстати. Хорош бы он был, представ перед девушкой в свисавшем из-под куртки долгополом женском халате! Привел себя в надлежащий вид, пристроив халат на багажную полку, и направился к разгораживавшей самолет завесе.

Она, к счастью, лежала первой в веренице на полу, не надо было трогать остальных. В последний миг Паша оробел. Долго стоял над ней, пристально, во всех подробностях разглядывал. Густые светлые волосы, матово чистое сероглазое лицо, округлые груди под белой блузкой, пальцы, ногти, балетные ноги в тонких белых колготках. Наконец решился, присел, осторожно подхватил ее под плечи и коленки, выпрямился. Хрупкая, вроде бы, Света оказалась неожиданно тяжелой, запыхался, донеся ее до приготовленной для нее постели. Старался положить бережно, мягко, но не сумел — тело ее глухо шмякнулось на покрытые шторой сиденья. И от этого неживого, потустороннего звука еще сильней разболелась голова…

Света лежала на спине, вытянувшись во весь рост, руки вдоль тела. Паша сидел над ней, ссутулясь, упираясь коленями в упругую перекладину между ними, тихонько говорил. Длилось это уже довольно долго, не менее часа. Рассказывал, как заблудился, погибал в тайге, об упавшем, когда прощался уже с жизнью, самолете. Подробно рассказывал, ничего стараясь не упустить. И не только потому, что появилась возможность хоть кому-то высказаться, выплеснуться, пусть даже человеку, который не может ни понять, ни посочувствовать. Более всего значило сейчас, что человеком этим была она. Света, прекрасная, недостижимая, как самая далекая звезда. Впрочем, он уже давно, после нескольких первых минут, как-то позабыл вдруг о необычности своей собеседницы. Увлекся настолько, что не раз о чем-нибудь ее спрашивал или требовал подтверждения своим словам. Об одном лишь Паша умолчал — как и о чем беседовал с ней и Русланом-Славкой. Не рискнул этого коснуться. Но коснулся ненароком другого…

— Ты понимаешь. Светик, до чего все чудовищно совпало? Я, получается, выжил благодаря тому, что погибло столько людей. И ты погибла. Подлей всего, что ты тоже, понимаешь?..

Очевидная мысль эта, как-то не приходившая раньше в голову, потрясла Пашу. Он ахнул, закрыл руками лицо, затрясся в беззвучных рыданиях. И чем больше старался сдержаться, не выставляться перед Светой истеричным хлюпиком, тем сильней его разбирало.

— Не надо, Пашенька, успокойся. — Ласковый голос ее разительно отличался от прежнего — тягучего, насмешливого.

Паша в одно мгновение затих, уронил руки, панически уставился на нее. Светино лицо оставалось недвижимым, светлые глаза так же безжизненно смотрели в потолок. Прошла минута, вторая — ничего не менялось.

— Я тебя слышал, — неуверенно произнес Паша. Собрался с духом, прибавил: — Я ведь тебя и раньше слышал… И видел… Не такую… И Славку… Руслана Магомедовича Хугаева…

Света молчала.

— Ладно, не отвечай, — придумал Паша. — Я буду считать, что мне показалось. Или… — не сразу сумел сказать, — или не буду. Как тебе больше нравится. — И вдруг пожаловался: — Знаешь, у меня так голова болит… Грызет и грызет что-то, словно крыса какая-то залезла туда…

— Анальгинчика бы тебе, — посоветовал Славка. — Или панадольчика. Хорошо поискать, у кого-нибудь в вещах найдется.

— Ты где? — заворочал шеей Паша. — Где ты? Выходи, зачем прячешься?

— Да не прячусь я, — хохотнул Славка. — Делать мне, что ли, больше нечего? Пожалел тебя просто, не чужие. Одной, можно сказать, веревочкой мы теперь связаны. Неужели еще не понял?

— И с ней тоже? — Паша указал подбородком на Свету. Опережая Славкин ответ, выпалил: — Только пусть она сама скажет!

— Скажет, скажет, — хмыкнул Славка. — Не гони лошадей. Ты вот что, дружок, — брезгуешь в чужом барахле копаться, глотни маленько из фляжечки своей да полежи немного, расслабься, с головой полегчает…

Света молчала.

Паша, ни слова больше не сказав, поднялся, достал флягу, сделал, морщась, четыре муторных глотка. «Занюхал» по-бродяжьи рукавом, вернулся на свое ложе, улегся бочком напротив Светы, голова к голове. И долго, неотрывно глядел на ее чуть курносый застывший профиль. Славка не обманул, боль на самом деле почти отступила, напоминала лишь о себе тяжестью в затылке.

— Светик, — прошептал Паша, — я тебя люблю.

— Спи, дурачок мой, — усмехнулась она.

Контуры ее покачивались, расплывались.

— Не засну, пока не скажешь, что тоже меня любишь, — засветился Паша, очарованный этим ее волшебным «мой» после «дурачка».

Чей голос ответил ему «не гони лошадей», Светин или Славкин, Паша уже не разобрал.

Он так и не понял, спал или не спал, надолго ли провалился. Тонкий Светин профиль все так же гипсово белел в полуметре от него.

— Светик, — повторил он, — я тебя люблю.

На этот раз дожидаться ее ответа не стал. Поспешно, путаясь в словах, взялся убеждать ее, что совершенно ему безразлично, какая она, пусть ее это не тревожит. Все равно лучше, дороже ему не найти, да и не хочет, не будет он искать. А она ни секунды не пожалеет, что выбрала его, он в лепешку разобьется, но докажет. И пусть она не считает его выпивохой, несущим всякую околесицу, он, если честно, вообще непьющий, это он от холода спасается. И на Москве свет клином не сошелся — если она захочет, переберется в Красноярск или куда она пожелает, он хороший журналист, за него любая газета ухватится…

И все-таки добился своего — Света оттаяла, разулыбалась:

— Хвастунишка ты. Паша! И заносит тебя, однако! Можно подумать, жениться на мне собираешься!

— Я тебя люблю, — в третий раз признался Паша. — Не веришь? Нет? Ежели ты согласна, мы прямо здесь, сейчас… нашу свадьбу…

— Столы расставим, гостей созовем! — зашлась она смехом.

— Да! — вскочил Паша. — И столы, и гостей! Славку, например! Может, еще кого!

— А потом у нас дети пойдут, как положено, — поддразнивала Света. — Ты сколько детишек хочешь?

Такого поворота Паша не ожидал. Снова сел, нервно облизал пересохшие губы.

— Это… это как получится… Я… Я люблю детей… Тут эта девочка маленькая… ну, ты же знаешь… грудка у нее… Я когда на руки взял…

Света не ответила, улыбка ее погасла. Проклиная себя, что завел об этом речь, Паша сделал отчаянную попытку соскочить с опасной дорожки, вернуть Свету к недавней игривости. Затараторил о буфетной, где, если постараться, неплохо можно и едой, и напитками разжиться, и вдруг осекся, сраженный внезапной догадкой. Если та же, например, Света или Славка способны переходить в другое, земное существование, почему бы не случиться такому же еще с кем-нибудь? Уж девчушка-то эта крохотная, дитя невинное, по всей справедливости обязана жить. Или живет уже, только он, Паша, не подозревает? И она, и мама ее, и все остальные… Просто это жизнь такая, не каждому открытая…

Он пересел на Светин лежак, примостился на краешке, чтобы не стеснить. Взял ее за озябшую руку — все-таки холодно в самолете, — заговорил медленно, тщательно взвешивая каждое слово:

— Светик, я, кажется, начал понимать. Вы просто не всегда пускаете меня к себе. Не доверяете. Но я… я докажу. Вот возьму сейчас — и приведу сюда маму с девочкой. К нам в гости. Я их уговорю, обещаю тебе. Ты тогда поверишь мне?

Света наконец-то снова улыбнулась. Едва заметно, украдкой, но Паша успел выхватить у надвигавшихся сумерек лукавое шевеление волшебно очерченных губ. И принялся ковать железо пока горячо. Сильней стиснул ее ладонь, убежденно изрек:

— Поверила! А хочешь, я подружку твою доставлю, чтобы тебе веселей было? Эту, черненькую, под мальчика остриженную. Ее ведь Галка зовут, правда? Видишь, мне уже и об этом известно!

— Дурачок ты мой, — теперь она не прятала улыбки. — Ложись-ка ты лучше спать, у тебя же глаза красные, слипаются, я вижу. Завтра обо всем потолкуем. Да и я, честно сказать, устала.

— Нет! — запротестовал Паша. — Я с тобой останусь! Я не буду без тебя!

— Я и так с тобой, куда я денусь? Но завтра нам предстоит тяжелый день, нужно хорошо отдохнуть, подготовиться. Ты ложись, Пашенька, ложись, все равно скоро совсем стемнеет, не разглядеть нам друг друга.

Паша неохотно выпустил ее руку, пересел на свой лежак, затем, поколебавшись немного, лег.

— Видишь, Светик, какой я послушный. Знала бы, как не хочется разлучаться с тобой, но любое твое желание закон для меня.

— Я это оценю. — В маленькие, законопаченные в большинстве иллюминаторы хиреющий свет проникал скупо, Светины глаза сейчас казались темно-синими, залитыми глубокой водой нежности. — Я это оценю, — еще тише повторила она. — И очень скоро, обещаю тебе.

— А я отсюда смотреть на тебя стану, все одно не засну. Какие у тебя, Светка, волосы красивые, они, наверно, даже в темноте светятся.

— Светятся, Пашенька, светятся, у нас еще не одна ночь впереди, насмотришься.

Пашины глаза увлажнились, он прикрыл их отяжелевшими веками, чтобы Светлана не заметила предательского блеска, и до конца осознал, какой он, оказывается, везучий, счастливый человек. Не мог только понять, чем заслужил, за что ему выпало такое огромное, такое не вмещающееся внутри счастье. А когда раскрыл их снова, увидел Свету…

Она не лежала. Она стояла над ним. В тронутом лунной зеленью фиолетовом свете точеная фигурка в белой блузке и белых колготках показалась ему очень высокой и тонкой. Нимбом сияло невесомое облачко пушистых волос. Лицо ее трудно было разглядеть, но Паша угадал на нем тихую светлую улыбку.

— Пойдем, — протянула она белую руку. Он взял ее в свою, ощутил, какая она нежная и теплая. Одними губами произнес:

— Куда?

— Со мной. — Тот же, так хорошо знакомый ему серебристый колокольчиковый смех.

Он пошел за ней, не выпуская ее гладкой кисти, по неразличимому во мгле проходу между креслами. Не удивлялся, что тот такой длинный, ровный. И чем дальше продвигался, тем больше разбавлялся обступавший их мрак, вскоре он сумел разглядеть какие-то вертикальные, насыщенней воздуха тени. Вдруг сообразил, что это стволы деревьев, споткнулся, впервые с начала путешествия подал голос:

— Где мы, Света?

— В самолете, — не поворачиваясь, ответила она. — Ты не бойся, Пашенька, доверься мне.

— Я не боюсь, — крепче сжал ее руку. — Когда мы вместе, мне ничего не страшно.

Светлело с каждой секундой, теперь они ступали по лесу, тихому березовому лесу, и листья на ветках были зелеными, зазеленела под ногами мягкая трава. Деревья прореживались, расступались, все шире, явственней распахивалась за ними чистая голубая даль. И вдруг — сразу, в одно мгновенье — они выбрались на большую, яркую, залитую ослепительным солнцем поляну. Весенне-зеленую, в желтых, красных, синих, оранжевых цветах. Посреди нее возвышалось одинокое дерево. Света повела его к нему, и Паша издалека еще высмотрел усеявшие тугие ветви спелые красные лоснящиеся яблоки. Они шагнули в прохладную яблоневую тень, сели в шелковую траву. Света высвободила руку, поднялась на ноги:

— Отвернись.

— Зачем? — молитвенно поглядел на нее снизу вверх Паша.

— Ну отвернись, пожалуйста. Я тебя прошу. И закрой глаза. Ты ведь говорил, что любое мое желание закон для тебя.

Он прислонился щекой к теплой и шершавой яблоневой коре, прижмурился. От бьющего в лицо солнца заиграли, замножились под опущенными веками радужные крути.

— Паша, — позвал его Светин голос.

Она стояла перед ним обнаженная, легкий ветерок шевелил длинные желтые волосы. Тело ее, снежно-белое на зеленой траве, хлестнуло его по глазам двумя торчащими розовыми сосками на выпуклых грудях.

— Я тебе нравлюсь? — лукаво сощурила она посветлевшие до прозрачности глаза.

Голос ему не повиновался, сумел лишь несколько раз ошарашенно тряхнуть головой.

— Ты еще не передумал взять меня в жены? — влажно заблестели за раздвинувшимися губами сплошные Светины зубы.

Паша снова замотал головой, теперь уже по горизонтали.

— А тебе, Пашенька, не жарко? — потупилась она.

И Паша вдруг ощутил, что ему ужасно, невыносимо жарко, просто задыхается под свинцовой тяжестью навьюченной на него одежды. Принялся исступленно сдирать ее с себя, расшвыривая куда попало, выпрямился перед Светой, не стесняясь собственной наготы и печалясь лишь об одном — что чуть ниже ростом. Протянул к Свете ладони, и она подалась вперед, прильнула к нему всем телом, оплела его шею горячими руками, задрожала. Он почувствовал, как проникает в него эта лихорадочная, нетерпеливая дрожь, как полыхает в нем огненное, неудержимое желание, и повалился на траву, увлекая Свету за собой…

Он все никак не мог напиться, насытиться ею. Не мог оторваться от ее прекрасных глаз, сладких губ, от ее податливой, набухающей от его прикосновений груди, от ее неутомимого упругого живота, от атласных гибких рук, ног, от ее божественного лона. Он плохо соображал, весь, без остатка поглощенный своей любовью, лишь две гибельных мысли не пропадали, тревожно искрили где-то в закоулке туманящегося сознания — что вдруг разорвет, разнесет его от бешеного восторга или, того страшней, иссякнет его неудержимое влечение к ней. Никогда он не был так счастлив раньше и никогда, твердо знал, уже не будет. Хотел сказать ей тысячу самых нежных, самых ласковых, самых заветных слов, которых никто еще никогда и никому не говорил, но способен был лишь повторять раз за разом:

— Солнышко мое, солнышко мое…

И сильно, гулко стучало в груди ошалевшее сердце…

Неожиданно ему почудилось, что к этому единственному во всей вселенной звуку присоединился еще какой-то. Далекое, едва различимое гудение.

— Ты слышишь, родной? — спросила Света, замерев.

— Слышу… — Ему передалось ее беспокойство.

— Что это, знаешь?

Он не ответил, но догадался уже, что ее насторожило. Так гудеть мог только мотор.

— Это за нами… За тобой… — обреченно прошептала Света. — И закрыла ему похолодевшей ладонью рот, не давая заговорить. — Молчи, Пашенька, молчи. Спасаться нужно. Они не должны нас увидеть, не должны разлучить. Обними меня крепче. — Охнула, простонала: — Вот так, еще сильней… Спасибо, суженый мой… А теперь отпусти меня…

Легко, словно бескостная, выскользнула из его рук, и оттого, что разъединились их тела, по разгоряченной Пашиной коже знобко прокатились мелкие студеные волны.

— Не бойся, Пашенька, мы избавимся от них, — донесся до него откуда-то сверху Светин голос. — Они всего лишь люди, обыкновенные человеки. Ты только лежи, не двигайся, они подумают, будто ты тоже…

Отлетающий голос ее становился все глуше, неразличимей, последнюю фразу Паша вообще не разобрал…

«Лежи, не двигайся, лежи, не двигайся», — костяным вороньим клювом задолбили по затылку темные слова.

— Почему, — воззвал он к ней, исчезнувшей, — почему не двигаться, Света?..

Голоса… Он отчетливо различил их в наступившей тишине. Что связаны они с шумом мотора, сомневаться не приходилось. Приехали на вездеходе? Или это вертолет гудел? Но более всего не мог постичь, как Свете удалось вернуть его в самолет, напялить на него разбросанную по поляне одежду. До него уже дошло, что лежит на своем сделанном из кресельных сидений и чемоданов лежаке, одетый и обутый. Лежит на животе, уткнувшись мокрым лбом в скомканную, изжеванную штору. Затаив дыхание, осторожно скосил глаза. Света вытянулась рядом, ее профиль смутно белел в тусклом свете зарождавшегося утра. Ни одна черточка не дрогнула на ее застывшем лице, но Паша все-таки уловил таящуюся в губах прежнюю лукавую улыбку.

— Ты это колоссально придумала, — неслышно шепнул он ей. — Я люблю тебя, Светик. Больше жизни люблю. Слышишь? Больше жизни. И не отдам тебя никому. И всех остальных тоже не отдам, пусть не думают!

Кажется, она попыталась удержать его, но Паша одним махом выбросил в проход свое измученное, в липкой одежде тело, побежал к наружному люку, одергивая на ходу задравшуюся серую куртку. Сдвинул чуть в сторону прицепленное им одеяло, заглянул в щель.

Их было шестеро. Шесть черных фигурок на белом снегу. Паша до боли стиснул кулаки, отшвырнул завесу, выпрямился в искореженном проеме.

Его появление настолько поразило их, что все шестеро, словно по команде, замерли. Потом шедший впереди, невысокий, плотный, в командирской фуражке, радостно выкрикнул что-то, замахал руками и бросился к нему, вздымая сапогами белую снежную пыль. Пятеро других тоже загалдели, замахали, устремились за ним.

— Стойте! — заорал Паша во всю силу легких. — Не приближайтесь к самолету! Я запрещаю вам!

Тот, в фуражке, старшой у них, наверное, снова притормозил от неожиданности, пятерка обступила его. Паша понял, что они о чем-то совещаются. Командир наконец отделился от них, в одиночестве зашагал к Паше, раскинув руки и внятно, с паузами, произнося:

— Не надо волноваться. Мы спасатели. Мы вам поможем.

— Не подходи! — разъярился Паша. — Хуже будет! Последний раз предупреждаю!

— Успокойтесь, пожалуйста, — офицер заговорил потише, мягче, но движения не замедлил, — мы сейчас накормим вас, согреем, увезем отсюда.

Паша увидел, как пятерка тронулась вслед за ним.

— У тебя же пистолет в кармане, припугни их! — вовремя подсказал сзади Славка.

Паша ухнул, выхватил «тэтэшник», направил на командира:

— Стой! Стрелять буду!

Их разделяло уже не больше пятнадцати шагов, старшой остановился, набычился.

— Не делай глупостей, парень. Спрячь оружие, не валяй дурака. Мы ничего плохого тебе не сделаем.

Пятерка начала растягиваться в цепочку, один из них, прячась за уцелевшими деревьями, стал огибать самолет.

— В кольцо хотят взять, сволочи, — пробасил Славка.

— Не возьмут! — огрызнулся Паша. — Эй, вы, там! Если еще хоть кто-нибудь шаг сделает — начинаю стрелять!

— Повторяю, не делай глупостей, — медленно, в растяжку, сказал командир. — Сам же потом жалеть будешь. — В упор глядя Паше в глаза, вытащил из сугроба ногу, чуть выдвинул ее вперед.

Он выстрелил, не целясь, бросив руку с пистолетом вперед. Выстрел прозвучал неожиданно громко, просто оглушительно. Старшой охнул и, схватившись за бедро, повалился в снег. Двое бросились к нему, захлопотали над ним. Третий, отскочив за дерево, заорал:

— Что ж ты творишь, негодяй? Брось пистолет, не сходи с ума!

— Сам ты негодяй, — прошипел Паша и выстрелил в него. Пуля шоркнула о ствол, содрав с него кусок коры.

— Я ведь предупреждал! Я вас предупреждал, пеняйте на себя! — затряс над головой пистолетом Паша. И вовремя краем глаза успел заметить крадущегося вдоль самолета того пятого, лазутчика. Мигом развернулся к нему, еще раз пальнул. Тот согнулся, прижал руки к животу, зашатался.

— Что, взяли?! — завопил Паша. — Светка, ты видела, как я их? Убирайтесь вон отсюда, всех порешу к чертовой матери!

— Ну, ты гигант! — похвалил Славка. — Если честно, не ожидал от тебя такой прыти. Светке за тебя краснеть не придется.

— Слушай, парень. — Теперь это говорил командир. Лицо у него было одного цвета со снегом. Он уже не лежал, стоял на коленях. В руке чернел нацеленный на Пашу револьверный ствол. — Ты убиваешь людей, которые хотят тебе помочь. Не бери грех на душу, брось оружие. Мы ведь пришли не только за тобой.

— Они, Паша, пришли не только за тобой, разумеешь? — хмыкнул Славка.

— Разумею! — крикнул Паша и выстрелил в белое лицо командира.

И сразу же вслед за его выстрелом прозвучал другой — намного тише, сухой, короткий хлопок…

Невидимая рука толкнула его в грудь, он не удержался на ногах, упал на спину. Рухнувшая на него чернота просветлела, засинела, ярко заалели в ней сочные красные гроздья. Не сразу даже сообразил, что это свисающие над ним яблоки в безоблачном небе — совсем близко, только руку протянуть. Лунно выплывший из ветвей матовый овал преобразился в чистое Светино лицо. Склонилась над ним, тонкие брови обеспокоенно сдвинулись:

— Ты не ушибся, Пашенька?

— Нет, все хорошо, — улыбнулся он.

— Да, Пашенька, все хорошо. Пойдем, — протянула она, как тогда, белую руку.

А он снова, как тогда, спросил ее:

— Куда?

— Со мной. — И тот же, хорошо знакомый ему колокольчиковый смех серебристыми брызгами разлетелся над зеленой цветочной поляной…

Content

Вениамин Кисилевский
Наваждение

НАВАЖДЕНИЕ

ФУТЛЯР

РАССКАЗЫ

Воронья лапка

Годовщина

Ромка

Свет в окне

Самолет