Валентен Мюссо

Безмолвная ярость

Valentin Musso

QU’À JAMAIS J’OUBLIE

© Éditions du Seuil, 2021. Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Клокова Е.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Так терпел я много,

Что не помню сам;

Муки и тревога

Взмыли к небесам…[1]

Артюр Рембо «Песня самой высокой башни»

Нырнуть…

Ощутить, как тело рассекает дрожащую поверхность бассейна, и тут же возродиться, чудесным образом скользнуть под воду, проплыть параллельно дну, быстро замедлить движение и сразу ускориться одним движением ног, задержать дыхание на сколько получится, пока не почувствуешь, что грудь разрывается от недостатка воздуха, потом медленно всплыть: а вдруг что-то помешает подняться на поверхность и неумолимо потянет вас на дно… Она, конечно же, выныривает, сплевывает хлорированную воду, делает несколько взмахов, прежде чем снова нырнуть.

Детский смех она теперь слышит как сквозь вату. Глаза щиплет. Она различает болтающиеся ноги возле ярко-красного дна надувного матраса. В воде она уже через несколько секунд неизменно обретает девичью ловкость, как будто тяжесть прожитых лет теряет власть над ее телом. Окружающий мир меркнет, бассейн в отеле на юге Франции уже кажется ей не вполне реальным.

Озеро… Ей шестнадцать лет. Мерцание воды. Светлые волосы и загорелая кожа. Ежедневное купание, уединенное и тихое сладострастие, которое она вкушает с утраченной невинностью детства. Строго говоря, это не воспоминания, скорее ощущения, угнездившиеся в порах ее кожи, живая память конечностей…

Еще несколько саженей, и она хватается за край бортика. Оглядывается, замечает разомлевшие тела на банных полотенцах, прохладительные напитки на низких алюминиевых столиках, детей, гоняющихся друг за другом вокруг бассейна под окрики матерей.

Как только она выходит из воды, волшебство перестает действовать. Ноги наливаются тяжестью, внутрь заползает злая усталость. Она снимает купальную шапочку, встряхивает волосами и быстро возвращается в шезлонг. Хватает пары секунд, чтобы взгляды окружающих обратились на нее. Возраст не мешает ей осознавать свою красоту и власть над другими людьми. Над мужчинами моложе себя. В их взглядах читается желание, чуть постыдное, быстро подавляемое. Она часто подстерегает эти жестокие переломные моменты: сперва притянутые к ней, как магнитом, они быстро отворачиваются, чувствуя вину за то, что пусть и на секунду, но почувствовали влечение к женщине, иногда намного старше их.

Она не всегда была красивой. В пятнадцать лет черты ее лица были неказистыми, манеры — мальчишескими, походке недоставало элегантности. Редкие фотографии того времени продемонстрировали бы это с суровой правдивостью, но они ей ни к чему. Образ себя пятнадцатилетней запечатлелся у нее в памяти. Лицо сорванца — единственное, что действительно принадлежало ей. Его она хотела бы сохранить. Но в лето шестнадцатилетия произошла метаморфоза, неожиданная и необратимая: стройный силуэт, утонченное лицо, грудь, вызывающе торчащая под белыми платьями образцовой юной девушки. Больше она ни разу не узнала себя в этом теле. Красота может оказаться бременем тяжелее уродства. Мало кто способен это понять.

Рядом с ее полотенцем лежит бестселлер из гостиничного магазинчика, первую главу она так и не осилила по причине его редкой занудности.

Собираясь лечь на шезлонг, она видит его, но узнает не сразу, хотя лучше б это случилось немедленно, рывком. Сначала появляется ощущение присутствия — кажется, за тобой кто-то наблюдает, — хотя мужчина смотрит в другую сторону. Требуется время, чтобы в голове созрела рациональная мысль. Она часто моргает, желая убедиться наверняка, и не понимает, как могла не заметить его раньше. Он пришел, когда она плавала? Или уже был там? Какова вероятность, что это он? Действительно он…

Она потрясена. Что-то поднимается в ней, как волна из океанских глубин, захватывающая все ее существо. Она не может шевельнуться. Затылок каменеет. Неподвижные руки прилипли к бокам. Тело стало чужим. Она чувствует только, как капли воды стекают с волос на лоб.

Он лежит рядом с седой женщиной. На нем полосатые плавки, натянутые до пупка. Тело уродливое, дряблое. Она не знает, сколько ему сейчас лет; могла бы покопаться в памяти, быстро посчитать, но уж слишком велико изумление. В момент узнавания что-то внутри нее сломалось — навсегда.

Она ждет. Минут двадцать, может, больше. Она замерла на своем шезлонге, притворяется, что загорает, глаза скрыты за темными очками, но по-прежнему устремлены на мужчину. Официант предлагает гостям прохладительные напитки; она отказывается, покачав головой.

Мужчина наконец встает. Его жена — ну или спутница — не двигается с места. Они обмениваются несколькими словами, он похлопывает женщину по плечу и уходит шаркающими шагами, с полотенцем под мышкой.

Она выжидает несколько секунд, чтобы не привлекать внимания — да кто заметит, что там происходит у бассейна? — потом быстро хватает вещи и следует за ним.

Мужчина направляется к бунгало с розовым фасадом в дальнем конце гостиничного комплекса, за пальмами с пожелтевшими листьями. Номер 36. Дверь он открывает не сразу, медленными движениями. Она стоит чуть в стороне, почти не прячась, — немыслимо, чтобы он ее заметил. Мужчина входит в бунгало. Она несколько мгновений смотрит на закрытую дверь, ничего не испытывая. Страдание пока не просочилось в душу.

Затем она возвращается к себе, находит все необходимое на маленькой открытой кухне и возвращается к номеру 36 с решимостью человека, лишенного выбора. После нескольких минут под кондиционером жара снова обволакивает ее тело, как вторая кожа.

Она прикладывает ухо к двери, дабы убедиться, что он все еще один, потом стучит. На мгновение ей кажется, что он мог не услышать, потому что и сама не уверена, что постучала. Мужчина открывает. Он по-прежнему в плавках, даже рубашку не накинул. Его лицо не выглядит удивленно.

Это действительно он. Взглянув с близкого расстояния, она убеждается: ошибки быть не может. Она помнит его лицо, которое постарело меньше тела. Она говорит себе, что в одетом виде он, должно быть, все еще способен произвести впечатление — именно такое выражение приходит ей на ум.

— Слушаю вас…

— Узнаёте меня?

Собственный голос кажется странным, далеким. «Он, конечно же, меня не узнаёт», — думает она, но тут в глубине его глаз загорается крошечная искорка, которая заставляет ее усомниться. На мгновение. Всего на одно. Он качает головой, не понимая, что нужно этой женщине, вздергивает брови, ожидая дальнейших объяснений. Их не будет.

Она повторяет:

— Вы узнаёте меня?

— Что вы хотите? — спрашивает он с внезапным раздражением. — Кто вы такая?

— Меня зовут Нина.

Мужчина не реагирует. «А что ты себе нафантазировала? Думала, одно упоминание твоего имени вызовет у него панику? Воображала, что завеса разорвется?»

Он еще не заметил нож, который она держит в руке, крепко прижимая его к правому бедру, облепленному мокрым саронгом[2]. В кухонном шкафчике она выбрала самый большой и острый.

— Святая Мария, — произносит она после паузы. — Припоминаете?

Вопросы не нуждаются в ответах. Слишком поздно. Мужчина отступает на два шага, он растерян, даже напуган, и она протискивается в дверной проем. Прохладное дыхание кондиционера обдувает ее лицо. Кажется, что она прыгнула через пропасть, время исчезло. Сорок лет… Расстояние покрыто за секунду.

Она смотрит на мужчину, не видя его, не зная, страшно ли ему. Теперь он увидел нож и разевает рот, как будто хочет закричать. Однако ни один звук не срывается с его губ.

Последний акт.

От бассейна доносятся детские крики. Она захлопывает дверь, поднимает нож и наносит первый удар в шею. Красное попадает ей на руку. Теперь она видит только его налитые кровью, лезущие из орбит глаза, искаженное ужасом лицо. Она поднимает нож, чтобы нанести новый удар. Потом еще один. И еще.

Сейчас ей ясно одно: она выйдет из этой комнаты только после того, как убьет этого человека.

Часть I

Нашему наследству не предшествует никакое завещание.

Рене Шар «Отрывки из Гипноса»

1

Иногда я говорю себе — с известной оглядкой назад, на которую ссылаются после того, как катастрофа уже произошла, — что все могло сложиться иначе. Но как далеко нужно вернуться во времени, на какой развилке, в какой переломный момент и какой случайный выбор надо сделать, чтобы изменить ход событий?

Драма не бывает случайной. Я верю, что все мы, по трусости и слабости, носим в себе семена будущих несчастий. И когда происходит перелом, жестокий и необратимый, все равно остаемся слепыми и не видим мельчайших трещин, которые предупреждали об этом.

Париж, май 2008 года

Это происходит вечером перед вернисажем.

Я опаздываю. «Пробки», — говорю себе, когда такси высаживает меня перед галереей, но в глубине души не очень-то в это верю. Человек пять знакомых пьют вино и курят перед витриной, в которой выставлено большое черно-белое фото моего отца: взгляд из-под кустистых бровей устремлен в объектив, лицо закрытое — автопортрет из неопубликованного, найденный в его архиве и выбранный мною в качестве плаката для выставки.

Я обмениваюсь несколькими рассеянными рукопожатиями с гостями на тротуаре, оттягивая, насколько это возможно, момент входа в логово льва. Два горящих бешенством глаза приветствуют меня, как только я переступаю порог галереи.

— Какого черта ты вытворяешь? Я оставил тебе как минимум три сообщения!

Матье, владелец галереи и, кстати, мой лучший друг, наблюдал за моим прибытием через окно. Он залпом опустошает свой бокал шампанского, одновременно хватая меня за руку.

— Извини, я забыл мобильный дома и не заметил, как пролетело время. Ты знаешь, ЧТО ЭТО ТАКОЕ…

Откуда ему знать? Матье не расстается с телефоном, который зачастую выглядит естественным продолжением его руки. Он качает головой.

— Ты никогда не изменишься, честное слово… Напоминаю: мобильный телефон существует, чтобы с тобой можно было связаться в любой момент.

— Нужно было начать без меня. Ты бы и сам прекрасно справился.

После короткой паузы его тон становится более серьезным:

— Сегодня люди ждут не меня, Тео. Они хотят услышать именно тебя.

И это действительно проблема. Я отвожу взгляд в сторону. Сколько себя помню, находясь в центре внимания, я всегда впадал в глубокое беспокойство. От шума и разговоров вокруг у меня заболела голова.

— Давай, поехали! — добавляет он, все еще держа меня за руку, — вероятно, опасается, что я убегу, как только он отвернется.

Мы пробираемся через толпу. Матье налево и направо шутит по поводу моего опоздания, как будто меня нет рядом. Я держусь позади и пытаюсь улыбаться.

Фотографии на стенах, плод десятилетнего труда, все в тонких черных рамках, сменяют друг друга, как во сне. Я мог бы мысленно совершить экскурсию по выставке, после того как провел много дней в архиве отца, собирая и сортируя тысячи негативов, которые он накопил за последние десять лет жизни. У нас с Матье сохранилось сто пятьдесят снимков, все неопубликованные, которые только что изданы в книге под названием «Память и забвение», предисловие и подписи — мои.

Среди знакомых и незнакомых гостей я замечаю Изабель, бывшую помощницу отца, которая машет мне, когда я прохожу мимо. Я знаю ее всю свою жизнь и всегда узнаю по волосам «соль с перцем», уложенным в пучок, которые придают ей старомодный вид школьной учительницы из прошлого. Она прижимает к груди экземпляр книги.

— Ты и представить не можешь, как я тронута, Тео… Ты проделал великолепную работу! Отец гордился бы тобой.

Невозможно сосчитать, сколько раз мне повторяли фразу «Твой отец гордился бы тобой»: когда я получил диплом бакалавра с отличием, когда меня приняли в подготовительный класс лицея Генриха IV, а два года спустя — в «Ла Фемис»[3]; удостоились этих слов моя первая фотовыставка и первые документальные фильмы, снятые для телевидения. Если о моих работах выходили хвалебные статьи, авторы видели во мне «достойного наследника своего отца»… Но кто на самом деле знает, что он подумал бы обо мне и моей карьере? Эта фраза никогда не заставляла меня почувствовать гордость или тщеславие, скорее оказывала прямо противоположное действие. Вместо того чтобы высказывать гипотетические мысли мертвого и похороненного отца, я предпочел бы, чтобы мне просто сказали: «Мы гордимся тобой». Это именно те слова, которых я тщетно жду все эти годы.

Я едва успеваю поблагодарить Изабель, как меня снова подхватывает и увлекает за собой Матье. Гости следуют за нами и продвигаются вглубь галереи. Рядом с буфетом оборудовано небольшое пространство с микрофоном и столиком для автографов. Мой взгляд теряется в «изысканном собрании». Я ищу лицо, не очень веря в успех. Я даже не разочарован. Когда ни на что не надеешься, нет и досады. Словно читая мои мысли, Матье наклоняется ко мне.

— Ты отправил ей приглашение?

— О ком ты, черт возьми?

Он раздраженно качает головой. Осознавая, что моя реакция нелепа, я капитулирую:

— Нет. Я не верю, что она пришла бы…

Я вру. Я искал лицо моей жены, Джульетты. Вернее, бывшей жены; наш брак давно стал пустой формальностью. Мы не виделись больше шести месяцев и даже не разговаривали по телефону. Я несколько дней колебался, прежде чем вложить приглашение на ее имя в конверт. «Я бы очень хотел, чтобы ты пришла. Надеюсь, выставка тебе понравится». Эти жалкие слова я нацарапал на оборотной стороне открытки. Слова, которые я мог бы написать любому едва знакомому человеку, предназначались женщине, разделившей со мной шесть лет существования.

«Я бы хотел, чтобы ты была со мной. Ради моего отца. Для меня. Для нас. Я не хочу, чтобы все закончилось таким образом». Неужели эти несколько предложений так трудно написать? Выходит, да, раз я не смог.

Матье наливает себе еще шампанского и постукивает по нему ложечкой, как свидетель на свадьбе, готовый порадовать присутствующих неизбежной речью, обогащенной шутками на тему школы и сентиментальными историями. Он щелкает по микрофону, проверяя звук, и знакомым, хорошо поставленным голосом начинает ретроспективный рассказ о творческом пути моего отца: дебют в качестве художника, первые опубликованные в журналах снимки из путешествий по Африке и Азии, участие в Сопротивлении, годы фотожурналистики в известных информационных агентствах, перекрестные репортажи из США и СССР времен холодной войны — и резкая смена курса в 1963 году, когда он прекратил всякое сотрудничество с ведущими журналами, чтобы посвятить себя личным проектам, которые при жизни увенчались редкими выставками и публикациями. Квазиотставка на пике славы, во многом способствовавшая легенде о таинственном Йозефе Кирхере.

Я знаю все это наизусть. Матье звучит, как заезженная пластинка. Наконец я поднимаю голову и позволяю своему взгляду скользнуть по аудитории, которая для меня не более чем туманная масса. Раздаются аплодисменты. Только в этот момент я осознаю, что Матье протягивает мне микрофон.

Говорить об отце на публике всегда было для меня испытанием. Наверное, потому, что я никогда не знаю, какую сторону принять. Отстраненно рассуждать о его работах с иллюзорной объективностью, как я мог бы поступить с работами Дуано или Картье-Брессона? Или принять тот факт, что для большинства людей я существую только через него, что он не только мой отец, но и опекун, с которым я прожил бо́льшую часть своей жизни, всегда поражаясь тому, что мертвые могут подавлять живых своим присутствием.

Устав жить в тени легенды, я покинул Францию, едва успев отметить тридцатилетие, и переехал в Лос-Анджелес, который немного знал. Я прожил пять лет в Соединенных Штатах и, честно говоря, считаю их лучшими в моей жизни. По иронии судьбы в то время как я изо всех сил старался избавиться от груза фамилии, именно она открыла мне двери в карьеру «фотографа звезд», как вскоре окрестят меня таблоиды. Я уезжал, не имея ни реальных планов, ни особых амбиций, но отец, который долго работал в «Лайф», был достаточно известен за океаном, и агент сразу предложил мне сделать несколько съемок для второстепенных актрис и актеров, стремящихся подняться выше. Мои фотографии, все черно-белые и на пленке, наперекор моде на цифровые технологии и диктату «Фотошопа», имели неожиданный успех. Звезды вскоре стали пользоваться моими услугами, и я, себе и без особых усилий, стал известным/востребованным фотографом. Как говорил Роберт Капа: «Фото уже есть, их надо просто взять».

Я встретил Джульетту на одном из тех ошеломляющих и бесконечных вечеров на вилле в Бель-Эйр, секрет которых известен Голливуду. Будучи эмигранткой, она работала директором по маркетингу в PR-агентстве. Очень большая зарплата. Громадная ответственность. Мы оба путешествовали по сентиментальной пустыне, заводя отношения столь же краткие, сколь и поверхностные. Мы сразу понравились друг другу и начали встречаться, не воспринимая этого всерьез и благоразумно избегая любых планов на жизнь под одной крышей. Мы наслаждались преимуществами супружества, не имея при этом повседневных хлопот, так вредящих чувствам. Вдали от Франции, запертый в пузыре, где все было легко и искусственно, я искренне верил, что наши отношения смогут продлиться. Честолюбивая Джульетта не была готова пожертвовать личной жизнью или надеждой свить семейное гнездышко. Она скучала по своей стране и друзьям. Мы вернулись в Париж, когда ей предложили должность еще более высокооплачиваемую, чем та, которую она занимала. Продолжение, увы, было банально печальным. В тот момент, как мы переехали, поселились вместе и решили пожениться, карета снова превратилась в тыкву. Наше американское начало было нашим выпускным вечером, эфемерным и иллюзорным. На самом деле между нами ничего не сломалось — мы просто не смогли ничего построить.

…Матье все еще протягивает мне микрофон, смущенный отсутствием реакции. В конце концов я беру в руки себя и микрофон. Я не подготовил ничего конкретного, хотел бы оказаться в другом месте, и с первых слов мой голос звучит неуверенно:

— Ни для кого не секрет, что я очень мало общался с отцом. Мне было всего пять лет, когда однажды вечером, в феврале семьдесят третьего года, он умер от сердечного приступа. Когда я думаю о нем, мне трудно отделить собственные воспоминания от чужих рассказов… Даже фотографии вводят меня в заблуждение. Глядя на работы, висящие в этой галерее, я наивно верю, что был свидетелем каждой из этих сцен. Однако некоторые вещи остаются неизгладимыми. Я всегда буду помнить звук его голоса, мозолистые руки, высокий силуэт в мастерской, склонившийся над столом, на котором он сортировал и раскладывал отпечатки. Именно в мастерской нашей фабрики в Сент-Арну-ан-Ивелин была сделана вот эта фотография.

Я умолкаю и указываю на черно-белый снимок, висящий на стене слева от меня. На нем маленький мальчик: стрижка под горшок, упрямый подбородок, черные глаза, взгляд устремлен на невидимую цель над объективом. Хотя фотография была сделана тридцать пять лет назад, я нахожу, что не сильно изменился. Ну, не считая стрижки. В моей памяти всплыли образы мельницы — старого, почти древнего здания, купленного в очень плохом состоянии, сожравшего половину состояния моего отца. Огромная гостиная с открытыми деревянными балками. Деревянная лестница, которая вела в спальни и на антресоли, заваленные книгами. Клетка со старым колесом. После смерти отца мы прожили на мельнице три года, прежде чем моя мать, уставшая от возни с поместьем и постоянным ремонтом, решилась продать его чете иностранцев, страстно влюбленной в старые камни.

— Мне тогда было четыре года, — продолжаю я. — Немногие из вас бывали на мельнице и проводили там долгие вечера за коллекционными винами отца. Я смутно помню несколько таких вечеров. Большой дубовый стол посреди гостиной накрыт на десять-пятнадцать человек. В глубине комнаты через большое круглое окно виден водопад на речке, протекавшей под домом. Колесо давно исчезло, но система клапанов позволяла запирать или пропускать воду. Мой отец, как вы знаете, был ужасно говорлив и терпеть не мог, когда его перебивают. Мне рассказывали, что, если его обрывали во время обеда, он злился и шел открывать шлюз, чтобы шум водопада заглушил разговор. (В зале вспыхивает смех.) Я не могу вспоминать Йозефа, не упомянув о женщине, которая была ему женой последние пять лет его жизни: мою мать Нину. Они встретились в Париже в конце шестидесятых, когда он переживал небывалый житейский и творческий кризис и был готов бросить фотографию. Думаю, без нее он никогда больше не взял бы камеру в руки. У моего отца был романтический взгляд на вдохновение. Он все время повторял, что Нина была его музой, той, что вернула его к жизни, подарила второе дыхание. Фотографии, которые вы имеете удовольствие видеть сегодня вечером, никогда не появились бы без нее.

Я делаю паузу.

— Моя мать не присутствует здесь сегодня вечером, но она точно не захотела бы, чтобы ее отсутствие неверно истолковали. Вы знаете, что она всегда была одиночкой по натуре, и воспоминания о том периоде жизни причиняют ей много страданий. Эти фотографии оказались для нее слишком тяжелым наследием. Просто знайте, что, отдыхая на юге Франции, она всем сердцем с нами. Благодарю вас за внимание.

Публика аплодирует. Я немедленно возвращаю микрофон Матье.

— Дорогие друзья, наслаждайтесь фуршетом, потом Тео начнет подписывать книги. Вы в привилегированном положении — издание появится в магазинах только через десять дней, а у вас есть возможность приобрести ее сегодня и получить автограф автора.

Все приходит в движение, галерею заполняет веселый гул. Матье улыбается и похлопывает меня по плечу.

— Ты очень хорошо говорил. Люблю, когда ты немного отпускаешь вожжи.

— Брось, меня хватило только на банальности.

— Не важно, банальности это или нет, если они сказаны искренне.

— Еще одна банальность.

Матье как будто ищет кого-то в толпе.

— Кстати, мне нужно познакомить тебя с журналистом, о котором я говорил тебе вчера. Он в восторге от фотографий. Не скрываю, сначала он был настроен скептически — должно быть, вообразил, что мы наскребли выставку по сусекам… Пообещал мне хвалебную статью на следующей неделе.

— Хорошо, но не могли бы мы заняться этим после автографов?

Он бросает на меня подозрительный взгляд.

— Ты ведь не убегаешь?

— Это в моем духе?

— Вообще-то, да.

— А если серьезно, у тебя есть новости от Лашома? Он сказал, что перезвонит мне.

При упоминании имени нашего адвоката Матье морщится и качает головой:

— Ничего конкретного, но я действительно считаю, что это были пустые угрозы. Твой брат…

— Мой единокровный брат.

— Ладно, ладно… Твой единокровный брат так далеко не пойдет. Он ничего не может сделать против нас. Твоя мать — распорядитель наследства, и он получит причитающуюся ему часть. Ни один судья не запретит выставку или издание книги без веских причин. Что ему это даст?

— Ты не представляешь, на что способен Камиль, когда впадает в паранойю.

— Ты знаешь, где он сейчас?

— Нет. Либо в реабилитационном центре, либо загрузился под завязку в каком-нибудь гостиничном номере. Ничто не ново под луной, а он потратил на это половину своей жизни.

— Ты жесток к нему, Тео.

— А он разве нет? Проклятье! Как он может угрожать нам судебным иском из-за этих фотографий? Йозеф и его отец, но Камилю всегда было плевать на его работы. А теперь он появляется как чертик из табакерки и изображает защитника! Мой отец никогда не возражал против того, чтобы фотографии однажды были обнародованы. Уверен, он этого даже хотел…

Сам того не сознавая, я повысил голос, так что несколько человек повернули головы в нашу сторону. Я еще не пережил оторопь от заявления, которое Камиль направил нам через судебного пристава. Я злился, ведь он был прекрасно осведомлен о нашей работе и никогда не проявлял к ней ни малейшего интереса.

— Я прекрасно все понимаю, Тео. Но не изводи себя. Давай не будем портить вечер, это было бы слишком глупо.

Я киваю, пытаясь успокоиться, но для меня вечер был испорчен еще до его начала. Моя семья «висит» на стенах галереи, выставленная на обозрение десятков и десятков незнакомых людей, но никого нет рядом. Я внезапно чувствую, что лишился части себя. В конце концов, возможно, Камиль прав. Наверняка было бы лучше, останься эти негативы лежать в картонных коробках.

Целый час я подписываю книги и болтаю с людьми. Некоторые представители богемы знали моего отца в шестидесятые, а некоторые — и в пятидесятые годы. Рассказывают мне истории. Неизвестно, реальны они или приукрашены временем, как многие мои собственные воспоминания. Незнакомая женщина лет шестидесяти с озорными глазами за очками в черепаховой оправе повествует мне о поездке с Йозефом и французской делегацией в абхазский совхоз. Она описывает экспериментальные теплицы, поля томатов, скрещенных с перцами. Сцена чуть сюрреалистична, но я слушаю и вежливо киваю. Я никогда не понимал, как мой отец, независимый пессимист, почти мизантроп, мог искренне верить в коммунистическую утопию. Его фотографии Советского Союза 1950-х годов кажутся мне самыми постановочными.

— Назовете любимую фотографию вашего отца? — спрашивает женщина, когда я протягиваю ей подписанную книгу.

Я притворяюсь, что задумался, хотя сотни раз отвечал на этот вопрос.

— Он бы сказал вам: «Та, которую я сделаю завтра».

Она хихикает над остротой, которую я позаимствовал у Имоджен Каннингем, и благодарит меня за автограф.

Остаток вечера ускользает от меня. Я долго беседую с журналистом, но стоящий рядом Матье чувствует, что я отвечаю на вопросы механически, подписываю еще несколько книг опоздавшим и прохаживаюсь среди гостей с застывшей на губах улыбкой.

Почти неосознанно возвращаюсь к фотографии, сделанной в мельничном парке Сент-Арну у реки. На ней запечатлены отец, мать, Камиль, тетя Мод и я. Единственный кадр, где мы все вместе. Наши лица размыты, как будто в расфокусе. Я всегда считал, что отец использовал автоспуск, но теперь не так в этом уверен. Может, кто-то другой — но кто? — сделал это фото, которому здесь не место. В голове мелькает смутное впечатление. Как и фотоклише «советского периода», снимок кажется мне надуманным, чуть ли не безвкусным. Словно статистов попросили сыграть образцовую семью. Стоя в толпе перед лицами моей семьи, я вдруг ощущаю себя ужасно одиноким.

Говорят, что предчувствие предупреждает нас о несчастье, которое вот-вот произойдет. Но я ничего не чувствую. Совсем ничего.

2

Сейчас почти два ночи. Я наконец покидаю галерею и отправляюсь домой, в квартиру на улице Якоба в 6-м округе. Меня слегка ведет, хотя за весь вечер выпито не больше двух бокалов шампанского, и я решаю пройтись, подышать свежим воздухом и отвлечься.

Я не включаю свет — гостиная купается в неоновой синеве отеля напротив. Именно здесь мы с Джульеттой жили, когда вернулись из США. По крайней мере, нам хватило ума не покупать квартиру, а остаться арендаторами. Когда мы расстались, я предложил ей оставить квартиру за собой, но она отказалась, убежденная, что страницу нельзя перевернуть наполовину… Никогда. А я остался. Может, из мазохизма или в тщетной надежде, что мы когда-нибудь снова будем вместе. Тогда я еще верил, что прошлое можно починить, как старую сломанную игрушку.

Я знаю, что не смогу уснуть, несмотря на усталость. В полумраке ищу телефон и нахожу его разряженным на столе в кухне. Приоткрываю окно и закуриваю сигарету. Над крышами на фоне неба чернеет шпиль церкви Сен-Жермен. По лесам на доме напротив пробирается кошка.

Я не могу перестать думать о Камиле. Вдруг захотелось позвонить ему, несмотря на поздний час, письмо его адвоката и все, что между нами произошло, хотя я знаю, что мне будет нечего сказать ему. Слова похоронены где-то внутри меня, в замурованном склепе. Как могли наши отношения так испортиться? Я помню время, когда мы хорошо ладили, несмотря на различия в характерах: он — солнечный экстраверт, я — сдержанный молчун…

После смерти отца Камиль прожил с нами год, а потом переехал к нашей тете Мод на Лазурный Берег. Подростком он пристрастился к наркотикам, но не упал в них, как в бездну. Все происходило незаметно для окружающих, в первую очередь для меня: несколько «косяков» в выходные или праздники, потом ежедневное потребление и первые таблетки экстази. В восемнадцать лет он познакомился со своим постоянным дилером, а вместе с ним — с кокаином и спидами. Если по той или иной причине не удавалось вовремя «дозаправиться», он растирал и нюхал атаракс или зопиклон из аптечки Мод, чтобы поддержать себя. Так продолжается двадцать пять лет; периоды ремиссии сменяются неумолимыми рецидивами.

Между курсами лечения мой брат начал погружаться в паранойю. Я бы не смог проследить точную хронологию событий. Иногда ему казалось, что за ним шпионят, подслушивают по телефону, а в один прекрасный день он убедил себя, что часть отцовского наследства кто-то присвоил. Мало того, что мой отец очень хорошо зарабатывал, после смерти рейтинг его фоторабот взлетел до небес. Но основной капитал семьи — невероятная коллекция, которую Йозеф Кирхер собирал всю жизнь, в основном «по дружбе». Я вырос в окружении оригинальных гравюр Мана Рэя[4] и Брассая[5], полотен Дюбюффе[6], Фонтаны[7] и Моранди[8], считая, что так живут и все мои ровесники. После смерти отца мать обнаружила, что около двадцати полотен и предметов антикварной мебели хранятся в здании Общества сохранения произведений искусства.

Половина коллекции пошла на уплату «натурой» налога на наследство, но со временем Камилю пришло в голову, что некоторые работы, висевшие на мельнице, были спрятаны и украдены. Время от времени нам приходили письма с детскими угрозами судебного иска, но все они оставались без ответа. Психическое состояние спровоцировало и его последнюю атаку на выставку и публикацию книги. Я знаю, что деньги тут ни при чем — как и у меня, у Камиля их хватит на две, а может быть, и три беззаботно-безработные жизни. Нелепые обвинения — выражение его бессильного гнева, который не на кого выплеснуть.

Что было бы, останься Камиль с нами? Я часто задаю себе этот вопрос и снова и снова поражаюсь неопределенности, окружавшей тот период моей жизни. Как могла моя мать отпустить Камиля жить с Мод, ведь она вырастила его как собственного сына? И как это возможно, что за все эти годы я ни разу не заговорил с ней об этом? Думаю, она не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы продолжать растить двух детей теперь уже одной. В глубине души я уверен, что по-настоящему Нина любила меня только в детстве, когда я был маленьким и послушным. Подрастая, я чувствовал, что становлюсь для нее чем-то вроде громоздкой вещи, которую не хочется держать при себе постоянно. Во время каникул все было хорошо, я мог уехать из дома; бо́льшую часть лета проводил у Мод в Приморских Альпах, а во время коротких каникул ездил в лагерь или к скаутам. В остальное время Нина казалась отсутствующей, далекой, слишком красивой молодой женщиной, чья жизнь так и не распустилась, как бутон, прихваченный морозом.

Я тушу сигарету в чашке, беру пиво из холодильника, делаю глоток и иду раздеваться в спальню. Нахожу зарядное устройство возле кровати и подключаю телефон. В ванной снимаю контактные линзы, чищу зубы и смотрю в зеркало на свое осунувшееся и слишком бледное лицо. Тело ломит. Неужели я заболел?

Через несколько минут подает голос мобильник, у меня есть непрочитанные сообщения. На экране появляются три злобных «депеши» от Матье: «Где-ты-есть-Господи?» Улыбаюсь впервые за вечер, но тут же снова впадаю в тревогу. В конце вчерашнего дня было два звонка с одного неизвестного номера. Человек, который пытался связаться со мной, оставил двухминутное сообщение. Слушаю его, сидя на краю кровати. Понимаю каждое слово, но вместе все они кажутся бессмысленными, как головоломка, последняя часть которой не раскрывает рисунок на коробке. Я ошеломлен, окаменел и не в силах шевельнуться.

Это полицейский. Он быстро, холодным тоном сообщает мне, что моя мать пыталась убить человека.

3

Я прослушиваю сообщение три раза, надеясь, что это розыгрыш или недоразумение, что найдется объяснение, которое положит конец этому безумию. Я не знаю, что делать. Звонить полицейскому не могу — он сообщил мне, что если я не прослушаю его сообщение в ближайшее время, то не смогу связаться с ним до следующего утра.

Я пытаюсь уговорить себя, что это, должно быть, несчастный случай, но тот человек говорил о «покушении на убийство». Я слабо разбираюсь в юридических терминах, но точно знаю, что это выражение предполагает преднамеренность. Почти машинально выбираю мамин номер в «Избранном». Она не отвечает. «Вернись на землю, Тео: ее только что арестовали за попытку кого-то убить».

В растерянности я звоню Матье, и он тут же снимает трубку. Судя по его голосу, с тех пор как мы расстались, он продолжал пить. Я бормочу несколько слов (которые и сам не понимаю), пытаясь дословно передать, что сказал полицейский, но он прерывает меня:

— Подожди, подожди! О чем ты говоришь, Тео? Что это за история без начала и конца? Твоя мать кого-то убила?

Он почти кричит в трубку. Я провожу рукой по лбу; у меня, кажется, жар. Сердце бьется неестественно быстро.

— Нет. Она пыталась убить человека… Сегодня днем.

— Где это произошло?

— В отеле недалеко от Авиньона, где она планировала остановиться на несколько дней.

— Я думал, она у твоей тети.

— Нет, мама должна была присоединиться к ней позже, в Антибе.

— Хочешь сказать, что Нина намеренно покушалась на человека? По собственной воле?

Он так педалирует последний вопрос, что тот всплывает у меня в голове, как заголовок сенсации на первой полосе.

— Да.

— Дьявольщина! Кто он?

— Понятия не имею, этого полицейский не сказал. Кажется, она вроде пришла к нему в номер и напала на него с ножом…

— С ножом? Твоя мать хотела кого-то заколоть ножом?

— Именно так.

— В каком он состоянии? Серьезно ранен?

— Этого я тоже не знаю.

— Свидетели были? Может, все-таки… недоразумение?

На этот раз я повышаю голос:

— Нет, это не гребаное недоразумение! Копы не сомневаются, что это сделала моя мать!

Матье молчит, он тоже потрясен.

— Что нужно делать? — спрашиваю я.

— Где она сейчас? В комиссариате?

— Нет, ее госпитализировали.

— Она тоже ранена?

— «Ранена» — не то слово, но, насколько я понимаю, психологически она была не в том состоянии, чтобы везти ее в полицию.

— Знаешь, в какой она больнице?

— Да, полицейский сказал мне адрес.

— Ее уже допрашивали? Взяли под стражу?

— Не знаю, Матье. Завязывай уже с вопросами!

— Ладно. Я не думаю, что полиция стала бы тебя оповещать, если только об этом не попросила твоя мать… А если она не в состоянии говорить, сомневаюсь, что ее арестовали. Может, так даже лучше… Она не должна ничего говорить, пока рядом не будет адвоката. Ты меня слышишь?

В моей голове все перемешалось. Я уже не могу следить за ходом разговора.

— Да, я тебя слышу.

— Хочешь, я приеду к тебе? Мы поговорим спокойно, и ты дашь мне прослушать это сообщение.

— Нет, это лишнее. Мне нужно сделать несколько звонков…

— Сейчас два часа ночи, Тео! Кому ты собираешься звонить в такой час?

— Я не знаю… В больницу… Мне просто нужно что-то делать.

— Подожди, подожди! Ты не можешь…

— Матье, спасибо за помощь, но, думаю, я справлюсь. Мне просто нужно было услышать тебя. Не волнуйся, все наладится.

Я лгу и ему, и себе. Нет, все налаживается только по взмаху волшебной палочки. Матье прав: моей матери как можно скорее нужен адвокат. Нужно связаться с Лашомом, который занимается делами нашей семьи более десяти лет. Он специализируется на защите прав на произведения искусства, но я уверен, что очень скоро сможет найти мне кого-нибудь компетентного в уголовных делах. Я оставляю мэтру на автоответчике длинное сообщение, в котором подробно объясняю, что случилось.

Просидев некоторое время на кровати, я прилагаю усилия, чтобы выйти из оцепенения. Варю себе кофе, ищу в интернете телефон больницы, набираю дважды, но никто не отвечает. Попробую позже.

Моя первая идея — заказать билет на TGV до Авиньона. Смотрю расписание — первый поезд отправляется в 7:30 утра; значит, я смогу быть на месте около 11 утра. Но знаю, что ночью не сомкну глаз и не хочу метаться, как зверь в клетке. Сверяюсь с навигатором: если я не буду слишком щепетилен к ограничениям скорости, могу пройти дорогу за шесть часов. Я долго не раздумываю. В любом случае, что мне делать в этой квартире до рассвета?

В спальне быстро набиваю сумку вещами на два-три дня, хотя я понятия не имею, сколько продлится поездка. В доме, где я живу, нет подземной парковки, и уже несколько лет я снимаю втридорога помещение в двухстах метрах от дома, хотя на машине почти не езжу. С Джульеттой мы часто ездили на выходные или в отпуск, но эти дни прошли.

Было 2:30 ночи, когда я выехал с автостоянки на углу улиц Жакоб и Святых Отцов. Я теперь так редко бываю за рулем, что с трудом восстанавливаю рефлексы. Улицы почти безлюдны. Одиночество обволакивает мое тело, как вторая кожа. Я еду через юг Парижа. С кольцевой дороги съезжаю на автомагистраль А6, потом на шоссе Дю Солей[9]: мне кажется, что название автомагистрали, учитывая обстоятельства, никогда не звучало так неуместно.

4

В голове постоянно мечется один и тот же образ: моя мать, размахивая ножом, бросается на мужчину без возраста с размытыми чертами лица. Через мгновение я вижу ее — изможденную, с окровавленными руками и лицом. Сцена из ночного кошмара. Может быть, я в конце концов проснусь…

Проходят часы. Через четыреста километров, между Маконом и Лионом, я заезжаю на стоянку, чтобы передохнуть и заправиться. В магазине перед колонками людей больше, чем я мог себе представить. Куда едут все эти люди в такой час? Я не думаю, что кто-то из них находится здесь ради чистого удовольствия. Покупаю кофе в автомате, пью его под непрерывный шум автострады и выкуриваю две сигареты подряд, прислонившись к капоту машины. Я давно на пределе усталости.

Остальной маршрут куда сложнее. У меня болят спина и шея, поэтому приходится делать частые перерывы на кофе. Я включаю радио, ищу новости, убежденный, что все они будут о моей матери и о покушении. Столкновения в Бейруте, последствия дела Кервьеля[10], объявленное поражение Хиллари Клинтон на праймериз Демократической партии… Про маму — тишина.

Около восьми часов мне перезванивает Лашом. Он бормочет, что только сейчас получил мое сообщение. Адвокат, обычно не проявляющий эмоций, сегодня будто не в себе. Я снова пересказываю ему все, что услышал от копа, одновременно пытаясь вернуть нас обоих к реальности. Он без колебаний заявляет мне, что знает подходящего человека, который способен помочь моей матери: Эрик Гез.

Имя острое, как тесак. Гез — адвокат, гипермедийная фигура, почетный участник всех телешоу, где он блистает отточенностью формулировок. Гез — «любимая мозоль» судей; на его счету впечатляющее число оправдательных приговоров, за которые он получил прозвище «Оправдатель». Политики, замешанные в налоговых скандалах, рвут его на части, но он не реже защищает семьи жертв в уголовных делах об убийствах, изнасилованиях или похищениях.

Я реагирую мгновенно:

— Послушайте, жизнь моей семьи будет препарирована в СМИ. Гез слишком публичен и одиозен, судьи его ненавидят, он усугубит ситуацию…

— «Усугубит ситуацию?» Тео, Нина подозревается в убийстве. Нам нужен лучший из лучших, то есть Гез. Я знаю его много лет и могу связаться с ним напрямую. Уверен, он возьмет это дело.

— Что меня и пугает… Хотя у нас нет выбора.

— Нам нужен кто-то надежный, и очень быстро. Юрист, который «не упустит ни кусочка» и окажется на высоте положения.

Что толку колебаться — иного решения на данный момент нет.

— Хорошо, свяжитесь с ним.

Лашом объясняет мне, что адвокат может увидеться с клиентом и получить доступ к материалам дела через двадцать один час с момента задержания. Он подтверждает то, что сказал мне Матье: ничто не обязывало полицию сообщать мне о случившемся, и почему они решили это сделать, понять трудно. Лашом обещает перезвонить, как только поговорит с Гезом, и вешает трубку. Я отправляю сообщение Матье, чтобы успокоить его, а заодно убедить себя, что сделал лучший выбор.

* * *

Через час я подъезжаю к окраинам Авиньона. Навигатор велит мне ехать по кольцевой дороге до впадения в Рону реки Дюранс; здесь и расположилась больница, где лежит мать. В 9:30 утра я въезжаю на парковку. Окружающий пейзаж, несмотря на несколько деревьев и зеленые газоны, выглядит мрачно и грустно. Больничные корпуса-параллелепипеды разной высоты напомнили мне геометрические фигуры из «Тетриса» (я играл в него подростком), только цветов поменьше.

Паркуюсь возле сборного домика, выхожу из машины. У меня кружится голова; реальность лишь сейчас обрушивается на меня в полную силу, и я осязаемо представляю последствия. Даже с лучшим адвокатом в мире мама попадет в тюрьму. Если представить смягчающие обстоятельства — но какие, когда я даже не знаю, кто жертва! — какой минимальный срок ей грозит? Пять лет? Десять? Понятия не имею.

Выкурив еще одну сигарету, я направляюсь в больницу. Сообщаю в регистратуре, что приехал навестить мать. Администратор за стеклянной стойкой объясняет мне, что посещения разрешены с 13:00.

— Вы не знали об этом?

Я колеблюсь, изображаю смущение:

— Моя мать была госпитализирована вчера при особых обстоятельствах. Ее имя Нина Кирхер.

Медичка вздрагивает. Она в курсе. Очевидно, вся больница уже в курсе.

— О, да… Я иду… Сейчас приглашу кого-нибудь из руководства. Пожалуйста, подождите минутку, — говорит она, кивнув на пластиковые кресла у входа.

Я сажусь рядом с большим фикусом, который выглядит таким же подавленным, как и я. Долго ждать не приходится — через пять минут ко мне подходит мужчина моего возраста в костюме и представляется: он входит в состав руководства больницы, но я не улавливаю, какую роль он там играет.

— Вы сын мадам Кирхер?

— Да.

— Думаю, вам сейчас очень тяжело, — говорит он с сочувствием.

— Что случилось?

Мужчина смотрит на меня, не зная, с чего начать.

— Ваша мать поступила в отделение вчера во второй половине дня. Вы знаете, что в настоящее время проводится полицейское расследование?

Я киваю.

— Я только что прибыл из Парижа, полиция связалась со мной вчера поздно вечером.

— Понимаю.

— Я хотел бы ее увидеть.

Он откашливается, все еще сомневаясь, как поступить.

— Мне очень жаль, но ваша мать не в состоянии принимать посетителей, да и полиция… — Он умолкает и отводит взгляд.

— Она задержана, так? Поэтому я не могу ее увидеть?

— Мне жаль, но это все, что я уполномочен вам сообщить.

— Речь идет о моей матери! Мне все равно, в чем ее обвиняют. Если она госпитализирована, значит, на то есть причина. Я всего лишь хочу ее увидеть, просто увидеть!

— Послушайте, вы, конечно, имеете право узнать подробнее о состоянии здоровья нашей пациентки, но над остальным я не властен, о чем очень сожалею. Я отведу вас к врачу, который ведет ее; он вам все объяснит. Договорились?

Я не хочу устраивать сцену; киваю и следую за ним. Мы поднимаемся на лифте на второй этаж, идем по бесконечному белому коридору. Длинные цветные стрелки на полу указывают направление к различным отделениям. Администратор ведет меня в небольшие комнаты, оборудованные компьютерами, но на офисы не похожие, где мне приходится ждать доктора почти четверть часа. Появляется дружелюбный бородач, явно предпенсионного возраста. На шее у него висят на цепочке очки без оправы. Произнеся несколько банальностей, он начинает задавать вопросы. «Есть ли у вашей мамы хронические болезни?.. Она когда-нибудь страдала психическим расстройством?.. Была ли жертвой кризисов в последние годы?..» Отвечаю лаконично, не понимая, куда клонит медик. Наконец он сообщает, что мою мать привезли в отделение неотложной помощи с поверхностными ранами на руках, нанесенными, видимо, ножом. Я понимаю, что он ограничится констатацией фактов, подробности хода событий ему неизвестны, потому что это вне его компетенции. Он сообщает мне, что ее доставили на скорой в сопровождении двух полицейских. Она не могла идти и до сих пор не произнесла ни единого слова.

— Ни одного, — повторяет медик, желая убедиться, что я все правильно понял. «Когнитивное оцепенение», «потеря двигательной инициативы», «полное расстройство речи» — вот термины, которые он употребляет. Видя мое перевернутое лицо, пытается успокоить меня, как умеет:

— С чисто физиологической точки зрения ваша мать, скорее всего, не страдает. Мы сделали компьютерную томографию, и результаты не показали никаких отклонений. Ее состояние — результат сильнейшего посттравматического шока.

Нетрудно понять, что так отреагировал ее мозг на попытку убить человека. Медик откашливается и говорит:

— Тотальное оцепенение — явление необычное, но и не исключительное. Мы все по-разному реагируем на потрясения. Одни больные не сдерживают эмоции, другие подавляют их. В случае с вашей матерью мы столкнулись с гипореакцией, которая транслирует страдание от того, что… — Он колеблется в течение двух-трех секунд, прежде чем продолжить. — Умышленно или непреднамеренно спровоцировала инцидент.

На это мне ответить нечего.

— В одном я уверен, мистер Кирхер: ваша мать не симулирует свое состояние.

— Почему вы мне это говорите?

— Иногда мы госпитализируем пациентов, замешанных в уголовных преступлениях: некоторые притворяются, разыгрывая дурачков или чокнутых. Вашу мать прошлой ночью осматривал психиатр; смоделировать такое состояние перед профессионалом практически невозможно.

— Как долго это продлится?

— У меня нет ответа. Как правило, так называемая острая фаза длится от нескольких часов до нескольких дней. Но абсолютного правила нет: одни расстройства оказываются временными, другие переходят в хронические формы.

Врач надевает очки и тут же их снимает — жест, отражающий желание закончить трудный разговор.

— Мне нужно ее увидеть.

— Ваша мать заснула всего несколько часов назад и до сих пор не проснулась. Мы не можем ее беспокоить.

— Я знаю, что полиция запретила посещения — они не хотят, чтобы мама вступала в контакт с кем бы то ни было.

— Я не полицейский, господин Кирхер. Ваша мать для меня пациентка, такая же, как и все остальные.

— Ну так позвольте мне увидеть ее, всего на минуту. Я проехал семь часов и не могу уйти просто так.

Доктор избегает моего взгляда, трет щетинистые щеки. Я прямо-таки вижу, как в его голове вращаются какие-то шестеренки; кажется, он осознал, что и так наговорил лишнего.

— Следуйте за мной, — в конце концов неохотно бросает он.

Мы минуем два коридорных перекрестка; я ожидаю увидеть полицейского у дверей палаты моей матери, но там никого нет. Я радуюсь, наивно сочтя это хорошим знаком, но чуть позже узнаю, что некоторые люди, находящиеся в больнице под стражей, нередко остаются без присмотра, особенно ночью.

— Не больше минуты, в моем присутствии и не приближаясь к кровати, хорошо?

Я послушно киваю.

Врач открывает дверь. Жалюзи опущены, в комнате полумрак, но я могу различить мою мать на больничной койке. Руки лежат на одеяле, которое, кажется, дышит вместе с ней, приподнимаясь и опускаясь, трубка капельницы тянется к резервуару. Ее лицо удивительно спокойно. Похоже, она мирно спит, как будто вчерашнего дня не было. Я никогда не видел свою мать спящей, и у меня такое чувство, что я нарушаю табу, ломаю дверь в ее личное пространство.

Я помню фотографии, которые отец сделал во времена ее юности. Мама, конечно, постарела, но красота никуда не делась. Я не могу понять, почему такая женщина больше не вышла замуж после смерти моего отца. У нее не было не то что серьезных романов, но и любых отношений вообще. Быстро прикидываю в уме: ей было двадцать четыре или двадцать пять лет, когда она овдовела, и впервые это удивляет меня; я осознаю, насколько это ненормально. Сколько женщин оказываются в подобной ситуации в таком возрасте?

Доктор кладет руку мне на плечо, тянет к двери и закрывает ее за нами. Я чувствую его облегчение: все прошло без инцидентов, а я не пытался остаться подольше.

— Спасибо, вы не обязаны были…

Он провожает меня до лифта, пожимает руку и желает удачи. Через несколько минут я оказываюсь на стоянке и закуриваю сигарету, чувствуя тошноту и липкий пот. Пока я был в больнице, пришло сообщение от Лашома: «Дорогой Тео, мне ответил Гез. Он берется. Его партнер позаботится о других его текущих делах. Он позвонит вам. Вы в хороших руках. Мужайтесь. Искренне ваш».

Новость ненадолго успокаивает меня, я чувствую себя чуть менее одиноким. Смотрю на фасад больницы, ищу на третьем этаже окно моей матери и впервые в жизни говорю себе, что ничего, абсолютно ничего не знаю о женщине, которая меня родила.

Звонит сотовый. На дисплее номер «моего» вчерашнего полицейского.

5

Незадолго до полудня я оказываюсь в центральном комиссариате. Капитан принимает меня в узком кабинете с парой плакатов на выцветших стенах. Мне трудно определить его точный возраст. На нем светлая рубашка и вполне элегантный синий пиджак. Он не похож на полицейского, который проводит время «в поле», а если не обращать внимания на убогую обстановку, его можно принять за банковского менеджера или страхового служащего, которые хотят продать вам свой товар. Он устраивается в большом кресле на колесиках, мне достается неудобный жесткий стул. Я так устал, что с трудом держу глаза открытыми.

— Полагаю, вы были в больнице?

Вряд ли ему нужен мой ответ, думаю, кто-то его проинформировал. Может, мне не стоит отвечать? Правильно ли было приезжать к нему? Я боюсь совершить ошибку.

— Да, но мне не позволили увидеть мать, только коротко проинформировали о ее здоровье.

Полицейский подкатывается на кресле ближе к столу. Может, собирается записать разговор? Нет, пока просто возится с шариковой ручкой.

— Ваша мать была взята под стражу вчера в пятнадцать сорок пять. Как вы, несомненно, знаете, на данный момент она не ответила ни на один из наших вопросов. Врач заявил, что ее состояние несовместимо с содержанием в камере. Мы еще не знаем, как долго она пробудет в больнице, но мои коллеги еще раз попытаются допросить ее, и мы потребуем повторной экспертизы ее состояния. Вполне вероятно, что будет выдвинуто обвинение. Вы понимаете, что это значит?

— Да.

Этот коп читает мне нотацию, как ребенку… Надо было с самого начала вести себя позадиристей.

— У нее есть адвокат?

— Мэтр Гез из Парижской коллегии.

Он хмурит брови, я его озадачил.

— Мэтр Эрик Гез?

Я киваю и замечаю в его глазах тревогу. Он понимает, что попал на зыбкую почву, и, возможно, теперь сожалеет, что позвал меня.

— В чем именно обвиняют мою мать?

Капитан начинает чертить маленькие концентрические круги на уголке какого-то документа.

— Ваша мать подозревается в покушении на убийство Грегори Далленбаха, гражданина Швейцарии семидесяти шести лет. Вы знаете этого человека?

— Нет.

Я слишком устал, чтобы искать в глубинах памяти, но интуитивно чувствую, что никогда не слышал этого имени. Полицейский смотрит мне прямо в глаза, словно хочет убедиться в правдивости ответа. Не знаю, предпочел бы я знать жертву или нет.

— Уверены?

— На все сто.

Он кажется разочарованным.

— Женщины совершают убийства крайне редко, по статистике — менее десяти процентов от общего числа. А в девяносто пяти процентах случаев знают жертву: супруга, ребенка, друга… Поэтому мы пытаемся выяснить, какая существует связь между господином Далленбахом и вашей матерью, потому что, если это не приступ безумия в чистом виде, она наверняка есть.

Попытка убийства без видимого мотива… Я начинаю понимать, что делаю в участке. Полиция ищет конкретные детали, чтобы изобличить мою мать и связать ее с этим человеком. Я должен быть осторожен, произнося каждое слово, которое я говорю. Однако в итоге разговор снова начинаю я:

— Этот мужчина в той же больнице, что и моя мать?

— Вы же понимаете, что я не могу вам ответить.

— Он выживет?

— На данный момент неизвестно. Он получил серьезные ранения и потерял много крови. Состояние критическое, прогноз врачей сдержанный. Знаете отель «Амбассадор»?

— Нет. Это случилось там?

— Да, в комплексе, расположенном в Вильнёв-лез-Авиньон. Он шикарный. Знаете, почему мадам Кирхер остановилась именно в нем?

— Как вы думаете, она оказалась там случайно?

— Ответьте сначала на мой вопрос, прошу вас.

— Моя тетя по отцовской линии живет на Лазурном Берегу. Раз или два в год моя мама навещает ее, а по пути туда или обратно всегда пользуется возможностью провести несколько дней в отеле. В одиночестве.

— Она останавливалась там раньше?

— Мама бывала в Авиньоне много раз, но не знаю, останавливалась ли она в этом отеле или в другом.

— Понятно.

Я вспоминаю слова доктора: мою мать доставили в отделение неотложной помощи в крови, с ножевыми ранениями рук.

— Свидетели были? Почему маму подозревают? Что, если она тоже жертва?

— Боюсь, такую возможность мы пока исключаем. Супружеская пара из бунгало по соседству с господином Далленбахом услышала отчаянные крики мужчины. Они испугались. Супруг не осмелился выйти и позвонил менеджеру отеля. Сотрудник прибыл очень быстро и нашел тяжелораненую жертву в малой гостиной.

— А моя мать?

— Сидела на корточках, привалившись к стене в углу комнаты. Она не двигалась, но все еще держала в руках нож. На ее теле и одежде было много крови, и медики сначала подумали, что она тоже ранена.

— Возможно, это была самооборона. Не исключено, что на нее напали…

Полицейский вздыхает. Я вижу, что он в затруднении и предпочел бы разбираться с банальным делом, которое уж точно не испортило бы его хваленую статистику.

— Все произошло в номере господина Далленбаха. Нет оснований предполагать, что вашу мать заставили прийти туда силой. Жертва находилась у бассейна со своей женой меньше чем за десять минут до происшествия — кстати, как и ваша мать. Показания свидетелей, которыми мы располагаем, позволяют предположить, что это она последовала за жертвой в его бунгало.

Я пытаюсь привести в порядок мысли, но мой мозг пребывает в хаотичном состоянии.

— Вы думаете, что моя мать остановилась в этом отеле только потому, что там находился этот человек?

— Мы пока не знаем.

— Вы не думаете, что если б она действительно хотела кого-то убить, то поступила бы иначе?

— Я ничему не верю, господин Кирхер. Некоторые люди совершают преступления, не пытаясь их скрыть. Они ничего не способны рассчитать и не способны предвидеть последствия своих действий. Простой спор, ссора могут спровоцировать переход к действию…

— «Спор»? «Ссора»? Могла ли моя мать за несколько минут поссориться с человеком, которого не знает, и захотеть его убить? Это бред! Обязательно есть что-то, о чем вы не подозреваете…

— Конечно. Именно поэтому мы хотим точно восстановить ход событий, и нам нужна ваша помощь.

Я обхватываю голову руками.

— Мама никогда не имела дел с полицией — даже правил дорожного движения не… Она не преступница.

— Очень трудно допустить, что близкий человек мог совершить такой немыслимый поступок. — Капитан умолкает, откладывает ручку и начинает терзать скрепку. — Ваша мать живет одна?

— Да.

— У нее нет друга?

Я качаю головой. Мне следовало догадаться, что он в конце концов коснется ее личной жизни.

— Вы рано потеряли отца: вам, должно быть, пришлось так же тяжело, как и мадам Кирхер…

— Как и всякому, кто теряет отца или мужа. Ни больше ни меньше.

Мой ответ его не интересует. Он чувствует, что я ушел в глухую оборону.

— Какие отношения у вас сложились с матерью?

— О чем вы?

— Вы с ней близки?

— Характер у нее скорее… независимый. Мы видимся не так часто, как хотелось бы, но отношения у нас хорошие.

Кажется, это прозвучало фальшиво — не то я хотел сказать.

— Значит, вы можете не все знать о ее жизни? Об отношениях с людьми без вашего ведома?

— К чему вы клоните? Вы считаете, что моя мать была любовницей того человека, господина…

— Далленбаха. Его фамилия Далленбах.

— Вы верите, что у нее был роман с женатым мужчиной и это преступление на почве страсти?

— Такую возможность нельзя исключать. Это многое объяснило бы. И да, я не думаю, что ваша мать оказалась в том отеле случайно.

— Вы сказали, что он был не один. Скажите, вы стали бы назначать встречу любовнице, отправляясь в отпуск с женой?

— Я не женат.

— Извините, это фигура речи.

— Я не говорил, что он назначил ей свидание. Мадам Кирхер могла последовать за ним без его ведома…

Я откидываюсь на спинку стула.

— Что теперь будет?

— Мы проанализируем все образцы с места происшествия: кровь, ДНК, отпечатки пальцев… Нам предстоит перепроверить множество показаний. Что касается вашей матери, вполне вероятно, что она скоро предстанет перед судьей, если ее состояние позволит… Я вам не враг, господин Кирхер. Я просто делаю свою работу. Нужно попытаться понять, что могло произойти, и сделать это в интересах вашей матери.

Я не отвечаю. Мне трудно в это поверить, даже если я очень постараюсь.

6

Я снимаю номер на одну ночь в отеле в центре Авиньона, на площади Амиранд, в двух шагах от Папского дворца. Убранство жутко перегружено: панели, дверные косяки, все обшито тканями… Я падаю на кровать и чувствую, что мозг вот-вот взорвется. Мне нужно немного отдохнуть, всего несколько минут, чтобы попытаться понять все яснее.

…Я открываю глаза. У меня до сих пор дико болит голова. Делаю усилие, чтобы встать. В комнате сумерки. Мне кажется, что прошло не больше четверти часа, но телефон показывает мне, что я проспал почти два часа. Я умираю от жажды. Выхватываю из мини-бара банку «Кока-колы» и пью большими глотками, глядя на башни дворца на другой стороне улицы. Прошло двадцать пять лет с моего первого приезда в Авиньон: подростком я иногда останавливался там, когда проводил лето у своей тети Мод.

В комнате слишком холодно. Несколько минут я борюсь с кондиционером. Очень хочется курить, но у меня есть более срочные дела. Пока я спал, звонил Эрик Гез и оставил сообщение. Он написал, что садится в поезд на Авиньон.

Я немедленно перезваниваю, узнаю его хриплый, гнусавый и слегка сварливый голос. Начинаю с сути дела. Я предпочитаю играть в открытую: рассказываю о посещении больницы и визите в полицейский участок.

— Вы не должны были являться в комиссариат по вызову, не предупредив меня, — говорит он укоризненно.

— Это был не допрос — скорее неформальный диалог.

— Неформальных диалогов с полицией не бывает, имейте это в виду на будущее.

Я излагаю содержание разговора под шум поезда на заднем плане.

— Значит, полиция не установила никакой связи между вашей матерью и жертвой?

— Нет, но они полагают, что у них могли быть отношения.

— Понятно.

Гез подробно объясняет мне процедуру рассмотрения подобных дел: передача дела прокурору или следственному судье, вероятное предъявление обвинения, заключение под стражу. Я ни на минуту не могу представить, что мою мать посадят в тюрьму, особенно в нынешнем ее состоянии. Я все еще надеюсь, что какое-то неожиданное событие положит конец всей этой истории.

— Не пытайтесь снова контактировать с матерью: это может навредить ей. И я прошу вас больше не обращаться в полицию. Отныне всё только через меня. Всё поняли?

— Да.

— Дело очень быстро станет достоянием общественности. Известность вашего отца… сами понимаете. Журналисты захотят взять у вас интервью. Главное, ничего им не говорите. Ни слова! И не ходите на телевидение и радио, об остальном позабочусь я.

Несмотря на последний совет, я отказываюсь вести себя как сторонний наблюдатель. Кладу трубку и сразу подключаюсь к гостиничному вай-фаю. Не знаю, с чего начать, просто набираю в поисковике имя матери. Она, конечно же, присутствует на многих страницах, посвященных Йозефу Кирхеру, но в новостях ничем не выделяется. Следом ввожу название отеля «Амбассадор», где останавливалась мама. На экране появляются две последние статьи, которым всего несколько часов. Одна из «Ля Прованс», другая из «Лё дофин». Открываю первую.

ВИЛЬНЁВ-ЛЕЗ-АВИНЬОН: ЖЕНЩИНА АРЕСТОВАНА ПОСЛЕ ЖЕСТОКОГО НАПАДЕНИЯ В ОТЕЛЕ.

Трагедия произошла вчера, в пятницу, 9 июня, в отеле «Амбассадор», роскошном гостиничном комплексе, расположенном на берегу Роны. Женщина шестидесяти лет, личность которой до сих пор неизвестна, была взята под стражу за жестокое нападение на мужчину, которому она нанесла несколько ударов ножом в горло и грудь. Пострадавший в критическом состоянии был немедленно доставлен в больницу. Диагноз и прогноз не разглашаются. По первым показаниям свидетелей, непосредственно перед нападением в номере отеля вспыхнула ожесточенная перепалка, короткая и жестокая. На данный момент полиция не уточнила, была ли это семейная драма и знали ли друг друга нападавшая и жертва.

Вторая статья столь же уклончива, хотя и представляет версию о семейной драме как «вероятную». Я набираю имя Грегори Далленбаха, но об этом человеке нет никакой информации. Я надеялся обнаружить связь, пусть даже крошечную, между ним и моей семьей, поэтому ужасно разочарован.

Нужно систематизировать то немногое, что я уже знаю, и раздобыть новую информацию. Вспоминаю слова врача и скопом ввожу в поисковик: травма, когнитивное оцепенение, потеря двигательной инициативы…

Провожу около часа, просматривая медицинские сайты с научными статьями о психотравмирующих синдромах. Как сказал врач, то, через что проходит моя мать, не является чем-то исключительным. После трагедии многие жертвы — годится ли это слово для Нины в данных обстоятельствах? — могут просто «утонуть в ужасе». Я узнаю́, что этот тип реакции, как правило, имеет благодатную почву — ему способствует наличие в анамнезе депрессии, тревожных или навязчивых расстройств.

Застыв перед экраном, перебираю мысли, которые посещали меня в последние часы: моя мать так и не вышла снова замуж, она отстраненна, холодна и всегда болезненно желала одиночества. Как я мог быть так слеп все эти годы, принимая хроническое депрессивное состояние за простые проявления дикого и нелюдимого темперамента? Вспоминаю подробности: ее аномально частые визиты к врачам, ежедневный прием таблеток — по ее словам, от гипертонии, — внезапный уход в себя во время наших разговоров, который я приписывал рассеянности, отстраненный взгляд, только скользивший по вещам, никогда ни на чем не задерживаясь… Сумела ли мама пережить смерть мужа? Думая о родителях, я воспринимаю их как единое целое, синкретичную пару. Возможно, из-за разницы в возрасте моя мать всегда казалась мне скорее сиротой, чем вдовой.

Я продолжаю просматривать веб-страницы. В одной диссертации по психологии читаю: когда субъект несет ответственность за драму — в данном случае это мягко сказано! — риск, что у него разовьется психотравмирующий синдром, намного выше. При этом, помимо ступора и отрыва от реальности, нередко появляются признаки амнезии. Молчание Нины — результат только что пережитого шока, или она совсем забыла о том, что сделала?

Внимание привлекает последняя статья о рецидивах потрясений, вызванных давним событием. Повседневная ситуация, прямо или символически напоминающая инцидент, произошедший даже несколько лет назад, может спровоцировать кризис и вновь высвободить травмирующий заряд. Триггерное событие бывает незначительным, но выталкивает жертву за пределы допустимого порога терпения.

Читая статью, я понимаю, что слишком много внимания было уделено последствиям и слишком мало — причинам. Что произошло в отеле? Какое происшествие, какое слово, пусть даже ерундовое, могло спровоцировать взрыв насилия? Нет, моя мать не могла оказаться в этом месте случайно. Но я сомневаюсь, однако, что она пришла туда с ясным намерением убить. Был спусковой крючок, искра, воспламенившая порох. Вот что нужно выяснить, отыскать корни зла, которые привели к такой развязке.

Закрываю компьютер. Пока я убежден только в одном: моя мать не безумна, она знала этого человека. Знала — и имела веские причины желать его смерти.

7

Гез перезванивает ранним вечером. Он приехал в Авиньон и предлагает выпить в городе. Мы встречаемся в тихом бистро. Меня все еще мучает адская головная боль, но я заказываю выпивку.

Адвокат верен своему телеимиджу: он брутален, угрюм, внушителен, спокоен, но взгляд его голубых глаз иногда становится жестким и как будто выворачивает вас наизнанку. Гез побывал в комиссариате. Ему еще предстоит получить доступ ко всем материалам дела, но у полиции есть убойные, по его мнению, улики. Орудие убийства, окровавленная одежда, показания постояльцев и сотрудников отеля, отсутствие третьего лица, которое могло быть причастно к ссоре: если ситуация не изменится, будет трудно отрицать реальность фактов.

— В гостиничном номере вашей матери был произведен обыск. Полиция не обнаружила никаких примечательных предметов, но смогла с уверенностью установить, что нож, которым было совершено нападение, действительно взят из кухонного набора этого номера. Поскольку она держала нож в руке, когда ее обнаружили, нет никаких сомнений в том, что на нем имеются ее отпечатки пальцев. Единственный положительный момент — использованное оружие поможет нам оспорить обвинение в преднамеренности, если ее задержат. У вашей матери не было при себе никаких опасных предметов, когда она заселялась, — значит, мы можем защищать гипотезу о том, что она не планировала преступление, последствия которого с точки зрения уголовного законодательства будут не из легких, это очевидно.

Я чувствую себя обязанным выступить в роли адвоката дьявола:

— Полицейский сказал, что с момента, когда моя мать вышла из бассейна, до момента нападения прошло не больше десяти минут. Однако она вернулась в свою комнату за ножом, что исключает самооборону или состояние аффекта.

— Я не собираюсь лгать вам: дело началось очень плохо. Когда вещественных доказательств слишком много и они слишком очевидные, приходится делать ставку на психологию и смягчающие обстоятельства. Даже если ваша мать в данный момент отказывается говорить, нам придется опираться на принцип смягчения последствий…

— «Принцип смягчения последствий»?

— Другими словами, искать нарушения, влияющие на способность принятия решения в момент совершения деяния. Мы должны доказать, что ваша мать была не способна оценить масштабы совершаемого и, следовательно, нести за них ответственность. Правосудие назначит несколько психиатрических экспертиз, и мы сможем запросить перекрестную экспертизу. Это не исключает проведения судебного разбирательства, но в случаях даже частичного психического расстройства приговоры могут быть значительно смягчены.

— Понятно.

— Но чтобы добиться этого, мне нужно знать все.

— Я уже говорил, что не знаю этого человека. Я ничего от вас не скрываю, зачем мне это делать?

Гез качает головой и тяжело вздыхает. Синяя рубашка натягивается на массивной груди.

— Я не об этом: мы собираемся провести тщательное расследование в отношении этого Далленбаха. С другой стороны, мне нужно знать все о вашей матери, о ее психологическом состоянии, ее прошлом, о вашей семье… Я убежден, что это станет важнейшим элементом стратегии защиты.

Я делаю глоток вина. У меня нет ни малейшего желания выставлять нашу жизнь напоказ перед человеком, которого я едва знаю, но выбора нет. Я трачу час на исповедь Гезу и стараюсь вести себя как можно честнее, не скрывая ни отвратительных отношений, которые у меня сложились с Камилем, ни дистанции, которую моя мать установила между нами. Гез часто кивает, наверняка надеясь, что я в конце концов выдам ему семейную тайну, которая поможет распутать клубок. Я веду себя как в кабинете психиатра, не понимая, чем ему пригодятся мои откровения.

Когда я заканчиваю, адвокат не выказывает разочарования. Около полуночи мы расстаемся, и у меня возникает неприятное чувство, что я «скользил по поверхности» и не сумел найти нужные слова. Похоже, чаще всего мы — худшие наблюдатели и худшие судьи над собственной жизнью.

По дороге в отель, на безлюдных улицах Авиньона, я осознаю, что в одиночку ничего не добьюсь. Мне нужна помощь, чтобы раскопать прошлое матери, и я знаю только одного человека, который способен подставить мне плечо.

8

Я еду по бульвару Гаруп в Антибе, мимо роскошных вилл, возвышающихся над побережьем. Я выключил кондиционер и опустил окна. Время близится к полудню, погода прекрасная. Море из-за разразившегося накануне шторма скорее зеленое, чем голубое. Асфальт все еще мокрый. В бухте пришвартованы несколько яхт и парусников.

Я вышел из отеля рано, даже не позавтракав, зная, что в Авиньоне мне делать нечего. Я ехал три часа и, несмотря на предостережения Геза, слушал по радио новости. Дело моей матери сейчас во всех новостях, ее уже называют по фамилии. Везде говорят о «покушении на убийство», даже если обстоятельства трагедии преподносятся как неясные. Из-за отсутствия конкретных деталей журналисты чаще всего упоминают моего отца. Нине в очередной раз суждено быть всего лишь вдовой «легендарного фотографа». Жертва описывается как «семидесятилетний гражданин Швейцарии», без дополнительных подробностей.

Я поднимаюсь вглубь мыса, потом сворачиваю на длинную извилистую дорогу, в конце которой живет моя тетя. Я мог бы — вернее, должен был бы — позвонить Мод, сообщить о приезде, но… не хватило духу. Я наивно полагал, что лицом к лицу будет проще, но теперь, когда подключились СМИ, сожалею о своем решении.

Ворота открыты, но я паркуюсь на улице. Дом Мод — буржуазная вилла начала двадцатого века, белая, высокая и узкая — окружен соснами. Мой дед по отцовской линии, сын промышленника, видел, как его состояние улетучивается из-за дорогостоящего и легкомысленного образа жизни, и построил дом перед Первой мировой; зимний туризм тогда привлекал состоятельных людей на Лазурный Берег. Пройдя через портал, я вижу, что грязный фасад покрылся трещинами, а крыша в плачевном состоянии. В детстве этот дом казался мне раем. Сегодня я нахожу его грустным и старомодным. Возможно, то же впечатление произведет и мельница в Сент-Арну, если я попаду туда.

Прицеп, полный пальмовых ветвей и скошенной травы, перегораживает подъездную аллею. Возле старой цистерны, в которую когда-то собиралась дождевая вода, я вижу Мод: на голове у нее соломенная шляпа, спина чуть согнута, она чистит уличный столик из экзотического дерева.

— Тео! — восклицает она, бросив щетку на тряпку, лежащую на земле.

С колотящимся сердцем подхожу к ней, обнимаю, сбив шляпу, и вдыхаю пьянящую смесь лаванды и жасмина, которую узнаю где угодно — тетя всегда использует одну и ту же туалетную воду.

— Мод… Как поживаешь?

Она отстраняется от меня и кладет мне руки на плечи. В ясных глазах я угадываю тень тревоги. Ничего странного: я впервые нагрянул к ней без предупреждения.

— Что ты здесь делаешь? Откуда приехал? Что-то случилось?

Она не слышала новости. Жаль… Я бы хотел, чтобы она уже все знала.

— Я выехал из Парижа прошлой ночью. До сегодняшнего утра был в Авиньоне. Мы можем пойти в дом? Мне нужно с тобой поговорить…

* * *

Мы сидим в гостиной и молчим. Мод плачет. Всхлипывая, незаметно вытирает глаза и нос платочком. Ошеломленная моим рассказом, она слушала, почти не перебивая. Я смотрю ей в лицо — наверняка слишком пристально. Как и дом, тетя выглядит изношенной и усталой. Я всегда отказывался признавать, что люди вокруг меня меняются, а теперь вижу вещи по-новому, более ясно, более жестоко.

На столике, на всегдашнем месте, стоит большая инкрустированная шкатулка. В ней лежат трубки моего отца, хранящиеся в войлочных мешочках. Я кладу пальцы на крышку, но не открываю ее, хотя очень хочется. Нужно держать ностальгию в узде.

Мод, снова всхлипывая, говорит:

— Не могу поверить… Нину посадят?

— Сейчас она в больнице, с ней хорошо обращаются.

Я не должен щадить ее. Дальше будет только хуже. Я выжидаю несколько секунд, прежде чем продолжить:

— Ты уверена, что имя этого человека ничего тебе не говорит? Далленбах… Грегори Далленбах. Постарайся вспомнить.

Я виню себя за тон, за то, что ставлю ее в унизительное положение, намекая на слабеющую память.

— Я уверена, что никогда не слышала этого имени.

— Когда мама должна была приехать к тебе?

— На следующей неделе. Во вторник, если быть точной… Три дня назад мы говорили по телефону.

— Она показалась тебе не такой, как всегда? Сказала что-нибудь странное?

— Нет. Она радовалась, что мы увидимся. Призналась, что скучает в Париже и хочет сменить обстановку.

Я почти убежден, что в поступке матери не было ничего преднамеренного, но знаю, что ей редко случалось проводить целую неделю в одиночестве в отеле.

— Мод, никто не знает Нину лучше тебя. Случившееся заставило меня осознать многие вещи. Об отце мне известно все — его происхождение, прошлое, ваша семья… Даже если б ничего не рассказывали, мне достаточно было бы зайти на его страницу в «Википедии», чтобы все узнать. А вот мама для меня загадка. Я понятия не имею, откуда она родом, — никогда не знал ни бабушку с дедушкой, ни других родственников. Словно она появилась на свет в тот день, когда встретила папу. Считаешь, это нормально? Кажется, меня все детство приучали никогда не расспрашивать о ней.

— Что ты такое говоришь?!

— Правду. Об отце — на здоровье, даже после его смерти все продолжало вращаться вокруг него: наследие, его работа, которую нужно сохранить, его память, мельница, которая стала настоящей святыней… А как же моя мать, где она во всем этом?

Мод подносит к губам сцепленные в замок пальцы, будто решила помолиться. Я вижу, насколько болезненным будет для нее этот разговор.

— Твои бабушка и дедушка умерли, когда Нине было всего тринадцать. У нее не было ни брата, ни сестры. Ее перекидывали из одной приемной семьи в другую, и она никогда не чувствовала себя как дома. Учитывая перенесенную травму, ты легко догадаешься, что у нее остались не самые забавные воспоминания о том времени. Вот почему она никогда об этом не говорит.

— Все это я уже слышал раньше, но рассказ о ее прошлом всегда сводился к нескольким пустым фразам. Сирота… Пресловутая автомобильная авария, в которой погибли дедушка и бабушка… Но где она произошла? Почему мы никогда не посещали их могилы? Почему я в глаза не видел ни одной фотографии, как будто семьи никогда и не было?!

— Тео, они умерли больше сорока лет назад. Всю свою жизнь Нина пыталась перевернуть страницу и построить новую жизнь. Ты можешь это понять?

— С трудом. Когда теряешь родителей в таком юном возрасте, не пытаешься заставить их исчезнуть, не можешь вычеркнуть детство из своей жизни. Прошлое всегда возвращается.

Мод смотрит на меня строже обычного.

— Что именно ты ищешь? Тебе не кажется, что все и так достаточно сложно? Какое отношение детство твоей матери имеет к случившемуся?

— Я пытаюсь понять, как мы могли до этого докатиться. Как моя мать, не причинившая вреда ни одной мухе, могла попытаться убить человека, просто поплавав в бассейне?.. В прошлом есть что-то, чего я не знаю, и я хочу выяснить, что именно.

В гостиной повисает тяжелая тишина. Я обвожу взглядом комнату.

Помню, в детстве стены были увешаны работами отца. Однажды летом все они исчезли, уступив место небольшим картинам и старым местным открыткам. Полагаю, Мод было невыносимо смотреть на эти реликвии. Как и Нине.

— Были у мамы другие мужчины, кроме отца?

— Тео! Думаешь, мне хочется говорить об этом с тобой?

— Она овдовела, когда ей не было двадцати пяти. Она всегда была невероятно красива. Кто поверит, что у нее ни с кем не было отношений?

Мод неодобрительно качает головой.

— Ты истинный мужчина… Хочешь сказать, что, если б твоя мать была уродиной, ты счел бы ситуацию нормальной?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Я с трудом представляю, сколько мужчин, должно быть, за ней ухаживали…

— Тебе никогда не приходило в голову, что Нина, возможно, пыталась защитить тебя?

— Защитить меня?

— Да, она овдовела в двадцать четыре года, а тебе было всего пять, когда умер Йозеф. Ужасно потерять отца в таком возрасте… Как бы ты отреагировал, если б Нина приводила домой мужчин? Сам знаешь, как некоторые дети страдают в подобной ситуации.

— Согласен — и могу понять, почему она пыталась вести себя сдержанно, когда я был ребенком. Но позже… Зачем скрывать от меня свои романы? Она не сделала бы ничего плохого, и я бы только радовался.

Мод наклоняет голову, кладет руки на колени.

— Нина познакомилась с твоим отцом, когда была совсем юной. До него в ее жизни не было ни одного мужчины. Отец был на тридцать лет старше! Ты хоть представляешь, что ей пришлось пережить? Слухи, злобные сплетни…

— Какие сплетни?

— Ты все знаешь об отце и должен понимать, о чем я говорю. Многие думали, что твоей маме нужны были деньги и слава Йозефа. Кое-кто упрекал его в том, что он быстро утешился после смерти первой жены в объятиях молодой и красивой девушки. Мой брат был обольстителем, бесполезно пытаться скрыть это; ты не представляешь, сколько женщин крутилось вокруг него. Но выбрал он ее. Она умела утешить его, успокоить тревоги, внушить желание продолжать фотографировать. Нина очень любила твоего отца. Это была безумная любовь, которую мало кто знает в жизни; она и подумать не могла, что Йозеф когда-нибудь исчезнет. Во всяком случае, так скоро…

Внезапно лицо Мод темнеет.

— Подожди, Тео… Ты думаешь, у Нины были отношения с этим мужчиной? Ты поэтому задаешь все эти вопросы?

— Еще недавно я мог поверить в подобное, но теперь все изменилось. Нина как-нибудь связана со Швейцарией?

— Швейцарией?

— Далленбах — швейцарец.

Она качает головой.

— Кажется, нет. Я помню, что Йозеф несколько раз ездил по работе в Женеву или Лозанну… Твои родители путешествовали, когда ты был маленьким; возможно, они бывали там, но не более того.

Я разочарован. Я надеялся, что Мод расскажет мне больше, но не остановлюсь на достигнутом.

— Нина посещала психиатра?

— Даже если и так, я бы тебе не сказала. Ты не имеешь права… не имеешь права копаться в жизни матери.

— Мод, она в больнице. Она не произнесла ни слова с момента нападения, не смогла даже шага сделать самостоятельно, когда полиция задержала ее. Поэтому я считаю, что имею право и обязан задавать вопросы.

— Мы с Ниной не говорим о подобном.

— Ты ее золовка и лучшая подруга. С кем она могла бы поговорить о таком, кроме тебя? Если у Нины есть психологические проблемы, ты должна мне сказать. В любом случае полиция в конце концов узнает об этом…

Мод машинально теребит завязки жилета и отвечает не сразу:

— Никого она не посещала…

Я снова кладу руки на шкатулку, поворачиваю ключик, с трудом приоткрываю крышку и вижу чехол из войлока, вересковую курительную трубку, шомпол для прочистки, черную лакированную зажигалку. Эти вещи принадлежат другому миру, далекой вселенной, в которой мне больше нет места.

— Эта шкатулка всегда тут жила, — сообщает Мод.

— Знаю.

— Мы привязываемся к вещам… Раньше я ненавидела запах этих трубок.

— Почему Камиль переехал жить к тебе, когда ему было девять лет?

— Камиль!.. Ты и его хочешь впутать в эту историю? Намерен взбаламутить все наше существование?

— Я много чего должен был сделать раньше.

— Хорошо, раз ты хочешь… Тогда нам казалось, что так будет лучше для всех.

— Лучше для всех или для Нины?

— Годы после смерти Йозефа были для нее очень тяжелыми. Она чувствовала себя опустошенной, подавленной повседневностью. Тебе было пять лет. Ребенок в этом возрасте требует много времени и энергии. Камиль был добрым, но вспыльчивым. Нина не могла заботиться о вас двоих. И потом…

Мод умолкает.

— Что — потом?

— Мы с твоим дядей подумали, что забота о ребенке пойдет нам на пользу.

— Вам «на пользу»? Вы ведь никогда не хотели иметь детей. Я считал, ты была против идеи переезда Камиля к вам.

Она устало качает головой.

— У меня никогда не было детей не потому, что я их не хотела. В тридцать лет мне сделали операцию по удалению кисты яичника, возникли осложнения… Серьезные. Два года спустя пришлось согласиться на тотальную овариэктомию.

Я застываю с открытым ртом.

— Прости, Мод. Я бы никогда не подумал, что…

— Ты не мог знать, — сухо произносит она, вставая с дивана. — Не будем больше об этом говорить. Пойду приготовлю чай.

Прежде чем я успеваю добавить хоть слово, Мод исчезает из гостиной. Я чувствую себя паршиво из-за того, что затронул больную тему и подтолкнул ее к откровенности. Тем не менее за чувством вины скрывается эгоистичное чувство удовлетворения: я узнал новую информацию. У меня есть подтверждение того, что моя мать была в бедственном положении после ухода Йозефа и не могла заботиться о двух детях. По правде говоря, я сомневаюсь, что она была способна заботиться обо мне.

Я выхожу на улицу выкурить сигарету и позвонить Матье, который оставил мне два сообщения.

— Сегодня утром в галерею приходил журналист.

— Чего он хотел?

— Номер твоего мобильного. Я, естественно, не дал и выставил его.

— Видишь, будет много статей, но не тех, о которых мы думали…

— Ты все еще в Авиньоне?

— Нет, приехал к тетке в Антиб.

Матье ничего не говорит, но его молчание звучит как упрек. Или мне кажется?

— В любом случае в Авиньоне мне делать нечего. Нину я увидеть не смогу, и уж точно не найду ответов на свои вопросы…

— Какие ответы?

— Мне нужна правда; хочу знать, что скрывает моя мать.

— Почему ты так уверен, что она что-то скрывает?

— Потому что мы не пытаемся убить человека без причины. Ее семейная история совсем не ясна. Я больше не верю во всю ту чушь о родителях и детстве, которую мне скармливали. Удивляюсь, как я мог все это проглотить… Моя тетя что-то знает, но пока молчит. Ничего, в конце концов я обязательно все выясню.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Мод сидит перед чашкой чая и выглядит еще более подавленной. Я чувствую укол в сердце. Стать вестником плохих новостей мне было недостаточно, заодно разбередил старые раны… Она жестом приглашает меня сесть. В этот момент перед домом раздается рычание двигателя. Я подхожу к окну, отдергиваю занавеску.

Мотоцикл — красно-белая спортивная модель — только что въехал на усыпанную гравием подъездную аллею и остановился возле бассейна. Я никогда не видел эту роскошную игрушку, но наездник может и не снимать шлем — я знаю, кто он. Мод присоединилась ко мне у окна.

— Я должна была предупредить тебя… Камиль вернулся. Он живет здесь уже месяц.

Я смотрю на нее совершенно ошеломленный. Она кладет руку мне на плечо и добавляет:

— Главное — ни слова о том, что я тебе рассказала. Он ничего не знает. Это причинило бы ему слишком сильную боль…

9

Голубое небо затянуло облаками, и оно стало серо-розовым. Мы с Камилем сидим на скалах, смотрим на окруженную соснами бухту. Туристы здесь редкость. Уголок все еще дикий. К нему ведет длинная благоустроенная прибрежная тропа, огибающая мыс. Раньше нам приходилось тащиться вокруг, чтобы добраться сюда. С несколькими приятелями, которые приезжали только на лето, мы проводили целые вечера на этом маленьком пляже, пили пиво и курили. Мне кажется, что с тех пор прошла целая вечность.

Наше воссоединение выглядело натужным. Камиль, как и я, не хотел огорчать Мод, и мы попытались исправить ситуацию. Когда тетя сказала, что хочет отдохнуть в своей комнате, именно я предложил брату пойти на этот пляж. Не знаю, почему мне пришла в голову эта идея. Возможно, я хотел еще раз укрыться в прошлом, чтобы не сталкиваться с настоящим.

Камиль вытаскивает пачку испанских сигарет неизвестной мне марки. Несколько минут мы молча курим, наблюдая, как волны разбиваются о скалы. Я хотел бы сидеть так часами. Хотел бы остановить время. Как ни странно, я больше не злюсь на Камиля. Наблюдаю за ним краем глаза. Лицо изможденное, цвет кожи восковой, почти болезненный. Разница в возрасте у нас небольшая, но он принадлежит к той категории людей, для которых год жизни идет за два. Только теперь я замечаю глубокий шрам у основания его шеи, по-видимому, свежий. Драка? Несчастный случай? Не стану спрашивать. Камиль попадал в такое количество передряг, что я опасаюсь его реакции.

— Мне очень жаль Нину, — наконец выпаливает он.

Я не сомневаюсь в искренности брата, потому что видел, как его потрясла эта новость.

— Хотел бы сказать, что все наладится или что-то в этом роде, но сам не слишком в это верю. Даже наш адвокат считает, что ситуация непонятная.

Камиль сминает сигарету и проводит рукой по волосам; раньше он никогда не носил таких длинных. Достает новую сигарету, но не закуривает, просто постукивает ею по ладони.

— Помнишь Кассандру?

— Кассандру?

— Маленькая рыжеволосая девушка, очень милая, с которой я встречался однажды летом. Мне тогда было шестнадцать.

— Смутно.

— Я тайком приводил ее домой. Мод в то время шпионила за мной — ей не нравилось, что я тусуюсь с девушками. Это было последнее лето перед смертью дяди.

— Почему ты рассказываешь о ней?

— Сам не знаю. Стараюсь уцепиться за счастливые воспоминания… В конце концов, у меня их не так много.

«У меня тоже…» Если подумать, летние каникулы на Антибе — кусок счастья. С дядей и тетей я вновь обрел беспечность, которую ребенок никогда не должен терять. Дни проходили в праздности, в праздности без реальной цели. Мы вставали поздно. В спальне я слушал записи «Дайр стрейтс», Леонарда Коэна и Джоан Баэз. Камиль заполнял карандашными набросками толстые альбомы для рисования, которые всегда таскал с собой. Изнемогая от жары, мы часами бездельничали в шезлонгах, расставленных под деревьями в саду, или купались. Плавал я плохо, по-собачьи, барахтался, как лягушонок, но мне казалось, что вода очищает меня от таинственной скверны. В те, пусть и ужасно обыденные, моменты у меня было ощущение, что потребовалась бы самая малость, чтобы научиться чувствовать счастье.

— Знаешь, Нина иногда звонит мне, — продолжает Камиль, не глядя мне в глаза, но я знаю, что он чувствует мое удивление.

— И о чем она с тобой говорит?

Брат делает неопределенный жест рукой.

— О мельнице, о тех временах, когда все мы еще жили вместе… В общем, говорит она, а я слушаю. Она рассказывает забавные истории о семье, а потом спрашивает, помню ли я их. Я отвечаю «да», но на самом деле в голове сплошной туман. Как будто… — Он внезапно начинает колотить себя кулаком по голове. — Как будто что-то там сломалось.

— Ничего не сломалось, Камиль. У меня тоже не так много воспоминаний о том времени.

— Ты моложе меня на три года.

— Возможно, но дело не только в этом.

Камиль смотрит в сторону горизонта и щелкает зажигалкой. Я чувствую, что он хочет поговорить со мной так, как никогда не говорил, но не находит слов.

— Как до этого дошло?

— О чем ты?

— Обо всем. Мы двое, семья, твоя мать… Я никогда не знал, как найти свое место, Тео. Я чувствую себя полным дерьмом… Что, черт возьми, я мог сделать после папы? Кому по силам соперничать с великим Йозефом Кирхером?

— Не говори так, Камиль. У тебя был дар к рисованию и живописи. Да, у тебя была душа художника.

— И посмотри, на что я ее употребил… Я не представлял себе будущее таким. Получается, полжизни я строил мечты, а другую половину хоронил их. Ты справился лучше… Тео, фотограф звезд!

— Прекрати, прошу тебя! Мне плевать на эти фотографии. Их мог бы сделать любой.

— Брось…

— Почему ты добиваешься запрета на выставку и публикацию книги?

Камиль пожимает плечами, как нашкодивший ребенок, которого поймали «на месте преступления».

— Сам не знаю.

— Не держи меня за идиота.

Он машинально проводит рукой по волосам, убирая их со лба.

— Я не желаю, чтобы посторонние люди увидели эти фотографии, пришли и начали совать нос в нашу жизнь… Иногда хочется полистать семейный альбом с любительскими фотографиями, а не гребаную книгу произведений искусства. Ты понимаешь?

— Это папина работа, нельзя спрятать ее от мира.

— Мы хорошо справлялись с этим больше тридцати лет. Ты не мог подождать еще несколько десятилетий? Думаешь, Нина была вне себя от радости при мысли об этой выставке?

— Мама что-то тебе…

— Нет, но я полагаю, она предпочла бы сохранить воспоминания для себя. Тебе следует быть более осторожным с другими людьми, Тео. Мир не вращается вокруг твоей маленькой персоны.

Я чувствую, что Камиль нервничает. Вижу, как дрожат его руки. Он сжимает кулаки, чтобы я не заметил.

— Камиль, ты чист?

Он усмехается.

— Вопрос вопросов… Я был уверен, что ты непременно об этом спросишь.

— Я беспокоюсь о тебе.

— Беспокоишься… — повторяет он насмешливо.

— Я серьезно.

— Если действительно хочешь знать, я уже год как пью, и много, но все остальное бросил. Сам видишь — делаю успехи: из наркомана стал алкоголиком…

Узнаю Камиля. Иронию он пускает в ход, когда хочет разрядить неловкую ситуацию. Я делаю паузу.

— Меня не было рядом, и я об этом сожалею. Я должен был сделать больше, чтобы помочь тебе выбраться.

— Думаю, если я и научился в жизни чему-то, так это тому, что мы сами несем ответственность за происходящее с нами. Выбор есть всегда. Никто не заставлял меня жрать эту дрянь…

— Тебе следовало остаться со мной и Ниной. Мы могли бы помочь друг другу.

Он качает головой, как человек, давно утративший иллюзии.

— Нет, Тео. Мне не в чем винить Мод или дядю. Они хорошо меня воспитали. Сделали все, что могли, чтобы я выжил. Многие дети были куда несчастнее…

Камиль не смотрит на меня, не спуская глаз с линии горизонта, за которую цепляются несколько усталых облаков.

— Кажется, пора домой, — наконец говорит он. — Пляж меня угнетает. И зачем только я вернулся в Антиб, где чувствовал такую боль… Ты знаешь, каково это. Если мы не знаем, куда идти, всегда возвращаемся на место преступления.

Я смущенно улыбаюсь, не очень понимая, о чем он. Камиль встает и забирает сигареты, оставшиеся на камне. Я хотел бы удержать его, наверстать упущенное время, убедить себя, что еще не слишком поздно, но нас разделяет бездна.

— Последний вопрос, Камиль. Ты что-нибудь знаешь о Нине?

Он хмурится.

— Что-то, о чем она говорила с тобой и что я должен узнать после случившегося.

Он качает головой, но стоит против света, и лица его я не вижу.

— Нет. Что, по-твоему, она могла мне рассказать?

— Не знаю, потому и спрашиваю.

— Ты не можешь спасти мать, Тео.

— Я сделаю все, чтобы она не попала в тюрьму.

— Я не о том. Что бы с ней ни случилось и что бы ты ни обнаружил, ты ничего не поправишь в ее прошлом. Единственное, что мы можем сделать, это попытаться жить с этим…

10

Я возвращаюсь домой и не вижу мотоцикла Камиля. Мод сидит в гостиной перед телевизором. На мгновение я пугаюсь, что она смотрит новости, но на канале идет какая-то дурацкая игра, на которую тетя не обращает никакого внимания.

— Ты не знаешь, где Камиль?

Она смотрит на меня пустым взглядом.

— Когда твой брат уходит, я никогда не знаю, куда он идет. Или когда вернется…

Я чувствую, что Мод не хочется разговаривать. Не задавая больше никаких вопросов, поднимаюсь наверх. Дверь в комнату Камиля приоткрыта. Я не могу устоять перед искушением толкнуть ее и войти. Кровать не заправлена, на столике лежит сборник произведений Рене Шара. Старое издание, наверняка из библиотеки нашего отца. Я листаю книгу. Несколько страниц загнуты, кое-какие стихи подчеркнуты карандашом: «Как жить без незнакомца перед собой» или «Подпиши то, что освещаешь, а не то, что затемняешь».

На полу стоит дорожная сумка. Понимаю, что поступаю плохо, но расстегиваю молнию и начинаю рыться в вещах, точно зная, что ищу, поскольку не верю, что Камиль и правда завязал, но он хитрый, опытный и спрятал заначку там, где посторонний не сумеет найти. Среди кучи разбросанной одежды меня ждет совершенно другое открытие: блокнот на спирали. Он на три четверти заполнен набросками углем и карандашными рисунками. Я не знаю, когда они были сделаны, но инстинкт подсказывает, что большинство недавние, иначе зачем Камилю таскать его с собой? Есть и конкретное подтверждение — даты в правом нижнем углу нескольких страниц.

Строго говоря, это не фигуративные рисунки, но и абстрактными я их не назвал бы. Темная, хаотичная, грубая штриховка, из которой кое-где проступают узнаваемые объекты — например, бесформенная лестница с неправильными ступенями, которая вроде бы никуда не ведет и каждый раз растворяется в черном фоне. Она вызывает у меня такое же замешательство, как лестница Пенроуза, открытая мною в детстве в книге визуальных парадоксов, которая долгое время оставалась моей «подподушной» книжкой. Замерев, стою посреди комнаты. Эти конструкции замечательны. Они свидетельствуют о такой зрелости, которую я и вообразить не мог. У меня сжимается сердце, когда я смотрю на них. Я думаю о потерянных годах, о карьере, которую мог бы сделать мой брат, о той огромной творческой энергии, которая могла бы удержать его от постепенного, но неуклонного саморазрушения. Я переворачиваю страницы, и меня все больше захватывает его талант и потрясают его муки. Лестница — навязчивый мотив. На некоторых рисунках он изобразил ее в цвете, но выбрал только красные и оранжевые, кричащие, агрессивные оттенки — из тех, что получаются на фотографии за счет чрезмерного увеличения насыщенности.

Опасаясь неожиданного возвращения Камиля, я кладу блокнот на место и выхожу. Кружу по своей комнате минут пять, не в силах выкинуть из головы трагические рисунки брата, прежде чем решаю вернуться в гостиную. Мод так и сидит на диване. Вряд ли она заметит, как я прохожу мимо. Я хотел бы расспросить ее о Камиле, поговорить о его рисунках, больше узнать о нынешней жизни, но чувствую себя слишком виноватым из-за того, что загнал ее в угол вопросами о матери.

Иду прямо на кухню и большими глотками пью воду прямо из-под крана, видя в окно, что мотоцикл так и не появился. Уверен, сегодня я не увижу Камиля и наш разговор на пляже останется пустым звуком.

Чувствую присутствие Мод за спиной, оборачиваюсь и вижу, как она ставит на стол две большие коробки, покрытые старомодным цветочным узором. Я помню то время, когда мы с Камилем, чтобы скоротать время, помогали ей делать эти коробки и другие предметы декора.

— Это что еще такое?

Она выдыхает и касается ладонями крышек.

— Вещи брата, которые я сохранила, и несколько предметов, которые твоя мать держала здесь все эти годы. Письма, фотографии, документы… Всё здесь. Не бог весть что, но больше мне помочь нечем. Делай с этим все, что захочешь.

— Спасибо, Мод, ты не обязана…

— Еще как обязана. В конце концов, все это принадлежит не мне. Но ты ничего не найдешь. Нет никаких секретов, Тео. Или я ничего о них не знаю. Иногда в жизни нечего понимать. Вещи случаются по непонятным причинам.

Она поворачивается на каблуках и исчезает, прежде чем я успеваю возразить.

Несмотря на поздний час, я варю себе крепкий кофе, прежде чем сесть перед коробками. С тревогой и волнением высыпаю содержимое на стол, откладываю в сторону несколько неинтересных предметов — бижутерию, старый ключ, адресную книгу, — а потом приступаю к пачке писем и открыток. Главные получатели — Мод и мой дядя. Всего пять писем, написанных моим отцом в период с 1962 по 1967 год. Рассказы о поездках в Испанию и Италию, намеки на текущие работы на мельнице, рассказ о подготовке выставки, которая, насколько мне известно, так и не открылась, — и ни слова о том, что имело бы отношение к Нине.

Писем от моей матери гораздо больше, они писались в течение почти трех десятилетий. Я сразу узнаю ее почерк, крошечные буквы с засечками. Сначала я не тороплюсь — опасаюсь упустить какую-нибудь деталь, которая может навести меня на след. Но постепенно мое внимание слабеет, а разочарование растет. Ни малейшего намека на Швейцарию или прошлое матери, вообще ничего особенного, никаких конкретных фактов, которые могли бы заставить меня думать, что Нина что-то скрывает. Читая их, я даже испытываю странное чувство из-за несоответствия между формой, элегантной и порой даже красивой, и содержанием, ужасно банальным и скучным. Эти письма поверхностны: моя мать никогда по-настоящему не раскрывается в них, даже когда рассказывает о своих заботах, моментах усталости или одиночестве.

Благодаря конвертам — почти все сохранились — я понимаю, что эта переписка иногда прерывалась на несколько лет. Есть ли еще письма? Они потеряны? Мод положила их в другое место? Неужели она сознательно отдала мне лишь незначительную часть, вынув все, что сочла слишком личным?

Я варю второй кофе и просматриваю фотографии. Неудивительно, что по большей части это работы моего отца. Фотографии, сделанные в Париже или Сент-Арну, мне известны; это, без сомнения, дубликаты, напечатанные специально для Мод. Многие снимки, сделанные летом на Лазурном Берегу, в Ницце, Антибе или Каннах, я вижу впервые; среди них полно полароидных. Подборка лет за десять, если доверять их возрасту. Отпускные сюжеты без художественной ценности, запечатлевшие простые и счастливые моменты нашего существования.

Как только я начинаю терять всякую надежду, сквозь пальцы проскальзывает другая фотография. Снимок черно-белый, с неровными краями и довольно необычного, уменьшенного формата. Он сразу кажется мне лишним среди других фото, и я трачу несколько секунд, чтобы разгадать сцену.

На переднем плане две молодые девушки в одинаковых сероватых платьях, похожих на униформу, несмело улыбаются и смотрят прямо в камеру. Они примерно одного возраста — шестнадцати, семнадцати или восемнадцати лет. На заднем плане — часть массивного унылого вида здания со множеством окон, частично скрытого деревьями. Я ошеломлен, сердце колотится как сумасшедшее. Наклоняюсь над фотографией и всматриваюсь в лица. Из-за размера снимка черты трудно рассмотреть, но я почти уверен, что девушка справа — моя мать. Да, это она, но моложе, чем на самых старых ее портретах, которые есть у меня. Другая Нина, не та, к которой я привык.

Где и когда была сделана эта фотография? Я переворачиваю ее, но на обратной стороне нет никаких надписей. В школе? В школе-интернате? Это первая мысль, которая приходит мне в голову. Как она могла оказаться среди фотовоспоминаний об отпуске?

Я возвращаюсь в гостиную, и Мод сразу замечает мое смятение.

— Что-нибудь нашел?

Я сую ей под нос свою находку.

— Узнаешь эту фотографию?

Она поправляет очки и разглядывает снимок несколько долгих секунд.

— Нет, никогда ее не видела.

— Это моя мать, не так ли?

— Похоже на то.

— Сколько ей, по-твоему, лет?

— Может, семнадцать…

— Я тоже так подумал. А эта девушка рядом, что скажешь про нее?

— Она мне незнакома.

— Вглядись повнимательнее, пожалуйста.

Мод смотрит только на форму.

— Я уверена, что никогда ее раньше не видела.

— А здание у них за спиной?

— Тоже.

— Откуда взялась эта фотография, Мод?

— Честно говорю, не знаю. Я же объясняла, все это копилось годами. Я и забыла, что у меня так много фотографий…

Кажется, тетка врет мне. Но по какой причине, если она могла без труда изъять фотографию из коробки? Должно быть, я становлюсь параноиком. Что, если она права? Что, если иногда в жизни ничего нельзя понять? За исключением этого снимка, я не нашел ничего конкретного, а когда ничего не удается найти, человек склонен зацикливаться на незначительных вещах, видеть все через призму своих навязчивых идей, чтобы не утратить надежду.

— Возможно, я выдумываю, — говорю я через паузу. — Фотография, конечно же, не имеет никакого значения…

* * *

Все утро я безуспешно пытался связаться с мэтром Гезом. Он перезвонил часом позже. Я чувствую в его голосе усталость и некоторое раздражение.

— Извините, что не ответил сразу, но я был на тропе войны.

— Какие новости?

— Ваша мать до сих пор не произнесла ни единого слова, но ее состояние стабильно, опасности нет. Она прошла новую экспертизу, и врачи собираются оставить ее в больнице минимум еще на ночь, но завтра утром она предстанет перед судьей. Судя по материалам дела, можно с уверенностью сказать, что ей будет предъявлено обвинение в покушении на убийство.

Я замираю. Виню себя за то, что уехал из Авиньона, хотя вряд ли сумел бы сделать хоть что-то полезное.

— А Далленбах? В каком он состоянии?

— Без изменений. Раны тяжелые; даже если выживет, могут быть серьезные последствия.

— Вы что-нибудь накопали на него?

— Да.

— Подождите секундочку, я возьму на чем писать…

Я хватаю блокнот и ручку, которые валяются на столе в моей спальне.

— Диктуйте.

— Он родился в Женеве в тридцать втором году. Почти сорок лет женат на одной и той же женщине: Клэр Далленбах, урожденной Фурнье. Живут в Лозанне. Детей нет. Они были в отпуске в Авиньоне, заселились в отель за день до трагедии. Мадам Далленбах заявила полиции, что понятия не имеет, кто такая ваша мать. Очевидно, дело не только в потрясении, которое она пережила… Далленбах был врачом, он вышел на пенсию пять лет назад. Насколько нам известно, он практиковал в основном в районе Сите. А до того шесть лет проработал в каком-то заведении для молодых девушек.

— В каком именно?

— В воспитательном доме Святой Марии, в кантоне Во, на окраине Лозанны. Его больше нет.

Перед моими глазами старый снимок, сердце опять исполняет безумный степ. Мне следовало бы рассказать всё Гезу, но какая-то темная сила не позволяет. Я пока не готов доверить ему свое открытие. В голове полный хаос. Спрашиваю:

— Что-нибудь еще?

— У него нет судимостей, проблем с законом не имел. Далленбах — известный, уважаемый человек; с тех пор как вышел на пенсию, состоит в нескольких ассоциациях. Я надеялся, что смогу найти на него компромат, но… Если в его шкафу и есть какие-то скелеты, мы их пока не нашли.

Гез подробно рассказывает мне о предстоящей процедуре, но я спешу закончить разговор.

Как только вешаю трубку, подключаюсь к интернету, чтобы ввести в компьютер все, что набросал в блокноте. События можно пересчитать по пальцам одной руки. До того как приступить к изучению сайтов, нажимаю на вкладку «Изображения» и после проверки обнаруживаю, что воспитательному дому Святой Марии, о котором мне рассказал адвокат, соответствует всего одно изображение. Черно-белую фотографию довольно низкого качества я нахожу на сайте Архива швейцарского кантона Во. Это длинное внушительное трехэтажное здание с круглыми окнами, симметрично расположенными вокруг массивного вычурного крыльца. Снято под углом: ряд окон теряется за деревьями, и здание кажется бесконечным.

Беру фотографию, найденную в вещах родителей, и кладу ее рядом с компьютером. Радоваться рано, нужно оставаться совершенно объективным. Медленно перевожу взгляд с фотографии на экран, с экрана на фотографию.

Сомнений нет, это одно и то же место. Смотрю на изображения-близнецы — и понимаю, что они изменят ход моей жизни.

Часть II

Жизнь — это путник, который волочит за собой пальто, чтобы стереть следы.

Луи Арагон «Пассажиры империала»

1

Я открываю веб-сайт кантональных архивов Во и нахожу следующий документ:

Образовательный центр Святой Марии

Открытие: 1892 г.

Закрытие: 1973 г.

Вместимость: 50–100

Пол: женщины

Тип заведения: воспитательный дом

Вероисповедание: мультиконфессиональное

Далее примерно на двух страницах следует описание истории дома. Я узнаю, что изначально это был «дом силы, задержания и дисциплины» (работный дом); в него принимали и мальчиков, и девочек, размещение и обучение которых было раздельным. Он пополнялся пансионерами с судимостью или по требованию родителей или опекунов, серьезно обеспокоенных поведением ребенка, чьи отклонения они не могли «подавить». Несовершеннолетние от восьми до восемнадцати лет получали религиозное образование и участвовали в сельскохозяйственных работах. Со временем тюремная составляющая учреждения была смягчена в пользу «психолого-педагогической» помощи воспитанникам. Во время Второй мировой войны, в результате реформы уголовного кодекса Швейцарии, учреждение стало воспитательным домом. В середине 1950-х годов в приют брали только девочек-подростков в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, он перешел из-под опеки Департамента юстиции и полиции в Управление по защите молодежи. По данным сайта, в то время учреждение специализировалось на приеме девушек с поведенческими расстройствами или изъятыми из семей. Дальше информация становится расплывчатой. Я узнаю, что приют закрылся в начале 1970-х годов по бюджетным причинам и был преобразован в центр профессионального обучения.

Возвращаюсь на страницу поиска. Несколько других сайтов упоминают о доме, но вряд ли я найду дополнительную информацию. Моя самая значительная находка обнаружена на странице сайта Лозаннского университета, посвященной междисциплинарной исследовательской группе. В ней кратко рассказывается о работе экспертной комиссии, назначенной в 2007 году с целью проведения научного исследования на тему «Административные задержания и принудительные меры, принятые в Швейцарии до 1981 года».

Я все еще не могу установить логическую связь между тем, что читаю, и историей моей матери. Переворачиваю страницу: с начала XX века до 1981 года десятки тысяч людей старше шестнадцати лет были лишены свободы без санкции судьи. Интернированные простым решением администрации люди не имели возможности подать апелляцию. Я понимаю, что наткнулся на эту страницу, потому что воспитательный дом Святой Марии входил в состав учреждений для интернированных кантонов Невшатель, Во и Вале.

Я по-прежнему теряюсь в догадках. Моя мать француженка, и я не знаю ничего, что связывало бы ее со Швейцарией, кроме национальности человека, которого она пыталась убить. Пытаюсь убедить себя, что это ошибка, но фотография, лежащая на столе, не лжет: Нина действительно в какой-то момент своей жизни оказалась в этом заведении.

Упомянутый научный коллектив невелик: три научных сотрудника и два студента факультета. Я легко нахожу контактный адрес электронной почты Людовика Бертле, историка и архивариуса Лозаннского университета, который возглавляет комиссию. Недолго думая, пишу около десяти строк, объясняя, что ищу информацию о доме Святой Марии. Я не раскрываю личность матери, но указываю, что она, несомненно, находилась в этом учреждении в подростковом возрасте и могла быть подвергнута административному задержанию. Прошу Бертле связаться со мной и оставляю номер телефона.

Моя электронная почта «распухла» от посланий. Близкие знакомые хотят услышать обо мне, но я не решаюсь ответить и отправляю несколько коротких сообщений.

Вопреки всем ожиданиям, Бертле отвечает мне в течение получаса.

Уважаемый господин Кирхер!

Благодарю вас за сообщение. Комиссия, которую я возглавляю, ищет и изучает показания людей, которые подверглись со стороны государства мерам, расцениваемым как серьезное покушение на свободу. Изучая процессы и механизмы, приведшие к этим мерам принуждения, мы также ставим перед собой задачу понять, как пострадавшие люди пережили заключение, и передать их опыт в долгосрочной перспективе. Если вы живете в Лозанне, я буду рад встретиться с вами в университете в ближайшие дни. В случае если у вас есть документы, оставленные вашей матерью, мы очень заинтересованы получить возможность ознакомиться с ними или даже — конечно, с вашего разрешения — интегрировать их в наши будущие публикации. В ожидании вашего ответа…

Очевидно, мое письмо навело Бертле на мысль, что я живу в Швейцарии, а моя мать умерла. Знаю, что должен действовать, не терзаясь вопросами, и отвечаю, что счастлив буду встретиться с ним в ближайшее время, не сообщая, что я француз и никогда не был в Лозанне.

* * *

Около часа ночи возвращается Камиль. Я не сплю, слышу скрип лестницы и выхожу на порог. Его лицо появляется в слабом луче света, падающего из моей комнаты. Я замечаю, что он с трудом идет по прямой, но совсем не удивлен, увидев меня.

— Не спишь? — спрашивает он голосом, немногим четче походки.

— Нет.

— Нормально, учитывая все, что произошло…

Камиль поднимается на последнюю ступеньку, останавливается в нескольких сантиметрах от меня, и я чувствую его пропитанное алкоголем дыхание. Он хихикает, но выглядит смущенным.

— Все, ноги совсем не держат!

— Я уезжаю завтра утром.

— Как это?

— Уезжаю.

— Но куда?

Я хотел бы сказать ему правду. Что несколько часов назад заказал билет в Швейцарию. Что отправляюсь на поиски матери, той молодой девушки, которой она когда-то была и о которой я ничего не знаю. Но мне не хочется продолжать этот разговор, пока Камиль пьян.

— Я возвращаюсь в Авиньон. Там меня ждет адвокат.

Он опускает глаза и медленно качает головой.

— Мне очень жаль Нину…

— Знаю, ты уже говорил.

Я слишком резок с ним. Он кусает губы, распознав, несмотря на мутное состояние, мою враждебность.

— Ладно, значит, до утра?

— Договорились.

Грустный и злой, я наблюдаю, как он уходит в полумрак и исчезает в своей комнате. Нет, мы не увидимся утром. Мой рейс в Женеву вылетает в восемь утра. Мне придется уехать в Ниццу пораньше, и я почти уверен, что Камиль еще не встанет, когда я покину дом Мод.

2

Кантон Во, 1967 год

В ту ночь, когда она приехала на ферму, было холодно. Кончики пальцев покалывало, губы посинели. Туфельки, слишком маленькие и легкие для этой погоды, причиняли боль. Она шла вперед, устремив взгляд на грязную дорожку, в которой увязала с каждым шагом. По небу тянулись последние отблески сумерек. Деревья по краям тропинки образовывали непроницаемый барьер. Ее опекун шел в нескольких шагах позади. Она слышала короткое, сбивчивое дыхание, периодически прерываемое кашлем, все еще ощущала табачное зловоние из его рта, которое ей пришлось выносить на протяжении всей поездки на машине. Точно так же как пришлось мириться с самодовольной ухмылкой Снейпа, которая никогда не сходила с его губ, с густыми черными волосами, торчащими из-под воротника рубашки, и с его рябой кожей, покрытой мелкими красноватыми пятнами, которые он машинально все время расчесывал до крови. Опекун предпочел оставить машину на обочине главной дороги после того, как дважды сбился с пути.

— Это здесь, — услышала она его шепот в тот момент, когда различила силуэт фермерского дома с односкатной крышей. Нина почувствовала, как сжалось сердце, и еще глубже засунула руки в карманы.

Они вошли. В воздухе пахло супом и жареным луком. Низкий потолок, массивная деревенская мебель, тусклый свет. В камине горел огонь, отбрасывая на стену янтарные отблески.

Прежде чем сесть за стол, все наскоро перезнакомились. Отец был высокого роста, с худыми конечностями и ввалившимися щеками, с такой сутулой спиной, что, казалось, он нес на своих плечах все несчастья мира. Мать была крепкой толстушкой с острым взглядом и сильными руками в постоянном движении. Маленькая девочка лет десяти стояла в стороне, опасливо поглядывая на этих странных людей.

Снейп заговорил. Родители слушали, кивали или делали односложные замечания. Здесь экономили даже слова. Опекун обращался к хозяевам так, будто Нина отсутствовала в комнате или не понимала, что его слова относятся к ней.

— Мы были с ней очень терпеливы, проявляли заботу. Никто не понимает, что с ней делать. Бог знает, где она окажется… — Отец и мать продолжали механически и слишком почтительно кивать.

Опекун говорил все быстрее и быстрее. Все в его жестах и голосе говорило о том, что он хочет покончить с делом и как можно скорее покинуть этот дом. Он вынул из кармана какие-то бумаги, положил их на стол перед отцом, протянул ему ручку и указал пальцем на место, где требовалось расписаться. Мужчина немного растерянно посмотрел на листок и неуверенной рукой поставил подпись.

Все было кончено. Опекун ушел, дав Нине последнее наставление уже на пороге:

— Самое главное — не создавай проблем, иначе окажешься в тюрьме, в компании тебе подобных.

Отец подсел к догорающему огню и раскурил трубку. Едкий дым смешался с кухонными запахами. Мать, стоявшая рядом с дочкой, задумчиво осмотрела Нину с ног до головы и, указав на жалкий чемодан, воскликнула:

— Это все, что у тебя есть?!

Нина смотрела молча, с каменным лицом и сжатыми кулаками.

— Ты ужинала или как?

Девочка покачала головой.

— Вдобавок она еще и немая… Пойдем со мной.

Мать усадила ее за кухонный стол, накрытый выцветшей клетчатой клеенкой, а затем занялась печкой.

— Анн-Мари, — проворчала она дочери, — дай ей ложку.

Малышка подчинилась, не спуская глаз со вновь прибывшей. Нина оставалась неподвижной; ее глаза были прикованы к оконным стеклам темно-синего, почти черного цвета. Мать подала ей дымящуюся похлебку и большой ломоть хлеба, намазанный тонким слоем соломенно-желтого масла.

— Ешь давай! Нужно кормить рот, чтобы руки работали. Здесь не любят лодырей…

Анн-Мари хихикнула. Мать бросила на нее грозный взгляд.

После еды — отец все еще курил у остывавшего очага — ее отвели наверх. Комната под крышей была крошечной, с темным пятном узкого слухового окна, холодной и бедно обставленной: стул, деревянный сундук и тумбочка. На железной перекладине над кроватью висел грубо вырезанный из самшита крест.

— Спать будешь здесь. Белье в сундуке.

Нина положила чемодан на кровать и почувствовала, как подступают слезы. Когда мать подошла и посмотрела ей в лицо, она собралась, чтобы выдержать холодный взгляд голубых глаз. Она будет сильной и ни за что не покажет, как ей плохо.

— В ящике есть Библия. Главное, не забудь помолиться. Тебе это нужно больше, чем другим…

Мать театральным жестом подняла руку и указала на покатую крышу, но Нина догадалась, что она призывает в свидетели Небеса.

— Запомни: от Бога ничего не утаишь!

* * *

На следующее утро Нина познакомилась с сыном хозяев, Кристианом, высоким восемнадцатилетним парнем с большими, словно колотушки, руками. Он был застенчивым и молчаливым, как отец. За завтраком Кристиан с дружелюбным сочувствием посматривал на нее поверх кружки кофе, что не ускользнуло от внимания матери, и она раздраженно фыркнула.

Ежедневный ритуал, к которому ей пришлось быстро привыкнуть, был непреложным. Подъем на рассвете и быстрые рутинные туалет и завтрак. Как только мужчины уходили на работу, а маленькая Анн-Мари — в деревенскую школу, начинались домашние дела: уборка, стирка и штопка, глажка, приготовление еды, уход за огородом.

Мать была беспокойной, много говорила, но мало работала. Бо́льшую часть времени она ограничивалась тем, что раздавала задания, обзаведясь молодой, энергичной, послушной и — главное — бесплатной рабочей силой. Основная часть слов сводилась к обвинениям, в которых Нина усматривала не столько злобу, сколько мстительность женщины, которая всю свою жизнь проводила дома одна. Она словно получала извращенное удовольствие, командуя девушкой, чье положение было ниже ее собственного. Особенно мать любила орать на нее в третьем лице — «и она не забудет вытереть пыль наверху!», — так что девочка зачастую сомневалась, к ней ли она обращается. Мать использовала расхожие выражения, как костыли, без которых не могла выразить ни одной мысли. Стоя перед Ниной, моющей пол, она притворялась, что переводит дыхание, устав от тяжелой работы, и бросала ей: «До чего же тяжело содержать дом в порядке…» А когда Нина занималась стиркой, изрекала: «Нам, женщинам, приходится много трудиться, иначе кто все это сделает?» Иногда, если работы было слишком много, а ее еще и ругали, Нина начинала плакать, но тут же жалела о слезах, катившихся по щекам. Мать смотрела на нее и говорила: «Крокодиловы слезы… Давай, нацеди ведро, пока рыдаешь!»

Мать дома была фанатично благочестива. Она вроде бы знала Священное Писание наизусть, но была при этом суеверна и ограниченна, принимая за чистую монету рассказы о Потопе, ангелах и демонах, городах, разрушенных серой и огнем. И подозревала, что Нина не получила достойного религиозного образования. Конечно, по воскресеньям семья ходила к обедне, а иногда и к вечерней службе. Все вместе посещали приходские праздники и принимали участие в благотворительных сборах. Между двумя делами, если было не слишком поздно, она заставляла девочку становиться на колени перед креслом и молится Пресвятой Деве, Отцу и Святому Духу, а в те редкие моменты, когда не слишком уставала, читала ей из Евангелия и даже отваживалась бормотать латинские фразы, из которых не понимала ни слова.

Что касается отца — Нина почувствовала это с первого дня, — он был хорошим, но слабым человеком, не позволявшим себе поспешных суждений. Когда мать после и без того слишком долгого и тяжелого дня выискивала предлог, чтобы пожаловаться на нее, он осмеливался робко сказать: «Она не такая уж и плохая девочка». На это жена отвечала, пожимая плечами: «Да что ты об этом знаешь? Не ты заперт с ней наедине весь день». Он предпочитал укрываться за трусливым молчанием и, бросив на Нину короткий виноватый взгляд, удалялся к камину и закуривал трубку. Табачный дым пах землей и сгоревшим сеном и очень нравился Нине.

Еда, хоть и была скудной, но качеством значительно превосходила все, что когда-либо пробовала Нина. За столом ей мешали только сильное чавканье и рыгание. Отец, верный себе, говорил мало, жевал медленно, окидывал долгим взглядом сидящих за столом и держал при себе мысли, которые ему внушали члены семьи. Если он брал слово, то лишь для того, чтобы затронуть денежные проблемы. Он жил в страхе промахнуться, объяснял, сколько франков потратил на ту или иную поставку, беспокоился о будущих расходах и повторял, что нужно быть осторожным, чтобы ничего не потратить зря.

Желая подать пример, отец сметал хлебные крошки в ладонь и высыпал их в рот привычным ловким жестом. Маленькая Анн-Мари смеялась, а мать бросала на Нину кислый взгляд, словно сетуя на новый рот, который приходится кормить.

Кристиан рисовал семейству планы новых начинаний, говорил о том дне, когда уедет с фермы. Получивший некоторое образование, он чувствовал себя неуютно в этом доме, где сталкивался с грубыми манерами. Молодой человек рассказывал о «проектах», ничего не уточняя, приводил в пример ровесников, менее умных и интеллигентных, но добившихся успехов в городе. Обиженный его воззрениями и планами, отец смотрел в сторону и изображал безразличие. Его жена поднимала глаза к потолку, повторяя: «В чужом огороде капуста слаще». Нину задевали эти колкости, как будто мишенью была она. Она сочувствовала Кристиану, потому что он всегда находил для нее доброе слово и не колеблясь помогал ей в некоторых изнурительных работах. Он был единственной рукой помощи в доме, единственным ухом, которому она иногда осмеливалась довериться.

Одержимость отца деньгами с коварством оспы заражала остальных членов семьи. Кристиан злился, видя в жадности отца непреодолимое препятствие для своих намерений, мать — еще одну возможность поссориться с Ниной, «позабыв», что домашние дела выполняются даром и что она получила немалую сумму за то, что приняла ее в дом.

В кухонном шкафу была спрятана металлическая коробка, где хранились деньги. Нина не могла об этом не знать, потому что отец часто доставал ее, чтобы добавить к содержимому несколько сэкономленных монет или — реже — взять, сколько требуется. Однажды, без особой причины, мать высыпала кучу монет на стол и принялась считать вслух. Закончив, воскликнула встревоженным тоном, которым пользовалась, чтобы драматизировать самую ерундовую ситуацию:

— Не хватает трех франков!

Нина только что вошла на кухню, стряхнув на пороге воду с салата.

— Ты слышала? В коробке не хватает трех франков.

Нина смотрела на столбики монет, качая головой.

— Я не брала…

— Зачем оправдываешься, если тебе не в чем себя упрекнуть?

— Я ничего не делала! Может вы… ошиблись.

Мать набросилась на нее как гарпия.

— Ошиблась?! Хочешь пересчитать? Она еще будет утверждать, что ученее меня! Я прекрасно знаю, сколько монет было в этой коробке.

— Возможно, их взял кто-то другой…

— Теперь обвиняешь других? Здесь только мы с тобой.

— Я никого не обвиняла.

— А теперь она еще и лгуньей меня называет…

Лицо матери исказила свирепая гримаса, она схватила Нину за волосы и начала трясти из стороны в сторону.

— Говори правду!

— Ой, больно!

— Ты — воровка. Деньги пропадают не первый раз. Твой опекун нас предупреждал!

— Обыщите мою комнату, если не верите! — крикнула Нина.

— Ты могла спрятать их в другом месте. Чего уж проще…

Мать вдруг задохнулась и отпустила Нину, вырвав у нее прядь светлых волос, схватила тряпку, висевшую на спинке стула, и принялась лупить девочку. Нина попыталась защититься, прикрываясь обеими руками.

— Вы сумасшедшая!

— Сумасшедшая? Да как ты смеешь?!

Удары сыпались один за другим.

— В тебе сидит дьявол! Да, дьявол, Сатана!

Нине было так смешно, что она перестала сопротивляться, и ее обидчица, ужасно удивившись, остановила экзекуцию.

— Говорят, что осознанная ошибка прощается наполовину. Но ты… ты хоть повтори Крестный путь Самого Господа, Он тебя все равно не простит. Прочь с глаз моих!

* * *

Вечером, когда ее муж пришел домой, мать рассказала о случившемся, подбавив сочных деталей, чтобы Нина выглядела еще виноватее.

— Может, она ничего и не сделала, — ответил он. — Я уже не помню, сколько там было денег.

— Такой тертый калач, как ты, не помнит, сколько их было?

— Не помню.

— «От плохого семени не жди хорошего племени». У этой девушки зло под кожей. Ее нужно наказать.

Лицо отца помрачнело. Он сразу понял, чего хочет жена.

— Я не подниму на нее руку, ты уже позаботилась об этом.

Мать хотела было запротестовать, но вспомнила, как равнодушно девочка принимала удары. Маленькая чертовка, возможно, даже получала удовольствие от того, что ее били… Кто знает, не доставит ли ей отцовский ремень еще большее наслаждение?

— Ладно, — буркнула она. — В любом случае у нас она надолго не задержится.

3

Это произошло в конце второго месяца ее пребывания на ферме. Мать в тот день ушла за покупками в деревню: со времени случая с металлическим ящиком она отказывалась доверить Нине хоть какую-то сумму денег, хотя прекрасно знала, что девочка ни в чем не виновата.

Кристиан уже два дня не выходил из дома. Он упал и вывихнул лодыжку; продолжил работать как ни в чем не бывало, но к вечеру нога увеличилась в размерах вдвое. Врач, которого, к большому огорчению отца, пришлось вызвать, уложил его в постель, опасаясь осложнений. С тех пор юноша проводил дни, читая мистические книги, которые должны были принести ему успех и богатство.

В это утро Нина должна была сменить все постельное белье в доме. Когда она вошла в спальню родителей, Кристиан появился в дверном проеме и остановился, прислонившись к косяку.

— Ты не должен вставать, — мягко упрекнула она его. — Это приказ врача.

— Никто не запрещает этому… болтать все, что вздумается.

И, прихрамывая и постанывая, он вошел в комнату, бормоча себе под нос какие-то мелкие жалобы. Нина искоса посмотрела на него и нашла мрачным — похоже, не только от боли. Не прерывая работы, она попыталась завязать разговор, чтобы немного подбодрить его, но Кристиан стоял неподвижно, молча наблюдая за ней, пока она ходила взад и вперед по спальне.

— А ведь на самом деле идти тебе некуда, — произнес он, когда она замолчала.

— Что-что?

— Что бы ты сделала, если б тебя выгнали на улицу?

Нина застыла, сбитая с толку. Никогда еще Кристиан не был так агрессивен и самоуверен.

— Да что с тобой такое? Почему ты так со мной разговариваешь?

— Ответь на вопрос.

— Я… я не знаю. Думаю, справилась бы сама.

— Сама? Ты бы оказалась на улице, да…

Нина повернулась к нему спиной, подошла к окну и распахнула его настежь. На задах фермы до горизонта простиралась зеленая равнина. Потерянно глядя на бескрайние луга, она искала предлог, чтобы выйти из комнаты.

— Говорят, у матери тебе плохо жилось, — продолжал Кристиан, — потому тебя у нее и забрали.

Нина обернулась, дрожа от ярости.

— Это враки! Никто не отнимал меня у мамы! Она честная женщина.

— Такая же, как ты, я полагаю.

— Как и ты, я думаю!

Кристиан обошел кровать, прислонился к стойке и схватил ее за запястья. Нина вскочила и уронила простыню. Ладони у парня были влажные. От него пахло вязким, прогорклым потом хворающего мужчины. Впервые со дня знакомства она не выдержала его взгляда.

— Не знаю, что на тебя сегодня нашло, Кристиан… Лучше тебе вернуться в свою комнату.

— Не приказывай мне!

— Твоя мать вернется с минуты на минуту.

Он так сильно сдавил ей руки, что она вскрикнула от боли.

— Врешь! Я только что видел, как она уходит.

Кристиан притянул ее к себе, так что их тела соприкоснулись. Она брезгливо отвернулась.

— Нина, как только ты появилась у нас…

— Перестань!

— Не играй со мной, не забывай, кто ты и откуда… Уверен, ты и сама хочешь.

Он уткнулся лицом ей в шею. Нина почувствовала его влажный рот, жесткая щетина царапала кожу. Она рефлекторно вцепилась в его запястье и прокусила руку до крови. Он завопил и разразился ругательствами.

Она рванулась к выходу, но Кристиан одним движением перемахнул через кровать и поймал ее, зашипев от боли: вывихнутая ступня застряла в прутьях спинки. Он швырнул Нину на кровать, рухнул на нее, как на матрас, придавил всем своим весом и грубо дернул вверх юбку, которую она безуспешно пыталась натянуть на колени.

Девочка посмотрела в сторону открытого окна. Если закричать, кто-нибудь может услышать… Кристиан проследил ее взгляд и, словно прочитав мысли, поднял руку и отвесил пощечину, да такую сильную, что у нее зазвенело в голове. Вторая оплеуха пришлась в скулу, и перед глазами замелькали черные точки. Нина отпустила полы юбки, не в силах сопротивляться. Во рту появился металлический привкус крови.

Закончив, Кристиан одернул холщовую рубаху и молча встал. Нина лежала неподвижно, уставившись в отсыревший потолок. На белой простыне между ее бедрами растеклось красное пятно.

С порога он обернулся к ней и бросил:

— Тебе лучше все убрать, пока мать не вернулась. Если кому-нибудь расскажешь, мы отправим тебя в сумасшедший дом. И уж поверь, ты останешься там до конца дней.

Вечером за ужином — Кристиан предпочел поесть в своей комнате, отговорившись болью в ноге — отец внимательно взглянул на Нину и, немного поколебавшись, приложил руку к своей щеке.

— Что это ты с собой сделала?

Нина машинально повторила его жест. На ее правой щеке расплывался большой темный синяк. К счастью, губа больше не кровоточила.

— Ничего, — ответила она, опустив глаза в тарелку. — Я просто ударилась, когда заправляла кровати.

Мать, вернувшись из магазина, не могла не заметить ее состояния, но не задала ни одного вопроса. Она шумно фыркнула и процедила с издевкой:

— Она еще и неуклюжая вдобавок ко всему…

* * *

В детстве Нина усвоила из Катехизиса, что человек подвержен скверне первородного греха, и даже самые добродетельные существа виновны перед Богом, потому что каждый был частью человечества, а все человечество произошло от Адама.

В альбоме хромолитографий, одной из немногих книг, которыми она когда-либо владела, была изображена змея, обвившаяся вокруг дерева и направившая свой раздвоенный язык в сторону обнаженной Евы, целомудренно спрятавшейся за кустом. Подпись, взятая из Евангелия от Матфея, гласила: «И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого». Эта картина в ярких тонах, призванная привлечь внимание детей, долгое время приводила Нину в ужас. Ей иногда снился кошмар: она в школе, совершенно голая, как червяк, вынуждена укрываться под партой. Одноклассники улюлюкают, а учитель, который в глубине души терпеть ее не может и ругает за малейший пустяк, кричит, указывая на нее пальцем: «Бесстыжая! Признай свои грехи! Господи, помоги тем, кто без Бога!»

Хотя она не была уверена в существовании упомянутого Господа, Нина всегда жила в страхе, который в последние недели усугубили постоянные угрозы матери. В следующую субботу она пошла на исповедь. Преклонив колени в исповедальне перед благочестивым образом, испросив благословения, пересказала сцену голосом, полным ужаса, не зная, как в приличных выражениях достойно описать нападение, которому она подверглась, и даже сомневаясь, что в поведении Кристиана было что-то предосудительное или ненормальное для мужчины. В конце концов, что она знала о жизни? Только то, что происходило в животном мире!

Священник выслушал ее, прерывая лишь вздохами, напоминавшими звук прибоя. Нина умолчала лишь про унизительную сцену, когда ей пришлось в отчаянии отстирывать кровь с простыни, чтобы успеть до возвращения матери. Когда она закончила, мужчина за перегородкой долго молчал. Нина ждала, что он объявит: «Оба будете гореть в адском огне за такой великий грех!» — но вместо сакраментальной фразы священник прошептал усталым голосом:

— Соблазн плоти — враг опаснее дьявола, дочь моя…

Лаконичные слова священника повергли ее в сильное смятение. Не слишком ли она растерялась? Разве не из своего рода покорности, свойственной людям, привыкшим к несправедливости, она преуменьшила роль Кристиана и приумножила свою собственную, подразумевая, что, возможно, не сопротивлялась так сильно, как должна была?

В доме наступило странное затишье. Мать издевалась над ней не так агрессивно, как будто ее садистское наслаждение притупилось, и Нина по великой наивности не предполагала, что эта перемена может иметь какую-либо связь с тем, в чем был признан виновным Кристиан. Они никогда больше не оставались наедине — или мать находилась рядом, или Нина была настороже. Дверь в ее спальню не запиралась, и она придвигала к ней на ночь большой деревянный сундук, чтобы заблокировать доступ, но все равно не засыпала допоздна, натянув одеяло до подбородка, в ужасе прислушиваясь к малейшим подозрительным шумам в доме.

* * *

Затем пришла буря. Однажды вечером, вернувшись из деревни, мать будто сошла с ума. Нина никогда не видела ее такой: бледная как смерть, она дрожала, плюясь ядовитыми словами.

— Ты шлюха, я знала это с самого начала! Такие, как ты, отмечены печатью порока. Я ни за что не должна была впускать тебя в мой дом!

Ошеломленная, Нина отшатнулась, чтобы защититься от ударов, которые могли вот-вот обрушиться на нее.

— Что я такого сделала?

— Что сделала? Ты еще смеешь спрашивать?! Священник мне все рассказал, ясно? Он сделал это, чтобы предостеречь нас и, возможно, в надежде, что ты все еще сумеешь искупить свою душу.

Нина разразилась рыданиями.

— Он заставил меня… Он бросился на меня и ударил. Я не вру, вот, смотрите сами! — Она указала на побледневший синяк на щеке.

— Значит, ты соврала в тот раз?

— У меня не было выбора.

— Бог сделал нас свободными в выборе между добром и злом. Правда в том, что ты соблазнила Кристиана. Воспользовалась его слабостью, когда он был болен. Неужели кто-то поверит, что в его состоянии он мог принудить тебя к такой грязи?

— Клянусь, я ничего не делала!

— Ты никогда ничего не делала! У тебя всегда виноваты другие! И не клянись больше… Скольких мальчиков ты развратила за свою короткую жизнь? А теперь решила навлечь позор на наш дом?

Возбужденная собственной яростью, она потащила сына на первый этаж. Не пытаясь выслушать его версию, изложила свою, которую, должно быть, обдумала после разговора со священником. История писалась сама собой: Кристиан спокойно отдыхал в своей комнате, когда вошла Нина под предлогом смены простыней — она уже имела опыт, эта уличная девка — и легко развратила его. Да, Лукавый снова торжествует победу…

Сын согласно кивал, испытывая облегчение от того, что ситуация обернулась в его пользу, несмотря на едва заметный проблеск раскаяния во взгляде. Нина продолжала плакать, и слезы, катившиеся по ее щекам в ответ на вопли матери, делали ее совершенной раскаявшейся грешницей.

Чуть позже отец попытался заставить жену прислушаться к голосу рассудка:

— Успокойся! Думаешь, он невинный ягненок? Никогда не видел мужчину, которого принуждают силой делать такое! Он ударил ее, это точно. Видела след на лице?

— Ты усомнился в собственном ребенке? Я выносила его, я вырастила его и верю ему. Он не злой. В любом случае синяк ничего не доказывает! Тебе показать все мои синяки? У женщин есть тысяча возможностей нанести их себе во время работы! В теле мерзавки сидит дьявол. Потребовался бы сам Иисус, чтобы избавить ее от семи демонов, как он это сделал с Магдалиной. Мы приняли ее в наш дом из христианского милосердия, и вот как она благодарит нас!

Мать щелкала бусинами четок, распаляясь все сильнее. Маятник больших часов в столовой отмерял установившуюся тишину. Отец почесывал щеку — этот привычный жест помогал ему думать.

— Священник нарушил тайну исповеди, он не Божий человек.

— Так вот о чем ты беспокоишься? Думаешь, если он поговорил со мной, он мог бы пойти и рассказать в другом месте о тех мерзостях, что она натворила? Конечно, может, но кто же поверит в такую историю?

— Точно, никто не поверит! Люди вообразят, что… Все будут смеяться над нами, будь уверена, женщина!

Мать стиснула руки. Серебряный крестик на конце четок качнулся.

— Мы не можем больше держать ее у себя, — заключила она. — Я не вынесу позора.

Отец вздохнул, уже смирившись.

— Ты знаешь, в какое место они могут ее отправить…

— Это не наша проблема. Пусть отправляют куда угодно!

На следующий день они позвонили опекуну, который не особо удивился. Договорились, что Нина проведет на ферме еще неделю, пока решается ее судьба. Мать, опасаясь, что девочка снова пойдет на исповедь или откажется продолжать работать, запретила сообщать ей об этом.

Нина была постоянно начеку, но поверила, что все наладилось. Она работала не покладая рук, не жалуясь, всегда с беспокойством поглядывая на мать, чтобы предвосхитить ее требования и не вызвать гнева. Вполне оправившийся Кристиан теперь смотрел на нее с презрением.

Наступило воскресенье. В десять утра мать, дочь и сын ушли, ничего не объяснив. Остался только отец. Он ходил по комнате, высматривал что-то в окне, нервно размахивая потухшей трубкой. Этот человек никогда не внушал ей страха, но она не осмелилась задавать вопросы и приготовила завтрак на кухне.

В одиннадцать к ферме подкатила машина опекуна.

— Что он здесь делает? — испугалась Нина.

Отец нахмурился и отвел взгляд.

— Мне очень жаль, но мы не могли поступить иначе после того, что произошло. В другом месте будет спокойнее… Тебе следует подняться в свою комнату и собрать вещи.

Нина почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Невыразимая паника овладела всем ее существом. Здесь, по крайней мере, у нее было собственное место и не приходилось жить в страхе перед неизвестным. Она вспомнила слова, которые часто повторяла ее родная мать: «Мы знаем, что теряем, но не представляем, что найдем». Эта присказка бедняков, никогда не казавшаяся ей такой уж верной, теперь обрела смысл.

Опекун злился из-за того, что пришлось так скоро возвращаться за Ниной. Он не поздоровался с ней, схватил маленький чемодан и поспешил к выходу. Слезы девушки заставили его раздраженно покривиться.

— Хватит тебе! Ты достаточно натворила? Пошли!

Нина бросилась в объятия отца. Вдохнула в последний раз землистый запах трубки, почувствовала щекой грубую, но такую успокаивающую вязку свитера. Смущенный, отец не знал, куда деть руки.

— Тебе пора идти, — сказал он, мягко отстранив ее.

Так закончилась жизнь на ферме. Машина тронулась. Стая птиц рассекла небо над домом. Вдалеке залаяла собака.

Отец остался стоять на пороге. Сквозь заднее стекло машины Нина видела, как фермерский дом медленно отъезжает вниз по дороге, и ей казалось, что он тоже плачет.

4

Мой самолет приземляется в Женеве ясным утром, в начале десятого. В магазине в зале прилета я покупаю пачку сигарет и три газеты, которые прочту позже, чтобы узнать, пересекло ли «дело» границу.

Я арендую сити-кар в агентстве аэропорта, чтобы ни от кого не зависеть. Вместо кольцевой дороги выбираю главную, вдоль озера. Я не тороплюсь: моя встреча с Бертле в Лозаннском университете назначена на два часа дня. Накануне я спал всего пару часов, продолжая думать о фотографии, о доме, пытаясь представить, какой могла быть жизнь Нины до того, как она встретила моего отца. Как ей удавалось скрывать эту часть своей биографии от всех близких больше сорока лет? Непостижимо! Я разузнал недостаточно и не хочу мучить Мод без нужды, поэтому не рассказал ей о сделанных выводах.

Светло-молочное озеро появляется по правую руку и тут же скрывается из виду за домами и длинными аллеями. Дорога, соединяющая разбросанные по берегу городки, очень живописна. До Лозанны я добираюсь за пятьдесят минут, паркуюсь на стоянке в порту Уши и иду гулять по причалам. Воздух мягкий и прозрачный. Озеро напоминает полированный стальной диск. Стая облаков плывет над горами, силясь заслонить солнечные лучи. На причалах многолюдно: родители с детьми, парочки, велосипедисты, подростки на роликах… Я сажусь на скамейку возле фонтана, пытаюсь понежиться на солнышке и на мгновение забыть обо всем, что меня беспокоит, но все-таки достаю из кармана куртки фотографию. В голове крутятся вопросы. Моя мать была швейцаркой? Жила в Лозанне до того, как попала в тот дом? Ходила там, где сейчас брожу я? И, самое главное, что могло привести ее в дом Святой Марии?

На дисплее телефона всплывает номер Геза. Я сразу чувствую — у адвоката плохие новости. Утром моя мать предстала перед судьей, и, как он и ожидал, ей предъявили обвинение. На допросе она продолжала хранить молчание и не ответила ни на один вопрос. Гез тоже ничего не смог от нее добиться. «Если ваша мать продолжит молчать со мной, своим адвокатом, все еще больше осложнится». Спрашивать не пришлось: Гез сам сообщил, что мать отказывается говорить со мной. «Пока», — добавляет он, чтобы утешить меня, хотя на самом деле ничего об этом не знает. Несмотря на ее состояние, следственный судья распорядился о предварительном заключении, а это означает, что ночь она проведет в тюрьме — правда, под наблюдением врача. Я знаю, что моя мать не станет защищаться, не объяснит, что связывает ее с Далленбахом или что толкнуло ее на насилие. Если я ничего не нарою в Лозанне, никто другой не поможет ей спастись от долгих лет в тюрьме.

* * *

Университет расположен в западной части города, рядом с озером. Я решил ехать туда на метро. Кампус огромен: здания разбросаны по зеленым парковым зонам и соединены между собой небольшими дорожками, иногда кажется, что оказался в сельской местности.

Несмотря на объяснения Бертле и множество указателей, мне потребовалось некоторое время, чтобы найти отдел истории факультета искусств. Спросив дорогу, я оказался перед длинным зданием в форме полумесяца, где на втором этаже находился кабинет профессора.

Бертле, колосс, на целую голову выше меня, выглядит очень радушным. Его письменный стол, хоть и заваленный книгами и папками, не ужасает беспорядком. Сразу объясняю, что я француз, а моя мать все еще жива, но находится в больнице. Далленбаха пока упоминать не хочу.

— Вы приехали из Франции ради свидания со мной? Я немного сбит с толку: надо было предупредить, мы могли бы поговорить по телефону…

— Мне очень хотелось побывать в Лозанне. Обещаю не злоупотреблять вашим временем. Вы, должно быть, очень заняты…

Он хмурится, без сомнения, понимая, что дело не в простом любопытстве.

— Вы меня совсем не беспокоите… Итак, вы француз, но ваша мать швейцарка, верно?

— Не уверен. Моя мать француженка, но я не могу исключить, что она родилась в Швейцарии. В Лозанне или где-то еще…

— Понимаю. Так это не она рассказала вам о доме Святой Марии?

— Нет. Честно говоря, я почти ничего не знаю о молодости матери. Она никогда ничего не рассказывала. Это сделала моя тетя — очень уклончиво, и она же дала мне вот это фото.

Я протягиваю ему старый черно-белый снимок. Склонившись над столом, Бертле полминуты внимательно его разглядывает.

— Очень интересно, — говорит он, покивав. — Вы, должно быть, думаете, что попали в исключительное положение, но… — Откидывается на спинку стула. — Очень часто люди, пережившие трудное детство или отрочество, не могут говорить об этом с родственниками, в особенности с собственными детьми. Что касается учреждений, с которыми я разбираюсь, большинство интернированных десятилетиями скрывали это от своих семей, а может, и до сих пор скрывают… Но таковы все семейные тайны, верно? — Делает паузу. — Могу я отсканировать фотографию?

— Конечно.

Бертле встает и включает сканер. На стене рядом с книжным шкафом я замечаю большую карту Швейцарии, усеянную мириадами цветных точек. В некоторых кантонах точки образуют компактные скопления, в то время как другие остаются почти нетронутыми.

— На этой карте перечислены все учреждения, которые приняли административно интернированных, — говорит Бертле, проследив за моим взглядом. — Есть тюрьмы, психиатрические лечебницы, дома труда или образования, в которых могут разместиться от двадцати до двухсот человек.

— Цвета обозначают типы заведений?

— Да, еще я составил карты по принципу вместимости или религиозной конфессии. Мы идентифицируем их уже год, чтобы составить полный список, опираясь в основном на реестры, которые велись с тридцатых годов по восемьдесят первый. Наша команда работает преимущественно с кантонами франкоязычной Швейцарии, но мы на связи с коллегами из других университетов — чтобы охватить всю страну.

— Почему некоторые кантоны выглядят… девственными?

— Только исправительные центры были распределены равномерно. Открытие и содержание таких заведений обходилось чрезвычайно дорого. Не все кантоны имели средства, поэтому власти могли интернировать людей далеко от дома, куда хотели. Некоторые учреждения были многофункциональными и содержали как осужденных, иногда действительно опасных, так и интернированных по простому административному решению.

Мне трудно сосредоточиться. Я думаю только о звонке Геза и о том, что ждет маму в ближайшие дни, хотя все, что сообщит Бертле, будет иметь решающее значение.

Профессор возвращается и садится напротив меня.

— Что именно натворили все эти люди? — спрашиваю я.

— Иногда ничего. Совсем ничего. В архивах мы находим и регистрируем кучу общих формулировок: «аморальное поведение», «лень», «алкоголизм», «разврат», «попрошайничество», «склонность ко всем видам пороков»… Правда в том, что принудительные меры позволяли властям изолировать от общества людей, чье поведение было неприятным или отклонялось от нормы. Все предлоги были хороши. В большинстве случаев то, в чем обвиняли людей, не было правонарушением как таковым и не должно было закончиться осуждением. Нередко они месяцами не знали о причине своего интернирования.

Он открывает ящик стола и достает толстую серую папку, перетянутую ремешком.

— У меня здесь сотни писем, которые интернированные писали семьям, руководству учреждений, представителям правосудия. Во всех — замешательство, боль, обида и стыд.

Бертле расстегивает ремешок и начинает листать папку.

— Вот, например, письмо, отправленное заключенным в пятьдесят пятом году: «Меня арестовала полиция во Фрибуре, где я в то время находился, и отвезла в тюрьму в Берне. Я провел там две недели и был интернирован в тюрьму в Хиндельбанке без предъявления обвинения. Я уже два месяца сижу, сам не знаю за что. Я протестую против этой меры и прошу вас рассматривать мое письмо как апелляцию на поражающее меня в правах решение, являющееся чистым произволом».

К некоторым страницам приклеены цветные стикеры.

— Вот это другое письмо, от заключенного из тюрьмы Сиона: «8 февраля меня бросили за решетку. Я не видел ни родственников, ни друзей. Не знаю, проинформировали моего работодателя на фабрике о моем положении или нет, что он думает обо мне, ушедшем с работы две недели назад. Я не знаю, кто меня осудил и как долго я пробуду в тюрьме. За пятнадцать дней мне не дали возможности оправдаться. Меня оставят томиться в застенке до самой смерти? Или переведут в еще более темное подземелье?»

Бертле на мгновение умолкает и смотрит на меня, чтобы увидеть мою реакцию.

— Некоторые письма просто душераздирающие — например, призыв матери о помощи: «Я растеряна — мою дочь забрали, не позволив ей сообщить мне, где она находится. Теперь она может работать у моей сестры швеей. Я полна решимости позаботиться о ней, дать ей возможность прийти в себя. Пожалуйста, дайте моей дочери шанс».

— Ужасно!

— Да. Самое жестокое, что именно родственники иногда инициировали интернирование, но почти все потом ужасались несоразмерности ответной реакции. Одна женщина бьет тревогу из-за того, что спровоцировала задержание, обратившись за помощью к властям… «Мой брат много пил несколько месяцев. В феврале шестьдесят второго года я вмешалась, искренне полагая, что его отправят в реабилитационный центр. К сожалению, через несколько дней я узнала, что брата увезли в Кретлонг. Передать вам наше горе невозможно. Могу сказать, что мой брат никому не причинил вреда, кроме самого себя. Он самый миролюбивый человек, которого только можно встретить».

Бертле захлопывает папку.

— Перед нами скандал на государственном уровне, растянувшийся на десятилетия. То, как власти обращались с людьми, выходит за рамки любых наших представлений. Если б то, о чем я вам рассказываю, происходило только до войны, мы еще могли бы это понять, но такой была реальность во всех кантонах до восемьдесят первого года, когда отменили административные аресты.

— Как это возможно? Почему никто не отреагировал раньше?

— Это мы и пытаемся выяснить. Кажется невероятным, что общество не сопротивлялось, но иногда, увы, проще закрыть глаза и не обращать внимания. Трусость, равнодушие, конформизм… многие факторы объясняют, как мы до этого докатились. Никто не хотел видеть, что происходит. Не следует забывать, что большинство интернированных были выходцами из бедных и неблагополучных семей. Немногие оспаривали решения о задержании. Как правило, они предпочитали сотрудничать в надежде смягчить приговор или облегчить условия содержания. После освобождения всем было слишком стыдно открыто говорить о том, через что они прошли. Эти формы содержания под стражей наносили душам невообразимый урон.

Я в шоке. Чем оправдать то, что мою мать-подростка заперли в одном из этих страшных заведений? Я вспоминаю «диагнозы», перечисленные Бертле: разврат, алкоголизм, безнравственность… Не могу поверить, что хоть один может касаться Нины.

Профессор снова берет в руки фотографию с неровными краями.

— Можете ее датировать?

— Думаю, она была сделана между шестьдесят пятым и шестьдесят седьмым годами — во всяком случае, не позже.

— У вас есть хоть какая-нибудь информация о пребывании вашей матери в доме Святой Марии?

— Нет, и никаких других документов тоже нет. К сожалению, моя мама сейчас не говорит. Не думаю, что она сказала бы мне, даже если б могла. Я мог и не увидеть эту фотографию.

Мы умолкаем; про такую паузу говорят: «Ангел пролетел». Бертле задумчиво рассматривает снимок, а я пытаюсь возобновить разговор:

— Что вы знаете о доме Святой Марии?

— Был год, когда я в основном занимался пенитенциарными учреждениями латинских кантонов: Во, Женевы, Фрибура, Невшателя и Вале… Объем работы непомерный. Я сведу вас с нашей коллегой, которая работает в общежитиях и учебных заведениях для девочек; от нее вы узнаете гораздо больше.

Бертле улыбается и возвращает мне фотографию.

— Я уже сообщил доктору Дюссо о вашем визите. Его кабинет дальше по коридору, вы легко найдете. Ко мне приходите в любое время, моя дверь для вас всегда открыта. Планируете остаться в Лозанне надолго?

Я колеблюсь всего мгновение.

— Пока не знаю. Это будет зависеть не от меня…

5

Дверь в кабинет доктора Дюссо приоткрыта. Молодая женщина лет тридцати пяти, темноволосая, миниатюрная, сидя на стремянке, убирает толстые папки на последнюю полку книжного шкафа. Я тихонько стучу.

— Извините, я ищу доктора Дюссо.

Женщина поворачивает голову.

— Уже иду. Дайте мне только время, чтобы…

Она несколько секунд борется со своими записями, потом спускается и распахивает передо мной дверь.

— Господин Кирхер?

— Именно так, — мысленно усмехнувшись, отвечаю я.

Доктор протягивает мне руку. У нее чудесные сине-зеленые глаза, мелкие веснушки усеивают щеки, от угла рта к «ложбинке ангела» тянется небольшой шрам.

— Марианна Дюссо, приятно познакомиться. Людовик предупредил меня о вашем визите. Входите.

Я все еще слегка ошарашен, потому что ожидал увидеть мужчину, ровесника Бертле, и, как умею, пытаюсь скрыть удивление.

Кабинет Марианны намного у́же профессорского. На стене висит репродукция Шагала — влюбленная пара, летящая над городом, — милые безделушки украшают шкафы, на тележке для книг стоит ваза с цветами из дутого стекла.

— Вы ищете информацию о доме Святой Марии, если я правильно поняла.

— Верно.

Не обращая на меня внимания, Марианна начинает перебирать бумаги, навалом лежащие на столе.

— Куда я его засунула, будь он неладен?! Все время теряю… Ага! — Я вижу, как она достает из-под бумаг свой мобильный телефон. — Как насчет кофе? Я сегодня без ланча, и мне нужна хорошая доза кофеина, чтобы продержаться весь день.

— С удовольствием.

— Единственная кофемашина на этаже сломана; не возражаете, если мы пойдем в кафетерий? В этот час там пусто, и мы сможем спокойно поговорить.

Я следую за ней и по пути рассказываю о причинах моего приезда в Лозанну. Марианна слушает с интересом, идет быстро энергичным шагом: все в ней свидетельствует о решительном характере.

Кафетерий находится в дальнем конце здания. Мы пьем кофе у стойки, а потом садимся за столик в скандинавском стиле рядом с эркером, выходящим на террасу и большую зеленую лужайку.

— Кампус просто великолепен.

— Работать здесь — удача и удовольствие. Я окончила этот университет, для меня он своего рода второй дом…

— Значит, вы историк, как и профессор Бертле?

— Да, но специализируюсь на социальной антропологии. Людовик был моим научным руководителем. Год назад я попросилась в экспертную комиссию по расследованию случаев административного задержания. Как он, вероятно, уже сказал вам, я работаю в основном с архивами учреждений, принимавших девочек-подростков и молодых женщин.

Я киваю, открываю пакетик с сахаром и высыпаю в кофе. К курению я уже вернулся, теперь настал черед сладкого.

— Он объяснил мне цель работы комиссии. Перед приездом я посидел в интернете, но не представлял себе масштабы явления.

— Как вам удалось? Административные интернирования никогда не попадали в заголовки газет, даже историки уделяли им мало внимания. Мы своего рода пионеры, работы у нас на годы… И все же интернирования — лишь часть темного прошлого нашей страны. Можно много говорить о тысячах детей, которых заставляли работать на фермах в ужасных условиях… Значит, ваша мать прошла через дом Святой Марии?

— Да, и я только недавно это узнал. Собственно, с этого снимка все и началось…

Я снова вынимаю бесценную добычу. Марианна Дюссо рассматривает ее, механически помешивая в чашке пластиковой ложечкой.

— Да, это Святая Мария. Я узнаю окна. Они напоминают мне…

— Да?

— Нет, ничего. Придется кое-что проверить. Это очень интересный документ — у нас мало фотографий того времени. Которая из девочек ваша мать?

— Та, что справа.

— Очень красивая… Сколько ей было лет?

— Около семнадцати.

— Полагаю, вы не знаете, кто другая девушка?

— Понятия не имею.

Марианна делает глоток кофе.

— Этот дом я знаю особенно хорошо. Присоединившись к комиссии, я сосредоточилась на кантонах Во и Женева; это около десяти заведений, в которых размещали молодых девушек. Святая Мария была воспитательным домом… эвфемизм для обозначения тюрьмы.

— Я прочел об этом в тех немногих документах, которые нашел.

— До пятидесятого года в изоляторе содержались даже дети от шести до четырнадцати лет, которых уголовная палата по делам несовершеннолетних считала, цитирую, «заведомо опасными и извращенными». Вы представляете? Шестилетки! Впоследствии их отправили в отдельное учреждение в нескольких километрах от Лозанны, и дом Святой Марии превратился в центр для «трудных молодых людей», у которых не было надежды добиться справедливости. Людовик объяснил вам, что эти задержания не имели судебного решения? И что речь идет не о наказании за преступления, а об интернировании людей, считающихся подозрительными или заслуживающими морального осуждения?

— Да, он читал мне письма интернированных, которые не понимали, что с ними происходит.

— В швейцарских кантонах функционировало более шестисот заведений самого разного размера. Дом Святой Марии никогда не был крупной структурой, хотя и располагался в нескольких зданиях. После пятидесятого года там вряд ли проживали больше тридцати человек. Не скрою, архивы подобных учреждений часто находятся в плачевном состоянии. Значительное число документов было намеренно уничтожено или сокрыто.

— Намеренно?

— Ради права на забвение, противоречащего долгу памяти, во имя которого мы сегодня работаем, иногда уничтожались дела несовершеннолетних, находившихся на попечении Службы защиты молодежи, но я уверена, что за этим стояло желание похоронить позорное прошлое. С семидесятых годов в стране усиливалась критика мер по интернированию, и тогда руководство тюрем пыталось очистить и стереть то, что могло их серьезно скомпромитировать.

— Даже в доме Святой Марии?

— Да, и там тоже. С виду это место ничем не напоминало тюрьму. Говорили о приюте, который мог бы направить молодых девушек на правильный путь, дать им домашнее и религиозное образование, чтобы сделать респектабельными домохозяйками.

— Целая программа…

— Верно — для того, чтобы скрыть от чужих глаз истинные условия содержания. Воспитанницы, все несовершеннолетние, не имели никаких прав, над ними постоянно издевались, они были отрезаны от мира, отстав от остального общества на добрых тридцать лет. Излишне говорить, что протесты, возникшие в шестьдесят восьмом году, никогда не проникали за порог этих учреждений.

Я залпом выпиваю кофе и яростно сминаю в кулаке бумажный стаканчик.

— Как я уже сказал вам, у меня нет информации о молодости моей матери. Ни малейшей зацепки, которая может объяснить, как она оказалась в доме Святой Марии. Откуда вообще брались девушки?

— Схема классическая, встречается повсеместно. Как правило, это были очень бедные подростки, некоторые осиротели и прошли через множество приемных семей. Короче говоря, как и в учреждениях для взрослых, это люди, до которых никому нет дела, которых общество предпочитает видеть запертыми, а не выпущенными в «дикую природу». Бывало так, что девушки происходили из привилегированных семей, которые пытались избавиться от них по целому ряду причин: из-за отношений со взрослым мужчиной, бунтарского поведения или легкомыслия, попытки сбежать… Они предпочитали отказаться от всяких прав на ребенка и положиться на кантональные или федеративные власти. Некоторые документы и свидетельства говорят о том, что молодые девушки попадали сюда беременными.

— Беременными?

Марианна мрачно кивает.

— И иногда очень молодыми. Чтобы избежать позора и слухов, родители отправляли свою дочь в дом Святой Марии во время беременности. Как только ребенок рождался, его силой забирали для усыновления, если только семья не предъявляла на него права… чего, как вы сами понимаете, почти никогда не случалось.

Из какой среды вышла моя мать? Была ли она сиротой, с которой общество не знало, что делать? Или маленькой богатой девочкой, чья семья, бог знает почему, так ее стыдилась, что предпочла запереть? Как я мог никогда не задумываться о бабушке с дедушкой по материнской линии? От меня многое скрывали, но и я не проявлял ни малейшего любопытства и не пытался заставить Нину поговорить со мной.

Марианна Дюссо, должно быть, уловила мое смятение, но не захотела вторгаться в личное пространство и продолжила:

— Дом Святой Марии испытывал финансовые трудности с конца шестидесятых годов; сюда принимали только девочек-подростков из кантона Во, а их было слишком мало для структуры, которой так трудно управлять. Но это только вершина айсберга. В семьдесят первом году власти назначили комиссию по перестройке дома…

— В связи с чем?

— Официально — чтобы оценить финансовое положение. Неофициально — для расследования слухов о жестоком обращении и сексуальных надругательствах над молодыми девушками.

Должно быть, у меня изменилось лицо. Марианна смотрит не мне в глаза, а на свою чашку. Молчание затягивается.

— В двадцатом веке в кантоне Во действовали четыре закона, разрешающие интернирование в административном порядке. Когда в начале семидесятых Федеральный совет захотел ратифицировать Европейскую конвенцию о правах человека, эти принудительные меры стали проблемой и начали привлекать к себе внимание. То, что происходило в доме Святой Марии, как и во многих других местах, дошло до властей. Как именно, мы не знаем: возможно, были жалобы от некоторых семей, или молодые девушки, покидая заведения, открывали правду. Факт в том, что дом Святой Марии закрылся в семьдесят третьем году, а два года спустя был преобразован в профессиональный центр, предлагающий обучение молодым людям, оказавшимся в трудной ситуации.

Моя мать… Далленбах… Я невольно строю гипотезы, одна отвратительнее другой. Все постепенно становится на свои места.

— Кто в доме Святой Марии мог творить насилие?

— Мы этого не знаем. Не секрет, что во многих учреждениях сексуальное насилие было рядовым явлением: его совершали начальники и надзиратели, да и сами интернированные… Мы не нашли практически ни одного описания акта насилия ни в досье, ни в письмах, что легко объяснимо. С одной стороны, интернированные не сомневались, что их переписка контролируется и подвергается цензуре; с другой — многих женщин подозревали в испорченных нравах и развращенности. Они знали, что их слово не воспримут всерьез и сурово накажут за доносительство. Мы сталкиваемся с классическими случаями возложения вины на потерпевших, что было очень легко сделать, поскольку уязвимые люди не могут себя защитить… — Марианна Дюссо снова берет в руки фотографию. — Как зовут вашу мать?

— Нина. Нина Кирхер. Это фамилия по мужу. Моим отцом был Йозеф Кирхер.

Марианна удивленно вздергивает брови, и я решаю, что она уже слышала о деле, но дело оказывается не в этом.

— Йозеф Кирхер… фотограф?

— Да.

— Вот как… Я и подумать не могла… Я восхищаюсь работами вашего отца, была на выставке его фотографий несколько лет назад в Женеве… Огромный талант.

— Благодарю… — Я немного смущен. — Девичья фамилия моей матери Янсен. Но я не уверен, что она настоящая.

Марианна хмурится, на этот раз еще выразительнее.

— Почему вы так говорите?

Отступать некуда. Желая скрыть истинные причины приезда в Лозанну, я рискую упустить главное, а этой женщине я доверяю. У меня нет абсолютно никаких оснований ее подозревать.

— Буду с вами откровенен: я здесь потому, что мою мать арестовали два дня назад за попытку убийства.

Марианна даже не пытается скрыть изумление. Я вытаскиваю телефон, открываю сохраненную статью и даю ей просмотреть.

— Вы, возможно, слышали об этом… Средства массовой информации широко освещали это дело.

Она качает головой, глядя на газетную статью.

— Нет, последние несколько дней я была ужасно занята и не следила за новостями… Расскажите, что случилось?

Я излагаю ей события с того момента, как узнал новость по телефону, до моего визита в полицейский участок в Авиньоне.

— Я очень вам сочувствую. Но зачем вы здесь? Как все это связано с домом Святой Марии?

— Человек, которого она хотела убить, — швейцарский врач. От нашего адвоката я узнал, что он работал в этом доме, когда там была моя мать.

— Невероятно…

— Больше никто не в курсе. Даже полиция не знает, что может связывать мою мать с этим человеком. Его зовут Грегори Далленбах, он из Лозанны.

Лицо молодой женщины застывает.

— Это имя вам что-то говорит?

— Я… Может быть. Кажется, оно мне где-то попадалось — возможно, в одном из досье, — но я не уверена.

— Далленбах уже на пенсии, он старик… Врачи не знают, выкарабкается ли он, а моя мать рискует провести остаток жизни в тюрьме.

Дюссо качает головой, вид у нее растерянный.

— Не знаю, что и сказать…

— Мне неизвестно, как мама оказалась в одном отеле с этим человеком, но я уверен: сорок лет назад в доме Святой Марии что-то произошло. И я должен выяснить, что именно. Я знаю, вы заняты работой, но очень прошу помочь мне. Никто лучше вас не знает этот дом. Без вас я ничего не добьюсь.

— Обещаю сделать все, что смогу. — Марианна бросает взгляд на часы. — У меня через четверть часа занятие, и нам придется расстаться, но я обещаю, что покопаюсь во всех архивах, которыми мы располагаем на дом Святой Марии, и попытаюсь что-то найти. Я уже сейчас могу отправить вам некоторые документы, которые мы отсканировали. Напишите мне адрес вашей электронной почты, и я пришлю вам все как можно скорее.

Она протягивает мне свой мобильный. Я ввожу адрес в контактную карточку, которую Марианна только что создала, а заодно указываю и номер телефона.

— А что стало со зданиями Святой Марии?

— Они были заброшены на десять лет, потом их купила гостиничная группа и превратила в довольно популярное заведение. Все было полностью восстановлено. Трудно представить, что отель мог когда-то быть воспитательным домом…

— Я бы очень хотел взглянуть на него собственными глазами. Расскажете, как туда добраться?

Марианна колеблется, прикусив губу.

— Вы не против, если мы поедем вместе? Я свободна завтра после полудня. Мы могли бы пообедать там — я забронирую столик, а заодно воспользуюсь возможностью и расскажу вам все, что мне покажется интересным.

— Отлично, с удовольствием.

— Не хочу давать вам ложную надежду… Все это дела далекого прошлого… Как я уже говорила, много архивов уничтожено.

— Не беспокойтесь. Все, что вы делаете, очень важно для меня.

Марианна встает и убирает телефон в сумочку.

— По-моему, вам следует рассказать полиции все, что вы знаете; это поможет вашей матери.

— Спасибо за совет, но я предпочитаю немного подождать… С сегодняшнего дня она в марсельской тюрьме. Правосудие не станет участвовать в поиске истины, для них важно одно — найти виновного. Подозреваемая у них уже есть.

— Я понимаю.

Она улыбается, протягивает через стол руку. Мне спокойно с этой женщиной, хотя я редко теряю бдительность с едва знакомыми людьми.

— Вы правда верите в месть спустя столько лет?

— До сегодняшнего дня не верил. Но, после всего услышанного сегодня, убежден, что это возможно, если человек разрушил вашу жизнь…

6

Как будто желая продлить агонию и без того слишком долгого пути, опекун ехал медленно — с тех пор как они пересекли ворота заведения. Прежде всего Нину поразил контраст между ухоженными садами и уродливым серым фасадом с зарешеченными окнами. На лужайке она заметила трех девушек своего возраста, половших сорняки. Через грязное стекло на мгновение встретилась с ними взглядом, но ничего не смогла прочесть в их глазах.

— Тебе повезло, что они приняли тебя так быстро, — сказал опекун, паркуясь. — У тебя не будет другой возможности искупить свою вину.

С чемоданом в руке Нина поднялась по массивным ступеням. Посмотрела на небо — как в последний раз. Они вошли в большой холодный холл с голыми стенами.

— Подожди здесь, — приказал он и направился по коридору направо.

Нина ждала стоя, держа чемодан двумя руками, застывшая, как статуя, и чувствовала себя одинокой, как никогда. Через пять минут вбежали девушки, которых она только что видела, все в серых платьях, белых фартуках и черных чулках. У той, что выглядела старшей, были угольно-черные волосы, заплетенные в косички, контрастировавшие с прозрачно-голубыми глазами. Она была явным лидером группы.

— За что ты здесь? — спросила девушка, выдвинув подбородок, с горькой складочкой у рта.

Нина была застигнута врасплох. Что она могла ответить? Что ее обманули и выставили виновной в низости мужчины?

— Они не знают, что со мной делать, — ответила она, чтобы не молчать.

Девушка хихикнула, и ее немедленно поддержали остальные.

— Тогда ты попала куда надо. — Указав на чемодан, она добавила: — Он тебе не понадобится.

Нина ждала добрых десять минут, прежде чем за ней пришли. Опекун быстро ушел, сказав напоследок, что она не увидит его снова «в ближайшее время». Нина услышала в этом «никогда».

Женщина средних лет с суровым лицом, представившаяся как мадемуазель Кох, вывела ее в коридор.

— Мы любим порядок и дисциплину. Не важно, что ты натворила в прошлом; значение имеет, что ты будешь делать, начиная с сегодняшнего дня. Подчиняйся, и все будет хорошо.

Она ничего не добавила и провела ее в кабинет, такой же унылый, как и пустой холл. Директором оказался мужчина с большими бакенбардами и широкой грудью.

— Садитесь, — сказал он, глядя в бумаги, возможно, в ее досье.

Она подчинилась.

— Вас зовут Нина Янсен?

— Да.

— Родились в Эпаленже в тысяча девятьсот пятидесятом году?

— Да.

Он наконец соизволил поднять глаза.

— Наш дом — респектабельное заведение, мадемуазель. Наша миссия — помогать молодым девушкам, попавшим в беду, которых не пощадила жизнь, или тех, что пошли по неверному пути. Вы видели наш сад?

Нина кивнула, не понимая, почему он вдруг сменил тему.

— Человек подобен молодому побегу: для спасения ему нужен опекун. Если у растения появляются почки-паразиты, которые его ослабляют, их удаляют. Сама природа порождает только хаос, ей требуется рука человека. Вы понимаете? Мы — эта рука, а вы — молодая поросль. — Он снова уткнулся носом в папку. — Ваша мать дала согласие на то, чтобы вы оставались у нас столько, сколько потребуется; значит, мы имеем над вами полную власть. Я узнал, что ваше пребывание в сельской местности не обошлось без проблем. Вы отдаете себе отчет в том, что не смогли прожить даже двух месяцев в доме благодетелей, которые приняли вас как свою собственную дочь?

Нина опустила голову.

— Знайте, что в жизни все усилия напрасны, если не начать с признания ошибок. Вы признаете их?

— Да, — робко протянула она, — признаю.

— Это только начало. Мадемуазель Кох позаботится о вас. Она научит вас всему, что вам нужно знать.

Женщина, ожидавшая в коридоре, увлекла ее за собой. Она забрала чемодан — черноволосая девушка оказалась права, все, что приходило извне, оставалось у дверей холла — и повела ее на второй этаж. Нина подумала, что они идут к спальне, но мадемуазель Кох провела ее в большую ванную комнату с полом, выложенным плиткой с геометрическим рисунком: справа — ряд раковин; слева — ванны почти вплотную друг к другу, рядом с которыми стояли маленькие круглые табуретки.

— Мы уделяем особое внимание гигиене. Некоторые девушки прибывают к нам в ужасном состоянии, и первое, что мы требуем, это чтобы вы вымылись с головы до ног.

— Я чистая.

— Может, это и так, но все мы в одной лодке. Раздевайся.

Пока мадемуазель Кох открывала кран, Нина сняла жилет, затем платье и осталась в нижнем белье. Плитки пола были ледяными. Она начала дрожать.

— Снимай все! Разве можно мыться в белье?

Нина почувствовала, как к лицу приливает жар стыда. Даже перед зеркалом она никогда не осмеливалась посмотреть на себя полностью обнаженной. Под настойчивым взглядом мадемуазель Кох Нина медленно стянула нижнее белье и прикрылась руками. Женщина нахмурилась, пожав плечами.

— Не строй из себя ханжу. Я тут многих повидала! Убери руки!

Нина не пошевелилась.

— Убери немедленно! — закричала женщина, схватив ее за запястья. — Мы приходим в мир нагими. Считаешь, в этом есть что-то унизительное? Давай, залезай в ванну!

Все еще прикрываясь руками, Нина ступила в ледяную воду. По ногам словно пробежал электрический разряд.

— Холодная вода оживляет тело, она сделает из тебя крепкую девушку. Поверь, малышка, мы тебя закалим!

* * *

После унизительной сцены в ванной мадемуазель Кох дала ей казенную одежду и белье, потом в общих чертах объяснила распорядок жизни. Нина, погруженная в свои мысли, не слушала.

В тот день она почти не общалась с другими интернированными, а те и не подумали завязать разговор. На нее смотрели либо равнодушно, либо насмешливо. Только девушка с черными косичками, которая разговаривала с ней в холле и чье имя, как она вскоре узнала, было Эдит, смотрела на нее внимательно. Когда Нина совсем терялась, мадемуазель Кох, вздыхая, раздраженным жестом или короткой репликой указывала, что делать дальше.

В 18:00 все собрались в столовой. Три девушки обслуживали остальных. Ели молча, как того требовал устав. Пища была простая и скудная. Нина была не голодна, но с тоской вспомнила о кормежке на ферме.

Дортуар представлял собой длинную комнату, в которой было около пятидесяти идеально застеленных кроватей. Мадемуазель Кох отвела ей место в конце комнаты, под высоким зарешеченным окном. Ее соседкой оказалась худенькая девушка с печатью вечного испуга на бледном лице. Она не сразу решилась заговорить с новенькой.

— Меня зовут Даниэль. А тебя?

— Нина.

— Где ты жила раньше?

— В семье… на ферме. Но дела пошли плохо.

Даниэль улыбнулась и обвела взглядом большую спальню, где девочки болтали до отбоя.

— У таких, как мы, никогда ничего не ладится, не важно, здесь или где-то еще… Ничего, со временем привыкнешь. Иногда я говорю себе, что мне здесь лучше, чем дома.

— Давно ты здесь?

— Шесть месяцев. А кажется, целую вечность…

Нина посмотрела в окно.

— Зачем там эти решетки? Неужели они и правда боятся, что мы попытаемся сбежать?

— А, это… Говорят, раньше здесь была тюрьма, но я не знаю, правда ли это. Все равно никто не пытается. — Она пожала плечами. — Куда нам бежать?

Девушка с соседней кровати, подслушавшая их разговор, сказала насмешливым тоном:

— Для того чтобы чувствовать себя, как в тюрьме, не нужны решетки!

Внезапно в дверях возникла мадемуазель Кох. Свет погас, и она гаркнула на всю комнату:

— Отбой, девушки!

Послышались хихиканье и шепот, потом наступила тишина. Нина продолжала смотреть на окно с решетками, а когда привыкла к темноте, различила две приближавшиеся к кровати фигуры и не успела шевельнуться, как на ее лицо упали две подушки. Нина пыталась сопротивляться, но девочки удерживали ее руки. Она запаниковала, вспомнив нападение Кристиана, услышала смешки; давление усиливалось, она почти не могла дышать. Когда ей удалось высвободить одну руку, на грудь и живот посыпались удары. Сумев перевести дыхание, она издала стон, который тут же заглушили подушками. Секунд через тридцать мучительницы скрылись в темноте, продолжая хихикать. Нина приподнялась на локте и сделала глубокий вдох; все ее тело ныло от боли. Она была в ужасе, боясь, что опять нападут. Спала она в ту ночь мало. В тишине спальни звучали сдавленные рыдания и хриплые стоны других девочек, словно выныривавших из жутких кошмаров.

7

Ранним утром, еще до восхода, в спальне зажегся свет. Нина видела, как девочки вскакивают с кроватей, похожие на маленьких солдатиков, и бегут в ванную, чтобы плеснуть в лицо водой. Даниэль воспользовалась моментом, чтобы поговорить с ней.

— Знаешь, вчера ночью… Эдит так поступает со всеми новенькими. Я тоже удостоилась. В этот раз она немного переборщила. Не знаю, что на нее нашло. Это место сводит с ума, но в глубине души она не такая уж плохая…

— Всё в порядке, уже забыла, — соврала Нина.

После завтрака, такого же скромного, как и ужин накануне, мадемуазель Кох сказала Нине, что она должна пойти к доктору на осмотр.

Его кабинет на первом этаже, недалеко от кабинета директора. Мадемуазель Кох постучала, и секунд через десять из-за двери раздалось: «Войдите!» У мужчины, лет за тридцать, были худое, с тонкими чертами, лицо и высокий лоб с залысинами.

Нина вошла в комнату вместе с мадемуазель Кох, державшейся чуть сзади. Доктор помолчал, потом, увидев, что она и не думает удалиться, сказал раздраженно-вежливо:

— Спасибо, мадемуазель, вы можете оставить нас.

Нина испуганно посмотрела на мадемуазель Кох, и ей показалось, что та совсем не хочет покидать кабинет. Тем не менее она подчинилась, едва слышно произнеся: «Хорошо, месье…»

— Вы привыкаете к новой жизни?

— Я приехала только вчера, месье.

— Другие пансионерки хорошо вас встретили?

Нина вспомнила ночное нападение.

— Да.

Врач задал ей несколько общих вопросов, чтобы заполнить открытое на столе досье. Он писал быстро, большой черной авторучкой. Когда она подумала, что допрос наконец окончен, он поднял глаза и спросил:

— Были ли у вас в последнее время интимные отношения с мужчиной?

Низ живота пронзила боль, причиненная фермерским сыном, — она осталась при ней, как печать скверны.

— Нет… — Нина опустила глаза.

— Были ли у вас когда-нибудь подобные отношения?

Она покачала головой.

— Очень хорошо. Попрошу вас раздеться.

Нина застыла на месте, вспомнив вчерашнее купание. Эта новая просьба, исходившая от мужчины, пусть и доктора, оскорбила ее сильнее вчерашней, но одежду она сняла. Оказавшись в нижнем белье — том самом, которым снабдила ее мадемуазель Кох, поскольку она не знала, куда делись ее собственные вещи, — Нина испугалась, что доктор прикажет снять и его. Он посмотрел на нее сверху вниз, едва заметно улыбнулся уголками губ, потом по его лицу пробежала тень то ли разочарования, то ли отсутствия интереса.

— Вы хорошо сложены.

Мужчина осмотрел ее. Нина вздрогнула, когда он положил руку на ее обнаженное плечо и прижал стетоскоп к спине. Она закрыла глаза. Ей хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, пусть бы ее лупили товарки — все лучше, чем находиться в кабинете наедине с незнакомцем. К счастью, осмотр был поверхностным и быстрым.

— Вы здоровы, — заключил доктор, возвращаясь за стол, — можете одеваться.

* * *

Дом функционировал как узкое общество, отрезанное от остального мира. В течение большей части дня пансионерки должны были выполнять обязанности прислуги. Обычно мадемуазель Кох формировала группы из трех девушек, редко больше, чтобы не тратили время на болтовню. Работа была механической и изнурительной, но по сравнению с той, которую ей приходилось выполнять на ферме, Нина считала ее почти сносной.

В первые дни мадемуазель Кох показалась ей женщиной суровой, но справедливой. Однако это впечатление очень быстро развеялось. Никогда еще Нина не встречала человека с таким переменчивым настроением: она могла перейти от покровительственного, почти материнского отношения к ужасной жестокости. Когда у нее был один из плохих дней и она замечала девушку, которая тихо плакала или работала медленнее положенного, то подходила сзади и яростно дергала виноватую за ухо, а могла протащить метр или два, если та сидела на корточках, вытирая пол. Даниэль однажды показала Нине ужасный шрам, который остался у нее за ухом после подобного наказания. Если результат работы оказывался не на высоте или просто не нравился воспитательнице, она с удовольствием грязнила пол, раскидывала постели, разбрасывала стопки белья и приказывала все начать с нуля. Если девушку уличали в краже хлеба на кухне или в грубости, мадемуазель Кох без колебаний запирала ее на несколько часов в каминном котле, тесной комнате, полной перегретых паров, где можно было получить серьезные ожоги. Когда она была в благодушном настроении, ее место занимали надзирательницы и пользовались своей мимолетной пьянящей властью. Хотя каждую ночь в дортуаре звучали рыдания, Нина никогда не видела, чтобы днем какая-нибудь девушка плакала открыто. Мадемуазель Кох повторяла, что слезы заразительны, и девочки знали: те, что они прольют во время наказания, приведут к гораздо худшим последствиям.

За домом располагались садовые сараи, фруктовый сад и большой огород, за которыми активно ухаживали во второй половине дня, но обильный урожай никогда не попадал на столы пансионерок. У Нины никогда не было аппетита, а многие девушки страдали от голода и не раз тайком делили на всех какой-нибудь сырой овощ. За кражу могли лишить обеда или ужина.

Обучение воспитанницам давали самое элементарное. Исключение составляло домоводство, бесконечные скучные уроки трижды в неделю. Уткнувшись в учебник, от которого пахло духотой никогда не проветриваемых старых комнат, пансионерки вновь и вновь слушали наставления на тему о том, что правильное ведение домашнего хозяйства, будь то богатое или скромное, должно быть приоритетом каждой молодой женщины и что без порядка нельзя надеяться ни на безопасность, ни на то, что в доме будет тепло. Процветание необходимо в семье так же, как и в обществе: сохранение в должном виде мебели, выбор и уход за одеждой и тканями, стирка, обезжиривание, рецепты косметики, изготовленной в соответствии с предписаниями гигиены… Все это казалось Нине тем более абсурдным, что проповедовалось девушкам из хороших семей, которые никогда не держали в руках ни корзину для белья, ни швабру.

Контакты с внешним миром были редкими, если не сказать несуществующими. Каждую неделю приходил священник, чтобы отслужить молебен и исповедовать воспитанниц в комнате, голой и унылой, как тюремная камера. Не зная, в чем признаваться, но боясь, что ее обвинят в утаивании, Нина каялась в мнимом богохульстве и придумывала нечистые мысли, вдохновляясь теми, в которых в спальне тайком признавались другие девушки.

Продукты в большом белом фургоне доставлял по пятницам молодой парень лет двадцати по имени Маркус. Он был красив, и его появление вызывало смешки и перешептывания со стороны многих девушек. Надзирательница, бывшая монахиня родом из Цюриха, заметила его фокусы и строго отчитала на смеси немецкого и плохого французского, заставив отойти подальше от здания и покурить в глубине парка, пока девушки разгружают машину.

Большинство пансионерок никогда не принимали посетителей. А когда это случалось — только в назначенный день, два раза в месяц, — семьи переживали этот момент либо как рутину, либо как психодраму. Мадемуазель Кох по утрам раздавала румяна всем, кого она находила плохо выглядящими. «И самое главное, не забывайте улыбаться», — говорила она всем. В комнату, примыкающую к столовой, где встречались семьи, приносили карты и домино, заводили бравурные народные песни. Однажды мать, пришедшая в отчаяние от разлуки с дочерью, на коленях умоляла директора вернуть ей ребенка. Ее пытались успокоить, как могли, но она не уходила, пока директор не пригрозил сообщить властям о ее поведении, которое может иметь «серьезные психологические последствия» для пансионерок. Сталкиваясь с подобными сценами, Нина испытывала облегчение от того, что ее не навещали.

Дни текли медленно и однообразно. Нина смирилась со своим новым существованием. Поглощенная бытовыми делами и ритуалами, она не успевала ни о чем подумать. Ей казалось, что общественная жизнь, ранее ей не известная, лишала ее возможности уединиться, стирала ее индивидуальность. Она почти забыла о пребывании на ферме. За повседневными заботами старые раны ощущались не так остро: мать и сын казались ей теперь персонажами из снов.

Остальные девочки были такими же покорными, но Нина быстро заметила, что Эдит, избившая ее в первую ночь, выделялась среди других. Мадемуазель Кох даже проявляла к ней что-то вроде уважения, как будто тот факт, что она нашла достойную соперницу, избавил ее от скуки повседневной жизни. Она никогда не поднимала на Эдит руку, но постоянно наблюдала за ней, провоцировала, бросала резкие замечания, единственная цель которых заключалась в том, чтобы сбить воспитанницу с толку, а потом унизить и наказать. Несмотря ни на что, Нина начала испытывать к этой девушке жалость.

Однажды вечером, когда Эдит дежурила в столовой, она споткнулась, поднимаясь по ступенькам, и упала. Вареная картошка разлетелась по полу. Раздался взрыв смеха. Гвалт привлек надзирательницу; следом в дверях столовой появилась мадемуазель Кох, которая ужинала, как и остальной персонал, в небольшом смежном помещении. Она медленно двинулась между столами, каждый ее шаг эхом отдавался в гулкой тишине. Эдит начала подниматься и никак не могла придумать, куда деть блюдо. Нина заметила, что у нее кровоточит губа. Мадемуазель Кох встала перед Эдит и так сильно грохнула кулаком по столу, что тот покачнулся.

— Ничего не собирайте, мадемуазель. То, что лежит на земле, остается на земле. Вы будете обслуживать других воспитанниц, а потом угоститесь сытной порцией, лежащей у ваших ног. Вам не нужно будет занимать место за столом. Вы знаете, как я ненавижу расточительство. Я позабочусь о том, чтобы вы съели всё до последнего кусочка.

Несколько секунд Эдит выглядела убитой, потом что-то промелькнуло в ее взгляде. Нина думала, что она проглотит унижение и выполнит приказ, но ненависть и отвращение взяли верх над стыдом. Девушка опустилась на колени, схватила упавшую картофелину и швырнула ее в сторону мадемуазель Кох. «Выстрел» с двух метров пришелся той прямо в лицо. Ослепленная раздавленным клубнем, женщина громко вскрикнула. По столовой волной прокатился ошеломленный ропот.

Эдит держалась прямо, чуть выпятив грудь, на ее губах играла дерзкая улыбка. Как и большинству других девушек, Нине хотелось аплодировать ей и с триумфом пронести через зал. В последний момент ошарашенная надзирательница бросилась к мадемуазель Кох, чтобы помочь ей вытереться, но та оттолкнула ее, беспорядочно размахивая руками.

Эдит увели. Вечером она не появилась ни в столовой, ни даже в спальне. В качестве меры возмездия всем за проступок одной свет погасили раньше обычного.

— Ей это дорого обойдется, — сказала Даниэль, ложась в постель.

— Как ты думаешь, что они с ней сделают?

— Не знаю, но старуха наконец получила по заслугам. Знаешь, когда я приехала сюда, одна девушка была больна, и ее вырвало едой в тарелку: Кох приказала, чтобы на следующий день ей снова подали эту же тарелку. Если б у всех нас хватило смелости, как у Эдит, возможно, все сложилось бы иначе…

На следующий день Нина и еще несколько девушек увидели в окно незнакомую машину, припаркованную у крыльца, и догадались, что это как-то связано с Эдит. Через несколько секунд она вышла в сопровождении директора. На ней была одежда, в которой Эдит когда-то приехала в дом Святой Марии.

— Куда она отправится? Домой? — спросила Нина.

Одна из девушек пожала плечами.

— Домой? Пф-ф-ф! Держу пари, ее отвезут в исправительную колонию в Ролль. Она будет не первой и не последней, а нам после того, что произошло, придется быть настороже.

Эдит подняла глаза на окно, за которым стояла небольшая группа пансионерок. Даниэль и Нина помахали ей рукой. Выглядевшая растерянной, она едва успела шевельнуться, как директор втолкнул ее в машину. Эдит исчезла.

* * *

Нина сидела лицом к врачу. Мужчина смотрел на нее неодобрительно. Даниэль, обнаружив ее второй раз за день над унитазом, уговорила Нину пойти на осмотр. Хотя та боялась переступать порог этого кабинета, но последние несколько дней чувствовала себя такой уставшей, что повседневные дела стали для нее слишком утомительными. Она рисковала навлечь на себя гнев мадемуазель Кох. Однако теперь, оказавшись в этой комнате, пожалела, что пришла.

— Давно у вас началась рвота? — спросил мужчина, теребя завязки халата.

— Чуть меньше недели назад.

— Какие-нибудь другие симптомы?

Нина поерзала на стуле и нерешительным жестом указала на свою грудь.

— Здесь что-то вроде покалывания и зуда, — сказала она, не смея признаться, что груди неестественно увеличились и она испытывает боль, прикасаясь к ним.

Лицо врача омрачилось. Он вздохнул и прищурился, как будто его беспокоила серьезная проблема.

— Начало аменореи?

— Что, простите?

— Когда прекратились месячные? Ведь у вас больше нет выделений, и это беспокоит вас больше всего?

Нина покраснела и опустила глаза.

— Ответьте, пожалуйста!

— Они должны были прийти две недели назад…

— Так я и думал. Мне придется вас осмотреть. Снимите трусы и сядьте на смотровой стол.

* * *

Двадцать минут спустя Нина перешла из кабинета врача в кабинет директора после того, как мужчины поговорили наедине. В голове ее был густой туман. Слова доктора после осмотра показались ей нереальными. Нет, она не могла в это поверить. Это было невозможно. Она вспомнила застывшее в ухмылке лицо фермерского сына, пыхтящего на ней, кровать, которая тряслась под их телами, нестерпимую боль внизу живота. Это случилось один раз, всего один раз…

Сидя за письменным столом, директор пребывал в полном смятении. От гнева его лицо стало пунцовым, как пион.

— Вы отдаете себе отчет в сложившейся ситуации? Судя по вашей небрежности, не похоже.

Нина совершенно лишилась сил. Какой смысл защищаться? Ущерб нанесен. Ей никто никогда не верил, и уж точно не поверит этот мужчина. Почему он должен стать исключением…

— Разврат не бывает без последствий! За все ошибки, которые мы совершаем, рано или поздно приходится расплачиваться. Что нам с вами делать? Что, скажите на милость?

Он то и дело качал головой, как китайский болванчик, беспокойно барабаня пальцами по столу. Несмотря на усталость, Нина больше не хотела опускать глаза и нести груз вины, который все и всегда взваливали на ее плечи. Она с вызовом посмотрела на директора и, не успев подумать, выпалила:

— Я позабочусь об этом ребенке, я сумею его воспитать.

Гнев директора перешел в оцепенение.

— «Воспитать»! Да вы сами ребенок! Кем бы вы стали, не прими мы вас в дом Святой Марии? Вы хоть представляете, какой зрелой и ответственной нужно стать, чтобы растить новорожденного?

— Я смогу. В любом случае у меня не будет выбора.

Мужчина постучал кулаком по столу.

— Молчите, мадемуазель, не усугубляйте свою вину! Вы — обуза для общества, а этот ребенок будет несчастным, останься он с вами. Вы действительно хотите, чтобы он пошел по вашему пути? Чтобы был обречен на порочное существование?

Нина прикусила задрожавшую нижнюю губу. Она чувствовала себя запачканной и не имела сил возражать.

— Вам не придется принимать никаких решений, что бы вы там себе ни нафантазировали. Ваша мать никогда не согласится забрать вас с этим ребенком. Жизнь несправедлива. Многие пары мечтают о наследнике, но им мешает природа, а вы… — Его лицо скривилось в отвращении. — Мы найдем этому ребенку семью. Лучшее, что может случиться, если его увезут очень далеко от вас, даже не дав подержать на руках…

8

Из современного функционального номера моего отеля открывается прекрасный вид на озеро и площадь Старого порта, затененную платанами. Я почти ничего не видел в этом городе, но ценю его простую, спокойную и теплую атмосферу, и хотел бы приехать сюда при других обстоятельствах. Разобрав сумку и разложив вещи, я выпил в баре, не отрывая глаз от экрана мобильника в ожидании сообщения от Марианны Дюссо.

Ближе к вечеру я получил электронное письмо с досье на воспитательный дом Святой Марии во вложенном файле. Я сажусь за маленький письменный стол перед ноутбуком. Через окно доносятся отголоски ночной жизни с набережных Уши.

В досье около тридцати отсканированных документов. Сначала я обнаруживаю шесть фотографий гораздо лучшего качества, чем та, которую я нашел в интернете. Все то же массивное строгое здание из тесаного камня с овальными чердачными окнами «бычий глаз», которые будто сверлят вас взглядом. На одном из снимков — пансионерки, группа примерно из двадцати девочек разного возраста в униформе, собравшихся на задах дома. Снимок не датирован, но, если верить тому, что сказала мне новая знакомая, это наверняка 1950 год, когда детей перестали принимать в дом Святой Марии.

Самый объемный документ — скан «Общих правил». Я перелистываю около двадцати пожелтевших страниц, останавливаясь на отрывках, которые привлекают мое внимание. «За время своего пребывания интернированные приучаются к труду, дисциплине и воспитываются в духе честности и порядочности. Мы будем уделять особое внимание несовершеннолетним. Работая над изменением их характера, мы озаботимся их будущим, предоставляя всем религиозное, гражданское и профессиональное образование». Далее следует бесконечный список обязанностей: проявлять уважительное отношение, избегать шума, проявлять здравомыслие, отказываться от любых попыток «побега», которые компенсируются единственным правом — подать жалобу директору на товарищей или персонал в случае нападения, оскорблений или несправедливых выговоров.

Внутренний регламент состоит из пятидесяти статей, касающихся одежды, питания, работы, религиозных служб, посещений, переписки… Что касается последнего пункта, в статье говорится, что два воскресенья в месяц отводятся для написания писем на бумаге, «предоставленной учреждением», а те, что окажутся «не соответствующими инструкциям», будут внесены в досье отправителя, который будет уведомлен о причинах этого решения. Я вспоминаю о цензуре, о тех письмах, которые, как говорил мне Бертле, так и не дошли до адресатов, о тех, которые никогда не писались или не отправлялись из-за страха репрессий и санкций.

В другом досье хранятся отчеты, составленные в период с 1940-х по 1960-е годы: бухгалтерский учет дома, общее управление, документы, касающиеся защиты несовершеннолетних или реформы швейцарских учреждений для молодежи… Эти документы слишком общие, чтобы из них можно было что-то почерпнуть. Я разочарован. Возможно, Марианна Дюссо права и эта история слишком стара, чтобы мы могли надеяться однажды узнать правду…

Обескураженный чтением и сломленный накопившейся усталостью, я ложусь на кровать, включаю телевизор, машинально щелкаю пультом и в конце концов останавливаюсь на повторе фильма «Близкие контакты третьей степени», который мы с Камилем любили смотреть на видеокассете, когда бывали у Мод. Меня одолевает ностальгия.

Телефон звонит около 23:00, когда я уже начинаю засыпать. Хотя номер неизвестен, предпочитаю ответить, опасаясь плохих новостей.

— Господин Кирхер? Это Марианна Дюссо. Извините, что звоню так поздно…

Я вспоминаю, что оставил ей свой номер, в отличие от нее.

— Вы меня нисколько не беспокоите, рад вас слышать. Кстати, можете называть меня Тео…

— Идет.

— Спасибо за материал, документы очень интересные.

Я с трудом скрываю разочарование полным отсутствием конкретики. Встаю и подхожу к окну подышать.

— Я привезла домой документацию, которой мы располагаем на дом Святой Марии. На то чтобы все скопировать, ушло два часа…

— Извините, не хотел портить вам вечер. У вас наверняка были дела поинтереснее.

— Вы ничего не испортили. Я была права, приступив к делу незамедлительно: я не прикасалась к этим папкам несколько месяцев и далеко не все помнила. — Она говорила куда более серьезным тоном, чем днем.

— Вы что-то нашли?

— Да. Я нашла в архивах следы Нины Янсен.

Наступает тишина. Я стою неподвижно, устремив растерянный взгляд на темную громаду озера, не зная, радует меня эта новость или пугает.

— Вы нашли мою мать?

Я слышу ее вздох.

— Нет, Тео. Нина Янсен не может быть вашей матерью: она умерла в доме Святой Марии в декабре шестьдесят седьмого года…

Часть III

Но чего стоит жизнь, если первая же ее репетиция есть уже сама жизнь?

Милан Кундера «Невыносимая легкость бытия»

1

Марианна Дюссо живет в районе Ротийон, в самом центре, где удивительно сочетаются историческая Лозанна и современный город с его красочными зданиями, небольшими магазинами и множеством ресторанов. Я паркуюсь у дома на тихой мощеной улице, которую нашел не без труда.

Пришло сообщение от Марианны: «Спускаюсь, буду через две минуты».

Прошлой ночью я не сомкнул глаз, волнуюсь и до сих пор не могу поверить в то, что Дюссо рассказала по телефону. Я часами ломал голову над этой загадкой и нашел всего два объяснения: либо ошибка в архивах дома Святой Марии, либо моя мать — по не известной мне причине — выдала себя за другую девушку, которая жила в доме в то же время.

Дверь шафранового дома щелкает и открывается, появляется Марианна с папкой под мышкой. Я машу ей через стекло. На ней свободные льняные брюки и блузка в цветочек. Она сияет, а я выгляжу усталым.

— Вы не слишком долго ждали? — спрашивает Марианна, садясь в машину.

— Нет, я только что подъехал.

Она смотрит с озабоченным видом.

— Вы не очень хорошо выглядите.

— Всё в порядке, просто недоспал.

Марианна без промедления открывает папку и достает две фотокопии.

— Вот документ, о котором я вам говорила. К сожалению, у нас нет записей и досье на интернированных с конца шестидесятых годов — они, скорее всего, были уничтожены. Но я нашла часть справочника по лазарету за шестьдесят седьмой год.

Я внимательно читаю. Это наблюдение за тремя интернированными девушками, одна из которых была госпитализирована с инфекцией мочевыводящих путей, другая — с хроническим кашлем и лихорадкой. Марианна выделила отрывки, касающиеся Нины Янсен, третьей пациентки.

5 декабря

Нина Янсен, 17 лет, постельный режим в течение нескольких недель. Предполагаемая 38-я неделя беременности. Усталость и легкое головокружение. Общее состояние стабильное и удовлетворительное, но усилия и передвижения запрещены.

8 декабря

Нина Янсен: первые схватки. Возможно, продлятся всю ночь.

9 декабря

Нина Янсен: роды проведены врачом и акушеркой. Здоровый ребенок женского пола (3,2 кг).

Через два часа после родов у пациентки отмечаются учащенное сердцебиение и снижение артериального давления. Обильное послеродовое кровотечение, вызванное инертностью матки. Внешние и внутренние разрывы. Потеря сознания. Очень быстрое ухудшение состояния пациентки. Исследование матки вручную; массаж, холодные аппликации без эффекта. Смерть наступила в 12:15.

Я кладу листы на колени. Я не узнал ничего такого, что Марианна не раскрыла бы мне накануне, но чтение этого документа с его лапидарными клиническими формулировками расстраивает меня больше, чем я мог себе представить. Думаю про себя, что молодая девушка, умершая в семнадцать лет вне окружения близких, могла быть моей матерью.

— Умерла при родах… — говорю я, нарушив молчание. Несколько холодных строк в карте. Это все, что осталось от девушки?

— Да. Я продолжала поиски после того, как позвонила вам прошлой ночью, но нигде не нашла следов. Мы не знаем, в какой день она поступила в приют и по какой причине, хотя можно предположить, что ее беременность имеет к этому отношение.

— Девушка, родителям которой было бы стыдно, что она беременна, и которые хотели бы избежать сплетен?

— Возможно.

— Почему она родила там? Почему они не отвезли ее в больницу?

— Это были шестидесятые, Тео. В то время женщины нередко рожали дома. То же самое относится и к большинству учреждений, особенно к женским тюрьмам.

— Ребенок… эта маленькая девочка была жива. Во что она могла превратиться?

— Удочерена, вероятно, или помещена, как и многие другие, с рождения в учреждение для сирот.

— Как получилось, что моя мать носит ее имя и фамилию?

— У меня нет объяснения. Это непостижимо.

Сзади кто-то сигналит. В зеркале заднего вида я различаю грузовик, которому нас не объехать.

— Не будем его задерживать, — говорю я, заводя двигатель.

Потихоньку выезжаю на улицу. Над пестрыми зданиями вырисовывается шпиль собора.

— Следующий поворот налево. Буду вашим штурманом.

— Ладно, а что с Далленбахом? Вы нашли что-нибудь на него?

Марианна продолжает рыться в папке.

— Я чувствовала, что его имя мне известно. Он указан в списке персонала и действительно работал в доме Святой Марии, когда там находилась ваша мать, и поэтому есть все основания полагать, что именно он принимал роды у Нины Янсен. Но у меня нет конкретной информации: никаких жалоб от интернированных, никаких административных отчетов… Если его поведение и было предосудительным, мы узнаем об этом не из архивов.

Мы покидаем сердце Лозанны и направляемся на север. Старый дом расположен на окраине города, недалеко от искусственного озера и леса Совабелен, все еще дикого места, очень любимого лозаннскими семьями.

Дорога занимает минут десять. Пересекая район, густо застроенный многоквартирными муравейниками и домами побогаче, мы выбираем тихую уединенную дорогу. На вывеске написано «Отель “Бельво”». За большими воротами из кованого железа я вижу часть здания.

— Мы на месте, — довольно констатирует Марианна.

Я сворачиваю на гравийную подъездную аллею. Длинное здание абсолютно узнаваемо — фасад теперь безупречно белый, он практически не изменился, разве что с окон исчезли решетки, — но трудно поверить, что оно могло быть чем-то иным, кроме отеля. На красивой деревянной террасе установлены зонтики от солнца и столы, за которыми сидят несколько клиентов. Я паркую машину на специально оборудованной стоянке перед симпатичным флигелем со стрельчатыми окнами.

Я не могу отвести взгляд от здания. Справа узнаю точное место, где была сделана фотография, найденная у Мод, хотя деревья исчезли, вероятно, срубленные, чтобы очистить обзор и открыть перспективу. Я чувствую, что совершил внезапный скачок во времени.

— Тео, как дела? Не жалеете, что приехали сюда?

Я поворачиваюсь к Марианне и улыбаюсь.

— Нет, совсем наоборот.

Мы идем по парку, окружающему отель, не говоря ни слова. Во мне борются противоположные чувства. Мне грустно представлять, через что пришлось пройти моей матери, грустно из-за того, что я так долго был в стороне от ее страданий, не понимая, какой огромной ложью была ее жизнь. И в то же время чувствую облегчение от того, что не остался во Франции и приехал не один.

Через десять минут мы возвращаемся в отель.

— Я мог бы никогда ничего не узнать о прошлом моей матери. То, что случилось в Авиньоне, разрушит наши жизни, но, если б не эта драма, я уверен, она унесла бы свой секрет с собой.

— Несомненно. И с этим труднее всего согласиться. Иногда в жизни требуются большие несчастья, чтобы вскрылась такая тайна.

Нас усаживают за столик на террасе. Температура идеальная. Хотя я не могу избавиться от глубокого чувства вины, мне хорошо рядом с Марианной, которая, кажется, понимает меня и не осуждает. Несмотря на обстоятельства, я хочу ей нравиться. Расставшись с Джульеттой, я вернулся к прежним поверхностным отношениям, общался с женщинами на автопилоте, не испытывая особого желания. Мне кажется, что последние несколько лет я был слеп к тому, что меня окружало, не замечал других, руководствуясь своим эгоизмом. С Марианной все просто и понятно, как будто мы давно знаем друг друга и не надо ломать комедию.

Мы пьем, и моя добровольная помощница что-то замечает в моем взгляде.

— В чем дело? — спрашивает она, глядя на меня с участием.

— Ничего, я просто размышлял…

Мы молча ждем, пока кто-нибудь примет у нас заказ.

— Вы никогда ничего не подозревали о прошлом матери?

— Нет, хотя, возможно, я просто не хотел ничего видеть. Конечно, можно отмотать историю назад и заметить мелочи, способные вызвать у нас подозрения… Моя мама всегда держалась со мной отстраненно, впрочем, как и со всеми остальными. Сегодня я понимаю, что она никогда не была по-настоящему счастлива.

— Наверное, вы очень страдали.

— Я ничего не осознавал. Когда не с чем сравнивать, все кажется нормальным. Возможно, именно поэтому я никогда особо не задумывался о своей семье. Полагаю, большинству людей показалось бы безумием, что я так мало знал о женщине, которая родила меня на свет.

— Вы единственный сын, Тео?

— Нет. У меня есть брат Камиль. Именно ему было труднее всех. Камиль очень талантлив, у него настоящий дар к рисованию: он унаследовал художественный талант нашего отца.

— Не стоит так себя принижать.

— Это чистая правда. Камиль мог бы сделать блестящую карьеру, но очень рано пристрастился к наркотикам и погубил себя…

— Очень вам сочувствую.

— Не представляете, как это тяжело… Мне всегда казалось, что жизнь оказалась ужасно несправедлива к нему.

— Все мы платим долги прошлого: трудно прожить собственную жизнь, не повторяя существование родителей.

— Вообще-то, Камиль — мой единокровный брат. Нина — его мачеха, хотя мы прожили часть нашего детства под одной крышей.

— По большому счету это ничего не меняет. Ваш брат, видимо, острее реагировал на скрытность вашей матери. Секреты разрушительны не из-за того, что они скрывают, но из-за беспокойства, а порой и страха, который вызывают у родителей. Эта тревога может передаваться из поколения в поколение, как призрак, который будет появляться и действовать внутри нас, даже если мы этого не осознаём. Ну вот, теперь я изображаю психолога…

Я улыбаюсь.

— Полагаете, «призраком» Камиля может быть дом Святой Марии, даже если он ничего не знает об этом месте?

— Его… и вашим тоже, Тео. — Марианна делает паузу, чтобы отпить глоток сока. — До какого возраста он жил с вами?

— До восьми лет. Потом уехал к тете, сестре нашего отца, которая поселилась на Лазурном Берегу.

— Значит, он был не так уж мал… К восьми годам личность ребенка продолжает формироваться. Во время учебы я много работала над психогенеалогией, передаче травм из поколения в поколение. Не знаю, связано ли плохое самочувствие вашего брата с домом Святой Марии, но в одном уверена: невысказанное мешает нормальному психическому функционированию личности, и что долго хранимая тайна наносит гораздо больший ущерб, чем правда, какой бы жестокой она ни была…

Я указываю подбородком на фасад отеля.

— Вы действительно верите, что моя мать могла бы рассказать о том, что пережила здесь, когда мы были еще детьми?

— Нет, конечно, это было бы немыслимо. В любом случае хорошего времени для такой информации никогда не бывает. Но дети догадываются, что родители что-то от них скрывают… Вы могли бы не наткнуться на эту фотографию, а раз нашли, то не случайно: вы искали ответы на вопросы и задавали их себе не только последние нескольких дней, вопреки тому, во что вы, кажется, верите.

Марианна права. Я всегда знал, что с нашей семьей что-то не так, но в течение многих лет верил, что только ранняя кончина отца была причиной состояния Нины.

Телефон Марианны, лежащий на скатерти, издает легкий звон.

— Не обращайте на меня внимания, ответьте, — говорю я.

Она быстро просматривает сообщение и кладет телефон на стол, слегка раздраженная.

— Это няня моей дочери. Она подвержена всяческим страхам и держит меня в курсе любых событий. Сначала я была довольна, но теперь это становится немного обременительным.

Я пытаюсь скрыть разочарование не столько из-за того, что у нее есть ребенок, сколько из-за того, что она состоит в отношениях.

— Как ее зовут? Вашу дочь, не няню.

— Эмили… Дань уважения Эмили Бронте. «Грозовой перевал» — мой любимый роман.

— Мне тоже очень нравится и эта книга, и это имя. Сколько ей лет?

— В мае исполнилось три года.

Мне нужно узнать больше о Марианне, даже если придется лезть в ее личную жизнь. Я никогда бы не подумал, что эта поездка в Швейцарию приведет меня к такой женщине. Почему потребовалась трагедия, чтобы наконец встретить ее?

— Значит, вы замужем?

— «Значит»? — повторяет она, забавно надув губы. — Вам не кажется, что это чуточку старомодно, Тео? Наличие детей не означает, что мы в браке… На самом деле мы с папой моей дочери расстались, хотя юридически все еще женаты, и Дюссо — не моя девичья фамилия.

— Извините меня за нескромность.

— В этом нет ничего плохого… Я надоела вам своими расспросами. А вы женаты?

— Был. На очень хорошей женщине. Мы познакомились в США.

— Она американка?

— Нет, француженка-эмигрантка. Между нами все шло гладко, но…

— «Гладко»? Вы говорите о вашей паре, как о швейцарских часах.

— Может, поэтому все продлилось так недолго.

Похоже, мое замечание ее позабавило — и подтолкнуло к откровенности.

— Сначала я очень переживала из-за расставания со Стефаном, отцом Эмили, но сегодня считаю, что нет ничего драматичного в том, что этот брак не длился долго. Чем дольше я изучаю прошлое, тем больше убеждаюсь, что нам повезло жить в такое время, как наше. Я не выношу людей, которые продолжают утверждать, что раньше все было лучше. — Она поворачивается к фасаду отеля. — Вы можете себе представить, какой была жизнь во времена подобных институтов… Пары вели совместное существование, только если подчинялись условностям лицемерной морали. Я уж не говорю о наших правах — я имею в виду женщин. Нельзя сказать, что Швейцария была в авангарде феминистской борьбы… Вы во Франции справились лучше.

— Неужели?

— Вы знаете, в каком году женщины в нашей стране получили право голосовать?

— Нет.

— В тысяча девятьсот семьдесят первом. И только в семьдесят восьмом им была предоставлена родительская власть над детьми. Можете поверить?

— Знаете, женщинам во Франции только в шестидесятых годах было разрешено открывать банковский счет и работать без разрешения мужей, поэтому…

Марианна снова улыбнулась. Мне нравится ее солнечная открытая улыбка, но это длится недолго: лицо принимает серьезное выражение, которое меня удивляет.

— Я была не совсем честна с вами, Тео.

— О чем вы?

— Я не знала, как обсудить с вами эту тему… Вчера, когда вы рассказали мне о Далленбахе, я утверждала, что его имя мне что-то смутно напоминает, что я, должно быть, видела его в досье…

— Да. И?..

— Я прекрасно знаю, кто такой Грегори Далленбах. Не случайно год назад я подала заявку на вступление в комиссию. Это было связано не только с моими научными интересами. Много лет назад мой отец тоже работал в доме Святой Марии…

2

— Ваш отец?

— Позвольте объяснить, Тео. Я действительно должна была рассказать об этом раньше…

Я удивлен. Никогда бы не поверил, что она может быть лично связана с домом Святой Марии. Что это заведение для нее не просто объект изучения, но и часть семейной истории. По ее покаянному виду я вижу, что тема, которую она только что затронула, очень болезненна.

— Мой отец, Анри, умер от обширного рака поджелудочной железы, когда мне было всего тринадцать. Видите, я тоже рано потеряла одного из родителей.

— Мне жаль, Марианна.

Тень печали омрачает ее взгляд. Внезапно я чувствую, как удивительно мы близки.

— Он по образованию был детским психиатром, но медициной занимался очень недолго. Потом был на важных должностях в Службе защиты детей, позже ставшей Службой защиты молодежи. Он читал лекции в университете и писал экспертные заключения для судов. Отец много работал; помню, что он редко бывал дома… Моя мама была домохозяйкой, но проводила много времени, помогая ему, перечитывала его лекции, проводила исследования, предлагала новые идеи. Она безмерно им восхищалась.

Марианна переводит взгляд на парк и глубоко вздыхает, прежде чем продолжить:

— Мне очень мало известно о его пребывании в доме Святой Марии, и всё со слов матери. Помните, что я сказала вам вчера? В семьдесят первом году было принято решение о перестройке дома…

— Да, из-за подозрений в жестоком обращении и сексуальном насилии.

— Не было ни тщательного расследования, ни обвинительных приговоров, но директора подтолкнули к выходу на пенсию и заставили замолчать. Руководство дома Святой Марии было обезглавлено, а персонал дезорганизован; срочно требовался сильный и опытный человек. Я полагаю, что мой отец колебался, прежде чем согласиться на такую обязывающую должность, которая неизбежно положила бы конец всем другим увлекавшим его занятиям. Но у него было чувство долга, а главное, один большой недостаток: он не умел говорить «нет». Первоначально он должен был исполнять обязанности только на временной основе, но оставался там два года, пока воспитательный дом не закрылся. Я бы не хотела, чтобы вы неправильно поняли меня, Тео. Я полагаю, то, что я вам здесь рассказываю, должно вас удивить, и вы наверняка считаете, что я была неправа, солгав вам…

— Вы растерялись. Я понимаю, что вам было трудно рассказать мне об этом вчера, когда я почти ничего не знал об административных задержаниях.

— Нет. Мой отец был хорошим человеком и всегда думал об интересах других людей. Прогрессивный человек, он с подозрением относился к авторитаризму и репрессивным методам воспитания. Отец заботливо воспитывал меня и всегда предоставлял мне большую свободу. Всю жизнь он стремился помогать молодым людям, попавшим в беду, задаваясь вопросом, как с ними обращаться наиболее гуманным и эффективным способом. По словам моей матери, приехав в дом Святой Марии, он был глубоко потрясен архаичным и жестоким характером образования, которое давалось молодым девушкам. Этот институт, как и многие другие, слишком долго функционировал в вакууме, и я даже не уверена, что люди, которые там работали, действительно отдавали себе отчет в том, что делают.

— Печальная банальность зла…

Марианна кивает.

— Учитывая все обстоятельства, я считаю, что концепция Ханны Арендт[11] вполне может быть применима к рутине насилия, царившей в этих заведениях. Отец пытался что-то изменить. Он обнаружил, что в файлах интернированных почти не учитывалась их семейная история, руководство довольствовалось лишь перечислением недостатков. Благодаря своей подготовке детского психиатра отец составил новые индивидуальные карты, установил реальные диагнозы, которые оценивали эволюцию девочек. Он максимально изменил правила процедуры, разрешив воспитанницам еженедельные прогулки и увеличив количество посещений и писем, на которые они имели право. Он переоборудовал общие комнаты в спальни с несколькими кроватями, чтобы обеспечить им немного уединения и дать наконец возможность проводить свободное время, как хотелось им самим. По финансовым соображениям ему, к сожалению, не удалось снять с окон все решетки, которые придавали этому месту вид настоящей тюрьмы.

Я чувствую, как сильно Марианне хочется представить своего отца в положительном свете, особенно после той мрачной картины этих учреждений, которую она нарисовала.

— Ваш отец жил в доме Святой Марии?

— Нет-нет. Он уходил рано утром и возвращался поздно ночью, но всегда хотел ночевать дома, независимо от занимаемых должностей. Он знал, что должен любой ценой сохранить личное пространство, чтобы выстоять. Сталкиваться всю жизнь с проблемными подростками тяжело с психологической точки зрения.

— Вы бывали здесь в детстве?

— Нет, я родилась в семьдесят первом году. В любом случае маме не хотелось, чтобы мы бывали в подобном месте.

Я делаю быстрый подсчет: таким образом, Марианне тридцать семь лет. Я бы дал ей на несколько лет меньше, она очень молодо выглядит.

— Мой отец сделал здесь все, что мог, но задача была титанической, а труд — напрасным. Дом Святой Марии был обречен на закрытие, несмотря на все изменения, которые можно было осуществить.

— Значит, именно прошлое вашего отца побудило вас заинтересоваться этими учреждениями для интернированных?

— Отчасти да. Я чувствовала, что у меня есть долг, как будто я должна искупить вину.

— «Искупить вину»? Но вашему отцу не в чем было себя винить, а вам тем более…

— Я знаю. Но мы только что говорили о влиянии семейного наследия между поколениями: моя семья, очевидно, не избежала этого явления. В глубине души я думаю, что отец сожалел о том, что принял руководство домом Святой Марии. Он всю жизнь боролся с жестоким обращением с детьми и подростками и страдал от того, что был связан с этим местом, где произошло столько ужасов.

— Это мать рассказала вам об этом?

— Не такими словами, но я улавливала между строк. Он испытывал особую тревогу и беспокойство, когда руководил этим учреждением.

— Я понимаю.

— Никто не в курсе того, что я только что открыла вам, Тео. Профессор Бертле не знает, кем был мой отец. Он занимается исправительными учреждениями, но никогда не слышал об этой истории. Сегодня я сожалею, что не посвятила его в подробности, но вы знаете, как бывает: если подобный нарыв не вскрыть быстро, очень трудно вернуться в прошлое.

Я легко могу представить чувство вины, которое ей пришлось испытать. Занимаясь организацией учреждений для молодых девушек в кантоне Во, Марианна надеялась, что никто не наткнется на имя ее отца в архивах.

— Иногда мне кажется, что все было предопределено, — продолжает она.

— О чем вы?

— Сама судьба как будто направила меня в дом Святой Марии, я не могла этого избежать. Мой научный руководитель возглавляет комиссию по административному интернированию: забавное совпадение, не находите? А ведь я могла никогда не узнать об этом месте.

— Как и я мог не наткнуться на фото матери, которое привело меня в Швейцарию.

— Да…

Я с сомнением качаю головой.

— По-моему, то, что называют «судьбой», есть просто череда событий, тесно связанных друг с другом логическим образом.

— Правда?

— Вы историк, изучали социальную антропологию и всегда жили в Лозанне. Именно ваша профессия и ваша страсть привели вас в этот институт, а не тяжесть своего рода семейного долга. Даже если б эта комиссия не была создана, велика вероятность, что вы когда-нибудь заинтересовались бы интернированиями. А дом Святой Марии — ближайший объект к тому месту, где вы живете.

— Может, и так, — отвечает Марианна, но я чувствую, что моя гипотеза ее не убедила. — А какое рациональное объяснение вы нашли для вашей фотографии? Вы сами сказали, что удивились, наткнувшись на нее.

Я колеблюсь всего мгновение. По правде говоря, приехав в Швейцарию, я перестал верить в совпадения.

— Чем дольше я думаю об этом, тем сильнее убеждаюсь, что тетя не все рассказала мне о маме.

— Откуда такие мысли?

— Они больше чем невестки: смерть моего отца сблизила их. Может, тетя и забыла об этой фотографии, но вряд ли она не знает об этом месте и прошлом Нины. Не удивлюсь, если она специально сунула этот снимок в коробки, что дала мне.

— Но зачем?

— Может, хотела снять с себя ответственность, чтобы я все выяснил сам…

— Почему бы нет… Но тогда она шла на риск, ведь вы могли и не заметить снимок. То, что вам теперь известно, может очень помочь вашей матери, верно?

— Да. Мой адвокат привык опираться на принцип смягчения последствий. Он считает так: если удастся доказать, что у моей матери были причины гневаться на этого человека и она не отдавала себе отчет в том, что делала, из этих смягчающих обстоятельств получится извлечь выгоду. Проблема…

— Да?

— Проблема в том, что мы ничего не сможем доказать. У нас есть только хрупкие предположения, а по всем событиям, которые произошли в доме Святой Марии, иссяк срок исковой давности. Далленбах — старик, у него безупречная репутация.

— Вы слишком пессимистично смотрите на ситуацию, Тео. Если мы найдем хотя бы несколько конкретных фактов, этого может оказаться достаточно…

— Но каким образом?

— Этого я пока не знаю.

— Даже если моя мать в конце концов заговорит, не факт, что ей поверят. Все происходило слишком давно. Многие эксперты считают, что позднее возрождение старых воспоминаний ненадежно. Вы знакомы с синдромом ложных воспоминаний, который может быть вызван воздействием времени или нарушенным психическим состоянием? Что ж, в случае с моей мамой мы имеем и то и другое.

— Этот синдром не подтвержден научными доказательствами. Да, время способно изменить воспоминания, но я сомневаюсь, что молодые люди, подвергшиеся насилию в этих институтах, могли всё придумать или просто преувеличить.

— Я тоже в это не верю, но убеждать, к сожалению, нужно не нас.

Я наблюдаю, как официанты ходят взад и вперед перед отелем. Вряд ли хоть один клиент, кроме нас, знает, чем когда-то было это место, в рекламных проспектах нет упоминаний о доме Святой Марии. Сколько жизней здесь было разрушено? Сколько судеб пересеклось? Возможно, из-за того, что Марианна рассказала мне о своем отце, я внезапно вернулся мыслями к своему. Знал ли он, откуда взялась Нина? Имел ли хоть малейшее представление о ее швейцарском происхождении? Они были так близки, что я не могу поверить, что он мог ничего не знать о прошлом. Впрочем, события нескольких последних дней лишили меня уверенности в чем бы то ни было.

Мы с Марианной продолжаем трапезу. Она говорит о своем детстве в Лозанне, о друзьях-подростках, объясняет, как сильно привязана к этому городу. После этих откровений я решаю предоставить ей возможность изменить свое мнение обо мне и рассказываю о мельнице Сент-Арну, которую никогда больше не видел, перечисляю немногие мимолетные воспоминания, которые остались об отце, о моей последней встрече с Камилем в Антибе.

Я сегодня многословнее обычного и не могу удержаться от признания, что моя жизнь превратилась в эмоциональную пустыню из-за неспособности построить прочные отношения с кем бы то ни было. Когда официант приносит кофе, я начинаю сожалеть о своих слишком откровенных признаниях: кажется, с тех пор как мы встретились, я продемонстрировал только свои слабости и самую темную сторону.

Зонт больше не защищает Марианну от солнца, и она надевает темные очки, как у Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани», и откидывается на спинку стула. На столе начинает вибрировать ее телефон.

— Снова няня?

Марианна смотрит на экран и внезапно делается задумчивой.

— Нет, извините, мне действительно нужно ответить.

Она встает и быстро допивает кофе.

— Стефан, спасибо, что перезвонил, — успеваю услышать я, прежде чем она отходит в сторону парка.

Бывший муж… Глупо, но я чувствую легкую досаду. От того ли, что меня привлекает эта женщина, или потому, что Джульетта никогда мне не звонит… Телефонный звонок длится менее двух минут. Марианна возвращается к нашему столу с довольным выражением лица.

— Это был отец Эмили.

— Я понял.

— Не знаю, говорила ли я вам, но Стефан — капитан жандармерии Во.

— Я не знал.

Марианна садится. Я действительно не понимаю, к чему она клонит.

— Я позвонила ему вчера вечером, как раз перед тем, как связаться с вами: мне нужна была его помощь.

— В связи с домом Святой Марии?

— Да… Это не по правилам, но он поискал Нину Янсен в картотеке, к которой имеет доступ.

— И что-нибудь нашел?

Марианна кивает.

— Он подтвердил, что эта девушка действительно умерла в шестьдесят седьмом году. Ее родители также умерли, но осталась сестра. Ее зовут Элизабет Янсен, она все еще живет в Женеве, и Стефан дал мне ее контакты, чтобы я могла с ней связаться.

3

В первый раз, когда Нина увидела ее внизу парадной лестницы, освещенную потоком света, падавшим из высоких окон вестибюля, она была поражена дерзкой красотой, которую считала невозможной и которая с первого взгляда заставила ее понять, что она никогда до этого момента не знала истинного значения этого слова. Нина никогда не считала себя красивой, даже просто хорошенькой. Смотреть на себя в зеркало было для нее тяжелым испытанием: она ненавидела свой слишком длинный нос и подбородок, из-за которого выглядела ужасно упрямой. Некоторые ее товарки по дому Святой Марии были более избалованы природой, но ни одна еще не избавилась от детской неуклюжести. Появившаяся в подъезде юная девушка, их ровесница, была уже женщиной — внешне похожей на них, но принадлежавшей чужому миру. У Нины сжалось сердце; она испытала неслыханное смятение, смесь восхищения и ревности, оцепенения и зависти, которая до того, как ни странно, была ей незнакома. На девушке было хорошо сшитое синее платье с рюшами, гораздо более роскошное, чем то, в котором приехала Нина, и черные лакированные туфли. Каштановые волосы волнистыми прядями падали на плечи. Она стояла совершенно прямо, чуть приподняв подбородок; осанка придавала ей высокомерный вид.

Нина сразу поняла, что у этой девушки есть манеры и что она происходит из другой среды. Сцена продлилась несколько секунд. Как всегда по прибытии, мадемуазель Кох потащила за собой пансионерку, чтобы познакомить ее с директором, но перед тем, как та исчезла в коридоре, их взгляды пересеклись, и Нина разглядела за показной уверенностью страх и отчаяние.

* * *

Дениз, так ее звали. Обычно имя новичка облетало весь дом меньше чем за час, как и предполагаемые причины присутствия в этом месте: побег, разврат, преступление… Чтобы нарушить монотонность повседневной жизни и привлечь к себе внимание, некоторые девушки придумывали новеньким инфернальное прошлое, в то время как другие — дабы сохранить очарование версий — пытались выяснить, откуда взялась эта информация. Одна утверждала, что Дениз пыталась убить родителей и что только положение семьи и буржуазный страх перед скандалом уберег ее от тюрьмы. Слух распространился быстро, как лесной пожар, к концу дня почти все пансионерки были убеждены, что дом Святой Марии только что приютил преступницу, прикончившую мать с отцом и всех соседей.

Ей отвели место в самом конце дортуара, рядом с Ниной. Дениз ни с кем не разговаривала, никто не пытался сблизиться с ней. Молчаливый надменный вид придавал ее красоте что-то болезненное, способное держать других на расстоянии. Краем глаза Нина наблюдала, как Дениз молча разделась и легла в постель. Ее соседство мешало уснуть, хотя веки уже отяжелели. Нина была на третьем месяце беременности. В течение последних нескольких недель усталость все сильнее давила на нее, а рабочие дни оставляли почти обескровленной, но она не жаловалась — из уважения к другим девушкам и чувства гордости. Ей казалось немыслимым просить мадемуазель Кох о малейшем одолжении и тем самым становиться ее должницей, поэтому она предпочла стиснуть зубы, как делала всегда.

До поздней ночи, натянув до носа грубое одеяло, Нина в печальном полумраке спальни наблюдала за девичьей фигурой. Дениз лежала неподвижно, как в склепе, но Нина не была уверена, что она спит. Ее мысли блуждали среди картин золотого детства, завистливых друзей, тщетной любви. Она будто видела новенькую, живущую в огромном доме с видом на озеро, с бесценной деревянной мебелью, драпировками и портретами предков, роялем в гостиной, на котором она играла романтические пьесы, и прозрачными занавесками, качающимися в туманном свете на французских окнах. И ее спальню: кровать с балдахином, большие зеркала, платяной шкаф, туалетный столик с помадой и черепаховыми гребнями. Она представляла ее лежащей целыми днями на диване, погруженной в любовные романы о свиданиях при лунном свете под сенью лесов, о вечных клятвах и слезах счастья. Нина улетела в свои мечты. Дортуар исчез, дома Святой Марии больше не существовало. Пространство и время растаяли. Она чувствовала себя как никогда счастливой, охваченная смутной детской надеждой, единственной причиной которой было присутствие молодой девушки, голос которой она даже пока не слышала.

На следующий день Дениз выглядела все такой же отстраненной.

За той, что стала предметом всеобщих разговоров, зависти и размышлений, наблюдали издалека. Нина не осмеливалась подойти к ней не столько из робости, сколько из чувства приниженности, которое та ей внушала: привилегии, подаренные красотой, огромны, но они могут сделать тебя одинокой вернее, чем уродство. Ей хотелось крикнуть незнакомке, что она не одинока, что в этом зловещем месте есть сердце, которое способно все понять, что она просит только разрешения стать ее другом, а может, даже родственной душой…

Все в доме, от мадемуазель Кох до нянек и воспитателей, относились к Дениз иначе, чем к остальным — то ли из-за ее природной элегантности и властности, то ли из-за положения ее семьи. Выполняя хозяйственные обязанности, Нина обнаружила, что «аристократка» не привыкла работать руками. Ее движения были медленными и неуклюжими, при каждом усилии она пыхтела и постанывала. В то время как другие девушки использовали любую возможность, чтобы поболтать, Дениз держала рот на замке, как монахиня, давшая обет молчания.

Непрерывно наблюдая за ней, Нина почувствовала, как в сердце шевелится клубок противоречий. Дениз пугала ее, гипнотизировала, очаровывала, но глубоко внутри себя Нина чувствовала темные импульсы ревности и зависти, гнева и враждебности — как будто благодарность, которую она хотела бы засвидетельствовать за то, что та осветила ее темное существование, вдруг превратилась в обиду. Она любила и ненавидела. За манеры, непринужденность, суровую и холодную красоту, безразличие. Замкнувшись в молчании, которое Нина демонстрировала в ответ на молчание Дениз, она страдала. Почему эта девушка не обращает на нее ни малейшего внимания? Почему так эгоистично исключает из своего мира? «Нет, не смотри на меня, — думала она. — Так я могу ненавидеть тебя еще сильнее».

На вторую ночь заснуть оказалось еще труднее.

Отголосок чувств… Возбуждение предыдущего дня уступило место досаде и горечи. Все вокруг нее, в спальне, залитой анемичным сиянием луны, таяло и выветривалось. Дениз лежала в той же позе, с неподвижным, устремленным к потолку лицом. Такая загадочная и соблазнительная, она вызывала у Нины приступы меланхолии, от которых хотелось плакать. Большой дом, пианино, комната испарились, как химеры, оставив в душе пустоту и стыд.

Проходили минуты и часы. Около полуночи сон, в котором ей было отказано, наконец окутал Нину липкой простыней. Ей снился кошмар, ее била лихорадка, сотрясал озноб. Она внезапно проснулась вся в поту, не понимая, где находится. Как только оцепенение рассеялось, повернулась к кровати Дениз — и увидела, что та пуста. Одеяло висело в изножье кровати, простыни не было.

Нина вскочила с бьющимся сердцем. Вокруг царила та особая тишина общих спален, которая не бывает безмятежной, прерываемая приглушенными стонами и страдальческими выдохами. К такому не привыкаешь. Она пересекла комнату, стараясь не шуметь. Спящие тела образовывали почетный караул на ее пути. Сама не зная почему, Нина направилась в большую общую ванную комнату, через высокие внутренние окна увидела, что свет выключен, и толкнула слегка приоткрытую дверь. Ей показалось, что она вернулась в ночной кошмар. Видение было страшным: Дениз в ночной рубашке балансировала на краю чугунной ванны с петлей из простыни на шее, прикрепленной к большой водопроводной трубе, идущей вдоль стены на высоте двух метров. Девушка повернула голову. Глаза у нее были открыты, как у лунатика. Грязные волосы облепили серое, невыразительное лицо.

— О Господи! — вырвалось у Нины. Больше она ничего не смогла сказать.

Вздрогнув от крика, Дениз рухнула вперед. Простыня натянулась, как струна, с сухим пугающим звуком, ноги потеряли опору, и босые ступни повисли в нескольких сантиметрах от дна ванны.

Окаменев на секунду или две, Нина бросилась к Дениз, забралась в ванну, едва не поскользнулась, обняла дергающееся тело и изо всех сил приподняла его так, чтобы ноги девушки нащупали край ванны. Дениз боролась, отталкивая и царапая ее обеими руками. Их тела стали единым существом. После непродолжительной борьбы она сдалась.

Нина сидела, прижав ее голову к груди, задыхаясь от напряжения, парализованная случившимся. Тонкая ночная сорочка у лица… От Дениз пахнет весенним садом и потом. Тело было слишком тяжелым. Нина почувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Кружилась голова, перед глазами мелькали черные мушки. Дениз не двигалась, став тряпичной куклой в Нининых объятиях.

Как только ее ноги немного окрепли, Нина не без труда одной рукой развязала простыню на шее девушки, и та хрипло закашлялась, пытаясь отдышаться. Нина помогла ей выбраться из ванны, расчесала спутанные пряди волос и увидела, что на шее темнеет пурпурный след.

— Я должна кого-нибудь позвать! Тебе нужна помощь…

В мутных глазах Дениз промелькнула тень паники. После очередного приступа кашля она воскликнула:

— Нет! Не делай этого! Пожалуйста, не зови никого. Мне уже лучше.

Первые слова, сорвавшиеся с ее губ… Момент, которого Нина так ждала, наконец наступил, пусть и при ужасных обстоятельствах. Голос был хрипловатым — и все-таки кристально чистым. Теперь, когда страх прошел, Нину снова охватила печаль. На глаза навернулись слезы.

— Зачем ты так? А если б я не проснулась и не нашла тебя? Почему ты хотела убить себя?

Дениз машинально провела рукой по шее. На ее лице отразилось смятение, усилив жесткость черт.

— Не знаю, — прошептала она.

— Конечно, знаешь! Никто не вешается без причины!

Взгляд Дениз блуждал по ванной. Она казалась потерянной, мучительно пытаясь осознать масштаб содеянного, понять, как оказалась в этом месте посреди ночи. Охваченная усталостью, она села на пол у изножья ванны. Нина опустилась рядом. Ледяную тишину нарушал стук падающих из крана капель.

Так они просидели очень долго.

— Почему ты здесь, Дениз? Ну, в Святой Марии…

Девушка вышла из оцепенения и повернула голову. Теперь Нина могла разглядеть ее большие зеленовато-карие глаза с тонкими черными ресницами.

— Не хочу об этом говорить.

— Что-то должно было случиться, иначе тебя не заперли бы здесь. Ты из-за этого хотела?..

— Я все равно ни за что здесь не останусь! — голос Дениз окреп. — Лучше умру.

— Это я поняла.

Нина сразу пожалела о своих словах, но Дениз они, похоже, не тронули. Казалось, ничто не способно ее задеть.

— А ты почему здесь?

Нина опустила голову, потом указала на свой живот — легкую округлость под белой ночной рубашкой. Дениз потребовалось несколько секунд, чтобы понять.

— Ты беременна?

— Да. Но я не знала об этом, когда прибыла сюда.

— О господи! Сколько месяцев?

— Три.

— У тебя был любовник? И они не захотели, чтобы ты провела с ним всю жизнь?

Нина ответила — скорее самой себе:

— Он не был моим любовником. Меня отдали в семью фермеров, потом выгнали и привезли сюда.

— А что случилось?

— У хозяев был сын. Я его ни в чем не подозревала, он был так добр ко мне… Пока… Я ничего не могла сделать! Я пыталась отбиться, но…

Нина не договорила. Дениз порывисто взяла ее за руку и притянула к себе. По телу Нины пробежала дрожь, внизу живота зародилось незнакомое чувство, как будто это прикосновение было лишь прелюдией к будущим близким отношениям.

— Ты не должна оправдываться, — резко сказала девушка. — Почему мужчины всегда правы, что бы они ни делали? И почему мы обречены быть жертвами?

— Так устроен мир… — обескураженно произнесла Нина.

Дениз отпустила ее руку — она выглядела недовольной.

— Мы можем изменить мир! Вещи не высечены в камне на вечность. Я отказываюсь быть жертвой! У всех нас есть выбор…

— Выбор?

— Да, стать кем-то другим, уйти от той жизни, которую они для нас наметили. Я хочу уехать отсюда. Да, уехать как можно дальше.

— Никто никогда не покидал дом Святой Марии добровольно. Раньше здесь жила девушка, ее звали Эдит. Мы думали, что она намного сильнее и смелее нас. Но у нее возникли проблемы с мадемуазель Кох, и однажды утром ее отвезли в исправительную колонию. Даже у нее не было выбора.

— То, что нам не дают, мы должны взять.

— Легко сказать…

Дениз пристально посмотрела на живот Нины.

— Что произойдет, когда ты родишь?

— Они хотят забрать у меня ребенка.

— Это невозможно!

— Директор сказал, что из меня получится плохая мать, что я развратница.

Дениз издала злой смешок.

— Развратница!.. Мне он сказал то же самое, когда я приехала. Разве ты не понимаешь, что это способ унизить нас, сделать еще покорнее?

— Дело не только в этом… Моя мать впервые пришла ко мне, когда узнала, что я беременна. Все сразу пошло очень плохо. Она не хочет, чтобы я оставила ребенка себе, считает, что он станет еще одним несчастьем в жизни нашей семьи. Мама мне не поможет, я это прекрасно понимаю, и не согласится, чтобы я вернулась домой. Думаю, она уже подписала документы, разрешающие усыновление при рождении.

— Ты не можешь позволить им так поступить!

— Нет, конечно, нет… — В голосе Нины не было уверенности. — Но что я могу поделать? У меня нет денег, я никого не знаю, мне некуда идти…

— Задачи всегда кажутся неисполнимыми, пока не попытаешься их решить.

Нина вздохнула и уткнулась головой в колени.

— По-моему, мне не хватит сил.

— Найдешь в конце концов, поверь мне. Сейчас этот ребенок для тебя — нереальное существо, но ты не сможешь расстаться с ним, когда он родится.

— Директор сказал, что мне даже не позволят подержать его на руках.

Дениз оперлась рукой об пол. Нине показалось, что она собирается встать, но девушка перевернулась на бок, присела перед ней на корточки и сжала обе ее руки.

— Слушай внимательно… Я сказала, что не останусь здесь, и сдержу слово. Но планы изменю.

— Твои планы?

— Я не уйду без тебя…

Нина почувствовала, как заколотилось ее сердце. Неужели жизнь может так внезапно изменить направление? Дениз была незнакомкой, когда легла на соседнюю кровать, а теперь они неразрывно связаны. Невидимая нить, существовавшая до их встречи, которую она долго искала, наконец нашлась.

Дениз подняла глаза на длинную трубу над ваннами. Ее глаза лихорадочно сверкнули.

— Я никогда не забуду того, что ты сделала сегодня вечером. Я была в отчаянии, но не имела права творить безумство.

— Давай больше не будем об этом говорить…

— Нет, поговорим именно об этом! Ты спасла меня, и твой поступок не останется без последствий. Мы покинем дом Святой Марии вместе, как только у нас появится возможность и я придумаю, куда мы можем отправиться. Мы должны подготовиться к бегству и ничего не оставлять на волю случая.

Нина сжала кулаки. Волнение Дениз передалось ей, как заразная болезнь. Замысел казался теперь столь же безумным, сколь и очевидным, столь же пугающим, сколь и неотразимым. Выходит, пережитые несчастья имели смысл! Все унижения и горести, каждая пролитая слеза теперь нашли свое место в более широком замысле — жестоких, но необходимых вехах на их пути. В этом низком мире ни совпадений, ни случайностей. Кошмар, разбудивший ее среди ночи, был знамением, орудием судьбы: она должна была спасти Дениз, чтобы быть спасенной.

— Хорошо, — ответила она с уверенностью, удивившей ее саму. — Мы уедем вместе.

— Да, или не уйдет ни одна из нас.

Охваченная волнением, Нина обняла ее, сжав так крепко, как никогда никого не обнимала.

— Ты клянешься мне в этом, Дениз? Клянешься?

Девушка принялась гладить Нину по голове.

— Я обещаю. Главное — смочь сдержать слово…

4

Начались самые счастливые дни ее недолгой жизни. В стенах дома, бывшего тюрьмой, все словно преобразилось. Самая тяжелая работа стала испытанием, которое Нина принимала с открытым сердцем, а ежедневные усилия делали надежду на грядущую свободу еще более пьянящей. Оскорбления надзирателей, придирки мадемуазель Кох, деспотизм воспитателей — все пролетало мимо нее, не касаясь души. Садистская власть, которой она подчинялась, теперь вызывала возбуждение: Нине хотелось испить чашу страдания до дна, отдать себя на поругание, вынести умерщвление тела и души, чтобы заслужить подарок Небес.

Связанные тайной будущего побега, они с Дениз то и дело переглядывались. Окружающий их мир стал туманным фоном, остальные обитатели — массовкой. Нина довольствовалась отведенной ей ролью, она не выделялась и беспрекословно слушалась; считала дни, как заключенный, который наносит черточки на стене своей камеры, но иногда отчаивалась. К ней вернулось беспокойство. Затея Дениз начинала казаться бессмысленной и ребяческой, и Нина испытывала чувство острой обиды. Зачем подруга дала ей абсурдное обещание? Как она могла верить, что преуспеет в том, на что до нее никто не осмеливался? Ревность выделяла яд сомнений и страданий по причинам, которые при других обстоятельствах сама Нина сочла бы глупыми и бессмысленными. Она отслеживала малейшее движение Дениз. Ее взгляд, остававшийся без ответа, несколько слов, которыми Дениз обменялась с другой девушкой, длительная разлука, когда они работали в разных группах… Все это подрывало доверие, ненасытная ревность требовала подпитки — но она предпочла бы провести остаток своей жизни в доме Святой Марии, если б знала, что продолжит видеться с Дениз.

Страдание отступало, когда они наконец оказывались наедине. Ночью, при погашенном свете, убедившись, что большинство девочек спит, Дениз ложилась к ней под одеяло. Они прижимались друг к другу на узкой кровати, повторяли вполголоса обещание, данное друг другу в ванной, обсуждали будущую жизнь, очертания которой оставались для Нины смутными и успокоительными, как ночные грезы. Ее жажда совершенства плохо уживалась с реальными планами: не желая отказываться от бесконечности открывавшихся перед ней возможностей, она не конкретизировала безумные идеи из страха разочарования. Одни против всех… Ничто и никогда не разлучит их… Дениз клала руку на Нинин округлившийся живот, оберегая будущего ребенка от невзгод внешнего мира, утыкалась лицом в ложбинку на шее и одаривала легкими поцелуями, под которыми расцветала кожа. Нина чувствовала, как грудь Дениз касается ее спины. Сердце билось, готовое выпрыгнуть из груди. Удовольствие и счастье смешивались в неудержимом водовороте, ослабленные страхом однажды потерять Дениз. Она, продолжавшая молиться еще чище и невиннее, чем прежде, вспоминала Иова, у которого Господь отнял все — здоровье, детей, богатство — для испытания его веры. «Не забирай ее у меня, — повторяла Нина в своих молитвах. — Или забери все, включая мою жизнь».

Когда оцепенение начинало одолевать ее, Нина боролась со сном. Она отказывалась уступать, беспокоилась, что заснет раньше Дениз, боялась, что та ее бросит. Лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к дыханию девушки, пытаясь подстроить к нему свое собственное. Иногда чувство пустоты охватывало ее и заставляло вздрагивать. Рука протягивалась и находила место рядом с собой незанятым — Дениз возвращалась на свою постель из опасения, что рано утром их найдут обнимающимися и раскроют заговор.

* * *

В первые же недели Нина заметила, что Дениз неотступно наблюдает за всем в доме и словно мысленно отмечает для себя тысячу деталей, на которые никто не обращал особого внимания: графики работы персонала, время открытия и закрытия дверей, приходы и уходы всех посторонних — священника, садовника, разносчиков… Молодой Маркус, еженедельно привозивший продукты, тоже удостоился внимания: Дениз всегда вызывалась разгружать машину и каждый раз умудрялась перекинуться с ним парой слов, хотя надзирательница вечно маячила возле фургона. Сраженный, как и любой другой мужчина, ее красотой, Маркус терялся и застывал с идиотским видом. Нина сердилась, ревновала — и в конце концов открылась Дениз.

— Нельзя быть такой глупой! — успокоила ее девушка. — Думаешь, нам не понадобится помощь, когда придет время? Как, по-твоему, мы выберемся отсюда? Все, что делаю, я делаю для нас.

Нине стало стыдно за свою ревность так же сильно, как и за то, что она ничего не поняла в намерениях подруги. Пока она мечтала, Дениз старалась сделать их побег возможным, для чего и пыталась выяснить, как устроен дом, какие привычки у его обитателей, которые, по ее мнению, демонстрировали отсутствие бдительности. Кабинеты персонала редко запирались, и она знала, где директор и мадемуазель Кох хранят связки ключей, где лежат папки с делами и скудные личные вещи девочек, где находится денежный ящик управляющего, где хранятся деньги на мелкие повседневные расходы.

— Они нам понадобятся, когда мы уедем; здесь нельзя оставлять наших следов.

— О чем ты собираешься просить Маркуса?

Дениз прикусила губу.

— Пока не решила. Я просто знаю, что в одиночку мы ничего не добьемся. Возможно, он — ключ к нашему бегству. Не волнуйся, с ним проблем не будет… Но нам придется набраться терпения, все займет больше времени, чем мы планировали.

Маневры Дениз расстроили Нину; она чувствовала, что запуталась во всех этих манипуляциях, ей было больно осознавать жестокость подруги.

— Маркус — хороший парень, — застенчиво сказала Нина. — Мы не имеем права его использовать…

Дениз посмотрела холодно, почти осуждающе.

— Жизнь никогда не делала нам подарков, Нина. Вспомни, где мы находимся! Когда ты наконец станешь взрослой? — Смягчившись, она положила обе руки на живот подруги. — Не питай иллюзий. Все мужчины одинаковы: они используют нас, чтобы удовлетворять свои желания, мы для них игрушки. Мы ничего не должны ждать от них, слышишь? Я никогда больше не позволю мужчине водить меня за нос. В любом случае нам не с чего испытывать угрызения совести…

С этого момента Нина позволила Дениз принимать необходимые решения, даже не пытаясь уразуметь детали, тем самым снимая с себя вину за то, что не участвует в осуществлении великого Плана.

Последние слова Дениз долго звучали у нее в голове. Какой наивной и глупой она была! Мужчины и ей приносили только несчастья: отец, который ушел из дома, когда она родилась, оставив мать в полной нищете, опекун, никогда не проявлявший ни малейшего уважения, сын фермера, который варварски надругался над ней… Она, конечно, видела массу примеров женской жестокости, но теперь воспринимала ее как мимикрию, ответ на мужское доминирование. Чтобы выжить, женщины вынуждены агрессивно противостоять мужчинам, позаимствовав их же оружие. В голове всплыла фраза Дениз: «Я никогда больше не позволю мужчине водить меня за нос». «Никогда больше»? На какой эпизод из своего прошлого она намекала? Того прошлого, о котором Нина до сих пор ничего не знала? Чтобы подтолкнуть Дениз к откровенности, она сознательно заводила разговор о своем несчастном детстве и о том времени, которое провела на ферме, но та не поддавалась и сразу закрывалась, если Нина слишком давила. Только через месяц, устав от борьбы, Дениз наконец согласилась рассказать ей все.

* * *

Как Нина и подозревала с самого начала, Дениз была родом из богатой семьи, жившей на левом берегу Женевского озера. Ее отец разбогател на недвижимости — для Нины сама по себе крыша над головой была богатством, но состояние, о котором шла речь, находилось за пределами ее воображения. Буржуазное образование, уроки танцев и игры на фортепиано, занятия верховой ездой, школа-интернат для богатых девочек на Оронской дороге, поездки в Париж и Лондон… Все, что рассказывала Дениз, казалось воплощением необузданных фантазий Нины. По крайней мере внешне.

— У меня было детство, но я не была ребенком, — призналась она.

Отношения с ровесниками всегда были сложными. Дениз любила уединение, которое дают книги и природа: прогулки по лесу и купание в озере становились редкими моментами, когда она чувствовала себя по-настоящему живой. Дениз приятельствовала с некоторыми соседками и одноклассницами по школе-интернату, но в глубине души всегда презирала этих девушек, бывших для нее жестоким зеркалом реальности. Она угадывала в их взглядах вялость, покорность и приспособленчество: казалось, что окружающие ее существа действуют механически, проявляя чувства, но не испытывая их, избегая высказывать личное мнение, отличное от других, ограничивая свои разговоры обезличенными темами, которые исключали любые настоящие человеческие отношения. Дениз бродила среди себе подобных с болезненным осознанием того, что мир — всего лишь театральная декорация, уводящая от реальности. Она всегда жалела, что осталась единственной дочерью. Кто знает, возможно, сестра сумела бы понять ее, помогла избежать унылого и однообразного существования…

К счастью, была Джоанна — американка двумя годами старше ее, которая поступила в школу-интернат в год, когда ей исполнилось шестнадцать. Родители, нью-йоркские интеллектуалы из средней буржуазии, пошли на большие финансовые жертвы, чтобы позволить дочери получить привилегированное образование в Швейцарии, к которому сами они никогда не имели доступа. Не красавица, Джоанна излучала безумное обаяние и необыкновенную энергию, которые казались преподавателям, привыкшим к восковым куклам, вульгарными и неуместными. Впервые Дениз встретила человека, открытого миру, страстного, с которым могла вести волнующие разговоры до поздней ночи. Джоанна как будто прожила много жизней; она без всякого стыда рассказывала о своем сексуальном опыте, и это притом что большинство девочек, включая Дениз, ни разу даже не целовались с мальчиками. Джоанна открыла подруге рок- и поп-музыку, словно пришедшую с другой планеты, и книги известных американских писателей, чьи имена она даже не слышала: Набоков, Берроуз, Миллер… Первой книгой, которую Джоанна подарила ей из своей скудной библиотеки, был «Тропик Рака»[12], спрятанный под суперобложкой русского классика: она знала, если роман найдут в ее комнате, то немедленно исключат. Дениз читала ночью, при свете фонарика, напуганная и зачарованная, не в силах поверить в существование секса и порока. Каждая страница захватывала, вызывала отвращение, возбуждала, переворачивала все с ног на голову. Никогда еще слова на бумаге не потрясали ее так сильно. Ей открылся мир желания и насилия, о котором она не подозревала. Перед ней словно подняли занавес, и он не должен снова упасть.

В конце учебного года Джоанна вернулась на лето в Соединенные Штаты. В штате Мэн, где проводила отпуск семья, она погибла в автокатастрофе. За рулем был ее отец. Дениз испытывала мучительное горе, какого, несомненно, не испытала бы, если б исчезли ее собственные родители. Смерть Джоанны заставила ее было утратить веру, пылкой поклонницей которой она, впрочем, никогда не была. Дениз и представить не могла, что Бог способен на такую жестокость, лишив жизни молодую и ни на кого не похожую девушку. Она впала в депрессию, почти не спала, была неспособна уделять внимание урокам, потеряла вкус ко всему; вместо этого погрузилась в сожаления о невозвратимом, слушая пластинки и перечитывая книги Джоанны, но краткие проблески жизни, которые они ей принесли, быстро угасали, оставляя ее в еще большем отчаянии. В этот момент Дениз и встретила Тома́. Старший сын из хорошей небогатой женевской семьи, в свои двадцать три года он изучал архитектуру в университете, а в свободное время давал высокооплачиваемые уроки игры на фортепиано девушкам из богатых кварталов. Они безумно влюбились друг в друга — во всяком случае, Дениз воображала, что пьянящие чувства, которые он вызывал в ней на каждом уроке, могли быть только любовью. Оглядываясь назад, она удивлялась, как ее родители мирились с присутствием в их доме такого привлекательного, а значит, опасного молодого человека. Тома всегда вел себя с ней «как положено». Они обменивались поцелуями в те редкие моменты, когда оставались наедине, но Дениз чувствовала, что он попал под ее обаяние и тоже не видит в их истории простую интрижку. Они обменивались страстными письмами, в которых Тома выглядел куда смелее и изобретательнее, чем в ее присутствии. Дениз чувствовала себя одновременно обеспокоенной, напуганной и счастливой, снова обрела вкус к жизни и цель. Она набрала вес и расцвела. И каждое утро, стоя обнаженной перед зеркалом в своей спальне, находила себя все более привлекательной, как если б отстраненно рассматривала греческую статую или полотно в музее.

С каждым днем она все яснее осознавала собственную пугавшую ее красоту.

Однажды вечером, когда родителей не было дома, Дениз после наступления темноты впустила Тома в свою комнату. Он ушел ранним утром, предусмотрительно выглянув в окно. В следующие дни она ждала его дома после уроков. По прошествии нескольких недель, ошеломленные пылом зарождающейся страсти, они уже вынашивали план сбежать и пожениться, хорошо понимая, что из-за разницы в социальном положении, большей, чем разница в возрасте, родители Дениз никогда не согласятся на этот брак. И время ничего не исправит. На каникулах, которые позволили им видеться, они торжественно пообещали друг другу осуществить свой план. Перспектива возвращения в интернат или безрадостной жизни без будущего приводила Дениз в отчаяние и укрепляла ее решимость. Ничто не удерживало девушку в Женеве. То, что еще несколько недель назад показалось бы ей безумием, теперь рассматривалось как ошеломляющая очевидность. Тома рассказал о живущем в Риме кузене, тот был готов приютить их. У любовника Дениз имелись небольшие сбережения, на которые можно было жить вместе. Он продолжил бы свое образование в Италии или преподавал бы, готовый согласиться на любую работу, лишь бы быть рядом с ней. Что касается Дениз, она была полиглоткой и получила лучшее образование: через несколько лет ей будет легко найти занятие по вкусу.

За день до возвращения в школу-интернат, на рассвете, Тома ждал ее в своей машине в двух кварталах от особняка. Дениз положила в чемодан всего несколько вещей, не взяла ничего памятного, предпочтя оставить позади все, что связывало ее с Женевой. Она была уверена, что настоящая жизнь только начинается.

Отправившись с легким сердцем в путь, они были задержаны на границе и в тот же день доставлены обратно в Женеву.

* * *

Теперь Нина поняла вопросы, которые Дениз задавала ей в тот ужасный вечер в ванной. «У тебя был парень? И они не согласились с тем, что ты проведешь с ним всю жизнь?» Убежденная, что многие девушки попали в дом Святой Марии по той же причине, она спроецировала на нее свою собственную историю.

— Ты потом видела Тома?

— Один раз, — ответила Дениз со слезами на глазах. — Мой отец угрожал выдвинуть обвинения в растлении малолетних и разрушить репутацию семьи, если Тома попытается связаться со мной. Я никогда не видела отца таким сердитым! Обычно он избегал ссор и не беспокоился о том, что может со мной случиться. Но тогда… Через несколько дней после нашего возвращения в Женеву я получила письмо от Тома: конверт был вскрыт, когда родители отдали его мне.

— Что он написал?

— Просил прощения за причиненный вред, сожалел, что хотел давать мне уроки в Италии. Он объяснил, что наши отношения были ошибкой и что нам нужно перевернуть страницу, не пытаясь встретиться снова.

— Его заставили написать письмо, иначе и быть не может!

— Сначала я тоже так подумала, решив, что это просто способ усыпить бдительность моих родителей. Я даже притворилась, что плачу, выглядела отчаявшейся, чтобы не возбуждать их подозрений. В течение нескольких часов я искала в его письме фразу, простую фразу, которая могла бы все объяснить, но так и не нашла, и потому ждала от него знака, убежденная, что он сделает все возможное, чтобы связаться со мной…

Нина хорошо представляла, что сейчас услышит.

— И ничего не случилось?

— Нет. Когда мои родители дней через десять отправили меня обратно в школу-интернат, я сбежала первой же ночью, чтобы воссоединиться с любимым. Но Тома не обрадовался. Он признался, что был совершенно искренен в письме, что любые отношения между нами стали невозможными. Я рыдала, умоляла его, проклинала и даже била, но ничего не смогла изменить. Он пригрозил позвонить моим родителям, если я не уйду. В конце концов я подчинилась и всю ночь бродила по улицам…

— Почему он так себя повел?

— Оказался трусом, наверное… Ты не знаешь моего отца: он может быть ужасен, его все боятся. Я предполагаю, что Тома отнесся к угрозам всерьез: он боялся ареста и загубленного будущего. А может, не любил меня так уж сильно…

— Что было дальше?

— Рано утром я вернулась в интернат, где уже заметили мое исчезновение. А Тома предупредил моего отца.

— Нет! Он не мог!

— Еще как смог… Предпочел взять на себя инициативу, чтобы никто не подумал, будто это он захотел снова меня увидеть. Я поняла, что все кончено. Отец решил, что я представляю опасность для семьи и не приму прежнюю жизнь. Оставлять меня в интернате было немыслимо. Кто-то из друзей помог ему найти заведение с более строгим режимом, откуда я не смогла бы сбежать… Я оказалась здесь. Никогда не думала, что мои родители могут запереть меня в подобном месте.

— Их обманули, не объяснили, что такое дом Святой Марии на самом деле?

— Ну уж нет! Они прекрасно знали, что делали. Даже не отвезли меня сами — предпочли ничего не видеть и не мучиться угрызениями совести.

— Ты очень на них злишься?

Лицо Дениз сделалось непроницаемым.

— Нет. Они открыли мне глаза на Тома и свою истинную природу. Мои родители всегда считали меня чем-то вроде аномалии, мешающей их жизни. Мнение отца с матерью больше не имеет для меня значения. Их больше нет. Я уверена, что никогда не вернусь домой. Никогда. Лучше умру…

5

На следующий день после посещения дома Святой Марии мы с Марианной ближе к обеду уезжаем в Женеву. Она настояла на том, чтобы пойти со мной, и я не стал отговаривать ее, хотя из-за этого ей пришлось отменить занятия. Мое сражение в какой-то мере стало ее сражением, но помощь, которую она мне оказывает, не совсем бескорыстна: Марианне нужно разобраться в этом деле, чтобы освободиться от семейного бремени, искупить наивность отца, который, пусть и с лучшими в мире намерениями, работал на репрессивную и жестокую систему.

Уговорить Элизабет Янсен встретиться было нелегко. Я позвонил ей по номеру, который раздобыл «бывший» Марианны, и сразу почувствовал, как она колеблется: одно упоминание имени сестры пробудило призраков, от которых она с трудом избавилась и не собиралась пускать в свою жизнь. О своих намерениях я почти ничего не сказал, сделав упор на исследовательской работе Марианны. Разговор вышел короткий и напряженный. «Мне нужно подумать», — сказала она мне, прежде чем повесить трубку, но вечером перезвонила и сообщила, что готова встретиться, желательно в общественном месте, и у меня возникло ощущение, что она боится. Элизабет назвала кафе в квартале О-Вив и время встречи. Я полагал, что присутствие Марианны облегчит мне задачу, и был рад, что мы пойдем вместе.

— Думаете, Янсен что-то знает? — спрашивает она на въезде в Женеву.

— Не исключено. В любом случае это наша единственная конкретная зацепка…

В ожидании встречи мы прохаживаемся возле Английского сада с видом на гавань, а мне хочется одного: погулять с Марианной по городу, притворившись, что всей этой истории никогда не было. Вид несколько открыточный, но мне нравится. Я хотел бы взять ее за руку, насладиться простым счастьем, на несколько часов забыть о своей семье, стереть из памяти дом Святой Марии. Не в силах справиться с чувствами, я краснею.

Мы приходим в кафе чуть раньше, но Элизабет Янсен нас опередила. Официант сообщает, что дама уже здесь. Она сидит в конце зала над пустой чайной чашкой — значит, ждет уже некоторое время. Эта женщина чуть моложе моей матери, она заботится о своей внешности: элегантный темно-синий костюм красиво оттенен розовым шарфом.

Здороваемся мы с прохладцей, но она, кажется, успокоилась, увидев пару вместо одинокого мужчины.

— Мы можем пойти ко мне, — говорит она, вставая, — я живу рядом. Там нам будет удобнее.

Кафе кажется мне подходящим местом, но ни Марианна, ни я не смеем с ней спорить. Через две минуты мы оказываемся перед старинным роскошным зданием. Поднимаемся на четвертый этаж. Квартира — просторная, очень удобная и обставленная со вкусом — должно быть, стоит целое состояние и никак не соответствует ее социальному происхождению. Марианна объяснила мне, повторив это несколько раз, что в Швейцарии место проживания напрямую зависит от материального положения. Лично я никогда не был озабочен социальным восхождением, на первый взгляд прогрессистским, а по сути — крайне консервативным, и теперь с трудом скрываю изумление. Как и Марианна.

— Не понимаю, чем я могу быть вам полезна, — говорит Элизабет Янсен, входя в гостиную с чайным подносом. — Почему вас интересует история моей сестры?

Марианна четко и лаконично объясняет исследования, которые она проводит в университете.

— Я не знала, что кого-то интересуют такие заведения.

— До недавнего времени не интересовали, но все меняется.

Я не хочу торопить нашу хозяйку, но мне не требуется много времени, чтобы добраться до сути дела.

— Как ваша сестра оказалась в доме Святой Марии?

Элизабет Янсен коротко отмахивается от неудобного вопроса.

— Это долгая история…

— Мы бы хотели ее услышать, если вы согласитесь поделиться с нами, — говорит Марианна мягким спокойным тоном.

— Не помню, сколько лет я не говорила о том времени. Даже не знаю, с чего начать…

— Возможно, с вашего детства, если не сочтете мою просьбу нескромной.

— Знаете, скрывать мне нечего… Мы жили в Эпаленже. Наша мама практически одна растила нас с Ниной. В первые годы отец работал на стройке и редко бывал дома. Мне говорили, что родители все время ссорились и развелись, когда мне исполнился год. Нина, которая была старше на четыре года, сохранила о нем некоторые воспоминания, и не самые счастливые. Мы были бедными — не самыми бедными, но все же… Моя мать какое-то время работала уборщицей, потом устроилась в аптеку, где работа хоть и была не такой тяжелой, но оплачивалась не лучше. Отец должен был выплачивать алименты, однако мы их так и не увидели, а у мамы не было ни денег, ни сил, чтобы предпринять какие-либо действия. Однако, несмотря ни на что, не могу сказать, что у меня было несчастливое детство. У Нины радостных дней было гораздо больше, чем у меня.

— Почему же?

— Моя сестра была серьезной и прилежной девочкой, но в школе у нее случались трудности с учебой — наверное, сегодня мы сказали бы, что она дислектик или что-то в этом роде. В течение нескольких лет у нее были учителя, которым она нравилась, и они помогли ей добиться больших успехов. Но все пошло прахом в пятом или шестом классе. Нине попался учитель, который постоянно делал ей выговоры, наказывал за малейшее опоздание, заставлял терпеть унижения. Она рассказала мне, что однажды, рассерженный ошибками нерадивой ученицы, он поставил ее перед классом и сказал: «Мои дорогие дети, вот как выглядит прирожденная дура». Конечно, все рассмеялись. Нина быстро стала мишенью для всеобщих насмешек и очень страдала. Она не любила оставаться после уроков, потому что ее дразнили. Обвиняли во всех грехах, даже если она не делала ничего плохого. Нина не защищалась. Она была… слишком дружелюбной, слишком податливой.

Элизабет Янсен нервным жестом дергает висевшую на шее тонкую золотую цепочку. Погрузившись в воспоминания, она, кажется, перестает обращать на нас внимание. Мы ее не подгоняем.

— Мама делала все, чтобы сестра пошла в среднюю школу, поскольку очень хотела, чтобы у нас и образование, и жизнь были лучше, чем у нее. Но трудностей у Нины становилось все больше, и ничего не вышло. Дело усугублялось тем, что я училась в школе очень хорошо, не прилагая особых усилий. Я всегда грызла себя за это, часто думала: печально, что не все дети рождаются равными, по крайней мере, в плане способностей. В то время моя мать потеряла работу, стала поденщицей в разных местах по несколько дней в неделю, платили ей очень мало. Она больше не могла сводить концы с концами, и вмешались социальные службы. Нину пришлось отдать в приемную семью, где она прожила несколько месяцев, потом прошла стажировку в пекарне, жила в семье, и это было ужасно.

— То есть?

— С ней обращались как с рабыней и подвергали физическому насилию. Думаю, через какое-то время соседи начали понимать, что происходит. Семья испугалась и обвинила Нину в целой куче проступков… Конечно, это была чистая ложь. Если б вы знали мою сестру! Но для них это был способ прикрыться. Социальные службы не стремились узнать правду. Они не хотели поднимать шум и предпочли назначить опекуна, который позаботится о Нине.

— Ваша мать ничего не сделала?

Я сразу пожалел об этом вопросе, который мог быть воспринят как обвинение.

— Нет. — Элизабет поворачивается к Марианне и смотрит на нее с улыбкой. — Моей матери тогда было примерно столько же лет, сколько сейчас вам, но она была ужасно изношена жизнью. Страшно сказать, но я думаю, что она почувствовала облегчение от того, что ей больше не нужно принимать решения насчет старшей дочери. Она ужасно боялась вернуться домой, не имея достаточно денег на своих девочек.

Элизабет делает паузу и удивленно обводит взглядом гостиную, как будто видит ее впервые.

— В глубине души я так и не привыкла ко всей этой роскоши… И все же не хотела бы снова стать бедной. Я была замужем дважды, и мне всякий раз везло — мои мужья были состоятельными людьми. Только те, у кого всегда были деньги, считают, что они не важны. Вы считаете, неприлично так рассуждать, да?

— Нет, — отвечает Марианна, — ни в коем случае.

— Короче, Нину поместили на ферму. Мы редко получали известия от опекуна, который сказал нам, что все идет хорошо, но в прошлый раз мы уже слышали нечто подобное… Нина пробыла там два месяца, а потом хозяева захотели от нее избавиться.

— Почему?

— Опекун нам не объяснил: семьи не были обязаны обосновывать свое решение. Он просто заявил, что Нина создает проблемы, где бы она ни оказывалась. Конечно, если б мы тогда знали правду, все было бы иначе…

— «Правду»?

Элизабет Янсен кивает, но не сразу отвечает на мой вопрос.

— Опекун нашел сестре место в том доме в Лозанне, который, кажется, имел очень хорошую репутацию и был востребован. Мама, естественно, пришла в восторг — она предпочитала, чтобы Нина находилась в интернате, а не в приемной семье, надеясь, что дочь сможет продолжить учебу и начать все сначала.

Мы с Марианной обмениваемся смущенными взглядами, которые Элизабет перехватывает и замечает:

— Я знаю, мама была очень наивной. Или, скажем так, предпочитала ничего не видеть. Я не знала, что Нина беременна. Моя мать скрыла это от меня, чтобы не расстраивать, а может, ей было стыдно… Значительно позже я смогла восстановить ход событий. Мама не собиралась заботиться о Нинином ребенке: директор дома Святой Марии объяснил, что сам обо всем позаботится и младенца без труда усыновят. По-видимому, в такой практике не было ничего исключительного.

Я нетерпеливо похлопываю себя по колену.

— Вы знаете, кем был отец?

— Нет. Моя мать или не хотела мне этого сказать, или сама не знала. Нина не могла забеременеть, пока жила дома, не получается по срокам. Значит, все произошло на ферме. Судя по тому, как быстро семья избавилась от нее, думаю, что с моей сестрой жестоко обращались, когда она там работала. У меня нет абсолютно никаких доказательств, но я почти уверена в этом.

Наступает тишина. Элизабет медленно допивает чай. Она глубоко потрясена сделанными признаниями. Разговор стал настолько деликатным, что я предпочитаю передать слово Марианне.

— Это правдоподобное предположение. Дети или подростки, помещенные в семьи, часто подвергались сексуальному насилию. Они внезапно оказывались на самом низком уровне нового окружения и, не способные защитить себя, становились легкой добычей. А если защищались, им грозило наказание или их обвиняли в мнимых проступках. Именно так поступили с вашей сестрой.

— Я рада, что кто-то еще так думает. Я очень редко рассказывала об этом периоде своей жизни даже близким. Мы всегда немного подозрительно относимся к несчастью других, а я не хотела, чтобы кто-то поверил, будто Нина каким-либо образом виновата в том, что с ней случилось.

— Мы знаем, что она ни в чем не была виновата, мадам. Я изучила достаточно случаев, сопоставимых с историей вашей сестры, чтобы утверждать это с полной уверенностью… Ваша мать или вы сами были когда-нибудь в доме Святой Марии?

— Она съездила один раз, когда узнала, что Нина беременна, но меня с собой не взяла — хотела, чтобы я ничего об этом не узнала. Помню, что она вернулась расстроенная. Позже, спустя много времени после смерти Нины, мама рассказала, что в тот день они очень сильно поссорились из-за ребенка. Впервые в жизни Нина казалась по-настоящему уверенной в себе. Она была полна решимости во что бы то ни стало оставить малыша себе, но была не вольна делать то, что решила: моя мать уже подписала целую кучу бумаг на усыновление. Такая ситуация сегодня показалась бы безумной, но в то время это мало кого шокировало.

Элизабет Янсен глубоко вздыхает, прежде чем продолжить:

— Нина умерла в декабре шестьдесят седьмого года, во время родов. Впрочем, я так и не узнала, почему это случилось. Ребенок выжил. Это была маленькая девочка, которую сразу же удочерили, как и планировалось с самого начала. Понимаете, наша тогдашняя жизнь перевернулась с ног на голову: моя мать чувствовала себя глубоко виноватой в том, что бросила Нину на произвол судьбы, а я так и не оправилась от ее смерти. Я была еще очень молода и привязана к сестре, хотя мы жили в разлуке. Не проходит и дня, чтобы я не думала о ней, ни одного дня. Поэтому, когда вы вчера позвонили…

— Нам очень жаль, что мы заставили вас вспомнить те тяжелые времена. Нина случайно не рассказывала вашей матери о враче, который работал в доме Святой Марии?

— О враче?

— Да, его звали Грегори Далленбах.

— Моей матери, к сожалению, больше нет, но, если вы спросите меня, я не верю, что Нина была с ней откровенна. Я не помню, чтобы они переписывались, а их единственная встреча была связана с беременностью.

Я пользуюсь минутой тишины, чтобы достать фотографию. То, что было лишь смутным предположением, когда я пришел в эту квартиру, превратилось в уверенность.

— Это ваша сестра, не так ли?

Элизабет потрясена.

— Да, это она. Откуда у вас это фото?

— Нашли в архивах, — отвечает Марианна. Я рад, что она солгала ради меня. — Но мы не были уверены… Узнаёте девушку рядом с ней?

Мы готовы к отрицательному ответу, так как она никогда не бывала в доме Святой Марии и почти ничего не знала о своей сестре.

— Да, узнаю.

— Узнаёте? — повторяет сбитая с толку Марианна.

Элизабет энергично кивает и встает с кресла.

— Подождите минутку…

Марианна инстинктивно берет меня за руку и крепко сжимает. Я избегаю смотреть на нее. Мы оба слишком удивлены и взволнованы, чтобы о чем-то говорить. Мадам Янсен возвращается в гостиную и приносит старинный томик в красном сафьяновом переплете.

— После смерти Нины дом передал моей матери ее скудные пожитки. Те, с которыми она к ним приехала. И эту книгу.

Она протягивает сборник под названием «За гранью», написанный поэтессой, имени которой я никогда не слышал: Алиса де Шамбрие. Авантитул украшен посвящением, сделанным черными чернилами — тонким и изящным почерком.

Нине

Нам завтра будет двадцать,

Люблю тебя,

Дениз

— Я хранила ее много лет, но почти не открывала, а однажды, сама не знаю зачем, прочла — и тогда поняла посвящение.

Она переворачивает несколько страниц и передает Марианне. Та читает вслух начало стихотворения, на которое указала Элизабет:

«Мне будет двадцать завтра! Должны ли мы плакать или смеяться, / Приветствовать будущее, сожалеть о прошлом, / И перевернуть страницу книги, которую должны прочесть, / Интересна она или нет, нравится нам или скучна?»

Я поднимаю глаза на Элизабет Янсен.

— Какая связь существует между этой книгой и фотографией?

— Дочитав, я обнаружила снимок, лежавший между последними страницами. Я оставила его там, где нашла.

Она достает маленькое черно-белое фото — на удостоверение личности или на паспорт. Это моя мать, еще моложе, чем на моем снимке. Ей лет шестнадцать, не больше; волосы собраны в пучок, глаза очень светлые, почти прозрачные. Я так взволнован, что не могу задать вопросы, теснящиеся в голове.

— Я часто спрашивала себя, кто она? И предположила, что это именно та Дениз, что подарила сестре книгу. У нас дома никогда не было таких красивых изданий. Нина, должно быть, очень радовалась подарку…

Марианна перечитывает посвящение вслух, как будто ищет, что могло ускользнуть от нас. Элизабет Янсен хмурится, вдруг вспомнив наш вчерашний разговор.

— Дениз — ваша мать?

— Да, но я не знал, что это ее имя.

— Не понимаю… Значит, ваша мать сменила имя?

— Она называет себя Ниной — наверняка с тех пор, как покинула дом Святой Марии. Ниной Янсен, если быть совсем точным…

Марианна видит, что я больше не в состоянии продолжать разговор, и перехватывает инициативу.

— Все это покажется вам странным, но Тео еще несколько дней назад не знал, что его мать жила в том доме. Нам неизвестно, как долго. Видимо, она присвоила личность вашей сестры после того, как покинула дом Святой Марии — возможно, сразу после смерти Нины.

— Но зачем?

— Это посвящение — подсказка. Девушки, судя по всему, были очень близки. Ясно, что они встретились в доме Святой Марии. Мы до сих пор не понимали, что могло их связывать. Все указывает на то, что мать Тео приехала во Францию меньше чем через год после смерти вашей сестры, чтобы начать новую жизнь. Тео не знал, что она родилась в Швейцарии.

Элизабет Янсен улыбается мне.

— Простите за вопрос… ваша мать еще жива?

— Да.

— Почему бы вам деликатно не расспросить ее о том, что произошло?

Я смотрю этой женщине прямо в глаза. Возможно, дело в моей впечатлительности, но я вдруг нахожу в ней поразительное сходство с ее сестрой.

— Моя мать уже почти неделю не говорит ни слова. Она сидит в тюрьме за покушение на убийство.

* * *

По крайней мере, так я думаю, прощаясь с Элизабет Янсен, но не успеваю даже дойти до машины, как мне звонит Гез.

— У меня плохие новости, Тео. Одна новость — очень плохая — заключается в том, что Грегори Далленбах скончался от полученных ран два часа назад. Он мертв.

Я останавливаюсь посреди улицы, Марианна продолжает идти вперед. Адвокату больше ничего не нужно говорить, чтобы я осознал ситуацию. Теперь, когда Далленбах мертв, моей матери будет предъявлено обвинение в убийстве, возможно, преднамеренном. Ей грозит пожизненное заключение.

6

Бар отеля практически опустел. Зрение у меня не в фокусе — в номере я снял линзы, а очки взять забыл. Это место, все в темных деревянных панелях и люстрах в стиле барокко, душит меня. Жаль, что мы не пошли в более современный паб или бар. Я незаметно делаю знак бармену, чтобы повторил заказ. Мы сидим далеко от стойки, я плохо его вижу и не уверен, что он меня заметил.

Марианна, которая все еще допивает первый бокал, бросает на меня предостерегающий взгляд — вам следует остановиться, это уже третий, — но вслух ничего не говорит. Надеюсь, она не подозревает, что я начал еще до ее приезда.

— Будем объективны, Тео: мы продвинулись вперед. Наш визит к Элизабет Янсен не был бесполезным. Теперь у нас появилось более четкое представление о том, что могло произойти. И есть имя: Дениз.

— Не могу представить, что маму так зовут.

— Тем не менее это она, сомнений почти не осталось. Я собираюсь просмотреть все архивы дома Святой Марии от «А» до «Я», чтобы попытаться найти ее досье. Не важно, сколько времени это займет.

— Не нужно. Нет повода искупать вину.

— «Искупать вину»? Вы о моем отце? — спрашивает она, резко вскинувшись.

Алкоголь ударил мне в голову; я боюсь, что все испортил этим глупым замечанием.

— Простите меня, Марианна, это было неуклюже и бестактно, я совсем не то имел в виду…

Она быстро убирает прядь волос за ухо — жест, который, как я успел заметить, указывает на некоторую нервозность.

— Я не виню вас. Я предпочитаю честность. Стала бы я заниматься всем этим, если б мой отец не был директором дома Святой Марии? Может, и нет, понятия не имею… Что я знаю точно, так это то, что помощь, которую я пытаюсь вам оказать, выходит далеко за рамки моей работы. Меня тронула ваша история, Тео, история вашей семьи, и я не хочу останавливаться на достигнутом… То, что случилось с Ниной и Дениз, случалось с тысячами их ровесниц. Я должна проявлять к ним интерес не только ради реабилитации, но и для того, чтобы о них не забывали. Так что я вполне могу потратить несколько часов, чтобы снова погрузиться в чертовы досье, если это поможет нам продвинуться…

Я улыбаюсь. Ее реакция меня успокаивает. Подходит бармен и ставит передо мной новый бокал. В отличие от меня, видит он хорошо.

— Марианна, я считаю, что Нина и моя мать были не просто подругами…

— В каком смысле?

— Дениз подарила Нине фотографию и прямо написала в посвящении: «Люблю тебя». А потом взяла имя Нина. Это нетривиально. Для нее это был не просто способ изменить свою личность. В конце концов, она могла взять любое имя из телефонного справочника. Я считаю, что это был акт любви. Последнее, что она могла сделать для подруги. Только не говорите, что эта идея не приходила вам в голову…

— Верно, но я не осмеливалась произнести это вслух.

— Меня это нисколько не смущает; я даже думаю, что это многое объяснило бы в отношении моей матери. Вряд ли ее привлекали мужчины.

— Но у вас был отец, Тео. Вы говорили, что их любовь…

— Да, это была особая, исключительная любовь, но, кроме моего отца, у нее не было никаких отношений, хотя она была очень молода, когда овдовела. Что, если в ее жизни было только две настоящие любви, которые стоили всех остальных, гипотетических?

— Звучит красиво.

Я делаю глоток.

— Что, если мы с самого начала шли по ложному пути?

— То есть?

— Вдруг мама отомстила Далленбаху не за то, как тот поступил с ней, а за то, что сделал с Ниной?

Я вижу проблеск интереса в глазах Марианны.

— Она отомстила за подругу? За насилие со стороны этого врача?

— Не обязательно.

— Тогда за что?

— Далленбах точно присутствовал при родах: возможно, он не сделал всего, что должен был, чтобы спасти ее, а может, допустил медицинскую ошибку, которая стоила Нине жизни… Как бы там ни было, моя мать его не простила. Всю жизнь она несла эту несправедливость как бремя, усугубленное гибелью моего отца, а потом, десятилетия спустя, случайно столкнулась с Далленбахом в этом отеле во Франции. Встреча стала потрясением, вернувшим ее в молодые годы в Швейцарии; она вспомнила жизнь в доме Святой Марии, потерю Нины, которую полюбила… Жестокое столкновение нанесло ей травму, из-за которой она потеряла рассудок и всякое представление о добре и зле…

Марианна вертит бокал между пальцами. Она размышляет несколько секунд, я вижу на ее лице раздражение.

— Это возможно. Вы понимаете, Тео, что это значит, если ваша гипотеза верна?

Я киваю — даже слишком хорошо понимаю.

— Моя мать могла убить невиновного.

* * *

— Когда вы вылетаете завтра?

— Утром, в одиннадцать или около того.

Мы вышли на улицу и остановились под навесом. Несколько капель разбиваются о тротуар. Небо затянуто облаками, звезд не видно.

— Вы далеко припарковались?

— Нет, напротив. — Марианна указывает пальцем на свою машину, но я вижу только разноцветные массы на другой стороне улицы. — Легко они позволят вам увидеться с матерью?

— Вопрос скорее в том, согласится ли она встретиться со мной и поговорить.

— Конечно… Вы должны все рассказать своему адвокату, Тео. Дольше ждать нельзя. У нас, конечно, нет доказательств, но есть фон, который при правильном использовании может послужить смягчающим обстоятельством. Только история Нины позволяет пролить свет на унижения и насилие, которым подверглись эти девочки. Я не понимаю, как суд сможет игнорировать это, независимо от того, что совершил или не совершил этот доктор… О, чуть не забыла!

Марианна роется в сумочке и достает флешку.

— Что на ней?

— Документы, которые я подготовила для вас вчера вечером: сводные данные по предварительным заключениям об административном интернировании по дому Святой Марии. Они четкие, «без заусенцев», и могут оказаться полезными вашему адвокату.

— Спасибо за все, что вы сделали для меня, Марианна. Не знаю, как буду теперь жить без вас…

Она вкладывает флешку мне в руку. Я удерживаю ее пальцы, она бросает на меня короткий взгляд и дарит поцелуй в губы со вкусом фруктового коктейля. Плохо, что я так много выпил — от меня, должно быть, разит алкоголем. Я хотел бы вернуть поцелуй, но не могу… Паралич воли? Я не понимаю, что со мной происходит. Первый раз обращаюсь в камень перед женщиной.

Марианна отстраняется, снова проделывает трюк с непослушными волосами, а через секунду я чувствую, что очарование разрушилось.

— Извини, сейчас неподходящее время, — говорит она, даже не пытаясь сделать вид, что сожалеет.

— Совсем неподходящее.

Я ищу, что бы сказать такое умное и вернуть нас на пятнадцать секунд назад, но не нахожу в своем затуманенном сознании ничего, кроме:

— По-моему, я перебрал.

Она отодвигается чуть в сторону, смотрит на усилившийся дождь.

— У тебя сейчас трудный период, Тео. Я все понимаю.

— Марианна…

Мой протест ничего не меняет, она с улыбкой качает головой.

Ночью мне снится странный сон. Передо мной гигантская красная лестница. Я смутно осознаю, что это она изображена на рисунках Камиля. Начинаю подниматься по ступенькам, они кажутся бесконечными и очень высокими, я иду с трудом. Через несколько шагов замечаю, что брат рядом, он держит меня за руку. Не могу назвать его точный возраст, но он точно ребенок. Как и я. «Ну же, идем, — говорит он, — мы уже близко».

В конце концов мы выходим в очень темный коридор. Я смутно различаю на стенах чучела животных; их глаза следят за нами, пока мы идем вперед. Мне страшно. Камиль сжимает мою руку, и я чувствую, как сильно он дрожит. Коридор такой же бесконечный, как и лестница. Я слышу странные звуки — треск дерева, шорохи и шепот, чувствую присутствие людей вокруг нас, но никого не вижу. Мы продолжаем бесцельно идти, движимые невидимой силой, не в силах повернуть назад.

Внезапно вспыхивает свет. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что я нахожусь в огромном дортуаре со множеством кроватей в три ряда. Из высоких зарешеченных окон льется сказочный свет. Я вдруг понимаю, что Камиль пропал, и начинаю вертеть головой во все стороны: я отчаянно, безнадежно одинок… И тут замечаю в глубине спальни силуэт на кровати: это хрупкая молодая девушка в ночной рубашке, она сидит ко мне спиной и всхлипывает. Я без усилий, на полной скорости, скольжу по полу. Я напуган еще сильнее, чем в коридоре. Когда до нее остается всего несколько сантиметров, незнакомка резко оборачивается… Это моя мать — не та, которую я знаю, а молодая девушка с фотографии. Если не считать той детали, что черты ее лица размыты, словно размазаны. Меня охватывает страшная паника. «Ты нашел меня! Как ты мог оставить меня здесь так надолго, Тео? Ты никогда не был хорошим сыном…» Она в ярости хватает меня за руку и тянет к кровати, которая под моим весом превращается в бездонный колодец. Я падаю, пытаюсь закричать, но изо рта не вырывается ни звука.

В этот момент я просыпаюсь от испуга. Лоб горит, футболка и простыни промокли от пота. Слова матери не перестают звучать у меня в ушах.

7

Каптерка была крохотной комнаткой, единственное круглое оконце которой покрывал такой толстый слой пыли, что сквозь него с трудом проходил свет. Сидя на скамеечке, Дениз чистила черные туфли пансионерок. Скребок, щетка, крем для обуви, тряпка… Большинство девушек ненавидели эту рутинную работу, которая была олицетворением скуки, но она всегда добровольно выполняла эту механическую задачу, которая избавляла ее от напряженных размышлений. Еще ей нравилось быть одной в тишине, пусть даже в таком тесном и унылом месте. Но на сей раз она не смогла освободить голову от мыслей.

Уже неделю Нина была прикована к постели, и ее состояние беспокоило Дениз. С лица исчезли все краски, щеки ввалились, походка замедлилась: если б не живот, никто не поверил бы, что она беременна. Тяжелые дни взяли над ней верх. Ритм, задаваемый старшей надзирательницей, несмотря на состояние девушки, не поддавался объяснению. Дениз не преминула встать на защиту подруги и пожаловаться мадемуазель Кох, но та со злой усмешкой обвинила Нину в том, что та «устраивает спектакли», чтобы уклониться от коллективной работы. Каждый раз Нина пыталась успокоить Дениз: «Не скандаль, все будет хорошо. Ты же не хочешь, чтобы нас разлучили? Мы почти у цели…»

Три месяца. Уже три месяца Дениз заперта в доме Святой Марии, но ей кажется, что каждый день тянется ужасающе медленно и однообразно, вызывая у нее отвращение к самой себе. Именно эта монотонность, а не работа и унижения, медленно поглощала душу и иссушала сердце. Все было серым в череде сменявших друг друга дней: от света в обувной каптерке до мрачно-безмолвных трапез, от уроков домоводства до перешептываний послушных воспитанниц. Дениз старалась больше не думать о своей прежней жизни, особенно о Тома. Зло, которое он причинил, оставалось с ней, но боль переродилась в холодную ярость, желание отомстить другим — и жизни.

В середине октября дом Святой Марии посетила инспекция. Информации по этому поводу просочилось мало, но мадемуазель Кох и директор целую неделю наставляли молодых девушек. Им надлежало выказать безупречность, хорошее представление о доме, ответить на вопросы, которые, вероятно, зададут им, подчеркнуть качество образования, предлагаемого учебным заведением. Было запрещено жаловаться на что-либо под страхом суровых наказаний. Когда прибыла комиссия, пансионерок, как по волшебству, освободили от домашних дел и даже разрешили долго играть в парке. Завтрак был обильным и разнообразным. Никто не задавал никаких вопросов. Во время визита, краткого и поверхностного, проверяющие ограничились осмотром помещений и беседой с сотрудниками. Их сопровождал фотограф, который запечатлел пансионерок по два-три человека в разных местах холла. Взволнованная мадемуазель Кох бегала за каждой группой и следила, чтобы девочки стояли прямо и, самое главное, улыбались в объектив. Им сказали, что каждая получит по карточке, но обещание так и осталось невыполненным.

Примерно каждые две недели Дениз получала письмо от матери. Та повторяла, что они с отцом действовали ради ее блага, и то, что сейчас девушка воспринимает как наказание или несправедливость, со временем покажется правильным и необходимым. В общем, в письмах мало говорилось о доме, еще меньше было вопросов о жизни дочери. Мать жаловалась на мигрени, усталость, частое отсутствие мужа, бессмысленность существования. Это эгоистичное нытье Дениз воспринимала с равнодушным презрением. Она никогда не отвечала, за исключением одного раза, когда попросила прислать несколько книг, которые, к ее удивлению, были доставлены без помех, — но ее нарочитое молчание не вызвало у матери ни беспокойства, ни желания навестить дочь.

Выбраться из дома Святой Марии было не так уж трудно, но что делать, оказавшись на свободе, особенно учитывая плачевное состояние Нины? За прошедшие недели Дениз удалось подобраться к молодому доставщику Маркусу совсем близко. Взгляды, улыбки и несколько слов, которыми они незаметно обменялись, создали взаимопонимание, которым она и намеревалась воспользоваться. Слишком наивная Нина сходила с ума от ревности. Однажды, оставив записку на сиденье фургона, Дениз смогла подробнее поговорить с ним через парковую решетку. Маркус нервничал, но пытался выглядеть уверенно. Наедине с Дениз он терялся, не понимая, как себя вести: унылая форма пансионерки не могла замаскировать ее высокого социального положения. Дениз пыталась размягчить его сердце нежными речами, которые почерпнула из романов. Слова слетали с губ легко, с обескураживающей естественностью. Лишенный светских манер и богатого словарного запаса, Маркус был покорен. Держа его за руку между прутьями решетки, Дениз рассказала, что за ад дом Святой Марии, и о своем плане побега — на всякий случай не упомянув Нину, чтобы не охладить мужской пыл. Ей не справиться одной, а ему удастся помочь, не подвергая себя опасности. Однажды она легко ускользнет после наступления темноты, перелезет через ограду и присоединится к нему. Маркус, не упираясь, позволил убедить себя, но Дениз испугалась, когда он в запале предложил ей бежать в тот же вечер. Она вдруг растерялась, сконфузилась, пролепетала, что не хочет торопить события, что у нее есть дело, которое нужно уладить, и поспешно ушла.

Пришлось ждать три недели, прежде чем они снова смогли поговорить. На этот раз Дениз выложила карты на стол и сказала Маркусу, что не уйдет без подруги, которая беременна и слишком слаба, чтобы уйти немедленно. Как она и ожидала, парень запаниковал. Дело становилось слишком рискованным: он мог потерять работу, если его поймают, или даже оказаться в тюрьме. Дениз знала, что Маркус — ключ к побегу, и нельзя все испортить. Готовая к его отказу — он продолжал уговаривать ее уйти одной, — она посмотрела ему в глаза и объявила тоном опытной соблазнительницы:

— Если поможешь, я стану твоей сразу за воротами. Сможешь делать со мной что захочешь.

У Маркуса перехватило дыхание. Он открыл было рот, словно собираясь возразить и рассеять недоразумение, но по невозмутимому взгляду Дениз понял, что разоблачен, испугался, что она передумает, и просто кивнул.

* * *

Больше всего Дениз ненавидела мытье полов. Изнурительная работа заставляла девушек часами сидеть на корточках, обрабатывая плитки смесью горячей воды и каустической соды, которую набирали в больших канистрах в подвале. Мадемуазель Кох постоянно напоминала, что они не должны прикасаться к смеси без перчаток, но многие девушки уже обожглись, и на их коже остались рубцы. Они всегда заканчивали работу с ободранными коленями и забинтованными кистями натруженных рук.

В день несчастного случая стояла хорошая погода. Двери и окна были распахнуты настежь. Прохладный благоуханный ветерок гулял по холлу. На четвереньках, с мокрыми от пота лбами, пансионерки упорно терли пол. Ритмичный шум пырейных щеток не должен был прерываться ни на секунду, за этим следила старшая надзирательница. После трех-четырех скребков щеткой Дениз поднимала голову к входной двери, делала вдох с закрытыми глазами и обещала себе, что, сбежав, больше не будет выполнять никаких домашних обязанностей. Ей все равно не стать одной из тех идеальных домохозяек, дисциплинированных, покорных воле мужей, которые только мечтают, вместо того чтобы жить.

Откладывать дольше было нельзя. Она тысячу раз прокручивала план в голове. Маркус был готов и ждал сигнала к действию: согласившись, он отдал свою судьбу на милость Дениз. Как только Нина восстановит хоть какие-то, пусть минимальные, силы, им надо бежать, чтобы успеть до родов. Дениз прекрасно понимала, что они не смогут забрать ребенка с собой, а Нина никогда не согласится бросить его.

Внезапно у нее за спиной раздался пронзительный крик: «Осторожно!» Дениз испуганно дернулась, повернула голову и увидела, что одна из девушек только что опрокинула ведро. Она рефлекторно попыталась увернуться, но недостаточно быстро, и только чудом ядовитая смесь не попала ей на лицо.

Дениз закричала от дикой боли, опалившей руку и грудь, в глазах помутилось. Ей казалось, что кожа кипит. Другие девушки тоже закричали, окружили ее, не осмеливаясь подойти к ней слишком близко. Она попыталась встать. Подняла вверх правую руку и увидела сквозь слезы вздувшуюся багровую кожу, к которой прилипли лохмотья распадающегося платья. Она сделала несколько неуверенных шагов по коридору; в спину ей неслись вопли пансионерок.

Прибежала мадемуазель Кох. Потрясенная увиденным, она запаниковала, воскликнула: «Боже мой! Боже мой!», но быстро взяла себя в руки и приказала девушкам помочь Дениз. Страдалицу доставили на руках к врачу — ходить она не могла — и осторожно положили на смотровой стол. Вскоре кабинет заполнился: девочки стояли позади мадемуазель Кох, теперь молчаливые и испуганные.

— Ее надо отвезти в больницу, — осмелилась прошептать одна из них.

— Молчать! — приказала старшая надзирательница, стараясь овладеть ситуацией. — Доктор знает, что делать…

Не обращая внимания на панику окружающих, с непроницаемым видом мужчина взял из аптечки два флакона, шприц, марлю и попросил мадемуазель Кох помочь ему.

— Мне придется ввести ей обезболивающее внутривенно. Убирайтесь все немедленно! Мне тут истерички не нужны.

Пансионерки покорно потянулись к двери. Мадемуазель Кох подталкивала их за плечи, чтобы ускорить движение, и закрыла дверь.

Доктор подошел к Дениз, корчившейся на смотровом столе. С полузакрытыми веками, искаженными огнем, пожиравшим ее тело, слова доктора она слышала как сквозь вату:

— Я собираюсь сделать вам укол, постарайтесь не двигаться.

Дениз едва почувствовала прикосновение тампона к коже. Боль утихла не сразу, но руки расслабились и онемели.

— Раны выглядят очень серьезными, — сказала мадемуазель Кох удрученным тоном. — Вы уверены?..

— В чем? — раздраженно спросил врач.

— Может, все-таки стоит вызвать скорую помощь?

— В больнице не сделают ничего такого, чего я не могу сделать здесь. Хотите поучить меня моему ремеслу, мадемуазель?

— Конечно нет! Прошу меня простить, доктор.

Дениз утратила способность следить за разговором. Лекарство растворилось в крови, и на глаза ей опустилась густая темная пелена.

* * *

Она проснулась вялой. Рука и половина груди были замотаны широкими бинтами, придавая ей вид мумии. Из одежды на ней оставили только белые трусы, а простыню натянули до талии. Боль притупилась, но словно навсегда поселилась в теле, спрятавшись в порах кожи. От тела исходил изнурительный жар, кровь сильно стучала в висках. Дениз попыталась подняться, оперлась на руку и застонала от боли. Кабинет был пуст, дверь осталась приоткрытой. У девушки закружилась голова, она снова откинулась на спину и сделала глубокий вдох.

Через несколько минут вернулся доктор.

— Пришли в себя? — спросил он для проформы.

Она посмотрела на бинты и натянула упавшую простыню на тело.

— Мне больно…

— Знаю. И так будет довольно долго. Зрелище не из приятных…

За исключением дня приезда и обязательного ежемесячного осмотра, Дениз не имела дела с этим человеком. Он был столь же холоден, сколь и непроницаем, столь же сдержан, сколь и неприветлив. Каждый раз, оказываясь в его присутствии, она чувствовала себя неловко. Не оскорбленной и униженной, как у директора, а не в своей тарелке — и это смущение было тем более неприятным, что она не понимала его причины.

— Я выпишу вам обезболивающие, но вы должны будете строго соблюдать дозировку. Зависимость от подобных препаратов возникает очень быстро. Никаких физических усилий в ближайшие дни. Всё поняли?

— Да.

— Я буду менять вам повязки каждый день. Завтра посмотрим, как все будет развиваться.

Он на мгновение умолк, пристально посмотрел на нее и добавил:

— Мадемуазель Кох принесет вам новую одежду.

* * *

Теперь Дениз лежала рядом с Ниной. Очутившись в большой пустой спальне среди дня, она испытала странное чувство: это место, лишенное ночных теней и тяжелого дыхания других девушек, показалось ей почти приятным.

— Сильно болит? — спросила Нина.

— Терпимо, — ответила Дениз, хотя ожоги терзали ее ежесекундно.

— Не представляешь, как мне жаль…

— Жаль чего?

— Что меня там не было…

— Не говори глупостей! Ты ничего не смогла бы сделать.

— Зачем использовать такие опасные химикаты? Обращаются с нами, как с собаками…

Дениз понизила голос, хотя их никто не мог услышать:

— Ты права, и именно поэтому мы должны быть готовы уйти в самое ближайшее время. Я поговорила с Маркусом: он согласился помочь.

— Ты уверена?

— Да, я сделала все необходимое.

— В каком смысле? Что ты пообещала взамен?

— Ничего, на что не чувствую себя способной.

Поняв, Нина отвернулась.

— Тебе лучше уйти без меня.

— О чем ты?

— Посмотри, в каком я состоянии! Сделаю десять шагов и рухну…

— Сегодня — да, силы к тебе вернутся. Я дала тебе слово и не хочу к этому возвращаться.

— Почему ты такая добрая?

— Не говори глупости. Я плохой и эгоистичный человек…

— Да как ты можешь?!

— Дурные люди тоже бывают жертвами…

Они одновременно взглянули в окно на тучу: она разошлась, как занавес, и пропустила в спальню солнечный луч, в котором плясали пылинки.

— Мы не расстанемся? — спросила завороженная светом Нина.

— Нет. Мы не расстанемся.

* * *

На следующий день бинты приобрели зловещий коричневатый оттенок. Дениз страдала, как мученица на костре. Таблетку, которую дал ей врач, она проглотила вечером; ее действие быстро прошло, и всю ночь она корчилась на кровати, стиснув зубы, чтобы не стонать.

Увидев повязку, мадемуазель Кох с трудом скрыла панику. Она приподняла ее, увидела кожу в волдырях и трещинах и пробормотала:

— Ну что же… Ладно…

Дениз впервые почудилось во взгляде женщины подобие сострадания.

У доктора возникли какие-то проблемы, он должен был появиться позже, и Дениз пришлось ждать помощи в спальне в компании Нины, где их навестил директор.

В тот час, когда девушки завтракали, наконец пришел Далленбах. Раздеваясь в его кабинете, Дениз услышала, как он в коридоре обменялся несколькими словами с надзирательницей: «Все будет в порядке. И не беспокойте меня…» Он запер дверь, собрал в лоток все необходимое, а когда повернулся к девушке, Дениз увидела у него в руке шприц и схватилась за края смотрового стола.

— Снять повязки будет трудно, вы можете почувствовать сильную боль. Я должен сделать вам обезболивающий укол, иначе ничего не получится.

Дениз напряглась, когда он приблизился, положил шприц на стальной поднос и начал разматывать прилипший к ее руке бинт. Девушка закричала: ей казалось, что он сдирает с нее кожу, а не бинт.

— Прекратите!

— Я вас предупредил. Помогите мне, мы справимся только вместе.

Дениз закрыла глаза и постаралась больше ни о чем не думать, пока он делал укол. Лекарство подействовало быстрее, чем накануне. Ноги и руки стали ватными; она соскальзывала в темноту, чувствуя, что впадает в глубокое оцепенение, и попыталась бороться: врач ведь обещал избавить ее от боли, а не оглушить… Она открыла глаза, но увидела лишь смутный силуэт сидящего на стуле мужчины.

— Я… я не понимаю, что…

— Расслабьтесь. Все будет хорошо.

Сознание уплывало. Дениз накрыла тьма.

8

— Что происходит, Дениз?

Девушка неподвижно просидела на кровати добрых четверть часа, уставив глаза в потолок и не произнеся ни слова.

— Ничего. Я просто устала.

Нина с трудом поправила подушки за спиной и повернулась на бок.

— Я же вижу, что это не так. Ты беспокоишься за наш план? Думаешь, мы никогда не сможем выбраться отсюда, да?

— Нет. Об этом не волнуйся, все будет хорошо.

Сама того не сознавая, она только что повторила слова доктора Далленбаха, услышанные перед тем, как соскользнула в забытье. Дениз стиснула зубы. Ей безумно хотелось рассказать все Нине, единственному человеку на земле, которому она могла доверять, но боялась волновать ее.

Когда она очнулась в кабинете, доктор беседовал с мадемуазель Кох и заполнял какие-то бумаги. Дениз не знала, сколько пролежала без сознания. Ее знобило и тошнило, но она чувствовала: что-то не так. Сначала это было лишь смутное чувство, которое вполне могло исчезнуть, когда она окончательно придет в себя. К боли от ран добавилась еще одна, внизу живота. На нее навалилась непонятная стыдливость, но тут мадемуазель Кох подошла к кровати и засыпала ее вопросами.

Потом Дениз долго стояла в туалете, широко расставив ноги и разглядывая себя. Боль ушла, уступив место зуду. Она заметила легкое раздражение, на которое при других обстоятельствах вряд ли обратила бы внимание. В глубине души девушка знала: Далленбах что-то с ней сделал, пока она спала, но не могла этого доказать. Опустившись на унитаз, она заплакала.

* * *

На следующий день, к ее большому облегчению, Далленбах не счел нужным менять повязки, не объяснив причину. На этот раз дверь кабинета осталась открытой. Она попросила у него обезболивающее, но он отказал, аргументируя тем, что слишком частый прием снижает действие таблеток.

— Мне слишком больно, мне правда нужно.

— Получите завтра.

— Я столько не продержусь.

— Хотите стать наркоманкой? — спросил он, пожимая плечами.

Дениз провела ужасную ночь.

* * *

Страшная сцена повторилась на следующий день. Закрыв дверь на ключ, Далленбах достал из шкафа шприц и флакон.

— Я не хочу укола. Я думала, боль невыносима, но это не так… Я хочу оставаться в сознании.

— Так и будет, — пообещал он. — В прошлый раз я выбрал неправильную дозировку.

В кабинете повисла тишина. Дениз чувствовала подступающие слезы, которые ей с трудом удалось проглотить.

— Я знаю, что вы со мной сделали.

— О чем вы?

— Когда я спала, позавчера… Я знаю, что вы со мной сделали.

Далленбах не удивился, только по лицу его промелькнула тень досады.

— Хотите обвинить меня в чем-то серьезном?

Ужасно смущенная, Дениз промолчала.

— Ответьте, пожалуйста!

— Я говорю правду.

Он издал короткий смешок.

— Что есть «правда» для такой, как вы? Вам всего семнадцать; неужели вы думаете, что знаете правду? Вы понимаете, где находитесь? Не в летнем лагере, мадемуазель, и не в одной из тех модных школ-интернатов, к которым привыкли. Вас поместили в воспитательный дом за участие в разложении нашего общества. Увидев вас всех в этой униформе, никто не отправил бы вас каяться на исповеди… Но если просмотреть ваши досье, обнаружишь, что здесь содержатся только преступницы, девушки дурного поведения, маленькие распутницы… — Его лицо исказила отвратительная усмешка. — Отбросы нашей страны!

Дениз на мгновение оцепенела, а он продолжил обвинять ее:

— Вы сбежали с мужчиной, не так ли? Он был намного старше и воспользовался вами столько раз, сколько захотел.

— Ничего подобного не было!

— Значит, вы были согласны!.. Вы осознаете, что это еще хуже? И вы хотите, чтобы мы поверили, что вы — жертвы общества… Все вы — вместилище порока, вот какова правда.

Доктор вдруг успокоился, медленно потер подбородок и покачал головой.

— Если обвините меня, я должен буду немедленно сообщить об этом директору, который предупредит начальство. Будет расследование, административное и судебное. Сюда приедет полиция, чтобы всех допросить. Персонал поддержит меня единодушно: я очень популярен в доме Святой Марии и имею отличный послужной список. После ареста правосудие заинтересуется вашим бывшим ухажером, который, как ни странно, не стал объектом расследования по фактам растления малолетних и похищения детей. Поместив вас сюда, родители подписали отказ — значит, по закону кантона Во от тысяча девятьсот сорок первого года именно кантональная комиссия будет решать ваше будущее и, несомненно, назначит психологическую экспертизу и поместит вас в другое, более подходящее учреждение.

Дениз тяжело сглотнула, горло перехватил спазм. Она свернулась калачиком на смотровом столе, ей хотелось исчезнуть. Вспомнила девушку, о которой ей рассказывала Нина, ту, что после бунта против старшей надзирательницы отправили в исправительное заведение и никто ее больше не видел.

— Вы близки с Ниной Янсен, не так ли? Я часто видел, как вы проводите время вместе. В конце концов, ее история очень напоминает вашу, хотя вы оказались умнее и не забеременели. Не зря говорят: «Подобное тянется к подобному»… Если подумать, вы очень похожи: злонамеренные умы могли бы вообразить на ваш счет нечто неприличное. Так называемая женская любовь стала бичом наших заведений… Вряд ли вам хочется разлучиться с ней.

Дениз опустила глаза. В кабинете снова повисла тишина. Мысли метались в голове, как летучие мыши. Еще несколько дней, максимум недель, и она будет свободна. Но даже намек на скандал разрушит все ее планы. Она не сможет бороться против этого человека, против системы воспитательного дома, против комиссии, о которой она даже не слышала.

— Продолжите обвинять меня? — Голос Далленбаха прозвучал как хлесткая пощечина.

Сейчас решалась ее жизнь. Она оказалась у развилки в конце пути. Ответ, который она даст, необратимо изменит ход ее существования; у нее всего несколько секунд, чтобы сделать выбор. Дениз закрыла глаза, увидела лицо Нины и вспомнила свое обещание.

— Нет, — прошептала она, почувствовав облегчение, несмотря на отвращение к себе.

Доктор шумно выдохнул.

— Очень хорошо. А теперь я сделаю работу, за которую мне платят.

Он взял с подноса шприц и встряхнул флакон. Дениз молча протянула руку.

* * *

Далленбах сделал ей еще три инъекции с интервалом в два дня — Дениз не оказывала ни малейшего сопротивления, — после чего объявил, что раны заживают и мадемуазель Кох теперь может сама менять повязки. В прошлый раз — в тот момент Дениз не знала, что он был последним — у нее было время заметить, как врач возвращается к аптечке и берет крошечный предмет, спрятанный за коробками с лекарствами. Опознать его Дениз не сумела.

Дискомфорт внизу живота нарастал, стыд с каждым днем все сильнее давил на нее, и Дениз решила объявить бойкот своей телесной оболочке. Теперь она умывалась только на ощупь, закрыв глаза, избегала встречаться взглядом со своим отражением даже в оконном стекле. Она часто думала, что избавила бы себя от многих несчастий, если б была менее красивой, и сожалела о недавних временах, когда ее фигура не привлекала внимания противоположного пола.

Главная надзирательница, накладывая ей повязки, заметила, что раны выглядят как угодно, но только не «на пути к заживлению». Дениз искала в холодных голубых глазах хоть напек на признание: «Я знаю, что он с тобой сотворил, малышка! Знаю, что тебе пришлось пережить…» Она не надеялась, что мадемуазель Кох поможет ей и донесет на врача; ей просто хотелось почувствовать себя не такой одинокой и убедиться, что пережитое — не плод ее больной фантазии. Окружающий мир утратил прозрачность, ночью простой сон мог обрасти плотью, а днем реальное могло показаться химерой.

Иногда, гуляя по парку, она чувствовала внезапное недомогание и не могла сделать ни шагу. Смотрела на фасад здания и спрашивала себя: «Что я тут делаю?» Дениз понимала, что школа-интернат наверняка очень изменилась, но надеялась, что Джоанна скоро вернется из Штатов и привезет новые пластинки и книги, говорила себе, что мало занималась алгеброй, которая всегда была ее слабым местом. Это состояние длилось недолго. Придя в себя, она почувствовала стыд пополам с унынием. Пленница своей тайны, она была ужасно одинока. Это было не то желанное утешительное одиночество детства, но тяжкий груз на плечах, головная боль, давящая на глаза. Даже присутствие Нины не прогоняло чувство бесконечной покинутости.

Дениз вела себя с подругой все более резко, стараясь скрыть, что ее раздражает апатия Нины. Она мысленно упрекала девушку за то, что та не прикладывает больше усилий, чтобы сделать побег возможным, и даже задавалась вопросом, действительно ли Нина хочет покинуть дом Святой Марии, или страх заставляет ее предпочесть рутину заточения опьяняющей, но мучительной перспективе свободы? Дениз стала менее терпимой в разговорах и более категоричной в суждениях. Она ясно выражала свои опасения насчет состояния Нины: если они сбегут до родов, придется отказаться от ребенка, другого выхода не будет. Нина обижалась, плакала, просила уходить без нее, сокрушалась, что стала обузой. Чувствуя себя виноватой, Дениз тоже плакала, извинялась и пыталась успокоить несчастную, хотя будущее виделось ей тяжелым, готовым рухнуть на их головы небом.

* * *

В конце ноября в дом приехали две новенькие. Мадемуазель Кох подхватила грипп и отсутствовала неделю. На кухне обнаружили кражу продуктов, повлекшую за собой коллективное наказание, но виновных так и не установили.

Через несколько дней у Нины вроде бы хватило сил встать с постели и заняться мелкими делами, но ее состояние снова ухудшилось. Она уверяла, что не чувствует себя плохо, просто слишком устала, чтобы сделать хоть малейшее движение. По молчаливому согласию они больше не говорили о плане бегства, что сильно облегчило жизнь Дениз — отпала необходимость врать подруге.

— Ты научишь меня играть на пианино?

— Что?

— Я всегда мечтала читать ноты и играть на каком-нибудь инструменте.

— Научу обязательно.

— Мне так хотелось бы услышать, как ты играешь… Жаль, что здесь нет пианино!

— У тебя будет тысяча возможностей услышать меня. Но я играю не так уж и хорошо.

— Не прибедняйся, — ответила Нина.

Дениз не поняла, относилось это двусмысленное замечание к ее первому или ко второму утверждению.

— Знаешь, чего бы мне хотелось?

— Скажи.

— Жить в Париже. Ты ведь там бывала?

— Да, несколько раз, с родителями.

— Красивый город?

— Очень. Тебе бы там понравилось.

— Дома была брошюра о Париже — не знаю, откуда она могла взяться: никто в моей семье никогда не путешествовал. Я не переставала ее рассматривать, когда была маленькой. Эйфелева башня, Елисейские Поля и эта церковь на вершине холма, вся белая, похожая на огромный свадебный торт… Как она называется?

Дениз улыбнулась.

— Собор Сакре-Кёр.

— Да-да, Сакре-Кёр… Ее я хотела бы увидеть в первую очередь. Я слышала, оттуда открывается потрясающий вид на город.

— Фантастический.

— Я могла бы одеться, как настоящая парижанка… — Нина рассмеялась. — Что сейчас носят в Париже?

— Мини-юбки, брючные костюмы… Правда, все могло измениться с тех пор, как я была там в последний раз.

Нина сделала глубокомысленный вид.

— Мы должны подать петицию о введении мини-юбок в доме Святой Марии, это разрядит атмосферу… Представляешь лицо старухи?

— Прекрасно представляю… Знаешь, что еще мы могли бы сделать?

— Нет.

— Попросить директора, чтобы одевал нас у Кардена или Сен-Лорана!

Это был последний раз, когда они смеялись от души.

* * *

Нина родила на три недели раньше срока. Однажды ночью она закричала от боли и ужаса. Вся спальня проснулась, вызвали старшую надзирательницу. На следующее утро послали за акушеркой. Далленбах, коротко осмотрев Нину, не счел необходимым отправлять ее в больницу.

Девочкам пришлось заниматься повседневными делами, хотя все их мысли были только о Нине. Одни молились, другие предавались суевериям — стучали по дереву, держали кулаки, плевали через плечо.

Около часа дня, когда они убирали со столов, в столовую вошла мадемуазель Кох, которую никто не видел с утра. Все замерли. Наступила звенящая тишина. Лицо старшей надзирательницы было бледным, взгляд — отсутствующим. Несколько мгновений она стояла, не находя слов, потом судорожно вздохнула и заговорила. Дениз не нужны были слова; она все поняла, увидев, как надзирательница входит в столовую.

Нина умерла. И сердце Дениз навсегда отгородилось от мира.

Часть IV

Мертвые невидимы, но они не отсутствуют…

Виктор Гюго

1

Дениз оделась, стараясь не шуметь. Несколько часов она лежала без сна, думая о побеге. Воспитанницам часы не полагались, так что девушка стащила с каминной полки маленький будильник, спрятала его под подушкой и в половине первого ночи встала. Как ни странно, ее сердце билось ровно; она чувствовала себя безмятежной, наполненной абсолютным спокойствием.

В последний раз взглянула на пустую кровать Нины с голым матрасом, на который оконная решетка в лунном свете отбрасывала тень в форме креста. Да, она не выполнит обещание — ведь пол-обещания ничего не стоит. Но какой выбор есть у нее сейчас, кроме как продолжить путь без подруги, не оглядываясь назад?

Босая, с туфлями в руке, Дениз пересекла зал, скользя взглядом по каждой из девушек. Сердце упало при мысли, что некоторые, вероятно, застрянут здесь на долгие годы. А что будет с ними потом? На какое будущее они могут надеяться? Все предопределено, если оказываешься не по ту сторону барьера. Судьба сдает карты человеку раз в жизни. Мгновение Дениз надеялась, что кто-нибудь проснется: «Что ты делаешь? Зачем оделась? — Я ухожу. Хочешь со мной?..» Никто не проснулся…

На первом этаже она сняла с вешалки, висевшей за дверью, связку ключей, которой иногда пользовалась мадемуазель Кох, не подозревавшая, что за каждым ее шагом и жестом Дениз следила с первого дня в доме Святой Марии. После нескольких попыток она открыла кабинет директора. К счастью, ни один из двух больших металлических шкафов не был заперт. Ей не составило труда найти в одном из них свое досье и досье Нины. Пошарив в другом, Дениз наткнулась на фотографии, сделанные в день визита комиссии. Она забрала с собой всё, выгребла деньги из кассы директора и отправилась в кабинет врача. При виде смотрового стола вздрогнула. На беду, все ящики письменного стола оказались запертыми, ни один ключ со связки не подошел. Дениз изо всех сил тянула за ручки, но мебель была слишком прочной; не получилось их вскрыть и ножом для бумаги. По большому счету девушка не знала, что ищет и зачем так рискует — она пришла сюда, ведомая интуицией. Решила проверить аптечку и вдруг вспомнила, как врач, сделав ей последнюю инъекцию, взял оттуда какой-то маленький предмет. Она нащупала крошечный латунный ключ, спрятанный за двумя рядами флаконов и коробок с лекарствами. Почему Далленбах так торопился вернуть его на место?

Ключ открывал все три ящика письменного стола. В первом она нашла бесполезные медицинские записи; во втором — накладные и корреспонденцию. В последнем — Дениз открывала его медленно, со смесью волнения и страха — лежал громоздкий серо-черный «Полароид», едва помещавшийся в ящике стола. Она включила яркую настольную лампу, вытащила из-под фотоаппарата папку и открыла ее. Проглядев содержимое, почувствовала дурноту и тяжело рухнула на стул. Прошло не меньше десяти минут, прежде чем она смогла покинуть кабинет.

…Дениз сбежала из дома Святой Марии, перебравшись на заднем дворе через поваленную секцию проволочной изгороди за кустом роз, который Маркус заметил несколько недель назад. Он ждал ее в условленном месте — она не удивилась, потому что никогда в нем не сомневалась.

Маркус курил — явно не первую сигарету — и, увидев Дениз, щелчком отправил сигарету в сторону.

— Я боялся, ты не придешь…

— Ну вот, я здесь, — ответила она тусклым голосом, еще не оправившись от посещения кабинета Далленбаха.

— Все спокойно?

— Да.

— Тебя никто не видел?

Дениз покачала головой. Маркус заметил папки, которые она держала в руках.

— Это что еще такое?

— Забудь…

— Ну ничего себе! О краже не было и речи. Мы и так рискуем, а тут еще это дерьмо…

— Для тебя это ничего не изменит: никто никогда не узнает, что ты помогал мне.

Прежде чем открыть дверцу фургона, Маркус притянул ее к себе за руку.

— Поцелуй меня…

Дениз легко коснулась губами его рта. Он прижал ее к себе и пустил в ход язык, становясь все настойчивей. Девушка не сопротивлялась.

— А теперь едем, — сказала она, — не будем терять времени.

В пути они почти не разговаривали. Дениз так нервничала, что не могла заснуть крепко, но подремала, убаюканная движением.

— Ты уверена, что хочешь покинуть Швейцарию сегодня ночью? Не слишком разумно…

— Уверена. Неразумно оставаться здесь. Они найдут меня, и очень быстро.

— Полиция? Или люди из Святой Марии?

— Мои родители.

Маркус указал на папки, которые она по-прежнему прижимала к груди, будто боялась, что кто-нибудь на них покусится.

— Что это, Дениз? Зачем ты их взяла?

— Тебе лучше не знать.

— Скажи мне… Что это?

Она колебалась. Мысль о содержимом папки парализовала ее волю.

— Что-то вроде моей страховки…

Через три четверти часа Маркус съехал с главной магистрали на проселочную дорогу. С каждой минутой страх Дениз становился все сильнее.

— Ты уверен, что нас не задержат?

— Никакого риска. Там, куда мы едем, нет пограничного перехода, я проверил.

Десять минут спустя они были на краю деревни, окруженной полями. Крыши домов блестели под луной. Маркус припарковался под деревьями в стороне от дороги. Выключив зажигание, он на мгновение застыл, потом повернулся к ней с опечаленным лицом.

— Останься, Дениз. Еще не поздно передумать. Мы могли бы хорошо провести время вместе… Все наладится. В конце концов, какое им дело до того, что ты сбежала?

— Нет, Маркус, пути назад нет.

Он улыбнулся, кивнул, понимая, что настаивать бесполезно, и указал пальцем на лобовое стекло.

— На том конце деревни — Франция. Я уже говорил, здесь нет никакого контроля: это настоящее сито. Но для большей безопасности я пересеку границу на фургоне, а ты пройдешь через поля, и я заберу тебя на другой стороне. Дальше поедем в Лион…

— Хорошо.

— Надолго там останешься?

— Самое большее на несколько дней.

— А куда отправишься потом?

Дениз знала, что лучше не давать слишком много информации, но у нее не хватило духу промолчать или солгать ему.

— В Париж. Это большой город, который я немного знаю. Я смогу слиться с толпой и не буду выглядеть слишком необычно. Я дала подруге обещание и сдержу слово.

— Кстати, я купил все, что ты просила: дорожную сумку, одежду, туалетные принадлежности… Всё в багажнике.

— Спасибо, Маркус. Я ничего не смогла бы сделать без тебя.

— К вашим услугам, мадемуазель, — произнес он, изобразив неловкий поклон.

Дениз вынула украденные банкноты, разделила пачку на две равные части и протянула одну Маркусу. Тот покачал головой.

— Слишком много, я потратил меньше. Не люблю ворованые деньги…

— Возьми — это самое меньшее, что они мне должны.

Не дожидаясь ответа, Дениз сунула ему в руки купюры и, направившись к задней части фургона, начала раздеваться. Сняла платье и бюстгальтер, оставшись в трусах, посмотрела на жуткого вида повязку на правой руке и груди. Маркус обернулся.

— Ты что там делаешь?

— Ничего такого, что не было запланировано. Иди сюда, я готова.

Маркус вздохнул и отвел взгляд.

— Нет.

— Это из-за ожогов? Я вызываю у тебя отвращение?

— Конечно, нет! Ты такая соблазнительная, Дениз… Просто… это было бы неправильно. Действительно неправильно. Ты мне ничего не должна. Не хочу, чтобы ты сохранила обо мне такое воспоминание.

Маркус несколько секунд любовался ее телом, которое она без всякого стыда обнажила перед ним, снова вздохнул и вернулся за руль.

— Ты бы переоделась, сейчас самое время. У нас впереди еще много дорог…

2

Это мой первый визит в тюрьму. Зачем я вообще туда отправился, учитывая опыт предыдущей обеспеченной жизни? Марсельская тюрьма, оказывается, больше, чем я думал; этот комплекс огромных серых холодных зданий находится в нескольких шагах от самых красивых каланков[13], которые еще называют марсельскими фьордами. В женском отделении, полностью изолированном от мужского, содержится около ста заключенных. Я стараюсь защититься, как могу, абстрагироваться от места, где нахожусь, думать только о матери и о том, что собираюсь ей сказать. Но подготовленные фразы распадаются на слова, ускользая из головы, а когда я добираюсь до следственного изолятора, становятся просто досадной помехой в мозгу. Я думаю о двух днях, проведенных в Швейцарии, о Элизабет Янсен и ее сестре, обо всем, что Марианна рассказала мне об интернировании, — и внезапно понимаю, что не знаю, как использовать эту информацию, чтобы заставить мою мать заговорить.

Мне пришлось запастись терпением — формальности чрезвычайно затянулись. Металлоискатель, проверка документов. «Сдайте личные вещи…» Портик звенит, отзываясь на каждый мой проход, и никто не может понять почему. В конце концов, обругав проклятую рамку, которая «всегда добивается своего», меня пропустили, подробно проинформировав о правилах: «Вы ведь у нас впервые…» Хорошо хоть, что офис Геза озаботился разрешением.

Место, куда меня ведет молодая надзирательница, не общая комната, и в ней нет оконного стекла с телефоном, как в американских фильмах. Это подобие маленькой гостиной с розовато-лиловыми стенами. Из всей мебели здесь стоят стол и четыре стула, а на стене висит простейшее переговорное устройство с кнопкой для связи.

— Вам придется подождать здесь, — говорит мне провожатая и добавляет, чувствуя мою тревогу: — Все будет хорошо.

Я жду, не ощущая времени, но это самые долгие минуты в моей жизни.

Наконец появляется мама в сопровождении другой надзирательницы. Она в своей одежде, кажется уставшей, но выглядит гораздо лучше, чем я ожидал.

— Здравствуй, мама.

Она смотрит на меня, но не отвечает. Это именно то, чего я боялся: моя мать будет упорствовать в безмолвии, и я уйду в еще большем отчаянии, так и не получив ответов. Она занимает место напротив меня. Я напрягаюсь, но не понимаю, что чувствую, глядя на нее; слышу, как бьется мое сердце, как стучит в висках кровь. Передо мной женщина шестидесяти лет, все еще очень красивая, хотя и увядшая, но на ее лице проступают черты семнадцатилетней девушки, бежавшей из Швейцарии к лучшей жизни, которой ей не суждено было узнать. Неужели пребывание в Лозанне принесло мне больше вреда, чем пользы? Чем я занимался последние несколько дней, как не бегством от реальности под предлогом встречи с ней лицом к лицу?

Слова, которые я много раз мысленно повторял, не выговариваются вслух. Я ограничиваюсь банальностями, спрашиваю, хорошо ли с ней обращаются, не хочет ли она чего-нибудь особенного. Я сознательно не упоминаю причину, по которой она оказалась в тюрьме, но не получаю ответа ни на один из моих вопросов. Мама реагирует едва заметными движениями головы, отдаленно напоминающими одобрительные кивки. Она не проявляет враждебности — вообще не проявляет чувств, которые можно было бы описать точными прилагательными.

Отказываясь признать себя побежденным, я решаю обратиться к ней не как к больной, без фигур умолчания и не взвешивая каждое свое слово.

— Гез — один из лучших адвокатов в стране. Если не лучший… На мой вкус, слишком медийный, но это лучше, чем полное игнорирование газетами и телевидением. Лашом убедил его взять наше дело.

Я говорю «наше», чтобы дать ей понять: «Ты не одна, происходящее касается меня так же, как тебя». Боюсь, этот жалкий маневр только усугубляет ситуацию. Умолкаю…

Вчера, приехав ближе к вечеру в Марсель, я сразу позвонил Марианне. Кажется, она была рада меня слышать и совсем не сердилась за случившееся перед отелем, хотя мы не поднимали эту тему. Она объяснила, что у нее было много работы — и не было времени залезть в архивы дома Святой Марии. Я почувствовал себя виноватым за то, что оторвал ее от дела и теперь она вынуждена торопиться.

— Я не верю, что в архивах можно найти то, что я ищу.

— Честно говоря, я тоже, и очень рада, что ты это понимаешь.

— Что я могу ей сказать, Марианна? У нас с мамой никогда не было настоящего разговора ни о чем! В довершение всего у нее афазия[14]. Разве она будет в состоянии открыть душу на тему дома Святой Марии?

— Сделай то, чего никогда не делал.

— То есть?

— Расскажи ей о себе, Тео.

…Мама больше не смотрит на меня, ее глаза прикованы к пластиковой столешнице. Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в воду, — и начинаю.

— Иногда я вспоминаю мельницу в Сент-Арну. Смотрю не «кино», скорее отдельные эпизоды. Я помню водяное колесо посреди гостиной и его особый шум, большую библиотеку наверху, эту ужасную маленькую комнату под крышей с красной ковровой дорожкой, которая была заполнена жуткими скульптурами — головами животных, похожими на охотничьи трофеи. Их подарил отцу его друг-художник, но Йозеф нашел их такими безобразными, что засунул в комнату, которой никто никогда не пользовался. А еще помню свой синий велосипед. За мельницей был довольно крутой склон, по которому папа запретил мне спускаться, потому что это было слишком опасно. Но однажды, когда за мной никто не следил — и, наверное, потому, что это было запрещено, — я съехал по нему на велосипеде. Внизу колесо повело, и я упал; сильно не поранился, но потерял крошечный кусочек резца.

Я приоткрываю рот и стучу ногтем по зубу.

— Я никогда никому об этом не говорил, напрочь забыв об этом эпизоде, пока мой стоматолог не предложил поставить винир на зуб, хотя скол был практически не виден. Я не знаю, как работает мозг, почему мы вспоминаем одни вещи и забываем другие. Иногда мне кажется, что всего этого на самом деле не было. Даже папы… Все это было слишком давно и слишком запутанно.

Я слегка подаюсь вперед и опираюсь локтями на колени. Мне интересно, почему мать согласилась встретиться со мной, о чем она сейчас думает, способна ли вообще думать. И продолжаю — без раздумий, как ныряют в ледяную воду:

— Я только что провел два дня в Лозанне, мама. Поехал туда, потому что узнал, кто такой Грегори Далленбах. Я знаю, что он работал в воспитательном доме Святой Марии в шестьдесят седьмом году, когда ты находилась там. Мне неизвестно, почему тебя туда поместили и что там произошло на самом деле. Я узнал, что ты дружила с другой интернированной девушкой, которая умерла при родах…

Я беру паузу. Что-то изменилось в ее взгляде и выражении лица, но она по-прежнему молчит.

На входе, после досмотра, мне разрешили оставить при себе один предмет: простую книгу. Перед тем как отправиться в женевский аэропорт, я вернулся к Элизабет Янсен, позвонил ей из отеля и спросил, не согласится ли она одолжить мне сборник стихов, который показывала нам. «Эта книга принадлежала вашей матери. Поскольку Нины больше нет, будет правильно, если она вернется к вам», — сказала Элизабет, вручая мне сборник.

Я кладу книгу в обложке из красного сафьяна на стол. Мама смотрит на нее, но я не уверен, что она ее узнаёт.

— Однажды ты подарила той молодой девушке томик Алисы де Шамбрие. Я никогда о ней не слышал. Вчера вечером я читал стихи, они очень красивые… Понимаю, почему они тебе понравились.

Я беру книгу, открываю ее на странице, номер которой запомнил, и начинаю читать:

— Может быть, есть на земле душа / Для моей сотворенная, и которой она сестра: / Счастливая и удачливая, Или бедная и одинокая, / Она бы поняла меня и прочитала бы мое сердце.

Прежде чем продолжить, я быстро поднимаю глаза. Кажется, мама впервые не просто слышит, а прислушивается к тому, что я говорю.

— Она делилась бы моими тайными мыслями, / Ей была бы моя любовь, мне бы вся ее вера; / Постоянно крепко сплетаясь, / Я бы существовал для нее, она бы жила для меня.

Я закрываю книгу и кладу на стол прямо перед ее глазами фотографию, которая навела меня на след воспитательного дома.

— Тебя зовут не Нина Янсен. Нина — девушка, которая умерла в родах в доме Святой Марии. Посмотри на снимок. Вот вы рядом. В своей жизни она подвергалась жестокому обращению, возможно, как и ты. Ты ничего не могла для нее сделать, но всегда винила себя за это. Твое настоящее имя — Дениз, мама. Ты меня слышишь? Дениз…

Мама не сводит глаз с фотографии. Когда я повторяю ее настоящее имя, что-то в ней поддается. Ни слез, ни заметных перемен в лице, но она протягивает руку и проводит пальцем сначала по себе, потом по подруге. Повторяет движение несколько раз, как будто гладит.

— Нина, — сдавленным голосом произносит мама. Единственное слово заставляет мое сердце бешено заколотиться. — Нельзя этого делать… Нельзя этого делать…

Мне требуется несколько секунд, чтобы среагировать.

— Чего нельзя делать, мама?

— Вселять надежду…

Я не понимаю, что она хочет этим сказать. Хватаю ее за руку через стол, чтобы привлечь внимание.

— Кому нельзя подавать надежду?

— Мы должны были сбежать вместе, ты же знаешь… Это было обещание, которое я дала ей, когда она спасла мне жизнь.

— Нина спасла тебе жизнь?

Мама не кивает, говорят ее глаза. Она ненадолго отрывается от фотографии, чтобы взять книгу; должно быть, помнит о посвящении, потому что открывает ее сразу на авантитуле и кладет руку на бумагу. Потом, после очень долгого молчания, пристально глядя на слова, написанные сорок лет назад, произносит четко и ясно:

— Меня зовут Дениз Пьяже, я родилась в Женеве шестого апреля тысяча девятьсот пятидесятого года…

Так моя мать начала рассказывать мне свою историю.

3

Я не знаю, как происходит чудо, творящееся у меня на глазах. Мама говорит не останавливаясь, не выбирая слов. Я не уверен, что ее монолог адресован мне. Она говорит так, словно написала этот свой рассказ или тысячу раз прокручивала его в голове на протяжении многих лет. Всего за пять минут я узнал о ней больше, чем за всю предыдущую жизнь. Она рассказывает о золотой юности в Женеве, о годах, проведенных в закрытой школе для девушек из высшего общества, о своей встрече и побеге с молодым человеком, который был намного старше, об аресте на итальянской границе, о помещении в дом Святой Марии. Мне не нужно задавать никаких вопросов. Она открывает свое сердце и память с обезоруживающей откровенностью. Иногда я бросаю быстрый взгляд в сторону стеклянной двери, боясь, что придет надзирательница и прервет нас, чтобы объявить, что свидание окончено.

Я слушаю, как она рассказывает о Нине, о том дне, когда та помешала ей совершить непоправимое в ванной, сразу после ее приезда, когда она была в отчаянии; об их уникальных отношениях, больше чем дружеских, о плане побега, который они разработали. Все, что она рассказывает, полностью совпадает с тем немногим, что узнали мы с Марианной. Нина действительно подверглась сексуальному насилию со стороны фермерского сына. Элизабет Янсен была права — состояние здоровья Нины ухудшилось за несколько недель до родов, что должно было насторожить врача и заставить его принять дополнительные меры предосторожности. Моя мать еще не произнесла фамилию Далленбах: она ограничивается словом «доктор». Меня беспокоит, что я так внезапно получил доступ к правде, которую раньше знал отрывочно. Потом мама сообщает, при каких обстоятельствах была сделана фотография.

Потом следует рассказ о несчастном случае. Она закатывает рукав до локтя, чтобы показать мне оставшиеся навечно шрамы. Ее голос внезапно падает, поток откровений замедляется. Сейчас мама осторожно подбирает слова, но я понимаю, что с ней творил Далленбах, погружая ее в бессознательное состояние и насилуя. Я уничтожен. Не знаю, что во мне превалирует, ярость или облегчение: Далленбах не был невинной жертвой. Теперь я чувствую свирепую радость от того, что этот человек мертв; жаль только, что моя мать не нашла иного способа, чтобы избавить от него мир.

Она не зацикливается на нескольких днях, которые изменили ее существование, но все, что она поведала об этом, достаточно ясно. Мама рассказывает о Маркусе, молодом экспедиторе, которого ей удалось убедить помочь ее бегству, и я с умилением понимаю, откуда взялось в метрике мое второе имя.

— Я сбежала на следующий день после смерти Нины — не могла даже подумать о том, чтобы остаться в доме Святой Марии еще хоть на день. Маркус благополучно переправил меня через границу и отвез в Лион, где я пробыла три дня и успела хорошенько обдумать, как поступлю.

— Ты не боялась привлечь к себе внимание? Тебе было всего семнадцать лет…

— Физически я была очень зрелой и дала Маркусу четкие инструкции, чтобы он раздобыл мне одежду, в которой я буду похожа на настоящую женщину.

— А потом ты приехала в Париж…

— Да. У меня едва хватило денег, чтобы снять комнату в захудалом отеле, но хозяйка была очень милой дамой, которая не задавала вопросов, зато много чему научила, поделившись информацией. Когда деньги закончились, она даже согласилась дать мне кредит, пока я не найду где-нибудь место. Я думаю, она понимала, что я прошла через ужас и пытаюсь выбраться. Некоторые постояльцы жили в отеле круглый год — в то время так получалось дешевле, чем снимать квартиру, — и все были очень добры ко мне. Это была своего рода семья. Мне не составило труда устроиться официанткой в клуб в Сен-Жермен-де-Пре, куда брали только молодых и хорошеньких девушек, не слишком заботясь об их реальном возрасте. В канун мая шестьдесят восьмого клуб доживал свои последние часы, но в нем все еще бывало много художников и интеллектуалов, известных и не очень. Я много работала, график был напряженный, но все же находила время часами гулять по Парижу. Мне все казалось чудесным. Я никогда не имела так мало — и никогда не была так счастлива. После жизни в Швейцарии я ощутила абсолютную свободу, как будто передо мной открылась дверь в другой мир. Я чувствовала себя опьяненной. Благодаря работе у меня быстро появились друзья: коллеги и клиенты со своими привычками. Они приняли меня такой, какая я есть, не пытаясь выяснить, откуда я пришла или чем занималась раньше. Только будущее казалось важным. Я всегда была очень способной к языкам и старалась избавиться от остатков акцента, хоть и не такого уж сильного. Да, я сделала все, чтобы никто не заподозрил во мне швейцарку.

Семейная легенда разбилась вдребезги: предполагаемая автомобильная авария моих бабушки и дедушки, сирота, которую переводили из одной приемной семьи в другую… Как я мог столько лет верить в эти сказки?

— В клубе, — продолжает мама, — вовсю торговали практически средь бела дня — наркотиками и не только… Через дилера мне удалось получить поддельные документы на имя Нины Янсен — именно так меня называли с тех пор, как я сошла с поезда. Это показалось мне само собой разумеющимся: я обещала, что отвезу Нину в Париж. Мне казалось, что она продолжает жить во мне, а Дениз постепенно исчезала, пока не растворилась полностью.

— С папой ты познакомилась в клубе?

— Да. Вокруг меня кружило много мужчин, но с твоим отцом было не так, как с другими… Он уже тогда был очень известен. Одна официантка сказала мне, что он фотограф и что его работы публикуют даже в Америке. Йозеф не был завсегдатаем, заходил иногда выпить с друзьями. Он приметил меня с первого раза и в каждый свой визит не сводил глаз. Было неловко, но с Йозефом… иначе.

— Иначе?

— Как художник, Тео… Однажды вечером он подошел ко мне, и мы поговорили. Йозеф объяснил, что у него трудный период, что не получается ничего, кроме банальных неинтересных фотографий. Я узнала, что двумя годами раньше он потерял жену, что у него есть маленький сын и что он так и не смог пережить свое горе.

Он попросил позировать ему — вернее, позволить иногда фотографировать меня. Ты знаешь его работы: Йозеф не любил слишком отрепетированные фотографии, говорил, что нужно уходить от удобных углов обзора, что кадр решается за десятые доли секунды, «украденные у вечности». Да, порой он бывал чересчур романтичен, утверждал, что никогда не встречал такой красоты и ему обязательно нужно узнать, какое чудо произойдет, когда она окажется на пленке.

— Думаю, это был способ соблазнить тебя, найти предлог, чтобы снова увидеться…

— Возможно… В любом случае я была обманута только наполовину. Я согласилась встретиться не в клубе. Йозеф познакомил меня с городом и окрестностями, с местами, о существовании которых я даже не подозревала. Он сделал несколько моих фотографий, когда мы гуляли, но вскоре у меня возникло ощущение, что они стали для него чем-то второстепенным. Я не влюблялась постепенно — это была любовь с первого взгляда. Меньше чем через три недели я покинула отель, чтобы поселиться у него дома, в квартире-мастерской в Латинском квартале, и забеременела тобой.

По внезапно ускорившемуся темпу ее повествования я понимаю, что ей не хочется идти дальше. Да и зачем, если она уже рассказала все, что я хотел знать о ее молодости? То, что было потом, принадлежит только ей и моему отцу. Я не спрашиваю ее, знал ли он обо всем, что она мне только что раскрыла…

С другой стороны, мама ни разу не упомянула о том, что произошло в отеле недалеко от Авиньона, и я не могу не задать еще один вопрос:

— Мама, ты случайно пересеклась с Далленбахом или последовала за ним, чтобы отомстить?

Она издает короткий горький смешок.

— Если б я действительно хотела найти доктора, то сделала бы это гораздо раньше, можешь мне поверить, и взялась бы за дело иначе… Я знаю, о чем ты думаешь, Тео. Что те события произошли очень давно и что я, возможно, все выдумала. Ты спросишь, как я могу быть уверена, что он делал со мной эти ужасные вещи, если каждый раз теряла сознание и потом ничего не помнила? Скажу тебе так: женщина чувствует такие вещи нутром. Я знаю, что этот человек сделал со мной. — Ее лицо приобрело болезненно жесткие черты.

— Я думал совсем о другом. Я уверен, что ты говоришь правду, но не понимаю, как нам добыть доказательства… Сомневаюсь, что ты — единственная жертва Далленбаха. Он работал в доме Святой Марии шесть лет, ему пришлось осматривать сотни интернированных девушек.

— У тебя будут доказательства.

— Откуда?

— У меня есть улики против этого человека. Но придется немного подождать.

Я слишком ошеломлен, чтобы отвечать, и мама продолжает:

— А теперь я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, Тео.

К моему удивлению, она сообщает, что у нее есть сейф в швейцарском банке в Париже, где находится ключ от ее квартиры. Она уже оформила специальную доверенность, чтобы я мог получить к нему доступ. В ее глазах опять появляется тревожное выражение.

— Планировалось, что ты узнаешь о содержимом банковской ячейки только после моей смерти, но все сложилось не так, как я предполагала. Теперь у меня нет выбора: нам придется выставить прошлое на всеобщее обозрение. Ты найдешь документы и большой конверт из крафтовой бумаги, который ни в коем случае не должен открывать, Тео…

Я киваю — наверное, слишком небрежно.

— Ни при каких обстоятельствах! Ты должен пообещать мне.

— Обещаю.

— Ты отдашь его адвокату; он знает, что с ним делать.

— Ты сказала «документы», а что еще там лежит?

— Увидишь сам… Тебе пора — я устала и, кажется, наговорила больше, чем хотела.

— Могу я прийти завтра?

— Нет. Возвращайся в Париж и поскорее займись делом. Сейчас это важнее всего.

Она не двигается, и я собираюсь встать, но передумываю. У меня остался последний вопрос.

— Мама, что именно произошло в гостинице в Авиньоне? Далленбах признал вину?

Она смотрит на меня в замешательстве.

— Я не помню, что делала в том бунгало. Я последовала за ним, выйдя из бассейна. Помню, как постучала, помню его озадаченное лицо, когда он открыл дверь, и на этом всё. Я убила человека, Тео, а воспоминаний об этом нет…

У меня никогда не было непреложных установок, касательно человеческой жизни, однако, выйдя из тюрьмы на свежий воздух, я не могу не думать о страданиях, которые молчание моей матери причинило нашей жизни. Я говорю себе, что правда может ранить других людей, а молчание иногда убивает.

4

На следующий день я возвращаюсь в Париж и окунаюсь в гнетущую атмосферу города, который разлюбил и перестал чувствовать. Объективно, места сами по себе ничего не значат, мы лишь проецируем на них прошлые воспоминания и эмоции. Париж надолго застрял во мне, и я никогда не подумал бы, что смогу жить где-нибудь еще. Теперь я с тоской вспоминаю годы, проведенные в Лос-Анджелесе, который часто называют уродливым и подобным большой кляксе, но я люблю его за ощущение анонимности, за головокружительное впечатление, что здесь исчезаешь в самом себе и становишься вечно меняющимся человеком.

Я все изложил Марианне по телефону. Не знаю, сделал ли это потому, что она заслуживала знать правду, или просто хотел поговорить, не дать порваться тонким нитям, связывающим нас. В Лозанне я чувствовал такую близость с этой женщиной, что теперь отказываюсь ее терять. И все же, не смея себе в этом признаться, боюсь, что прошлое — тень дома Святой Марии, тяжесть общего наследия — станет непреодолимым препятствием между нами.

Банк, о котором мне рассказывала моя мать, находится в VIII округе — есть определенная ирония в том, что она выбрала именно швейцарский банк для хранения своих секретов. Я забрал ключ от ее квартиры, как только добрался до города. Он лежал в ящике стола: даже если б я случайно наткнулся на него, никогда не подумал бы, что это тот самый ключ из шкатулки.

Я чувствую беспокойство и дискомфорт, когда подхожу к стойке. К счастью, формальности улаживаются быстрее, чем я мог себе представить. Удостоверение личности и официально оформленная доверенность дают мне доступ в хранилище, состоящее из трех отдельных помещений. Белые ящики, все одинаковые, на каждом четырехзначный номер. Сотрудник помогает мне открыть шкаф моей матери, откуда я достаю металлическую шкатулку небольшого размера. Устраиваюсь за столом в соседней комнате. Мне бы хотелось, чтобы в этот момент здесь была Марианна — страшно быть одному перед лицом того, что мне предстоит узнать.

Передо мной небольшой альбом квадратной формы с геометрическими узорами, раньше я никогда его не видел. На каждой странице одна фотография. Очевидно, все они из одной серии с той, что отдала мне Мод: тот же формат, та же зернистость, тот же тип обрамления. Это обитательницы дома Святой Марии, сфотографированные группами по две-три девушки в разных местах: перед фасадом, в парке, в спальне, в комнате, которую я идентифицирую как столовую. Под каждой фотографией мама написала имя девочки: Анн-Мари, Даниэль, Елена, Урсула, Жаннетт… Все они одеты в форменные платья и натянуто улыбаются. Меня поражает сходство в выражении их лиц: девушки кажутся взаимозаменяемыми пешками. Как же я раньше не понял, что та съемка была всего лишь шоу, способом заставить внешний мир поверить, что они счастливы и с ними хорошо обращаются?

Последняя фотография отсутствует, но в нижней части вписаны два имени: Нина и Дениз. Она сейчас у меня — единственная, которую моя мать захотела сохранить, прежде чем запереть альбом. Откуда у нее эти снимки? Она призналась, что украла деньги и документы из кабинета директора, прежде чем сбежать; значит, и шкатулку с альбомом забрала тогда же?

Вероятно, потому что под альбомом лежат досье интернированных Нины Янсен и Дениз Пьяже. Я пролистываю документы, но в них мало информации — частое явление, если верить Марианне. В деле моей матери нахожу регистрационный документ с указанием причин лишения свободы: «побег и сексуальная безнравственность».

Наступает очередь пресловутого конверта из крафтовой бумаги, который мама категорически запретила мне открывать. Взвешиваю на ладони, прощупываю: он не очень толстый, и документы, лежащие внутри, намного меньшего формата.

Знал ли я до того, как пришел в этот банк, что не сдержу обещание? Я сопротивляюсь, пытаюсь убедить себя, что не могу совершить такой постыдный поступок, но не чувствую себя виноватым. Мне кажется, я зашел слишком далеко, чтобы отступать. Медленно вскрываю конверт.

Снова фотографии, но совершенно другого свойства. Оправившись от шока, я насчитываю двадцать пять снимков и понимаю, что не смогу просмотреть все. Первый снимок — удар под дых: совершенно обнаженная девушка без сознания лежит на чем-то вроде операционного стола. Ее ноги разведены, руки свисают в пустоту по обе стороны от тела, волосы откинуты назад, чтобы открыть лицо. Фотография резко контрастная, что подчеркивает ее невыносимый вуайеризм. Меня мутит, я бросаю снимок на стол.

На всех остальных сцена идентична, за одним исключением — почти каждый раз девушка другая. Их уложили в такую позу, безжалостно и бесстыдно предложив глазу камеры, низвели до состояния марионеток. И я, конечно, понимаю, что кукловодом мог быть только Грегори Далленбах.

Вот доказательства, которые обещала мне моя мать. Фотографии сорокалетней давности, которые, без всяких сомнений, подтверждают жестокое обращение врача с несовершеннолетними. Я не в состоянии просмотреть и половину чудовищной коллекции. Я чувствую себя запачкавшимся. Меня захлестывает волна отвращения. Я кладу все снимки обратно в конверт. Мне следовало бы пожалеть, что я сразу не отдал его Гезу, как требовала мама, но я знаю, что должен был пройти через это испытание, что открытие истины могло завершиться только жестоким столкновением с реальностью.

Я пока не знаю, как сильно заблуждаюсь.

Последний документ априори представляет небольшой интерес. Это свидетельство о рождении. Мое. Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, установить связь. Читаю метрику:

Семнадцатого августа тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в два часа дня в Париже родился Теодор Маркус Кирхер, ребенок мужского пола в семье Йозефа Эдуарда Кирхера…

Проблема в том, что я должен был родиться не 17 августа 1968 года, а 17 ноября. Иными словами, мне всю жизнь дурили голову насчет месяца моего рождения. Причина ясна. Моя мать познакомилась с моим отцом в феврале 1968 года, а значит, Йозеф Кирхер не может быть моим отцом.

Я вычитаю девять месяцев из даты, указанной в свидетельстве о рождении. Моя мать забеременела в ноябре 1967 года. Когда жила в доме Святой Марии. Когда ее сфотографировал Далленбах.

5

Париж, февраль 1968 года

Дениз пришлось долго ждать на банкетке из древнего зеленого бархата. В этом приемном покое все выглядело древним, от вздутого линолеума до мрачных гранатовых штор, не пропускающих дневной свет. Девушку то и дело сотрясала неконтролируемая дрожь, и сидевшая рядом Надин пыталась успокоить подругу, положив ей руку на колено. Заветный адрес Дениз получила от нее, к тому же она никогда не осмелилась бы приехать одна. Надин работала в клубе три года и была самым близким Дениз человеком с момента приезда в Париж.

В свои двадцать два года Надин уже дважды проходила «процедуру» и рассказала об этом, как о визите к стоматологу. Дениз понимала, что это всего лишь уловка, чтобы успокоить ее: «У тебя пару дней может быть температура, попринимаешь парацетамол и быстро восстановишься…»

Неужели так просто? Разве можно легко оправиться от подобного испытания? Был ли у Дениз выбор? Она думала об этом целыми ночами в своем номере в отеле и не представляла, как будет носить ребенка девять месяцев. И дело было не в том, что она жила впроголодь, а в том, что этот ребенок — мерзкий плод изнасилования; вот кто он такой! Дениз не могла думать о нем иначе, кроме как с ужасом. Он олицетворял для нее овеществленный кошмар. «Я никогда не жалела о своем выборе, — сказала ей Надин. — Если у тебя есть хоть малейшее сомнение, избавься от него». Сомнения исчезли. Она хотела одного: чтобы ее чрево очистили от того, что его оскверняло, чтобы навсегда исчез последний след ее пребывания в доме Святой Марии.

Наконец за ней пришли. Она ожидала увидеть жуткого доктора, похожего на людоеда, но этот человек оказался совершенно ничем не примечательным.

К ее ужасу, он был непреклонен и не позволил Надин пойти с ней:

— Вы должны подождать здесь, таковы правила.

В комнате, куда вошла Дениз, было удушающе жарко. Она отшатнулась при виде огромного гинекологического кресла со стременами, сразу вспомнив кабинет Далленбаха. Ее сердце обезумело. Доктор опустил штору и, не глядя на нее, спросил:

— В первый раз?

— Да.

— Плата вперед…

Дениз сочла формулировку ужасной, но, кивнув, достала из сумочки конверт, приготовленный заранее. Доктор в свою очередь пренебрежительно кивнул на свой стол. Не говоря ни слова, Дениз положила туда деньги. Он, даже не пересчитав их, велел ей снять юбку и трусики, что она сделала стремительно, сокращая время унижения, устроилась на кресле и с трудом вставила ноги в стремена. Ее душил стыд.

— Подруга все вам объяснила?

Надин не вдавалась в подробности, но вопрос прозвучал как утверждение, и Дениз осмелилась произнести только робкое «да», а когда врач попросил ее раздвинуть ноги, закрыла глаза. Ее тело снова сотрясла дрожь.

— Успокойтесь, — приказал он властным тоном. — Я делаю это не впервые…

Дениз вся сжалась, когда почувствовала, как пальцы в перчатках проникают внутрь. Лежа с закрытыми глазами, она представляла, как игла вонзается ей в руку, как Далленбах достает из аптечки маленький ключик. Вспоминала фотографии усыпленных беззащитных девушек, над которыми он надругался. И тех, кого он продолжит насиловать в условиях полной безнаказанности. Она тряхнула головой, пытаясь прогнать теснившиеся в памяти образы, и вдруг, как наяву, увидела лицо Нины. Ее подруга, ее сестра… Больная, прикованная к постели, с каждым днем теряющая все больше сил, которая никогда не увидит, как растет ее маленькая девочка. Было ли ей позволено подержать ее в своих объятиях хоть несколько мгновений или малышку тотчас отняли, чтобы увезти против желания матери? Дениз почувствовала, как ее захлестывает невыносимое отчаяние. Нина хотела этого ребенка больше всего на свете, а она вот-вот позволит умертвить своего. Нина никогда не дала бы ей принять такое решение. Само ее присутствие в этом месте — предательство памяти подруги.

Дениз издала вопль и резко освободила ноги. Врач вздрогнул. Этот черствый, равнодушный ко всему человек внезапно запаниковал.

— Да вы сумасшедшая!

— Нет, нет, нет! — кричала она. — Вы не заберете моего ребенка! Я не позволю вам сделать со мной то, что вы сделали с Ниной!

— О чем вы говорите? Немедленно заткнитесь! Вы хоть понимаете, как я рискую?

Дениз слезла с кресла, прикрываясь рукой, и торопливо надела трусы и юбку, а доктор, опасаясь, что она устроит еще больший скандал, взял конверт со стола и протянул ей.

— Забирайте свои деньги и сейчас же убирайтесь отсюда! Ваша подруга обещала, что проблем не будет…

Растерявшаяся Дениз огляделась, схватила сумочку и выбежала из кабинета, проигнорировав конверт. Вслед ей неслись вопли врача:

— И никогда, слышите — никогда не смейте возвращаться!

6

Странно чувствовать, как вокруг тебя рушится мир, вдруг понять, что все, на чем ты выстроил свое существование, было ложью. Йозеф Кирхер… Так кто же он мне теперь? Я ношу его фамилию, я вынес на себе бремя его славы, а он всего лишь мужчина, пять лет деливший жизнь с моей матерью, от которого во мне — это чувство приходит внезапно — ничего нет… Меня охватывает ярость. Преисполненные высокомерия, мы ищем правду, а когда она предстает перед нами, нагая и лишенная каких-либо уловок, начинаем сожалеть, что вообще ее искали. Проблема с правдой в том, что мы не можем ее предвидеть: невозможно узнать, что она приготовила для нас.

Моя мать не хотела, чтобы у меня был доступ к содержимому этого сейфа до ее смерти. Она никогда бы мне ничего не рассказала, если б не пересеклась с Далленбахом через сорок лет после изнасилования и если б я не предпринял поиски в Швейцарии. Я не могу винить ее: когда и как она могла выдать своему ребенку такую чудовищную тайну? Я хотел бы найти объект для ненависти, но Далленбах мертв. Остался только я. Иногда вопреки себе чувствуешь себя виноватым в преступлениях, которых не совершал: их жестокость и уродство выплескиваются тебе в лицо.

«Я сын насильника, и моя мать убила моего настоящего отца». Я повторяю и повторяю себе эту фразу, и она кажется мне почти гротескной, я не улавливаю ее смысла. Тем не менее теперь все проясняется. Холодность матери, дистанция, которую она установила между нами, смутное, но стойкое впечатление, что меня отстраняют… Что она видела каждый раз, глядя на меня? Черты лица обидчика? Жесты, взгляд, которые я, возможно, унаследовал от этого человека? Чем еще я был для нее, как не напоминанием о насилии? Я предпочитаю не отвечать на эти вопросы. Я убежден, что Дениз так и не удалось вырваться из дома Святой Марии, что та юная девушка, которой она когда-то была, осталась пленницей этого места.

Я не могу находиться один в квартире. Побродив по улицам, решаю позвонить Матье, с грустью подумав, что у меня нет другого друга, кроме него.

Мы встречаемся в итальянском ресторане в районе Одеона, где часто вместе обедаем. Я рассказываю ему все. У меня нет желания приукрашивать реальность. В конце Матье долго молчит, потрясенно качает головой, отпивая маленькими глотками вино.

— Ты никогда ни о чем не подозревал?

— Я всегда чувствовал, что в моей семье что-то не так, но такого и представить не мог. Честное слово… Я так мало знал своего отца, что он стал для меня чем-то вроде абстрактной сущности. Может, проживи он дольше, я бы в конце концов понял…

— Твоя мать много страдала…

— Знаю. Самое печальное, что никто ей не помог. Между тем, что произошло в Швейцарии, и смертью моего отца она пережила слишком много несчастий и была слишком молода.

— Собираешься пойти к ней снова?

— Нет. Пока нет. Я в любом случае сомневаюсь, что она захочет меня видеть. Я должен дать ей время и, по правде говоря…

Я умолкаю.

— Что?

— Я хочу думать о себе, Матье. Хочу быть эгоистом, беречь себя и не испытывать «по доверенности» страдания членов своей семьи. Я сделал все, что мог. Надеюсь, то, что мы с Марианной узнали в Швейцарии, уменьшит ущерб.

— С Марианной? — переспрашивает Матье, вздернув брови.

— Женщина-историк, о которой я тебе говорил; та, что помогала мне в исследованиях.

— Ты называешь ее по имени? Сколько ей, собственно, лет, этой Марианне?

— На несколько лет моложе нас…

— Черт возьми! Я представлял ее себе старой академичкой с седыми волосами… Между вами что-то было?

Я оглядываю зал. Люди вокруг нас выглядят счастливыми. Они смеются, беззаботно болтают. Иногда мне хочется вылезти из себя, обменяться жизнью с первым встречным незнакомцем…

— Не совсем так. Тебе это покажется совершенно нелепым, учитывая, что я не провел с ней даже двух дней, но… кажется, я влюбился.

* * *

Не вняв совету, Гез сливает информацию о моих открытиях в газеты и на новостные каналы. Он не просто допускает утечку, но контратакует, превращая защиту в обвинение. В телевизионных новостях он появляется в своем кабинете, стены которого увешаны газетными статьями и обрамлены первыми полосами газет, конечно же, прославляющими его. Несмотря на кажущееся спокойствие мэтра, он ликует, я вижу это по его глазам. Гез говорит быстрее обычного, тщательно обдуманные предложения выстреливают одно за другим: «Нина Кирхер сегодня находится в тюрьме, но это не значит, что мы можем позволить себе забыть: в этом деле она прежде всего жертва. Да, я смею произнести это слово: жертва преступных действий человека, который воспользовался статусом врача, чтобы надругаться над семнадцатилетней. А еще жертва — теперь у нас есть доказательства — несправедливой системы интернирования, нарушающей все основные права человека, которая сохранялась в Швейцарии на протяжении десятилетий. Это дело — не рядовой инцидент. Он должен заставить нас оценить необратимые последствия насилия в отношении женщин, которое наше общество слишком долго игнорировало и даже поощряло. Моя клиентка была физически и психологически сломлена еще подростком. Всю жизнь она жила с травмирующими воспоминаниями о сексуальном насилии. Конечно, речь идет не об оправдании совершенного ею поступка, а о попытке понять, что могла чувствовать Нина Кирхер, когда снова увидела своего мучителя. Я считаю, что реактивация травмы подорвала ясность ее мышления и помешала контролировать свои действия. Больше того — в этих обстоятельствах мы можем говорить об отсроченной форме самообороны…»

Мне понятна стратегия Геза, но, боюсь, он зашел слишком далеко. Откровенничая с журналистами, он может не только выиграть битву за общественное мнение, но и вызвать раздражение магистратов, как это часто случалось в прошлом.

* * *

Что теперь? Я узнал о прошлом матери, о мотивах ее поступка, о своем истинном происхождении, и все же ощущаю необъяснимый привкус незавершенности. Я чувствую, что-то остается в тени, некоторые части головоломки не нашли своего места. Мои мысли постоянно возвращаются к Камилю. Я сожалею, что бросил его в тот момент, когда между нами зарождались хрупкие отношения. Стали ли проблемы юной мачехи единственной причиной срывов брата? Возможно ли, как предположила Марианна, что дом Святой Марии стал «призраком» матери? Может ли быть, что на Камиле так отразились несколько лет, прожитые под крышей семейного дома, и он оказался в худшем положении, чем я? Я снова вижу его рисунки, лестницу, которая снилась мне в Лозанне. Что скрывается за этим бесконечно повторяющимся рисунком? Я вспоминаю свою тетку. Что она на самом деле знает об этой истории? Скрыла ли что-нибудь от меня, когда я навещал ее? Как ей досталась фотография, которую моя мать вытащила из стола Далленбаха много лет назад? Не верю, что она могла по неосторожности забыть снимок в Антибе, учитывая его ценность для нее…

Я долго не решался позвонить Марианне, и в конце концов она меня опередила. Думаю, она следила за развитием событий по средствам массовой информации. Но я предпочитаю держать при себе ужасную тайну, которую раскрыл, опасаясь, что это встанет между нами. Я рассказываю об альбоме пансионерок дома Святой Марии, о фотографиях, сделанных преступным доктором.

— Я был в шоке. Видела бы ты их, Марианна… Я не знаю, скольких молодых девушек он изнасиловал. Подумать только, негодяй оставался в доме Святой Марии еще много лет после того, как сбежала моя мать… Не могу поверить, что ему удалось остаться безнаказанным.

— Нет никаких доказательств, что никто ничего не знал. Сексуальные переживания часто сопровождаются заговором молчания и пассивным соучастием. Что сказал адвокат?

— Он думает, что сможет сослаться на уголовную безответственность. В худшем случае, благодаря фотографиям и рассказу матери смягчающие обстоятельства сыграют в ее пользу.

Мы продолжаем разговор, но я чувствую, что Марианна отдалилась, как будто что-то оборвалось.

— Сожалею о том, что произошло прошлой ночью.

— Ничего не случилось, Тео.

— Именно это меня и огорчает.

Я не знаю, почему взял билет на самолет. Может, потому, что ничто больше не удерживает меня в Париже. Возможно, остается надежда, что с Камилем что-нибудь получится, что он сможет дать мне ответы на вопросы, которые я даже не могу точно сформулировать, толком не зная, что ищу.

Мой рейс в Ниццу последний. Было темно, когда самолет пролетал над побережьем, чтобы начать спуск к взлетно-посадочной полосе. Взяв напрокат машину, я перекусил в аэропорту хот-догом. Я устал от поездок, которые совершил за последние дни, но нервная лихорадка не дает мне расслабиться.

Пока я еду по набережной в Антиб, несколько раз набираю номер Камиля, прежде чем он соизволяет ответить. Я сразу понимаю, что брат пьян: говорит относительно связно, но тембр голоса тот же, что и накануне моего отъезда в Швейцарию, когда я ждал его возвращения в дом Мод. Я не говорю, что вернулся на Лазурный Берег. После долгих уговоров Камиль сообщает, что сидит в английском пабе недалеко от Порт-Вобана. Я знаком с этим заведением на бульваре Д’Агийон, пристанищем экипажей роскошных яхт, пришвартованных у набережной миллиардеров. Погуляв немного по порту, я присоединяюсь к нему.

В пабе много народу. Все громко разговаривают, в основном на английском, чтобы заглушить рок, ревущий в динамиках. Я замечаю Камиля в конце стойки — он горбится и выглядит долговязым на барном стуле. Перед ним почти пустой стакан с виски. Он не удивляется, увидев меня, и точно не собирается уходить. Один из барменов, молодой парень с руками в татуировках, хмуро глядит в нашу сторону. Затем подходит и наклоняется через стойку:

— Он слишком много пьет. Ему бы поспать.

Я энергично киваю.

— Спасибо. Я о нем позабочусь.

К счастью, Камиль способен идти прямо, и я просто поддерживаю его. Мы медленно поднимаемся по бульвару, чтобы добраться до эспланады Пре-о-Пешёр. Ярко освещенный Форт Карре отражается в водах гавани. Мне очень нравится это место, где ничего не изменилось с тех пор, как я был ребенком. Учитывая состояние брата, не может быть и речи о том, чтобы я позволил ему сесть на мотоцикл. Но я не хочу спать и идти домой прямо сейчас.

— Давай посидим?

Камиль не отвечает. Мы переходим улицу, выбираем скамейку между двумя соснами на открытой парковке. Он плюхается на нее, достает пачку сигарет и спрашивает, как будто только что осознав мое присутствие:

— Какого дьявола тебе здесь понадобилось?

— Сам не знаю.

— Я видел адвоката Нины по телевизору. Как его фамилия, знаешь?

— Гез.

— Этот ублюдок действительно хорош… Все, что он рассказывает, это правда?

— Да.

У меня нет никакого желания разглагольствовать о доме Святой Марии, и я излагаю суть в общих чертах. Камиль ничего не говорит — то ли слишком пьян, то ли знает, что любые слова сейчас бесполезны.

— Я видел твои рисунки, Камиль. Нашел их в твоей сумке в прошлый раз, когда приезжал.

— Угу… — безразлично отвечает он, хотя я ожидал злость или как минимум раздражение.

— Они мне очень понравились.

— Да брось ты…

— Я серьезно. Я и представить не мог, что ты продолжал рисовать. Это… замечательная работа.

Это эпитет сразу кажется мне смешным, как банальный комплимент. Камиль отворачивается и закуривает. Я чувствую, что ему не хочется обсуждать эту тему со мной.

— Ты рисовал все эти годы?

— Немного.

— Немного? Это сколько?

Он медленно достает телефон, открывает фотогалерею и молча протягивает мне.

Я прокручиваю изображения. Полотна, все довольно большие, стоят на полу у стены. Я сразу узнаю стиль Камиля на грани образности и абстракции. Чередование темных и оранжевых оттенков, мотив лестницы, повторяющийся в трех четвертях работ. Я поражен излучаемой ими силой, глубиной, которую живописный вариант придает первоначальным мотивам рисунков-эскизов, рисунков-концептов. Продолжаю листать фотографии бесконечной серии картин и смотрю на полусонного Камиля, вроде бы не ждущего от меня никаких оценок.

— Не знаю, что сказать… Сколько всего полотен ты написал за все время?

— Я не считал. Сотню… нет, пожалуй, гораздо больше.

— Ты их кому-нибудь показывал?

— А зачем?

— Ты не можешь держать картины взаперти! Они такие, что…

— Что? — Он внезапно оживляется. — Сколько дерьма, которое мы сегодня видим в галереях, через двадцать лет будет хоть кого-то интересовать? Люди рисуют, пишут, сочиняют музыку, но то, что они делают, было уже сделано сто раз до них, и чаще — намного лучше.

— Ты не можешь так говорить.

— Конечно, могу! Тебе нужна правда? В конце концов, даже папины фотографии были не так уж плохи.

— Камиль!

— У него был некоторый талант, но главное — он умел оказаться в нужном месте в нужное время. Может быть, некоторые из его репортажей сохранят исторический интерес, но в остальном… вряд ли он станет легендой. Твоя выставка ломаного гроша не стоит, Тео. Я не понимаю, зачем ты вытащил все это старье, да еще и книгу написал.

Я не отвечаю на провокации. От усталости пропало желание цапаться с ним. К моему великому сожалению, в последние годы жизни Йозеф Кирхер позволял себе быть легковесным, и эта выставка привлекает публику скорее громким именем, чем сущностной ценностью фотографий.

— Где твои работы, Камиль? Что ты с ними сделал?

Он несколько раз затягивается сигаретой, прежде чем ответить:

— На мельнице.

— На какой? Ты ведь не о Сент-Арну говоришь?

— А если и так?

Я не знаю, смеется ли он надо мной или несет алкогольный бред.

— Не понимаю, о чем ты.

— Все просто. Я купил мельницу пять лет назад, теперь она моя.

Вот это поворот… Первое побуждение — сказать «не верю», но я точно знаю: выдумать такое он не мог.

— Я иногда туда возвращался, — продолжает Камиль. — Сам не знаю почему… Обычно я стоял перед воротами, обходил стену, шел вдоль Ремарда[15], а однажды на ограде появилась табличка «Продается». Я пошел в указанное агентство недвижимости — и принял решение меньше чем за двое суток, не торгуясь. Предыдущие владельцы проделали большую работу, и могу признаться, что я заплатил целое состояние, но не ради капитализации… Я потратил бо́льшую часть остававшихся у меня денег.

— Ты там живешь?

— Вообще-то, нет. В основном я рисую в старой студии отца, она осталась прежней. Иногда сдаю на лето мельницу в аренду, чтобы оплатить обслуживание и коммунальные услуги.

— Кто об этом знает?

Камиль на мгновение задумывается и выдает короткий и ясный ответ:

— Никто. Ни Мод, ни Нина.

— Почему ты мне не сказал?

— А зачем? Мы вообще ни о чем не говорим, Тео. Мы стали почти чужими. Только не говори, что не чувствуешь этого…

— Когда-то мы были близки.

— Это правда, но все меняется. Так уж это устроено…

Я думаю о времени, потраченном впустую, и о том, что мы могли сделать вместе. Время все разрушает, но мы здорово помогаем ему в его трудах.

— Почему ты все время рисуешь и пишешь эту лестницу?

Камиль садится поудобнее и вытягивает ноги.

— Само приходит мне в голову, специальной причины нет.

— Я тебе не верю. Моне не случайно рисовал кувшинки.

— Ничего себе сравнение! Ты понимаешь, насколько смешон? Что ты ищешь, Тео, почему не оставишь в покое эту клятую лестницу? С тем же успехом я мог бы рисовать мягкие часы[16] или Руанский собор.

— Мне на днях снились твои рисунки. Точнее — лестница, она мне что-то напомнила. Далекое и недостижимое…

— Ну вот, теперь ты толкуешь сны! Зачем? Хочешь устроить сеанс психоанализа? Убить двух зайцев одним выстрелом, сидя на диване?

«Если б ты только знал правду, Камиль… С учетом того, что я выяснил за последние несколько дней, бо́льшая часть моего психологического профиля уже составлена».

— Думаю, этот сюжет что-то значит для тебя. Я хочу понять, почему тебе всегда было так плохо.

— Сам знаешь, гении склонны к депрессии больше, чем другие люди, — саркастическим тоном бросает он. — Мы — другие, непонятые существа, проклятые художники…

— Прекрати!

Камиль наклоняется вперед, бросает окурок на землю и начинает массировать виски.

— Я пишу центральную лестницу, ту, которая вела в библиотеку на антресолях и в спальни.

— Почему? Почему именно ее?

— Я даже не знал, что это она, пока не купил мельницу. В первый раз, когда приехал туда налегке, застыл, как парализованный, перед ступеньками. Не мог двинуться с места, задыхался, совершенно не понимал, что со мной происходит, и клянусь тебе, что был абсолютно чист. Состояние длилось минуту-две. Но когда начал подниматься по ступенькам, уже был уверен, что именно эту лестницу я воспроизвожу на своих рисунках и картинах.

Я на мгновение теряю дар речи. Пытаюсь мысленно собрать воедино ссылки, которые никуда не ведут. Что эта лестница значит для брата? Почему он сделал это навязчивым мотивом того, что я теперь с полным правом называю его творчеством? В каком эпизоде нашего детства она берет начало? И почему снилась мне в Лозанне?

— Камиль, когда ты начал писать лестницу? Когда появилась первая картина?

Он едва заметно улыбается, берет свой мобильный и начинает искать нужную фотографию.

— Вот, эта была первой.

Разведя большой и указательный пальцы в стороны, он увеличивает масштаб нижней правой части картины с датой: «Март 90-го».

Восемнадцать лет человек, которого я считал своим братом, рисует лестницу в доме, где мы росли.

7

Мы вернулись так поздно, что Мод уже спала. Мне пришлось тащить Камиля в его комнату, где он сразу рухнул на кровать, не потрудившись раздеться. Я несколько минут посидел в комнате, сидя на плетеном сундуке, наблюдая, как он спит, слушая, как он дышит: дыхание было тяжелым, скорее храп, чем дыхание. Мой разум никак не мог зацепиться ни за что по-настоящему конкретное. Казалось, что все не завершено, что слишком многие вещи, касающиеся матери и Камиля, ускользают от меня.

На следующий день я чувствую, что Мод не очень рада меня видеть. Она делает все, чтобы заставить меня поверить в обратное, но во мне разгорается стыд, сравнимый с тем, что я испытывал в детстве, когда мама была ко мне холодна. У Камиля похмелье. Он встает после одиннадцати часов и, выпив кофе, а потом пива, отправляется прогуляться по мысу. Мы не вернемся к вчерашнему разговору. Вспомнит ли он хоть одно сказанное накануне слово? Я привык, что с Камилем каждый новый день похож на первый день Творения. Споры и хорошие моменты забываются как по щелчку, остается только мучительное чувство поверхностности наших отношений.

Оставшись наконец наедине с Мод — она готовит еду на кухне, — я решаю взять быка за рога и протягиваю ей свидетельство о рождении, которое храню при себе после похода в банк.

— Об этом ты тоже знала, Мод?

Она хмурится, вытирает руки кухонным полотенцем, прежде чем прочитать бумагу, и сразу понимает, что я все знаю. На мгновение я пугаюсь, что ей станет плохо, но она придвигает к себе стул и садится.

— Ты знала, что Йозеф не был моим отцом, верно?

Она не сводит глаз со свидетельства о рождении. Я вдруг чувствую себя глупцом. Обстановка не соответствует происходящему. Тетя молчит, и я сажусь напротив нее.

— Поговори со мной, Мод. Мне это необходимо…

— Да, я знала это. Но это ничего не меняет, Тео. Йозеф не был твоим биологическим отцом, но он любил тебя, как собственного сына, как любил Камиля. Я могу поклясться, что все это не имело для него ни малейшего значения.

— Я ребенок человека, который изнасиловал мою мать, и это многое для меня меняет… Для вас тоже: у меня нет никаких кровных связей ни с тобой, ни с Камилем.

— Мне всегда было плевать на степень родства. И зачем только твоя мать отдала тебе эту жалкую бумажку? Ведь она сама отдала его тебе?

— Да — она лежала в сейфе швейцарского банка в Париже. Она поступила так, потому что поняла, какой вред причинили сорок лет недосказанности и лжи.

— Мне очень жаль, Тео. Ужасно, что ты узнал этот секрет.

Я устал от банальностей. Устал от того, что мои близкие делают признания, только если прижмешь их к стенке.

— Поэтому Йозеф поспешил жениться на маме всего через несколько недель после их знакомства? Чтобы было легче подтвердить свое отцовство?

— Я уже говорила, он обожал твою мать, хотел любой ценой защитить ее и тебя, предложив крышу над головой, будущее, наследство. Он сделал все, чтобы никто не заподозрил, что он не твой родной отец.

— Почему ты ничего не сказала мне после ареста матери?

— Я не могла, Тео. Только Нина имела право открыть тебе правду. Я поклялась молчать.

— Выходит, ты всегда знала?

Мод кладет руки на стол и судорожно теребит кухонное полотенце, пытаясь успокоиться.

— Я была очень близка с братом. Мы никогда ничего не скрывали друг от друга, но он бы мне ничего не сказал, если б Нина не разрешила ему. Я полюбила твою мать, как сестру, с первой нашей встречи. Думаю, она знала, что может полностью мне доверять. Для меня не имело значения, что произошло до ее приезда во Францию…

— Когда она дала тебе фотографию, которая вывела меня на след швейцарского дома интернированных детей?

— После смерти твоего отца. Нина чувствовала себя очень одинокой, и мы тогда много времени проводили вместе. Она захотела рассказать в подробностях всю свою юность. Именно тогда показала эту фотографию и передала ее мне. Решила перевернуть страницу, попытаться забыть тот период жизни. Кстати, с тех пор мы больше никогда не упоминали о доме Святой Марии…

— Но фотография ведь не случайно оказалась в этой шкатулке? Я уверен, ты положила ее туда намеренно.

— Это правда, я засунула ее к другим фотографиям в надежде, что ты окажешься дотошным и заметишь ее. Я обещала твоей матери никогда ничего не рассказывать о ее прошлом и могла только направить тебя по следу, побудить тебя заинтересоваться ее юностью.

— А что, если б я ничего не узнал? Ты бы рискнула и дальше молчать?

— Обещание есть обещание, Тео. Исключений не бывает.

Мод переводит взгляд на окно. Мне вдруг кажется, что ее мысли где-то витают, хотя это может быть просто уловка с ее стороны, чтобы я перестал ее терзать. Я понимаю, что веду себя слишком напористо и нужно искать обходные пути, чтобы получить желаемое.

— Ты знала, что Камиль продолжает рисовать?

— С чего ты взял?

— Это чистая правда. За последние несколько лет мой брат написал впечатляющее количество полотен. Он показал мне фотографии. Думаю, никто, кроме меня, никогда их не видел.

Тетя смотрит на меня с нескрываемым изумлением.

— Не могу в это поверить… Почему он скрывал?

— Он рисует не для других, Мод. Он делает это исключительно для себя, чтобы попытаться что-то изгнать.

— Изгнать?

— Не могу найти более подходящего слова. Его картины всегда посвящены одной и той же теме. Камиль не осознает ценности своих работ, он рисует под влиянием импульса, снова и снова переживает один и тот же эпизод жизни. Это продолжается уже двадцать лет.

Я смотрю в окно, надеясь, что Камиль не вернется неожиданно и не разрушит мою затею, и продолжаю:

— Произошло некое событие, очень давно. Событие, о котором у него нет четкого представления, оно похоронено у него в памяти.

— Я не понимаю, о чем ты, Тео. Что именно сказал тебе Камиль?

— Ничего — потому что забыл тот эпизод. Он всплывает на поверхность его сознания, только когда он пишет, и я убежден, что его картины — попытка вспомнить.

Мы умолкаем. Я знаю, это последняя возможность заставить Мод признаться. Недавние события подобны катаклизму: они сделали невозможное возможным, открыли тайны юности моей матери. Я должен попытаться, даже если придется блефовать.

— Думаю, ты знаешь, что произошло. Прекрасно знаешь причину душевного дискомфорта Камиля и можешь объяснить, почему наша семья никогда не была нормальной. Я не думаю, что дело только в трагедии, произошедшей в том доме в Швейцарии. Может, она и сыграла свою роль, но есть еще что-то…

— Я понимаю, что ты расстроен, но не узнаю тебя, Тео. По-моему, ты теряешь рассудок.

Мне нельзя сдаваться, нужно следовать инстинкту.

— Я никогда не чувствовал себя таким уверенным в себе. Лестница на мельнице в Сент-Арну…

— Что-о-о-о?

Я наклоняюсь над столом.

— Что случилось на лестнице ветряной мельницы? Что Камиль пытается вспомнить? Что он видел, когда был ребенком?

Мод смотрит на меня со слезами на глазах. Плотина вот-вот прорвется.

— Я не могу, Тео. Нет, не могу…

— Нина отправится в тюрьму, Мод. Как ты думаешь, чем станут для нас грядущие годы? Ничто не останется прежним.

Несколько секунд я молчу, потом встречаюсь с ней взглядом. Дело в Нине? В моем отце? Что увидел Камиль, чего не должен был видеть?

— Ты тоже был там той ночью, — заплакав, говорит она. — Ты был с Камилем.

— Не понимаю… — По моему телу пробегает ледяная дрожь.

— Твой отец умер не от сердечного приступа, Тео.

8

Мод глотает слезы. Я окаменел в кресле. Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить последнюю фразу.

— Что это значит, черт возьми?

— Когда твоя мать познакомилась с Йозефом, — медленно начинает Мод, — они заключили договор: она выходит за него замуж, а он признает ребенка.

— Ты называешь это «договором»? По-моему, это любовь.

— Я говорю «договор», потому что было еще одно условие.

— Какое?

— Нина сказала, что между ними никогда не будет близости, и призналась, что навсегда отказалась от отношений с мужчинами. После пережитого в Швейцарии твоя мать похоронила свою женскую сущность. Никакого тактильного контакта, независимо от чувств!

Во мне оживает прошлое: годы, когда я не видел рядом с мамой ни одного мужчины, когда она вела строгую жизнь — как я полагал, в память об отце.

— Йозеф был ловким соблазнителем, встречался со многими женщинами и вряд ли был верен первой жене: брак не загасил жажды любовных побед. Нина объяснила, что он может заводить столько любовниц, сколько пожелает, при условии, что никогда не посягнет на нее. Твои родители спали в разных комнатах, и между ними никогда ничего не было… постельных отношений.

— Это невозможно, Мод. Все, что рассказывали о родителях, об их пылкой любви, фотографии, подтверждающие их страсть, отчаяние мамы после смерти Йозефа… все это было реальным!

— Все было не так, как представлялось… После свадьбы Йозеф снял холостяцкую квартиру в Париже, где встречался с любовницами. Это было сразу после мая шестьдесят восьмого, и я считаю, что всеобщее избавление от морали позволило ему удариться во все тяжкие, не чувствуя себя виноватым. Но он был безумно влюблен в Нину, и ему было мало иметь ее в качестве просто жены и модели для своих фотографий. Он начал проявлять агрессию, обвинял ее в абсурдном соглашении, которое они заключили. Фотография его больше не вдохновляла, какое-то время он пил… много пил. Между ними случались ужасные ссоры. Йозеф грозился развестись с ней и выгнать из дома, но это были пустые слова: протрезвев, он долго извинялся и просил прощения. Многое из того, что люди думают об их отношениях, было мифом. Да, Нина была в некотором роде его музой, но брак стал самой большой ошибкой в их жизни, хотя я никогда бы не подумала, что все кончится настолько плохо… Так продолжалось месяцы и месяцы, случались взлеты и падения. Иногда Йозеф отправлялся в путешествие и выпускал пар, трезвел на несколько недель, но как только снова начинал пить, ад возвращался.

На кухне воцаряется тишина. Рассказ Мод кажется мне бредовым вымыслом.

— Это могло бы длиться вечно, — продолжает она, — если бы не февральская ночь семьдесят третьего года. Я тогда жила в Париже. Около двух часов ночи меня разбудил телефонный звонок. Это была твоя мать. Она, рыдая, бормотала: «Я убила Йозефа, я убила Йозефа…» — не в силах объяснить, что произошло. Я ужасно растерялась, хотя всегда знала, что их отношения плохо кончатся.

Сердце колотится как бешеное. Кажется, что кошмар, начавшийся несколько дней назад, никогда не закончится.

— Как ты поступила?

— Велела твоей маме ничего не трогать и ждать меня, приехала в Сент-Арну среди ночи, а через час уже была на мельнице. Я нашла Нину в гостиной у подножия лестницы, рядом лежало тело моего брата. Она не двигалась, находилась в кататоническом состоянии и не могла ответить ни на один вопрос. Только через несколько часов я узнала, что произошло.

Мод делает глубокий вдох, словно набираясь храбрости.

— В ту ночь Йозеф слишком много выпил. Он устроил Нине очередную сцену, кричал, что выкинет ее из дома. Она укрылась в своей комнате, решив, что должна раз и навсегда расстаться с Йозефом, но когда начала задремывать, почувствовала, как на нее навалился муж. Он пытался овладеть женой, несмотря на данное ей обещание. Нина боролась изо всех сил, он был мертвецки пьян, и ей удалось вырваться. Она выбежала из комнаты, но Йозеф погнался за ней по коридору и наотмашь ударил по лицу. Все это происходило наверху у главной лестницы, Нине пришлось защищаться, и она оттолкнула его. Йозеф упал и покатился по ступенькам. Выйдя из оцепенения, она сбежала вниз и обнаружила, что он мертв. Она не могла сказать, сколько времени прошло, прежде чем ей удалось поднять трубку и набрать мой номер.

— Нет, мой отец, по заключению судмедэксперта, умер от сердечного приступа. Вы бы не смогли это инсценировать…

Мод дрожала всем телом.

— Мы ничего не инсценировали. Оставили тело там, где оно лежало, — это показалось мне наименее рискованным. Я ни секунды не колебалась, знала, что буду помогать Нине во всем.

— Ни секунды? Но ведь Йозеф был твоим братом…

— Да, и я знала, через какой ад он заставил ее пройти. Я не сомневалась, что это был несчастный случай, и не собиралась усугублять ситуацию. Я думала о тебе, о Камиле и понимала, что должна любой ценой защитить нашу семью. Я убедила Нину, что мы не можем сказать правду. Понятия «изнасилование в браке» в то время не существовало, все только и талдычили, что о «супружеском долге» — было немыслимо, чтобы женщина отказала мужу. Нину заставили бы рассказать все, начиная с насилия, которому она подверглась в Швейцарии, и заканчивая «пактом», заключенным ею с Йозефом перед свадьбой. Поэтому я обо всем позаботилась. Рано утром позвонила врачу из Сент-Арну, который лечил твоего отца, — у Йозефа несколько лет были проблемы с сердцем. Я сказала, что ночевала на мельнице, а проснувшись, обнаружила брата мертвым у лестницы. Доктор выдал свидетельство, записав причиной смерти острую сердечную недостаточность.

— Как такое может быть? А расследование разве не проводили?

— Я бы не назвала это расследованием… Полиция, конечно, приехала, но не обнаружила ничего подозрительного. Это была простая рутина; я заявила, что была на мельнице в момент трагедии, и мы с Ниной заранее договорились, как станем отвечать. Мы не возражали против вскрытия, и оно показало, что в крови брата был запредельный уровень алкоголя. Что подкрепило версию случайного падения.

Я чувствую, что прошлое куда-то ускользает, будто воспоминания и детство вырвали из меня, чтобы заменить чем-то непонятным и одновременно пугающим. Пытаюсь понять, что чувствовала моя мать, когда мой отец набросился на нее. Пережила ли она шок, как когда-то в доме Святой Марии? Что она должна была ощутить много лет спустя, встретив Далленбаха в отеле? Две зеркальные сцены, имеющие общие корни, которые разрушили ее жизнь без возможности вернуться назад…

— Откуда Камилю может быть известно о том, что произошло той ночью?

У Мод дергается щека — наверное, я затронул ее самое больное место. У меня появляется мимолетное чувство, что тетя попытается увернуться, но она отвечает.

— Через несколько минут после моего приезда на мельницу я была рядом с Ниной; услышала наверху лестницы какой-то шум, подняла глаза и увидела вас.

— Нас?

— Вы с Камилем неподвижно стояли в темноте, держась за руки, и наблюдали за нами, а мы сидели на корточках у тела Йозефа. Я не знаю, что могло вас разбудить, почему вы оба вылезли из постелей. Это Камиль привел тебя? Вы были там, но как долго?.. Понятия не имею.

— Нет, я не мог присутствовать… — говорю я, качая головой.

— Тебе не было и пяти лет, Тео. Вряд ли ты мог что-то понять или запомнить. Камиль был на три года старше… Я взлетела по лестнице, чтобы отвести вас назад в вашу комнату. Вы были спокойны, глаза казались сонными. Ты сразу снова заснул. Но когда я уложила Камиля, сказав, что всё в порядке, он спросил: «Почему папа спит на полу?» Я едва не разрыдалась и не нашлась, что ответить. Думаю, Нина едва осознавала случившееся, а может быть, вообще забыла о вашем присутствии на лестнице той ночью. Мы никогда не говорили об этом.

— Камиль так и не смог отчетливо вспомнить тот вечер…

— Я долго пыталась убедить себя, что он был слишком сонным, чтобы хоть что-то понять. Наивная дура! Позже из научных статей о детских травмах я узнала, что в этом возрасте негативные воспоминания часто блокируются мозгом.

Получается, Камиль провел полжизни, снова и снова изображая эту мизансцену, но что она означает, не понимал. Он видел своего отца мертвым в окружении тетки и мачехи, и официальная версия смерти никогда не совпадала с тем, чему он стал свидетелем. А что насчет меня? Неужели и я сохранил воспоминания о той ночи? Был ли мой кошмар производным от них, или его навеяли рисунки Камиля и обрывочные сведения о доме Святой Марии?

— Ты отдаешь себе отчет в том, какую травму получил Камиль? Как он мог преодолеть это без посторонней помощи?

Мод медленно кивает. Я вижу на ее лице чувство вины, которую ей пришлось нести всю жизнь.

— Я не помогла ему, как должна была. Когда Камиль начал увлекаться наркотиками, мне хотелось верить, что у такого поведения есть и другая причина, необходимость жить с нами, потеря родителей в раннем возрасте… Я должна была заставить его обратиться к специалисту, но… я боялась.

— Чего именно?

— Что он вспомнит то, что видел…

Мод молчит. Ее взгляд пуст. Картина лет медленно прокручивается в моей памяти. И я прихожу в отчаяние при мысли о загубленных жизнях. Мои собственные страдания кажутся ничтожными по сравнению с муками брата. Теперь я знаю, что нас не связывают кровные узы, но никогда не был так близок к нему, как в этот момент. Йозеф — мой отец, Камиль — мой брат, Мод — моя тетя. Что есть семья, как не то, что мы себе представляем?

— Спасибо, что нашла в себе смелость все рассказать.

— Камиль ничего не должен знать, Тео. Никто не должен.

Я медленно встаю со стула. Единственное достоинство боли в том, что иногда она делает нас проницательными.

— Нет, Мод. Я не могу дать тебе такое обещание, не в этот раз. Ложь никогда никого не излечивала… Она позволяет выиграть время, заставляет нас поверить, что все наладится, но не лечит.

* * *

Вечером я веду Камиля на пляж мыса Антиб, взяв с собой бутылку: знаю, что оказываю ему не лучшую услугу, но надеюсь, что алкоголь облегчит дело. Как для него, так и для меня. После ночи, когда я узнал об аресте моей матери, эта будет худшей в моей жизни. Но у меня есть долг, который никто другой не может исполнить. Возможно, я впервые поведу себя как брат.

И вот мы пьем из горлышка, передавая бутылку друг другу, и я рассказываю Камилю правду. Сидя рядом со мной в наступающей ночи, он плачет, как напуганный ребенок, которым никогда не переставал быть.

9

Неделю спустя, по следам выступлений Геза в СМИ, в одной крупной национальной ежедневной газете появился подробный отчет о расследовании административных интернирований в Швейцарии, перепечатанный многими изданиями. Шестьдесят тысяч — такое число подростков и взрослых, заключенных без суда и следствия в более чем шестистах учреждениях по всей стране в течение двадцатого столетия. Автор расследования детально описал жестокое обращение и ежедневные унижения, которым подвергались граждане страны, когда женщин объявляли неполноценными или развратными, принуждали к абортам и стерилизации, замалчивая эту практику на протяжении десятилетий. Вторая часть статьи была посвящена работе экспертной комиссии, созданной год назад парламентом. Профессора Бертле опрашивали в качестве председателя комиссии: он заявил о необходимости реабилитации жертв принудительного содержания и долге общества сохранять память об этих преступлениях, чтобы постыдные события навсегда остались в политической и социальной истории Швейцарии.

Из статьи я не узнал ничего нового, но ее чтение несколько успокоило меня: у меня сложилось впечатление, что страдания моей матери были признаны публично, а значит, и груз несчастий, разделенный с другими людьми, стал не таким тяжким.

* * *

Назавтра после вечера на пляже Камиль отправился на несколько недель в путешествие, не имея конкретного маршрута. Я думаю, что это бегство, этот поиск уединения были единственно возможным способом защитить себя, починить то, что еще можно было починить. Я получил от него несколько открыток без текста из Мадрида, Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Лос-Анджелеса… Перед отъездом Камиль передал мне ключи от мельницы. Потребовалось три недели, чтобы набраться смелости и вернуться в Сент-Арну-ан-Ивелин.

Парк оказался больше и красивее, чем я помнил. Волшебная декорация из воды, деревьев, поросших травой дорожек и мостов через реку, у которой росли плакучие ивы, поражала воображение. Я не мог поверить, что Камиль выкупил собственность нашего отца и она снова стала частью наследия «семьи». Сначала я почувствовал себя чужаком, нежеланным гостем; мне потребовалось время, прежде чем я осмелился войти в дом.

Без прежней мебели и работ Йозефа интерьер показался мне неузнаваемым, но постепенно, благодаря нескольким неизменным элементам — старому колесу, кухонным стенам, облицованным синей дельфтской плиткой, и монументальному камину — образы детства всплыли на поверхность. Я побродил по комнатам и поднялся по лестнице; долго стоял на последней ступеньке, глядя вниз и пытаясь представить сцену, свидетелями которой мы с Камилем были тридцать пять лет назад.

Войдя в примыкающую к дому мастерскую, я не поверил своим глазам. Огромная комната была забита полотнами: они стояли у стен и лежали на полу, образуя тут и там шаткие пирамиды, между которыми приходилось двигаться с большой осторожностью. Я спрашивал себя, как Камиль может работать в таком хаосе. Я стоял на пороге, ошарашенно глядя на результат двадцатилетнего творческого созидания, и чувствовал себя первооткрывателем. В тот день я сфотографировал на телефон добрую половину работ, чтобы показать их Матье, надеясь, что Камиль не разозлится. Я был убежден, что их нужно открыть миру и это поможет брату излечиться.

* * *

В октябре, когда мир потряс беспрецедентный банковский и финансовый кризис, мою мать, после четырех месяцев предварительного заключения, освободили из-под стражи на основании нового психиатрического заключения, в котором был сделан вывод о том, что приговор, вынесенный сразу после случившейся трагедии, должен быть смягчен. По мнению мэтра Геза, суд вряд ли состоится раньше чем через год. Решение было связано не только с волнением, вызванным этим делом в обществе, но и с заявлениями некоторых интеллектуалов и политиков, превративших историю Нины Кирхер в символ насилия в отношении женщин в нашей стране.

По моей просьбе бывший муж Марианны провел небольшое расследование, чтобы найти следы моих бабушки и дедушки по материнской линии. В конце 1970-х отец Дениз был втянут в громкий скандал с недвижимостью, стоивший ему большей части состояния. Погрязнув в долгах, которые не смог выплатить, он покончил с собой на вилле, куда на следующий день должны были прийти судебные приставы. Дед застрелился, приставив к подбородку дуло дробовика. Никакого письма он не оставил. Моя бабушка, много лет страдавшая неврастенией, закончила свои дни в женевском доме престарелых, где и умерла во сне в 1989 году — видимо, от старости.

Через несколько дней после освобождения моей матери мы провели неделю на мельнице. Мы с Камилем до изнеможения работали в заброшенной части парка, подрезая деревья. Мод и мама восстанавливали изначальный интерьер, расставляя на прежние места мебель и безделушки, пережившие многолетнее забвение. Дом постепенно оживал, хотя мы не знали, какой могла бы быть наша жизнь, если б мы перестали притворяться.

К моему великому изумлению, Камиль, не особо противясь, согласился выставить свои работы. Однажды днем Матье пришел на мельницу, чтобы сделать первый отбор — до этого он видел картины только на фотографиях. Я позволил ему долго бродить по мастерской одному. Он рассматривал их с азартом ребенка, который долго мечтал о сокровище и наконец-то нашел его. Переводя взгляд с одного холста с изображением лестницы на другой, я думал о фразе Пикассо: «Всякий акт созидания изначально есть акт разрушения».

Вечером мы ужинали при свечах. Моя мать казалась одновременно безмятежной и отсутствующей. Камиль много пил, и никто не упрекал его за невоздержанность. Мы с Мод, как могли, пытались поддерживать разговор. Все знали, что ничто не будет прежним, да никто этого и не желал. Атмосфера была странной, чуточку нереальной, но менее неловкой, чем я опасался. Иногда у меня даже возникало мимолетное ощущение некоего счастья, отгонявшее отвратительное липкое чувство, что я упустил главное в жизни и понял все слишком поздно.

* * *

Что касается Марианны… После моего отъезда из Антиба я почти ежедневно звонил ей. Мы могли говорить часами, до поздней ночи, не замечая, как летит время. Дом Святой Марии не стал запретной темой, но мы старались не ворошить прошлое, желая узнать друг друга и пытаясь забыть обстоятельства, при которых встретились. Эти отношения на расстоянии были странными, но полными очарования, так сильно отличавшимися от проходных эпизодов, которыми я заполнял свою жизнь в последние годы. «Нет худа без добра», — гласит пословица. Хотя это трудно было признать, но, возможно, смерть Далленбаха косвенно спасла нас с Камилем. Я не уверен, что, будь у меня выбор, я захотел бы вернуться в прошлое до трагедии, разыгравшейся в отеле.

Марианна приехала на три дня в Париж на исторический коллоквиум в Сорбонне. Первоначально ее участие не планировалось, но она буквально выкрутила руки Бертле, чтобы получить право представлять Лозаннский университет. Мы снова встретились и почувствовали смущение пополам с возбуждением, характерное для начала любых отношений. Все свободное время я показывал ей Париж, который она плохо знала, водил в мои любимые рестораны. Мы много смеялись. Мы были на одной волне, и я представлял, что другим клиентам мы кажемся парой, и не мог вспомнить, когда в последний раз приглашал женщину на ужин, не одержимый идеей переспать с ней. Иногда в разговоре вдруг наступало неловкое молчание, словно между нами вставала тень. Но Марианна легко прерывала его смехом или неожиданным замечанием.

Я каждый раз провожал ее в отель, ни разу не поднявшись в номер, хотя чувствовал в ней желание, по силе соразмерное моему. Меня не сдерживали угрызения совести, но хотелось продлить эти особые отношения, хранить их в шкатулке, как драгоценности, которые никто не осмеливается носить.

В последний вечер, когда мы стояли перед входом, пошел дождь, как в ту ночь в Лозанне, когда я не смог использовать свой шанс. Я видел по ее взгляду, что Марианна тоже вспоминает ту сцену и наше несостоявшееся свидание. На этот раз я ее поцеловал.

— Знаешь, я очень хотел бы познакомиться с Эмили…

Она рассмеялась.

— С моей дочерью?

— Ты знаешь еще одну? В общем, если ты согласна…

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, Тео, — ответила Марианна. — Ее голос прозвучал искренне. — Ты знаешь, что через три недели начинаются каникулы? Эмили будет со мной весь июль. Используем эту возможность?

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Закрой, тебе говорят!

Она улыбнулась, но подчинилась.

— Закрыла.

— Подумай о месте, в котором всегда мечтала побывать, в любой точке планеты.

— Но…

— Не думай слишком долго! Просто назови место.

— Амазонка… Я мечтала побывать там, когда была маленькой девочкой, но мой кошелек не позволял. — Марианна открыла глаза.

— Передай дочери, что этим летом мы поедем именно туда.

— Ты серьезно? На Амазонку?

— Абсолютно серьезно. Я обо всем позабочусь, вам нужно будет только собрать вещи.

Марианна вскрикнула, бросилась в мои объятия и осыпала меня поцелуями, и я наконец почувствовал себя безмятежным, счастливым, избавившимся от мучений.

Когда я ушел от нее той ночью, мое сердце колотилось как сумасшедшее. Бредя по улицам Парижа, я в глубине души знал — с уверенностью, которую в эти благодатные минуты дарит вам любовь, — что Марианна станет женщиной моей жизни. Моей новой жизни.

10

Я никогда не обращал особого внимания на свою корреспонденцию. У меня есть дурная привычка складывать конверты на столик у двери и обещать себе «позаботиться» о ней на следующий день. Но в тот день — ровно за неделю до моего отъезда в Лозанну к Марианне с дочерью — мое внимание привлекло письмо, извлеченное из почтового ящика. Его переслал мой художественный агент. Иногда я получаю письма от людей, которые просят совета или рассказывают о моем отце; такие послания могут надолго застрять в коридоре… Но тут меня зацепил обратный адрес — Лозанна. Написала его неизвестная мне Николь Керн.

Я открываю конверт и вынимаю две страницы, исписанные старательным и чуть старомодным почерком. Письмо написано две недели назад. «Уважаемый господин Кирхер, я долго колебалась, прежде чем написать вам…» Заинтригованный, я начинаю читать по пути в гостиную и через десять строк застываю посреди комнаты. Пульс ускоряется, от волнения перехватывает дыхание. Дочитав, падаю на диван. Мне нет нужды перечитывать письмо, это ничего не добавит.

Я пребываю в отключке. Все становится на свои места, но я все еще отказываюсь смотреть реальности в лицо.

Опомнившись, бегу в кабинет за папкой из дома Святой Марии и начинаю лихорадочно перебирать документы, пока не натыкаюсь на регистрационную карточку.

Основание для интернирования: побег и сексуальная безнравственность.

Подпись директора: Анри Брюнер.

У меня все еще есть надежда, что отправительница ошиблась в датах. Я включаю компьютер, вхожу в интернет, делаю запрос: Марианна Брюнер.

Во время обеда в Лозанне Марианна сказала, что Дюссо — это ее фамилия по бывшему мужу. Я просматриваю скудные результаты и нажимаю на предлагаемые профили в социальных сетях. Этому имени соответствуют четыре профиля. У первых трех есть фотографии, но ни одна не соответствует Марианне. На четвертом вместо фотографии — картина Шагала, та самая, которую я видел в ее кабинете в университете. Нажимаю на аватарку. Профиль закрытый, но две позиции видны:

Возраст: 37 лет

Место работы: Лозаннский университет

Сомнений не осталось. Брюнер — действительно девичья фамилия Марианны. Ее отец был директором дома Святой Марии не только в начале 1970-х, как она утверждала, но и в то время, когда там находилась моя мать.

Я кладу письмо на стол и медленно перечитываю. Каждое слово — заноза в сердце.

Уважаемый господин Кирхер,

Я долго колебалась, прежде чем написать вам, не столько из-за недостатка смелости, сколько потому, что испытания, которые пришлось пережить вашей матери в последние месяцы, пробудили во мне чрезвычайно болезненные воспоминания. Я обращаюсь к вам сегодня, потому что осознаю: молчание слишком тяжким бременем лежит на моей совести. Я следила в прессе за ходом дела Далленбаха, а также за расследованиями, проведенными журналистами в отношении системы интернирования, жертвами которой стали тысячи моих сограждан при полном равнодушии общества. Вот так я и услышала о вас. Я знаю, что ваша мать ожидает суда, и считаю, что мои показания могут быть ей полезны: мы почти ровесницы, наши истории во многом схожи. Кроме того, я разрешаю вам использовать это письмо в любых целях, которые вы сочтете необходимыми, и обязуюсь повторить свои показания в суде, если это позволит пролить полный свет на практику, которая имела место в доме Святой Марии, и на преступления, совершаемые там персоналом.

Я была заперта в доме Святой Марии в апреле 1968 года, когда мне было 16 лет. Как и многие осиротевшие дети, я попала в приемную семью, из которой меня перевели в приют. Мое помещение в воспитательный дом в Лозанне было принято кантональной комиссией без моего ведома. Причины было бы слишком долго объяснять в этом письме, но знайте, что это было следствием очень серьезных и ложных обвинений, выдвинутых против меня в последней семье, где я жила.

Мое пребывание там было кратким, как вы увидите.

Прежде всего я должна сказать, что несколько девушек из дома Святой Марии знали вашу мать (в то время, когда ее еще звали Дениз); ее считали настоящей героиней за то, что ей удалось сбежать и никто не смог найти ее следов. Должна признаться, я тогда была склонна полагать, что эта история — плод их слишком богатого воображения. Всего через несколько недель после моего приезда, потребовав, чтобы я прошла гинекологический осмотр, доктор Далленбах усыпил меня, сказав, что ввел мне простое седативное средство. Я, конечно, была обеспокоена, но ни в коем случае не насторожилась, поскольку никогда раньше не проходила такого рода обследования и ничего про него не знала. Препарат не оказал того эффекта, на который рассчитывал Далленбах, поскольку я проснулась, когда он подвергал меня сексуальному насилию. Как и ваша мать, я стала жертвой этого человека и даже не смею представить, сколько других молодых девушек пережили это до и после нас.

Но Грегори Далленбах в тот день был в кабинете не один. У него имелся сообщник — директор заведения господин Брюнер тоже спустил брюки и участвовал в этом насилии.

Несмотря на полубессознательное состояние, я кричала и боролась. Доктор ударил меня, заставив замолчать, а директор начал осыпать меня оскорблениями и угрожать смертью. Никто не может вообразить то состояние ужаса, в котором я находилась. Оба мужчины очень быстро оделись. Доктор поспешно покинул кабинет, а директор прочел бесконечную проповедь, не выказывая ни стыда, ни раскаяния. Я не могу повторить его слова в точности. Помню только, что он обвинил меня в извращенности и разврате, а потом пригрозил перевести в женскую тюрьму, если я расскажу о том, что только что произошло. Оглядываясь назад, я понимаю, насколько искусным был этот человек в умении перекладывать вину и заставлять свои жертвы чувствовать себя виноватыми. Без сомнения, сегодня трудно представить, в какой степени одиночества и покорности мы все находились. Конечно, я никому ничего не сказала. Что я могла сделать? У меня не было семьи, а единственным авторитетом, к которому я могла обратиться, был именно тот, кто причинил мне боль. Позже я все-таки доверилась подруге, с которой была очень близка; после долгих колебаний она рассказала мне, что однажды, когда была наедине с директором в его кабинете, Брюнер трогал ее.

Менее чем через две недели меня без каких-либо объяснений перевели в исправительную колонию в 30 километрах от Лозанны. Полагаю, доктор и директор сочли, что мое присутствие в стенах дома Святой Марии представляет для них слишком большую опасность. Не буду подробно останавливаться на том, какой стала моя жизнь в новой тюрьме, но вам нетрудно представить, до чего ужасной она была.

Я никогда больше не видела ни Грегори Далленбаха, ни Анри Брюнера и не сомневаюсь в том, что если б не то, что недавно произошло в жизни вашей матери, я никогда не бы заговорила о них. Я узнала, что доктор оставался в доме Святой Марии еще два года после моего отъезда. Что касается директора, я знаю, что он занимал свой пост до закрытия дома в 1972 или 1973 году, но не знаю, жив ли он до сих пор. Учитывая давность фактов, которые я вам сообщаю, сомневаюсь, сможем ли мы предпринять что-нибудь против него.

Я понимаю, что письмо получилось слишком длинным, но хотела бы, чтобы вы рассматривали его как преамбулу к более подробному рассказу, к которому я готова, чтобы помочь вашей матери в ее судебном процессе, принять участие, пусть даже скромным образом, дав свидетельские показания.

С уважением, Николь Керн

Марианна солгала мне; я ни на секунду не поверю, что это может быть чем-то, кроме лжи. У нее есть доступ ко всем архивам дома Святой Марии, никто не знает его лучше, чем она: Марианна не может не знать, когда ее отец стал директором. Я с трудом могу представить стоявшую перед ней дилемму. Вспоминаю наш обед на террасе ресторана, ее растерянность и чувство неизбывной вины — нет, скорее стыда… Как признаться, что ее отец вовсе не тот гуманист, которого она мне описала, что он активно участвовал в репрессивной системе административных интернирований? Ей стыдно, что она всегда знала — или, по крайней мере, чувствовала — то, что открыло мне письмо. Можно ли иметь отца-монстра и не знать об этом? Конечно, я живой тому пример, с той лишь разницей, что никогда в жизни не видел Далленбаха, а Марианна прекрасно знала своего отца. Кого она видела в детстве, когда он приходил вечером домой после рабочего дня? Преданного отца? Уважаемого врача? Или чувствовала, что за личиной респектабельности скрывается преступник?

Присутствовал ли Анри Брюнер в кабинете врача в тот день, когда Далленбах сделал фотографии моей матери? А два следующих раза? Участвовал ли в акте насилия со всеми вытекающими последствиями? Мне кажется, я только сейчас в полной мере осознаю ужас ситуации: да, мы с Йозефом Кирхером не одной крови, но теперь у меня нет уверенности в подлинной личности моего отца.

* * *

Я сижу за письменным столом и думаю, что мне теперь делать. Уничтожить это письмо и притвориться, что смогу продолжать жить так, как будто его никогда не существовало? Или иметь смелость позвонить Марианне и посмотреть правде в глаза? Что может быть болезненнее, чем необходимость делать выбор, ведь каждая из альтернатив кажется хуже другой?

Беру со стола серебряную зажигалку «Зиппо» — подарок на день рождения от моей бывшей жены, которым я почти никогда не пользовался, — придвигаю к себе стеклянную пепельницу и кручу колесико. Манящий язычок огня колеблется. Я подношу его ближе к письму. Пульс учащается. Я чувствую нарастающий гнев. Пламя касается края листа, и тот начинает тлеть. Уголок сгорает, издавая сильный запах. Несколько черных хлопьев падают в пепельницу.

Внезапно какая-то сила останавливает меня: я не могу довести свое дело до конца. Дважды дую на пламя, пальцами придавливаю край тлеющего листа и отталкиваю от себя зажигалку. Взгляд снова останавливаются на письме. Я повторяю вслух одну из первых фраз: «…осознаю: молчание слишком тяжким бременем лежит на моей совести».

Теперь я знаю, что не уничтожу письмо. Не имею на это права. Я не уверен, что делаю это исходя из морально-этических принципов. Скорее это эгоизм, я хочу спасти себя и тех, кто мне дорог. В общем, я усвоил, что правда ранит раз и навсегда, а боль от лжи уходит вместе с ней. Со слезами на глазах я беру телефон и набираю номер Марианны. Такова цена, которую придется заплатить, чтобы навсегда освободиться от прошлого. Каким бы ни было мое будущее, хорошим или плохим, оно будет моим.

Примечание автора

Это вымышленная история, основанная — увы! — на ужасной исторической реальности. До 1981 года в Швейцарии было административно интернировано не менее шестидесяти тысяч человек, не совершивших ни одного преступления, только на том основании, что они были бедными, нищими, алкоголиками, беженцами, матерями-одиночками или считались развратными, мятежными или ленивыми. Это массовое явление практически не встречало сопротивления и долгое время было окутано оглушительным молчанием.

В 2014 году Федеральный совет учредил независимую экспертную комиссию для проведения научного исследования этих интернирований и других принудительных мер. В конце 2019 года комиссия представила и опубликовала результаты исследования и выдала ряд рекомендаций, в том числе имеющих цель выплатить компенсации пострадавшим и их семьям. Эти публикации увенчали труд экспертов, считающих тем не менее, что работа по увековечиванию памяти и реабилитации интернированных только началась.

Выдержки из писем, прочитанные профессором Бертле в четвертой главе второй части, были вдохновлены подлинными письмами интернированных или членов их семей в органы власти.

Поскольку действие книги происходит в 2008 году, описанные процедуры действовали до реформы 2011 года, касающейся содержания под стражей в полиции.

Сноски

1

Перевод с французского М. Кудинова.

2

Саронг — традиционная мужская и женская одежда ряда народов Юго-Восточной Азии и Океании. Это полоса цветной хлопчатобумажной ткани, которая обертывается вокруг пояса (или середины груди — у женщин) и прикрывает нижнюю часть тела до щиколоток, наподобие длинной юбки.

3

«Ла Фемис» (фр. La Fémis) — Национальная школа изобразительных и звуковых профессий, ранее — Институт высших кинематографических исследований (IDHEC).

4

Ман Рэй (1890–1976) — французский и американский художник, фотограф и кинорежиссер, творчество которого оказало огромное влияние на авангардное искусство всего XX века: от дадаизма и сюрреализма до абстрактной и коммерческой фотографии.

5

Брассай (наст. Дьюла Халас, 1899–1984) — венгерский и французский фотограф, художник и скульптор, один из представителей документальной и сюрреалистической фотографии.

6

Жан Дюбюффе (1901–1985) — французский художник и скульптор, основоположник так называемого ар брют — «грубого» или «сырого» искусства, принципиально близкого к любительской живописи детей, самоучек, душевнобольных, не признающего общепринятых эстетических норм и использующего любые подручные материалы.

7

Лучо Фонтана (1899–1968) — итальянский живописец, скульптор, теоретик, абстракционист и новатор. Самыми характерными для Фонтаны произведениями стали картины с прорезями и разрывами, которые принесли ему широкую известность. Впервые со времен К. Малевича картина была преобразована таким радикальным способом.

8

Джорджо Моранди (1890–1964) — итальянский живописец и график.

9

Солнечное (фр.).

10

В 2008 г. трейдер Ж. Кервьель в одночасье стал знаменитостью — он чуть не уничтожил один из крупнейших банков Европы «Сосьете женераль», нанеся ему фантастический ущерб в 5 млрд евро махинациями на рынке.

11

Ханна Арендт (1906–1975) — немецко-американский философ, политический теоретик и историк, основоположница теории тоталитаризма.

12

Нашумевший роман Г. Миллера.

13

Каланка — небольшая бухта или узкий залив, сухая долина, образованные совместным действием коррозии и нормальной эрозии в известняках и частично затопляемые водой при поднятии уровня моря.

14

Афазия — локальное отсутствие или расстройство уже сформировавшейся речи с нарушением восприятия речи при сохранении слуха.

15

Название реки.

16

Имеется в виду картина С. Дали «Мягкие часы полусна» (1971).

Content

Валентен Мюссо
Безмолвная ярость

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть II

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть III

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть IV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечание автора

Сноски