Долли Олдертон

Мои нереальные парни

Пролог

В день моего появления на свет, 3 августа 1986 года, первую строчку в хит-параде синглов занимала «The Edge of Heaven» группы «Wham!»[1]. С тех пор ее включали на полную громкость каждый мой день рождения, едва я просыпалась. Вспоминаю, как прыгала в пижаме по родительской кровати и ела на завтрак сэндвичи с разноцветной посыпкой под дерзкое «Да, да, да» Джорджа Майкла на вступительных тактах. Вот почему меня нарекли мужским именем Джордж – Нина Джордж Дин. Я страдала из-за этого на протяжении всей юности: плоская грудь вкупе с квадратным подбородком и без того придавали мне мальчишеский вид. Однако взрослая жизнь, как водится, обратила все отклонения и детские конфузы в уникальный опыт. Странное второе имя и праздничный бутерброд, щедро намазанный маргарином и покрытый разноцветной кондитерской посыпкой, породили мою персональную мифологию, о которой однажды со смущением и гордостью я поведаю заинтригованным слушателям.

Удручающая странность + время = пикантная эксцентричность.

В свой тридцать второй день рождения, 3 августа 2018 года, я почистила зубы и умылась под аккомпанемент «The Edge of Heaven», льющейся из динамиков в гостиной. Предоставленная самой себе, я посвятила день любимым занятиям и еде. На завтрак – тост с яйцом пашот. Я авторитетно заявляю, что к тридцати двум годам достигла совершенства в трех вещах. Первое – приходить в любое место вовремя, с запасом в пять минут. Второе – задавать собеседнику вопросы, требующие развернутого ответа, в тех ситуациях, когда у меня нет желания вступать в диалог («Как по-вашему, вы интроверт или экстраверт?», «Вы чаще прислушиваетесь к голосу разума или сердца?», «Вам случалось что-нибудь поджигать?»). И третье – я безупречно готовлю яйца пашот.

Я залезла в телефон и обнаружила селфи своих улыбающихся родителей и поздравление с днем рождения. Моя лучшая подруга Кэтрин прислала по «ватсапу» видео, на котором ее дочурка Оливия лепечет «С днем лоздения, тетя Нино» (у нее до сих пор не получается выговорить правильно, несмотря на все мои усилия). Еще одна подруга, Мира, отправила гифку (роскошный длинношерстный кот держит в лапе мартини) и сообщение: «Жду не дождусь вечера, именинница!!!», хотя к одиннадцати она наверняка уже будет в постели. Вот что происходит, когда молодые родители слишком рьяно готовятся к вечеринке: они изнуряют себя ожиданием, попадают в капкан собственного бахвальства, тушуются на публике и в конце концов уходят домой после двух пинт.

Я прогулялась до Хэмпстед-Хит и искупалась в Дамском пруду. На третьем круге начал накрапывать мелкий летний дождик. Я люблю плавать под дождем и осталась бы еще, но почтенного вида спасательница приказала мне выйти из воды «по соображениям здоровья и безопасности». Я сказала, что сегодня у меня день рождения, втайне надеясь на дополнительный «подарочный» круг. В ответ она заявила, что если молния ударит в открытый водоем, то «поджарит меня, как ломтик бекона», а ей подобные неприятности не нужны «ни в день рождения, ни в любой другой».

После обеда я вернулась к себе. Моя новая квартира с одной спальней – маленькая, зато впервые своя – располагалась на втором этаже викторианского дома в Арчвэе. Агент по недвижимости расписал ее как «теплую, оригинальную и требующую обновления». В квартире имелся коричневый ковер, текстурой напоминающий кофейные гранулы, кухонный гарнитур из сосны с двумя сломанными дверцами и ванная комната в стиле восьмидесятых с персиковым кафелем и запущенным биде. Предчувствуя, что на ремонт придется копить целую жизнь, я все-таки благодарила судьбу, когда просыпалась по утрам и разглядывала завитки декоративной штукатурки на потолке. Я даже не надеялась когда-нибудь обзавестись собственным жильем в Лондоне, и сам факт исполнения этой несбыточной мечты превращал квартиру в лучшее место на земле.

У меня было двое соседей. Альма, пожилая вдова с верхнего этажа, любила при встрече поболтать о разведении помидоров на подоконнике и щедро снабжала меня остатками восхитительного домашнего киббеха[2]. С мужчиной снизу я до сих пор не познакомилась, хотя в течение месяца после переезда предприняла несколько попыток. На мой стук в дверь никто не реагировал. Альма сказала, что тоже никогда с ним не общалась, но один раз говорила с его сожительницей о счетчике электроэнергии в доме. Я только слышала, как он приходит с работы в шесть часов, сидит практически в тишине до полуночи, затем готовит и ест ужин перед телевизором.

Я наскребла деньги на квартиру из личных сбережений, гонорара за первую книгу «Вкус» и аванса за вторую книгу «Крошечная кухня». Сборник рецептов «Вкус» был вдохновлен семейными кулинарными традициями, моими друзьями, единственными долгими отношениями, поездками и любимыми шеф-поварами. Рецепты сменялись воспоминаниями о том, как шло становление моих кулинарных вкусов и параллельно – персональных предпочтений и взглядов на жизнь. Я рассказывала, как совмещала основную работу учителем английского языка в средней школе с организацией клуба ужинов по вечерам и выходным, и в конце концов накопила достаточную сумму, бросила все и стала зарабатывать только написанием книг о еде. Также я не забыла упомянуть об отношениях и окончательном дружеском расставании с первым и единственным бойфрендом Джо, который поддержал мое решение написать о нас. После неожиданного успеха «Вкуса» я получила колонку в приложении к газете, несколько гибельных для души, но спасительных для банковского счета партнерских соглашений с продуктовыми брендами и контракт на еще две кулинарные книги.

В «Крошечной кухне», завершенной совсем недавно, я поведала о готовке и радостях жизни в арендованной квартире-студии с одноконфорочной плитой игрушечного размера и острым дефицитом свободного места на кухне. Это было мое первое отдельное жилье после расставания с Джо. Сейчас я с головой погрузилась в третью книгу – безымянный проект о сезонной кулинарии, который пока находился на этапе разработки. За годы писательства я поняла, что это самая лучшая стадия, ведь произведение еще не вышло за рамки идеи, а значит, лишено недостатков.

Я набрала ванну и включила излюбленный плей-лист на «Айтюнс». В мои двадцать он назывался «Иду на пьянку», но пару лет назад я переименовала его в «Золотое времечко», чтобы отметить переход от безрассудных плотских развлечений к осознанному, взвешенному удовольствию. Я составила плей-лист для сборов на вечеринку еще на первом курсе, и с тех пор воспроизводимые на полную мощность треки неизменно сопровождали череду женских ритуалов: мытье волос и их сушка с наклоненной вниз головой для увеличения объема на десять процентов, выщипывание верхней губы, два слоя туши, второй бокал, два пшика духов. Когда звучал предпоследний трек («Nuthin’ but a “G” Thang»), такси уже стояло у дверей, а я кромсала ноги одноразовой бритвой над раковиной, потому что забыла побрить их в душе.

Мои подстриженные до плеч волосы вернулись к естественному темно-каштановому цвету. Недавно я обрезала челку в попытке скрыть новые морщинки на лбу – тонкие, как папиросная бумага, но достаточно заметные, чтобы хотелось о них забыть. К счастью, я экономила время на макияже. С косметикой я никогда не дружила, и слава богу, так как уход за собой уже отнимал у меня слишком много времени и служил постоянным источником феминистской вины, наряду с полным отсутствием интереса к рукоделию и всем видам спорта. Иногда, впадая в уныние, я развлекалась подсчетом минут, которые потрачу за всю жизнь на депиляцию верхней губы, если доживу до восьмидесяти пяти, и представляла, сколько языков могла бы выучить за это время.

На вечеринку по случаю дня рождения я надела черное платье с высокой горловиной и открытой спиной. Лифчик я отвергла – просто чтобы показать, что не нуждаюсь в нем. Ничтожное утешение в обмен на маленькую грудь. Впрочем, на этот счет я не переживала, окончательно смирившись со своей комплекцией. У меня был досадный одиннадцатый размер одежды, средний рост пять футов четыре дюйма, и я радовалась возвращению моды на большие попы. Я даже с некоторой гордостью отметила, что теперь их обладательницы занимают более двух категорий на любой порностриминговой платформе.

В этом году несколько знакомых остались без приглашения. В частности, мой бывший бойфренд. Я хотела позвать Джо, но тогда пришлось бы звать и его девушку Люси. В общем-то она была безобидным созданием, хотя и носила сумочку в форме туфли на шпильке. Только Люси всегда считала, что между нами есть какая-то недоговоренность. Стоило ей выпить три бокала определенного сорта розового вина («Это блаш?» – пытала она уставшего бармена, вынужденного отвечать на этот вопрос 134-й раз за день), как у нее возникало желание поговорить. Она спрашивала, есть ли у меня к ней претензии, не чувствую ли я неловкости между нами. Подчеркивала, насколько я важна для Джо и какую особенную роль играю в его жизни. Обнимала меня и неоднократно изъявляла надежду стать подругами. Мы виделись уже раз пять, а они с Джо встречались больше года, но на светских раутах Люси по-прежнему норовила выяснить отношения в укромном уголке. Я часто думала о том, почему она это делает, и пришла к выводу, что Люси смотрит чересчур много постановочных реалити-шоу. Очевидно, она не считала вечеринку состоявшейся, пока две женщины в платьях с баской не брались за руки и одна из них не говорила: «После того как ты переспала с Райаном, я не считаю тебя своей подругой, но всегда буду любить как сестру».

Всего в паб пришло двадцать гостей, в основном университетские друзья, пара школьных приятелей, бывшие коллеги и те, с кем я работала в настоящее время. Были также друзья, с которыми я виделась ровно дважды в год: один раз на их дне рождения, второй – на моем. В какой-то момент мы пришли к обоюдному пониманию, что не хотим вовсе отказываться от нашей дружбы, но абсолютно не горим желанием тратить на нее время вне этих двух встреч в году. Такое молчаливое соглашение одновременно и удручало, и радовало.

Правила хорошего тона требовали пригласить партнеров и супругов. По большей части это были добропорядочные мужчины, отнюдь не блиставшие красноречием, и я знала, что они весь вечер просидят за барной стойкой, потягивая пинту за пинтой, а по пути в туалет будут всякий раз говорить мне «с днем рождения». В конце концов они устанут и примутся ворчать своей второй половине, что пора домой. Я дивилась мужчинам, с которыми подруги связали жизни, и особенно их манере общения. На вечеринках, куда я ходила с Джо, между подружками и женами его друзей всегда царило чувство общности. Пересекаясь через бойфрендов, мы обменивались мыслями, слушали, больше узнавали друг о друге и постепенно сближались. Со временем я заметила, что оказавшиеся в одном пространстве мужчины поступают ровно наоборот. Обычно они считали разговор успешным, если удавалось ввернуть факты или сведения, неизвестные другим, рассказать интересный анекдот, дать наставление, выразить мнение о планах на будущее или как-нибудь иначе оставить след в разговоре, словно метку на стволе дерева. Их угнетало, если они узнавали больше, чем сообщали, как будто вечеринка прошла впустую или они проявили себя не с лучшей стороны.

Особенно их радовали случаи банальных совпадений. Мужчины, которых я встречала на днях рождения подруг, всегда искали точку пересечения во взглядах или жизненном опыте, чтобы без усилий установить мгновенный контакт с собеседником, не пытаясь его узнать или понять. «Ого, мой брат тоже учился в универе Лидса. Ты где жил? СЕРЬЕЗНО? Во дела… Выходит, ты знаешь Силвердейл-роуд, прямо у местного “Ко-опа”[3]? Типа, слева от “Ко-опа”. Да, она самая. У девушки друга моего брата был там дом. Как тесен мир! А в паб на углу заглядывал? В “Королевский герб”? Нет? Зря, отличный паб, просто шикарный».

Из всех вторых половинок я обожала только Гетина, давнего бойфренда моего университетского друга Дэна. Мы втроем были знакомы сто лет и провели вместе немало безумных ночей и незабываемых выходных. Уж на кого-кого, а на Дэна и Гетина всегда можно было рассчитывать в вопросе пренебрежения традициями. Однако в последнее время их поступки все чаще разочаровывали своей тривиальностью. Во-первых, они «закрыли» свои отношения – к моему огорчению, поскольку их союз был единственным известным мне успешным примером полигамии, а истории о сексуальных похождениях того и другого стали притчей во языцех. Во-вторых, они составили ужасно запутанный график употребления спиртного, согласно которому пить дозволялось только в определенные выходные, а в другие – нет, и никакого алкоголя по будням. Наконец, они перестали ходить по вечеринкам, потому что вечно откладывали деньги, а недавно начали процесс усыновления и купили в Бромли дом с двумя спальнями.

Дэн и Гетин пропустили по две пинты лимонада, поведали кошмарную историю о дереве на соседском участке, которое переросло к ним в сад, и уехали в восьмом часу, чтобы «добраться до Бромли», словно им предстоял путь в Мордор.

Подарки были хорошо продуманными: гости внимательно отнеслись к моей личности, предпочтениям и образу жизни. Среди прочего – раннее издание «Свадеб в Троицу» Филипа Ларкина[4], моя любимая марка дымчатого соуса чили, который можно купить лишь в Америке, и китайское денежное дерево в качестве сувенира на новоселье и талисмана для новой книги. Схалтурила только моя бывшая школьная начальница. Она подарила оформленную в рамку иллюстрацию 1950-х годов с изображением женщины за мытьем посуды и надписью: «Если бы Бог создал меня для работы по дому, он бы насыпал бриллианты в раковину!» Не в первый раз я получала подарок такого сорта: очевидно, мое длительное одиночество и пристрастие к водке с мартини наводили окружающих на мысль, что мне нравятся кричащие винтажные лозунги, высмеивающие пьяных, отчаявшихся, бездетных, падких на сладости или расточительных женщин. Я поблагодарила ее за подарок.

Мои друзья Эдди и Мира предложили мне дорожку кокаина. Они умирали от желания «хорошенько оттянуться вместе» в первый раз за полтора года, поскольку в течение этого срока Мира была беременна, родила и совсем недавно перестала кормить грудью. Теперь она могла накачиваться выпивкой без риска навредить ребенку. В глазах Эдди и Миры я разглядела дикий восторг новоиспеченных родителей, вырвавшихся на свободу. Я вежливо отказалась от подношения: от меня не ускользнуло, что под кайфом Мира без умолку трещит о необходимости декретного отпуска для отцов, особенно упирая на фразу «стандартные патриархальные концепции воспитания». Эдди никак не мог принять удобную позу и беспокойно переминался с ноги на ногу, и оба беспрестанно говорили о фестивале в Гластонбери словно его устроители.

Моя Единственная Незамужняя Подруга Лола отвела меня в сторонку и посетовала на осуждение и холодность, исходящие от женатых гостей. На губах у нее была красная помада, на голове – нечто невообразимое из наполовину подколотых, наполовину распущенных завитых локонов, на манер парика барристера. Лола сооружала подобные прически только с сильного похмелья, когда хотела поднять самооценку. Она призналась, что прошлым вечером много выпила на свидании, которое началось в семь часов в пабе на берегу канала, перетекло в ужин, затем в бар, потом в другой, после чего – в три часа ночи – к ней домой. Судя по всему, она не ложилась спать. Моя Единственная Незамужняя Подруга Лола занималась организацией мероприятий, но я назвала бы ее внештатным специалистом по свиданиям. Вот уже десять лет она отчаянно искала серьезных отношений, и никто из наших общих знакомых не мог понять, почему ей не удавалось зайти дальше нескольких свиданий. Очаровательная, забавная, красивая! Природа щедро наградила ее не просто огромным бюстом, а огромным бюстом, не нуждающимся в лифчике. По словам Лолы, она «балдела» из-за вчерашнего свидания. Я пошутила, что ее прическа говорит сама за себя. Лола хотела ехать домой на метро, но согласилась выпить еще бокал просекко на дорожку: я пообещала, что вскоре придет младший брат Эдди, холостяк двадцати шести лет и стажер в ветеринарной клинике.

Моя самая давняя подруга Кэтрин, которую я знала с первого дня средней школы, спросила меня о планах на предстоящий год. Я сказала, что, похоже, наконец созрела для новых отношений. Она так и просияла, вероятно, усмотрев в моем желании искать партнера скрытое одобрение своего решения выйти замуж и родить ребенка. Я заметила, что после тридцати люди воспринимают любой ваш выбор как прямое суждение об их жизни. Если они голосуют за либеральных демократов, а вы за лейбористов, значит, вы поддерживаете лейбористов нарочно, чтобы досадить им. И переехать в пригород вслед за ними вы отказываетесь исключительно из желания подчеркнуть, что в отличие от них ведете светскую жизнь. Кэтрин познакомилась с будущим мужем, Марком, в двадцать с небольшим и с тех пор проповедовала многолетнюю моногамию, зазывая всех под свои знамена.

Я была пассивной одиночкой – то есть не ходила на свидания – вот уже два года, с тех пор как рассталась с Джо. Мы встречались семь лет, прожили вместе четыре, наши жизни и круги общения были тесно связаны; при мне он взял моду говорить «сей же час» вместо «сейчас» и называть «Фейсбук»[5]«книгой лиц». После разрыва я на шесть месяцев ушла в загул, чтобы наверстать упущенный за эти годы секс. Правда, «загул» для меня ограничился тремя мужчинами, с каждым из которых я пыталась построить серьезные отношения. Диагностировав у себя созависимость, накануне тридцатилетия я решила завязать с романами и посмотреть, что собой представляет одиночество. С тех пор я впервые жила одна, путешествовала самостоятельно, из учителя и по совместительству писателя превратилась в полноценного писателя с опубликованной книгой и отбросила все привычки, накопленные за почти десять лет уютной, комфортной моногамии. Недавно я вновь почувствовала себя готовой к свиданиям.

Последние заказы принесли в одиннадцать. Кэтрин ушла незадолго до того, потому что была беременна. Она об этом не говорила, но я и сама догадалась: вначале Кэтрин съела маринованные огурцы со всех бургеров, а потом заказала тарелку корнишонов. Ее страшно тянуло на соленое во время беременности Оливией. Я спросила, не сказались ли ее вкусовые пристрастия на выборе имени для ребенка – она обиделась. За последние несколько лет я много узнала о том, что не нравится беременным женщинам и молодым мамам, например, любые вопросы или комментарии насчет имени их ребенка. Одна подруга перестала со мной разговаривать, когда я весьма любезно сообщила, что имя ее сына Бо следует писать «Beau», а не на манер французского множественного числа «Beaux». Увы, свидетельство о рождении уже выдали. Другая разозлилась на мой вопрос о том, что сподвигло ее назвать дочь Бэй – лавровое дерево, оконная ниша или дорожный карман[6]. Особенно их выводило из себя, если они сообщали вам имена своих детей «по секрету», а вы случайно проговаривались кому-то, и это доходило до сведения матери.

Но самой страшной бестактностью (хуже, чем вопросы о возрасте, отрыжка на людях и еда с ножа) было догадаться об интересном положении женщины и спросить ее напрямик. Когда же вас наконец известят о ребенке, нельзя говорить, что вы догадывались, – они это ненавидят. Им нравится нотка театральности, сопутствующая важному признанию. Если честно, я их понимаю и, возможно, сама поступала бы так же: откуда еще брать острые ощущения, если вам девять месяцев нельзя пить спиртное? Вот почему я лишь молча кивнула, когда Кэтрин ушла с вечеринки под выдуманным предлогом: якобы утром ей «надо починить машину».

Около десяти вечера раздались призывы отправиться в круглосуточный клуб на Кингс-Кросс – в основном со стороны вновь прибывшего стажера, которого Лола уже вовсю обхаживала. Однако к четверти двенадцатого никто его так и не поддержал. Эдди и Мире пора было возвращаться домой, чтобы отпустить няню. Наблюдая за ритмичным движением их челюстей, я с ужасом представляла ожидающую их нервную, бессонную ночь. Лола и ветеринар удалились на поиски «винного бара», иначе говоря – какого-нибудь темного места, где можно будет нести друг другу пьяную чепуху, пока один из них не сделает первый шаг, и они не займутся петтингом на диванчике. Я не возражала, так как сама уже хотела отправиться на боковую. Я обняла на прощание оставшихся гостей и не вполне трезво призналась всем в любви.

Дома я прослушала половину эпизода любимого на текущий момент подкаста (забавные истории о серийных убийцах-женщинах), смыла тушь с ресниц, почистила зубы нитью и щеткой. Потом поставила новый старый томик «Свадеб в Троицу» на книжную полку, а китайское денежное дерево – на каминную. Я чувствовала себя необычайно приподнято. В тот августовский вечер, в первые часы второго дня тридцать третьего года моей жизни, мне казалось, что все случайные мелочи давным-давно складывались так, чтобы совпасть в этом моменте.

Я легла в постель и впервые в жизни скачала приложение для знакомств. Лола, ветеран в этом деле, рекомендовала «Линкс» (иконка с силуэтом дикой кошки): по ее словам, у них был самый большой выбор подходящих мужчин и лучшие показатели по совпадениям для долгосрочных отношений.

Я заполнила раздел «Обо мне»: Нина Дин, 32 года, кулинарный писатель. Местонахождение: Арчвэй, Лондон. Ищу: любовь и идеальную булочку с изюмом. Я загрузила несколько фотографий и вскоре уснула.

Так, тридцать второй день рождения, самый заурядный из всех возможных, чудесным образом положил начало самому странному году моей жизни.

Часть первая

Наше воображение, а не другой человек, несет ответственность за любовь.

Марсель Пруст

1

Решение родителей переселиться из Восточного Лондона в северный пригород, когда мне исполнилось десять лет, было исключительно утилитарным. Объясняя свой переезд, они неизменно ссылались на практичность: здесь было немного безопаснее и просторнее и в то же время близко к городу, школам и большинству автомагистралей. Они говорили о переезде в Пиннер, как о поиске гостиницы неподалеку от аэропорта для раннего вылета – удобно, анонимно, без суеты, ничего примечательного, зато функционально. Ничто в месте проживания не дарило родителям эстетического удовольствия или поводов для гордости: ни пейзаж, ни история, ни парки, ни архитектура, ни сообщество, ни культура. Они жили в пригороде, потому что отсюда до всего было рукой подать. Их семейный очаг – да, собственно, и вся жизнь – строился вокруг удобства.

В наших спорах Джо часто приводил в качестве аргумента свое северное происхождение – мол, он вырос в рабочей среде, не тешил себя иллюзиями и потому с большей вероятностью был прав. Я терпеть не могла то, как он цинично прикрывался репутацией Йоркшира, эксплуатируя в собственных интересах романтическое наследие шахтеров и болот. В начале наших отношений Джо все время делал вид, что мы выросли в разных галактиках, так как его мама работала парикмахером в Шеффилде, а моя – секретаршей в Харроу. Когда я впервые приехала в гости к его родителям – в скромный дом с тремя спальнями в пригороде Шеффилда, – я поняла, какую ложь мне скормили. Если бы я не знала, что нахожусь в Йоркшире, то поклялась бы, что мы не выезжали дальше границы Лондона и Хартфордшира, где я провела юность. Тихая улочка Джо не отличалась от моей: те же дома с такими же красными крышами. Холодильник так же битком набит фруктовыми йогуртами и замороженным чесночным хлебом. В школьные годы у него был такой же велик, и он колесил на выходных по таким же улицам. Как и меня, его водили в пиццерию в день рождения. Обман раскрылся. «Джо, больше не делай вид, будто нас воспитывали по-разному, – попросила я в поезде на обратном пути. – Хватит притворяться, будто ты вышел из песни Джарвиса Кокера[7] о любви к женщине в фартуке. В тебе от этой песни не больше, чем у меня от “Chas & Dave”[8]. Мы выросли в одинаковых пригородах».

В последние годы меня вдруг потянуло в родные пенаты, где все было так знакомо. Центральные улочки с изобилием дантистов, парикмахеров и букмекерских контор и острым дефицитом независимых кофеен. Долгий путь от вокзала до родительского дома. Женщины с одинаковыми стрижками боб, лысеющие мужчины, подростки в толстовках. Отсутствие индивидуализма, мирное непротивление обыденности. Начало взрослой жизни быстро обернулось собственно взрослой жизнью с ее каждодневным выбором, определяющим, кто я, за кого голосую, кто мой интернет-провайдер. Возвращение на полдня туда, где протекли мои подростковые годы, было сродни короткому отпуску в прошлое. Приезжая в Пиннер, я вновь становилась семнадцатилетней, хотя бы на один день. Я могла делать вид, что мой мир ограничен, выбор не играет особой роли, а впереди простираются бескрайние возможности.

Мама открыла дверь в своей обычной манере: всем видом демонстрируя, что ее отвлекли от массы важных дел. Прижимая переносной домашний телефон к уху плечом, она изобразила слабую извиняющуюся улыбку, одними губами произнесла «Прости» и закатила глаза. На ней была серая футболка с круглым вырезом и черные трикотажные штаны – недостаточно плотные для брюк, недостаточно обтягивающие для легинсов и недостаточно мешковатые для пижамы. Ее стандартный набор золотых украшений включал в себя толстый браслет, браслет-бэнгл, серьги-гвоздики с жемчугом, цепочку-жгутик и обручальное кольцо. Вероятно, она пришла с какой-то тренировки или собиралась на нее. Мама стала одержима физическими упражнениями с тех пор, как ей исполнилось пятьдесят, хотя вряд ли это изменило ее вес хоть на полфунта. Постменопауза облекла ее в новые мягкие формы: небольшой второй подбородок, раздавшаяся талия, складки на спине, проступающие поверх лифчика под футболкой. И она выглядела прекрасно. Это была не та красота, от которой захватывает дух, а та, что притягивает своей обыденностью, как открытый огонь, букет розовых роз или золотистый кокер-спаниель. Ее боб оттенка эспрессо, несмотря на проблески седины, отличался восхитительной густотой, а высветленные пряди отливали золотом в свете икеевской лампы на потолке. Я почти ничего не унаследовала от маминой внешности.

– Да, хорошо, – произнесла она в трубку и поманила меня в прихожую. – Отлично, тогда давайте выпьем кофе на следующей неделе. Просто назовите день. Я принесу набор для изучения Таро, помните, я рассказывала? Ничего сложного. Нет-нет, можете оставить его себе. Конечно. Тогда до встречи, пока!

Мама повесила трубку, обняла меня, а затем, отстранившись на расстояние вытянутых рук, стала изучать мою челку.

– Это что-то новенькое, – озадаченно произнесла она, будто разгадывала кроссворд.

– Да, – сказала я, ставя сумочку и разуваясь (всем визитерам полагалось снимать обувь у двери – здесь это правило соблюдали строже, чем в Голубой мечети). – Отрезала перед днем рождения. Подумала, что неплохо бы скрыть свои тридцатидвухлетние морщины на тридцатидвухлетнем лбу.

– Не глупи. – Мама легко махнула по моим волосам. – Для этого не нужны космы, просто используй качественный тональник.

Я улыбнулась: ее слова меня не задели, хотя удивляться было нечему. Маму всегда огорчало то, насколько неженственной я росла – она бы предпочла дочку, с которой можно ходить по магазинам за нарядной одеждой и обсуждать праймер для лица. В мои школьные годы, когда Кэтрин заглядывала в гости, мама дарила ей свои старые украшения и сумочки, и вдвоем они перебирали их, как подружки на барахолке. Она без ума влюбилась в Лолу при первой встрече исключительно на том основании, что обе были страстными поклонницами одного хайлайтера для лица.

– Где папа? – поинтересовалась я.

– Читает.

Я заглянула через стеклянные двери в гостиную: отец сидел с газетой в кресле бутылочно-зеленого цвета, положив ноги на скамеечку. Рядом на журнальном столике стояла большая кружка чая. При взгляде в профиль казалось, что папин выступающий подбородок и длинный нос (унаследованные мной) стремятся наперегонки к одной финишной черте.

Разница в возрасте моих родителей составляла семнадцать лет. Они познакомились, когда папа работал завучем в муниципальной школе, а маму туда направило агентство в качестве секретарши. Ей было двадцать четыре, ему сорок один. Разница в их характерах была столь же существенной. Папа – чуткий, мягкий, любознательный, интроверт и интеллектуал – интересовался всем на свете. Мама – практичная, инициативная, предприимчивая, прямолинейная и властная – с головой погружалась в любые начинания.

Улучив момент, я наблюдала за читающим «Обсервер» отцом из-за стеклянных дверей. Отсюда он казался прежним: готовым поведать, куда девается мусор в Китае, или о десяти неизвестных мне фактах об Уоллис Симпсон[9], или о бедственном положении вымирающей породы соколов. Он мог меньше чем за секунду воссоздать меня по памяти – не внешность, а все, что меня олицетворяло: имя моего воображаемого друга детства, тему диссертации, любимого персонажа из любимой книги и названия всех улиц, на которых я жила. Глядя сейчас на хорошо знакомые черты, я по большей части видела прежнего отца, но порой что-то в выражении его лица меня озадачивало, словно папин образ мира порезали на кусочки и он пытался сложить их в единую осмысленную картинку.

Два года назад у папы случился инсульт. Только через пару месяцев мы поняли, что он не до конца оправился. Папа, всегда такой догадливый и рассудительный, стал медленнее соображать. Он забывал имена членов семьи и близких друзей. Ухудшилась его способность быстро принимать решения. Он регулярно терялся во время прогулок и часто не мог вспомнить улицу, на которой жил. Сначала мы с мамой списывали это на старение мозга, опасаясь признать возможность чего-то более серьезного. Затем однажды маме позвонил незнакомый человек и рассказал, что папа двадцать минут кружил на машине по оживленной кольцевой развязке, не зная, где свернуть. В конце концов кому-то удалось его остановить. Мы пошли к терапевту, тот сделал ряд анализов, когнитивных тестов и МРТ. Подтвердилось то, чего мы боялись.

– Привет, пап, – сказала я, подойдя к нему.

Он поднял взгляд от газеты.

– Привет!

– Не вставай. – Я наклонилась его обнять. – Что интересного пишут?

– Вышла новая экранизация «Доводов рассудка».

Он протянул мне рецензию.

– А, любимица интеллектуалов Остин.

– Точно.

– Я собираюсь помочь маме с обедом.

– Хорошо, дорогая, – сказал он, затем снова открыл газету и погрузился в привычное умиротворение.

В кухне мама резала соцветия брокколи и складывала их рядом с горкой нашинкованных киви. Из динамиков женский голос громко и медленно говорил о подчинении мужскому сексуальному желанию.

– Что слушаешь? – поинтересовалась я.

– Аудиокнигу Андреа Дворкин «Половой акт».

– Погоди… что?

Я убавила громкость на несколько делений.

– Андреа Дворкин. Известная феминистка. Ты наверняка ее знаешь. Крупная такая. Весьма умная женщина, правда, без чувства юмора…

– Я знаю, кто такая Андреа Дворкин. Я имела в виду, почему ты слушаешь ее аудиокнигу?

– Для собрания «Книгоголиков».

– Твоего книжного клуба?

Мама раздраженно вздохнула и достала из холодильника огурец.

– Это не книжный клуб, Нина, а литературный салон.

– В чем разница?

– Ну… – Она чуть поджала губы, но я видела, что она рада возможности вновь объяснить отличие литературного салона от книжного клуба. – Мы с девочками решили собираться дважды в месяц и обсуждать не столько сами книги, сколько общие идеи, поэтому никаких строгих правил. Каждая встреча затрагивает отдельную тему и включает дискуссии, чтение стихов и обмен личным опытом.

– И какова тема следующего заседания?

– «Гетеросексуальный акт – синоним изнасилования?»

– Ясно. А кто будет?

– Энни, Кэти, Сара из моего бегового клуба, Глория, ее кузен Мартин и Маргарет – она работает со мной волонтером в благотворительном магазине. Каждый готовит блюдо. Я делаю шашлык из халуми, – сказала она, переходя с разделочной доской к блендеру и отправляя в него мешанину из фруктов и овощей.

– Откуда такой внезапный интерес к феминизму?

Мама нажала кнопку на приборе, и тот с резким гудением начал перемалывать кубики в блекло-зеленую жижу.

– Не такой уж внезапный! – прокричала она, перекрывая электрический рев, затем выключила блендер и налила волокнистую жидкость в стакан.

– А вообще здорово, мам, – смягчилась я. – Классно, что у тебя столько разных интересов.

– Да уж, – сказала она. – И еще только у меня есть свободная комната в доме, поэтому я предложила использовать ее для встреч «Книгоголиков».

– У тебя нет свободной комнаты.

– Кабинет твоего отца.

– Но папе нужен кабинет.

– Никто его у папы не забирает. Просто какой смысл держать целую комнату в доме и почти ею не пользоваться, словно мы живем в Бленхаймском дворце[10]?

– А как насчет его книг?

– Перенесу их вниз.

– А документы?

– Все важное у меня в архиве. Кроме того, кучу вещей можно выбросить.

– И все-таки я бы их просмотрела, если не возражаешь, – выпрашивала я, словно капризный ребенок. – Вдруг они ему нужны? Или понадобятся нам, позже, чтобы освежить его память и напомнить о…

– Конечно, конечно, – сдалась она, отпивая смузи и недовольно раздувая ноздри. – Все наверху в нескольких стопках, ты увидишь на лестничной площадке.

– Хорошо, спасибо. – Я слегка улыбнулась в знак примирения, сделала глубокий, но невидимый йоговский вдох и спросила: – Какие еще новости?

– Вроде бы никаких… Ах да, я решила изменить имя.

– Что? Зачем?

– Мне никогда не нравилось имя Нэнси, оно слишком старомодное.

– Немного странно менять его сейчас, не находишь? Все уже знают тебя как Нэнси, новое имя не приживется.

– Хочешь сказать, я для этого слишком стара?

– Нет. Просто, по-моему, эксперименты с именем уместнее в средней школе, а не после пятидесяти.

– Ну а я решила поменять его сейчас, и точка. Я все разузнала – тут нет ничего сложного.

– И какое имя ты хочешь взять?

– Мэнди.

– Мэнди?

– Мэнди.

Я сделала еще один глубокий йоговский вдох.

– Разве Мэнди не из той же оперы, что и Нэнси? Они ведь даже рифмуются.

– Нет.

– Да, это называется «ассонанс».

– Я ждала чего-то подобного. Вечно ты найдешь способ меня упрекнуть. Не понимаю, почему тебя это так заботит, я всего лишь хочу любить свое имя.

– Мам! – взмолилась я. – Никто тебя не упрекает. Просто эта новость – как гром среди ясного неба.

– Вовсе нет, я всегда говорила, что мне нравится имя Мэнди! Я всегда считала его стильным и забавным.

– Ладно, ты права, оно стильное и забавное, но подумай вот о чем… – Я понизила голос: – Возможно, сейчас не самое подходящее время забивать папе голову тем, что его жена через тридцать пять лет совместной жизни взяла другое имя.

– Не говори глупостей, все куда проще, – отрезала она. – Ни к чему раздувать из мухи слона.

– Он не поймет…

– Я не могу сейчас об этом говорить. Иду с Глорией на виньяса-флоу йогу.

– Ты не останешься? Я приехала с вами пообедать.

– В доме полно еды. В конце концов, ты повариха. Вернусь через несколько часов, – сказала она, беря ключи.

Я пошла к отцу, все еще увлеченному газетой.

– Пап?

– Да, Би? – произнес он, поворачивая голову.

При упоминании папой моего детского прозвища я ощутила волну облегчения. Как и у всех удачных прозвищ, у него имелось множество бессмысленных и затейливых версий: изначальное «Нина-Бина» превратилось в «мистера Бина», «Бамбини», «Бинибина» и, наконец, просто в «Би».

– Мама ушла, так что я приготовлю нам обед. Как насчет фриттаты?

– Фриттата, – повторил папа. – У нее есть английское название?

– Это вычурный омлет. Представь омлет, принаряженный для вечеринки.

Он засмеялся.

– Чудесно.

– Только сначала разберусь с вещами наверху, а после займусь готовкой. Может, пока принести тебе кусочек тоста? Или что-нибудь еще?

При виде растерянного папиного лица я тотчас укорила себя за слишком сложную постановку вопроса. По большей части папа был способен быстро принимать решения, но иногда путался при выборе ответа. Чтобы спасти его от замешательства, я спросила:

– Тост – да или нет?

– Возможно. – Он слегка нахмурился. – Не знаю, я немного подожду.

– Хорошо, когда надумаешь – скажи.

Я перетащила три коробки в свою спальню. За те десять лет, что я не жила дома, комната не изменилась и походила на музей типичной девочки-подростка начала и середины нулевых. Сиреневые стены, фотографии школьных друзей на стенке шкафа и свисающие с зеркала потускневшие браслеты, которые мы с Кэтрин привозили с музыкальных фестивалей. Я просмотрела бумаги в коробках: в основном графики и планы, не имеющие сентиментальной ценности. Страницы из записных книжек конца девяностых с датами визита к зубному и расписанием занятий. Стопки старых газет с историями, вызвавшими папин интерес. Из кучи макулатуры я вытащила несколько писем и открыток: длинное послание от его покойного брата, моего дяди Ника, с многочисленными жалобами на слишком жирную еду на Паксосе; открытка от бывшего ученика с благодарностью за помощь при поступлении в Оксфорд и снимок счастливого выпускника у колледжа Магдалины. Мама права: эти реликвии прошлого ему не нужны, но я понимала папино нежелание с ними расстаться. У меня самой в обувных коробках хранились билеты в кино с первых свиданий с Джо и счета за коммунальные услуги из квартир, где я больше не жила. Почему-то они казались важными: чем-то вроде свидетельства прожитых лет, которое в случае чего можно предъявить, как водительские права или паспорт. Возможно, папа каким-то образом предвидел необходимость сохранить бег времени в бумагах, страницах ежедневника, письмах и открытках на случай, если файлы его памяти однажды исчезнут.

Внезапно раздался пронзительный визг пожарной сигнализации. Я бросилась вниз на запах гари. Папа стоял в кухне и, заходясь в кашле, вынимал из дымящегося тостера обугленные страницы «Обсервера».

– Папа! Что ты делаешь?!

Перекрикивая тонкий, пронзительный сигнал, я замахала руками в попытке разогнать дым.

Папа смотрел на меня как лунатик, пробудившийся ото сна. От обгоревших страниц сложенной газеты в его руке поднимались струйки дыма. Папа перевел взгляд на тостер, потом снова на меня и ответил:

– Не знаю.

2

К моему огромному облегчению, паб выбрал он. После дня рождения Лола – при встречах и по электронной почте – вкратце объяснила мне состояние дел на ниве современных свиданий и предупредила о неизбежных разочарованиях. Одно из них заключалось в том, что мужчины были совершенно не способны выбрать или хотя бы предложить место для свидания. Такое апатичное, подростковое, пофигистическое, дилетантское отношение к делу меня сильно отталкивало. Лола посоветовала смириться, иначе я никогда не выберусь на свидание и остаток жизни проведу на диване в полукоме, без секса, отправляя незнакомым мужчинам в «Линксе» одни и те же сообщения: «Привет, завтра свободен? Во сколько? Куда пойдем?»

Не прошло и часа, как Макс назвал место для встречи.

«Как насчет дешевых баров и стариковских пабов?» – написал он.

«Лучше не придумаешь, – ответила я. – Но никто со мной туда не ходит».

«И со мной».

«Кажется, в студенчестве мы все считали их забавными, а теперь ни у кого не осталось чувства юмора».

«Твоя правда. Может, теперь все слишком постарели, чтобы любить стариковские пабы?»

«Или стариковские пабы – это финиш нашей питейной жизни. В шутку, когда мы подростки, и по-настоящему – в старости», – напечатала я.

«А в промежутке нас затягивает в ад гастропабов, где сосиски в тесте стоят по девять фунтов».

«Точно».

«Встретимся в “Таверне” в Арчвэе. Четверг, семь часов, – написал он. – Есть доска для дартса, хозяин – старый ирландец. Никакого “Негрони” и промышленных светильников, обещаю».

«Отлично», – ответила я.

«А еще там есть танцпол, где я смогу тебя покружить, если все пойдет хорошо».

За три недели в «Линксе» Макс стал первым, с кем я договорилась о свидании. И виной тому вовсе не отсутствие попыток. В общей сложности у меня было двадцать семь активных бесед с двадцатью семью разными мужчинами. Звучит впечатляюще, но если учесть, что я тратила на приложение примерно четыре часа каждый день и давала зеленый свет сотням мужчин, то двадцать семь откликов – весьма скудный результат. Лола сказала, это нормально: ее отклики уменьшились вдвое после тридцати, так как многие мужчины ограничивали возраст кандидаток диапазоном «тридцать и младше». Когда это выяснилось, Лола гораздо спокойнее приняла сокращение количества откликов. По ее словам, какое-то время она прочесывала «Реддит» в поисках своего имени, уверенная в том, что о ней в Сети ползут «слухи», которые быстро мутируют без ее ведома и отпугивают мужчин. Я сочла теорию Лолы о «слухах в даркнете» просто помешательством на собственной персоне, но потом вспомнила ее давнее убеждение: якобы она умрет в результате «покушения». У меня не хватило духу сказать ей, что покушаются только на знаменитостей, а обычных людей просто пристреливают.

Первые несколько дней я как зачарованная не могла оторваться от «Линкса». Я обхитрила систему романтических условностей, и теперь куча красивых и интересных мужчин только и ждали у меня в кармане. Всю жизнь нам твердили, что поиск любви – трудное испытание, требующее выносливости, времени и удачи. Я думала, придется ходить по ужасным светским мероприятиям и специализированным книжным магазинам; быть начеку на свадьбах и в метро; вести беседы с другими одинокими путешественниками за границей; выбираться куда-то четыре раза в неделю, чтобы увеличить свои шансы. Но необходимость в этих уловках отпала: больше не требовалось тратить на них время. Просматривая романтические предложения в метро, в автобусе, в туалете, я поняла, насколько экономичен новый способ. К моему облегчению, теперь необязательно было менять свое расписание ради поиска любви – я могла заниматься этим во время просмотра телевизора.

Лола сказала, что такая реакция совершенно нормальна для новичка – спустя пару недель мечтательный туман рассеется, а затем, примерно через три месяца, потускнеет до серой скуки и окончательного удаления приложения. По ее словам, так будет продолжаться по кругу, пока кого-то не встретишь. Лола уже семь лет устанавливала и удаляла программы для знакомств.

Еще она сказала, что приложения завлекают новых пользователей, предлагая им лучших кандидатов. По мнению Лолы, существовал даже некий специальный алгоритм: в первый месяц новому пользователю в качестве приманки показывали профили с наибольшим числом просмотров, а затем вываливали на него остальную серую массу. Это работало, потому что ты до бесконечности просеивала обитателей дна в надежде снова найти зарытое сокровище.

Наиболее популярным типом беседы в «Линксе» был пустой треп, столь же несущественный и мимолетный, как летний ветерок. Он всегда начинался с ничего не значащего «Привет! Как дела?» или смайлика в виде машущей руки. Ответа приходилось ждать минимум три часа, чаще – три дня. Но ожидание так и не вознаграждалось качеством контента. «Извини, завал на работе, писать о еде – круто. Я работаю в сфере недвижимости» – вот все, что следовало за длительным молчанием. В разговорах также постоянно упоминались дни: «Как проходит твой день? Что на повестке вторника? Четверг удался? Какие планы на выходные?» В любом случае это не имело значения: за днем, о котором шла речь, успевала пройти целая неделя.

Я быстро вычислила еще одну досадную категорию мужчин. Их я назвала притворными бойфрендами. «Притворный бойфренд» использовал свой профиль, чтобы транслировать образ романтичного приверженца серьезных отношений. В его подборке фотографий всегда присутствовал снимок, на котором он держит ребенка друзей или – еще хуже – с обнаженным торсом сдирает обои или полирует пол. В его профиле встречались брошенные как бы вскользь фразочки типа «В поисках жены» или «Вечер моей мечты: свернуться калачиком на диване за просмотром фильма Софии Копполы». Он точно знал, чего тебе не хватало.

Столь же бесполезными, хотя и вызывающими чуть больше уважения, были мужчины, которые напрямик заявляли, что им нужна только ночь секса. Однажды мне попался такой: Аарон, учитель начальной школы в очках. В течение получаса мы вели приятную светскую беседу, а затем он спросил, не хочу ли я «пойти сегодня на свидание». Было половина одиннадцатого вечера вторника. Я поинтересовалась, имеет ли он в виду романтическое свидание или просто хочет, чтобы я пришла к нему домой. «Наверное, мы могли бы быстренько пропустить пинту», – съязвил он. На этом мой диалог с Аароном закончился.

Многие мужчины использовали малоупотребимые языковые обороты. «Добрый вечер, миледи. Не соизволите ли пропустить по стаканчику в этот солнечный денек?» – спросил один. «Коль скоро музыка любовь питает – играйте громче[11], но если пишущая о еде любит и любовь, и музыку, не сходить ли нам потанцевать на следующей неделе?» – загадал шараду другой. Это мне напомнило задачку с выпускного экзамена по математике: «У Шивани десять апельсинов. Если она отдаст из них квадратный корень, сколько у нее останется?» Такой стиль соблазнения был для меня в новинку – меланхоличный и ностальгический, бессмысленный и странный, лишенный чувства юмора и непостижимый.

Другие, наоборот, поражали нарочитой простотой. «АНГЛИЧАНКА?» – спросил рыжеволосый механик вместо приветствия. Отдельные сообщения представляли собой неотредактированный, утомительный поток сознания с пересказом событий дня и бессвязными фразами типа: «Привет как дела только что принял холодный душ бойлер сломался вот засада! В общем теперь топаю за кофе и может перехвачу сэндвич с беконом живешь только раз. Потом иду поплавать планировал выпить с моим другом Чарли но ему не с кем оставить пса а в паб куда мы хотели нельзя с собаками как твой день хх». «Отличный профиль, Нина», – написал другой в духе учителя, выставляющего оценки за четверть.

И чем больше профилей я видела, тем больше всплывало типажей, о существовании которых я и не подозревала. Одни мужчины бравировали тем, что однажды побывали в Лас-Вегасе. Другие были зациклены на Лондоне – такие, чего доброго, вместо паба или бара выберут для первого свидания подъем на Купол тысячелетия или спуск на канате в Музее естествознания. Часто попадались «тусовщики» – днем они работали в «айти», а по вечерам украшали лицо блестками и копили отпускные, чтобы ездить на пять фестивалей в год. Встречались и такие, которые жили в лодках на канале, обожали огненные пои[12], шаровары и выглядели так, будто хотели получить от жизни все. Сотни мужчин изображали равнодушие к «Линксу» – мол, их заставили друзья, а сами они понятия не имеют, что здесь забыли (как будто скачать приложение для знакомств, заполнить профиль личной информацией и загрузить фотки было все равно, что случайно не туда свернуть на дороге).

Некоторые упирали на то, что много читают, причем не только Дэна Брауна, но и настоящих авторов: Хемингуэя, Буковски и Аластера Кэмпбелла[13]. Попадались и графические дизайнеры – целая куча графических дизайнеров. Почему в реальной жизни я знала лишь нескольких, а в этом приложении мне встретились как минимум триста пятьдесят?

Самую грустную категорию в моей картотеке составляли «оставшиеся не у дел». Вряд ли они подозревали о своей принадлежности к отдельному депрессивному типу. Обычно сюда входили мужчины в возрасте плюс-минус сорок лет, с широкими ухмылками на лицах, но их выдавали полумертвые глаза. На фотографиях эти люди произносили речь шафера или благоговейно смотрели на ребенка друзей во время крестин. Их усталость и тоска были осязаемы. Они мелькали в среднем через каждые десять кликов, и всякий раз при виде их у меня сжималось сердце.

Самым обнадеживающим и одновременно тревожным открытием, сделанным мною за первые недели безотчетного кликанья влево-вправо в «Линксе», было то, насколько люди лишены воображения. Мы не способны в полной мере осознать степень нашей потрясающей неоригинальности – это слишком болезненно для понимания. «Люблю активный отдых», «люблю сидеть дома», «обожаю пиццу», «ищу того, кто будет меня смешить», «просто хочу, чтобы дома ждал кто-то, к кому можно прильнуть ночью», и тому подобные банальности. Все профили несли на себе отпечаток борьбы между тем, кто мы есть на самом деле, и тем, какими хотим предстать в глазах окружающих. Вдруг стало очевидно, что все мы – не более чем набор одних и тех же органов, тканей и жидкостей, упакованных в одну из миллионов копий. У всех нас есть комплексы, желания и потребность в той или иной мере чувствовать себя обласканными, важными, понятыми и полезными. Никто из нас не уникален. Не знаю, почему вокруг этого столько споров.

До нашей встречи я знала о Максе следующее. У него были волнистые волосы песочно-карамельного оттенка, которые, несмотря на короткую стрижку, являли свой непокорный нрав. Его рост – шесть футов четыре дюйма – на целый фут превышал мой. Кожа – на удивление смуглая для человека с его цветотипом; судя по фотографиям, он часто бывал на свежем воздухе. Глаза темно-зеленые, со слегка опущенными уголками, что наводило на мысль о благодушии, – я с легкостью могла представить, как он покупает продукты для недееспособного соседа-старика. Максу было тридцать семь. Он жил в Клэптоне. Вырос в Сомерсете. Любил заниматься сёрфингом. Хорошо смотрелся в свободной водолазке. Выращивал овощи на участке неподалеку от дома. У нас обнаружились следующие общие интересы, жизненный опыт и убеждения: наше детство прошло под песни из альбома «Pet Sounds» группы «The Beach Boys»[14]; мы любили церкви и ненавидели религию; регулярно плавали на свежем воздухе; сошлись во мнении, что самый лучший из недооцененных вкусов мороженого – клубничный, из-за его натурального происхождения; странами, куда мы хотели поехать в первую очередь, были Мексика, Исландия и Непал.

Я показала профиль Макса Лоле, и она радостно заявила, что «видела его там». Мне это не понравилось. Я считала этих мужчин подношениями Матери-Судьбы, выбранными ее заботливой рукой специально для меня («Не рассуждай о членах как о высокой моде», – посоветовала Лола). В поисках вероятной половинки я забыла, что тысячи других женщин тоже оценивали свои перспективы с диванов и по дороге на работу. По мнению Лолы, это была типичная реакция созависимой моногамистки, которая никогда толком не ходила на свидания, и если я хочу добиться успеха в приложениях для знакомств, то должна стать жестче. «Система безжалостна, – заявила она. – Нельзя подстроить ее под себя. Чтобы победить, ты должна принимать правила, всегда быть начеку и держать себя в тонусе. Вот почему это развлечение для молодых мужчин». Лола сказала, что Макс, по всей видимости, из разряда типичных «знаменитостей» в «Линксе». Она не раз с ними сталкивалась – подлецы процветали в приложениях благодаря привлекательной внешности и бездне обаяния (однажды выяснилось, что она и ее коллега встречаются с одним и тем же мужчиной: он рассылал им одинаковые тексты). По словам Лолы, такие не возьмут на себя никаких серьезных обязательств и не откажутся от статуса одиночек, пока не исчерпают все варианты, прекрасно зная, что женщины никогда не перестанут открывать их профиль.

Макс опаздывал на десять минут. Я ненавидела опоздания. Эту эгоистичную уловку использовали скучные люди, чтобы задешево привлечь к себе внимание. Я пробовала читать книгу (подробный, хотя и удобоваримый рассказ о Северной Корее), но мой взгляд то и дело отрывался от страницы в поисках Макса, я была как на иголках и не понимала ни единого слова.

«Привет! – наконец написала я через пятнадцать минут. – Я в баре. Что будешь пить?»

«Занял на улице столик для курящих, – ответил он. – Пинта пейл-эля в самый раз, спасибо».

Я ощутила укол раздражения. Он не только не спросил, курю ли я, прежде чем устроиться на открытом воздухе прохладным вечером – он даже не известил, что сидит снаружи. Может, перед свиданием я должна была провести полную разведку местности и случайно на него наткнуться? Сколько он там сидел? Однако на свиданиях действовал особый свод правил и стандартов поведения, и всем участникам следовало принимать его как должное. Это в корне отличалось от дружеских посиделок. Вряд ли Лола поступила бы так, договорись мы о встрече в незнакомом мне пабе, который выбрала она.

Я заказала джин с тоником и пейл-эль и в последний раз оглядела свое отражение в зеркале позади барной стойки. Мой макияж ограничился слегка накрашенными ресницами, челка выглядела как нельзя лучше. Я вышла в пивной дворик – пустой, если не считать Макса, который сидел на скамейке и читал книгу. Мне стало интересно, читает ли он в самом деле или просто притворяется, как и я. На нем была белая футболка, синие джинсы и коричневые кожаные ботинки. Сразу бросались в глаза его длинные-длинные ноги – одну он вытянул в проход между столиками.

Когда я подошла, Макс поднял взгляд, узнал меня и улыбнулся. От него будто исходило свечение: глаза сияли, борода отливала золотисто-каштановым, кожа блестела в лучах солнца. Взлохмаченные волосы выглядели так, словно он искупался в море и высушил их на ветру. На ботинках виднелась земля. На джинсах тоже. Он был крепкий и высокий, как секвойя, широкий в плечах, как прерия. Из плоти и крови и вместе с тем словно сошел с небес. Фундаментальный и сотканный из эфира. Неземной и олицетворяющий все земное.

– Привет.

Стоя, он возвышался надо мной. Голос у него был низкий и мягкий, напоминающий далекий раскат грома.

– Что читаешь? – спросила я. Макс поцеловал меня в обе щеки и продемонстрировал обложку книги. – О чем она?

– Это рассказ от лица человека на смертном одре. Он оглядывается на свою жизнь и размышляет об уроках, которые извлек. История о течении времени. Раньше я находил их трогательными, теперь они меня пугают.

– Истории про время ужасны, – проговорила я, усаживаясь и ставя напитки. Хоть бы он не заметил нервную дрожь в моем голосе. – Раньше я любила книги о стариках, осмысляющих прошлое на пороге смерти. Теперь с трудом их выношу.

– Я тоже, – сказал он.

В жизни Макс выглядел старше тридцати семи лет. Фотографии не запечатлели седые нити в блондинистых, высветленных солнцем волосах. Камера также не поймала морщинки и мелкие заломы на коже – последствия курения, бессонных ночей, солнца, жесткого мыла и горячей воды. Они смягчали его суровость и делали лицо еще более интригующим: я хотела узнать все об удовольствиях и невзгодах, оставивших на нем отпечаток. С некоторой досадой я отметила, насколько соблазнительными казались мне свидетельства его старения – на женском лице я сочла бы их признаками измождения, а не закалки. Только женщины, в своем стремлении угодить и обласкать, могли фетишизировать «пивной животик» малоподвижного мужчины средних лет или именовать седовласого сварливого старикана «серебряным лисом».

Макс предложил мне самокрутку. Я призналась, что умираю от желания, но вот уже три года как бросила. Скручивая сигарету и слушая меня, он время от времени поднимал взгляд, и его радужки казались еще более зелеными. Наши взгляды встретились на долю секунды, когда он облизывал краешек табачной бумаги.

Я спросила о его работе. Это первое, о чем говорят в «Линксе» – совсем как в реальной жизни. Я ненавидела рассказывать о том, чем занимаюсь. По моим наблюдениям, едва человек, хотя бы отдаленно связанный с миром гламура (будь то искусство, СМИ, еда, писательство или мода), заводит речь о своей профессии – его тут же обвиняют в заносчивости. Кроме того, у каждого есть собственное мнение о еде, и, как только я упоминаю о своей работе, разговор почти всегда застопоривается на этой теме. Обычно меня поучают, где достать лучший димсам в Северном Лондоне, или какая из французских поваренных книг вызывает больше доверия, или какие орехи лучше всего добавлять в брауни (я и сама знаю: дробленый фундук или целый бланшированный миндаль).

К счастью, у нас с Максом разговор о работе зашел только через неделю общения в «Линксе» и четверть часа в пабе. Макс работал бухгалтером, что стало для меня полной неожиданностью. По его словам, это многих удивляло. Бухгалтерией он занялся случайно, потому что хорошо соображал в математике, а еще хотел произвести впечатление на отца, тоже счетовода. При упоминании об отце в голосе Макса мелькнула нотка то ли обиды, то ли сожаления. Я знала, что мы еще вернемся к этой теме, когда захмелеем и наш разговор примет более доверительный тон – наподобие откровенного интервью у Опры, где мы по очереди будем выступать в роли гостя.

Последние десять лет Макс ходил по кругу: работал бухгалтером, копил деньги, а затем много путешествовал. Он любил путешествовать. Не мог сидеть на одном месте. Ненавидел ежедневную рутинную работу и мечтал о более простых вещах: давать уроки сёрфинга, трудиться на ферме, жить в уединении. Но Макс был реалистом и понимал, что, скорее всего, без стабильного дохода придется туго. Он не мог решить, какой вариант даст ему бо́льшую свободу: много зарабатывать, чтобы при желании исчезнуть куда глаза глядят, или не работать вовсе и жить в режиме полупостоянного исчезновения. По его признанию, в последние годы он чувствовал себя неприкаянным – неуверенным в том, какая жизнь сделает его счастливее. Он горел желанием убежать, но не знал, от чего и куда. Я пошутила, что обычно это ощущение называют взрослением.

Я рассказала о «Вкусе» – по его словам, он видел книгу в магазинах. Узнав о «Крошечной кухне», Макс искренне заинтересовался концепцией и попросил показать снимки моей старой квартиры-студии, где были сделаны все фотографии для книги. Пару раз он читал мою еженедельную колонку в газете, а однажды напортачил с рецептом канадского глазированного окорока, когда пригласил друзей на обед, и им пришлось заказать китайскую еду.

На вопрос Макса, не хочу ли я выпить еще по одной, я ответила утвердительно. «Одинарную или двойную?» – уточнил он. Я улыбнулась, и он заговорщически подмигнул, как будто мы были двумя сообщниками.

Пока он ходил в бар, я отметила, что уже порядком захмелела, и усмехнулась про себя. Когда Макс вернулся, речь зашла о приложении для знакомств, которое и привело нас сюда. Это было неизбежно, но почему-то обсуждение вышло неловким. Мне подумалось, что единственное мероприятие, где уместно говорить о причине вашего присутствия, – похороны.

Макс сидел в «Линксе» полгода. Раньше он не пользовался приложениями для знакомств. Сначала все это его забавляло, а потом ни к чему не обязывающие встречи надоели. Он подумывал удалить «Линкс».

– Слава богу, успела до дня икс, – пошутила я.

– Ты только посмотри на себя, – ответил он. – Разве я мог устоять?

Это был первый из умело рассчитанных, брошенных невзначай комплиментов, каждый из которых я с восторгом принимала. Я призналась, что он у меня первый в «Линксе» – мы отпустили много похабных шуток о том, как он лишил меня девственности в приложении, хотя смешного здесь было мало.

Макс настоял на том, чтобы купить по третьей порции спиртного. Когда он вернулся из бара в пивной дворик, я ощутила странную давнюю связь между нами, чувство гордости и единения, задолго установленную близость с мужчиной, которого встретила два часа назад. У меня возникло желание коснуться его лица – оно могло бы принадлежать воину-викингу. Я придавила свою руку к стулу, чтобы удержаться. Когда Макс скрутил еще одну сигарету и повернулся спросить у кого-нибудь зажигалку, я отметила его мужественный профиль, легкую кривизну переносицы. Мне хотелось отчеканить этот профиль на монете.

Я попросила затянуться сигаретой. Ритуал был приятным, вкус табака – ужасным. Я почти разучилась курить, и обжигающий дым оставил во рту ощущение горечи. Вторая затяжка вышла лучше. Момент нас сблизил: мы передавали друг другу сигарету едва ли не с юношеским трепетом.

– Ну вот, я тебя развратил, – заметил Макс.

Я попросила его не тревожиться на этот счет – рано или поздно я все равно закурила бы. Он сказал, что вообще-то не против меня развратить. Я понимающе рассмеялась.

Макс сходил заказать нам еще по одной. Мы поговорили о планах на предстоящие выходные. Он по обыкновению уезжал из Лондона, на этот раз один, чтобы дикарем разбить лагерь в Суссексе. Когда я спросила, на чем он туда доберется, он рассказал о своей любимой машине – красном спорткаре по имени «Брюс». Это уже было за гранью. Образ бухгалтера никак не вязался с вождением классического спортивного автомобиля, грязными джинсами и уик-эндами на берегу озера. «Но ведь противоречия – лучшее, что есть в человеке», – произнес он задумчиво. В ту секунду я поняла: если однажды у меня появится причина ненавидеть Макса, если он когда-нибудь плохо со мной обойдется, я вспомню эту фразу как доказательство его жестокости. А пока я лишь мечтательно кивнула в знак согласия.

– Тебе холодно? – спросил он.

Я действительно замерзла и хотела выпить еще, поэтому мы зашли в паб. К нам подсел шамкающий старик в двух кепках, надетых одна на другую, в одиночестве пьющий «Гиннесс». Он завел речь о благоустройстве Арчвэя и о том, что теперь из-за понастроенных многоэтажек с трудом узнает собственную улицу. Мы терпеливо слушали, кивали и соглашались: «И правда ужасно». Макс купил ему пинту – дружеский жест, который я расценила как финальную точку в беседе. Однако старик не собирался заканчивать. Передвинув свой барный стул ближе, он в деталях поведал обо всех депутатах от местного избирательного округа за всю его жизнь. Мне хотелось поскорее закончить разговор, и я чувствовала, что Максу тоже, но мы демонстрировали друг другу близость к простому люду. Мы задавали вопросы, на которые не хотели знать ответы, и с увлеченным видом слушали двадцатипятиминутное описание закрытого паба в Кентиш-Тауне, куда наш собеседник прежде часто захаживал. Мы старались заслужить восхищение и доверие друг друга: «Смотри, я сама любезность; смотри, какой я неравнодушный. Я забочусь о местном бизнесе, местных библиотеках и благополучии пожилых людей».

Когда Джефф (так его звали) с жаром начал рассказывать о том, где раньше находилась почта на Хайгейт-Хилл, я ощутила руку Макса на своей талии. Сперва я восприняла это как сигнал, что он больше не в силах слушать бессвязный монолог Джеффа. Однако затем рука проникла под ткань моей блузки, и Макс, не глядя на меня, принялся медленно и легко водить пальцем по голой коже. Через пару минут он убрал руку, чтобы скрутить еще одну сигарету. Какие-то сантиметры плоти, несколько мгновений, но почему-то именно они всегда были самыми волнующими. Я знала, что рано или поздно окажусь в постели с этим мужчиной. Наши тела сплетутся, я обовью ногами его талию или положу их ему на плечи, или уткнусь лицом в подушку под его натиском. И все же это физическое ощущение было самым сильным, какое он мог мне дать. Самый сексуальный, интимный, романтический и обжигающий жест на свете – первое поглаживание нескольких сантиметров кожи в общественном месте. Первая демонстрация желания. Первый проблеск близости. Такое чувство возникает только один раз.

Мы вышли на улицу выкурить еще одну сигарету и, виновато посмеиваясь, заговорили о Джеффе. Макс снял джинсовую куртку и накинул мне на плечи, чтобы согреть. Я видела, что он тоже замерз, но позволила ему сыграть роль джентльмена. В конце концов, я ведь сама напросилась. Я гадала, насколько его поведение в этот вечер продиктовано необходимостью демонстрировать свою мужественность. Хотя чем я была лучше? Почему я надела туфли на четырехдюймовом каблуке, которыми натерла мозоли? Почему сознательно смеялась в два раза больше обычного и шутила вдвое меньше?

Я пошла в туалет, поправила челку и написала Лоле: «У меня лучшее свидание в жизни. Не отвечай, он может увидеть. Целую».

Когда я вернулась в бар, Макс заказал нам еще по рюмке текилы.

– Здесь отличная музыка, – заметила я, наблюдая, как пьяные студенты спускаются в подвальный клуб, откуда громко вопила «Martha and the Vandellas»[15].

– Да, знают толк в хитах.

– Потанцуем? – чересчур натянуто предложила я.

– Давай, – откликнулся он.

Мы заплатили по фунту за вход и в обмен получили штамп на руку с надписью «Таверна» темными чернилами. Сперва я ощущала скованность на танцполе. Над нашими движениями будто довлела тяжесть неизбежного исхода. Раньше, танцуя, я полностью раскрепощалась, но в последнее время все стало иначе. Несколько месяцев назад я была на свадьбе университетской подруги, и когда заиграла «Love Machine» группы «Girls Aloud»[16], все высыпали на танцпол. Оглядев кучку женщин, знакомых мне с юных лет, я вдруг увидела совершенно других людей. Лолу в комбинезоне без бретелек и бокалом просекко вместо микрофона. Миру, которая ритмично вращала бедрами вокруг своего клатча на полу. Мы были не раскованными, безудержными и загадочными, а пьяными тридцатилетними тетками, тычущими друг на друга пальцами в такт музыке нашей юности, которая теперь годилась лишь для ностальгических вечеринок.

Однако смесь джина, текилы и похоти помогла мне расслабиться и отбросить стеснение. Мы танцевали около часа – иногда на удалении друг от друга, совершая подчеркнуто комичные движения; иногда Макс театрально меня вращал, кружил и откидывал назад, к большому неудовольствию других танцующих в переполненном зале. Потом вдруг я услышала басовитое «донк-донк-донк» Джорджа Майкла и щелчки пальцев.

– СЛЫШИШЬ ПЕСНЮ? – крикнула я.

– ОТЛИЧНАЯ! – отозвался Макс.

– ОНА ВОЗГЛАВЛЯЛА ХИТ-ПАРАД, КОГДА Я РОДИЛАСЬ!

– ЧТО?

– ОНА ВОЗГЛАВЛЯЛА ХИТ-ПАРАД, КОГДА Я РОДИЛАСЬ! – повторила я. – ПОЭТОМУ МОЕ ВТОРОЕ ИМЯ – ДЖОРДЖ.

– ШУТИШЬ! – проревел он, изумленно раскрыв глаза.

– ПРАВДА! – крикнула я.

– ОБОЖАЮ ЕЕ! – Макс схватил меня за талию и притянул к себе. Его футболка была влажной от пота, от него пахло теплой сырой землей после летней грозы. – ТЫ НЕНОРМАЛЬНАЯ.

Улыбнувшись, он наклонил ко мне голову, и мы поцеловались. Я обвила руками его шею, и он притянул меня ближе к себе, оторвав от пола.

Мы вышли из паба в поисках закусочной. Когда мы бок о бок шагали по Арчвэй-роуд, Макс выбрал сторону у края тротуара. Я вспомнила, какими невыносимо восхитительными бывают покровительственные устои гетеронормативности. Конечно, рациональная сторона моей натуры твердила, что он выдержит удар встречной машины не лучше меня и его мнимое рыцарство не имеет смысла. Однако мне нравилось, что он шел с краю. Я чувствовала себя драгоценной реликвией, вроде бриллиантового ожерелья, к которому приставили охранника. И почему, когда дело касается свиданий, примесь патриархата всегда так приятна? Это как с хорошей морской солью – всего лишь крошечная щепотка может подчеркнуть вкус финика и превратить его в изысканное лакомство.

В кебабной мы заказали картошку фри и щедро налили соуса для бургеров в пластиковые контейнеры. Как выяснилось, мы оба страдали тревожностью, когда речь заходила о приправах, – в нас сидел страх, что соус закончится где-то по дороге. Мы нашли скамейку и доели картошку, а потом снова целовались – методично, до изнеможения, используя весь подростковый арсенал: поцелуи в шею, имитация полового акта и покусывание ушей. Словом, все способы, чтобы сделать поцелуй самым волнующим актом, пока дело не дошло до секса.

– Твоя шея пахнет костром, – произнесла я, уткнувшись в нее носом.

– Правда?

– Да, горящими листьями. Обожаю такой запах.

– Пару дней назад я жег костер. Наверное, был в этой одежде.

– Неправда.

– Серьезно, неподалеку от огорода.

– Прекрати, – сказала я и снова его поцеловала.

Мы направились обратно к пабу, теперь темному и закрытому. Подойдя к своему велосипеду, пристегнутому цепью к перилам, Макс поинтересовался, как я доберусь домой (на автобусе), и попросил ему написать (еще один восхитительный патриархальный атрибут).

Он отцепил велосипед, затем повернулся ко мне.

– Я провел прекрасный вечер, Нина, – сказал он и вдруг заключил мое лицо в ладони, будто оно было жемчужиной в раковине. – И я уверен, что женюсь на тебе.

Макс заявил об этом просто, без тени сарказма или преувеличения. Затем перекинул сумку через плечо и сел на велосипед.

– Пока.

Он оттолкнулся от тротуара и уехал.

Знаете, те несколько минут, пока я шла к остановке, я ему верила.

3

Ничто так явно не сигнализирует о разладившейся дружбе, как желание ограничиться совместным походом в кино. Не «ужином и кино», а встречей у «Одеона» на Лестер-сквер за десять минут до намеренно позднего сеанса, быстрым обменом новостями во время трейлеров и предлогом, чтобы уйти сразу после фильма, поскольку все пабы скоро закрываются. Нечто вроде платонических отношений с давним бойфрендом, который больше не привлекает вас в плане секса. Витающее в воздухе, гнетущее чувство какой-то неисправности, пронизанное нежеланием все починить. Впервые за двадцать с лишним лет я изнывала при мысли о встрече с Кэтрин где-либо, кроме кинотеатра за десять минут до начала последнего сеанса.

Но у Кэтрин был маленький ребенок, и вытащить подругу куда-то было намного сложнее, чем сесть на Северную линию и целый час добираться до ее дома возле Тутинг-Бродвей. Казалось, нейтральная территория ее пугает – она использовала окружающую обстановку для оправдания и защиты своего образа жизни, хотя я этого вовсе не просила. Приходя ко мне домой, Кэтрин заявляла, что не может позволить себе половину моих вещей, потому что Оливия их сломает, словно набор разномастных стаканов для виски с «Ибэй» превращал мою убогую квартирку в роскошный отель. Когда мы шли куда-нибудь поужинать, она жаловалась, как ей теперь трудно выбраться из дома, и подчеркивала, какое это для нее наслаждение, тем самым лишая наслаждения меня. А когда мы ходили выпить, подруга вспоминала «прежние попойки», оставшиеся в «далеком прошлом», с таким видом, словно вылечилась от зависимости и теперь вела воспитательные беседы в школах, а не сидела в местном пабе на вечере «мохито: два по цене одного».

Я подошла к серо-зеленой двери в котсуолдском стиле и позвонила. Когда Кэтрин открыла, до меня донесся запах использованных пакетиков для кофемашины и дорогой древесный аромат свечи, который я тут же с тоской опознала как «фиговый лист».

– Спасибо, что пришла, милая! – произнесла Кэтрин мне в волосы, когда мы обнялись. – Наверняка ты не привыкла вставать в такую рань по субботам. Я очень ценю, что ты выбралась сюда ни свет ни заря.

– Сейчас десять часов, – заметила я, снимая джинсовую куртку и вешая ее на крючок в коридоре.

– Да, разумеется! – воскликнула Кэтрин. – Я только хотела сказать, что если бы сама не поднималась так рано из-за Оливии, то дрыхла бы допоздна каждый день.

– Вообще-то, у меня есть работа, – не преминула вставить я.

Ну почему я не пропустила ее комментарий мимо ушей? Пусть бы Кэтрин считала, что бездетная жизнь дает мне право просыпаться в обед и целый день лежать в теплой ванне из молока и меда, обмахиваясь опахалом.

– Конечно, конечно! – засмеялась она.

Я пробыла в прихожей Кэтрин меньше минуты и уже мечтала о темной, уютной тишине двухчасового сеанса в кинотеатре.

Пока она варила кофе, мы немного поболтали об августовской жаре, а затем пошли в гостиную. Внутреннее убранство дома полностью укладывалось в шаблон жилища среднего класса третьей зоны Лондона, но, несмотря на это, мне всегда здесь нравилось. Было нечто обнадеживающее в четко продуманном приглушенном освещении и глубоком мягком диване, в кремово-бежевой цветовой палитре, такой же незатейливой, как тарелка картофельного пюре или рыбных палочек. Место репродукций и плакатов здесь занимали фотографии, запечатлевшие этапы отношений Кэтрин и Марка. Вот они только начали встречаться и пьют сидр из пластиковых стаканчиков на праздновании Дня города. Они вдвоем на пороге своей первой съемной квартиры. Их свадьба, медовый месяц, день рождения Оливии. Возможно, с появлением ребенка только по этим вехам они могли проследить историю своей пары до того, как стали вытирателями детской мордашки и попы? Вот они, наглядные свидетельства прошлого – стоят на каминной полке. В моей квартире фотографий практически не было.

– Оливия, тебе нравится в садике? – спросила я.

По дороге я купила в кондитерской несколько миниатюрных шоколадных пирожных, и малышка уже достигла пика сахарного кайфа. Больше всего в крестнице мне нравилась эта одержимость сладостями – завоевать ее любовь не составляло особого труда.

– Оливия, – оживленно и громко произнесла Кэтрин. – Расскажи тете Нино про садик.

Оливия по-прежнему игнорировала нас и радостно тыкала пальцами в пирожные, не успев прожевать первые два – их она засунула в рот еще до того, как тарелка оказалась на журнальном столике. Кэтрин вздохнула.

– Может, расскажешь о своих друзьях?

– Сколько тебе годиков, Оливия? – спросила я, наклоняясь ближе к румяной, словно яблоко, щечке.

Малышка повернулась ко мне – такая же, как у матери, алебастровая кожа была измазана коричневым кремом.

– Пилозеное, – медленно и твердо произнесла она, будто одержимый демонами ребенок из фильма ужасов.

– Да, – сказала я. – А как дела в садике?

– Пилозеное.

– Хорошо, а какой у тебя любимый цвет?

Оливия отвернулась – игра ей наскучила – и взяла в руки еще одно миниатюрное пирожное, поглаживая его, словно домашнего хомячка.

– Пилозеное.

– Вот бы во взрослой жизни счастье было столь же простым, – сказала я, снова усаживаясь на диван. – Представь, если бы мы получили доступ к такому абсолютному удовольствию.

– Да уж.

– Наверное, приятно осознавать, что можешь полностью контролировать другого человека с помощью сахара. Наслаждайся, пока есть время: в подростковом возрасте место сладостей займут деньги.

– Ужасно, – сказала Кэтрин, подсовывая босые ступни под свои длиннющие ноги и дуя на горячий кофе. – Я использую пирожные и печенье, чтобы улучить время для разговора с друзьями. Это ее отвлекает, но не уверена, что поступаю правильно.

– Все родители так делают.

– Да. По сравнению с другими мы еще неплохо справляемся, – торопливо добавила Кэтрин, вновь являя собой образец идеального материнства после краткого самобичевания.

– А как у тебя дела? – спросила я, щедро отхлебнув кофе.

– Хорошо, и даже есть кое-какие новости. – Она выдержала драматическую паузу. – Я беременна.

Я изобразила полнейшее удивление: восторженный взвизг, отвисшая челюсть, отставленная в сторону кружка и все такое.

– Когда срок?

– В марте.

– Здорово.

– У тебя будет маленький братик или сестричка, да, Оливия? – спросила Кэтрин.

– Молозеное, – безразлично ответила та.

– Нет, никакого мороженого, – вздохнула Кэтрин.

– Пирожное! – Я взяла одно и помахала у крестницы перед лицом. – Смотри, какая вкусняшка. Ты сообщила на работе?

– Еще нет. Вообще-то, я решила не выходить после декретного отпуска, так что надо обставить все очень деликатно.

– Ого, – сказала я. – Здорово. Ищешь другую работу?

– Нет, мы подумываем переехать из Лондона. – Наступила короткая пауза, в течение которой я быстро прокрутила в голове все наши разговоры за последний год, пытаясь вспомнить, говорила ли Кэтрин об этом раньше. – Таким образом, у меня будет возможность хорошенько обдумать, чем я хочу заниматься, став матерью двоих детей.

– Правда?

– Да, мы много раз это обсуждали… Оливия, не ешь обертку, солнышко, она невкусная. – Кэтрин протянула руку и вытащила бумажку из раскрытого рта дочери. – У нас будет больше места, а у детей – нормальное детство.

– Мы выросли в Лондоне. По-твоему, наше детство не было нормальным?

– Мы выросли на самых дальних окраинах пригорода, едва ли их можно назвать Лондоном.

– Мы ведь договорились – если есть красные автобусы, то это Лондон.

– На днях возле станции Тутинг-Бродвей какой-то мужик с утра продавал блоки гашиша. Оливия попыталась схватить один – подумала, что это печенье.

– Песенье! – внезапно воскликнула Оливия – ни дать ни взять Лазарь, воскресший из сахарной комы.

– Никакого печенья, ты только что съела четыре пирожных.

– Песенье, мам, позялуйста, – сказала она писклявым голоском, ее розовый ротик начал кривиться.

– Нет, – отрезала Кэтрин.

Выйдя на середину гостиной, Оливия бросилась на пол, словно скорбящая итальянка.

– МАМА, ПОЗЯЛУЙСТА! – взвыла она. – НИНО, ПОЗЯЛУЙСТА, ПЕСЕНЬЕ. ПЕСЕНЬЕ. ПОЗЯЛУЙСТА.

Кэтрин встала.

– Это надолго, – сказала она и через несколько секунд принесла печенье с кремовой прослойкой. Рыдания тут же иссякли.

– Куда решили перебраться?

– Скорее всего, в Суррей, к родителям Марка.

Я кивнула.

– Что? – спросила Кэтрин.

– Ничего.

– Похоже, ты не слишком высокого мнения о Суррее.

– Вовсе нет.

– Да.

– Ты знаешь там кого-нибудь? – спросила я. – Кроме родителей Марка?

– Вообще-то, да. Помнишь Неда, лучшего школьного друга Марка, и его жену Анну?

– Конечно, мы познакомились на твоем дне рождения в прошлом году, и она говорила исключительно о расширении своей кухни.

– Они живут неподалеку от Гилфорда. Анна обещала представить меня местному сообществу мамочек.

Сообществу мамочек…

– Хорошо, рада это слышать, – сказала я. – Просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя одиноко.

– Вряд ли мне грозит одиночество: до Лондона всего полчаса на поезде. Дорога до центра займет у меня примерно столько же, сколько у тебя.

– Ты права, – согласилась я, хотя вовсе так не считала. Однако я хорошо знала этот воинственный пыл в ее голосе и поспешила опрокинуть на него ведро ледяной воды. – И телефоны никто не отменял.

– Вот именно, – подтвердила Кэтрин, перебирая темные, мягкие пряди детских волос. – Все ведь и началось с телефона.

– Ты помнишь, о чем мы вообще говорили? До сих пор в голове не укладывается, как мы в течение семи лет умудрялись проводить вместе целый день в школе, а потом каждый вечер по два часа висеть на телефоне.

– Ох уж этот телефон… Мы с мамой только из-за него и ругались. Помню, как твой отец приезжал за тобой и привозил распечатки телефонных счетов. Они с моей мамой сидели за кухонным столом с двумя бокалами шерри и обсуждали дальнейшие действия, словно главы государств на переговорах.

– Я уже и забыла…

– Как твой папа? – спросила она.

– Все так же.

– Ему совсем не лучше?

– На самом деле все гораздо сложнее, Кэт, – сказала я довольно резко, надеясь, что она не спросит, насколько.

– Ладно.

Кэтрин положила руку мне на плечо. Слава богу, рядом была Оливия, которая выступала в роли куклы беспокойства во время наших встреч. Я тоже начала накручивать на пальцы ее мягкие пряди.

– Часто видишься с Джо? – спросила Кэтрин.

– Нет, – сказала я. – Надо как-нибудь встретиться. Полагаю, он все еще с Люси?

– Да.

– Кстати, она из Суррея.

– Поэтому она тебе не нравится?

– Нет. Есть как минимум пятнадцать причин, почему я не прониклась к ней симпатией, помимо Суррея.

– Например?

– Однажды она заявила, что считает авиаперелеты «гламурными». А еще Люси до сих пор всем хвастается, что покрасила свой «Мини-Купер» в особый голубой цвет утиного яйца.

– Они ужинали у нас на прошлой неделе.

Меня это уязвило, хотя с чего бы. Марк и Джо стали друзьями, пока мы проводили время вчетвером, и при расставании мы с Джо условились, что каждый из нас получит свою «половину» Кэтрин и Марка.

– Ну и как прошло?

– Неплохо, – сказала Кэтрин. – Мне нравится Люси, она очень… творческая.

– Она занимается рекламой в компании по производству пенистого чая.

– Это не повод ее презирать.

– Зато я вправе презирать пенистый чай.

– Я всегда думала, что вы с Джо снова сойдетесь.

– Правда?

– Да, и Марк тоже.

– Почему? – спросила я.

– Не знаю… Вы всегда казались очень гармоничной парой. И все было куда проще.

– Проще для вашего с Марком социального планирования? – спросила я чуть резче, чем хотела.

– Ну да, вроде того.

– Можете пригласить нас с Джо на ужин. К твоему сведению, мы до сих пор хорошо ладим.

– Знаю, но это не то же самое.

– Я начала кое с кем встречаться, – непроизвольно сказала я.

– Неужели?! – воскликнула она с чуть большим удивлением, чем мне бы хотелось.

– Да. Вообще-то, пока у нас было одно свидание. Но он потрясающий.

– Как его зовут? – спросила Кэтрин, и ее зрачки – клянусь! – расширились.

Я знала, что ей это понравится – теперь я говорила на ее языке. Свидания, любовь, мужчина, которого я смогу привести с собой, чтобы Марку было с кем обсудить регби и дорожное движение.

– Макс.

– Где вы познакомились?

– В приложении.

– Думаю, мне бы понравились эти приложения.

– Серьезно?

– Да. Хотя я рада, что мне не пришлось ими пользоваться. – Еще одна мимолетная попытка самооправдания. – Какой он?

– Высокий, энергичный, умный, обаятельный и немного… – Я подбирала слово, которое никак не могла нащупать с момента нашей встречи, чтобы собрать воедино его облик из своих нечетких, пьяных воспоминаний. – Сумеречный. Понимаешь?

– Нет.

– В нем есть что-то от темной магии, и в то же время он неиспорченный. Вроде как… ветхозаветный. В смысле человеческой сущности.

– В смысле человеческой сущности?

– Ну да, как будто с него сорвали все покровы, и остались только… инстинкты и волосы. Не могу объяснить.

– Тебе с ним весело?

– Вроде того, – сказала я неубедительно. – Не так, как с Джо. Но вряд ли я захочу снова быть с кем-то вроде Джо.

– Правда?

– Да. В конце концов меня стали утомлять его шуточки типа «Мне показалось или тут в самом деле странно пахнет?» Хватит с меня юмористических шоу. Для отношений я бы предпочла кого-то более серьезного.

– Похоже, он и впрямь хорош, – усмехнулась Кэтрин. – Когда вы встречаетесь снова?

– Не знаю, после того раза он еще не писал.

– Напиши первой, – предложила она. – Скажи: «Мне очень понравилось наше свидание. Может, повторим?»

– Я-то не против, но Лола говорит, что все устроено иначе.

– У Лолы никогда не было серьезных отношений.

– Да, зато она часто ходила на свидания. А вот мы с тобой вообще ничего о них не знаем.

– Разве смысл не в том, чтобы построить отношения?

– Тебя послушать, так это спорт, – заметила я.

Рядом с Кэтрин мне всегда казалось, что я участвую в соревновании, причем против собственной воли.

– Еще кофе? – спросила она.

Я взглянула на свой телефон. Осталось высидеть еще как минимум полтора часа.

Весьма непросто сбросить заводские настройки дружбы. Чтобы высказать все накопившееся, потребовался бы долгий и неудобный разговор, и я не могла улучить момент, подходящий для нас обеих. Лично я видела по крайней мере трех гигантских слонов в комнате нашей дружбы. Уверена, что Кэтрин насчитала бы еще трех, если не больше. Я гадала, сколько недоговоренностей способна выдержать дружба, продолжая при этом нормально функционировать, и когда, если такое все же случится, они нас раздавят.

Ровно через девяносто минут я поцеловала на прощание шоколадные щечки Оливии, обняла Кэтрин, еще раз поздравила ее с беременностью и сказала, что с удовольствием помогу с поисками дома в Суррее, если ей понадобится дополнительная пара глаз – чего я, конечно, не собиралась делать. Выйдя за порог, я ощутила такое же чувство облегчения, какое испытываю после мытья холодильника или сдачи налоговой декларации. Я почти не сомневалась, что по другую сторону двери Кэтрин думала обо мне точно так же.

Дома я в четвертый раз за неделю постучала в дверь квартиры на первом этаже, так как пропустила посылку, а в записке говорилось, что пакет оставлен у Анджело Ферретти внизу. Я пробовала угадать по звуку, когда он выходит или входит в здание, но почему-то у меня не получалось его застать. На этот раз, к моему удивлению, дверь открылась после второго стука. В дверном проеме возвышался смуглый мужчина с настороженным выражением лица, каштановыми волосами до плеч и преждевременными залысинами – он вполне мог бы увлекаться раскрашиванием фигурок солдатиков или по выходным играть на ударных в группе с другими унылыми дядьками. Я предположила, что он на несколько лет старше меня.

– О, привет, – сказала я с неловким, наигранным, веселым смешком, который ненавидела. – Извините, не ожидала, что вы откроете. Я Нина, из квартиры сверху. Переехала пару месяцев назад. – Он дважды моргнул. Тишина. – Я несколько раз к вам стучала, просто чтобы представиться, но, похоже, мы никак не могли друг друга застать. То есть я никак не могла вас застать. – Опять моргание и тишина. – Вы живете один?

– Да, – ответил он с явно выраженным акцентом.

– О… Альма – милейшая женщина с верхнего этажа – кажется, видела вашу… соседку по квартире.

– Она уходить, – сказал он.

– А, ясно.

– Около трех месяцев назад она оставлять.

– Понятно.

Он умолк и только моргал, всем своим видом показывая, что разговор на этом официально завершен.

– Кажется, у вас моя посылка?

– Да. Почему они оставлять здесь?

– Потому что меня не было дома.

– Но почему они оставлять со мной?

– Я сказала, что они могут занести ее соседу. Вы не против? А ваши посылки пусть оставляют у меня, если вас нет дома.

Мужчина пожал плечами и зашел в квартиру. Острые черты лица и неровные, резкие движения делали его похожим на старинную марионетку, которую дергают за невидимые нити. Вернувшись, он передал мне картонную коробку. Руку он держал на двери, давая понять, что мне пора.

– Э-э… Анджело. Это итальянское имя?

– Почему ты знать мое имя?

– Оно было на записке курьера, – ответила я. – Там сказано, что посылка у вас. Откуда вы родом?

– Бальдракка.

– Не бывала там. Где это?

– Поищи, – сказал он и захлопнул дверь.

Стоя в звенящем эхе, я надеялась, что мне первый и последний раз пришлось разговаривать с Анджело Ферретти из квартиры внизу.

Я поднялась к себе, открыла посылку, сплющила упаковку для дальнейшей переработки и поискала «Бальдракка» на «Гугл картах». Безрезультатно. Я вбила слово в поисковик – и перевод не заставил себя ждать: «baldracca (ит. сущ.) – шлюха (в основном используется как оскорбление)».

Вечером Лола ждала меня на скамейке возле фитнес-центра. Она записала нас на занятие под названием «Усиление тела», которое сочетало в себе «тяжелую атлетику и тай-чи под саундтрек к классическим танцам восьмидесятых».

– Еще не передумала? – лениво протянула Лола при моем появлении, затем привлекла меня к себе и поцеловала в обе щеки.

Ее спортивный наряд поражал сочетанием предметов: легинсы с леопардовым принтом, свободный топ из марли, солнцезащитные очки-авиаторы, серьги-кольца – настолько большие, что лежали у нее на плечах, – и шелковый тюрбан с драгоценными камнями. От нее исходил тяжелый, сладкий аромат неизменных удовых духов.

– Ты ведь уже заплатила?

– Да, разумеется. На всякий случай решила уточнить, хочешь ли ты идти.

– Сама же меня уболтала.

– Знаю, просто…

Она кивнула на огромную упаковку клюквенного сока, из которой театрально потягивала, и закатила глаза.

– Ветеринар?

– Всю ночь. И остался на следующий день. Кажется, мы трахались двенадцать часов.

– Лола, ты преувеличиваешь.

– Если бы, – устало произнесла она и вытащила «Твикс» из необъятной коричневой сумки, на которой золотыми буквами были нанесены ее инициалы. Лоле нравилось украшать своей монограммой все, от телефона до бельевой сумки, как будто она боялась забыть собственное имя.

– Вы еще встретитесь?

– Вряд ли, – сказала она, непристойно и торопливо чавкая.

– Почему?

– Он милый, но… Не знаю. Кое-что в нем меня слегка покоробило. Знаешь, он из тех, кто лежит в постели после секса и ловит твой взгляд, чтобы сказать: «Привет».

– О господи, ужасно.

– Непростительно.

Она затолкала в рот последний кусочек «Твикса», убрала обертку в сумку, затем вытащила «Кит Кат» и «Твирл» и развернула обе сразу.

– С тобой все в порядке?

– Да, а что?

– Столько шоколада…

– Ах, да. Я сходила к диетологу – ну, знаешь, у меня иногда бывают спазмы в животе после еды?.. В общем, она сказала, что мне нельзя есть сладкое после шести вечера, поэтому я ем сейчас. – Лола взглянула на свои цифровые часы – те показывали 17:59. – В общем, я покончила с мужиками, которые используют меня на одну ночь, чтобы почувствовать себя звездой какого-то… дешевого ромкома. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да.

Если честно, я очень редко понимала, что имеет в виду Лола, когда говорит: «Понимаешь, что я имею в виду?» Однако я находила рассуждения подруги весьма забавными и не хотела прерывать ход ее мыслей.

Мы познакомились в туалете университетского клуба на неделе первокурсников. Я услышала всхлипы из соседней кабинки и поинтересовалась, все ли в порядке. В ответ девушка завыла, что на этой неделе занималась сексом с парнем и утром попросила его написать ей, а он ответил, что не сможет: нет денег на телефоне, а наличные закончились. Она отвезла его к ближайшему банкомату, сняла и вручила двадцать фунтов, чтобы пополнить баланс, и сказала, что с нетерпением будет ждать от него весточки. Сообщение так и не пришло. Я предложила ей выйти из кабинки и поговорить, но она заявила, что умрет от стыда, если кто-нибудь увидит ее с испорченным макияжем. Я попросила ее лечь – и так, в зазор между стенкой кабинки и лиловым пластиковым полом, впервые увидела Лолу. Из ее огромных зеленовато-голубых глаз текли слезы, оставляя разводы туши на лице, пушистом, как персик, и оранжевом из-за толстого слоя дешевого тональника. Я накрыла ее руку своей, чувствуя щекой вибрацию пола от басов «Mr Brightside»[17].

– Я скучаю по дому, – сказала она.

Я не знала никого более непохожего на меня, чем Лола. Она патологически стремилась угождать людям и изо всех сил старалась, чтобы каждый контактировавший с ней человек не просто ее любил, но обожал и чувствовал упоение в ее присутствии. Это касалось не только тех, кого подруга близко знала – с одинаковыми усилиями Лола обхаживала и совершенных незнакомцев, с которыми общалась всего несколько минут. Однажды, когда мы поехали в отпуск в Марракеш, она «торговалась» за вазу в Медине и предложила продавцу на двести пятьдесят дирхамов больше изначальной цены. В другой раз на прогулке она сняла последние тридцать фунтов со своего банковского счета, вручила их бездомному и села поговорить с ним о его жизни. Я не удивилась, когда он пообещал отдать мне деньги обратно, если я уведу ее подальше.

Порой я находила эту ее манеру немного жалкой и невыносимой, а иногда восхищалась ею. Я постоянно завидовала выдержке Лолы перед лицом глупости и некомпетентности других людей. Она фантастически хорошо справлялась со светской беседой, терпеливо выслушивала чужую болтовню о неинтересных ей вещах и хвалила уродливые туфли женщин на вечеринках, точно зная, что они нуждаются в комплименте. Меня часто упрекали в раздражительности и вспыльчивости, в то время как Лола никогда ни на что не злилась. И дело было не только в доброжелательности – ее просто слишком увлекали собственные грезы и забота о том, чтобы всем понравиться. Она была одновременно самым болезненно уязвимым и поразительно уверенным в себе человеком из всех, кого я знала.

А еще Лола любила веселье и заражала им других. Она постоянно гналась за новыми впечатлениями, и затянувшееся одиночество давало ей время, чтобы превратить жизнь в непрекращающийся проект. За время нашего знакомства Лола научилась каллиграфии, фотографии и оригами, а также самостоятельному изготовлению керамики, йогурта и смеси эфирных масел. Посещала занятия по боевым искусствам, русскому языку и воздушной гимнастике. Сделала пять татуировок, вкладывая ложный смысл в каждый крошечный, ничего не значащий завиток, сменила семь квартир и два раза прыгала с парашютом. Со временем я пришла к выводу, что все это не было проявлением легкомыслия, но данью уважения своему видению жизни.

– Я вся извелась из-за того, что лето заканчивается, – сказала Лола, доставая полупустую пачку ментоловых сигарет и вытаскивая одну зубами.

– Почему ты «извелась»?

– Я расстроена, что не использовала его на всю катушку.

– Ты побывала на четырех музыкальных фестивалях.

– Я просто обязана попасть на «Горящего Человека»[18] в следующем году. – Она сокрушенно покачала головой и глубоко затянулась. Вечернее солнце отражалось от многочисленных колец на ее пальцах, сжимающих сигарету. – Ты должна поехать со мной: возможно, это наш последний шанс.

– Нет. Сколько еще раз повторять…

– Ну пожалуйста.

– Гори себе на здоровье, только без меня. И что ты имеешь в виду под «последним шансом»?

– Следующим летом я, вероятно, забеременею.

Я предполагала такой ответ, но хотела услышать его открытым текстом. Необъяснимая уверенность Лолы в точной траектории собственной жизни вызывала у меня исключительную нежность к ней.

– Скоро начнет темнеть в четыре часа, – сказала она. Я хорошо знала: когда она погружается в такую глубокую прострацию, как сейчас, утешать ее не имеет смысла. – Никому не будет до меня дела, все закупорятся по домам с семьями, поедая сыр с плесенью и суп из брокколи.

– Каждый год одно и то же.

– Разве ты не видишь? Люди не понимают, каково таким, как мы. Никому больше ничего не надо, тебя просто приглашают на ужин, и все. Приятно, конечно, но я не хочу проводить субботние вечера на диване у счастливой пары. Так ни с кем не познакомишься. Никогда не слышала, чтобы кто-то встретил любовь всей жизни в гостиной у друзей в Бромли.

– Нельзя же строить общение только вокруг возможности кого-то встретить, – рассуждала я. – Это нагоняет тоску.

– Да, знаю. Я только прошу у друзей понимания. Их поиски окончены, а мои – все еще продолжаются. Я ведь оказывала им всяческую поддержку в любовных делах. Писала стихи для их свадеб…

– Не припомню, чтобы кто-нибудь тебя об этом просил.

– Я просто жду, что они помогут мне осуществить мои мечты так же, как я помогала им.

– Не уверена, что наши поиски когда-нибудь закончатся.

– Ох, перестань.

– Нет, правда. Лично я не знаю женатых людей, которые бы вели спокойную жизнь.

– Нина, я сейчас скажу то, что тебе не понравится. Это не только мое мнение, но не у всех хватает смелости его озвучить. Дело не в феминизме, не в мужчинах и женщинах. Просто такова жизнь. Многие люди испытывают счастье, только вступая в отношения. Счастье для них – быть в паре. К сожалению, я из их числа.

– Откуда тебе известно, если ты никогда не была в серьезных отношениях? Ты возлагаешь на них все надежды и планируешь жизнь ради одного-единственного. А если в итоге тебя постигнет разочарование?

Лола погасила сигарету и вытащила новую.

– И кого ты имеешь в виду под «такими, как мы»? – спросила я.

– Одиноких, – сказала она.

Какое-то время мы передавали сигарету друг другу.

– Хочешь пойти в паб? – наконец предложила я. – Тут неподалеку есть местечко, где делают по-настоящему острую «Кровавую Мэри» и полно убогих клерков, желающих пофлиртовать.

– Ладно, пошли, – согласилась она, поправляя тюрбан.

На третьей бутылке белого вина я ощутила прилив пьяного снисхождения к той себе, которая четыре часа назад натянула легинсы и кроссовки, искренне веря, что проведет вечер на занятиях по «укреплению тела». Бедняжка.

– Кстати, как насчет твоего гиганта? – спросила Лола.

– Никаких вестей.

– Сколько уже прошло?

– Три дня.

– НЕ ВЗДУМАЙ сдаться первой, – сказала она, выставив палец и фокусируя на мне взгляд налитых кровью глаз. Одна из ее огромных сережек-колец исчезла.

– А без этого никак? Потому что я умираю от желания ему позвонить.

– Слушай, если мужик молчит три дня, все еще не так плохо. У меня есть кое-что для Полки Злорадства.

Полка Злорадства была нашим личным, постыдным тайником, куда в течение нескольких лет мы собирали истории о чужих несчастьях, чтобы легче переживать собственные. Со временем у нас накопилась подборка анекдотов на все случаи жизни, к которым мы могли обратиться в любой ситуации и таким образом взглянуть на свои беды под другим углом.

– Помнишь женщину по имени Джен с моей работы?

– Та, что участвовала в чемпионатах по пасьянсу?

– Она самая. В общем, Джен с мужем прожили вместе тридцать лет. Никогда не хотели детей и обитали вдвоем в квартире в Брикстоне. Были по-настоящему счастливы: ездили во всякие круизы в Исландию, слушали джазовые пластинки и воспитывали одноглазого кавалер-кинг-чарльз-спаниеля по кличке Глен.

– Ясно.

– Однажды Джен гуляла в Броквелл-парке с Гленом…

– С мужем?

– Да нет же, с собакой, – нетерпеливо пояснила Лола. – И Джен встретила мужчину намного моложе себя. Статный испанец, в духе Тони Данцы[19]. Подходит к ней и говорит: «Милый песик», а она такая: «Спасибо», а он: «Хозяйка еще милее», и бедняжка Джен – наивная клуша, которую никто не клеил с семидесятых, – совсем потеряла голову. Они идут в кальянную, знакомятся – его зовут Хорхе, слесарь из Жироны. Обменялись номерами. Короче говоря, у них завязалась интрижка.

– Ого.

– Вот и я о том же.

– Кто сейчас знакомится в парке?

– Ага. В этом-то вся соль. Значит, Хорхе говорит, что любит ее, просит уйти от мужа, чтобы начать новую жизнь вдвоем – и с Гленом тоже – в Кардиффе.

– Почему в Кардиффе?

– Не знаю. И она думает: «Возможно, это мой последний шанс на великую, страстную любовь. Я хочу испытать ее еще раз».

– А как же прекрасный муж и круизы в Исландию?

– Похоть, – сказала Лола тоном знатока. – Она делает нас дурами.

– Что дальше?

– Джен пакует две сумки – одну для себя, другую для Глена.

– Что, и для Глена тоже?!

– БОГОМ КЛЯНУСЬ! Один из тех миниатюрных рюкзачков, которые прилагаются к плюшевым медведям. Джен пишет мужу письмо, где все объясняет и молит о прощении. Говорит, что всегда будет его любить. Благодарит за самые счастливые годы своей жизни. Оставляет письмо на столе и едет на вокзал Виктория, где договорилась встретиться с Хорхе.

– И?

– Хорхе… – Лола глубоко вдохнула. – Так. И. Не. Явился.

– Не-е-ет…

– Да. Она прождала десять часов.

– Она ему звонила?

– Попала на голосовую почту.

– Ходила к нему домой?

– Он исчез.

– Что же она сделала?

– Вернулась домой, пыталась просить прощения, объясняла все минутным помешательством. Но муж ее не пустил.

– Ох, нет. Нет, нет, нет.

– Да. Не стал с ней разговаривать. Даже поменял замки.

– А слесарь, вероятно, был…

– Хорхе, – кивнула Лола. – Мы никогда не узнаем, пересекались ли они. И что сказали друг другу. В этой истории очень много вопросов.

– Где сейчас Джен?

– Живет в лодке на канале, – похоронным тоном сообщила Лола. – Как-нибудь пробегись по берегу и сама увидишь. Называется «Старая дева». Внизу нарисована морда одноглазого спаниеля. Ты почувствуешь запах за милю, потому что Джен вечно варит у себя комбучу. Говорит, это единственное средство от долгих ночей.

– Еще бы, – ужаснулась я. – Ничего лучше «Старой девы» не нашлось?

– Она посчитала это забавным. Я сказала: «Джен, ты не можешь превращать свою жизнь в клоунаду, начни-ка лучше с чистого листа». Но она не стала слушать. Думаю, она себя наказывает.

– Ужасно.

– Знаю. Местные прозвали ее «Печальноокая леди с канала».

– Что, правда?

– Так говорят. – Лола пожала плечами.

– Ты права, – сказала я, чокаясь с ней бокалом. – Весьма поучительная история для Полки Злорадства. Спасибо, дорогая.

– Не благодари, – ответила она, переворачивая бутылку с вином и выливая последние капли в бокалы.

На столе пискнул мой телефон. На экране высветилось сообщение от Макса. Округлившиеся глаза Лолы встретились с моими.

– БОЖЕ, меня сейчас стошнит! – воскликнула она.

На нас тут же обратились беспокойные взгляды сидящих рядом.

– Все в порядке, не переживайте, она просто переволновалась.

Лола схватила телефон и ввела пароль: она хорошо его изучила за все те бессчетные вечера, которые мы провели в пабах, делясь друг с другом сообщениями.

– Черт, а ведь неплохо… Даже очень хорошо, – сказала она, уставясь на экран.

Я выхватила у нее мобильный.

Только что прослушал «The Edge of Heaven» пять раз подряд и до сих пор не могу тебя забыть. Что ты со мной сделала, Нина Джордж Дин?

4

Я не могла четко вспомнить, как выглядит Макс: память сохранила о нем только четыре отдельные детали. Всю неделю после нашей встречи я перебирала их в голове одну за другой, будто четыре тарелки с канапе на вечеринке. Когда я насыщалась с первой тарелки, я брала кусочек со второй. Удовлетворившись ею, я переходила к следующей – и далее по кругу. Этих четырех воспоминаний вполне хватало для утоления моих грез наяву. Еще меня занимал вопрос, почему память цеплялась именно за эти эпизоды.

Воспоминание номер один. Черты лица Макса, когда он приблизился, чтобы меня поцеловать. Особенно его напористый нос, нависшие веки и проницательная полуулыбка слегка приоткрытых губ прямо перед тем, как они коснулись моих.

Воспоминание номер два. Очень, очень особенное. Тем вечером в какой-то момент речь зашла о женщине шеф-поваре из телешоу, и я слегка развязно и высокомерно заявила, что ее рецепты никуда не годятся. Пока я это говорила, Макс делано произнес «Мяу!» и уже было поднял руку, имитируя царапающую лапу, но остановился на полпути. Хотя воспоминание явно его не красило, я подсознательно держалась за него по конкретной причине: чтобы не слишком идеализировать образ Макса у себя в голове. Я выискивала шероховатости и трещинки в той скульптуре, которую лепило мое воображение. Они напоминали, что он реальный земной человек и полностью для меня досягаем.

Воспоминание номер три. Когда Макс смеялся, идеальная суровость его лица ненадолго разрушалась и спадала, обнажая глуповатую улыбку, влажные глаза и слегка приплюснутый, как у мультяшного кролика, нос. Это было единственное проявление подростковости в нем – остальные черты окончательно утвердились. Смех Макса напоминал мне, что в юности он дурачился в школе, носил гавайскую гирлянду и смотрел «Южный парк» в толстовке с капюшоном и самодельным бонгом в руке. Этот смех служил мне единственным пропуском в святилище его уязвимости.

Воспоминание номер четыре. Ощущение его белой хлопковой футболки на теплом теле во время нашего танца. Ткань была мягкой на ощупь, как после использования кондиционера для белья. Подозрения насчет кондиционера подтвердились, когда вместе с запахом влажной кожи, исходящим от футболки, я ощутила легкий аромат лаванды – единственное чужеродное вкрапление в Максе. Я задумалась о его быте, пока закрытом от меня, и представила квартиру в Клэптоне, где он в одиночестве занимается домашними делами и уборкой. В моем воображении он стирал белье воскресным вечером, а на фоне звучал концертный альбом Дилана. Некоторое время я гадала, есть ли у него сушилка для белья (в конечном счете решила, что нет) и покупает ли он предметы домашнего обихода оптом в интернете (в итоге решила, что да, и это наверняка служит поводом для добродушных подколов его чудаковатых друзей. «Да у тебя тут залежи туалетной бумаги, приятель!» – кричали они ему, открывая шкафчик в ванной).

Протрезвев на следующий день после его сообщения, я ответила. Я хотела просто позвонить, но, по мнению Лолы, это было все равно, что заявиться к нему без предупреждения и бросать камни в окно спальни. Я не понимала, зачем продолжать обмен сообщениями после того, как мы уже встретились, – это невыносимо замедляло процесс. В переписке Макс придерживался довольно устаревшего стиля, методично отвечая на каждый пункт моего последнего сообщения. Еще он обычно выдерживал паузу в четыре часа между чтением послания и ответом на него. В итоге у нас ушло три дня на пустую болтовню о том, как прошла неделя, прежде чем мы затронули тему нового свидания.

Макс предложил после работы пройтись по Хэмпстед-Хит и где-нибудь выпить. Я нервничала перед прогулкой – родители водили меня в парк по выходным, когда мы еще жили в Майл-Энде, и я боялась внезапного приступа ностальгии. Я до сих пор сохранила воспоминания о том времени: ярмарка в Кентиш-Таун, куда меня брали в пятилетнем возрасте, и клубничное мороженое, которое я ела из ведерка, сидя на скамейке возле Кенвуд-Хауса и разглядывая ползущую по моей руке божью коровку. Так сложно отследить, какие воспоминания принадлежат тебе, а какие позаимствованы из фотоальбомов и семейных преданий. Иногда в парке я сворачивала не на ту тропинку и попадала в чащу или на какой-нибудь луг, захваченная врасплох неясным воспоминанием: мне казалось, будто я стою в наполовину законченном акварельном пейзаже. Образы прошлого дарили радость узнавания – так бывает, когда наконец вспоминаешь вылетевшее из головы слово, – но в то же время надо мной довлело зловещее чувство, что я навсегда позабыла нечто важное. Словно во мне открывались сотни черных дыр, таких же бездонных, как проведенная за текилой ночь.

Я шла к Лидо в темно-синем льняном сарафане и коричневых кожаных сандалиях, неся сумку с дешевым белым вином и дорогими оливками. Будь моя воля, я бы упаковала целую корзину для пикника, однако Лола посоветовала на данном этапе вести себя сдержанно. Я и не осознавала, до какой степени ранние свидания продиктованы притворной беззаботностью и занятостью, демонстративным отсутствием аппетита или нарочитой «сдержанностью» во всем. Интересно, ощущал ли Макс такое же давление? Я надеялась, что скоро эта стадия закончится, и я смогу у него спросить.

Подойдя к кирпичной стене, где находился вход в бассейн, я мгновенно опознала фигуру Макса и пробежала взглядом его лицо и тело, чтобы воскресить в памяти человека, которого воображала всю прошлую неделю. Я и забыла, какие у него длинные ноги, какие широкие плечи; как по-мультяшному мужественно его телосложение – словно силуэт супергероя на детском рисунке. Он читал ту же книгу и оторвался от страниц с той же непринужденностью, что и на нашем первом свидании.

– Медленно читаю, – пояснил Макс, когда я подошла, и махнул на книгу в мягкой обложке.

Мы довольно неловко обнялись, при этом он по-приятельски похлопал меня по спине, будто утешал друга в пабе после поражения футбольной команды, а не как потенциальную девушку.

– О, я тоже. В последнее время удается почитать, только если телефон выключен и лежит в другой комнате.

– Куда катится мир.

– Не то слово. Помню, в детстве я до того обожала книгу о Питере Пэне, что прятала фонарик под матрасом и читала под одеялом после того, как меня укладывали спать. Я росла одной из тех противных девчонок, которые хотят быть мальчишками. В семь лет я коротко остригла волосы и отказывалась их отращивать, пока не пошла в среднюю школу.

Макс улыбнулся и взглядом скользнул от моих глаз к лицу, пытливо изучая его, словно картину в галерее.

– Что? – смутилась я, чувствуя покалывание на щеках: видимо, волнение сделало меня чересчур разговорчивой.

– Ничего, – сказал он. – Представил тебя семилетнюю с короткими волосами и книгой при свете фонарика – как тут не улыбнуться.

К коленям подкатила слабость.

– Не хочешь пройтись? – спросила я чересчур официально и натянуто.

Разговаривая, мы шли бок о бок к Парламентскому холму, я старалась поспевать за его размашистым шагом и не задохнуться. Привычка выработалась у меня благодаря Кэтрин: она была рослой уже в подростковом возрасте и всегда с гордостью показывала на своем айфоне, на сколько меньше сделала шагов на нашей совместной прогулке (всех высоких людей отличает самодовольство, отдают они себе в этом отчет или нет). Пешая прогулка позволяла мне украдкой наблюдать за Максом, исправляя неточности, допущенные в мысленном наброске. Также выручала необходимость ориентироваться на местности и смотреть под ноги, поскольку свидание при свете дня увеличивало риск неловких происшествий. Кто-нибудь из нас мог споткнуться о корягу, или стать мишенью для пролетающего голубя, или привлечь любвеобильного лабрадудля, отпущенного с поводка. Каждая из этих возможностей заставляла меня нервничать.

Поднимаясь по Парламентскому холму, мы говорили о городе. Я поведала Максу свои немногие воспоминания о детстве в Майл-Энде: о пальмах в три моих роста на воскресном рынке вдоль Коламбия-роуд; о пабе, где отец любил читать газету, а мне дозволялось запивать картошку фри маленькими глоточками его пива; и как меня учили кататься на велосипеде по площади возле нашего дома. Макс рассказал о том, как переехал сюда в двадцать с небольшим и какое испытал замешательство. Как представлял, что будет жить в квартире над китайским ресторанчиком в Сохо или над книжным магазином в Блумсбери. Как с удивлением обнаружил, что на зарплату молодого специалиста мог позволить себе только комнатушку со спичечный коробок в доме на шестерых в Кэмберуэлле. Пока он рассказывал о бытовых странностях незнакомцев, ставших его соседями, я все представляла, как выглядел Макс в двадцать три года, когда приехал в Лондон: свежий и румяный, словно сомерсетское яблочко, с коробками вещей и свернутым в рюкзаке плакатом «Red Hot Chili Peppers».

Дойдя до вершины холма, откуда открывался вид на нервную систему центрального Лондона, мы уселись на скамейку. Нас окружали группки студентов, которые пили из жестяных банок и демонстративно галдели, подобно всем студентам в парках. Было также несколько влюбленных парочек, чье знакомство вполне могло состояться в «Линксе». Мы с Максом пытались угадать, на каком этапе отношений они находятся, и сошлись во мнении, что женщина на массивных пробковых танкетках, с усыпанным жемчугом клатчем и мужчина в дешевых шортах определенно пришли на первое свидание, и он удивил ее выбором места. Парочка влюбленных, чьи ноги на траве переплелись, как спутанные провода под телевизором, наверняка совсем недавно увидели друг друга голыми – возможно, даже накануне вечером. Мы пришли к выводу, что они отпросились с работы, весь день валялись в постели и теперь выставляли свою сексуальную совместимость на всеобщее обозрение. Мы решили, что двое мужчин, которые держались за руки и с усмешкой глядели на городские очертания, вспоминая «жизнь до “Осколка”»[20], могут похвастаться комфортным, пустым, но искренним уютом и уже готовы сказать друг другу: «Я тебя люблю». Мне нравилась роль комментатора и сообщницы Макса. Я могла бы делать это весь вечер.

Мы прошли дальше на север – по извилистым тропинкам среди деревьев, куда сквозь просветы ветвей проникали проблески закатного солнца. Во время разговора нам удавалось идти в ногу, держась примерно на расстоянии фута друг от друга. Я с упоением наблюдала за тем, как Макс реагирует на природу: проходя мимо деревьев, он инстинктивно касался коры стволов и подставлял лицо угасающему солнечному свету.

Мы вышли на луг у Кенвуд-Хаус и отыскали островок, где можно было присесть. Я открыла вино и оливки, и мы растянулись на траве, откинувшись на локти. Я забыла взять стаканы, поэтому мы по очереди пили из бутылки. Близился вечер, число гуляющих редело.

По лужайке, словно заводная игрушка по ламинату, несся маленький мальчик в желтой панаме.

– ОРЛАНДО, – рявкнул шагающий позади мужчина. – Орландо, вернись СЕЙЧАС ЖЕ.

Развеселившись еще сильнее, ребенок ускорился, панама слетела у него с головы.

– Ландо! – снова заревел мужчина, ловя непокорный головной убор. – Ландо, я не шучу, прекрати СЕЙЧАС ЖЕ или на всю неделю останешься БЕЗ ТЕЛЕВИЗОРА.

– Без телевизора, – отчаянно прошипел Макс мне в ухо.

– Как думаешь, можно быть родителем и не стать злобным деспотом?

Я повернулась к нему: наши лица теперь разделяли считаные дюймы.

– Нет, – сказал он.

– Посмотри на мальчугана. Он счастлив. Ему весело. Бегает в парке, а не по проезжей части. Что не так?

Мы оба следили за Орландо, который бросился на траву и катался, как гончая, задыхаясь от истерического хохота. В обозримом будущем он определенно лишится телевизора.

– Наверное, ужасно грустно наблюдать за тем, как превращаешься в комок нервов. Вряд ли есть способ этого избежать, – продолжила я.

– Не заводить детей, например?

– Да, – сказала я. – Точно.

– Ты хочешь детей? – спросил Макс.

Лола предупредила, что так случается, когда ходишь на свидания после тридцати: темы, которые раньше не поднимались, теперь всплывали в течение первого месяца. Кэтрин посоветовала ставить в известность заранее.

– Да, – сказала я. – Хочу.

– Я тоже.

– И одновременно боюсь. Наблюдая за детьми друзей, я хочу своих и больше, и меньше в равной мере.

– Со мной так же.

Макс достал из кармана папиросную бумагу и табак.

– Помню, однажды на моих глазах моя крестница Оливия в приступе истерики стукнула свою мать по лицу. Наотмашь ударила ее по щеке, оставив синяк на скуле. Через три минуты малышка уже сидела в ванне, подносила резиновую уточку к материнским губам и говорила самым сладким голосом, какой я только слышала: «Мама, поцелуй уточку».

Он рассмеялся.

– У нее будет еще один ребенок. У моей подруги Кэтрин. Думаю, это самый веский аргумент в пользу рождения детей. Если бы все было настолько плохо, никто не согласился бы такое повторить.

– Почему твои родители не завели еще одного ребенка?

– Вряд ли мама по-настоящему хотела стать мамой, – сказала я. – Возможно, она внушила это себе, а потом, когда появилась я, осознала свою ошибку.

– Глупости.

– Да все нормально. Я на удивление спокойно к этому отношусь. Вряд ли дело конкретно во мне – она бы разочаровалась в любом случае. Вообще-то, мне ее жаль. Ужасно, наверное, родить ребенка, а потом осознать, что сделала неправильный выбор. Хуже всего, что ей пришлось молчать и хранить этот секрет всю мою жизнь. – Макс наконец скрутил сигарету и закурил. – А вот папа завел бы десятерых, если бы мог.

– Они спорили из-за этого?

– Нет, не думаю. Папа был счастлив наконец-то обрести семью. Они с мамой поженились, когда ему перевалило за сорок.

– А сейчас они счастливы?

Я взяла у него сигарету и глубоко затянулась.

– Я снова курю, и все из-за тебя, Макс. На прошлой неделе даже купила пачку – впервые за сто лет. – Он выжидательно смотрел на меня. – Все непросто. Папа болен, – наконец ответила я.

– Мне ужасно жаль.

Я сделала еще одну затяжку и покачала головой, давая понять, что ему не о чем беспокоиться. Он догадался о моем нежелании впредь касаться этой темы.

Когда мы допили бутылку вина, Макс достал из рюкзака еще одну. Потом растянулся на земле, а я улеглась рядом и смотрела на темнеющее небо.

– Что собой представляет «Линкс»? – спросила я.

– Сама знаешь.

– Нет, я имею в виду для тебя. Какие там женщины?

– О, все разные.

Кончики его пальцев коснулись моей руки, и теплая ладонь крепко сжала мою.

– Да, само собой. Но ты наверняка замечал какие-то закономерности? Не буду считать тебя сексистом, обещаю. Мне правда любопытно.

– Что ж, ладно. – Макс протянул руку и привлек меня к себе. Я прижалась к его груди. – У них пунктик на джине: все говорят, что любят джин.

– Интересно, – отозвалась я. – Мне кажется, женщины используют джин для создания определенного образа. Он придает им некий налет изысканности, а-ля женщина из другой эпохи.

– Да, и у них обычно все фотографии – черно-белые, – промурлыкал он глубоким, вибрирующим голосом.

– Знаешь, какое у мужчин средство для создания образа?

– Какое?

– Пицца.

– Правда?

– Да. По их мнению, пицца ни много ни мало определяет стиль жизни. Она мелькает в каждом втором профиле. «Как ты любишь проводить выходные?» Пицца. «Твое идеальное первое свидание?» Пицца. Один даже указал свое текущее местоположение как «Пицца».

– Что еще? – спросил он.

– Все поголовно любят поспать. Не знаю, с чего вдруг взрослые мужики решили, что мы без ума от поедающих пиццу младенцев, которым постоянно нужен сон.

– Гетеросексуальных женщин давно пора награждать, как героев войны, только за то, что они нас любят, – вздохнул Макс, нежно перебирая пальцами пряди моих волос. – Не знаю, как вы все это терпите.

– И не говори. Бедняжки. Вкалываем от звонка до звонка на такой неблагодарной работе…

Макс повернулся на бок, так что мы оказались лицом к лицу, и поцеловал меня, мягко и осторожно, а затем притянул за талию ближе к себе.

– Постоянно о тебе думаю, – сказал он. – Об этом изгибе у основания шеи. О форме твоих губ. О тыльной стороне плеч. Как по-твоему, это слишком смелая фантазия – представлять, как целуешь тыльную сторону чьих-то плеч?

– Отличная фантазия, – ровно ответила я, решив не рассказывать ему о тарелках с канапе или о том, как представляла его за стиркой белья дома.

– Последней девушкой, чьи плечи я хотел поцеловать, была Габби Льюис. Я сидел за ней на химии. Хвост у нее на голове колыхался всякий раз, когда она вертелась по сторонам. А это происходило без конца. Думаю, она нарочно сводила меня с ума.

– Ты говоришь, как инцел[21].

– У нее были такие же идеальные руки, как у тебя. Я постоянно глазел на них, считая каждую веснушку. Моя двойка на ее совести – мне прочили тройку.

– Очаровательно.

– Скажешь, я ненормальный?

– Сказала бы, не будь ты таким красавчиком. Законы привлекательности делают свое черное дело.

– Тогда я вовсе не был красавчиком.

– Да ладно.

– Честно. Я был огромным волосатым подростком без друзей. После школы играл в шахматы с дедушкой – единственным человеком, кто хотел проводить со мной время.

– Вот что мне в тебе нравится. Гадкий утенок, превратившийся в прекрасного лебедя.

– А какой ты была в подростковом возрасте?

– Почти такой же, как сейчас.

– Неужели?

– Да, скука смертная. Тот же рост, то же лицо и тело, те же волосы, те же интересы. Мой уровень привлекательности застыл в тринадцать и больше не отклонялся ни в плюс, ни в минус.

– Бывает же…

– Хочешь, расскажу тебе свою теорию?

– Давай.

– Знаю, гораздо увлекательнее меняться с течением времени. Зато здорово, когда у тебя есть двадцать лет, чтобы привыкнуть к своей внешности. В отличие от подруг я почти не задумываюсь о том, как выгляжу, а вот они до сих пор стремятся к идеалу красоты как к финальной точке своей трансформации.

– Ты красивая.

– Я не разыгрываю скромность. И не считаю себя непривлекательной. Просто я никогда не была и не буду сногсшибательной красавицей. И это оставляет мне массу энергии для других дел. Кроме того… – Я сделала короткую паузу, спрашивая себя, не пора ли остановиться. – Думаю, именно этим объясняется моя популярность в «Линксе».

– Почему?

– Мне кажется, слишком красивые женщины подавляют неуверенных в себе мужчин. А когда они видят такой профиль, как у меня – милое личико, обыкновенные волосы, чувство юмора, – то попадают на знакомую территорию. – Макс громко рассмеялся, откинув голову назад. – Понимаешь, о чем я?

– В тебе определенно есть нечто… располагающее, но не в том смысле, в каком ты думаешь.

– Я как станция техобслуживания на шоссе. Они знают, что могут остановиться на чашку чая и бутерброд с сыром. Знают, чего от меня ждать. Им это знакомо. Мужчинам нравится привычное, хотя сами они уверены в обратном.

Допив бутылку, мы двинулись назад в сторону Арчвэя. В вечернем летнем воздухе веяло прохладой. Мы дошли до ворот, за которыми начиналась тропинка к Дамскому пруду, и заглянули внутрь. Темные очертания тонких ветвей на фоне индигового неба напоминали роспись в стиле шинуазри[22].

– Я бы хотела показать тебе это место. Думаю, туда можно проникнуть, – произнесла я неуверенно, не обладая задатками злостной нарушительницы.

– Нет-нет, – ответил Макс. – Просто опиши его.

– Ну, вон там, – я указала налево, – все оставляют свои велосипеды. Дальше по тропинке, справа, есть клочок травы, который называют лугом. Немного напоминает сцену из греческого мифа. Летом там волшебно. Целая поляна разомлевших полуголых женщин с банками джин-тоника. Дальше, справа, – пруд.

– Глубокий?

– Очень – дна не видишь и не чувствуешь. Вода всегда холодная, даже летом. Но многие делают вид, что теплая. Весной рядом плавают крошечные утята. Мы купались здесь на девичнике у Кэтрин. А в прошлом году, в день солнцестояния, моя подруга Лола заставила меня прийти сюда на рассвете и провести церемонию.

– Она язычница?

– Нет, просто невротичка, – сказала я. – Это мое любимое место в Лондоне. Если у меня когда-нибудь родится дочь, я буду приводить ее сюда каждую неделю для познания женского тела и силы.

– Видишь, вот почему мы вас так боимся.

– Боитесь?

– Конечно. Поэтому всегда отбирали у вас право голоса, держали взаперти, бинтовали вам ноги и лишали силы. Просто мы чертовски боялись, что вы станете так же свободны, как мы. А жаль.

– Что в нас такого пугающего?

– Да все… Вы умеете общаться и координироваться друг с другом так, как не могут мужчины. Ваше тело подчиняется определенным циклам. Вы животворящие, волшебные, сверхъестественные и фантастические. А мы можем только кончать себе на животы и бить друг друга.

– И болтать о чем угодно на парковках.

– Едва ли.

– И менять предохранители.

– Я даже этого не умею.

– Девчонка, – прошептала я, приближаясь к его лицу.

– Хотел бы, черт возьми, – сказал он, прижимая меня к перилам и целуя.

До нас долетал мокрый, травянистый запах земли и открытой воды – английский запах плавающих по каналам банок «Special Brew» и озерных кувшинок.

Весь путь до дома мы держались за руки, чего со мной не происходило с тех пор, как мы с Джо были студентами. Я перенеслась назад, во времена обещаний и удовольствия. Вновь стала подростком, только с чувством собственного достоинства, с зарплатой и без комендантского часа. Рядом с Максом я открыла для себя вторую жизнь, которая текла параллельно той, где ждали больной отец, рассыпающаяся дружба и ежемесячные выплаты по ипотеке. Я задумалась о реальности: ишиас, развившийся у меня годом ранее, и физиотерапия, которую я не могла себе позволить; черная плесень между плитками в душе, не поддающаяся никакой чистке; поток не вполне понятных новостей и местные выборы, на которых я не голосовала; бесконечные электронные письма от моего бухгалтера, всегда предваряемые словами: «Нина, ты, кажется, напутала». Я чувствовала, как тепло Макса перетекает в меня через наши руки, защищая от остального мира. Реальность могла стучаться ко мне всеми возможными способами, писать по электронной почте и звонить по телефону – с Максом я была вне зоны доступа.

Он зашел со мной в парадную дверь, поднялся по лестнице и остановился в общем коридоре с грязно-розовым ковролином, ободранными обоями и тусклым желтым светом голой лампочки на потолке. Я не знала, было ли это проявлением рыцарства или попыткой соблазнения – скорее всего, и то и другое вело к одному исходу. Я прислонилась к дверному косяку.

– Умираю от желания тебя пригласить.

– Ты не обязана.

– Просто подумала, может, знаешь… будем вести себя как взрослые. Подождем.

Я слегка кривила душой: я помнила, что на моей кровати лежит куча вещей для стирки. И, возможно, вывернутые наизнанку трусики в ванной. В холодильнике не было молока к утреннему чаю. А в браузере, скорее всего, открыта вкладка с поисковым запросом вроде: «Сколько волосков на сосках норма для женщины в 32?»

– Нам некуда спешить.

– Как ты доберешься до дома? – спросила я.

– На автобусе.

Повисло молчание.

– Спокойной ночи, – наконец сказал он.

– Спокойной ночи.

Макс наклонился и прижал губы к моему обнаженному плечу, затем покрыл поцелуями тыльную сторону правой руки до запястья. Он положил ладони мне на бедра и перешел к левой руке и стал медленно ее целовать, словно проводил измерения губами. Кожа у меня будто истончилась и стала прозрачной, как пищевая пленка, через которую он мог разглядеть мое нутро. Макс повернулся, чтобы уйти, и я инстинктивно потянула его за руку. Он прижал меня к стене в коридоре и жадно поцеловал, словно я была единственным, что могло его насытить.

Теперь я понимаю, что в первую ночь с Максом я искала следы его бывших любовниц. Я хотела впустить его внутрь себя, чтобы отыскать призраков внутри него. Не обладая сведениями о прошлом Макса, я изучала неизгладимые отпечатки пальцев, оставленные до меня другими. Когда он зажимал мне рот ладонью, я видела женщину, которая использовала его как способ раствориться и обрести свободу. Когда он мял мою плоть, я знала, что он занимался любовью с телом более податливым, чем мое. Его губы на сводах моих ступней открыли мне, что он боготворил женщину во всей ее полноте – он равно любил косточки пальцев на ногах и тазобедренные суставы; он изведал ее кровь на своей коже так же хорошо, как ее духи на своих простынях. Во время сна он обнимал меня, как грелку, и я знала, что ночь за ночью он делил постель с другой, и обычный матрас служил им оазисом.

Утром он рано встал на работу. Он не принял душ, сказав, что хочет носить меня как лосьон после бритья, и поцеловал на прощание. По-кошачьи, непристойно растянувшись на простыне, я услышала, как он прошел по коридору и закрыл тяжелую парадную дверь. Но я все еще чувствовала его присутствие – незримое и обволакивающее, как водяной пар. Придя ко мне в квартиру той ночью, Макс остался надолго.

5

Следующий месяц пролетел для нас в новом, более легком режиме. Мы больше не посылали друг другу выверенные тексты, требующие анализа, разбора и подробного комментария от Лолы. Вместо этого мы стали регулярно созваниваться, чтобы узнать, как дела и поговорить о нас. Мы виделись три-четыре раза в неделю. Целовались на последнем ряду в кинотеатре. Узнали, кто какой чай любит. Я встречала Макса во время обеденного перерыва на работе, и мы ели бутерброды с ветчиной и пиккалилли[23] в парке возле его офиса. Один раз сходили на выставку, где я ничего не запомнила из экспозиции – гораздо больше меня занимал акт держания за руки средь бела дня. Я увидела его квартиру: в основном белую, чистую и полностью обжитую, с выцветшими, потертыми коврами из путешествий, стопками пластинок на полу и башнями книг в мягких обложках на всех поверхностях. В буфете стояли подаренные на Рождество забавные кружки от добросердечных дальних тетушек. Еще были груды видавшего виды снаряжения для активного отдыха: походные ботинки, гидрокостюмы и шлемы. В квартире висела всего одна фотография – крупный черно-белый снимок улыбающегося мужчины с закрытыми глазами, уткнувшегося носом в голову маленького светловолосого мальчика. Я спросила о нем только раз и впредь никогда не упоминала. Мы с Максом обходили стороной наши запертые комнаты с пометкой «папа», и оба, не сговариваясь, понимали важность этого.

Ночью и, едва проснувшись, каждое утро мы путешествовали по еще неизведанным территориям тел друг друга, отмечая свои завоевания. Мы колонизировали друг друга, и, уходя от Макса, я несколько дней хранила следы в тех местах, где он был, целовал, щипал и кусал. Я даже не надеялась когда-нибудь познать его целиком.

Сидя в приемной своего издателя, я коснулась едва заметного синяка на правом запястье: Макс оставил его несколько ночей назад, когда удерживал меня. Он приобрел светло-желтый оттенок и теперь походил на золотое украшение.

Я оглядела сотни книг на полках таунхауса в Сохо, где располагался офис издательства, и заметила шалфейно-зеленый корешок «Вкуса». Ко мне вновь вернулось ощущение сопричастности, как при самой первой встрече с моим редактором Вивьен. Наивное чувство, ведь я была продуктом издателя, а не его детищем, а судьба продуктов еще более непредсказуема.

– Нина? – раздался хриплый и сонный мужской голос.

Я обернулась и увидела неряшливого парня лет двадцати с медно-рыжими волосами и забавной битловской стрижкой. На нем была гавайская рубашка с короткими рукавами, заправленная в спортивные штаны, а на ногах – сланцы. Веки тяжело нависали на глаза, как пара приспущенных жалюзи.

– Да. Привет, – ответила я.

– Вы к Вивьен?

Жевательная резинка перекатывалась у него во рту, как шарик в лототроне.

– Да.

– Пойдемте.

Он пригласительно дернул головой и побрел к лифту, едва поднимая ноги, будто волочил тяжелые коробки.

Вивьен сидела в конференц-зале со стеклянным фасадом, ссутулившись и склонив голову над листом бумаги. У нее были светлые волосы до плеч и стрижка шегги с небрежной челкой – отголосок прошлой жизни с кучей вечеринок. Такая прическа подходила женщине ее возраста, но столь же уместно смотрелась бы и на стареющем рок-идоле. В свои пятьдесят с небольшим, несмотря на легкую дряблость лица, морщинки и молочно-голубые радужки, Вивьен обладала аурой самой влиятельной и популярной девчонки в школе. Она была решительной, требовательной, уверенной в себе и озорной. Ей нравились скандалы, сплетни и непристойности. Она вращалась среди людей из высшего света, с хорошими связями, безупречным стилем и вкусом – и в то же время сама была совершенно далека от гламура, что привлекало в ней еще сильнее. Вивьен много читала, везде и всегда ходила в черных брюках и простой рубашке андрогинного кроя. Очки она носила квадратные, в толстой мультяшной оправе, серьги – всегда большие и геометрические. Судя по всему, аксессуары она выбирала из-за их причудливости.

Но самым притягательным в Вивьен были чары гуруизма, которые она распространяла на всех встречных, не подозревая о собственном заразительном влиянии. Озвученные ею мимолетные мысли становились для собеседника фундаментальной истиной. Однажды Вивьен сказала мне всегда заказывать тюрбо, если эта рыба есть в меню (я всегда заказываю тюрбо), и что все ароматы, кроме розы, безвкусны (с тех пор я ношу только этот аромат). Я никогда не встречала женщину, более уверенную в своих мыслях и желаниях, и это не могло не вдохновлять.

Когда я вошла в конференц-зал, Вивьен встала и поцеловала меня в обе щеки.

– Нина Великолепная, – произнесла она глубоким голосом с долгими гласными и резкими согласными, крепко ухватив меня за плечи. – Нам о стольком нужно поговорить. Будь добр, Льюис, – церемонно обратилась Вивьен к моему сопровождающему, – послушай очень внимательно. Принеси нам два кофе – только из кофейни внизу, а не из этой ужасной машины. Нина любит флэт-уайт, не диетический, а для меня двойной эспрессо без молока. Ты запомнишь?

– То есть, типа, просто черный кофе? – уточнил он, прислонившись к дверному косяку.

– В общем, да. Только не говори «черный кофе», иначе дадут абсолютно не то, что я прошу. И возьми один для себя.

– Вообще-то, я отказался от кофеина. Читал, что это медленный яд…

– Хорошо, Льюис, спасибо, – быстро произнесла Вивьен и повернулась ко мне с вымученной улыбкой. Дверь закрылась, Льюис ушел. – Я всегда нанимала только серьезных девиц с короткими стрижками и тканевыми рюкзаками, поклонниц Сильвии Плат[24]. В этот раз я подумала, почему бы не попробовать другого помощника.

– И как он тебе?

– Катастрофа.

В стеклянную дверь постучала серьезная девица с короткой стрижкой и в кожаных туфлях. Вивьен повернулась к ней.

– Да?

Девушка вошла в кабинет, нервно заправляя волосы за уши.

– Вивьен, мне очень жаль, но никому нельзя занимать этот конференц-зал в ближайшие три часа.

– Почему?

– Всех сотрудников собирают на лекцию «Неделя без лифта».

– Что еще за «Неделя без лифта»?

– Правительственная инициатива, которую мы поддерживаем. Призываем людей пользоваться лестницей, а не лифтом, для укрепления сердечно-сосудистой системы. – Вивьен непонимающе смотрела на нее, ожидая дальнейших объяснений. – И нам об этом читают лекции.

– Исключено, – резко ответила Вивьен, поворачиваясь ко мне. Девушка еще немного постояла в дверном проеме, а затем удалилась. – Просто невероятно, какой вздор приходится делать. Не сомневаюсь, из-за таких вот лекций дорогой Малькольм от нас и ушел. Наш лучший дизайнер.

– О нет! Насовсем?

– Да, у него случился нервный срыв. Он продал свой дом и переехал в Бельгию. Впрочем, я всегда считала Бельгию прекрасным местом, чтобы сойти с ума, поэтому рада за него.

Однажды кто-нибудь упомянет при мне Бельгию, и я с уверенностью скажу: прекрасное место, чтобы сойти с ума.

– Итак. «Крошечная кухня». Кампания идет хорошо, на этой неделе мы отправим тебе всю информацию по электронной почте.

– Великолепно, – сказала я.

– И «Вкус» по-прежнему продается, в прошлом месяце цифры выросли, и это фантастика.

– Очень надеюсь, что вторая книга не разочарует тех, кому понравился «Вкус».

– Нет-нет, – отмахнулась она. – Твой голос узнаваем – он тот же, что в первой книге. Ты говоришь о насущной для многих проблеме: как наслаждаться жизнью, готовить и хранить еду в ограниченном пространстве. Это успех.

– Надеюсь, – сказала я.

– Даже не сомневайся. – Вивьен ободряюще закивала. – А теперь не очень приятные новости.

– Я слушаю.

– Книга номер три. Я прочитала синопсис в выходные…

– Тебе не понравилось?

– Боюсь, что так.

Я была благодарна Вивьен за прямолинейность. Терпеть не могу уклончивые отзывы в издательском деле и журналистике. Только годы спустя я научилась понимать, что, когда редактор говорит «многообещающе», он почти всегда имеет в виду «нам это не подходит». Мои рабочие отношения с Вивьен были плодотворными благодаря обоюдной честности.

– Продолжай, – сказала я.

– Скучно. Неинтересно.

– Понятно.

– И еще я бы сказала… – Она подыскивала верное слово. – Заморочно. Кому захочется выбирать все ингредиенты по календарю? Это занятие для тех, у кого слишком много времени или денег.

– Я хотела сделать акцент на местных продуктах. Как питаться только тем, что мы производим у себя в стране, придерживаясь сезонности.

– Попахивает евроскептицизмом.

– Да?

Вивьен пренебрежительно раздула ноздри.

– Чуток.

– Значит, сезонность вычеркиваем?

– Пожалуй. По-моему, лучше вернуться к началу и придумать новую тему.

Я ощутила разочарование: на подготовительную работу и написание синопсиса ушло больше месяца. С показным энтузиазмом я достала блокнот, чтобы сделать бессмысленные пометки, к которым никогда не вернусь.

– Какие у тебя идеи? – спросила я.

– Увы, пока ничего конкретного в голову не приходит. Но уверена, читатели хотят чего-то личного. Чего-то настоящего.

– Не знаю, Вив, способна ли я на еще один публичный катарсис после того, как рассказала о своей жизни во «Вкусе».

– Нет, обойдемся без катарсиса. Нам просто нужно что-то… человечное.

– Человечное. Хорошо.

– Подумай. Поговори с людьми. Окунись в жизнь, а потом возвращайся.

«Окунуться в жизнь» – написала я вверху страницы и дважды подчеркнула.

– Попробую.

– Над чем еще работаешь?

– Пишу для своей еженедельной колонки. Недавно закончила большую статью о флекситарианстве. В данный момент готовлю другую – о винах, произведенных в Великобритании. Да, и я только что подписала очередное безнравственное партнерское соглашение ради выплаты ипотеки.

– О какой степени безнравственности идет речь?

– Сгущенка, – призналась я.

– Уф.

– Поэтому теперь мне нужно найти десять по-настоящему вкусных и оригинальных способов использования сгущенного молока.

– Лаймовый пирог, – сказала Вив. – Туда идет целая куча лаймов. Пальчики оближешь. И мороженое без взбивания.

– У тебя на все готов ответ.

– А то. Теперь самое интересное. Как успехи с онлайн-знакомствами? Умираю от любопытства.

– Все хорошо! У меня вроде как появился бойфренд после первого свидания.

– Шутишь? – спросила она.

– Похоже, свидания без обязательств – не для меня.

– Наверное… А вот мне всегда нравилось спать с кем попало. Насколько я помню, все было достаточно безобидно, не считая легкой побочки. Впрочем, сущая ерунда.

– Увы, кажется, я не создана для этого. Я пробовала.

– Тогда повезло, что ты кого-то нашла. Расскажи о нем.

– Он бухгалтер. Любит отдыхать на природе.

– Как он выглядит?

– Высокий, широкоплечий, песочный блондин. Немного похож на окультуренного пещерного человека-сёрфера.

– О боже.

– Вообще-то, я хотела спросить твоего совета.

– Слушаю, – сказала она с довольным видом.

– Я собираюсь поужинать со своим бывшим…

– Тем очаровательным медвежонком?

– Да. Ты знаешь, мы ведь до сих пор очень близки… – Она кивнула. – Как думаешь, стоит ему говорить, что я с кем-то встречаюсь? Мы обещали быть честными друг с другом, но не слишком ли это… навязчиво? Как будто ему есть дело?

Она откинулась назад и запустила пальцы в свои прелестные лохматые волосы, словно взывая к той части разума, которая давала советы о любви и жизни.

– Да, – ответила она спустя какое-то время. – Ты должна ему сказать.

– Я так и думала.

– Но прояви такт. В мужчинах постоянно тлеет уголек чувства к бывшим. Даже если они не отдают себе в этом отчета. А вот женщины всегда вынуждены его гасить.

Я ждала Джо возле кинотеатра. Он опаздывал почти на пятнадцать минут. Мы выбрали дневной показ фильма «Аппалуза» с Марлоном Брандо в главной роли. Вестерны всегда были нашей обоюдной страстью, которую мы могли разделить только друг с другом. Нам обоим нравилась простота хороших и плохих парней и отсутствие моральной двусмысленности – это дарило некоторое утешение. «Аппалуза» – история о мужчине, крадущем чужую лошадь из-за ее красоты, – особенно нас прельщала. Достаточно было заменить слово «лошадь» на «золото», «пистолет» или «жена», чтобы получить сюжет любого из существующих вестернов.

После разрыва нам с Джо удалось перевести отношения в дружеское русло. Мы по-прежнему вместе смотрели вестерны, по-прежнему первым делом звонили друг другу, когда случалась катастрофа на работе, и все так же ссорились из-за правильных деталей общих воспоминаний – словом, наше общение не изменилось, за исключением того факта, что у нас не было секса. Его отсутствие еще до разрыва превратило романтические отношения в платонические, так что переходный период прошел безболезненно.

Во время изнурительных двухдневных переговоров, которые подвели черту под нашими отношениями, мы с Джо попробовали разобраться, куда исчез секс. Вряд ли мы больше не находили друг друга привлекательными. Скорее, просто перестали видеть друг в друге источник наслаждения и восторга, а лишь комфорт, спокойствие и безопасность. В течение многих лет именно с Джо я хотела получать новый опыт, проводить время, совершать открытия. Постепенно все изменилось. Он больше не был тем, с кем я мечтала прожить жизнь, и превратился в человека, с которым делишься впечатлениями, поедая тайскую еду навынос. Он стал послематчевым комментарием, а не главным событием; фоторамкой, а не фотографией. И тогда мы перестали заниматься сексом.

Я увидела сбитую, массивную фигуру Джо, неуклюже топающего ко мне в ненавистной легкой куртке рубашечного кроя, и поразилась, насколько он отличался от Макса во всех отношениях. Макс был уверен в себе и сдержан в проявлениях чувств, Джо напоминал резвящегося щенка. Макс демонстрировал серьезность, Джо делал и говорил что угодно, лишь бы рассмешить людей. Джо был мягким и круглощеким, Макс – солидным и скульптурным. Джо был безобидным и домашним, как плюшевый мишка, Макс походил на льва, опасного и величественного. Джо играл роль шута, над которым запросто можно посмеяться за столиком в пабе, Макс выглядел, как главный актер.

– Ты опоздал, – упрекнула я Джо, когда он подошел.

– Знаю, – сказал он, переводя дух и неловко меня обнимая. – Извини.

– Давай, быстро назови оправдание, пока не успел ничего придумать.

– Оправдания нет, – признался он, почесывая рыжевато-каштановую бороду, как всегда смущенный собственной нерасторопностью. – Валял дурака весь день.

– Играл в футбол на икс-боксе?

– Немного, да.

– Люси не возражает, когда ты опаздываешь?

– Я к ней не опаздываю, боже упаси.

– Значит, только ко мне?

Джо примирительно улыбнулся, снимая куртку-рубашку и закатывая глаза.

– Не начинай, – сказал он и конфузливо одернул футболку цвета хаки на круглом животе.

– Я не начинаю. Просто забавно, что твоя нынешняя девушка пожинает плоды моих многолетних внушений, а твоя бывшая девушка по-прежнему вынуждена мириться с той же фигней.

– Ну, перестань. – Джо обнял меня, и запах его пота пробудил давние воспоминания, словно духи покойной бабушки. – Я куплю тебе самую большую колу из тех, которые ты себе позволяешь только в кино, идет? И ты выпьешь ее в один присест, как всегда, и будешь бегать в туалет, выводя всех из себя, как ты обычно делаешь.

Я уткнулась плечом в его подмышку и обняла за талию.

После фильма мы пошли во вьетнамский ресторанчик неподалеку, где, по моим сведениям, готовили один из лучших супов фо в Лондоне, о чем я на днях писала в своей колонке. Джо, чья страсть к еде не знала границ, любил присоединиться ко мне в кулинарных изысканиях.

– Как работа? – поинтересовалась я между глотками супа.

– Плодотворна, по меркам спортивного пиара.

– Ты все еще рассматриваешь переход в другое агентство?

Джо вытер рот салфеткой, заправленной за воротник футболки наподобие нагрудника.

– Возможно, – сказал он. – Хотя после тридцати мысли об идеальной карьере слегка отходят на второй план. У меня хватает поводов для радости помимо работы, так что грех жаловаться. Платят нормально, да и с коллегами ладим. Одним словом, простая праведная жизнь. – Наконец-то Джо мог отпускать свои чосеровские шуточки без риска подорвать мое влечение к нему. – Как дела? Что нового?

– Ничего особенного. Обживаюсь в квартире. Уйдет какое-то время, чтобы отделать ее под себя – сейчас я на мели, а работы там невпроворот. Но мне приятно думать об этом как о долгосрочном проекте.

– Да, конечно, – сказал он, отвлекаясь и показывая официантке, что хочет еще пива.

– Готовлюсь к выходу новой книги.

– Уже предвкушаю.

– И я кое с кем встречаюсь.

Джо уставился на меня, слегка приоткрыв рот.

– И давно?

– Полтора месяца, – сообщила я, изо всех сил стараясь принять равнодушный вид. – Примерно.

Он кивнул и погрузил палочки обратно в миску, чтобы выловить притаившуюся там лапшу.

– Рад, что ты кого-то нашла. Я беспокоился за тебя все это время.

– С чего ты вдруг «беспокоился»? – спросила я, уязвленная его покровительственной манерой под маской участия.

– Просто ты очень давно ни с кем не встречалась.

– Я делала это намеренно, потому что занималась карьерой. Я бросила преподавать, полностью перешла на фриланс, написала книгу и сама купила квартиру. Хватает дел и без того, чтобы бегать по свиданиям.

– Где ты познакомилась с…

– Максом, – ответила я.

– С Максом, – произнес он, будто пробуя слово на вкус.

– В приложении для знакомств.

– Вот уж не ожидал от тебя.

– Теперь по-другому никак, никто уже не знакомится в реальной жизни. Возьми, например, Лолу.

– А, старушка Лола, – рассмеялся Джо. – Как она поживает? Давненько ее не видел.

Я заметила, что, когда речь заходила о Лоле, «старушка» все чаще мелькала в качестве приставки.

– Хорошо. Все еще ходит по свиданиям.

– Ну и какой он из себя? – нехотя, по-родительски поинтересовался Джо.

– Он… высокий, – сказала я. – Очень высокий.

– Я думал, тебе не нравятся высокие люди.

– Что за бред. Разве я когда-нибудь такое говорила?

– Ты вечно жалуешься, когда они загораживают обзор на концертах и садятся на переднее сиденье машины. Я отчетливо помню, ты говорила, что тебя не привлекают долговязые парни.

– Он не долговязый, а статный.

Я заметила, как Джо инстинктивно выпятил грудь. Салфетка на ней была забрызгана коричневым бульоном.

– Совсем не в твоем вкусе.

– То же самое я думала о Люси, – сказала я и тут же пожалела: в этом сквозила обида.

Джо улыбнулся, положил палочки и церемонно поправил бамбуковую салфетку.

– Я собираюсь сделать ей предложение.

– Что?!

– Ага!

– Когда?

– В эти выходные.

– Ого. Так неожиданно… – сказала я.

– Да?

– Вообще-то, нет. Вам уже за тридцать, и вы давно вместе… Извини, не знаю, почему так удивилась.

– Я несколько месяцев готовлюсь. Даже придумал дизайн кольца.

– Притормози, Ричард Бертон[25], – сказала я, пассивно-агрессивно накладывая соус чили в тарелку. Я и не подозревала, что специи могут спровоцировать во мне пассивную агрессию. – В каком смысле «придумал дизайн кольца»? Ты и брюки-то по утрам с трудом выбираешь.

– Нашел ювелирного дизайнера и описал, что нравится Люси. Смотри.

Джо достал телефон и показал фотографию маленького круглого бриллианта, окруженного другими круглыми бриллиантами меньшего размера. Как по мне, все обручальные кольца одинаковы.

– Очень красиво, Джо, – похвалила я. – Действительно отлично придумано.

– Спасибо, – отозвался он, не заметив нотку сарказма в моем голосе.

– Вот уж не знала, что ты так хочешь жениться. Мы с тобой часто говорили о детях и никогда – о свадьбе.

– Да, но то было у нас, – сказал он.

– Ну, замечательно…

– Нет, я в том смысле, что с каждым человеком будущее видится иначе, понимаешь? А не так, что один вынужден подстраиваться под планы другого. Мы с тобой решили не жениться. А с Люси мы довольно рано обсуждали брак.

– Насколько рано? – спросила я.

– Рано. После нескольких свиданий.

– Случайно, не в тот день, когда она водила тебя на свадебную ярмарку?

– Это была не свадебная ярмарка, – запротестовал он. – Мы помогали ее сестре выбрать свадебные туфли.

– Потрясающе, – сказала я. – Не представляю, как особам вроде Люси это удается. Все гетеросексуальные женщины, которых я знаю, эмоционально парализованы в отношениях из-за страха «отпугнуть мужчин». И тут являются такие, как Люси – ломающие устои и твердо знающие, чего хотят, – и заявляют: «Я здесь босс, вот правила, делай по-моему». Куча мужчин, похоже, от этого в восторге. Как будто у них гора с плеч упала.

– Что ж, я вовсе не против, – ответил Джо.

Деревянными ложками мы доели суп, чавкая в тишине.

– Очень рада за вас обоих, – наконец произнесла я. – Жду не дождусь, чтобы увидеть тебя у алтаря. Если меня пригласят на свадьбу.

– Конечно, пригласят.

– Чего только мы не думали друг о друге, – сказала я. – Не любит высоких людей, не заходит в приложения для знакомств, никогда не хотел жениться. Забавно, как мы заблуждались.

– Не заблуждались, – сказал он. – Просто повзрослели.

В автобусе по дороге домой я ощутила тоску по чему-то незыблемому, и сам черт меня дернул позвонить родителям.

– Алло? – рявкнула мама в трубку, резко и раздраженно, словно я была банковским страховым агентом, звонящим пятый раз за час.

– Привет, мам, это я, – осторожно сказала я.

– О, Нина, привет.

– Как дела? Все хорошо?

– Вообще-то нет.

– Что случилось?

Я и сама не заметила, как с некоторых пор, обращаясь к маме за утешением, моментально становилась ее советчицей.

– Кошмарный вечер. Я должна была присутствовать на местной постановке «Кукольного дома» и…

– Неужели в Пиннере кто-то ставит «Кукольный дом»?

– Да, любительская труппа Глории в общественном театре Уотфорда. Я готовилась несколько недель. Сегодня заключительный вечер. После спектакля актеры собираются в местном ночном клубе, и все должны прийти в костюмах женщин, подвергшихся гонениям. Я готовила свой целую неделю.

– Что случилось?

– Позвонила Мэри Голдман: твой отец прислал ей соболезнования в связи с кончиной ее мужа Пола. Несколько страниц с воспоминаниями о том, как они вместе смотрели футбол и как отец заметил, что Пол сильно сдал и плохо выглядел в последние годы. Как ему жаль потерять такого выдающегося человека.

– И что не так?

– Пол Голдман ни черта не умер.

– О, – сказала я.

– Он даже не болен, с ним все в порядке.

– Значит, произошло недоразумение. Очевидно, папа его с кем-то перепутал. Может, умер какой-нибудь другой Пол?

– Нет, – сказала мама.

– Ты не говорила папе ни о чьей смерти?

– Ну… – нерешительно произнесла она с ноткой досады: мой деловой подход лишал ее возможности поспорить. – Деннис Рэй умер на этой неделе, но он совсем не похож на Пола. Деннис – старый коллега твоего отца, а с Полом и Мэри мы дружим тридцать лет.

– Вот и объяснение. Он просто перепутал. Папа забывает детали и даты. Будто узнает формы, но порой путает цвета. Старайся не перегружать его лишними подробностями, и все будет в порядке.

– Мэри все это не волнует, она вне себя. Очень расстроена.

– Мэри Голдман – идиотка.

– Нина…

– Да. Она идиотка, если подняла шумиху из-за того, что папа немного ошибся и наговорил столько чудесных слов о ее скучном старом муже, пускай тот и не умер. Почему бы тебе не вызвать такси и не поехать в клуб? Сейчас только девять часов.

– Не могу. Мне нужна целая вечность, чтобы надеть костюм, и к тому времени, когда я приеду, все уже закончится.

– Кем ты собиралась нарядиться?

Я слышала мамино раздраженное сопение в трубке – она отчаянно хотела рассказать мне все перипетии этой неслучившейся истории и одновременно злилась на мои вопросы.

– Эмили Дэвисон[26]. Мне нужно влезть в целую кучу нижних юбок, потом прикрепить к платью сзади большого игрушечного коня, и я просто не могу… – Послышался голос на заднем плане. – Я разговариваю по телефону с Ниной. Хочешь с ней пообщаться? Отлично. Нина, твой отец хочет с тобой поговорить.

– Привет, Би, – сказал он.

– Привет, пап. Все хорошо? Похоже, сегодня было много шума из ничего.

Я выдавила смешок в попытке сгладить ситуацию и перевести ее в нормальное русло.

– Пол умер. Пол Голдман. Такой милый парень. Однажды мы все вместе ездили в Озерный край и увидели оленя. Пол в последнее время выглядел неважно, но такие вещи всегда застают врасплох. – Я услышала, как на заднем плане стонет мама. – Ты приедешь на ужин?

– Не сегодня, папа. Я навещу вас через несколько недель.

– Как, уже несколько недель?! – спросил он с притворным ужасом, словно персонаж провинциальной «Алисы в Стране чудес». – Боже, боже. Как летит время.

– Не обращай внимания на мамины слова насчет Пола и Мэри. Она просто сердится, что пропустит свой важный вечер.

Я услышала, как мама его зовет.

– Мне пора. Кажется, твоей маме что-то нужно.

– Хорошо, папа, – сказала я с нарочитой бодростью. – Рада была с тобой поговорить, позвоню завтра.

– Хорошо, Би. Пока, милая.

Я держала трубку возле уха и слушала громкие, монотонные сигналы: папа тыкал на кнопки, пытаясь завершить звонок. Потом к телефону подошла мама – раздался ее усталый, бесцветный голос:

– Вот на эту, Билл, – сказала она и дала отбой.

Я сунула мобильник в карман куртки и прижалась лицом к окну автобуса, который мчался по Хангерфорд-Бридж. Я надеялась, что сверкающие очертания Лондона отвлекут меня от беспокойства, угнездившегося в животе. Нет более невыносимого, горького, мучительного и безысходно грустного чувства, чем жалость к родителям.

Дома я сразу же легла спать. В отличие от моих друзей, которые ворочались по ночам, страдая от приступов апноэ, или беспрестанно вскакивали под плач голодного ребенка, я никогда не испытывала проблем со сном и со временем научилась это ценить. Однако через два часа меня разбудил громкий мужской смех, доносившийся из сада внизу. Я отдернула шторы: Анджело и еще какой-то мужик сидели на пластиковых стульях, курили, пили пиво и говорили по-итальянски. Я приоткрыла окно.

– Простите, – прошипела я. – Не могли бы вы вести себя потише? Вы меня разбудили.

На мгновение умолкнув, они взглянули наверх, а затем вернулись к разговору.

– Анджело, – снова прошипела я. – Анджело.

Они не реагировали.

– Анджело, сейчас полдвенадцатого ночи. В субботу я бы еще поняла, но сегодня понедельник. У меня завтра очень ранняя встреча. Вы можете говорить внутри?

Они начали смеяться, производя шум под стать оркестру из ударных инструментов и гудящих клаксонов. Приятель Анджело хлопнул его по колену в истерическом угаре.

– Ради бога! – взмолилась я. Они загалдели еще громче, пытаясь затереть мой голос, как карандашную метку. – АНДЖЕЛО! – закричала я.

Он вдруг резко поднял неподвижное, как у марионетки, лицо.

– Не смей. Кричать на меня. Как на собаку, – произнес он с угрожающей ноткой.

– Идите разговаривать внутрь.

– Нет, – отчеканил он и вновь отвернулся.

Я с шумом захлопнула окно и пошла надевать джемпер, пальто и кеды.

Совершив телефонный звонок и поездку в такси, я стояла перед входной дверью Макса. Ветерок обдувал мои голые ноги, предупреждая о наступлении осени. Макс открыл, я виновато улыбнулась. Он втянул меня в тепло коридора и обнял.

– Какой чудесный сюрприз, – сказал он, когда я прижалась лицом к его груди и крепко обхватила за талию, словно ребенок, встретивший персонажа из Диснейленда.

– Надеюсь, ты здесь не с женщиной?

– С тремя, – произнес он в мои волосы. – И они жутко сердятся, что ты вытащила меня из постели.

– Неловкий ужин с бывшим, – сказала я, поднимая взгляд. – Затем грустный разговор с родителями. Потом стычка с ужасным соседом.

Макс поцеловал меня.

– Хочешь об этом поговорить?

– Нет.

– Может, бокал вина?

– Галлон.

Мы прошли в кухню, и я забралась на столешницу, а Макс тем временем достал из буфета два бокала.

– На моей памяти все ужины с бывшими – неловкие, – сказал он.

– Просто я думала, что мы с Джо перешагнули через это, но, получается, нет.

– Он умолял тебя вернуться? – спросил Макс, наливая красное вино в бокалы. – Учти, это запрещено.

– Нет-нет. Он сообщил о помолвке и застал меня врасплох. Когда-то мы условились не жениться.

– Что ты почувствовала?

– Не знаю. Не ревность и не грусть. Джо сказал кое-что, и я все никак не выкину его слова из головы: с каждым новым партнером ты по-новому видишь свое будущее.

Макс подал мне бокал, затем сделал глоток из своего.

– Возможно, он прав, тебе так не кажется?

– Наверное, да. Просто я раньше не рассматривала такой вариант. Я думала, сначала мы решаем, чего хотим, а потом ищем того, с кем нам по пути.

Я расшнуровала кеды и скинула их на пол. Забравшись на столешницу с ногами, я уперлась подбородком в колени.

– Какие сексуальные носочки. – Макс приблизился и потянул меня за ступни. – Твои голые ноги и носки меня заводят.

Он встал между моих бедер, и я обвила его ногами. «Вот он, идеальный момент», – подумала я, когда мы сплелись на кухонном столе будничным вечером. Эфемерный период новых отношений, когда все обыденное кажется эротичным, а наблюдать, как кто-то заливает молоком хлопья или сушит полотенцем волосы, более завораживающе, чем смотреть на океан. Когда запах утреннего дыхания или немытых волос будоражит, еще на шаг приближая тебя к укрепленному хранилищу чужих тайн, куда остальным вход закрыт. Когда, насытившись сексом, вы пробуете новизну будничности. Потом это превращается в долгосрочные отношения, и в один прекрасный день остается только будничность, вынуждая вас опять искать новизну сексуальности: устраивать «вечерние свидания», надевать лучшую одежду и специально зажигать свечи. Мы используем уловки для сближения, а потом нарочно изображаем отстраненность, чтобы как можно дольше сохранить близость. Скоро наши носки перестанут быть соблазнительными и станут поводом для ссор (не убранные, оставленные на батарее или в стиральной машине). Но пока они символизировали нечто тайное и сакральное.

– Господи, обожаю этот момент, – сказала я. – Ты пускаешь слюни над моими носками. Как нам его задержать, заморозить во времени? Наверняка есть способ обмануть все законы моногамии. Какой-то игровой трюк.

– Нет, нет, нет, – сказал он, убирая мою челку и целуя меня в лоб, потом в щеки и в кончик носа. – Нам нужно продолжать. Проходить уровень за уровнем. Твои носки станут только сексуальнее, поверь.

6

– Мне, пожалуйста, безглютеновый бургер и макароны с сыром… Что? – спросила Лола, увидев мое замешательство.

– Твой заказ не имеет смысла.

– Почему?

– Потому что в макаронах содержится глютен.

– Да, но так я хотя бы вдвое уменьшу дозу.

– У тебя либо есть непереносимость, либо нет, – сказала я. – Это же не никотин. Не бывает такого, что глютен в маленьких дозах лучше, чем в больших. Мука – всего лишь ингредиент.

– Вы можете взять безглютеновые макароны, – предложила официантка.

– Бр-р-р, нет, спасибо, – ответила Лола, бросив меню на стол. Я уставилась на нее, не зная, с чего начать.

– Бургер с сыром и халапеньо и картофель фри, – наконец попросила я.

У Лолы зазвонил телефон.

– Подожди. Я оставила свой грандиозный список покупок в библиотеке. – Она взяла трубку. – Привет?.. Да, мы уже говорили… Нет, я точно оставила его там, буду признательна, если вы посмотрите еще раз. Это просто лист бумаги формата А4 с перечнем слов вроде «близняшки» и «мой план мероприятий». Хорошо… благодарю, до свидания.

Она повесила трубку.

– Лола.

– Что?

– Почему бы тебе просто не написать новый?

– Потому что мы с моим лайф-коучем провели целый ритуал именно с этим списком, и я не могу позволить себе еще один сеанс, чтобы повторить все сначала. Знаю, по-твоему, это все глупости. Конечно, легко так думать, когда ты… по уши влюблена.

Нам еще не принесли напитки, а она уже высказала то, что носила в себе несколько недель.

– Это здесь ни при чем. Я считала тебя чокнутой, когда мы еще обе были одиноки.

– Верно, – сказала она. – Спасибо, что пошла сегодня со мной на эту встречу. Знаю, ты ненавидишь мероприятия для одиночек. И формально ты больше не одинока…

– Не глупи, я всегда буду с тобой ходить.

– На прошлой неделе один парень меня загостил.

– Что это значит?

– Так говорят, когда человек исчезает и просто игнорирует тебя без каких-либо объяснений.

– Почему это называется гостингом?

– Есть разные теории, – произнесла Лола, напуская на себя ученый вид. – Большинство исходит из идеи о «людях-призраках»[27] – они проникают в твою жизнь, а потом исчезают без следа. По мнению других, это связано с тремя серыми точками, которые появляются, а затем пропадают, когда кто-то пишет тебе сообщение и не отправляет его. В них есть что-то призрачное.

– Понятно. О каком парне речь?

– Джаред. Работает в благотворительной организации.

– О нет! Он казался идеальным…

– Ага, с ними вечно так.

Больше всего на свете мне хотелось купить «Дюрекс» для ее сердца.

– Он же вроде собирался познакомить тебя с родителями?

– Да, – кивнула Лола. – Во время нашей последней встречи он сказал: «Если захочешь провести выходные вдали от Лондона, приезжай, познакомишься с моими родителями». Потом поцеловал меня на прощание, и больше от него ни слуху ни духу. Прошло три недели. Я отправила девять сообщений. Десять – мой предел, поэтому последнее я приберегаю на крайний случай, чтобы высказать все, что о нем думаю.

– Давай напишем вместе, – предложила я.

– Ты единственная, кому я могу пожаловаться.

Глаза Лолы наполнились слезами. Она прикрыла веки и слабо взмахнула ладонью, предупреждая утешения.

– Милая… – Я потянулась через стол к ее руке. – В чем дело?

– Я очень счастлива, что ты кого-то встретила, правда, клянусь, – сказала она. – Но теперь я совсем одна. Меня все бросили. Скоро я стану теткой, которая подкатывает в офисе к молоденьким сотрудникам.

– Нет, не придумывай! – сказала я. – Во-первых, я не изменилась, и мы по-прежнему можем делать то же самое, болтать о тех же вещах и проводить столько же времени вместе. А во-вторых, кто знает, как у нас сложится с Максом. Вступая в отношения, люди не исчезают навсегда.

– Конечно, хотя лучше бы у вас двоих все получилось. Не хочу быть одной из тех одиноких женщин, которые завидуют счастью своих подруг, я не такая. Господи, не знаю, может… – Лола перевернула свой телефон и открыла приложение для отслеживания цикла – похоже, им стали одержимы все знакомые мне тридцатилетние женщины. – Нет, – разочарованно фыркнула она. – Это не ПМС.

Подошла официантка с бутылкой пино-гриджио и наполнила наши бокалы. Лола тем временем промакивала глаза кружевным манжетом эдвардианской рубашки со стразами на пуговицах.

– Куда ты меня сегодня ведешь?

– На астрологическое сватовство. Каждый составляет свою натальную карту, а затем нас разбивают на пары с наиболее совместимыми партнерами, в гороскопическом смысле.

– Хорошо, – сказала я, довольная тем, что удалось ее отвлечь. – Кто ты по знаку зодиака?

– Классические, ничем не примечательные, типичные Рыбы. Мы такие предсказуемые. Я могу вычислить нас где угодно. На днях встретила подругу с биглем и сразу поняла, что он – Рыбы. Так и оказалось!

Я не стала ее высмеивать, не желая ранить, – ей и без того было непросто.

– Надо же!

– В идеале я ищу Рака, но они в основном домоседы и почему-то часто страдают псориазом, хотя, конечно, это не беда.

– М-м.

– Ты Лев. А Макс?

– Не имею представления.

– Надеюсь, Весы, – сказала она, взволнованно скрестив пальцы. – Я всегда хотела, чтобы ты была с Весами. Спокойный, но неистово преданный – вот кто тебе нужен. И у них огромные концы!

– Лола, перестань.

– Нет, правда.

– Я уже видела его член, и он не станет больше, если вдруг выяснится, что Макс – Весы.

– Странно, – сказала она, чуть сморщив нос. – Я всегда сомневалась, что ты Лев.

Хоть я и не разбиралась в гороскопах, прозвучало это оскорбительно.

– Почему?

– Ты слегка… дотошная.

– Спасибо.

– Нет, в хорошем смысле. В тебе гораздо больше от Девы.

– А ты не думаешь, что, возможно – только возможно, – это все неправда?

– Твоя дата рождения? Вообще-то, такое вероятно. Запросто. Я слышала, иногда свидетельства о рождении выдаются с опозданием на несколько дней.

– Нет, не мое свидетельство о рождении, а гороскопы.

– О-о. – Слегка прищурившись, Лола обдумала такую возможность. – Нет.

На следующее утро, страдая похмельем и желанием уйти в монастырь, я против воли находилась в десяти с половиной милях от своего дивана – в парке Уондсворт-Коммон. Первоначальный план состоял в том, что Кэтрин приедет ко мне и поможет выбрать цвет краски для ванной, а затем мы отправимся на прогулку и пообедаем где-нибудь поблизости. Однако в последний момент Кэтрин сказала, что не может приехать, так как не с кем оставить ребенка. Я нисколько не удивилась: это главный козырь всех матерей. Однажды она отменила ужин со мной за час до встречи – в сообщении говорилось, что ей нужно «рано вставать и т. д.». Можно подумать, бездетность давала мне право не заниматься делами в течение дня.

– Она нашла себе пару? – спросила Кэтрин.

Мы прогуливались под ниссами, янтарные листья которых трепетали на октябрьском ветру, будто язычки пламени.

– Нет, – сказала я. – Пришло тридцать пять женщин и пятеро мужчин.

– Непродуманная организация.

– Да. Лола так расстроилась. И все пятеро были воздушными знаками – худший вариант для Рыб, как я поняла. Мы бросили эту безнадежную затею и пошли в паб.

– Что она думает делать дальше?

– Не знаю, – ответила я, ступая черными ботинками по опавшим охристым листьям. – Мы решили увеличить радиус поисков в «Линксе» с десяти до пятидесяти миль – до Лолы дошли слухи, что в ближайших к Лондону графствах есть одинокие фермеры. Похоже, она уже отчаялась и ее терпение на исходе. Как будто она готова сдаться.

– Пытаюсь вспомнить, есть ли у Марка хорошие друзья… – сказала Кэтрин. Мне хотелось ответить ей коротко: у него их нет. Но Кэтрин обожала роль Хранительницы Матримониальных Устоев. – Дорогая старушка Лола, я беспокоюсь о ней.

Опять это слово.

– Как ребенок?

– Хорошо! – Она погладила небольшой животик, укутанный в серое шерстяное пальто. – Я тебе говорила, что мы узнали пол?

– И?! – взволнованно воскликнула я.

– Мы решили пока никому не сообщать, – улыбнулась Кэтрин.

В то утро я проехала десять с половиной миль. Десять с половиной миль.

– С чего вдруг? – спросила я равнодушно.

– Это только для семьи, понимаешь?

– М-м. Здорово.

– Но мы обрадовались, – произнесла Кэтрин загадочно, словно голливудская актриса в ответ на расспросы настырного репортера из «Тайм», роль которого досталась мне. Я так и видела ее на журнальном развороте: усыпанная бриллиантами, она возлежит на диване в домашнем халате. И заголовок: «Мои выходные с Кэтрин». – Теперь на повестке вопрос о крестных родителях.

– Вопрос на повестке, – съязвила я. – А кто из ООН примет участие?

Судя по выражению лица, внутри ее шла борьба: поддержать шутку и посмеяться вместе со мной или оставаться напыщенной стервой.

– О, Генеральная ассамблея собирается на следующей неделе, – сказала она. – Не пропусти на обложке «Нью-Йорк таймс».

Я невольно рассмеялась. Моя лучшая и самая давняя подруга, витающая где-то между своим прежним земным «я» и новой жизнью, вдали от тревог и чувства юмора, там, где я не могла ее достать. «Нельзя быть и тем и другим сразу, – хотела сказать я. – Кто ты, Кэтрин? Насмешница или напыщенная стерва?»

Мы пришли к ней домой на обед. Было два часа, Марк еще спал. Как выяснилось, он не мог присмотреть за дочерью из-за сильного похмелья, и малышку пришлось отвезти наутро к маме Кэтрин. Марк заявился в четыре часа ночи, настолько пьяный, что не мог найти ключи, а когда Кэтрин открыла дверь и сказала, что он разбудил Оливию, муж спросил: «Кто такая Оливия?»

Кэтрин поведала эту историю с наигранной веселостью, с какой часто говорила о муже – мол, мальчики, что с них взять. Не первый раз, глядя на долгосрочные отношения моих друзей-ровесников, я дивилась тому, как в браке мужчины находят дополнительный повод не взрослеть. Вскоре после рождения Оливии Марк провел один день в Твикенхэме с коллегами и по пьяни отключился в шкафу у приятеля, а проснулся в луже собственной мочи. Они до сих пор рассказывали об этом происшествии с теплотой, достойной семейного анекдота, который передается из поколения в поколение. Если бы то же самое сделала Кэтрин, кто-нибудь известил бы социальные службы или, по крайней мере, ее сочли бы склонной к саморазрушению и родительской безалаберности. Для него это была всего лишь увеселительная поездка на регби.

Марк появился в середине обеда. Его каштановые волосы – стандартная стрижка за десять фунтов – были растрепаны, как у школьника, а подбородок зарос щетиной. Бледное лицо выглядело одновременно отекшим и осунувшимся, словно неисправная надувная кровать, которую достали с чердака. Воспаленные серые глаза слипались.

– Бурная ночь? – спросила я, и нотки осуждения в моем тоне прозвучали так же выразительно, как среднее до.

– Вроде того, – сказал он, наклоняясь ко мне и целуя в щеку. – Встречался с Джо.

– Ну разумеется. И чем вы занимались?

– Хотели посидеть в пабе небольшой компанией, но все слегка вышло из-под контроля. В конце концов он проиграл пари и съел двадцатку.

– Съел?

– Ага, две банкноты по десять фунтов, – усмехнулся Марк. Кэтрин покачала головой и закрыла глаза в притворном негодовании. – Потом его стошнило возле «Утки и короны», и он пытался найти кусочки в блевотине, чтобы склеить купюры и заказать еще выпивку!

– Господи, и что я в нем нашла?..

– Мы праздновали его помолвку, – многозначительно произнес Марк, направляясь к холодильнику.

– Джо тебе уже рассказал? – спросила Кэтрин.

– Да, он говорил, что собирается сделать предложение. Потом я увидела в «Инстаграме»[28].

Невозможно было пропустить официальное фото и заявление Люси об их паре, будто речь шла о новостях из Кларенс-Хаус[29]. Марк и Кэтрин первыми лайкнули и с воодушевлением прокомментировали публикацию. Женатые люди всегда себя так вели с недавно обрученными: словно знаменитости, почтительно кивающие друг другу в шикарном ресторане.

– Кэт показала тебе дом? – пробасил Марк из-за дверцы холодильника.

– Нет…

– О, – произнесла она и потянулась к ящику буфета за листком бумаги. – Мы подали заявку.

Кэтрин подтолкнула ко мне фотографию с описанием дома.

– Уже предвкушает, как выберется из этой адской городской дыры, – сказал Марк, неся к столу тарелку чипсов, морковные палочки и коктейльные сосиски, а также гигантскую миску хумуса и банку сладкой кукурузы.

Я умирала от желания добавить, что эта «адская дыра» вполне годилась на роль гигантской игровой площадки, которую он мог громить с другими младенцами-переростками пятничным вечером.

В описании к фото говорилось о современном доме с четырьмя спальнями в сельской местности Суррея. Здание выглядело несуразной переделкой под георгианский коттедж из красного кирпича. Запрашиваемая цена была написана жирным шрифтом вверху, столь же пафосная, как и сам дом. Я вспомнила, какую деликатность проявляла к Лоле после покупки своей крохотной квартиры – ведь подруга, возможно, никогда не позволит себе собственное жилье. Я скрывала от нее цену, преуменьшала плюсы владения недвижимостью и напоминала о том, какую свободу дает аренда. Кэтрин не заботила подобная учтивость. Я на «отлично» знала все подробности совместной жизни Кэтрин и Марка за последние десять лет: каждое их приобретение, покупку или деталь свадьбы, каждое потенциальное имя для ребенка. По неписаному закону метаморфозы были прерогативой женатых. У остальных же ничего не происходило.

– Выглядит чудесно, – солгала я.

– Там есть большой сад для детей, – сказала Кэтрин.

– Восхитительно, – поддакнула я, исчерпав запас похвал.

– Джо говорит, у тебя новый парень, – сообщил Марк, используя большой чипс наподобие ложки и запихивая в рот миниатюрную сосиску.

– Ах, да! Ну и как он? – спросила Кэтрин. – По словам Джо, настоящий гигант!

– Джо с ним даже не встречался.

– Он нашел фотографию в интернете. Говорит, тот похож на помесь Иисуса с Невероятным Халком. Он так и кипит по этому поводу. Даже забавно.

– А по-моему, нелепо, – бросила я.

– Ну ты ведь его знаешь. Сущий ребенок – всеми любимый, но неуверенный в себе, – сказал Марк, кладя ложку хумуса прямо в банку с кукурузой.

– Когда ты нас познакомишь? – поинтересовалась Кэтрин.

– Скоро, – пообещала я. – Но сначала он должен встретиться с Джо.

– Можно прийти посмотреть? – спросил Марк.

Я устроила так, чтобы Джо пришел на встречу на час раньше Макса: мне не хотелось обмениваться последними новостями перед ним и тем самым сделать его третьим лишним. Мы выбрали паб в центре, поскольку пабы в центре служат аполитичной территорией для общения. Все должно было пройти как можно нейтральнее. Я знала, что Макс нервничал из-за предстоящей встречи, ведь с Джо у меня были самые значимые и длительные отношения, и он по-прежнему являлся важной частью моей жизни и круга друзей. Джо тоже ощущал неловкость при мысли о потенциальной замене в качестве моего главного мужчины. Ни один из них не сказал этого прямо, но я не в первый раз сталкивалась с проявлением мужской тревожности и знала правильные слова на этот случай. На меня легла задача направить и разрулить ситуацию таким образом, чтобы оба чувствовали себя максимально безопасно и комфортно. Женщинам, любящим мужчин, приходится быть переводчиками их эмоций, паллиативными медсестрами их гордости и переговорщиками для их эго.

– Как продвигается подготовка к свадьбе? – спросила я Джо.

На встречу он надел серую джинсовую рубашку, видимо, позабыв, как называл ее стройнящей все те годы, что мы были вместе. Рубашка натянулась на животе, между пуговицами проглядывали темные волоски.

– Оставил это на усмотрение Люси, – сказал он, избегая моего взгляда и уставясь в свою пинту. – Знаешь, она действительно разбирается в дизайне.

Я всегда обожала наблюдать за тем, как мужчина с радостью сдается полномасштабному выхолащиванию в процессе планирования свадьбы.

– Когда все состоится?

– Весной.

– Ого, так скоро.

– Да. И я хотел попросить кое о чем.

– Нет, я не выйду за тебя замуж. Надо было предлагать раньше, ты упустил свой шанс.

– Нина…

– Извини.

– Тебе известно, сколько ты значишь для меня. Наверное, ты самый важный человек в моей жизни после Люси.

– Понятно.

Я почувствовала неловкость от непривычно серьезного тона Джо.

– И Лионеля Месси! – добавил он с нервным смешком.

– Хорошо.

– В общем, я хочу, чтобы ты участвовала в церемонии. Сначала я собирался просить тебя что-нибудь прочесть, но ты наверняка сочтешь это глупостью. И еще я хочу, чтобы ты помогла мне утром.

– Ясно.

– Ты станешь одним из моих шаферов?

– Да! – сказала я, радуясь, что не придется стоять у аналоя в платье пастельных тонов, которое я больше никогда не надену, и блеять «Любовь терпелива, любовь добра» в семьсот пятьдесят четвертый раз в жизни. – С удовольствием. Такая честь! Ох, Джо, это так мило с твоей стороны… Я могу надеть костюм?

– Да. Что угодно.

– А можно прийти на пьянку накануне?

– Да! Посидишь в пабе со мной, свидетелем и другими шаферами.

– А на мальчишник?

– Э-э… вообще-то, нет.

– Что?!

– Знаю, знаю, отстой, – сказал он. – Просто это единственное условие Люси. Она не против, чтобы ты была шафером, но просила не звать тебя на мальчишник.

– Почему?

– Нина, будущая жена разрешила моей бывшей девушке остаться в соседней со мной комнате в ночь перед свадьбой, потому что мне нужна твоя моральная поддержка. Она проявила большое понимание. Думаю, мы должны пойти ей навстречу.

– Хорошо, – неохотно сдалась я. – Жду не дождусь, Джо. Я стану лучшим шафером, какого ты только знал.

– Как думаешь, Макс не будет против? Он, конечно, тоже приглашен.

– О, разумеется, – сказала я. – Он одобряет, что мы с тобой так близки. По его мнению, расставаться на дружеской ноте – благородно.

– Как дела у вас двоих?

– Отлично! Вроде бы. Конечно, мне почти не с чем сравнивать. Но нам весело и легко вместе, так что, наверное, все хорошо.

– Вы в официальных отношениях?

– «В официальных отношениях»? – повторила я. – Не слышала этой фразы со школы.

– Ты поняла, о чем я. Вы просто встречаетесь?

– Не задавалась этим вопросом. Все идет своим чередом.

– Вы уже сказали, что любите друг друга? – не отставал он.

Повисла слегка затянувшаяся пауза.

– Почему ты говоришь о моих отношениях как любопытная девочка-подросток?

– Вовсе нет!

– Да! «Вы в официальных отношениях? Вы сказали, что любите друг друга?» Еще спроси, на какой мы базе.

– Я лишь пытаюсь прикинуть, насколько у вас серьезно.

– Разумеется, серьезно, – сказала я. – В противном случае я бы не устроила эту встречу.

Макс явился вовремя. Пока Джо в мельчайших подробностях рассказывал мне о последнем штрафе за парковку, вылившемся в спор с местным советом, я то и дело поглядывала на дверь. Заприметив растрепанные от ветра волосы Макса, я помахала ему через весь паб. Макс улыбнулся и направился ко мне, и в это мгновение я вдруг поняла, что наша с ним связь сильнее, чем с сидящим рядом Джо. Я никогда не думала, что кто-то подарит мне такую же близость, какую я чувствовала к Джо, и все же в тот момент в пабе я просияла изнутри при появлении Макса. Словно незаметно переключился какой-то рычажок, и расстановка сил поменялась. Мы поцеловались в губы, благовоспитанно и коротко.

– Макс, это Джо. Джо, это Макс.

– Здорово, старик, – сказал Джо, пожимая ему руку. – Рад познакомиться.

– Взаимно, старик, рад не меньше.

«Старик». Мужская разговорная валюта, столь же ходовая, как евро.

– Что тебе принести? – спросил Джо.

– Не вставай, я схожу. Пинту?..

– Лагера, – сказал Джо, чуть выпятив грудь. – Спасибо, старик.

– А тебе джин с тоником?

– Да, будь добр.

– Двойной?

– Да, пожалуйста, – сказала я.

– Хорошая девочка.

Макс поцеловал меня в макушку и направился в бар. Пока он заказывал выпивку, мы с Джо продолжили делиться претензиями к нашим местным советам, исполненные решимости не комментировать странность ситуации, в которой оказались.

По возвращении Макс первым приступил к формальностям знакомства.

– Нина говорила, ты занимаешься спортивным пиаром?

– Верно, – ответил Джо.

– В какой-то конкретной области?

– Футбол, в основном.

– О, круто.

– Любишь футбол?

– Не совсем. Скорее, я по части регби.

Это напомнило мне удар мухобойкой – первый, но не последний в их разговоре. Едва один подвешивал в воздухе тему, которая могла бы перерасти в легкую светскую болтовню хотя бы на пять минут – хлоп! – и другой тут же припечатывал ее пластиковой мухобойкой, убивая потенциал беседы.

– За кого болеешь? – спросил Макс, чтобы реабилитироваться.

– «Шеффилд Юнайтед».

– А, – сказал он и пожал плечами. – Ни о чем мне не говорит.

– Нина тоже за них болеет.

Я рассмеялась.

– Ну не то чтобы…

– Не отрицай. Тебе нравились те матчи, на которые мы вместе ходили. Как только ты привыкла к фастфуду на стадионе.

– Нина Джордж Дин… – Макс изобразил легкое удивление. – Ты говорила, что ненавидишь футбол. Мы долго обсуждали это на одном из первых свиданий.

– Я ненавижу футбольную «культуру». И шум. И эти ужасные пироги. Но сами матчи вполне терпимы.

– Терпимы? Ты же с катушек слетала! – с горячностью воскликнул Джо. – Я не мог удержать тебя на месте!

– Смотреть вживую было интересно, – отрезала я, почему-то отчаянно пытаясь переключиться на что-нибудь другое.

– Может, в тебе говорила склонность к соперничеству?

– Ты склонна к соперничеству? – Макс вопросительно наморщил лоб.

– Ну разумеется, – продолжил Джо. – Если мне память не изменяет, мы расставались… сколько?.. пять раз во время игры в «Скрэббл»?

– Я люблю следовать правилам, – сдалась я. – А у Джо очень слабое представление о правописании и грамматике.

– А однажды ты сильно схватила меня за шею, когда я набрал тройную сумму за «оладьи»! – закончил Джо с выражением величайшего волнения на лице – обычно оно появлялось, если он считал, что остроумно «выиграл» разговор.

Наступило короткое молчание, пока все потягивали выпивку. Обычно на подобные шутки Джо я реагировала смехом, но в присутствии Макса это выглядело бы неестественно. Я могла дурачиться с Джо, в то время как с Максом вела себя серьезно. И та и другая половина являлись неотъемлемой частью меня, однако обе вступали в противоречие друг с другом. Я не предвидела, что противостояние этих двух мужчин приведет к внутреннему конфликту и теперь с тревогой и совсем по-новому оценивала себя.

– Как дела с «Крошечной кухней»? – поинтересовался Джо.

– Хорошо! На этой неделе пришла корректура.

– Здорово! И как тебе?

Джо выжидательно посмотрел на Макса.

– Как мне что? – спросил тот, явно задумавшись о чем-то другом.

– Новая книга Нины. Какая она?

Я ждала его ответа с интересом и страхом одновременно. За последние недели я оставляла в квартире корректуры «Крошечной кухни», а также экземпляры и переводы «Вкуса» и заметила, что Макс даже не брал их в руки, чтобы прочесть аннотацию на обороте.

– Я еще не читал.

– Ясно, – сказал Джо. – А «Вкус» читал?

– Если честно, старик, еще нет, – отрезал Макс.

«Старик» на этот раз прозвучал со снисходительной пассивной агрессией усталого отца, мечтающего, чтобы надоедливый сын-подросток заткнулся.

Я никогда не видела его раздраженным. Прежде он всегда был только расслабленным и обаятельным. Я поняла, что за три с лишним месяца ни разу не видела его ни в чьей компании. Да, был персонал баров, иногда – пробегающие мимо собаки в парке. Но в основном Макс существовал только рядом со мной.

– Обязательно прочти! – сказал Джо, наполнив меня одновременно любовью и ненавистью.

– Прочту.

– Если бы я начал встречаться с кем-то, кто написал мемуары, я бы прочитал их в первый же месяц. Может, я просто любопытный…

– Разве это не кулинарная книга?

– И то, и другое. Это мемуары с рецептами. Или поваренная книга с главами воспоминаний. Зависит от того, как посмотреть, – сказала я, переводя взгляд с одного на другого, намеренно не отдавая предпочтение кому-либо.

Я ощущала себя гимнасткой на трапеции: один был стартовой площадкой, второй – ловцом, а я отчаянно пыталась удержаться в воздухе и не упасть. Мы выпили всего по одной, а я была совершенно выжата.

– Я хочу узнать Нину как Нину, – сказал Макс. – А не как автора, которого знают все остальные. Какой в этом смысл?

– Понятно, понятно. – Я видела, что Джо ни черта не «понятно», но оценила его дипломатичность. – Откуда ты родом, Макс?

– Сомерсет.

– Милое местечко, – заметил Джо.

– Хорошо его знаешь?

– Однажды провел выходные недалеко от Тонтона, а в остальном нет, – ответил Джо. Хлоп. – Твои родители все еще живут там?

– Мама. Отец в Австралии.

Австралия? Почему Макс никогда не упоминал, что его отец живет в Австралии? Я попыталась стереть с лица неуместную обиду.

– О, вот как… И давно? – спросил Джо.

– Он уехал, когда мне было тринадцать.

– Ясно. Часто к нему летаешь повидаться?

– Нет, у нас не совсем такие отношения.

– Извини, – сказал Джо.

– Это не твоя вина, ведь так? – ответил Макс. Я терпеть не могла подобный тон – агрессивный и воинственный. – Еще по стаканчику?

– Ты не говорил, что твой отец переехал в Австралию, – сказала я, когда мы с Максом легли в постель после самого долгого вечера в моей жизни.

– Я же говорил: отец ушел, когда я был ребенком.

– Да, но ты не сказал, что он ушел и переехал на другой конец света.

– Правда? Что ж, переехал.

– Поэтому ты с ним не видишься?

– Если честно, не думаю, что он захотел бы видеться чаще, будь он здесь, – произнес Макс, усиленно взбивая мои подушки.

– Ясно. – Я скользнула к нему под одеяло. – Хочешь об этом поговорить?

– Хочу ли я поговорить об отсутствующем отце прямо сейчас? Прямо перед сном и накануне утренней часовой презентации? Нет, не очень.

– Ладно.

– Может, ты хочешь поговорить о своем больном отце прямо сейчас?

– Не очень, – ответила я, уязвленная его желчностью.

– Хорошо. – Он выключил лампу со своей стороны кровати. – Тогда обсудим это в другой раз.

– Ладно, – согласилась я, выключая свою лампу.

– Ты была сегодня не похожа на себя, – сказал он, переворачивая меня на бок и обвивая рукой за талию. – Как будто очень хотела угодить.

– Разве обычно я не такая?

– Ты никогда не стремишься угодить, и это мне в тебе нравится.

– Перестань. Не надо исподволь намекать, что я должна вести себя так, как хочется тебе, иначе ты меня бросишь.

– Нина, я вовсе не это имел в виду.

– Все мы чувствовали себя неловко.

– Знаю, знаю, – прошептал он, приподнимая мои волосы, чтобы поцеловать меня в шею. – Надеюсь, ты в порядке.

– В порядке, – сказала я, касаясь его ног своими.

Ночью я не могла заснуть. Глазея на бежевую стену спальни и ощущая на себе тяжесть объятия Макса, я все думала о подмеченных за вечер несоответствиях. Между Джо и Максом. Между поведением Макса со мной и с другими людьми. Между коттеджем в Сомерсете, куда я мысленно поселила отца Макса, и квартирой в Австралии, где тот жил на самом деле. Между своим поведением с Джо и с Максом. Лежа без сна, я представляла, как эти бреши заполняются темной, липкой, похожей на деготь субстанцией, и ощущала необъяснимый стыд. Интересно, задумывались ли Джо и Макс перед сном о брешах в своей жизни, об отношениях и самих себе? Пока я искала ответ на этот вопрос, Макс мирно и громко храпел мне в ухо.

7

Дверь открыл папа. На нем была бледно-голубая рубашка и темно-синий кардиган с «косами» и коричневыми пуговицами, который я подарила ему на семидесятилетие. Он имел привычку носить две кофты по десять лет, чередуя их между собой. Его лицо показалось мне бледным, под тонкой кожей нижних век проступали мраморные прожилки капилляров. Может, они появились и раньше, просто с недавних пор я приглядывалась к нему пристальнее, выискивая малейшие признаки старения.

– Папа! – сказала я, заключая его в объятия.

– Ох, Би, – выдохнул он в мои волосы. – Ну и неделька выдалась.

– Где мама?

– Ее нет, – ответил он и направился в кухню. – Она со мной не разговаривает.

– Вы поссорились?

– Боюсь, что да. Утром. Знатная была перебранка.

– Что случилось?

Папа подошел к обеденному столу с разложенными на нем столовыми приборами, которые доставали только на Рождество. Рядом стояла открытая бутылка полироли.

– Зачем ты это делаешь? К вам кто-то придет?

– Нет, мы уезжаем, – сказал он, протирая тряпкой зубцы вилки. – Вот из-за чего вышел утренний спор.

– Куда вы собрались?

– Выпала возможность поехать в Гвинею.

– В Гвинею? – переспросила я потрясенно: в наших еженедельных телефонных разговорах мама ни о чем таком не упоминала, ограничиваясь перечнем покупок из «Сейнсбери» и планами их использования.

– Да.

– Когда?

– Мы поднимаем паруса и отплываем на следующей неделе, но у твоей мамы другое мнение.

– Это что-то вроде круиза?

– Да.

– Та же компания, которой вы путешествовали с Глорией и Брайаном на Канарские острова?

– Нет-нет, Глория и Брайан не едут, – усмехнулся папа. – Господи, вот была бы потеха. Нет, только мы с твоей матерью. Вообще-то, позвали меня, и я бы с удовольствием поехал один.

– Мама не хочет?

– Нет. Считает, это слишком опасно, и беспокоится о погоде.

– Ну она права, – сказала я. – Может, отложите до другого раза?

– Нет, нужно на следующей неделе, даже если будет шторм.

– Зачем ты достал приборы?

– Они нам понадобятся, – сказал он. – Для поездки.

– Я уверена, что на борту будут столовые приборы.

– Нет-нет, не для еды, – рассмеялся он над моим предположением. – На продажу! Нам с твоей матерью наконец подвернулся шанс податься в негоцианты.

«Подвернулся шанс податься в негоцианты»?.. Только папа мог выдать такую фразу, правда неясно, в шутку или всерьез. Отец до сих пор мало в чем изменился: те же ист-эндские нотки его гласных, мягкий голос, смех, солидный словарный запас с разговорными вставками («знатная перебранка») и поэтическими изысками («поднимаем паруса»). Изучая информацию о папином диагнозе, я снова и снова читала, что близкие больных испытывают подлинное горе, поскольку родной человек меняется до неузнаваемости. Я же пока наблюдала обратное. Из-за этого еще труднее было смириться с будущим, которое его ждало. Болезнь заострила черты папиного характера – эксцентричного и деятельного, – но в корне он не изменился. Только стал более «концентрированным», как бульон: крепким, неразбавленным, наваристым, непроцеженным. С папой было сложнее поддерживать отношения или просто разговаривать, однако он определенно оставался самим собой. Временами казалось, что его истинное «я» проявляется сильнее, чем когда-либо.

Я услышала, как возле дома остановилась машина, и подошла к входной двери. Мама вылезала из серебристой «Тойоты» Глории (в северных пригородах Лондона автовладельцы так любили этот цвет, что дороги на снимках из космоса, наверное, выглядели посеребренными). Увидев меня, Глория помахала. Я помахала в ответ. Мама, одетая в сиреневый спортивный костюм, держала в руках свернутый коврик для йоги.

– Пока, Глор! – крикнула она, отходя от машины. – Увидимся на «Единении и самосознании».

– Пока, Мэнди!

Подойдя ко мне, мама сухо и чопорно поцеловала меня в щеку.

– Значит, имя прижилось?

– Да.

– Никто не возражает называть тебя Мэнди?

– Ни у кого нет с этим проблем, кроме тебя.

– Что еще за «Единение и самосознание»?

– Название говорит за себя, – ответила мама и прошествовала наверх в спальню. Я направилась следом. – Смейся, сколько хочешь, Нина, – сказала она, усаживаясь на край кровати, чтобы снять кроссовки. – Меня это не смутит.

– Извини, я не буду смеяться.

– Где папа?

– Внизу. Он сказал, вы поссорились.

– О, это была не ссора, так, размолвка.

Мама подошла к туалетному столику и принялась надевать золотые украшения.

– Из-за круиза, если не ошибаюсь?

– Круиза? – недоуменно переспросила она.

– Из-за чего был спор?

– Я только попросила его вести себя повежливей на светских мероприятиях.

– Папа – самый вежливый человек из всех, кого я знаю. Что ты имеешь в виду?

– Мы обедали у Глории и Брайана в прошлые выходные. Папа встал из-за стола, пошел в туалет и просто не вернулся.

– Где он был?

– Через полчаса мы обнаружили его во дворе за домом.

– Ясно. Что-нибудь еще?

– Накануне мы ходили на вечеринку, и он нагрубил нашим знакомым, а затем надел пальто и просидел в коридоре на стуле до конца вечера, давая понять, что хочет домой. Я чуть со стыда не сгорела.

– Хорошо, – сказала я. – Ты помнишь, что его спровоцировало?

– Это был обычный разговор.

– Да, но вспомни, о чем шла речь в обоих случаях?

Мама нахмурилась и на мгновение задумалась, вновь раздосадованная тем, что я решаю проблему допросом, а не гневной тирадой.

– Кажется, за обедом мы говорили о Пикассо, – сказала она. – Да, точно, накануне Брайан смотрел передачу о Пикассо.

– А вчера?

– Один мужчина спросил Билла о его любимых произведениях из учебной программы в то время, когда он преподавал английский язык.

– И что сказал папа?

– Он сказал: «Занимайтесь своими чертовыми делами» – и ушел.

– Понятно. – Я изо всех сил старалась не рассмеяться при мысли о папе, подрывающем социальные устои в гостиной с бежевым ковролином. Панк из Пиннера… – Мне все предельно ясно. Папа любит говорить об искусстве и о книгах – он прекрасно разбирается в этих двух темах, но…

– Нина…

– Мам, послушай, пожалуйста. Я на тебя не злюсь, я просто пытаюсь понять его. – Она сжала губы и отвернулась от зеркала, чтобы говорить со мной, а не с моим отражением. – Мне кажется, сейчас как раз та стадия, когда папа осознает, что с ним что-то не так, только не понимает, что именно. Он отталкивает людей и изолируется для самозащиты. Подумай о нем – ему лучше, чтобы его считали грубым, а не глупым. – Мама молчала, теребя кольца на безымянном пальце. – К твоему сведению, папа сейчас внизу полирует столовое серебро.

Она слабо рассмеялась и закрыла глаза с выражением, похожим на усталость. Это было первое проявление слабости с ее стороны за последние месяцы.

– Окончательно спятил.

– Знаешь, есть разные способы получить поддержку, – сказала я. – Я уже начала искать, куда нам обратиться за помощью или советом…

– Я не в силах сейчас об этом думать, – произнесла мама неожиданно громко и снова повернулась к зеркалу. – Расскажи мне, как у тебя дела.

– Отлично, – ответила я, решая на сегодня дать ей передышку. – У меня с собой корректура новой книги.

– О, умираю от желания взглянуть!

– И я кое с кем встречаюсь.

– ШУТИШЬ! – воскликнула она, поворачиваясь ко мне. – С кем?

– С очаровательным мужчиной по имени Макс.

– Чем он занимается?

– Он бухгалтер, – сказала я. – Но не в восторге от своей работы.

– Бухгалтер – хорошая профессия, очень достойная работа, – рассуждала она вслух над моими словами. – Где вы познакомились?

– В приложении для знакомств.

– Дочь Сары познакомилась со своим мужем через приложение. Он личный тренер, бегает марафоны. В этом нет ничего постыдного.

– Я и не считаю это постыдным.

– Мы должны на него посмотреть. Когда приведешь его на ужин?

– Ты бы этого хотела?

– Да! – воскликнула она. – Конечно!

– Не думаешь, что новый человек утомит папу?

– Нет-нет, все будет в порядке, предоставь это мне.

– Отлично, – сказала я. – Ладно. Ты любишь сгущенное молоко?

– А что?

– У меня его целые залежи. Я привезла несколько банок на случай, если вам нужно.

– Это для одного из твоих блогов?

– Нет, мам, – упрекнула я, уже ненавидя ранимость собственного эго, – я не пишу блоги с тех пор, как мне исполнилось двадцать с небольшим. Я работаю напрямую с брендом и придумываю идеи рецептов, помогаю рекламировать продукт.

– Хорошо, хорошо. Нет, спасибо, я его не ем. А вот отец не откажется. Помню, бабушка Нелли говорила, что в детстве он обожал бананы со сгущенкой.

Я нарезала банан в миску, добавила туда полбанки сгущенного молока и отнесла папе, который все еще увлеченно полировал столовые приборы.

– Вот, – сказала я. – Нетрадиционный второй завтрак.

Отложив полироль и тряпку, папа осмотрел содержимое миски. Потом взял у меня ложку и с опаской прожевал кусочек. На лице у него проступило узнавание.

– Я ел это с дядей Ником, когда мы были маленькими. Мама давала нам сгущенку в качестве поощрения. Она использовала ее для подкупа, чтобы заставить нас делать работу по дому. Однажды я съел целую банку, надеясь, что она не заметит. Ну и трепку мне задали!.. Боже, до чего вкусно. Удивительно, как у меня еще остались зубы.

– Хорошо! – произнесла я, радуясь его последовательным, достоверным воспоминаниям. – Я привезла тебе кучу банок, так что разберись с ними.

Войдя в гостиную, я увидела на кресле раскрытый посредине экземпляр «Робинзона Крузо». Недавняя беседа внезапно обрела смысл, и наравне с тревогой я ощутила облегчение. Я обрадовалась, что в то утро из всех книг на полке папа выбрал эту и захотел отправиться в сумасбродное приключение в Гвинею. На его месте я бы тоже хотела оказаться именно там. Уехать как можно дальше.

Дома я постучала к Анджело, как безуспешно делала каждый день после нашей ссоры через окно спальни. Однако на этот раз он открыл дверь. Его лицо выглядело помятым, словно неубранная постель, а волосы торчали в разные стороны. Анджело сощурился и потер глаза, привыкая к свету в коридоре. В его квартире свет не горел, а шторы были задернуты, несмотря на четыре часа дня.

– Привет, – поздоровалась я.

– Привет… – сказал он.

– Я хотела поговорить о той ночи. – Он уставился на меня заспанными глазами, его полные губы распухли еще больше от обезвоживания после недавнего пробуждения. Я подождала, пока он заговорит, но в итоге сдалась. – Хорошо, тогда я начну. Той ночью ты вел себя непорядочно.

«Непорядочно». Во имя добрососедской дипломатии я вновь перешла на язык, который использовала в годы учительства в средней школе, когда теряла контроль над классом.

– Когда ты кричать на меня, как на животное? – спросил он, прочищая уголки глаз.

– Я на тебя не кричала, а очень вежливо несколько раз попросила не разговаривать так громко в полдвенадцатого ночи среди недели.

– Если ты хотела, чтобы мы замолчали, то спустилась бы и постучала в дверь.

– Ты вечно не открываешь.

– Не кричи на меня.

Накопленное недовольство сочилось из меня, вызывая покалывание кожи.

– Перестань, все как раз наоборот – ты кричал.

– Нет, не кричал.

– Может, просто извинишься? Это все, о чем я прошу. И мы закроем тему.

– Нет, – сказал Анджело бесстрастно.

– Что?

– Нет, – буркнул он и захлопнул входную дверь.

В тот вечер мы с Максом ужинали не дома: я пригласила его в недавно открывшийся паб, на который писала отзыв. Сейчас я как никогда нуждалась в его компании: у него был ключ от того магического места, куда я неизменно попадала с нашего первого свидания.

– Дай-ка снова взглянуть на обложку. – На исходе второй бутылки вина Макс потянулся к моему телефону и открыл изображение обложки «Крошечной кухни». – Скорее бы увидеть ее на полках. Ты такая умница.

Его похвала пролилась на меня солнечным светом, и я поняла, насколько сильно хотела услышать то же самое от папы – в тот день я решила не оставлять корректуру и дать ему копию в другой раз, чтобы не запутать его еще больше.

– У меня есть идея для следующей книги, – сказала я, ставя бокал на барную стойку. – Я еще никому не говорила, думала вначале поделиться с тобой и узнать, понравится тебе или нет.

Макс выпрямился и потряс головой, чтобы прояснить мысли.

– Я готов. Выкладывай.

– В общем, сегодня я виделась с папой, и он был немного не в себе. Воображал разговоры, путал случившееся на самом деле с тем, что читал. Я приготовила ему перекусить – привезла с собой кучу сгущенки. Ты ведь в курсе, что я связалась с компанией по производству сгущенного молока? – Макс кивнул. – Так вот, я сделала папе бананы со сгущенкой. Мама говорит, он обожал это лакомство в детстве. И знаешь, когда он ел, у него в голове будто сработал переключатель к его прежнему «я». Совсем ненадолго, но словно по щелчку.

– Любопытно.

– И я задумалась о связи памяти с едой. О том, насколько наши пищевые привычки продиктованы ностальгией. Словом, я решила разобраться, каким образом вкус и запах пробуждают воспоминания. Это будет книга рецептов, историй и научных фактов. Вив просила написать что-нибудь персональное. Куда уж еще персональнее: исследование о том, как еда связывает нас с нашим прошлым? Как тебе?

Макс отвел мою своенравную челку со лба.

– По-моему, здорово.

– Правда?

– Да. Мне нравится. «Прустовская кулинария с Ниной Дин», – сказал он. – Нет, это нужно доработать.

– И я возьму интервью у психологов о том, почему определенные вкусы и чувства связаны.

– И выясни, какие у каждого поколения любимые блюда.

– Точно. Как исторически сложилось, что послевоенному поколению нравятся бананы, а нашему – гамбургеры.

– Бесплатная игрушка с «Хэппи Мил».

– Бесплатная игрушка с «Хэппи Мил», – согласилась я.

– Блестящая идея, – сказал Макс, наклоняясь ко мне, словно собирался меня съесть. – Ты великолепна.

Мы заказали третью бутылку вина, и когда легкий туман в голове превратился в полномасштабное опьянение, колокольчик оповестил о скором закрытии.

– Последний заказ! – эхом разнеслось по бару.

– Я еще не напилась, – возмутилась я.

– Разумеется, нет, – подтвердил Макс, зажав фильтр губами и скручивая сигарету. – Что еще на повестке дня, Нина Джордж? Что нам нужно обсудить? Мне невыносимо видеть, как ты хандришь и надуваешь хорошенькие губки.

– Кошмарный сосед снизу.

– Похоже, пора с ним поговорить, – сказал Макс. – Видимо, он из тех, кто слушает только других мужчин.

– Нет. – Я положила ладонь ему на плечо и погладила мягкую ткань темно-синей рубашки. – Я должна разобраться с ним самостоятельно.

– Нет, не должна.

– Да, – сказала я, допивая вино из бокала. – Наверное, ты сочтешь это прихотью. Просто мне важно справиться с этой ситуацией без мужской помощи. Чтобы знать, что я могу решать проблемы одна.

– Но… – Прервавшись на полуслове, он убрал табак обратно в карман, а сигарету сунул за ухо. – Ты не одна.

Макс часто меня обезоруживал вескими, неожиданными заявлениями о наших отношениях в отнюдь не романтических разговорах. Он словно меня испытывал. Я никогда не знала, как правильно ответить.

Пошатываясь, мы в обнимку вышли из паба и двинулись в сторону Восточного Лондона, где, по заверению Макса, допоздна работал неприглядный, пропахший потом паб с аляповатыми коврами и бильярдным столом – совершенно в моем вкусе. Он вел меня извилистым маршрутом, останавливаясь на каждом углу и прикидывая, куда повернуть, словно сбился с пути.

– Я пил здесь по вечерам с двадцати семи до тридцати лет, – сказал он.

– Представляю тебя с двадцати семи до тридцати. Хотела бы я посмотреть на тебя в каждом возрасте с момента рождения. Чтобы все Максы выстроились передо мной в шеренгу.

– Ага, – сказал он, замерев посреди тихой улочки в жилом квартале.

От тепла его дыхания образовывались облачка пара. Я представила внутри его горнило, где рождались слова и мысли. Макс достал из кармана телефон и открыл карту.

– Черт, я так накидался, что не ориентируюсь без этого. Ненавижу напиваться до такой степени.

Я оглядела улицу, на которой мы стояли, и ощутила первые тревожные признаки надвигающейся волны дежавю.

– Макс, где мы?

– Пытаюсь выяснить, Нина Джордж.

– Кажется, мы неподалеку от дома.

– Какого дома?

– Моего первого дома. Мы около Майл-Энда?

– Да, станция в десяти минутах ходьбы.

Меня словно магнитом потянуло в конец улицы, и я направилась туда.

– Мы рядом с Албин-сквер? – спросила я.

– Постой, – сказал Макс, шагая позади меня. – Подожди.

– Да, я знаю, где мы.

Я дошла до конца улицы, повернула направо, миновала паб, где мы с папой обычно ели картошку фри по выходным, и свернула влево на Албин-сквер. Все мое существо отозвалось моментально – даже не на чувственном уровне, а на клеточном. Ощущение было биологическим и интуитивным, доисторическим и предопределяющим.

В центре площади находился сквер, идеально сохранившийся в моей памяти. Каждое растение, тропинка и дерево выглядели точно так же, как и в последний раз, когда я была здесь больше двадцати лет назад. Я подошла к ограде, чтобы заглянуть внутрь. Прикосновение к холодному металлу блестящих черных прутьев воскресило в памяти пушистые рукавицы, которые я носила.

– Макс, смотри, – сказала я. – Это площадь, на которой я выросла.

Недолго думая, я поставила ногу между прутьями ограды, подтянулась и перелезла на другую сторону, в сквер. Макс последовал за мной.

– Сюда мы с отцом приходили каждые выходные. Здесь я научилась кататься на велосипеде. Сюда меня возили в коляске, когда я была совсем маленькой. Это первое место, куда мы приехали из роддома. Есть фото, на котором мне пара дней от роду, и мама сидит со мной вон там.

Я указала на скамейку возле газона.

Справа на площади возвышалось тутовое дерево.

– Это дерево… – Я устремилась к нему, чувствуя сумбур в мыслях. – Бывало, я сидела под ним и представляла себя в лесу. Мама делала мне бутерброды, я приходила сюда с игрушками и часами играла под ним. Однажды упала с него – пришлось наложить швы на колено. Хотя, может, и не часами… Не исключено, что в детстве десять минут казались часом…

– Ого, – выдавил Макс.

На его месте я бы тоже не знала, что сказать человеку, которого закрутил водоворот ностальгии. Для Макса это была просто лондонская площадь: череда улиц, клочок травы, кучка фонарей. Для меня она представляла источник существования. Я была зачата и рождена здесь; познала чувства, людей и слова.

– Я только сейчас поняла… – сказала я. – Именно это дерево научило меня значению слова «дерево». Каждый раз, когда я произносила это слово, или стояла у дерева, или думала о деревьях с тех пор, как выучилась говорить, я представляла его. Все эти образы, осевшие у меня в голове, открыли мне мир. Они до сих пор там, пускай и без моего ведома. Будто это дерево – внутри меня…

Я положила руку на ствол и наклонилась к нему.

– Извини, я несу полный бред, – сказала я наблюдающему за мной Максу. Я коснулась лбом коры, ветви скользнули по моей макушке. – Мне очень плохо.

Он обнял меня, мы подошли к скамейке и сели. Я наклонилась вперед, уткнувшись головой в колени, Макс положил руку мне на спину.

– По-моему, отец понимает, что с ним происходит.

– Почему ты так считаешь?

– Просто я знаю его лучше, чем кто-либо. Он осознает происходящие перемены. Что он теряет доступ к своей личности и воспоминаниям. Я бы предпочла считать все неправдой, но это правда. Мне хотелось бы верить, что он в блаженном неведении, но я не могу. Он сбит с толку и наверняка ужасно напуган. Только представь, как это невыносимо…

Макс водил рукой по моей спине, и некоторое время мы молчали.

– А здесь, наверное, чудесно жить, – сказал он наконец.

Я откинулась назад и оглядела внушительную шеренгу кукольных домиков на противоположной стороне улицы.

– Идеальное место, правда? Интересно, понимала ли я это в те времена?

– Я хочу жить с тобой на этой площади, – ответил Макс.

– Нам не по карману. Как и многим.

– Однажды я найду возможность поселиться здесь с тобой. Пускай даже в чьем-то сарае. Это место будто создано для нас.

– Думаю, оно всех располагает к себе. Это как с красивыми людьми: стоит им войти в комнату, и они притягивают окружающих, словно магнитом.

– Нет, я на самом деле представляю нас здесь.

– Правда?

– Да, Нина, – сказал он. – Я тебя люблю.

Я взяла его лицо в ладони, как магический шар. Отстранившись на несколько дюймов, я заглянула ему в глаза и попыталась увидеть картины улиц и площадей, существовавших в нем.

– Я тоже тебя люблю.

Тутовое дерево, высокое и гордое, отбрасывало тень на наши сплетенные в лунном свете тела.

8

Новое сообщение от: Нина

20 ноября 10:04

Мой герой, спасибо, что поднял настроение после такого паршивого дня. Утром ты рано ушел, и я не успела приготовить целительный тост для тебя и твоего похмелья. Надеюсь, у тебя не слишком трещит голова. Удачного рабочего дня!

Новое сообщение от: Нина

21 ноября 16:27

Как прошел день?

Новое сообщение от: Макс

21 ноября 23:10

Долго и постыло. Рад, что поднял тебе настроение. Счастлив был повидаться как всегда.

Новое сообщение от: Нина

22 ноября 11:13

Только что на моих глазах чайка целиком проглотила дохлую крысу возле станции Тафнелл-Парк. Надеюсь, твою неделю ничто не омрачило.

Пропущенный звонок от: Нина

25 ноября 19:44

Новое сообщение от: Нина

25 ноября 19:50

Не заморачивайся насчет перезвона, ничего важного, просто хотела узнать, как ты.

Новое сообщение от: Макс

25 ноября 20:16

У меня все хорошо, Нина Джордж. Надеюсь, у тебя тоже.

Новое сообщение от: Нина

25 ноября 20:35

Все хорошо. Пишу статью о том, как приготовить идеальную капонату, так что я по уши в баклажанах. Заскочишь на дегустацию?

Новое сообщение от: Макс

25 ноября 21:01

Хотел бы, но работаю допоздна.

Новое сообщение от: Нина

25 ноября 21:13

Ох, бедняжка. Надеюсь, ты не очень зашиваешься. Дай знать, когда будет время.

Новое сообщение от: Нина

27 ноября 9:07

Доброе утро! Как насчет кино?

Новое сообщение от: Макс

27 ноября 14:18

Я бы с удовольствием, но, боюсь, есть планы на вечер.

Новое сообщение от: Нина

27 ноября 16:05

ОК, дай знать, когда сможем увидеться. Надеюсь, ты не слишком загружен.

Новое сообщение от: Нина

29 ноября 12:15

В дивном перуанском баре, который мы облюбовали, сегодня безлимит на «Писко сауэр». Может, проверим, как далеко нам удастся зайти?

Новое сообщение от: Нина

1 декабря 11:00

Доброе утро. Подозреваю, что я тебя достала. Я пойму, если у тебя сейчас нет времени поболтать или встретиться, но можешь хотя бы сказать, что все в порядке?

Пропущенный звонок от: Нина

1 декабря 15:02

Новое сообщение от: Макс

1 декабря 15:07

Привет, я на работе. У тебя все ОК?

Новое сообщение от: Нина

1 декабря 15:10

Ни в коем случае не пытаюсь тебя отвлечь, просто хотела узнать, все ли хорошо (см. предыдущее сообщение).

Новое сообщение от: Макс

1 декабря 18:39

Отлично, сейчас очень занят.

Новое сообщение от: Нина

1 декабря 19:26

Могу ли я чем-нибудь помочь? Меня огорчает, что ты так загружен.

Новое сообщение от: Нина

4 декабря 10:54

Доброе утро. Надеюсь, на работе полегче и ты не сидишь допоздна. Не хочешь выпить на этой неделе? Если тебе рано вставать, давай я приду и что-нибудь приготовлю, или ты приходи ко мне. Как тебе удобнее.

Новое сообщение от: Нина

5 декабря 14:40

Мне кажется или что-то не так? Умираю от желания поболтать с тобой хотя бы пять минут. Дай знать, когда тебе удобно.

Новое сообщение от: Нина

7 декабря 08:11

Мне правда неловко тебя изводить. Похоже, у меня слегка поехала крыша. Пожалуйста, просто дай знать, что все в порядке.

Новое сообщение от: Макс

7 декабря 09:09

Прости, если заставил тебя переживать. Ты меня вовсе не изводишь.

Новое сообщение от: Нина

7 декабря 09:17

Спасибо за ответ. Наверное, я просто беспокоюсь, что ты чего-то недоговариваешь. Если ты правда завален работой, я пойму, не хочу тебя дополнительно обременять/давить. Но мне нужна обратная связь, чтобы знать, что у тебя/нас все в порядке. Странно, раньше мы так часто виделись и разговаривали каждый день, а теперь не встречаемся уже три недели. Надеюсь, на работе все хорошо.

Новое сообщение от: Нина

12 декабря 12:01

Привет. Не уверена, помнишь ли ты, но завтра вечером мы собирались к моим родителям на ужин. 1. Ты не передумал? 2. Если нет, мама спрашивает, какие продукты ты не ешь. Предупреждаю: она почти всегда фарширует недоваренным рисом что-нибудь переваренное. Поэтому, если ты не фанат риса, дай знать сейчас или навек молчи.

Новое сообщение от: Нина

13 декабря 10:05

Полагаю, на ужин ты сегодня не идешь.

Новое сообщение от: Нина

13 декабря 22:17

Макс, я не понимаю, почему ты вдруг стал избегать общения со мной. Как-то странно: во время нашей последней встречи ты впервые сказал, что любишь меня, а потом совсем замолчал и потерял всякое желание видеться или даже брать трубку. Надеюсь, ты понимаешь, насколько это сбивает с толку. Буду очень признательна за объяснение, когда созреешь.

Новое сообщение от: Нина

19 декабря 11:10

Очередная неделя молчания. Я уже не знаю, что еще сделать. Твое поведение убивает. Почему я должна чувствовать себя назойливой, требовательной и ненормальной, когда ненормальными являются твои действия? Если не хочешь больше видеться, я пойму, только скажи об этом прямо. Нельзя просто взять и исчезнуть. Это чудовищно жестоко, а я не верю, что ты жестокий человек (если только не ошибалась насчет тебя последние три месяца).

Пропущенный звонок от: Нина

19 декабря 20:14

Новое сообщение от: Нина

19 декабря 20:33

Макс, пожалуйста, просто перезвони и расскажи, что случилось. И тебе никогда больше не придется со мной разговаривать.

9

– Вчера я посвятила сеанс горячей йоги вам с Максом.

– В каком смысле, Лола?

Она лежала на своем диване, закинув ноги мне на колени, и ела изюм в шоколаде. Сверкающая ярко-вишневая надпись на ее темно-синей водолазке гласила: «Пожалуйста, никаких фото».

– Йога дает лучший эффект, если фокусируешься на задаче или человеке, которому хочешь направить свою энергию, – сказала Лола. – Когда приходится попотеть, ты думаешь об этом человеке и будто бы стараешься ради него. Вчера, когда я стояла в позе танцора и думала, что позвоночник вот-вот переломится, я просто закрыла глаза и представила, как Макс идет к тебе домой.

– Спасибо, только это не сработало.

Я натянула на нас диванное покрывало. В квартире у Лолы всегда держалась особая, непостижимая температура, как в доме с распахнутыми окнами и включенным на полную мощность отоплением.

– Возможно, тебе не понравится такое предположение, – сказала она неуверенно, поглаживая мои собранные в хвост волосы, – но что, если он умер?..

– Я думала об этом.

– Давай его отследим, – предложила она, усаживаясь. – Перевоплотимся в мисс Марпл. Господи, обожаю эту часть!

– Какую часть?

– Пытаться выяснить, жив или умер человек, который тебя игнорирует. – Она взяла свой ноутбук. – Какой у него ник в «Инстаграме»?

– Его нет в «Инстаграме».

– Хорошо, тогда фамилия.

Лола открыла «Фейсбук».

– Макс Редмонд.

Она ввела имя в строку поиска. Появился подросток из Дербишира, гордо сжимающий в руке кружку с изображением Чубакки, и пожилой мужчина из Айдахо, с голым торсом и в бандане.

– Один из них?

– Нет.

– Ох.

– Вряд ли он есть в «Фейсбуке». Да и в остальных соцсетях тоже.

– Хорошо, а как насчет ватсапа? Как вы общаетесь друг с другом?

– Просто переписываемся.

– Ага! – Лола высоко подняла палец с ярко-оранжевым ногтем. – Значит, он точно есть в каком-нибудь мессенджере, и мы узнаем, когда он в последний раз выходил в Сеть. – Она набрала номер Макса в своем телефоне, открыла два приложения для обмена сообщениями и нахмурилась, глядя на экран. – Странно. Его нет ни в одном.

– Он вроде хиппи, – сказала я, ненавидя себя за то, что вторю его же словам.

– Да, но там есть почти все, кого я знаю. Даже моя бабушка.

– Какие еще варианты?

– Дай мне свой телефон, – сказала она.

Лола зашла в магазин приложений и скачала «Линкс» – я удалила его около месяца назад за ненадобностью. Он лишь занимал место в памяти телефона и время от времени оповещал о лайках от некрасивых мужчин с профессиями, которые мне ни о чем не говорили, например «поведение бренда». Лола вернула телефон, и я вошла в свой профиль.

– Пролистай вниз и найди вашу переписку. Мы заглянем на его страничку и посмотрим, когда она в последний раз обновлялась.

Я прокрутила список потенциальных совпадений, которые бессмысленно там болтались, заключенные в крионический лед, – мертвые, но прекрасно сохранившиеся и готовые к возрождению.

– Его здесь нет. Он исчез. Что это значит?

– Значит, он либо удалил приложение и свой профиль… – сказала Лола, теребя жемчужный кафф, украшающий ее ухо наподобие миниатюрной диадемы.

– Либо…

– Он удалил тебя из совпадений.

Я отложила телефон и уставилась на фоторамку с портретом Лолы, стилизованным под шелкографию Уорхола.

– Думаю, он уже это делал, – сказала я.

– С чего ты взяла?

– Он приложил все усилия, чтобы стать максимально неуловимым. Иначе зачем скрываться? Это стратегия. Макс не хочет, чтобы женщины знали, где он или что делает после исчезновения.

– Звучит неубедительно. К тому же тебе известно, где он живет и работает. Едва ли это полное исчезновение.

– Да, но он прекрасно знает, что я не пойду за ответом к нему домой или на работу. Там он в безопасности. Я не стану так унижаться. Он знает, что мне не захочется выставлять себя помешанной. Я буду молчать из боязни прослыть чокнутой. Вместо этого я просто чокнусь в неведении.

– Хочешь бокал вина?

– Как ты это терпишь десять лет, Лола?

– Как насчет «Риохи»?

– Сейчас одиннадцать утра.

– У нас чрезвычайная ситуация.

Лола встала и подошла к кухонному столу, чтобы взять бутылку с винной стойки.

– Эта забава только для мужчин, – сказала я.

– Что именно?

– Ходить на свидания, когда тебе за тридцать. Все в их руках. У нас нет никакой власти.

– Давай обойдемся без политики.

– Нет, правда, – сказала я. – Если ты женщина в возрасте за тридцать и хочешь семью, будь добра потакать желаниям чокнутых мужиков. Они устанавливают правила, а мы просто должны им следовать. Нам нельзя высказывать желания или недовольства, потому что бомба под отношениями взорвется, если ты поведешь себя слишком настойчиво.

Лола налила вино в два широких стакана.

– Ты не была настойчивой.

– Конечно, нет! Он сам на первом свидании заявил, что хочет на мне жениться. Представляешь, если бы женщина сказала это на первом свидании? Он бы сообщил в полицию. Зачем он так сказал? Почему только он имеет право сначала признаться в любви, а потом загостить меня?

– Как показывает опыт, именно тогда гостинг наиболее вероятен.

– Но почему?

– Хорошо, вот моя теория, – ответила Лола, откинувшись на гору велюровых диванных подушек, довольная тем, что ее докторская степень в области свиданий наконец-то пригодилась. – Мужчины нашего поколения часто пропадают, как только слышат от женщины в ответ «Я тебя люблю». Для них это равносильно окончанию игры. Они – первое поколение, воспитанное на «Плейстейшен» и «Гейм Бой», у них не развивали чувство чести и долга в подростковом возрасте, как у наших отцов. Игровые приставки заменили им родителей. Их учили проходить игру до конца, а затем начинать следующий уровень, менять игроков или пробовать новую игру. Им постоянно нужна максимальная стимуляция. Для многих мужчин-миллениалов фраза «Я тебя люблю» в отношениях – эквивалент семнадцатого уровня в «Расхитительнице гробниц-2».

Я сделала большой глоток вина – послевкусие от зубной пасты придало ему неприятный вяжущий финиш. Я вспомнила о часах, проведенных в нашей с Джо квартире, и о постоянном фоновом шуме его футбольной видеоигры за стеной в гостиной с задернутыми шторами. Я подумала об отключке Марка в шкафу, в луже мочи, в то время как его жена кормила грудью их новорожденного ребенка в одинокой предрассветной тишине. Я вообразила, как Макс играл со мной в прятки, подглядывал через щелку в стене и хихикал над моей неосведомленностью в игре, невольной участницей которой я стала. Я представила, как все эти тридцатилетние мужчины – внешне взрослые, с залысинами и первыми симптомами геморроя – бегают по детской комнате, хватают и бросают женщин, жен и младенцев из переполненного сундука с игрушками.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом? – предложила я. – О чем угодно.

– Конечно, – согласилась Лола, ободряюще пожимая мне колено. – Знаешь, если мои секущиеся кончики станут еще хуже, я брошусь в Темзу.

– Лола.

– Что?

– Хватит уже постоянно думать о секущихся кончиках. Они что, круглый год занимают твои мысли?

– Да, – ответила она, удерживая прядь волос двумя пальцами и внимательно ее изучая. – Я думаю о своих секущихся кончиках примерно тридцать восемь минут каждый день, в основном по дороге на работу.

– Почему мы до сих пор так живем? – спросила я, залпом допивая остатки вина. – Ждем, пока мужчины нам позвонят, и изучаем собственные волосы, как книгу. Мне тоскливо быть женщиной. Разве это правильно?

– Ради бога, Нина. Дело не в женщинах. Большинство людей одержимы собой независимо от пола, хотя и делают вид, что одноразовый пластик волнует их куда больше, чем собственные секущиеся кончики. Я вот не боюсь признаться. Это и есть феминизм, – заключила она, будто ведущая из телешоу.

Я наклонилась, уткнулась лицом в ладони и закрыла глаза. Лола в качестве утешения стала перебирать мои волосы.

– Знаю, тебе сейчас паршиво, – сказала она. – Но поверь: ты не пройдешь.

– В каком смысле?

– Ты не пройдешь, – повторила она с загадочной улыбкой.

– Куда?

– Так всегда говорила мама, когда мне бывало грустно. То есть однажды это закончится, и ты снова станешь счастливой.

– «И это пройдет».

– Да, именно так и будет.

– Нет, так нужно говорить.

– Разве? Тогда откуда я знаю пословицу «Ты не пройдешь»?

– Это не пословица, а фраза Гэндальфа из «Властелина колец».

– Точно! – Лола щелкнула пальцами, как будто доказывая свою правоту.

– Ты меня очень утешила, – сказала я, похлопывая ее по руке. – Спасибо.

Выйдя от Лолы ближе к вечеру и страдая непривычным похмельем от утренних возлияний, я собиралась прийти домой, выключить телефон и сразу же лечь спать. По дороге к станции метро на экране мобильника высветилось слово, которого в последнее время я боялась больше всего: ДОМ.

– Привет, мам.

– Привет, Нина-Бина. Как дела?

– Отлично. А у тебя?

– Нормально. Скажи, папа тебе сегодня звонил?

– Нет, а что?

– Он пропал.

– Когда?

– Утром.

– Во сколько?

– Около шести. Я услышала, как хлопнула дверь, и подумала, что он просто хочет побродить по саду, поэтому не пошла за ним.

– Зачем ему выходить в сад в такой холод и темень? Почему ты его не остановила?!

– Именно ПОЭТОМУ я не хотела тебе звонить! – пронзительно выкрикнула мама. Я услышала, как она говорит с кем-то в комнате, и смогла разобрать несколько резких слов: «Нина», «пробую», «с какой стати» и «имеет наглость».

– Мам, – сказала я, пытаясь завладеть ее вниманием. – Мам. МАМА.

– ЧТО? – взревела она.

– Я сейчас же сажусь в поезд и еду к вам.

Дверь открыла Глория. На ней была серая толстовка на молнии, украшенная бабочками из страз. Ее чересчур пышный бордовый боб гладкостью и округлостью напоминал плод каштана. Она одарила меня улыбкой – неуместно широкой, учитывая обстоятельства моего визита. Глория принадлежала к тем несносным женщинам, которые вечно вмешиваются в щекотливые семейные ситуации. Когда я была в трудном и ершистом подростковом возрасте, она постоянно обитала у нас дома, вынюхивая подробности, словно репортер желтой прессы. В свои шестьдесят с хвостиком она все еще вела себя как школьница: не могла жить без сплетен, фанатично впитывала и распространяла новости о чрезвычайных происшествиях и непонятно зачем упорно считала себя маминой «лучшей подругой», словно они были одиннадцатиклассницами с одинаковыми татуировками, нарисованными маркером.

– Нина! – воскликнула она, протягивая руки и неохотно заключая меня в объятия. – Как ты?

– Беспокоюсь о папе, – сказала я, хотя это и так было очевидно.

– Ох, и мы тоже…

– Где мама?

– Съешь бейгл с пастой?

– Нет, спасибо. Где мама?

– Мэнди на кухне.

– Ее зовут не Мэнди.

– Ее зовут так, как она хочет, милая. Мэнди имеет право выражать себя как пожелает, и если ей необходимо новое имя, мы не вправе ей указывать, кем быть.

Очевидно, она провела с мамой не один час за чашечкой быстрорастворимого капучино, перемывая мне кости из-за «проблемы с Мэнди» и накачивая ее цитатами какого-нибудь лайф-коуча.

Я прошла в гостиную. Мама сидела в углу дивана с кружкой в одной руке и разглядывала кутикулы на другой.

– Ты вызвала полицию?

– Конечно, я вызвала полицию.

– Рассказала им о папином состоянии?

– Да.

– И его уже ищут?

– Да, начали незамедлительно. Сейчас проверяют все больницы, а затем, если он так и не объявится, просмотрят записи с камер видеонаблюдения.

– Хорошо, – сказала я, садясь на противоположный конец дивана. – Отлично.

– Вовсе нет. Ты винишь во всем меня.

– Нет, мам, я тебя не виню. Просто ты застала меня врасплох.

Вошла Глория.

– Ну что? – спросила она.

– Ничего, – отрезала я.

– Я как раз говорила Нине, что она взвалила на меня всю ответственность за исчезновение Билла.

– Это просто несчастный случай, твоя мама не сделала ничего плохого.

– Я лишь пытаюсь сказать, Глория, – начала я, медленно выдыхая, – что нам нужно быть внимательнее к папе. Его состояние ухудшается. Мы не можем делать вид, будто ничего не происходит, как бы нам этого ни хотелось. Думаю, мы наконец получили сигнал, что пора что-то менять.

Мама тупо смотрела вперед, на черный экран телевизора.

– Сколько времени потрачено впустую, – сказала она.

– Ты о чем? – спросила я.

– Все можно заморозить, все можно заморозить, – проворковала Глория. Она повернулась ко мне и заговорила тихим голосом, как будто мама не могла услышать: – Твоя мама должна была вечером проводить собрание «Книгоголиков». Ждали большую компанию, и она уже купила закуски.

– Ясно. Итак, где вы на данный момент искали? – спросила я, не обращая внимания на Глорию. – Ты обзвонила его друзей в этом районе?

– Да, все в курсе, – ответила мама.

– А что насчет гольф-клуба? Может, он там…

– Мы сходили, – вмешалась Глория. – Первым делом. Его там не было, но все в курсе, что его ищут.

– О чем вы в последний раз говорили? Вспомни, прошлой ночью?..

– Мы поспорили. И, пожалуйста, не обвиняй меня, ты понятия не имеешь, что здесь творится, Нина.

– О чем был спор?

– А-р-р-р-гх, – прорычала мама, закрывая глаза и качая головой. – Он разбудил меня стуком посреди ночи, когда перетаскивал сюда стулья из кухни и расставлял в круг.

– Зачем он это делал?

– Сказал, что утром у него собрание персонала.

– Что ты ответила?

– Я вышла из себя, заявила, что он на пенсии уже пятнадцать лет и больше не проводит собраний сотрудников.

– А он?

– Очень расстроился. Мы так долго препирались, Нина, честное слово, я думала, мы задушим друг друга.

– Ты звонила в школу Элстри? – спросила я.

– Вряд ли он там.

– Это последняя школа, где он преподавал. Может, он забыл, что на пенсии, встал пораньше и пошел на работу. Позвони в Элстри.

– Сегодня суббота.

– И все-таки стоит попробовать. Он взял с собой телефон?

– Нет, только бумажник.

– Хорошо, значит, он мог поехать на автобусе или метро. Или даже на такси.

В поисках тихого уголка я поднялась к себе в спальню, села на ковер, закрыла глаза и попыталась представить, что могло заставить папу встать с постели, одеться и уйти из дома до восхода солнца. Я прислонилась спиной к кровати и скрестила ноги. Всякий раз в трудную минуту я оказывалась на полу. Последние две главы своей книги я написала, сидя на полу. Большая часть нашего с Джо разговора о расставании происходила на полу в гостиной. Перед лицом больших проблем мне хотелось сделаться как можно меньше. Я вспомнила, как сидела со своими игрушками под тутовым деревом на Албин-сквер. Как в последний раз видела там Макса. Меня словно затягивал водоворот жизни, и все маркеры времени и пространства слились в воронку наподобие черной дыры со мной в центре. Я вспомнила лицо Лолы на полу клубного туалета в ночь нашего знакомства: «Я скучаю по дому».

Я вышла в коридор, где Глория зачем-то наносила блеск для губ.

– На какой улице в Бетнал-Грин вырос папа? – поинтересовалась я у мамы.

– Не знаю, – ответила она.

– Ты должна помнить. Бабушка Нелли жила там до самой смерти.

– С какой стати мне помнить название? Она умерла двадцать лет назад. Погоди, вот доживешь до менопаузы – забудешь собственное имя.

Глория многозначительно рассмеялась, затем причмокнула блестящими губами.

– Разве у тебя нет записной книжки со старыми адресами?

– С таких древних времен – нет. Может, он есть в адресной книге для рождественских открыток, но я так сразу и не соображу, где она…

Сейчас было не время спрашивать маму, зачем ей отдельная книга с адресами для рождественских открыток.

– Можешь найти точный адрес и написать мне? Я поеду в Бетнал-Грин.

– Его там нет.

– У меня предчувствие. По крайней мере, стоит проверить. Напиши мне адрес.

Когда я приехала на улицу папиного детства, уже наступил вечер, а от него все еще не было вестей. Я пошла вдоль ряда одинаковых таунхаусов с двумя спальнями и белыми оконными рамами, которые вызывали ассоциации с глазурью на имбирных пряниках. Величественные и внушительные дома моих детских воспоминаний в реальности были компактными и стояли впритык. Родители часто смеялись над рассказом, который я когда-то написала в школьной тетрадке, о том, как по выходным ездила в бабушкин «ошобняк». Мне казалось невероятным, что в ее доме целых два этажа.

Я позвонила в дверь с номером двадцать три. Открыла женщина средних лет, с мягкими чертами лица и собранными в пучок волосами. Их цвет переходил от рыжего к белому, отчего голова напоминала шарик карамельного мороженого.

– Здравствуйте, извините за беспокойство… Мой папа пропал и…

– Он здесь, – сказала женщина, приглашая меня внутрь и закрывая дверь. – Он здесь, в безопасности. Проходите.

Я прошла по коридору, совсем непохожему на тот, который остался в памяти: теперь он был выкрашен в кремовые и серые оттенки и хранил следы присутствия другой семьи.

– Папа!

Я подошла к кухонному столу, за которым он пил чай и читал газету. На заднем плане мягко булькали голоса из вечернего телешоу, успокаивающие, как звук кипящего супа. Папа поднял на меня взгляд.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Пришел повидаться со своей мамой, – сказал он. – Моя мама, Нелли Дин, живет в этом доме.

– Уже нет…

Папа вздохнул.

– Господь на велосипеде… Это ее чертов дом! Я знаю его как свои пять пальцев. И не уйду, пока ее не увижу.

– Но, папа, дело в том…

– Чего-нибудь выпьете? – спросила женщина.

– Нет, спасибо. – Я представила, как весь вечер придется уговаривать папу покинуть дом этой незнакомки. Хозяйка поманила меня обратно в коридор, где мы встали у двери. – Простите. Его память… он…

– С моим отцом было так же, – сказала она, кладя руку мне на плечо. Ее заботливый жест застал меня врасплох: я только сейчас поняла, как сильно истосковалась по материнскому утешению. – Я понимаю. Все в порядке, не волнуйтесь. Едва он вошел, все стало ясно. Мы не сказали, что его мама здесь не живет, пытались отвлечь.

– Большое спасибо. Давно он пришел?

– Пару часов назад. Вел себя очень мило и вежливо. Как только мы поняли, в чем дело, то приготовили ему чашку чая и сообщили в полицию, что он здесь.

– Слава богу, он попал к вам. Другие выставили бы его за дверь, и он бродил бы на холоде без телефона.

– Очевидно, он просто растерян.

– Папа родился и вырос здесь с моей бабушкой и братом. Бабушка жила в этом доме до самой смерти.

– Как вы догадались искать его здесь?

– Не знаю, – ответила я. – Наверное, воспоминания о доме детства невозможно стереть. Вероятно, для человека в его состоянии они становятся еще острее и ярче. Ума не приложу, как теперь ему все объяснить…

– Не знаю насчет вашего случая, но моему отцу было намного легче, если мы не спорили с иллюзиями, в которых он жил.

– Я пробовала. Вам не казалось, что вы ему лжете?

– Немного, – ответила она, пожав плечами. – Но мы ведь не поощряли его фантазии, просто не шли ему наперекор.

– Пожалуй…

– Чувствуешь себя глуповато. Зато ему спокойней.

Я кивнула, радуясь, что кто-то наконец меня слушает и не отмахивается от моих слов.

– У вас есть дети?

– Нет.

– Просто подумайте, как бы вы говорили со своим ребенком, если бы у него появился воображаемый друг или он верил бы во что-то неправдоподобное, но дающее утешение. Вряд ли вы навредите ему, подыгрывая. А потом в какой-то момент идея исчерпает себя.

Мы вернулись в кухню, где папа изучал содержимое шкафчиков.

– Пап, что ты ищешь? – спросила я.

– Банку сардин. Обычно она хранит их здесь. Хочу тост с сардинами.

– Давай вернемся в Пиннер, и я его тебе сделаю. Нелли, похоже, сегодня нет. Может, нам лучше уйти? По дороге ты мне расскажешь все о своей маме и об этом доме.

Папа на мгновение нахмурился, а затем повернулся к женщине, на чьей кухне хозяйничал.

– Вы ей передадите, что я приходил? Скажете, что заглянул поздороваться?

– Конечно, Билл. Обязательно передам.

Он кивнул и закрыл дверцу шкафчика.

Я заказала такси до дома, смирившись с грабительской ценой за долгую поездку, лишь бы не раздражать папу еще сильнее в многолюдном метро субботним вечером. Я позвонила маме, чтобы рассказать о случившемся, и она вздохнула с облегчением. Большую часть пути мы ехали в тишине: папа смотрел в окно, загипнотизированный шоссе A40.

– Не знаю, почему мамы не оказалось дома, – наконец произнес он.

– Наверное, сегодня она ходила по делам или с кем-то встречалась.

– Отца не было, потому что он ушел.

– Да.

– Когда мне было десять лет. К Марджори, которая жила на соседней улице. Они оба уехали.

– Верно, – сказала я, вспомнив папины альбомы с детскими фотографиями: там едва ли набралось бы с десяток снимков деда, которого я никогда не знала. Дальше, до конца альбома, на каждом втором снимке пустовало место отсутствующего мужчины.

– Мама до сих пор его ждет, – сказал он. – Думаю, всегда будет ждать. Она стоит у почтового ящика каждый день, когда приходит почтальон, но от папы так и нет вестей. Он не вернется. Мы никогда больше с ним не увидимся и не поговорим.

– Ну вот мы и дома, – весело сказала я, открывая входную дверь и аккуратно возвращая папу в реальность. – Приятно иногда предаться ностальгии, правда?

– Ностальгия – греческое слово, – заявил он, вешая темно-серое пальто на крючок в коридоре. – От сочетания «nostos» и «álgos». Отличное слово. – Он улыбнулся мне. – Я вымотался, пойду спать.

– Хорошо. Я останусь на ночь. Увидимся утром.

– Спокойной ночи, – сказал он и зашагал наверх, держась за перила.

В предрассветные часы, не в силах заснуть, я подошла к папиной книжной полке и взяла этимологический словарь английского языка. Я села на пол, скрестив ноги, прижалась спиной к дивану и открыла на букве «Н».

Ностальгия – от слияния греч. «nostos» (возвращение домой) и «álgos» (боль). Дословный перевод «ностальгии» с греческого – «боль от старой раны».

10

Раздался звонок в дверь. После папиного исчезновения прошло несколько дней, и я жила с родителями с тех пор, как вернула его домой. Мы с мамой в томительном ожидании сидели за кухонным столом. Папа наверху перебирал книги в своем кабинете, который вскоре ждала перестановка.

– Хорошо, не забудь рассказать ей все как можно более четко и подробно, – говорила я, пока мы шли к двери.

– Да, я помню.

– Нам невероятно повезло получить патронажную сестру, поэтому нужно извлечь максимум из ее присутствия. Пожалуйста, не приукрашивай факты, рассказывая об отце.

– Хорошо, хорошо.

Мы открыли дверь. На пороге стояла женщина с коротко стриженными седыми волосами, одетая в ярко-красное однобортное пальто. Она была невысокого роста, ниже нас с мамой, с маленькими сверкающими карими глазами, носом-кнопкой и ребяческой щелью между передними зубами.

– Здравствуйте, – произнесла она с мидлендским акцентом. – Я Гвен.

– Входите, Гвен, – пригласила я.

– Спасибо. Черт возьми, ну и холодина!

– И не говорите. Я Нина, – сказала я и протянула руку.

Прежде чем ее пожать, Гвен сняла свою флисовую перчатку. Милый и старомодный жест, который сразу же расположил меня к гостье.

– Нина, чудесно. А вас как зовут?

– Мэнди, – ответила мама.

– Мам.

– Не начинай, – прошипела она.

– Ее зовут Нэнси, – сказала я.

– Меня зовут Мэнди.

– Ладно, просто для соблюдения формальностей с документами: ее настоящее имя Нэнси, но она почему-то хочет, чтобы все называли ее Мэнди.

– Отличная мысль! – воскликнула Гвен, снимая пальто. – Я бы хотела изменить свое имя, Гвен мне всегда казалось ужасно скучным.

Мама бросила на меня убийственный взгляд и выразительно округлила глаза.

– Спасибо, – торжествующе произнесла она.

– Красивое имя, Мэнди. Так звали мою любимую тетушку. До чего забавная была леди.

– Это забавное имя, – гордо сказала мама.

– Точно! – отозвалась Гвен.

– Гвен, могу я предложить вам чашку чая или кофе?

– О, чай, пожалуйста. С молоком и ложечкой сахара, если можно.

– Скоро будет, – пообещала я.

– Поговорим в гостиной?

– Да, – сказала мама.

– Вообще-то сначала я хотела бы поговорить только с ухаживающим. Кто из вас ухаживающий?

Мы с мамой переглянулись. Это слово мы никогда между собой не использовали, тем более не обсуждали. Гвен не пробыла здесь и двух минут, а уже ясно дала понять, насколько плохо мы справляемся. Мамино лицо приняло несвойственное ей удрученное выражение. Какое-то мгновение мы обе молчали.

– Полагаю… – начала она едва слышно, – полагаю, я.

– Чудесно. Не возражаете, если мы поболтаем тет-а-тет? А вы, Нина, присоединитесь к нам позже.

Я сидела в кухне и слушала тикание часов, безуспешно пытаясь разобрать голоса в соседней комнате. Я все вспоминала мамино лицо, когда Гвен произнесла слово «ухаживающий». Маме можно было дать множество определений: деловая, организованная, предприимчивая. Надежная мать, веселая подруга, любящая жена. Но никогда – ухаживающая. Она познакомилась с моим отцом очень молодой, и их отношения всегда, так или иначе, определялись разницей в возрасте. Это он выступал в роли ее главного защитника. Когда я была помладше, меня раздражало, как папа вечно оправдывал мамино слегка неразумное поведение. Он был ей предан. Заботился о ней. Ни разу в жизни я не представляла, что настанет время, когда ей придется опекать и защищать его.

Примерно через час в кухню вошла мама и позвала меня. Мы сели рядом на диване, Гвен заняла папино кресло.

– Мама, ты все рассказала?

– Да.

– Об инсульте, обо всем, что посоветовал доктор? Передала все медицинские справки и выписки из больницы?

– Нина, хватит говорить со мной как с ребенком.

– Да, Нина, – вмешалась Гвен. – Мэнди очень мне помогла и сообщила всю историю болезни вашего отца.

– Просто у меня такое ощущение, что я единственная, кому до всего этого есть дело, и я так больше не могу, не могу. Я ужасно боюсь, что с папой что-то случится и кто-нибудь спросит все подробности, а я забуду или упущу и…

– С каких пор ты единственная, кому есть дело? Тебя здесь никогда не бывает! – не удержалась мама.

– Вот именно! Это-то меня и беспокоит! Меня здесь никогда не бывает, и все же только я воспринимаю проблему всерьез!

– Погодите, погодите, – прервала нас Гвен. – Ваша мама относится к этому очень серьезно, и мы вместе позаботимся о том, чтобы впредь записывать всю важную информацию. Нина, скажите, что вас больше всего волнует в состоянии Билла на данный момент?

– Больше всего меня волнует то, что мама снова позволит ему выйти из дома в мороз и на этот раз папе не так повезет встретить понимающих и милых людей.

– Хорошо, – изрекла Гвен. – Входная дверь – частая проблема, но вполне решаемая.

– Я не собираюсь вешать на дверь амбарный замок и превращать дом в тюрьму строгого режима! – закричала мама.

– Этого и не требуется, есть масса других способов. Как насчет шторы? Если занавесить дверь, у него не возникнет стремления к ней подойти.

– Какую-то определенную занавеску?

– Мама, сейчас не время думать о дизайне.

– Просто темную занавеску, – сказала Гвен. – И еще нам следует разобраться с протоколом Герберта[30]. Мы можем заполнить форму сейчас и обновлять по мере изменения состояния Билла. Таким образом, она будет у нас под рукой, чтобы тут же передать в полицию, если он снова пропадет.

– Хорошо, – сказала я. – Давайте займемся этим сегодня же.

– Вы хотели бы обсудить что-нибудь еще, Нина?

– Да, – ответила я. – Папа неправильно помнит некоторые вещи. Подобное периодически случалось и раньше, но в основном он сохранял ясную память. Теперь он все чаще погружается в вымышленный мир. Путается в людях и событиях прошлого. Говорит о том, чего не было, или о тех, кого здесь нет, и я считаю, что лучше ему не перечить.

– Исключено, – отрезала мама.

– Один человек сказал мне, что это самое разумное решение. Можно не вступать с ним в противоречие, не поощряя его заблуждения.

– Не понимаю, как это ему поможет, – сказала мама.

– Он расстраивается, потому что уверен в своей правоте. Представь, как бы тебя раздражало, если бы кто-то раз за разом говорил, что ты ошибаешься в том, в чем убеждена.

– Точно, – согласилась Гвен. – И Нина права, есть способ уладить это деликатно. Вы можете привести пример из последнего?

– Он думает, что его мама жива, хотя она умерла двадцать лет назад, – сказала я.

– Хорошо. В следующий раз, когда он заведет речь о своей маме, не говорите ему, что ее больше нет, а лучше попросите поделиться счастливыми воспоминаниями о его детстве. Или вместе просмотрите фотоальбом и обсудите ее фотографии.

– Ты сможешь это сделать, мама?

Она ковыряла свои покрасневшие и истерзанные кутикулы и отказывалась смотреть мне в глаза.

– Да, – сказала она.

Гвен остановилась в коридоре и сняла с крючка пальто.

– Значит, у вас есть мой номер телефона и адрес электронной почты, чтобы связаться при необходимости.

– Спасибо, – сказала мама.

– И я зайду снова через неделю.

Папа спустился по лестнице. Не успели мы с мамой что-либо придумать, как Гвен подошла к нему с протянутой рукой.

– А! Добрый день, Билл, – сказала она приветливо и в то же время официально. – Я Гвен. Приятно познакомиться.

– И мне приятно, – ответил он.

– Я слышала, вы работали учителем.

– Да.

– А чего?

– В основном детей, – сказал он.

Гвен рассмеялась. Было приятно снова увидеть папу в роли инициатора шутки, а не ее невольного объекта. Гвен попрощалась с нами и ушла. Вскоре я тоже ушла. Мама пообещала звонить каждый день и держать меня в курсе папиного состояния.

Я не рассказала маме о Максе. В детской попытке обмануть судьбу я решила, что чем больше людей будет знать о его исчезновении, тем меньше вероятность, что он вернется. Я делала все возможное, чтобы сохранить Макса рядом с собой. Начала читать нашу раннюю переписку, будто листала текст пьесы. Предпочла жить с его полуживой версией, лишь бы не признавать, что он ушел навсегда.

Для ужина в тот вечер я выбрала томатный суп по особому рецепту, который слегка усовершенствовала для новой книги. Сладкий, нежный, незатейливый суп, напоминающий консервированное томатное пюре, был самым желанным средством от хандры. Он переносил меня в те времена, когда родители беспокоились о моем здоровье и прохладной рукой трогали мне лоб или отправляли в постель в определенное время, и мне не приходилось думать об этом самой. По пути в супермаркет я увидела бездомную женщину. Однажды я спросила, не нужно ли ей чего-нибудь из магазина, и она сказала, что любит бисквитные кольца. С тех пор, если я видела ее там, то всегда покупала для нее пачку. На кассе передо мной пожилой мужчина с изогнутой полумесяцем спиной выгрузил свои покупки: пакет с кошачьим кормом и три миниатюрных трайфла[31] в стаканчиках. Я задалась вопросом, давала ли ему мама этот десерт в детстве. Сладкий и однородный томатный суп, сладкие цветные кругляши бисквита, нежный заварной крем и желе. Содержимое корзин в супермаркетах наглядно демонстрирует, что все мы не так уж хорошо приспособлены ко взрослой жизни.

Тем вечером, пока я медленно нагревала в кастрюле сливочное масло, лук и помидоры, снизу донесся громкий шум. Это был непрерывный, звериный вой, в котором звучала ярость боевого клича и боль от боевых ран. Он напоминал рев краснолицых футбольных фанатов проигравшей команды, наводнивших метро после матча. Хеви-метал.

За дверью Анджело раздавался оглушительный грохот – фейерверк ударных, раздирающие до крови струны гитары и крики монстров и демонов. Я постучала, но музыка была такой громкой, что я не расслышала собственного стука, хотя различала голос Анджело, который подпевал несуществующей мелодии. Я забарабанила в дверь кулаками – ответа не последовало.

Я поднялась наверх и постучала в квартиру Альмы. Она открыла и улыбнулась, ее карие глаза сверкали, лицо-сердечко обрамлял черный головной платок в голубой цветочек.

– Привет, Альма, как дела? Как поживают чили?

– Мы с ними страдаем от холодов, а в остальном все хорошо. Как у тебя дела?

– Нормально, нормально. Вас беспокоит шум снизу?

– Какой шум?

– Анджело с первого этажа очень громко включил музыку, разве вы не слышите?

Альма высунулась из дверного проема и, прислушиваясь, повернула голову в сторону лестницы.

– Ах, да, – сказала она. – Теперь слышу. Но внутри – нет. Думаю, мне повезло: квартира подо мной поглощает шум.

– Да, именно, это моя квартира.

– Ох, – сказала она.

– Его стало чересчур много. Он будил вас раньше?

– Нет, ни разу. Хорошо, когда ты старая и глухая.

– Вы не старая, – сказала я. – Но я рада, что вы немного глухая, для вашего же блага. Он так сильно шумит и отказывается идти навстречу, когда я пытаюсь поговорить.

– Могу я чем-то помочь? – спросила она. – Как-нибудь облегчить твои страдания?

– Ох, Альма… Вы такая милая.

– Если шум станет невыносимым, ты всегда можешь переночевать на моем диване.

– Спасибо.

– Хотя, полагаю, вместо этого ты отправишься к своему приятелю-красавцу, – сказала она, и ее глаза при свете лампочки в коридоре сверкнули драгоценным блеском. – Как он поживает?

Альма помешалась на Максе с тех пор, как он однажды занес ее покупки наверх. Теперь при каждой нашей встрече она говорила, как мне с ним повезло, какой он необыкновенный. Я решила не уточнять, что ему тоже повезло со мной – женщиной, которая заносила покупки Альмы наверх бессчетное количество раз.

– Хорошо, – сказала я.

– Скоро он станет твоим мужем!

– О, насчет этого не уверена, – усмехнулась я.

Она понимающе усмехнулась в ответ.

– Быть замужем – чудесно.

– Знаю… То есть нет, конечно. Но звучит здорово.

– Каждый день я скучаю по мужу. Он не походил на твоего милого приятеля – был с норовом. Но приносил мне в постель чашку кофе каждое утро до самой своей смерти. Разве это не везение – пятьдесят восемь лет просыпаться со свежим кофе?

– Да, – согласилась я. – Еще какое.

– Если шум не стихнет и ты захочешь переночевать здесь – только скажи.

– Спасибо.

Когда я вернулась в свою квартиру, музыка стала еще громче. За ужином я пыталась слушать подкаст в наушниках, но все равно чувствовала вибрации через пол.

Я открыла ноутбук и поискала, после которого часа можно звонить в совет с жалобой на шум. Затем уселась на диван, кипя от ярости, и смотрела на часы. Ровно в одиннадцать я позвонила в шумовой патруль, назвала адрес и попросила разобраться с Анджело. Поджидая их, я раздвинула шторы, встала у окна и следила за дорогой. Роль старой девы меня забавляла.

В 23:20 к парадной двери подошли двое. Я спустилась, открыла им, показала на квартиру Анджело и поспешила обратно наверх. Заперев свою дверь, я села на пол, уткнулась подбородком в колени и стала ждать. Они постучали, он не услышал. Затем они начали колотить кулаками. Анджело, вероятно, решил, что это я, поэтому никак не отреагировал. Наконец они стали кричать, что они из совета. Внезапно музыка смолкла и скрипнула его дверь. Я прижалась ухом к стене и разобрала только мешанину препирательств и бюрократических штампов из лексикона местного совета. Анджело снова и снова задавал один и тот же вопрос: «Это она?»

Наконец шумовой патруль ушел. Я ждала, пока сосед закроет дверь, но так ничего и не услышала. Затем на лестнице раздались шаги. Я пожалела, что не выключила свет: пусть бы думал, будто я сплю. Он подошел к моей квартире и встал у двери – я видела тень его ног в просвете над ковром. Анжело молча стоял там, пока свет в коридоре автоматически не погас. Теперь, когда я перестала видеть его ноги, до моего слуха донесся звук дыхания. Прошло несколько минут. Я гадала, как долго еще он там простоит, зачем ему это, скажет ли он что-нибудь и знает ли, что я сижу в считаных дюймах от него. Я ужасно боялась пошевелиться и произвести какой-нибудь шум. Еще меня пугало, что наше молчаливое противостояние продлится всю ночь. Примерно через минуту я услышала, как он спустился по лестнице и дверь в его квартиру закрылась.

Я вспомнила, как переехала сюда и в первый месяц испытывала глубокое ежедневное удовлетворение от осознания, что все эти квадратные метры принадлежат мне. Но теперь я столкнулась с вторжением незваного гостя, и квартира уже не казалась уютной и безопасной. Как будто у меня завелись тараканы, и я никак не могла от них избавиться. Оставалось либо смириться, либо переехать. Именно тогда я поняла, что в некоторых ситуациях статус одиночки теряет свое великолепие, даже если ты счастлива без партнера. Одна из таких ситуаций – разборки с кошмарным соседом.

Я хотела позвонить Максу. Хотела поговорить с ним. Я нуждалась в его прямолинейном жестком совете и непоколебимой, безжалостной любви. Я взяла телефон, чтобы набрать ему, но вместо этого перечитала наши старые сообщения и увидела, как он внезапно охладел и перешел на официальный тон, прежде чем исчезнуть насовсем. Потом нашла его имя и номер в списке контактов и уставилась на него в надежде отыскать признаки жизни, словно наблюдала за кем-то, находящимся в коме.

Я бродила по квартире в поисках доказательств того, что он был здесь. Взяла в руки книгу, оставленную им на прикроватной тумбочке в последнюю ночь. Коснулась ящиков, которые он помог мне установить в спальне. Его красная шерстяная шапка лежала в шкафу. Я вывернула ее наизнанку и уткнулась в нее лицом – колени мгновенно отозвались на знакомый запах. Из-за Макса я стала той, кто вдыхает запах одежды отсутствующего мужчины, словно нюхательную соль. Я ненавидела его за это, однако каждый день с тех пор, как он пропал, я искала доказательства его существования. Да, он был здесь. Его следы повсюду. Он мне не приснился.

Однако его существование означало, что я должна задать себе более трудный вопрос: если он был, но исчез, не приснились ли мне наши отношения? Не придумала ли я все то, что нас связывало?

А как же волшебство, возникшее между нами, когда он поднял меня и поцеловал на танцполе под «The Edge of Heaven»? Его я тоже вообразила? Или Макс, будто иллюзионист, исполнял этот фокус со всеми? Сногсшибательный, эффектный обман, который он мог провернуть с кем угодно? Неужели моя любовь к нему и все подробности, которые я кропотливо изучала, и будущее, о котором неуверенно начала задумываться, были только результатом ловкости рук и помутнения рассудка? Крючком, на который я попалась?

Я спрашивала себя, долго ли еще буду ждать ответа. Думала о бабушке Нелли и о ее так и не вернувшемся муже. Вспоминала, как гостила у нее в детстве и как она выглядела по утрам, когда приносили почту. Неужели она действительно стояла у дверей каждый день и ждала письма в конверте, надписанном его рукой?

Я считала, что многое знаю о Максе, но что, если наша близость была притворной? Переписка в «Линксе» началась с пяти фотографий и нескольких слов об увлечениях, работе и местонахождении. Встреча не была случайной: ее определял, контролировал и направлял алгоритм, выполняющий функции естественного отбора. Мы читали профили друг друга, а остальное дополняли воображением. Может, я сконструировала его из случайных деталей? Из того факта, что мы оба выросли под песни «The Beach Boys», которыми заслушивались все наши ровесники без исключения? Или я вложила в него больше души из-за старинных концертных афиш в его квартире? Не слишком ли я ему поверила и глубоко обманулась, проецируя свою версию его личности в лакуны моих знаний о нем?

Балансируя над пропастью между тем, кого представляла рядом с собой, и реальным человеком, который больше не хотел со мной разговаривать, я поняла, как много мы не знали друг о друге. Я не узнала бы его почерк в письме, а он – мой. Ему неизвестны имена моих бабушки и дедушки, а мне – его. Мы почти не видели друг друга в компании посторонних, если не считать официантов и незнакомцев в очередях. Я никогда не встречала его друзей: он почти не упоминал о них, что не казалось странным. На нашем первом свидании он назвал себя неприкаянным, и я не восприняла это как предупреждение. Я также не задавалась вопросом, почему большую часть выходных он проводил в одиночестве за городом. Я не знала, из-за чего отец Макса уехал так далеко, когда тот был совсем маленьким. Может, и его мама ждала письмо?.. Он не знал моего отца до того, как папа начал уходить из дома в шесть утра и заглядывать в чужие кухонные шкафы, которые считал своими. И теперь никогда не узнает.

Я удалила номер Макса вместе со всей перепиской и смирилась с тем, что больше никогда его не увижу и не услышу.

Все было кончено. Он ушел.

Часть вторая

Любовь глядит не взором, а душой; Крылатый Купидон – божок слепой[32].

Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь»

11

Окончание зимы значило, что близится самый жестокий из предвесенних обрядов: девичник.

Я не собиралась на девичник Люси. Меня не тянуло даже на девичники настоящих подруг: к тридцати двум годам я повидала их достаточно. Я пересмотрела столько роликов «Мистер и миссис», что знала излюбленную позу всех мужчин для секса с будущей женой: либо он сзади, либо она сверху. Использованных мною соломинок в форме пениса и надутых воздушных шаров с фламинго набралось бы как минимум на сто пятьдесят тонн пластиковых отходов. Начиная с тридцати лет я отклоняла все приглашения на девичники. Но Джо умолял пойти: он сказал, что Люси будет «комфортнее», если я стану «частью свадебной вечеринки» в качестве их общей гостьи, а не только его. Кэтрин отказалась в последнюю минуту: она чувствовала себя слишком беременной, чтобы целые выходные по команде издавать возгласы одобрения. К счастью, вместо нее Люси пригласила Лолу – та нередко выступала в роли первой запасной на девичниках женщин, которых едва знала. Ее также регулярно приглашали на вечернюю часть свадебного приема малознакомых пар. Думаю, причин тому было три: она обладала веселым нравом, всегда покупала подарок из списка и не состояла в отношениях. Одинокие женщины в возрасте за тридцать на свадьбах исполняли развлекательную функцию, вроде кавер-группы. Мы не были беременны, поэтому всегда пили, нас никто не ждал дома – мы задерживались допоздна и могли с кем-нибудь пофлиртовать, что давало пищу для обсуждения всем остальным. И самое главное – мы были свободны!

Лола красила лицо, сидя в кафе на вокзале Ватерлоо, ее чемодан с монограммой стоял рядом. На ней был длинный кардиган с узором навахо, джинсовый комбинезон и белые ковбойские сапоги. В ее светлых волосах, подхваченных у лица перламутровыми заколками, виднелись тонкие, словно шелковые жгутики, косички. Лола все еще мечтала походить на тот идеал девушки, какой нарисовала себе в пятнадцать лет.

– Я скоро чокнусь, Нина, – сказала она, обнимая меня той рукой, в которой не было тюбика туши. – Решительно чокнусь.

– Почему?

– Андреас. Архитектор из «Линкса».

– Давай выйдем на платформу, и ты расскажешь, что случилось.

– Мне нужно закончить макияж.

– Закончишь в поезде, – поторопила я. Лола до ужаса наплевательски относилась к расписанию транспорта.

– Сейчас, только дорисую глаза, – откликнулась она, яростно проводя щеточкой по ресницам снова и снова.

– Поверь, никто даже отдаленно годный для секса не сядет в поезд до самого Годалминга, – предрекла я.

– Ладно, – сказала Лола, в последний раз махнув над каждым глазом, затем убрала косметичку, поднялась и взяла чемодан. – В общем, у нас уже было около пяти свиданий. Дела идут замечательно. Но я знаю, что он спит с кучей других женщин, и начинаю безумно ревновать, хотя раньше меня это не беспокоило.

– Ясно. Во-первых, откуда ты знаешь, что он спит с кучей других?

На ходу она достала телефон из сумочки, открыла «ватсап» и показала мне экран.

– Видишь? В Сети. Он всегда в Сети.

– И? Он что, не может общаться с приятелями?

– Мужчины не общаются с приятелями, они иначе устроены, не так, как мы. При необходимости пишут что-нибудь вроде: «Увидимся в четыре, старик», и все. Они не сидят в телефоне часами.

– Неужели? Джо состоял в куче групп в «ватсапе», где они весь день обменивались мусорными гифками и мемами.

– Что еще за группы? – тут же спросила она. Судя по легкому подергиванию век, Лола почти не спала.

– Ну, типа, футбольные. Или «Ибица-2012», которая все никак не затухала.

– Но Андреас торчит там круглые сутки. Меня особенно напрягают ночные смены. Мужики переписываются в Сети до двух ночи только с женщинами, с которыми хотят переспать.

– Откуда ты знаешь, что он в Сети до двух ночи?

– Я просто открываю чат в телефоне, когда мы не общаемся, и вижу его онлайн. Вчера я даже отменила ужин с подругой, чтобы следить за ним.

– Лола…

– Знаю. Я сказала, что простудилась. Пришлось опубликовать в «Инстаграме» фальшивую историю, как я пью «Лемсип»[33], чтобы подтвердить алиби.

Мы пропустили билеты через турникет и пошли вдоль платформы.

– Почему бы тебе не спросить его напрямик?

– И что я скажу?

– Скажи, что часто видишь его онлайн в «ватсапе», переведи все в шутку.

– Нет, он сразу догадается. Не хочу, чтобы он думал, будто я собственница и пытаюсь контролировать его личную жизнь.

Мы сели в поезд на ближайшие свободные места рядом друг с другом.

– Хорошо, тогда сейчас выбрось это из головы, а о моногамии поговоришь с ним как-нибудь потом.

– Ага. – Она вздохнула, глядя в окно неподвижного поезда. – Когда все это закончится? Я просто хочу, чтобы рядом был кто-то, с кем можно сходить в кино.

– Знаю, – сказала я.

По перрону к поезду бежал мужчина с пристегнутым к груди ребенком и бережно придерживал его головку. В тот момент, когда свисток кондуктора возвестил о скором отправлении, мужчина вскочил на подножку нашего вагона.

– Давай! Ты сможешь! – весело крикнул он женщине, бегущей к нему с чемоданом в руках. Когда она оказалась у двери, он торжествующе закричал: – ДА! МОЯ ЖЕНА! – и победно воздел руки, словно та преодолела марафон. Задыхаясь и смеясь, парочка забралась в вагон.

– Отлично сработано, дружок, – сказала женщина.

Все еще переводя дыхание и смеясь, они отыскали два места и кучей свалили вокруг себя сумки и детские принадлежности. Я безотчетно таращилась на них до тех пор, пока не перехватила встречный вопросительный взгляд. Резко отвернувшись, я уставилась в окно на проплывающий мимо город. Лола сжала мне ладонь. Я улыбнулась и изобразила ответное пожатие. После исчезновения Макса я как никогда ценила ее дружбу.

Возможно, я удалила Макса из своей жизни и телефона, но он по-прежнему всюду следовал за мной тенью и не выходил у меня из головы. Я провела Рождество дома, пялясь в мобильный, будто на дворе опять был две тысячи второй. Новый год я встретила с Лолой, и мы обменивались бессмысленными тостами о мужененавистничестве. Январь прошел за написанием первых глав новой книги – слава богу, у меня появился очередной рабочий проект и крайний срок, на котором я могла сосредоточиться. Такая всепроникающая любовная хандра не накрывала меня с подросткового возраста. Я не могла избавиться от мыслей о Максе. Какой-нибудь сучок на деревянном столе напоминал его нос в профиль. Если я видела две буквы из его имени рядом на странице, взгляд непроизвольно цеплялся за эти слова. Я слышала его в текстах песен, видела в толпе людей на платформах метро. Это до боли изматывало и невыносимо тяготило. Фантазии, которые подпитывали меня, пока мы были вместе, теперь стали чем-то вроде глутамата натрия для мозга. Они заполняли мысли, принося мгновенное удовлетворение, а затем так же быстро исчезали, оставляя после себя ужасную пустоту. Поглощая их в огромных количествах, я не чувствовала насыщения и все же не могла остановиться. Лола сказала, что эту стадию расставания невозможно миновать и я должна через нее пройти. Однако я боялась застрять в подвешенном состоянии: финальная точка так и не была поставлена.

– Итак, чего нам ждать на сей раз? – спросила Лола, глядя в компактное зеркальце с монограммой и накладывая еще больше макияжа на свое и без того щедро накрашенное лицо. – Стриптизершу?

– Определенно, нет, Люси скромница.

– Знаешь, скромницы обожают стриптизерш.

– Точно, – сказала я. – И шоколадную краску для тела. И массажные масла. Наличие массажных масел – верный признак того, что человек не так уж любит секс.

– Значит, никакой стриптизерши, – сказала Лола. – А что тогда, как по-твоему?

Я достала телефон и открыла в «ватсапе» группу под названием «ЛЮДЖО ДЕВИЧНИК!», которая непрерывно обновлялась с момента создания шесть недель назад.

– Учитывая сумму взноса на еду и напитки, хотелось бы побольше выпивки.

– И не мечтай, – сказала Лола. – Будет одна бутылка на человека на все выходные и одна порция переваренной лазаньи.

Мы последними добрались до внушительного дома в сельской местности Суррея, арендованного для девичника Люси. Большинство из двадцати пяти – двадцати пяти! – приглашенных женщин выразили желание остаться на три ночи, тогда как мы с Лолой приехали только на вечер субботы и день воскресенья. Нас встретила Фрэнни – главная подружка невесты, лучшая подруга Люси и профессиональное сопрано, представительниц которого я всегда считала отдельной кастой. Обычно их отличала внушительная грудь, развившаяся с юных лет, и, как следствие, уверенное осознание своей властности в любой женской группе. Они вечно были всем недовольны и в то же время смеялись по любому поводу. Еще они носили серебряные кельтские украшения и струящиеся платья и блузки, дабы демонстрировать впечатляющее декольте. Фрэнни сразу же оправдала все мои ожидания.

– Привет, опоздуньи! – весело пропела она. – Нина и Лола?

– Да! Это мы! Здесь так чудесно! – произнесла Лола с широкой улыбкой. Она всегда с энтузиазмом погружалась в любые нелепые затеи: иммерсивный театр, комедийные шоу, девичники, организованные властными сопрано. Это была ее стихия. Я ею восхищалась.

– Привет, – произнесла я не в пример тише и официально пожала Фрэнни руку. – Я Нина.

– А я Лола! – воскликнула подруга, заключая Фрэнни в объятия.

– О, чудесно, я так рада, что вы приехали вместе. Можете закинуть вещи наверх в комнату – вы увидите свои имена на двери. Потом возвращайтесь вниз, выпейте бокальчик шампусика, и приступим к сегодняшней программе!

– Супер! – отозвалась я.

Мы с Лолой втащили чемоданы наверх и побрели по извилистому коридору, пока наконец не обнаружили комнату с двумя кроватями и дверной табличкой с нашими именами, написанными блестками.

– Он все еще в Сети, – констатировала Лола, бросив сумку на кровать и глядя на экран телефона. – Интересно, какой телке нечем заняться, кроме как целыми днями торчать в «ватсапе» и без конца переписываться? Это нерациональная трата времени. Пусть уже встретятся и займутся сексом.

– А как же он? Не вини во всем женщину, Лола.

– Твоя правда. Не исключаю, что он связался с несколькими. Может, у него график, и каждая получает пару часиков в день по расписанию?

– Ого, какая честь для них, – сказала я, собирая волосы в пучок. – Знаешь, я запарилась быть гетеросексуальной женщиной. Это совершенно невыносимо.

– ДА-А-А-А-А-А-МЫ! – завопила снизу Фрэнни. – Время пить шампусик!

– Шампусик… Это слово используют между собой только женщины, которые втайне друг друга ненавидят, – заметила я.

– Ну же, Нина, выше нос.

– Если сегодня будет нестерпимо, давай завтра смоемся пораньше? Я придумаю оправдание…

– Ладно, и все же постарайся быть милой. Помни, ты здесь ради Джо.

Внизу остальные двадцать три женщины собрались в кухне. Фрэнни суетливо наливала всем в бокалы просекко из супермаркета. Люси восседала на стуле: ее голову венчала золотая корона, а к груди был приколот огромный значок с надписью «Невеста».

– Нина! – сказала она, вставая при виде меня. – И Лола! Ой, как я рада, что вы здесь. – Люси притянула нас обеих для тройного объятия. – У тебя новая прическа, – заметила она, указывая на мой пучок. – Как мило, очень практично.

– Счастливого девичника! – сказала я. – Хорошо проводишь время?

– Да! Вы уже знакомы с моей лучшей подругой Фрэнни?

Она поманила Фрэнни – та уже несла нам два бокала.

– С той волшебницей, которая все организовала? Да! – сказала Лола.

– Фрэнни лучше всех, – подтвердила Люси, обнимая подругу. – Истинный организатор. В школе мы звали ее фюрер Фрэнни!

Сияющая Фрэнни приосанилась, по-балетному выгнув спину.

– Откуда вы друг друга знаете? – поинтересовалась она.

– Лола и Нина – университетские подруги Джо, – объяснила Люси. – Нина, кстати, будет шафером на свадьбе!

– Как забавно! – сказала Фрэнни. – Девушка-шафер. А почему не подружкой невесты?

– О, она ведь лучшая подруга Джо, – беззаботно ответила Люси. – Кроме того, Нина не очень любит платья и все такое, я права?

– Ладно, думаю, пора приступать к следующему мероприятию, Лулу, – сказала Фрэнни, хлопнув в ладоши.

Я сделала большой глоток просекко и задержала дыхание, но лучше не стало. Сколько еще мне пить этот разбавленный, кислый фруктовый яд отвратительных вечеринок и ужасных разговоров?

– ВНИМАНИЕ! – вдруг закричала Фрэнни, пододвигая стул и зачем-то взбираясь на него, словно городской глашатай. – ТИХО ВСЕМ! Пусть каждая из вас возьмет стул. Расставьте их полукругом. Попросим нашу невесту сесть посередине и сделаем коллаж! У нас куча всяких материалов, карандашей и мелков, с которыми вы можете поиграться, так что развлекайтесь, а потом посмотрим, у кого что выйдет!

– Нам всем делать общий коллаж? – спросила одна из женщин.

– Нет-нет, – произнесла Фрэнни с легкой ноткой паники, будто весь план вот-вот грозил рухнуть. – Нет, ПО ОДНОМУ КОЛЛАЖУ КАЖДАЯ. ВНИМАНИЕ. ПО ОДНОМУ КОЛЛАЖУ. Бумаги хватит всем.

– Что Люси собирается делать с двадцатью четырьмя коллажами самой себя? – пробубнила я под нос.

– Оклеит гостевой туалет? – ответила Лола.

От смеха я проглотила просекко не в то горло и закашлялась.

– Боже, с тобой все в порядке, Нина? – спросила Фрэнни сверху.

– Да, все хорошо, простите.

Мы послушно уселись вокруг Люси, которую ничуть не смутило, что двадцать четыре женщины уставились на нее как на предмет. Можно ли найти более наглядный пример крайнего нарциссизма, чем главная героиня девичника?

– Извините, у меня еще один вопрос, – обратилась другая женщина.

– Да? – нетерпеливо бросила Фрэнни.

– Мы должны изобразить только внешность Люси или скорее… как видим ее личность?

– Выбор за вами – сгодятся и символы с абстракциями, и результаты прямых наблюдений, – сказала Фрэнни, раздавая сухие макароны и клей. – Вот, держи. – Она вручила мне горсть пасты и несколько перьев. – Для текстуры.

Ковбойский сапог Лолы вжался в боковину моей кроссовки, подавляя неудержимый приступ хохота.

Как если бы само действо было недостаточно унизительным, нам полагалось презентовать свои коллажи перед группой и объяснить их образность и смысл. Пока женщины вставали и пели дифирамбы доброте и красоте Люси, представленным в виде журнальных обрезков и салфеток, мы с Лолой медленно, но верно погружались в пьяный дурман, все сильнее оттаптывая друг другу башмаки.

– В общем, у меня тут карта Суррея, – начала я, указывая на клубок неровных карандашных линий на большом куске розового картона. – Потому что ты из Суррея и выходишь замуж в Суррее. – Люси улыбнулась. – Я срисовала ее с «Гугл карт». И написала названия всех городов, глядите, – сказала я, поднося ватман к лицам сидящих полукругом женщин. – И возле каждого изобразила разную обувь, потому что Люси от нее без ума. Смотрите, босоножки рядом с Доркингом, шпильки у Бэгшота, высокие сапоги около Эгама, шлепанцы близ Чертси и…

– О, как мило, – произнесла Фрэнни и сделала знак моей беременной соседке, что сейчас ее очередь представить свою работу. Я села. Женщина поднялась и вышла в центр с большим коллажем в форме сердца.

– Если вы еще не знаете, меня зовут Рут, и я приготовила маленькую шутку для посвященных! – сказала она, поворачиваясь к Люси, которая тут же закрыла лицо руками в притворном ужасе. – Я случайно прознала, что Джо и Люси называют друг друга…

– Барсучиха и конь! – выпалила Фрэнни.

– Да! – подтвердила Люси. Все покатились со смеху.

– Почему барсучиха и конь? – спросила одна из женщин.

– Ох, так глупо… К ужину в честь нашей месяцщины мне сделали неудачное мелирование в салоне. Увидев меня, Джо заявил, что я похожа на барсучиху!

– А почему конь? – поинтересовалась Лола.

– Потому что он ест как конь, – ответила Люси.

– Что такое месяцщина? – спросила я, но никто не обратил внимания.

– Вот почему я нарисовала маленьких барсучиху и коня в роли невесты и жениха, – сказала Рут, показывая всем рисунок. Раздался приторный возглас коллективного одобрения и аплодисменты.

Ужин в честь месяцщины… Вряд ли Джо хоть раз вспомнил о нашей реальной годовщине за те семь лет, что мы встречались. Как им это удавалось? В чем состоял секрет этих женщин? В какое неизвестное, потайное отверстие на теле они допустили мужчин, чтобы принудить их к любым безрассудствам по своему желанию? Или они просто говорили бойфрендам, что и когда делать, и те, ограниченные в выборе, чувствовали себя в безопасности, будто овечки на выпасе, а не готовый к убою скот? Может, я зря обращалась с мужчинами как со взрослыми людьми, а не как с несмышлеными ягнятами?

Мы получили от Фрэнни указание оставаться на местах для следующей игры, которая, к сожалению, была мне хорошо знакома. Церемония гетеронормативности, коронация беспредельной глупости, заговорщический ритуал унижения, лишенный иронии, приличия и вкуса: конкурс трусиков.

– Думаю, нам не помешает еще шампусик! – сказала Фрэнни и скрылась в кладовой, куда, как я поняла, имела доступ только она.

– Во всем мире не хватит шампусика, чтобы это вынести, – прошептала я Лоле.

– Итак, – возвестила Фрэнни, вернувшись. – Я подумала, что будет забавно, если во время игры в трусики мы все прочитаем по кусочку из… – Она показала группе книгу в мягкой обложке. – «Как доставить удовольствие своему мужу!»

Название было на слуху у всех женщин моего поколения. Полное руководство 1970-х годов по семейной жизни, которое занимало почетное место на полках наших матерей, а нам теперь служило предметом для насмешек. Женщины, откинувшись на спинки стульев, издали групповой стон узнавания.

– Для тех, кто незнаком с игрой в трусики, – сказала Фрэнни, заново наполняя наши бокалы просекко, – правила следующие: Люси открывает большую коробку с трусиками, которые вы ей купили, и угадывает дарителя.

– И куда потом она их денет? – спросила Рут.

– В мусорку, – сказала я.

– А вот и нет! – произнесла Фрэнни делано миролюбивым тоном. – Они отправятся в приданое!

– То есть? – не поняла я.

– Невеста возьмет их с собой в медовый месяц, – сказала Лола.

– Двадцать четыре пары трусиков?

– Да! – воскликнула Фрэнни. – Они наверняка не будут лежать без дела!

Все зааплодировали этой бессмысленной инсинуации: скромницы обожают грязные намеки.

– Что я ей купила? – спросила я потихоньку у Лолы.

– Фиолетовые кружевные французские трусики – они шли по акции «Два по цене одного» вместе с леопардовыми, которые купила я.

– Отлично. Спасибо.

Люси села в центре полукруга и поправила корону. Ей вручили большую коробку.

– «Как доставить удовольствие своему мужу», – пропела Фрэнни. – «Во-первых, к его возвращению убедитесь, что дом чист и прибран, обед на плите, а у вас веселое и приятное настроение».

– Веселое и приятное настроение! – взвизгнула Люси. – Джо повезет, если я с ним поздороваюсь!

Она сунула руку в коробку и вытащила черные атласные стринги. Все дружно охнули, словно зрители на дневном ток-шоу.

– Интересно, от кого они?.. – Люси внимательно оглядела присутствующих сузившимися глазами. – От какой-то шалуньи.

– Но с утонченным вкусом! – вмешалась Фрэнни.

– Да, определенно. Думаю, это… – Она поймала застенчивую улыбку женщины в небольшой фетровой шляпе. – Эниола!

– Да! – воскликнула Эниола. – Я их выбрала, потому что они отражают твою элегантность и слегка – твою темную сторону.

Послышалось всеобщее одобрение, что меня немного озадачило. Темная сторона Люси? Той, которая однажды подарила мне кружку с надписью «Париж – всегда хорошая идея», когда я была у нее в гостях? Той, у кого жил кот породы рэгдолл по кличке Сержант Флопси? «Темного» в Люси было столько же, сколько в молочном батончике.

– Прелестно, – заключила Фрэнни, передавая книгу Лоле. – Твоя очередь.

– «Номер два», – продекламировала Лола будто со сцены. – «Обязательно спрячьте все свои средства гигиены (использованные и неиспользованные) и грязное нижнее белье подальше от глаз любимого».

Тут присутствующие разделились на два лагеря: одних привел в ужас этот бытовой анахронизм, других передернуло лишь от мысли о бывших в употреблении предметах гигиены. Я вдруг вспомнила тот день в две тысячи тринадцатом, когда не могла достать тампон, и Джо пришлось устроиться на нашей кровати у меня между ног и фонариком с телефона светить внутрь. При воспоминании о такой невероятной близости я ощутила мышечный спазм.

– От кого же они? – спросила Люси, покачивая на пальце желтые клетчатые трусики. – Практичные, немного шаловливые… Лола?

– Нет! – сказала Лола.

– ПЕЙ! – закричала Фрэнни, демонстрируя профессиональное вибрато.

Люси сделала маленький глоток просекко.

– Хм, дайте-ка подумать… – Она посмотрела на трусики, потом на окружающих. – Я думаю… они от Лилиан.

Одна из женщин расплылась в улыбке.

– Да! Как ты догадалась?

– Не знаю! – сказала Люси. – Наверное, потому что они такие жизнеутверждающие, а ты – очень позитивный человек.

Лола передала книгу Лилиан.

– «Как доставить удовольствие своему мужу, совет номер три, – прочитала та. – Не докучайте ему эмоциями. Если вы чем-то расстроены, поговорите с подругами. Женщины лучше справляются с беседой по душам, тогда как мужчины эффективно решают проблемы».

– Ну я-то уж точно заслужила звание твоей подруги! – рассмеялась Фрэнни.

На долю секунды во взгляде Люси мелькнуло убийственное выражение, а потом она заставила себя расхохотаться.

Настала очередь фиолетовых трусиков, и Лола кивнула, давая понять, что это мое подношение.

– О-о-о, фиолетовые, – сказала Люси. – Кружевные, очень милые. Французские трусики, моя любимая модель. Значит, человек хорошо меня знает… Фрэнни?

– Нет! Пей! – машинально завизжала та, будто говорящая кукла, знающая только три фразы. – Учти, это может быть та, от кого ты совсем не ждешь!

Голова Люси тут же повернулась ко мне.

– Нина? – осторожно спросила она.

– Да, – сказала я. С какой-то стати раздались аплодисменты.

– Видишь! Я говорила! Та, от кого меньше всего ожидаешь! – воскликнула Фрэнни, сияя самодовольством. – Так бывает всякий раз, когда я играю в трусики.

– В общем, я купила их для тебя, Люси, потому что в тебе есть нечто очень… – Я посмотрела на Лолу в поисках поддержки. – Французское.

– Я люблю Францию, – сказала Люси. – Я настоящий франкофил.

– Ага, я так и думала. А еще, по-моему, ты очень… пылкая.

Повисла пауза, пока Люси переваривала мои слова.

– Писательница Нина, вечно в своем репертуаре! – наконец сказала она с усмешкой.

Я извинилась и выскользнула из комнаты под предлогом того, что мне нужно в туалет, а сама пошла наверх в спальню.

– Куда ты на хрен свалила? – спросила через час Лола, возвышаясь над моей кроватью.

– Прости. Мне стало тошно от этой книги. Знаю, ее считают забавной, но я не могла больше вынести. Все эти женские уловки, чтобы умаслить мужа, будто он капризный ребенок, которого заставляют съесть овощи… Не думала, что меня хватятся. Вы только сейчас закончили?

– Ага, – вздохнула Лола, плюхнувшись на соседнюю кровать. Затем отключила телефон с зарядки и уставилась на экран.

– В Сети? – спросила я.

– Да, – разочарованно ответила она. – Почему он торчит дома? Сегодня первый погожий день за сто лет, самое время наслаждаться солнцем, а не трепаться в «ватсапе» с кем попало.

Раздался стук в дверь, и в комнату заглянула Фрэнни.

– Все в порядке, Нина? Нам тебя не хватало в конце игры в трусики.

– Прости, Фрэнни, немного разболелась голова.

– Может, вечером тебе воздержаться от шампусика? – Она скривила лицо, изобразив беспокойство.

– М-м, – ответила я.

– Так. У нас небольшой перерыв, а через час все спускаются на ужин.

– Отлично! – сказала Лола с искренним воодушевлением. – Не верится, что уже шесть часов!

– И я о том же, – подхватила Фрэнни. – Время летит так быстро, правда? Не знаю, как вам, а мне все чаще кажется, что я просыпаюсь в понедельник утром, моргаю – и уже пятница.

– У меня так же! – воскликнула Лола.

Я молча следила за их обменом пустыми репликами, будто специально включенными в женский словарный запас, чтобы всем угождать. Лола настолько хорошо владела этим искусством, что никогда не чувствовала себя глупо. Если в пабе повисала неловкая пауза в разговоре, она могла на полном серьезе заявить: «Нет ничего лучше холодного пива». А однажды сказала моей маме на семейном празднике: «Фотографии – прекрасный способ запечатлеть воспоминания, правда?», и мама просияла от этой банальности, а затем уставилась на меня, недоумевая, почему я до такого не додумалась. Не знаю, обучают ли девочек подобному поведению с малых лет или оно сидит в нашей ДНК и передается из поколения в поколение, дабы женщины могли развлекать коллег мужей и впечатлять друзей бойфрендов, пока мечут на стол овощные закуски и соусы. Ген под названием «Нет Ничего Лучше Холодного Пива».

– Кажется, мы единственные, кто не замужем, – сказала Лола, переворачиваясь на живот после ухода Фрэнни.

– Где? На этом девичнике? В Суррее? На земном шаре?

– Все вышеперечисленное.

– Мне нравится быть незамужней, – сказала я. – И я тоскую не из-за статуса одиночки. Мне грустно без Макса.

– Представь, каково так жить десять лет.

– Как думаешь, о чем они говорят?

– Кто?

– Люси и Джо. Я пытаюсь вспомнить, о чем говорили мы с Джо, когда были вместе, – вряд ли у них с Люси те же темы для общения.

– Не знаю. По-моему, они не очень-то много друг с другом разговаривают.

– Да, но зато всегда о практических вещах. Во сколько они уезжают, где припарковали машину. Когда им выехать утром, чтобы добраться до дома его или ее родителей. Как будто их отношения строятся на организации всего и вся.

– Может, их это устраивает.

– Мы с Джо никогда не обсуждали организационные вопросы. Или же я просто упрекала его в бесполезности. Наверняка он был со мной несчастен, если хотел именно этого.

– Или он не знал, чего хочет, пока ему не сказали.

Наши телефоны громко пискнули в унисон. Группа «ЛЮДЖО ДЕВИЧНИК!» делилась фотографиями с дневных мероприятий, изо всех сил возводя небоскреб шуток для посвященных на скудном фундаменте событий этих выходных.

– Почему они до сих пор обмениваются сообщениями? – спросила я. – Мы же под одной крышей. Зачем переписываться, когда можно просто пойти в комнату и сказать, что хочешь. – Лола меня не слушала: она загипнотизированно уставилась в экран телефона. – Похоже, пора забрать его у тебя.

– Как думаешь, могло что-нибудь случиться с его телефоном? Технический сбой, из-за которого теперь все время высвечивается, будто он в Сети, хотя на самом деле – нет? По-твоему, такое возможно?

– Честно?

– Да.

– Нет, Лола, я так не думаю.

На ужин полагалось соблюдать дресс-код: платья и каблуки – нелепость, как по мне. В знак протеста я надела самое простое черное платье. Лола заставила меня накрасить губы красной помадой, отчего я походила на артистку водевиля.

– Ты шикарна как никогда! – сказала Люси, когда мы вошли в столовую, чтобы занять места за ужином. – Почаще крась губы, тебе очень идет.

Люси надела мини-платье из белого тюля с воланами на юбке – вдруг кто-то забыл, зачем двадцать пять взрослых женщин собрались в арендованном доме на выходные.

– Все на свои места! – крикнула Фрэнни. Поверх платья она нацепила фартук, чтобы обозначить себя в качестве шеф-повара и старшей подружки невесты. – Я составила пласман, – произнесла она на французский манер.

– Что? – спросила я у Лолы.

– План рассадки гостей, – сказала та.

– Ты мой «Гугл переводчик» для закоренелых англичан.

Я нашла свое место рядом с беременной женщиной по имени Клэр. Лола сидела напротив, по соседству с беременной Рут.

– Рада знакомству, – сказала Клэр. – Откуда ты знаешь Люси?

– Я знаю Джо. По университету. А ты?

– Раньше мы работали в одном пиар-агентстве.

– Ясно.

Не зная, о чем еще спросить, я взглянула на Лолу – она уже весело болтала с Рут о достопримечательностях Флоренции. Я предложила Клэр бокал вина, но та отказалась, поглаживая живот. Я налила себе двойную порцию.

– Итак, на первое у нас ближневосточные блюда, – провозгласила Фрэнни. – И никаких формальностей. Просто налетайте.

Несколько участниц девичника в роли служанок внесли большие тарелки. Меня всегда ужасно коробило, когда кто-нибудь в очередной раз пытался преподнести в качестве «ближневосточных блюд» подогретый фалафель из супермаркета и толченый консервированный нут с дешевым растительным маслом под видом домашнего хумуса.

Гостьи на моей стороне стола вежливо разделили содержимое тарелки. Каждой досталось два шарика фалафеля, столовая ложка табуле[34] и чайная ложка цацики[35].

– У тебя есть дети? – спросила Клэр.

– Нет.

Клэр кивнула.

– А ты бы хотела?

– Да, – ответила я. – Только, пожалуй, сейчас не самое подходящее время.

– Твой партнер не хочет детей?

«Партнер». Я заметила, что в разговорах со мной люди часто использовали это слово. Думаю, отсутствие макияжа добавляло мне чрезмерной серьезности в их глазах.

– У меня нет партнера.

– А, понятно, – сказала она.

– У меня был партнер, то есть бойфренд, но примерно шесть недель назад он исчез.

Я посмотрела на бокал Лолы. Он пустел так же стремительно, как и мой.

– Куда исчез? – спросила Клэр.

– Не знаю. Просто перестал со мной общаться.

Ее глаза расширились от ужаса.

– Может, с ним что-то случилось?

– Нет-нет, он совершенно точно жив, – сказала я. – Мы с Лолой собрали достаточно тому доказательств.

Услышав свое имя, Лола повернулась к нам.

– Что?

– Я говорила, у нас есть основания считать, что Макс жив, – бросила я через стол.

– А, да, он точно жив.

– Кто такой Макс? – спросила Рут.

– Человек, который загостил Нину.

– О, я слышала о гостинге, – взволнованно сказала Рут. – Это недавно произошло с моей сестрой.

– Ага, – подтвердила Лола. – Лондон теперь для меня, по сути, один большой дом с призраками.

– Вы обе одиноки? – спросила Рут.

– Да, – ответили мы в унисон.

– И обе в активном поиске?

Лола наполнила свой бокал.

– Да. Только этим и занимаюсь. Ненавижу эту фразу. Как будто я наживка на крючке.

– На твоем месте, – вмешалась Клэр, – я бы просто наслаждалась одиночеством и не переживала. Ни к чему спешить с обзаведением семьей.

Есть ли что-нибудь более невыносимое, чем будущая мать троих детей в длительных отношениях, которая советует одиноким женщинам за тридцать не переживать насчет создания семьи?

– Я хочу сказать, наслаждайся свободой!

– Как зовут твоих детей? – спросила я.

– Арло и Алфи.

– У меня есть два крестника по имени Арло, – сказала Лола. – Вот совпадение, да? От двух разных матерей.

В это мгновение я ее просто обожала.

– Да, сейчас имя очень популярно, а когда мы выбирали, о нем почти никто не знал, – сказала Клэр. – Мы решали между Арло и Отто.

– Отто в моем списке! – воскликнула Лола, доставая из кармана мобильник. Я знала ее список детских имен наизусть. – Сейчас зачитаю, подождите.

Она разблокировала телефон и потыкала в экран.

– Нина.

– Да?

– Он все еще в Сети.

– Кто? Макс? – уточнила Рут.

– Нет, мужчина, с которым я встречаюсь. Он всегда онлайн в «ватсапе».

– И?

– Это значит, что он весь день общается с другими женщинами, – сказала я.

– Хотите, открою секрет? – спросила Клэр.

– Да, – с энтузиазмом отозвалась Лола.

– Ты должна ему показать, что он теряет. – Клэр выдержала драматическую паузу. – Это ключ. Пусть он знает, что может упустить.

– И как мне это сделать? – спросила Лола, нагнувшись к ней через стол.

– Масса способов. Мужчинам нужно постоянно напоминать о том, как им повезло.

– Ты до сих пор так делаешь? – благоговейно спросила Лола. Внезапно я поняла, что готова ее боготворить.

– Каждый день, – ответила Клэр.

– Тоска, – пробормотала я себе под нос, наливая в бокал еще вина.

Ужин продолжался в том же духе: тошнотворная еда от Фрэнни маленькими порциями и тошнотворные советы замужних женщин большими порциями. Люси произнесла часовую речь, в которой перечислила все, что ей нравилось в каждой участнице девичника. Когда дело дошло до меня, она изящно выкрутилась, упомянув «отличное чувство юмора». Фрэнни сделала вид, что лимит вина на день исчерпан, и взамен предложила шоколадные трюфели со вкусом джина. Мы все по очереди спели караоке вокруг телевизора и разбрелись по комнатам прежде, чем пробило одиннадцать.

– Думаю, Клэр права. Нужно ему показать, что он упускает, – сказала Лола, пока мы переодевались в пижамы. – Сфотографируешь меня завтра утром, когда будет хорошее освещение? А я потом выложу фотку в «Инстаграме». Андреас вечно там торчит.

– Нет. Я против того, чтобы женщины обманом удерживали внимание мужчин.

– Пожалуй, ты права.

Лола легла в постель и разблокировала телефон, ее отрешенное лицо озарилось белым светом экрана. Она запихнула в рот еще одну конфету с джином.

– Если нужно напоминать ему о том, что он «упускает», значит, он тебе не подходит. А теперь, пожалуйста, положи телефон, иначе я его конфискую.

Сдавшись, Лола улыбнулась и опустила мобильный на пол рядом с кроватью. Я выключила ночник, и мы молча лежали в темноте.

– Знаешь, а это помогает, – сказала Лола. – Откровенное фото в «Инстаграме». Я делала так раньше, и это всегда цепляет их внимание.

– Тебе правда нужно от них только внимание?

– Нет, – ответила она.

– Что тогда?

– Любовь.

Мы с Лолой уехали утром после завтрака, состоявшего из недоваренных сосисок, под предлогом семейных обстоятельств во второй половине дня. Люси отнеслась к этому снисходительно – во всяком случае, на лице у нее проступило облегчение. Фрэнни тоже не особо огорчилась, если не считать нескольких пассивно-агрессивных комментариев о том, что теперь придется заново делить участниц для «рэп-батла на лужайке».

– Я не хочу ничего такого накануне своей свадьбы, – сказала Лола, когда мы сидели друг напротив друга в поезде и смотрели на невзрачные поля прилегающих к Лондону графств. – Ты будешь организатором, так что просто имей в виду.

– Хорошо, – сказала я. – Рада, что все прояснилось.

– Лучше что-нибудь обычное, в моем стиле, – продолжила она. – Никаких выездов, просто выходные в Лондоне.

– Выходные в Лондоне?

– Да. Ну, типа, пятничный вечер только с подружками невесты… Может, ужин у тебя или у меня, с моими любимыми блюдами. Потом вы подарите мне что-нибудь старое, что-нибудь новое, что-нибудь взятое взаймы, что-нибудь синее и шестипенсовик на удачу. – Я не удосужилась спросить, что все это означает. – Потом субботний завтрак. Дневные мероприятия с остальными участницами девичника, ужин и танцы, а в воскресенье – все в спа-салон. И обязательно позвать членов семьи: маму, свекровь, а также сестер и невесток, если они у меня будут.

Я то и дело забывала, что, хотя Лола порой и присоединялась ко мне в рядах циников, иронизирующих над свадебным торжеством, она все же мечтала принять в нем участие. Лола хотела полную церемонию по высшему разряду. Ей нужны были внимание, список подарков, гимны, девичник, шатер, многоярусный торт с фруктовым, кофейным, лимонным и шоколадным бисквитами. Она хотела, чтобы жених попросил у ее отца разрешения. Мечтала отказаться от своей фамилии ради фамилии мужа – в знак того, что кто-то ее выбрал. Когда мои друзья только начали жениться, папа часто говорил: «Ты никогда не узнаешь чьи-то истинные убеждения, пока не погуляешь на их свадьбе». Как же он был прав. Даже такая прогрессивная женщина как Лола, которая читала расхваленные мемуары молоденьких девиц со слабыми представлениями о самих себе и у которой во всех социальных сетях в графе «Местоимения» значилось «она/ее», хотя ей совершенно не грозило оказаться не в той гендерной категории, – даже она мечтала только об одном: пойти к алтарю в платье за две тысячи фунтов и шестипенсовиком в туфле.

– У меня есть кое-что для Полки Злорадства, – сказала она.

– Давай. Сейчас самое время.

– В общем, Энн, лучшая подруга моей двоюродной сестры, всегда хотела влюбиться и выйти замуж. Она немного похожа на меня: никак не могла завести бойфренда и думала, что так и останется одна.

– Ясно.

– И вот когда ей уже под сорок, она встречает мужчину в приложении для знакомств. Потрясающее первое свидание. Он юрист, очень добрый, милейший человек. Примерно через полгода они съезжаются – немного поспешно, но с возрастом время поджимает, как говорится, и если ты уверен, то уверен.

– Конечно.

– Они прожили два года, потом поженились.

– Так…

– А теперь она мертва.

– Что?

– Мертвее не бывает.

– Господи, из-за чего?

– Рак поджелудочной.

– Понятно, – сказала я. – Значит, эти две части истории не связаны.

– Возможно, нет, а может быть, и да.

– Какой-то смазанный финал.

– Я это к тому, что замужество казалось ей главной целью, и вот она вышла замуж, а потом заболела и умерла.

– Нам нужно тщательнее отбирать истории для Полки Злорадства, – прокомментировала я. – Пересмотреть критерии. Эта, например, меня совсем не утешила.

– Правда? А меня – да, – сказала Лола, глядя на приближающиеся кирпичные стены Гилфорда. – Бедная Энн, я часто о ней думаю.

Тем вечером вместо «комнатной лапты с надувными битами и мячами», как гласило расписание девичника, меня ждала благословенная домашняя тишина. Однако ровно в семь часов снова раздался шум – тот же рев, на той же громкости, с которым ничего нельзя было поделать, кроме как слушать его через пол. Это произошло впервые с той ночи перед Рождеством, когда я вызвала шумовой патруль и Анджело зловещей тенью стоял у моей двери. Я открыла ноутбук, нашла номер совета и стала ждать комендантского часа – одиннадцати вечера. Я пробовала отвлечься, но взгляд то и дело падал на медленно ползущие стрелки часов.

Затем ровно в 22:59 музыка смолкла. Сперва я подумала, что у него сломались динамики или что он переключает трек. Однако прошла минута – ни звука, ни скрипа шагов.

И я поняла: Анджело не случайно перестал шуметь в 22:59. Он наверняка прочел в интернете правила общественного поведения, как и я. Пока он соблюдал тишину после одиннадцати вечера, он был в безопасности. Я ничего не могла ему сказать, никуда пожаловаться. Я столкнулась с изощренным вызовом. С невербальным объявлением войны.

В 23:01 я поняла, что меня окружает звук еще более невыносимый, чем все, что я слышала за вечер: тишина.

12

– Извращенец, – объявил папа. – Но чертовски талантливый.

Мы пришли на выставку Пикассо и стояли перед портретом 1932 года «Обнаженная в красном кресле». Папа любил Пикассо со времен студенчества, и я решила, что живой контакт с работами художника разбудит ту часть его сознания, которая отвечала за осведомленность и уверенность в себе. Я не ошиблась: искусство смогло проникнуть сквозь густые облака, застилающие его разум. Казалось, папа ведет с полотнами диалог, и на этот раз в объяснениях нуждалась я, а не он. Погружаясь в сознание кубиста, где не действовали законы реальности, а превращение, слияние и инверсия структуры очаровывали и ценились по достоинству, он чувствовал себя как дома.

– Они с Марией-Терезой познакомились в художественной галерее, – сказал папа. – Ей было семнадцать, а он был женат.

– Сколько ее портретов он написал?

– Больше дюжины. Одни из лучших его работ.

– Он бросил жену?

– Нет. Но перевез Марию-Терезу на ту же улицу, где жила его семья. Он получил от их отношений гораздо больше. Считают, что она возродила его карьеру.

– Как несправедливо.

– Да. Негодяй. Хотя и гениальный.

Я не знала, в какой степени папин рассказ основан на исторических фактах, а в какой – на его собственных измышлениях, но мне было приятно вновь почувствовать, что отец превосходит меня познаниями и эрудицией.

– Должны ли проступки художника подрывать удовольствие от его творчества? Если бы ты ответил на этот вопрос, ты бы навсегда изменил интернет, папа.

Мы уставились на бледно-сиреневые изгибы ее тела и коричневые изогнутые подлокотники кресла, на котором она сидела.

– Может, я встречу здесь милую даму и поселю ее у нас. Что сказала бы на это твоя мать? – Я рассмеялась над его шуткой. – Пойду прогуляюсь.

Папа заложил руки за спину и медленно пошел по галерее, на ходу разглядывая картины.

– Хорошо, – сказала я, пристально наблюдая за ним, как за ребенком, которого не хотела упускать из виду. – Я тебя догоню.

Я стояла перед Марией-Терезой в красном кресле и изучала подробности ее затейливо изломанной фигуры: неправдоподобное расположение грудей – одна поверх другой – и сюрреалистически несимметричную позицию плеч; разделенное на две части лицо, в одной половине которого, если внимательнее всмотреться, угадывалось другое в профиль, целующее первое. Было ли второе лицо символом скрытой многоликости Марии-Терезы? Или профилем самого художника? Изобразил ли он себя как часть возлюбленной, чтобы всегда и всюду касаться ее губ? Интересно, каково ощущать на себе такой обожающий взгляд, способный не только запечатлеть тебя на картине, но и перекроить, еще глубже раскрыть твою суть? Воображая руку любовника, я погладила изгиб у основания своей шеи, где начиналось плечо, и подумала, каково это – оказаться кубиком Рубика под чьим-то взглядом. Я не могла представить, что меня однажды изучат и узнают до такой степени.

Едва мы вышли из галереи в сутолоку центрального Лондона, как на моих глазах папин ясный ум и уверенность померкли, уступив место растерянности и страху. Не знаю, было ли это проявлением болезни или просто старости. Папа, который всю жизнь прожил в Лондоне, знал его улицы как свои пять пальцев, объездил их на велосипеде мальчишкой и исходил взрослым мужчиной, теперь чувствовал себя не в своей тарелке.

Мы зашли в венгерскую кондитерскую неподалеку от галереи. В детстве папа несколько раз водил меня туда. Ему нравились обшитые деревянными панелями стены, кофейные пирожные, угрюмые официантки, которых он запросто очаровывал, а также тот факт, что заведение почти не уступало ему в возрасте. Мы сели за столик у окна, и я наблюдала, как отец загипнотизированно смотрит на прохожих.

– Чего тебе хочется? – спросила я. Он взглянул на меню и ничего не ответил. – Может, кофейных пирожных? – Я знала, что лучше не предлагать слишком много вариантов, чтобы не вводить его в еще большее замешательство.

– Не знаю, – сказал он.

– Я возьму кофейное пирожное. Может, взять два? И немного «Эрл Грея».

Теперь он благоговейно смотрел куда-то поверх моего плеча слегка расширившимися глазами.

– Боже милостивый.

– Что?

– Не оборачивайся. Сюда вошли три сестры Митфорд[36].

Я ощутила укол разочарования и возненавидела себя. Я знала, что делать в таких ситуациях, мы с Гвен неоднократно об этом говорили. Но сегодня мне не хотелось подыгрывать и тратить наше с папой драгоценное время на перевернутое подобие модели «родитель – ребенок», где я знала, что реально, а он нет. Я нуждалась в полном жизни, рассудительном отце, который мог поведать о французском замке Пикассо и знал, какие именно пирожные заказать в своей любимой кондитерской. В том очаровательном и смешном папе, который просил картофель фри и клал ломтик себе на плечо, ломая комедию перед усталыми официантками. В папе, который рисовал географические карты на бумажных салфетках и привлекал внимание официантки в конце трапезы, водя пальцем в воздухе, будто по бумаге. Я не могла вспомнить, когда он это делал в последний раз.

– Правда?

– Да! – сказал он, лучась озорством. – Ладно, теперь можешь взглянуть.

Я покорно обернулась и увидела трех женщин с седыми волосами, совершенно непохожих друг на друга. Дамы стояли у витрины и разглядывали пирожные через стекло.

– Ух ты, надо же, – покорно согласилась я.

– Нэнси, Диана и Юнити. Они самые.

– Они самые, – повторила я. – Верно. Чаю?

– Нэнси, должно быть, приехала из Франции. Как бы мне хотелось с ней поговорить. Интересно, что бы она подумала о простолюдине вроде меня?

– Мистер Дин?

Мы обернулись. Возле нашего столика стоял мужчина лет сорока, с мягкими чертами лица и копной густых каштановых волос, в круглых очках с черепаховой оправой.

– Я Артур Ланн. Учился у вас много лет назад. В Сент-Майклс. – Папа непонимающе уставился на него. – Очевидно, вы меня не помните. Вы сильно мне помогли, когда я подавал документы в Оксфорд. Я почти уверен, что смог поступить только благодаря вам.

– Очень приятно познакомиться, – сказала я. Папа тем временем отвлекся на трех женщин у прилавка. – Я его дочь, Нина. В каком колледже вы учились?

– В колледже Магдалины. По большей части плачевный опыт, хотя день, когда пришло письмо о зачислении, вероятно, стал самым счастливым в маминой жизни. Так что я очень вам благодарен, мистер Дин.

– Зовите его Билл, – попросила я.

Папа обернулся.

– Да, Билл сгодится, – сказал он.

– Билл. Пожалуй, странновато обращаться к учителю по имени, даже когда тебе сорок четыре.

– Да, немного странно, – подтвердила я, цепляясь за общие фразы.

– Вообще-то я думал связаться с вами, чтобы рассказать о созданной в вашу честь группе в «Фейсбуке», где многие бывшие ученики делятся историями и воспоминаниями о вас. Еще там хорошие старые фотографии с выпускного. Надо будет передать им, что я вас встретил.

Отец все еще разглядывал трех женщин.

– Папа, – мягко сказала я, привлекая его внимание.

Он перевел взгляд на нас.

– Вы когда-нибудь читали «Любовь в холодном климате»[37]? – спросил он.

Артур вежливо попытался скрыть недоумение.

– Нет, не припомню…

– Обязательно прочтите.

– Чем вы сейчас занимаетесь? – спросила я, пытаясь замаскировать трещины в папиной логике разговора.

– Я юрист, – сказал Артур. – Вероятно, это пустая трата диплома по английскому языку. Хотя, наверное, любая работа – пустая трата диплома по английскому языку.

– Да, – согласилась я. – Пожалуй, вы правы.

Я отчаянно хотела объяснить Артуру, что папа болен, чтобы мистер Дин из его воспоминаний, подаривший ему вдохновение и поддержку, не уступил место этому безучастному человеку, который едва мог поздороваться.

– Ну мне пора, я здесь со своей семьей. – Артур указал на один из столиков, где его ждала женщина с двумя мальчиками предподросткового возраста в темно-синих курточках, с такими же густыми каштановыми волосами, как у их отца. – Приятно было повидаться. Я вспоминаю вас каждый раз, когда открываю новую книгу. Вы всегда твердили, что литература принадлежит всем и мы не должны перед ней робеть. Я говорю это своим мальчикам, которые только учатся любить чтение.

Папа улыбнулся и ничего не ответил.

– Большое спасибо, что подошли, – сказала я.

Глядя, как Артур и его семья уходят, я поняла, что это он был на том снимке, который я нашла дома среди папиных документов: фотография улыбающегося юноши с родителями в день выпуска из колледжа Магдалины. Мне хотелось побежать за ним и объяснить, в чем дело. Но папа слишком плохо ориентировался в происходящем, и я не могла оставить его в кафе одного. Я боялась, что он попытается заговорить с тремя псевдосестрами Митфорд, которые так его зачаровали. Поэтому я просто смотрела, как Артур и его семья выходят из кондитерской и удаляются по улице. А мы с папой всю дорогу до дома говорили только о сестрах Митфорд.

Мама открыла дверь в очередном тренировочном наряде: фиолетовые легинсы с цветочным принтом, серая майка и такая же толстовка на молнии. На спине металлическими заклепками были выбиты очертания Будды.

– Привет, милый, – сказала она папе, целуя его в щеку. – Как выставка?

– Замечательно, – ответил он.

Мама звонко поцеловала меня блестящими губами.

– Мы впервые увидели «Сон» Пикассо. Пожалуй, я готова назвать ее любимой из его картин, – сказала я. – Цвета вживую невероятны.

– Да, и мы заприметили трех сестер Митфорд: Диану, Нэнси и Юнити, – добавил папа, усаживаясь на ступеньки лестницы, чтобы разуться. – Вот бы подслушать, может, они говорили о политике.

– Разве они все не… – начала было мама. Я метнула в нее взгляд, напоминая о нашем уговоре. – О!.. Вот так встреча.

– И мы ходили в папину любимую венгерскую кондитерскую, – попыталась я незаметно сменить тему. – Поели кофейных пирожных.

– Похоже, вы удачливо провели время, – сказала мама.

– Удачно, – ответил папа и встал, держась за перила.

– Что, прости?

– Правильно говорить «удачно провели время», – сказал он. – Не «удачливо». Слова-паронимы.

Мама ненавидела, когда ее поправляли, я унаследовала эту черту от нее.

– Как скажешь, Билл, – не стала спорить она.

– Папа, хочешь чашку чая?

– Да, пожалуйста, Би, – ответил он, удаляясь в гостиную.

– Здесь Гвен, – сказала мама, когда он закрыл дверь.

Мы пошли в кухню. Гвен сидела за столом с ручкой в одной руке и кружкой чая в другой и что-то читала в своем блокноте. Она подняла глаза и одарила меня теплой широкой улыбкой.

– Нина, как дела?

– Все хорошо, спасибо, как у вас?

– Очень хорошо. Мы с вашей мамой обсуждали последние новости.

– Я рассказывала Гвен о том, что он до сих пор встает посреди ночи.

– Что вполне нормально на данном этапе, – сказала Гвен. – Его внутренние часы перестраиваются, это накладывает отпечаток на его ощущение времени и, конечно, очень сбивает с толку. Он не понимает, почему на улице темно в полночь – ему кажется, что сейчас утро, а он недавно проснулся.

– Да, поэтому он в три часа ночи возится внизу, – сказала мама.

– По крайней мере, он не выходит из дома, – заметила я. – Хотя, наверное, тебя это жутко раздражает, мама.

Она благодарно кивнула. За время болезни отца я поняла, что зачастую ей требуется только признание трудностей, с которыми она сталкивается.

– Есть изменения в его поведении, которые вы хотели бы обсудить? – спросила Гвен. – Какие-нибудь новые фантазии?

– Они примерно одинаковые, – ответила мама. – В основном он просто существует в другом времени и думает, что все еще работает или что его мама до сих пор жива. Иногда он более далек от реальности.

– Наверное, все из-за того, что он столько читает, – предположила я. – Он всю жизнь путешествовал по другим мирам, воображая картины, почерпнутые на страницах книг. Должно быть, он, так или иначе, цепляется за эти истории.

– Согласна, – сказала Гвен. – И, как мы уже обсуждали, если непротиворечие действует успокаивающе, то соглашайтесь, не раздумывая.

– Единственная проблема в том, что он начал ставить оценки, – добавила мама.

Она подошла к приставному столику, где стоял телефон, и достала из стопки блокнотов свой ежедневник, исписанный папиными крестиками и галочками.

– У меня идея, – сказала я, ставя сумочку на стол и вытаскивая несколько старых рабочих тетрадей. – Я нашла работы своих бывших учеников с тех времен, когда преподавала английский язык. И запросто найду еще. Так что мы можем отдать их ему на проверку.

Я посмотрела на маму: она явно была не в восторге от идеи использовать дополнительный реквизит для усмирения папиных фантазий, но хотела казаться спокойной и готовой к сотрудничеству перед Гвен.

– Отличная мысль, – похвалила Гвен, допивая остатки чая. – Попытка не пытка.

– Как дела в целом? – спросила я у мамы после ухода Гвен.

– О, все по-старому. Утром мы с Глорией ходили на пилатус, – сказала она.

– Пилатес, – машинально исправила я.

Почему я постоянно ее поправляла? Будь на ее месте Лола или Кэтрин, делала бы я то же самое? Почему именно матери снижают твой порог терпимости на метр всего лишь одной фразой?

– Да, я так и сказала, пилатус.

– И как прошло?

– Замечательно. Просто удивительно, до чего полезно бывает полежать на спине, растягивая ноги во все стороны при помощи ремня. А что у тебя, милая? – спросила она. – Я много о тебе думала в последнее время.

– Все в порядке.

– От него ни слова, как я понимаю?

– Нет, ни слова, и хватит об этом, – сказала я агрессивно-стоически. – Как Глория?

– Хорошо, тоже за тебя переживает. Нашему поколению этого не понять. В мое время, если ты обещал быть где-то, ты шел туда. Ты говорил: «Встретимся у “Вулворта” в семь», и если ты не приходил к «Вулворту» в семь, то оставлял другого человека в дураках. Никто о таком и помыслить не мог. Во всем виновата доступность общения, все стало слишком обыденным. В нашей молодости не было ни мобильных, ни социальных сетей, ни «Майфейс», – сказала она. Я промолчала. – Поэтому приходилось следовать уговору и держать слово. Куда пропало чувство чести?

– Кому придет в голову назначать свидание в «Вулворте»?

– Ты меня совсем не слушаешь.

– Нет-нет, слушаю.

– Я лишь хочу сказать… по-моему, сейчас мы не чувствуем долга друг перед другом.

– Но любовь не должна строиться на долге, мама, – возразила я, плеснув молока в чай, чтобы придать ему точный оттенок рыжевато-коричневого.

Она театрально засмеялась.

– Любовь во многом зиждется на долге, Нина.

В этот момент папа крикнул из гостиной, не принесу ли я ему стакан воды и чай. Невольный комизм ситуации заставил маму улыбнуться.

– Спасибо за сегодняшний день.

– Не за что, – сказала я. – Мы прекрасно провели время.

– Останешься на ужин? Я научилась делать низкоуглеводные тальятелле из сельдерея и картофельной кожуры. Не поверишь, до чего вкусные.

– Я бы с удовольствием, но у меня на сегодня планы.

– Свидание? – с надеждой спросила она.

– Нет, мама, не свидание.

– Да я шучу. У нас вечер холостяков в церкви, приходи. Нам нужно еще несколько участников. В последнее время люди мрут, как мухи.

– Ты что-то зачастила в церковь, – сказала я, беря чай в одну руку и стакан воды в другую.

– Подаю заявление на должность секретаря по связям с общественностью.

– Ты хоть веришь в Бога?

– Необязательно верить в Бога, чтобы получать удовольствие от жизни, – ответила она, когда мы вошли в гостиную. Папа оторвался от книги.

– Уж точно нет! – пророкотал он. Я протянула ему кружку, и он уселся поудобнее.

– Ладно, мне пора, – произнесла я, пожимая папино плечо. – У меня вопрос к вам обоим.

– Да, говори, – сказала мама.

– Можете назвать самую противную песню, которую когда-либо слышали?

Оба уставились куда-то вдаль, роясь в своих невидимых картотеках.

– Любая из репертуара группы Стива Миллера[38], – сказала мама.

– Нет, мягковато. Нужно что-то более зубодробительное. Чтобы вы взмолились отрубить вам уши тупым ножом, только бы это не слушать.

– Маленький сиротка, – произнес папа, отпивая чай.

– Оливер? – спросила я. Он поставил кружку и снова уткнулся в книгу. – Ты имеешь в виду мюзикл «Оливер!»?

– Твой дружок. Рыжие волосы, пронзительный голос. По правде, его следовало бросить в ледяное озеро, чтоб духу его здесь не было.

– Мой дружок?

– «Энни»! – вдруг воскликнула мама. – Он имеет в виду «Энни». Помнишь, однажды в детстве мы водили тебя на рождественскую постановку? Твой отец так возненавидел эти песни, что ушел через полчаса и ждал нас в фойе с газетой.

Мама рассмеялась над воспоминанием, но папа, к счастью, уже не слушал.

– Отлично, – сказала я. – Спасибо.

Альма уже поджидала меня, когда я зашла за ней в восемь часов. Мы договорились на прошлой неделе: я пообещала пригласить ее на ужин, куда она пожелает, при условии, что мы не появимся дома раньше одиннадцати. Когда Альма открыла дверь, меня обдало амбровым ароматом духов. На губах у нее красовалась помада сливового цвета.

– Прекрасно выглядите, – похвалила я.

– Кажется, я не ходила на свидания лет двадцать, Нина, – сказала она, спускаясь по лестнице в мою квартиру и держась за перила.

– Хорошо, подождите минутку.

В гостиной, где накануне Джо установил громоздкую аудиосистему, я вставила саундтрек «Энни» в CD-привод и включила опцию повторного воспроизведения, как показывал Джо. По комнате громким эхом прокатились вступительные струнные и ударные из «Tomorrow», затем началось пение. Гнусавый, пронзительный вой и истеричное вибрато хлынули из огромных динамиков звуковой волной. Стены квартиры дрогнули. Выходя в коридор и запирая дверь, я подмигнула Альме.

– Что это за шум? – спросила она, когда мы спускались по лестнице к выходу.

– Саундтрек к «Энни», мюзиклу восьмидесятых.

– Но это совсем непохоже на пение!

– Знаю. Идеально, правда?

– Отлично, – согласилась она с озорной улыбкой.

Альма выбрала ливанский ресторан на Грин-Лейнс. В течение долгого и обильного застолья – салаты с сумахом, щедро приправленные соусы, чечевица и баранина, мягкие питы, бобы с лимоном и нежный пудинг с розовой водой – мы говорили о семье, любви, ее внуках, моих родителях, Ливане, Лондоне, готовке и еде. Я оплатила счет и вызвала такси домой незадолго до одиннадцати.

Переступив порог, я услышала дребезжание оркестра и пронзительный, издевательский припев «It’s the Hard Knock Life». Входная дверь Анджело была приоткрыта. Он заслышал, что мы пришли, и выскочил из квартиры в белой майке и серых спортивных штанах. Волосы у него были растрепаны еще больше, а светло-карие глаза выпучены сильнее, чем обычно.

– Что это? – спросил он, махнув в сторону моей квартиры.

– Привет, Анджело.

– Тебя не было дома весь вечер?

– Нет, – сказала я.

– Да. Я только что видел, как вы вошли.

– Нет, мы просто выходили на минутку. Это Альма, твоя вторая соседка.

– Когда я стучу в дверь, никто не отвечает.

– Потому что ты не отвечаешь на мой стук. Я думала, у нас теперь так принято.

– Спокойной ночи, дорогая! – сказала Альма, поднимаясь по лестнице.

– Спокойной ночи, Альма! Спасибо за прекрасный вечер. Музыка смолкнет через… – Я посмотрела на часы – 23:56. – Четыре минуты.

– Хорошо, дорогая, – сказала она.

– Нельзя так шуметь.

– Почему? Ты шумишь ничуть не меньше.

– Ты даже не хочешь это слушать, – сказал он. – Просто включаешь, чтобы меня позлить.

– Вовсе нет. Это мой любимый альбом. – Сверху доносились детские крики из «Dumb Dog». – Послушай, Анджело. Я всегда вела себя любезно и хотела, чтобы мы ладили. Я не навязывалась в друзья, речь шла об элементарной соседской вежливости. Я пробовала договориться и долго терпела. Но ты плевать хотел. Это целиком твоя вина.

– Я ставлю музыку, потому что подо мной никто не живет. У тебя есть соседи снизу.

– А у тебя есть соседи сверху. И еще выше. Нравится тебе это или нет, но все три жильца платят кругленькую сумму, чтобы жить в доме, когда-то предназначенном для одной семьи.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что мы все живем вместе и должны максимально учитывать интересы друг друга. А если кто-то не готов, ему лучше уехать из Лондона.

Он покачал головой.

– Если ты еще раз это включишь, я вызову полицию.

– Отлично. После одиннадцати ни звука.

– Не включай ее больше, – сказал он, возвращаясь к себе.

– Не буду, если ты перестанешь слушать дэт-метал-трэш. Все по-честному.

– Ничтожество, – изрек он и захлопнул дверь.

– Сам ты ничтожество! – крикнула я ему вдогонку.

Я поднялась наверх и выключила музыку. Сейчас больше всего на свете я нуждалась в союзнике, с которым можно вполголоса обсудить спор. Я жаждала участия, утешения. Я вспомнила пару на платформе вокзала Ватерлоо и как они подбадривали друг друга. Единственный раз, когда я романтически скучала по Джо, я подумала о том, какую хорошую команду мы составляли. В любых ситуациях мы замечали одни и те же вещи. Мы были настолько близки, что, заслышав в пабе что-нибудь особенно идиотское, улыбались друг другу через стол, без слов говоря: «Ты, я, кровать, час ночи, разбор полетов».

Мое одиночество напоминало драгоценный камень, сверкающий и переливчатый, который я носила с гордостью. При первой встрече с ипотечным консультантом я рассказала ему о своем материальном положении: ни финансовой поддержки от родителей, ни дополнительного дохода партнера, ни пенсии, ни постоянной работы, никаких активов и семейного наследства в будущем. «То есть Нина против целого мира», – заметил он, перебирая мои банковские выписки. «Нина против целого мира», – крутилось у меня в голове всякий раз, когда мне требовалась смелость. Однако у этого алмаза одиночества была острая грань, за которую я время от времени цеплялась голыми руками, отчего он из драгоценности превращался в опасное приобретение. Возможно, эта зазубренная изнанка была необходима: благодаря ей мое одиночество сияло ярче. Но уединенная жизнь, когда-то просто тоскливая, в последнее время стала меня пугать.

Не в силах заснуть, я включила радиоприемник на тумбочке и нашла станцию классической музыки.

– Добрый вечер, совы, – услышала я медовый и тягучий, как карамель, голос. – Кто-то из вас, возможно, только ложится в постель, а кто-то уже засыпает. Некоторые, как мне известно, начинают свою смену на работе…

Я сразу ее узнала, хотя голос звучал ниже и медленнее, чем я помнила.

– Где бы вы ни были, что бы ни делали, ловите ультрарасслабляющего Брамса.

Когда я была маленькой, она работала диджеем на самой известной поп-станции и прославилась шумными вечеринками вне эфира и эксцентричными телефонными разговорами в эфире. Мы с папой слушали ее каждое утро в синем «Ниссане Микра» по дороге в школу. Я забросила это шоу в подростковом возрасте, когда мода на утренние радиошоу прошла. Через много лет, уже будучи студенткой, я снова наткнулась на ее ежедневную программу на индистанции, где крутили недавно созданные малоизвестные группы. Теперь я нашла ее вечернюю программу на станции классической музыки. Странно было вот так взрослеть вместе с ней – отмерять десятилетия жизни ее переходом от одного жанра к другому. Все стареют. Никто не способен вечно оставаться молодым, даже если молодость – неотъемлемая часть тебя. И тем не менее я регулярно находила непостижимым этот простой закон человеческого бытия: все стареют.

Интересно, думал ли Макс обо мне перед сном? В те дрейфующие, неподвижные секунды прямо перед отключением, когда мысли до неузнаваемости искажаются, а нервные окончания воспринимают все ярче. Именно тогда я сильнее всего ощущала его присутствие. Я словно тянулась к нему, ожидая ответного прикосновения руки. В ту ночь я надеялась встретить его во сне и поговорить с ним, незримым, где-нибудь в лондонском ночном небе…

На следующее утро, едва проснувшись, я перевернула телефон. Новых сообщений не было.

13

Я постучала в дверь из красного дерева, соседнюю с моей в длинном темном коридоре.

– Входи, – прохрипел Джо.

Он стоял перед зеркалом в носках, семейных трусах, рубашке, верхней половине темно-синего костюма-тройки и возился с галстуком.

– Не хочу обижать тебя в день свадьбы, – сказала я, – но с твоими ногами лучше не являться в таком виде.

Джо вздохнул.

– Брюки в прессе. Они все измялись, и Люси придет в бешенство, если увидит складки во время церемонии.

– Почему они измялись? Я ведь сказала тебе повесить их вчера, как только мы приехали.

– Потому что! – вспылил он. – Когда я ночью вернулся в комнату и принял душ, то по ошибке вытерся брюками вместо полотенца, а затем кинул их на пол.

– Допустим. Но полотенцу тоже не место на полу.

– Нина. Пожалуйста.

– Я так рада, что ты наконец женишься и теперь не у меня будет болеть голова насчет твоего наплевательского обращения с полотенцами.

Лицо Джо, бледное и беззащитное, с виду напоминало сырое крабовое мясо, а маленькие, словно бусины, глаза только дополняли сходство с ракообразным. Мы оба были с сильного похмелья: попойка с друзьями жениха накануне завершилась в половине третьего на автостоянке у паба, где мы совместными усилиями строили башню чирлидерш.

– Как ты?

– Ужасно, – ответил Джо.

– Ладно, я мигом приведу тебя в чувство, недаром я четыре раза была подружкой невесты. Что тебе принести? Маску для лица? Зеленый сок?

– Гамбургер с сыром.

– Нет, обойдешься, ты только что съел полноценный завтрак.

– Может, тогда полпинты?

– Ладно, думаю, это не повредит. Клин клином вышибают. – Я вынула его брюки из пресса и заново повесила их как следует. – Когда фотосессия шаферов?

– Не знаю, – сказал он. – Вроде через полчаса.

– Что нам сделать, чтобы тебя к ней подготовить?

– Только одеться, разве нет?

– Невероятно, до чего у вас, женихов, все просто, – сказала я. – Столько лет я представляла, как обстоят дела на этой половине. И вот, пока все невесты сидят на соковой диете, торчат в солярии и в день свадьбы встают в шесть утра, чтобы сделать прическу и макияж, мужчины напиваются в ближайшем пабе, едят жареное и развлекаются.

– Пожалуйста, давай без феминистских речей в день моей свадьбы.

– Разумеется. Я только говорю, что интересно наконец заглянуть одним глазком к мальчикам.

– В глубине души ты всегда мечтала быть мальчиком, – заметил Джо, вынимая брюки из пресса. – Как Питер Пэн.

– Вряд ли найдется мужчина, который узнает и поймет меня так же хорошо, как ты, Джо.

– Найдется, – сказал он. – Слава богу, не тот пятидесятифутовый мудак.

– Джо.

– Извини, но так и есть.

– Макс тебе сразу не понравился, я еще в тот вечер заметила. У тебя не вышло это скрыть.

– Можно спросить кое о чем теперь, когда вы расстались?

– Да.

– Большой у него член?

– Я не стану отвечать.

– Не подумай, будто я ревную. Просто интересно. Потому что иногда у здоровяков коротковаты. Хотя, может, это только по отношению к остальному телу, а на самом деле они нормального размера?

Я встала перед Джо и по-матерински поправила ему галстук, словно провожая сына к первому причастию.

– Его член такой же большой, как твое сердце, мой дорогой Джо.

– Да иди ты, – загоготал он.

– И вообще, я не гоняюсь за большими членами. Только ханжи питают к ним пристрастие.

– Точно, – сказал он. – А еще к массажным маслам.

Разговаривая с Джо, я всегда вспоминала о том, как много у нас общего. В пабах, в гостиных, в долгих автомобильных поездках за семь лет отношений мы изобрели язык, который так глубоко укоренился между нами, что порой я не могла сказать, какие шутки придумал он, а какие – я.

– Слушай, – начала я, кладя руки ему на плечи, – сдается мне, Люси не захочет, чтобы о наших с тобой отношениях кто-то прознал. Что мне говорить, когда меня спросят, откуда мы знакомы?

– Скажи правду, – ответил Джо, приобняв меня за талию. – Скажи, что мы выросли вместе.

Мы крепко обнялись в непривычном для себя сентиментальном порыве.

– Именно так все и должно было случиться.

– Да, – сказал он, касаясь губами моей щеки на несколько секунд, перед тем как запечатлеть прощальный поцелуй. – И я бы ничего не стал менять.

Когда мы приехали в церковь, Фрэнни уже вовсю занималась бесполезными обязанностями главной подружки невесты. Люси, как видно, переживала, что шаферы «не справятся с раздачей свадебных буклетов», поэтому отправила Фрэнни пораньше присматривать за нами. Фрэнни показала четырем страдающим с похмелья шаферам, как вручить план церемонии каждому приглашенному. Затем в церковь начали стекаться первые гости, и она встала рядом со мной, наблюдая, правильно ли я все делаю.

– Миленько, – сказала Фрэнни, поглаживая лацкан моего темно-синего костюма, к которому я подобрала бледно-голубую шелковую рубашку.

– Спасибо.

– Увы, мне такой крой не пошел бы – слишком большой бюст. – Фрэнни еще сильнее выпятила грудь. Сама она была задрапирована в длинное облачение из серой вискозы. – Ладно, пожалуй, мне пора.

– Когда приедет машина с подружками невесты?

– Машины, – сказала она. – Пять штук.

– Куда столько?

– Нас ведь четырнадцать.

– Четырнадцать?

– Да. У Лулу много подруг. Мы что-то вроде сестринства.

– Я заметила.

– Увидимся у алтаря! – бросила Фрэнни.

Кэтрин и Марк явились в числе первых. На Кэтрин было изысканное бледно-желтое платье с высоким воротником; струящийся шелк обтекал ее беременный живот, как голландский соус идеально приготовленное яйцо пашот. Оливию на выходные оставили с родителями Кэтрин. «Только потому, что малышка может устроить шум во время службы», – подчеркнула она, давая понять, что сама не считает ребенка помехой. Марк, который уже выпил две банки пива на пассажирском сиденье по дороге сюда, определенно считал иначе. Вскоре прибыли Дэн и Гетин с удочеренной малышкой, пристегнутой к груди Дэна. Их лица выражали блаженство и усталость, отрешенность и панику, типичные для новоиспеченных родителей.

Постепенно подтягивались наши однокурсники – с большинством из них я теперь встречалась только на свадьбах. И снова, как всегда, меня поразила беспощадная лотерея мужского облысения. Мальчики с восхитительной копной золотистых волос превратились в мужчин с редким соломенным пушком на голове. Мужчины без намека на залысины на прошлой свадьбе теперь обзавелись идеально круглым участком обнаженного скальпа на макушке, напоминающим кожаную шапочку. Глядя на это, я почти готова была признать, что женщинам повезло больше.

Лола явилась одной из последних – в неоново-оранжевом макси-платье с гармонирующей накидкой в пол, из-за чего выглядела как ученица Хогвартса на нью-рейв-вечеринке две тысячи шестого года. Ее прическу украшали большие искусственные гардении. Накануне вечером она ходила на быстрые свидания, где никого не нашла – вместо этого все участницы просидели в ближайшем баре до четырех утра. Андреас, который по-прежнему вел активную деятельность в «ватсапе», начал игнорировать ее сообщения, и быстрые свидания были призваны открыть ей новые возможности.

Шаферы заняли свои места на скамьях, а Джо переминался с ноги на ногу у алтаря и нервно поправлял галстук. Я одними губами попросила его, чтоб прекратил возиться. Наконец зазвучал свадебный марш. Подружки невесты с розовыми пионами в руках, все в одинаковой серой вискозе с незначительными вариациями, шествовали по проходу рядами по двое и выглядели невероятно довольными своей принадлежностью к когорте избранных. «Что-то вроде сестринства»… Я никогда не входила в подобные женские группы, которые именовали себя кланами в соцсетях и демонстрировали моральное превосходство, устраивая еженедельные совместные бранчи. Наличие подруг еще не делает тебя феминисткой, как и разговоры о женской дружбе. Я попыталась подсчитать первоначальный состав «So Solid Crew» – британской гэридж-группы, популярной на школьных дискотеках девяностых, – и пришла к выводу, что подружек у Люси было ровно столько же.

Люси походила на идеальную классическую невесту: кроткую, женственную, влюбленную и роскошную. На ней было кремовое платье без бретелек с огромной юбкой А-силуэта, под которой разместились бы все четырнадцать подружек невесты. Сверху, в знак скромности, она накинула кремовый кружевной жакет; ее волосы лежали аккуратными локонами. Люси вел под руку отец – мужчина с приплюснутыми чертами лица и грубой кожей, запеченной солнцем Марбельи. У алтаря он приподнял вуаль и поцеловал дочь в щеку, кривя лицо в попытках скрыть непрошеные слезы. Он еще немного подержал Люси за руку, затем она с улыбкой повернулась к Джо.

Я до сих пор не решила, хочу ли когда-нибудь выйти замуж. Даже если это случится, скорее всего, моего отца не будет рядом. А если и будет, то он вряд ли поймет происходящее. С возрастом сложностей становилось все больше, но сильнее всего пугала мысль, что из года в год число потенциальных будущих воспоминаний сокращается, словно количество открытых дорог.

Я смахнула слезы подушечками указательных пальцев, Джо сделал то же самое, а Люси просияла и взяла его за руку, чтобы успокоить. Остальная часть церемонии тянулась долго и томительно, как и на любой другой английской свадьбе из тех, где я бывала. Старый священник, который знал о невесте только то, что ее крестили в церкви тридцать лет назад, отпустил несколько неловких шуток. Все игнорировали упоминания Бога и наставления молодым (непонятно, почему) любить Бога больше, чем друг друга. Все хихикали над дурацкой фразой в клятвах, которую священник произносил исключительно как «половой союз». Затем были невыразительные чтения от каких-то веснушчатых кузенов и один ужасный музыкальный номер, от которого у всех сжались сфинктеры на холодном дереве скамеек (Фрэнни, а капелла «Аве Мария»). Гимны, чересчур громкие, исполнялись хором слабых, тонких голосов. На выходе из церкви мы бросили в молодоженов розовую и фиолетовую стружку, на ощупь напоминающую сено из мышиного гнезда.

Лола с двумя бокалами в руках поджидала меня на лужайке перед домом родителей Люси.

– Это настоящее шампанское, – сказала она. – Потрясающе, правда? Вот, выпей.

– Неплохой домик, – заметила я, оглядывая большой белый особняк 1920-х годов постройки.

– Спорим, отец Люси купил его налом двадцать лет назад. Гангстер.

– Вовсе нет.

– Да.

– То, что он носит золотые украшения, не дает тебе права вести себя по-снобски.

– Нина, я серьезно. Спроси любого из ее знакомых. В туалете на первом этаже висят его фотографии с близнецами Крэй[39]. И он исчез на шесть лет в восьмидесятых после того, как убил человека.

– Гангстеры не живут в Суррее.

– Шутишь! Да они все живут в Суррее. Разве не для того они проворачивают свои делишки? Чтобы отправить детей в школу с теннисным кортом и парковать «Ягуар» на гравийной подъездной дорожке.

Тут Лола заметила царственный взмах Люси, идущей мимо, и поманила ее к нам. Люси по очереди аккуратно поцеловала нас в щеку, чтобы не испортить свой безупречный макияж.

– Как ощущения? – спросила я.

– Великолепные, спасибо, – сказала она. – Такой чудесный день.

– Где ты купила платье?

– В маленьком местном бутике, представляешь? Никогда не думала, что выберу платье без бретелек, но вот – пожалуйста.

Я видела, как ей не терпится идти к другим гостям, однако она любезно потратила на нас три минуты. Тон нашего разговора походил на интервью, которое голливудские репортеры берут у кинозвезды на красной дорожке перед премьерой.

– Мне нужно поздороваться еще кое с кем, увидимся позже.

Она скользнула прочь, удерживая шлейф юбки с помощью петли вокруг запястья, как Золушка.

– Как прошло утро? – спросила Лола.

– Отлично. Правда, весело. Ты обязательно должна побывать на той стороне, Лола. Это уму непостижимо.

– Выкладывай все!

– Вечером сидели допоздна и напились вдрызг, пели какие-то матросские песни. Проснулись в одиннадцать. Плотно позавтракали. Приняли душ, оделись, десять минут позировали для фото, а затем приехали в церковь.

– Боже.

– Теперь я понимаю, почему женихи всегда говорят, что отлично повеселились на своей свадьбе, в то время как у многих знакомых мне женщин случаются нервные срывы.

– Ужасно несправедливо.

– И вряд ли мужчины догадываются о происходящем по ту сторону. Не думаю, что им известно об одинаковых платьях подружек невесты с вышитыми на спине именами.

Лола вздохнула.

– Пожалуй, возьму еще выпить. Иногда шампанское наливают только первые полчаса, а потом в ход идет более жесткое пойло.

– Кава?

– Да.

Я подошла к Кэтрин. Та стояла с Мирой и держала на руках ее годовалого сынишку Финли. Наклонившись, я заглянула в его большие карие глаза, в которых еще поблескивали слезинки после недавней истерики.

– Где Эдди? – спросила я Миру.

– А, с Марком курит травку на стоянке, – вздохнула Кэтрин.

– Мы же здесь еще и часа не пробыли.

– Ну да, – сказала Кэтрин. – Новоиспеченные папаши отрываются.

– Я еще свое наверстаю, – пообещала Мира, заметив мой осуждающий взгляд.

– Хочешь обнять тетушку Нину? – спросила Кэтрин у Финли приторным писклявым голосом, а затем передала малыша мне. Он уютно устроился на руках, и тяжесть его теплого тельца упрочила мою связь с землей.

– Как ты себя чувствуешь в этот раз? – поинтересовалась Мира у Кэтрин. Та погладила живот.

– Прекрасно, по правде говоря. Обожаю быть беременной.

– Ох, везет. А я ненавидела. Приходилось отказываться от всего, что я люблю: от вина, сигарет, кофеина, вкусного сыра.

– Я вовсе не против, – сказала Кэтрин, поправляя солнцезащитные очки. – Мне нравится полная детоксикация. Я ни по чему не скучаю.

Подошла Лола с тремя бокалами шампанского и вручила один мне.

– Господи, здесь родители Андреаса.

– Что? – спросила я. – Откуда ты знаешь?

– Кто такой Андреас? – поинтересовалась Кэтрин.

– Парень, с которым я встречалась.

– То есть вы уже не встречаетесь? – уточнила Мира.

– Нет, не совсем.

– Подожди, – сказала я. – Откуда ты знаешь его родителей?

– Я просмотрела все его фотки на «Фейсбуке» и видела их там.

– Уверена?

– Естественно. До чего тесен мир. Наверняка они дружат с родителями Люси.

Запрокинув голову, она с жадностью отпила из бокала.

– Да не переживай так, они тебя не узнают, просто игнорируй их весь день, – успокоила Мира.

– Я не хочу их игнорировать. Я хочу с ними подружиться.

– Зачем? – не выдержала я.

– Потому что, если я с ними подружусь, при следующей встрече с Андреасом они смогут сказать: «Мы познакомились на свадьбе с очаровательной девушкой по имени Лола, она подходит тебе как нельзя лучше», и ТОГДА он поймет, что теряет.

– Пожалуйста, давай забудем эту фразу, – попросила я. – Если бы я составляла кодекс общения для одиночек, то однозначно запретила бы «что он теряет».

Кэтрин обвила Лолу рукой.

– Дорогая, ты уверена, что это хорошая идея?

– Да. Или… или я могла бы подружиться с ними, а затем выложить наше совместное фото в «Инстаграме». Уж это его точно взбесило бы!

– Попахивает сталкингом, – сказала Мира.

– Нет. Он ведь не знает, что я знаю, что они его родители. Для меня это просто милая чета пенсионеров, которых я встретила на свадьбе, и они пригласили меня к себе на выходные летом. Тогда-то уж он не сможет меня игнорировать, так?

– Думаю, тебе пора подержать ребенка, – сказала я и передала ей Финли. – Очень успокаивает.

Лола усадила малыша на бедро и стала покачивать из стороны в сторону. Он что-то лепетал и хихикал.

– У тебя врожденный дар, – приободрила Кэтрин.

К своему стыду, я отметила, что она не сказала этого, пока я держала Финли. За последние пять лет демонстративное, публичное держание ребенка на руках стало чем-то вроде спортивного состязания для бездетных женщин на светских мероприятиях. Мы все надеялись однажды услышать эти слова от столь строгого судьи на поприще материнства, как Кэтрин: «У тебя врожденный дар».

– Дамы! – провозгласила Фрэнни, подходя к нам и привлекая внимание взмахом руки. – Мы делаем групповое фото всех замужних и помолвленных женщин. Поэтому Лола и Нина остаются здесь, а вы двое идите со мной.

– Что, серьезно?! – возмутилась Лола.

– Понимаю тебя, – сказала Мира. – Но мне кажется, сегодня не тот день, чтобы протестовать.

– Мы присмотрим за ребенком, – предложила я.

Мира и Кэтрин направились к дому, где их поджидала группа женщин.

– ВДОВЫ СЧИТАЮТСЯ? – крикнула хрупкая пожилая дама с аккуратной серебристой стрижкой, ковыляя по лужайке с тростью.

– Да, если у вас кольцо на пальце! – крикнула Фрэнни в ответ. – ТЕ, У КОГО НЕТ КОЛЬЦА ИЛИ КТО ТОЛЬКО ЖДЕТ ПРЕДЛОЖЕНИЯ РУКИ, НЕ ПОДХОДЯТ.

На лужайке теперь стояли только мужчины в костюмах и горстка женщин, которые сочувственно улыбались друг другу: нас заклеймили. Фотограф, сновавший туда-сюда вдоль шеренги, попросил всех вытянуть вперед руку с кольцом.

– Вот так! – крикнул он. – Теперь примите счастливый вид, вы все влюблены!

– Правда?! – закричала Фрэнни и помахала мужу, чем вызвала натянутый смех толпы.

– Вот за что они боролись, – сказала я. – Все те женщины, которых выдавали замуж и запирали в доме без права голоса, денег и свободы. Разве этого они хотели? Чтобы группа образованных женщин хвалилась обручальными кольцами, будто Нобелевской премией.

– Знаешь, по-моему, Фрэнни – настоящая задница, – сказала Лола.

Меня усадили за стол с Мирой и Эдди, Марком и Кэтрин, Фрэнни и ее мужем Хьюго и Лолой. Теперь, когда я рассталась с Джо, нас с Лолой постоянно объединяли как псевдопару. Как и на всех свадьбах, банкет на лужайке затянулся на час, и все слишком напились, чтобы приниматься за ужин. Марк возился с миниатюрной бутылочкой ликера, пробуя открыть ее и выпить залпом. Лицо Эдди раскраснелось от алкоголя и волнения, с которым он объяснял сидящим за столом, почему, на его взгляд, вокруг так много одиноких тридцатилетних женщин.

– Это пик Блэра, – заявил он, перегнувшись через стол и наполняя мой бокал белым вином. – Такая у меня теория.

– Что еще за «пик Блэра»?

– Дипломированные женщины редко выходят замуж за необразованных мужчин, а вот мужчины менее привередливы, – вещал он. – Поскольку при Тони Блэре больше людей поступало в университеты, мы получили кучу женщин с высшим образованием, которые изо всех сил ищут и не могут найти подходящего долгосрочного партнера. Это поколение и есть «пик Блэра».

– Короче, мы стали слишком умны для брака.

– Именно!

– По-моему, это как раз обнадеживает.

– Где Лола? – спросила Кэтрин. Место рядом со мной пустовало.

– Не знаю. – Оглядев шатер, я заметила ее возле плана рассадки гостей. Похожая на гигантский апельсиновый фруктовый лед, она смеялась и болтала с немолодой парой. – О господи. Кажется, она разговаривает с родителями Андреаса.

– У меня вопрос ко всем женатикам со стажем! – перебила Фрэнни. – Прости, Нина.

– Без обид, – ответила я, помотав головой.

– Расскажите, какой у вас язык любви.

– Что еще за язык любви? – спросил Марк.

– Ну же, Марк, ты должен знать! Кэтрин, ты в курсе?

– Да, я проходила онлайн-тест.

– Я тоже, – сказала Мира.

– Так, мальчики, слушайте внимательно, – призвала Фрэнни. – Есть пять разных способов выражения любви, у каждого свой. Как насчет того, чтобы выяснить наши, а, дорогой?

– Ага, – рявкнул Хьюго, запихивая в рот булочку.

– Итак, для меня любовь – это «помощь», когда обо мне заботятся, например, набирают ванну или готовят обед. А для Хьюго это «слова поощрения» – ему нужны комплименты и поддержка.

– У меня тоже «слова»! – сказала Мира.

– А у меня «время», – сообщила Кэтрин.

Я оглядела стол: трое мужей уткнулись в свои телефоны или тупо пялились в пространство. Неужели только женщины находят отношения такими захватывающими и стремятся сделать из любимого человека проект? Лола уселась рядом со мной и сняла неоновую накидку.

– Лола, а какой у тебя язык любви? – спросила Фрэнни, жеманно подперев подбородок рукой.

Лола пожала плечами.

– Не знаю. Анальный, наверное. – Фрэнни выпрямилась на стуле, изо всех сил пытаясь скрыть ужас. – В общем, я провела кое-какую подготовительную работу с родителями Андреаса. Такая милая пара. Они знают родителей Люси с тех пор, как их дети вместе ходили в начальную школу, и до сих пор дружат. Я спросила: «Сколько у вас детей?», а они: «Два сына, Андреас и Тим», и я просто улыбнулась.

– Тебе полегчало?

– Нет, конечно.

Ужин из трех блюд не обошелся без лаунж-исполнителя, ходившего от стола к столу с микрофоном и репертуаром из «Большого американского песенника». Также на банкете присутствовали жонглер и хиромант. Для меня по сей день загадка, почему свадебные приемы от начала до конца требуют такого уровня мультисенсорных развлечений. Лола при первой удобной возможности остановила проходящего хироманта, предоставив мне занимать разговором мужа Фрэнни, Хьюго, который работал пресс-секретарем Партии консерваторов.

– Я финансово консервативен, но социально либерален, – заявил он, не прошло и двух минут, как я спросила о его работе. Не удивлюсь, если тридцатилетние правые получали по почте сценарий, как вести себя на светских мероприятиях.

– Сомневаюсь, что такое реально возможно, – ответила я. – Все равно что сказать: «Я поддерживаю геев, но мне плевать на бедных». Вряд ли это либерализм, с какой стороны ни глянь.

– Мне не плевать на бедных. – Через стол на нас покосилась Кэтрин: она ненавидела разговоры о политике. – Я просто считаю, что политика не должна руководствоваться эмоциями. Прогресс возможен при наличии эффективных экономических систем.

– Тебе повезло, – сказала я.

– В чем?

– Ты беспристрастно относишься к политике. Это роскошь.

Мое внимание отвлекла Кэтрин, которая взяла свой бокал и опустила под стол, украдкой кивнув Марку. Тот наполнил его белым вином.

– Не роскошь, а рациональный выбор.

– О чем болтаете? – спросила Фрэнни, наклоняясь к нам.

– Обсуждаем работу Хьюго.

– О, разве это не увлекательно? Так бы его и слушала. Иногда спрашиваю себя, правильно ли я трачу жизнь, распевая никчемные арии. Ты рассказал о новой экологической схеме, над которой работаешь?

– Не хочу утомлять Нину, – ответил он.

Благодарно улыбнувшись, я повернулась к Лоле – та уминала креветки в темпуре и беседовала с Эдди.

– Мне бы не помешало что-то вроде овердрафта на ребенка, понимаешь? Я бы взяла взаймы дополнительных десять лет и при случае ими воспользовалась. Не понимаю, почему банк жизни не может мне их дать. Я бы с радостью платила проценты каждый месяц, пока мне не исполнится пятьдесят, просто чтобы гарантировать себе запас времени. – Эдди медленно кивал, его галстук был приспущен. – Если честно, я чувствую себя обманутой. Мне говорили, я могу купить все, что захочу. Или работать ради своих целей и управлять ими через приложение. Но я не могу купить любовь. Я не могу найти ее через приложение.

– Я думал, ее можно найти в приложении… – пробормотал Эдди.

Покачав головой, Лола подцепила креветку с тарелки Эдди, а затем заговорщически наклонилась к нему, поднося вилку слишком близко к его лицу.

– Ложь, – прошипела она.

Я попыталась вспомнить, о чем мы говорили на первых свадьбах, когда нам было по двадцать с небольшим.

Вначале слово взял отец невесты: он подробно перечислил все школьные спортивные достижения Люси и сделал полный разбор ее впечатляющих выпускных оценок. В конце он торжественно объявил, что подарок молодоженам ожидает на подъездной дорожке. Гости послушно высыпали на улицу, где стояла темно-синяя «Ауди», перевязанная сиреневым бантом. Под аплодисменты собравшихся Джо и Люси запрыгали от радости, будто победители телевикторины.

– Я только сейчас поняла, что у меня нет подарка, – сказала Лола на обратном пути в шатер.

– Да какая разница.

– Большая. Раньше я никогда не забывала о подарке.

– Посмотри список. Уверена, там еще что-нибудь осталось. – Она тут же выудила телефон из оранжевого клатча и полезла в электронную почту, чтобы найти ссылку на список подарков. – Да не сейчас же…

– Нет, именно сейчас. До чего же неловко…

Затем последовала речь свидетеля от друга детства Джо. К несчастью, в свободное время он занимался в театре импровизации и в течение получаса травил бессвязные несмешные анекдоты, используя многочисленные парики и реквизит. Когда подошла очередь Джо, он встал со стула и важно приосанился, напоминая плюшевого медведя на полке коллекционера. Я видела, что он следил за тем, сколько пьет: он говорил торжественно и с глубоким почтением, старательно благодаря всех членов семьи, всех подружек невесты, всех шаферов и свадебного распорядителя. Он отдал дань уважения своим родителям, чей брак, по его словам, служил ему источником вдохновения. Затем Джо повернулся к Люси, с обожанием смотревшей на него.

– На нашем первом свидании я спросил, какой ты себя видишь через два года. Будто работодатель на собеседовании, – обратился он к зрителям, и те вежливо посмеялись. – А ты ответила: «Влюбленной».

Я взглянула на Лолу – та листала онлайн-реестр подарков.

– Ничего не осталось, кроме салатницы, – прошептала она.

– Тс-с, – сказала я.

– Я никогда в жизни не встречал человека, настолько уверенного в том, чего он не просто хочет, но и заслуживает. Я понял тогда же, на первом свидании, что ты единственная, с кем я себя вижу. Ты меня вдохновляешь, наставляешь на путь истинный, – еще один озорной взгляд в сторону зрителей, – помогаешь мне стать лучше. Однажды я прочитал, что «любить» значит «хранить другого человека от одиночества». Люси, я обещаю, что, пока я жив – а именно столько продлится моя любовь к тебе, – ты никогда-никогда не будешь одинока.

Все зааплодировали, а Люси промокнула салфеткой навернувшиеся слезы. Джо наклонился, взял ее лицо в ладони, и они поцеловались.

Однажды я представила себе этот момент, несколько лет назад, во время нашего последнего выяснения отношений. Я смотрела на Джо, который сидел на полу в гостиной, наши лица разделяли считаные дюймы, и вдруг на меня снизошло предельно ясное осознание. На несколько секунд я вспомнила, что разглядела в нем, когда влюбилась. Я поняла, что кто-то полюбит его так же, как я, и он тоже полюбит снова.

– А ТЕПЕРЬ – ТАНЦЕВАТЬ! – внезапно закричал Джо и уронил микрофон на стол, так что гости вздрогнули от громкого звука.

Диджей врубил тренькающее вступление к «Everywhere» от «Fleetwood Mac»[40]. Джо и Люси вышли на танцпол и начали плавные вращения, наклоны и подъемы, судя по всему, отточенные в гостиной не за одну неделю, но все равно очаровательные. Молодоженов окружили гости и захлопали в такт музыке. Во время припева Джо сделал нам знак присоединиться. Когда мы вышли на танцпол, Лола под музыку весело поскакала к Люси и Джо.

– Я КУПИЛА ВАМ САЛАТНИЦУ! – воскликнула она, демонстрируя в телефоне доказательство покупки, а потом заключила их в объятия. – НАДЕЮСЬ, ВЫ ОЧЕНЬ СЧАСТЛИВЫ!

– Дамы и господа, – объявил диджей в микрофон, – я слышал, среди гостей есть кое-кто, названный в честь мистера Джорджа Майкла. Так что, Джордж, это для тебя.

Заиграло вступление к «The Edge of Heaven». Джо с противоположной стороны площадки указывал на меня одной рукой и театрально щелкал пальцами другой. Я изобразила, как забрасываю леску, и он тут же зацепил себе рот пальцем-крючком. Я дернула невидимую удочку на себя, и он прыгнул вперед в такт музыке. Мы встретились на середине, Джо поднял меня, перекинул через плечо и закружился. Я вытянула руки, будто ребенок, изображающий самолет.

– ВАША ПЕСНЯ! – закричала подбежавшая к нам Люси. Джо опустил меня на пол.

– ДА! – крикнула я, наклоняясь к ее уху. Ее волосы пахли лаком «Элнетт» и жасминовыми духами. – ТЫ СЕЙЧАС ТАКАЯ КРАСИВАЯ, ЛЮСИ.

Она улыбнулась и обняла меня; покачиваясь в такт музыке, мы не отпускали друг друга дольше, чем позволили бы себе на трезвую голову. Джо взял нас обеих за руки и закружил вокруг себя, словно он был майским деревом, а мы – развевающимися лентами. Когда мы набрали скорость, он притянул нас, мы столкнулись, отлетели друг от друга и повалились на пол. Джо наклонился нас поднять, но Люси дернула его за руки, и он рухнул сверху. Образовавшаяся куча мала была настолько внезапной и нелепой, что мы втроем хохотали до одури.

14

Малыш Кэтрин появился на свет в начале апреля. В ночь, когда родилась Оливия, мне приснилось, что Кэтрин рожает: ее тихий крик боли разбудил меня ровно в 4:12 утра, возвестив о появлении новой жизни. Я включила ночник и записала время на листке бумаги. На следующий день Марк прислал фото новорожденной Оливии – черноглазой, румяной и пухленькой – и сообщил, что она родилась в четыре утра. Я отдала листок Кэтрин, и та прикрепила его к обратной стороне вставленной в рамку фотографии Оливии. На этот раз Марк написал о рождении сына – Фредерика Томаса, весом шесть фунтов – вскоре после полудня. Никаких предчувствий у меня не было, как будто невидимая связующая нас нить оборвалась.

Я села на поезд из Лондона и отправилась в их новый дом через неделю после рождения малыша, захватив заранее приготовленную лазанью для Марка и Кэтрин и пирожные для Оливии. Подойдя к большому и столь же внушительному, как и на фотографиях, дому, я услышала за дверью знакомые звуки детской истерики. Марк открыл дверь, на полу позади него сидела Оливия и плакала.

– Нина! – сказал он, обнимая меня. Лицо у него осунулось, как у человека, который почти не спал. – Сегодня у нас дурдом с самого утра.

– Обожаю сумасшедшие дома.

Я вошла в прихожую и присела обнять Оливию.

– Гляди-ка, Олли, тетя Нино. Она пришла с нами повидаться. Здорово, да? Не хочешь крепко ее обнять?

– Я ТЕБЯ НЕ ЛЮБЛЮ, ТЕТЯ НИНО! – закричала Оливия, тыча в меня пальцем и враждебно сморщив личико.

– Ох, зайка. – Я погладила ее по макушке. – Знаешь, я этому совсем не верю.

– Да, Нино, да, я тебя не люблю.

Я рассмеялась. Марк взял мое пальто.

– Прости, она недавно это выучила и теперь говорит всем подряд. Не принимай на свой счет.

– Конечно. Она же малышка.

– Знаю, но нам жутко стыдно. Все началось примерно неделю назад, когда… – Он взглянул на Оливию, которая перестала плакать и теперь внимательно слушала. – …когда приехал наш новый друг.

– Понятно, – ответила я, направляясь в гостиную. – Чего и следовало ожидать. Сегодня я буду ее баловать.

– Спасибо, тетушка Нино, – сказал он и погладил меня по спине. Этот Марк нравился мне гораздо больше; я забыла, что таким его сделали новорожденный и нехватка сна.

Кэтрин сидела в углу дивана, грациозно, по-кошачьи подогнув под себя ноги, и держала маленький запеленутый сверток.

– Привет, – произнесла я приглушенно, усаживаясь рядом.

Я поцеловала ее в щеку и взглянула на крошечного спящего ребенка, от которого пахло теплым молоком и свежевыстиранным бельем.

– Привет, – улыбнулась Кэтрин. Она выглядела великолепно, несмотря на отсутствие макияжа и отяжелевшие веки. – Это Фредди. Фредди, это тетя Нина.

– ОНА МНЕ НЕ НЛАВИТСЯ! УХОДИ, ТЕТЯ НИНО! – крикнула Оливия из коридора.

– У Оливии трудная неделя, – сказала Кэтрин.

– Не волнуйся, я использую пирожные в качестве тактического средства.

– Хитрая тетушка Нино.

– Только посмотрите на этого прекрасного кроху, – произнесла я, нежно поглаживая малыша по щечке указательным пальцем. – Новоиспеченный человек.

– Угадай, какая у него предполагаемая продолжительность жизни. Когда доктор сказал, мы с Марком не поверили.

– Сколько?

– Сто двадцать лет.

Я ахнула и приблизила свое лицо к его личику, чтобы рассмотреть каждую пору.

– Волшебный динозаврик.

– Точно.

– Надеюсь, ты прибережешь энергию, малыш Фредди. Она тебе еще понадобится.

Я заварила нам всем чай и выслушала бодрый и сжатый рассказ о родах, включающий несколько сценок, исполненных Марком и Кэтрин по очереди. Были двухдневные роды, щипцы и синяки – да-да, синяки – на половых губах. При всей своей сдержанности Кэтрин никогда не упускала ни одной детали. Мне нравилось ее слушать – удивительно, до чего быстро становишься экспертом по деторождению в компании сведущих людей. Пять лет назад я с трудом отличала годовалого ребенка от новорожденного. Теперь я была осведомлена о схватках Брэкстона – Хикса, мастите и массаже промежности перед родами. Я знала о режиме сна, скачках роста, прорезывании зубов и приучении к горшку. Лексикон моих сверстников менялся каждые десять лет. Скоро я узнаю о прикреплении школ по районам, потом о подаче документов в университеты, затем о пенсионных программах. Далее пойдут дома престарелых и названия всех похоронных бюро в округе.

После обеда я повела Оливию на прогулку. Мы пошли в парк, потом на детскую площадку. Малышка вела себя спокойно и увлеченно объясняла все писклявым голоском:

– Это машины, тетя Нино, и они возят, – говорила она, пока мы, взявшись за руки, шагали по улице. – Это тлава, она зеленая, – сказала Оливия в парке и присела, чтобы сорвать травинку и внимательно ее рассмотреть. – Иногда ее могут есть коловы и змеи, но не всегда.

Мы вернулись домой как раз к ужину с рыбными палочками, горохом и запеченной картошкой.

– Боюсь, на этой неделе с питанием у нас полное фиаско, – сказала Кэтрин, выдавливая небольшую лужицу кетчупа на тарелку Оливии. – Но только на одну неделю.

– Не заморачивайся, Кэт, – успокоила я. – Все хорошо.

– Я не заморачиваюсь! Только прошу не судить нас за ужин из морозилки.

– Я и не думала осуждать тебя за ужин, каким бы он ни был.

– Который час, Марк?

– Шесть.

– Ладно, пора тебя кормить, – сказала она Фредди, вытаскивая из лифчика набухшую грудь и поднося ее ко рту малыша.

– Так странно, что новорожденные только и едят весь день, – сказала я. – Будто на бесконечной пирушке, как рекламщики из 1990-х.

Кэтрин рассмеялась.

– Беззаботная жизнь. Кстати, о беззаботной жизни – как там Лола?

Эту шутку я сочла бы смешной от кого угодно, кроме Кэтрин, которая, очевидно, полагала, что все бездетные женщины только и проводят время на пирушках.

– Хорошо вроде бы. А вообще мы с ней не виделись и не разговаривали уже месяц. Надеюсь, она в порядке и просто занята.

– Обычно вы часто общаетесь?

– Каждый день, – сказала я. – И встречаемся по крайней мере раз в неделю, так что это правда странновато.

– Ого, так часто. Как только вы не устали друг от друга!

Кэтрин и раньше намекала, что наши с Лолой отношения чрезмерны и нерациональны, ведь мы дружим всего-то пятнадцать лет. Она пускала шпильки насчет вездесущности Лолы, чтобы оправдать факт собственного участившегося отсутствия.

Раздался громкий стук, и мы обернулись: Оливия случайно ударилась лицом о край стола, когда увлеченно собирала горох ртом. В ее широко раскрытых глазах застыло предвестие боли.

– Оливия, – спокойно произнесла Кэтрин, – дорогая, будь храброй дев…

Не успела она договорить, как Оливия уже лежала на кухонном полу, стуча кулаками по плитке и завывая сиреной. Марк подошел ее утешить.

– Не поднимай, – предупредила Кэтрин. – Будет только хуже. Когда она становится такой, нужно просто посидеть рядом.

Марк лег рядом с малышкой на пол. Та продолжала реветь, едва не задыхаясь, с покрасневшим от перенапряжения лицом. Марк дышал глубоко и медленно, чтобы ее успокоить, снова и снова повторяя одну и ту же фразу:

– Все в порядке, я рядом. Все в порядке, я рядом. Все в порядке, Оливия, я рядом…

В конце концов Оливия пришла в себя. Она медленно встала, держась за стул, ее маленькие ножки дрожали.

– Хорошая девочка, – дружно похвалили мы решение подняться. – Какая хорошая, славная девочка.

Каким образом мы без посторонней помощи справляемся со своими эмоциями, если с самого начала жизнь преподносит нам такие уроки? Где мы этому учимся? Как нам удается тихо плакать в одиночестве, в душе, в туалете или в подушку, а затем снова вставать без поддержки и слов ободрения?

– Включим саундтрек к «Королю Льву», идет? – сказала Кэтрин, отнимая младенца от груди и пряча ее обратно в лифчик.

– ИГЛАЙ «КОЛОЛЯ ЛЬВА»! – крикнула Оливия звуковой системе, все еще всхлипывая после яростных рыданий. Заиграло вступление к «Circle of Life».

– ГЛОМЧЕ! – снова закричала Оливия, и громыхание музыки отразилось от кухонного кафеля. Марк пошел выключать.

– Оставь, – попросила Кэтрин.

– Танцуй, Нино, – потребовала Оливия, когда раздался грохот барабанов. Я присела, взяла ее за руки и начала крутить в разные стороны. Малышка засмеялась.

– Танцуй, мама, танцуй, папа!

Марк закатил глаза, встал и принялся подтанцовывать в такт музыке.

– ЕЩЕ!

Марк неуклюже замахал руками в воздухе. Я рассмеялась, подхватила Оливию и закружила по кухне. Хор нарастал, Кэтрин подняла Фредди над головой, как Рафики – Симбу. Оливия расхохоталась. Фредди отрыгнул, и белая жидкость потекла по его подбородку.

– Дорогой, дай салфетку, – сказала Кэтрин, снова прижимая ребенка к груди.

– НЕ СТОЙ, ПАПА! – не унималась Оливия.

Танцующей походкой Марк подошел к шкафу, взял тканевую салфетку и бросил Кэтрин, которая поймала ее свободной рукой. Отточенная родительская хореография. Увлеченные моментом, они не подозревали, какими я их видела со стороны. Именно ради этих недолговечных проблесков единения стоило провести с молодой семьей изнурительный день, наполненный истериками и вонючими подгузниками.

Я ушла после «I Just Can’t Wait to Be King», выскользнув как можно незаметнее, чтобы не расстраивать Оливию. Когда я закрыла входную дверь, меня озарил золотой свет угасающего дня, отразившийся от их уличного окна. По мере того как я удалялась от дома, какофония смеха, криков, грохота тарелок и «Hakuna Matata» стихала. Я знала: вскоре после моего ухода им предстоит борьба с Оливией, чтобы затащить ее в ванну, потом успокоить перед сном и рассказать сказку на ночь. Их ждало мытье посуды, сцеживание грудного молока и стерилизация бутылочек, сопровождаемые мечтой о бокале вина. Кэтрин и Марк ложились спать еще до десяти, и один из них или оба молча вспоминали свои прошлые субботние ночи полной свободы. Я не идеализировала воспитание детей: за последние годы я слишком часто наблюдала за этим процессом с близкого расстояния через друзей. Но я и не хотела ничего идеализировать. Кэтрин отчаянно пыталась скрыть от меня домашний беспорядок, не подозревая, что именно о таком беспорядке я мечтала. Я не завидовала домашней, уютной тишине: спящий ребенок в коляске или идеальная подборка семейных фотографий в соцсетях. Я жаждала родительской рутины: игрушки на полу, диснеевский саундтрек, заполняющий кухню, потоки слез, а следом – нарастающий поток смеха, мокрый джемпер после купания извивающегося, брызгающего водой малыша. В моей квартире стало слишком тихо: слишком аккуратные полки, слишком чистые поверхности, слишком пустые страницы дневника.

В метро я попробовала дозвониться до Лолы и узнать, свободна ли она и не хочет ли встретиться, однако сразу попала на ее голосовую почту. Я просмотрела список контактов в поисках кого-то, с кем можно пойти выпить, – увы, все были связаны неписаными контрактами отношений, а значит, о встрече нужно было договариваться за две недели.

Дома я заметила, что Анджело снова бросил черный мешок с пищевыми отходами в корзину для вторичного сырья, но не стала заморачиваться по этому поводу и пошла наверх. Сегодня вечером у меня не было сил с ним воевать. Я открыла ноутбук и приступила к работе над новой книгой. Почти сразу же я отвлеклась от рукописи и погуглила Макса, что теперь делала примерно раз в неделю. Как всегда, я уставилась на его единственную имевшуюся в интернете маленькую фотографию: изображение профиля в «Линкедин», на котором он был в белой рубашке и зеленом галстуке. При увеличении снимок распадался на пиксели. Недавно я отказалась от другой сомнительной привычки – просматривать профили его коллег в «Линкедин», чтобы узнать, нет ли там сведений о том, где он бывает. Ничего такого там не было, просто куча информации об их клиентах и взаимодействии с налоговым управлением и казначейством. Я гадала, как долго буду предаваться этому ритуалу, учитывая, что мы с Максом теперь провели порознь столько же времени, сколько вместе.

Я погуглила полное имя Фредди. Конечно, ничего не нашла. Ему было семь дней от роду. Если бы он только знал, как ему повезло: его жизнь представляла собой нетронутый снежный покров, на котором еще никто не наследил. Жаль, что он не мог осознанно наслаждаться этим периодом. Сколько результатов появится в поисковой выдаче в конце его предполагаемой стодвадцатилетней жизни? Какую кучу информации он о себе оставит?

Я набрала в поиске «Билл Дин, учитель средней школы». Выпали знакомые ссылки, подсвеченные сиреневым из-за бессчетного числа предыдущих кликов. Среди них было интервью с отцом о его работе директором средней школы, которое он дал местной газете после выхода на пенсию. Нашлась фотография из другой газетной статьи начала нулевых о поддержке национальной кампании по ликвидации безграмотности. Но, как и в онлайн-хранилище Макса, наспех сколоченном и пустом, поживиться здесь было нечем. Подавляющая часть папиной жизни прошла в мире, который существовал до интернета. Теперь, когда папа уходил, я хотела нащупать как можно больше связей с его прошлым. Интернет меня подвел. Я могла отыскать полные имена родителей актерского состава «Друзей», но ни одной фотографии моего отца в студенческие годы. Я могла сделать снимок улицы на другом конце света, где никогда прежде не бывала, однако не найти ни одного видео с папой. Я вспомнила встречу с бывшим папиным учеником в кондитерской после выставки Пикассо: он упомянул, что в папину честь создана группа на «Фейсбуке». Я набрала «Учитель Билл Дин» в строке поиска – ничего. Попробовала «Мистер Дин, учитель Сент-Майклс» – и вот оно: «ЛЕГЕНДАРНЫЙ МИСТЕР ДИН» и фото улыбающегося папы, каким я его помнила с детства: густые, как у бордер-колли, седеющие волосы, лицо в морщинках, только еще без полопавшихся капилляров. Глаза темные, как патока, настороженные и блестящие. Я перешла к описанию группы: «Для всех, кто учился в школе Сент-Майклс у ЛЕГЕНДАРНОГО мистера Билла Дина».

Я пролистала группу и нашла обсуждение необычных снеков – папа ел их во время занятий (копченые устрицы из консервной банки при помощи коктейльной палочки; маринованные грецкие орехи, завернутые в фольгу), и необычные темы его уроков («Производные в рифмованном сленге кокни», «Тексты песен Леонарда Коэна как поэзия»). На нескольких фотографиях отец позировал в костюме Гекльберри Финна на Всемирном дне книги. Было множество постов, в которых бывшие ученики писали, что папин энтузиазм к литературе пробудил в них любовь к чтению. В последнем посте Артур сообщал, что недавно столкнулся с Биллом Дином и тот, хотя выглядел чуть старше, мало изменился. Артур отпустил самоуничижительную шутку по поводу того, что папа его не узнал: само собой, ведь мистер Дин был любимым учителем стольких детей, и глупо рассчитывать, что он будет помнить каждого ученика. Я вошла в свой профиль и написала Артуру личное сообщение.

Дорогой Артур!

Меня зовут Нина, я дочь Билла. Не так давно мы пересеклись в кафе. Я решила написать вам, потому что папино поведение в тот день могло показаться вам странным. Я хотела, чтобы вы знали: он страдает от…

Я откинулась на спинку стула. Отец всегда был открыт с учениками: он считал, им важно знать о его интересах и увлечениях. Но оставалась частная жизнь. Он говорил, что есть тонкая грань между тем, чтобы показать детям свою человеческую сторону, и тем, чтобы рассказывать им всю подноготную. Папа избегал последнего. По его убеждению, излишняя открытость повредила бы как ему, так и ученикам. Безусловно, именно это стало одной из причин появления группы в «Фейсбуке»: спекуляции на тему личности Билла Дина – человека, полностью посвятившего себя их образованию. Помогло бы мое сообщение сохранить папино достоинство и наследие? Так и не отправив письмо, я вышла из аккаунта и закрыла ноутбук.

Я разблокировала телефон и загрузила «Линкс» – в который раз после Рождества. Я знала, что должна вести «активный поиск», будто червяк на крючке, по выражению Лолы, но не могла отпустить наше с Максом прошлое. Все кандидаты с виду не отличались друг от друга: «Том, 34 года, атеист, Лондон, любит: читать, спать, есть, путешествовать». Я вспомнила программу средней школы по биологии, где говорилось о потребностях живых организмов: движение, дыхание, размножение, питание, выделение. Каждый ничем не примечательный профиль вызывал в памяти какую-нибудь деталь, связанную с Максом. Составленный им для меня плей-лист «Счастливые и грустные мужчины с гитарами». Водка с тоником, которую он приносил мне вечером в ванную, а сам садился на край ванны и разговаривал, пока я мыла голову. Тот день, когда он с материнской заботой втирал мне в волосы кондиционер, будто я снова была пятилетней, – чтобы не расплакаться, пришлось отвернуться от него и смотреть на душевую шторку. Неуклюжий секс наполовину в одежде после долгой холодной прогулки вдоль канала и то, как всю последнюю милю мы шепотом перечисляли друг другу, что сделаем, когда вернемся в тепло его квартиры. Попытка заменить подобную близость одной из этих анонимных особей не представлялась возможной.

Странно, как все установки в конце концов нас подводят. Я не знала, где найти ту восхитительную «химию», против которой предостерегали психологи: сколько бы я ни кликала, она от меня ускользала. «Гугл» не давал желаемого, как и «Линкс». Возможно, именно поэтому Лола без конца делала покупки в интернете и отправляла их обратно, словно больная булимией: чтобы хоть на секунду что-нибудь почувствовать. Я заснула на профиле мужчины ростом пять футов девять дюймов по имени Джейк, который жил в Эрлсфилде и любил японскую синтезаторную музыку.

В понедельник утром я тестировала на кухне новый рецепт, когда в дверь позвонили. На пороге стоял курьер из службы международной доставки с квадратной коробкой в руках.

– Привет, у меня посылка для Анджело Ферретти с первого этажа. Не могли бы вы получить за него и расписаться?

Я взглянула на контейнеры для вторсырья – рабочие так и не опустошили их утром, потому что Анджело вновь затолкал туда черные мешки.

– Вообще-то, он живет не на первом этаже, а на втором, – сказала я. – Со мной.

– Правда?

– Да. – Я поразилась легкости своей импровизации. – Люди все время путают этажи. Анджело живет со мной. Он мой муж.

– А, ясно, – сказал курьер, передавая посылку. – Тогда не надо расписываться.

– Здорово. Если для него еще будут посылки, звоните сразу на второй этаж. Не хочу беспокоить бедолагу из квартиры внизу.

– Договорились, спасибо.

Когда курьер ушел, я приложила ухо к двери Анджело и ничего не услышала – он был на работе.

Я поднялась к себе и прошла в кухню. Затем придвинула стул к бесполезному посудному шкафу над плитой (слишком труднодоступному, чтобы хранить там кухонные принадлежности) и сунула сверток внутрь, решив, что отныне буду складировать здесь все посылки для Анджело. Никто никогда не узнает. Я не чувствовала ни вины, ни страха, ни даже волнения – только спокойное торжество справедливости. Теперь я вершила правосудие: исполняла роль секретаря, присяжных и судьи. Кто-то ведь должен был. Я не преследовала цель как-нибудь навредить ему или доставить беспокойство. Просто хотела, чтобы он почувствовал те же досаду и растерянность, какие вызывал у меня. Я это заслужила.

Лола наконец позвонила за день до презентации книги «Крошечная кухня» и спросила, не откажусь ли я выпить с ней перед мероприятием. Я надела кремовую шелковую блузку с открытой спиной и черные брюки. Лола пришла в облегающем сверху и расклешенном внизу атласном комбинезоне цвета фуксии, с высоким воротником и такими пышными рукавами, что им позавидовал бы Генрих Восьмой. На голове у нее была широкая мягкая повязка в тон, которая выглядела так, будто ее украли у Анны Болейн. В ушах висели крупные жемчужины. Я встала, чтобы ее поприветствовать.

– Дай угадаю. «Свидания с Тюдорами». Новое реалити-шоу с исторической реконструкцией для тех, кто ищет любовь, сегодня в десять на E4.

– Я нарядилась на презентацию твоей книги лучше, чем ты, – сказала она, обнимая меня. – Хочешь, чтобы я переоделась? Мне сбегать купить простое черное платье?

– Лола, ты всегда одета лучше, чем кто и где угодно, – успокоила я, вдыхая насыщенный аромат ее духов. – Именно за это тебя все любят.

Мы сели, подошел официант.

– Сухой мартини с водкой и оливкой для нее, – попросила Лола. – И «Московский мул» для меня, пожалуйста.

– Ожидайте, – ответил он.

– Кто сегодня придет? Мама? Папа? Кэтрин? Джо?

– Никто из них, – сказала я. – Все будет довольно скромно.

– О нет, почему? – спросила она обеспокоенно. Лола на полном серьезе ежегодно устраивала многочисленные церемонии в честь своего «месяца рождения».

– Кэтрин не с кем оставить ребенка, Джо уехал по работе и… Я соврала родителям, что презентации не будет.

– Почему?

– Потому что в последнее время папа часто путается. Не хочу, чтобы он говорил странности и все его жалели. Я просто сказала, что вечеринки в честь книги не будет. По-твоему, я ужасно поступила?

– Нет, наоборот, – возразила Лола. – Сегодня я побуду в роли твоей мамы. И папы. И мужа. И бывшего парня.

– Четыре в одном. У тебя много талантов, дорогая. – Она рассмеялась. – А теперь выкладывай, где ты пропадала.

– Ты о чем?

– Что происходит? Я не видела тебя со дня свадьбы Джо.

– А, да так… Просто занималась кое-какими делами.

– Какими?

– Расскажу в другой раз.

– Давай сейчас!

– Нет, это твой вечер!

– Лола.

– Что?

– Рассказывай!

– Я кое-кого встретила.

– Что?! Когда?

– Через пару дней после свадьбы Джо и Люси.

– Где?

– На мероприятии, которое организовала моя компания. Он там выступал.

– Музыкант?

– Фокусник.

– Как зовут?

– Джетро.

– Сколько лет?

– Тридцать шесть.

От волнения мне не хватало слов. Наконец-то этот день настал. Я знала, что так будет. Кто-то понял, какая Лола чудесная.

– Есть фото?

Лола достала из сумки телефон и показала заставку на экране: их прильнувшие друг к другу лица, мокрые от дождя волосы, раскрасневшиеся от страсти и жизненной энергии щеки, сияющие от холодного воздуха и утренних оргазмов глаза. Лицо у Джетро было выразительным и по-голливудски красивым, с мягкими английскими чертами, усыпанное веснушками. Нос узкий, как у рептилии. Рыжие волосы подстрижены и уложены не иначе как парикмахером из Восточного Лондона с кучей подписчиков в «Инстаграме».

– Лола, он великолепен. Где это вы?

– У моих родителей. Ездили в прошлые выходные.

– Боже.

– Да.

– Он им понравился?

– Очень.

Официант принес наши коктейли и не успел еще их поставить, как я выхватила мартини у него из рук.

– Уф. Извини, я просто пытаюсь прийти в себя.

– Знаю.

– Расскажи, как все было.

– Я работала на мероприятии – большой корпоративный ужин с диджеем – и считала часы до окончания. Вдруг подходит он и спрашивает, не поучаствую ли я в фокусе. Ты ведь знаешь, как…

– Ты любишь фокусы, да.

– Точно.

Сейчас было не время говорить, что фокусы любят только ханжи.

– Так вот, он меня сразил этим карточным трюком. Ты не поверишь, Нина, но выбранная карта оказалась в моей сумочке, которая висела у меня на руке. Он стоял в метре! Как она туда попала?

– Не представляю.

– А потом он такой: «Можно тебя пригласить куда-нибудь после?» Я ответила, что освобожусь только в час ночи, и он согласился подождать. И ждал целых три часа, представляешь? Просто сидел в холле с книгой. Затем мы пошли в круглосуточный ресторан, выпили бочку сансера и ели яйца бенедикт. Угадай, во сколько мы закруглились?

– Не знаю.

– В семь утра. Мы просто не могли наговориться. Честное слово, Нина, все как в фильме Феллини. – С каких это пор Лола смотрела фильмы Феллини? Или пила сансер? – Потом мы целовались на скамейке, и я пошла прямиком на работу!

– Ты, наверное, с ног валилась, – заметила я.

– Я чувствовала такую бодрость. Такой прилив сил! Потом он позвонил мне в офис в обед и спросил мой домашний адрес.

– Какой… шустрый.

– Когда я вернулась к себе вечером, он ждал меня на пороге с ингредиентами для лазаньи и букетом ландышей, потому что лазанья…

– Твое любимое блюдо.

– И ландыши…

– Твои любимые цветы.

– А ведь сейчас даже не сезон, – сказала она с гордостью матери-гречанки за сына-выпускника. – Джетро доплатил за доставку в тот же день из Нидерландов.

– Ну и что потом?

– Он остался и приготовил лазанью. Это было месяц назад, и с тех пор мы не расставались.

– Вы живете вместе?

– Ну… Не официально. У него своя квартира. Он часто разъезжает по работе. Джетро – штатный фокусник в международной Сети частных клубов. Ох, Нина, он такой талантливый. Я знаю, ты не очень любишь фокусы… Я уже его предупредила. Сказала: «Моя лучшая подруга не очень любит фокусы!» Хотя мне так хочется, чтобы ты пришла на его представление.

Лола положила телефон на стол и продемонстрировала мне профиль в «Инстаграме». В качестве никнейма значилось «ДЖЕТРОФОКУСНИК», род занятий – «Модель/Мастер Волшебства/Творец Иллюзий», число подписчиков – тридцать три тысячи.

– Уверена, тебе понравились бы некоторые трюки, например, просто потрясающая силовая работа. – Лола включила видео – на нем Джетро жонглировал заряженными пистолетами в черной студии. Картинка сопровождалась щемящими звуками скрипки. – Гляди, гляди на этот кусочек, – взволнованно сказала она, тыча пальцем в экран, где Джетро нажал на курки пистолетов, пойманных в обе руки. – Разве не потрясающе?

– Потрясающе.

– В общем, вот вся история.

– Ого, столько новостей – аж дух захватывает, – сказала я. – Фокусник. Джетро. Месяц живете вместе.

– Знаю, на твоем месте я бы тоже отнеслась скептически. Но просто поверь: это по-настоящему. Я чую, что в этот раз не ошиблась.

– Ни капельки не сомневаюсь. У тебя такой счастливый вид.

– Я счастлива, – сказала Лола. – Оно того стоило. Все эти свидания. Все часы в «ватсапе». Тот мужик, который заявил, что у него аллергия на кислотность моего влагалища. Я бы прошла через это еще сто раз, если бы знала, что в конце концов встречу Джетро. Как будто проснулась и увидела все в ярких красках.

– Ух ты.

– Знаю. Прости. Я заболталась.

– Нет-нет, – заверила я. – Ты правда этого заслуживаешь. Скорее бы с ним встретиться.

– Спасибо, Нина. Не сомневайся, подобное произойдет и с тобой. Вот увидишь, совсем скоро.

– Не знаю. – Я сделала еще один глоток мартини. – Не уверена, нужна ли мне снова любовь, и цветы из Нидерландов, и пробуждение в ярких красках. Думаю, одного раза достаточно. Не знаю, хватит ли меня на другой.

– Конечно, – сказала Лола. – Только не сейчас.

Презентация состоялась в книжном магазине в Сохо, где нам отвели строго два часа. На напитки – красное и белое вино, пиво – издатель тоже не слишком расщедрился. Гостей было меньше тридцати, в основном разношерстная компания из сотрудников моего агентства и издательства и нескольких журналистов. Я подписывала и раздавала книги, следуя строгим инструкциям Вивьен: рассказывала журналистам об истории «Крошечной кухни» и прозрачно намекала менеджеру магазина, что всегда открыта для возможных мероприятий. Вивьен произнесла короткую, но в своем роде очаровательную речь о «Крошечной кухне» и о том, почему эта тема актуальна. Мое выступление ограничилось двумя фразами: «Спасибо Вивьен за появление книги» и «Спасибо всем, что пришли».

Презентация «Вкуса» была другой. Я заполучила целый этаж в модном баре бесплатно в обмен на серию выступлений. Лола использовала свой опыт организации мероприятий и помогла мне устроить вечеринку с небольшим бюджетом. Пришли друзья и родные, а также коллеги и начальники из школы. Я произнесла длинную речь и перечислила всех, с кем работала в издательстве, поблагодарила друзей, семью, бывших коллег, которые поддерживали мои писательские начинания в годы учительства. Пришла мама с верной Глорией на буксире, обе в расшитых бисером «серапе» – это слово я слышала только в Пиннере, где оно обозначало разновидность вечерней шали. Папа весь вечер ходил по комнате с бокалом в руке и лучшими вопросами и анекдотами в рукаве.

Когда пробил час закрытия магазина, я вышла на улицу, чтобы выкурить сигарету и попрощаться с гостями. Вивьен особенно долго обнимала меня на прощание – возможно, заметила отсутствие моих родителей – и сказала, как ей нравятся новые присланные мною главы. Все разошлись в течение десяти минут. На часах было восемь тридцать, и на фоне еще светлого неба виднелись очертания крыш и дымоходов Сохо. Весна распахнула свои двери. Близилось лето. Длинные дни, долгие вечера, вездесущее солнце, от которого нигде не спрячешься…

– Ладно, куда теперь? – спросила Лола.

Она вышла из магазина последней, с полной сумкой подписанных экземпляров «Крошечной кухни» и двумя книгами по самопомощи: «Сила неопределенности» и «Пришла, увидела, заказала печеньку».

– Домой, – сказала я.

– Я с тобой.

– Ты не обязана, правда.

– Ты только что издала вторую книгу! – воскликнула она. – Я куплю шампанское в супермаркете.

– Ты лучше всякого мужа.

Я подхватила ее под локоть, и мы пошли к метро.

– Сегодня я ночую у тебя. Знаю, в этом нет необходимости и ты не любишь делить кровать. Но мне хочется.

Я не стала возражать. Я знала, таким образом Лола недвусмысленно сообщает мне в завуалированной форме: «Возможно, из-за меня ты осталась последней одинокой женщиной, однако я все еще рядом».

Спустя бутылку шампанского и полбутылки ирисочной водки из морозилки я слушала обо всех любимых поваренных книгах Джетро. У Лолы был тяжелый случай одержимости: никакая тема не обходилась без упоминания имени возлюбленного («У Джетро такой же коврик для ванной, только серый!» – сказала она в один прекрасный момент, словно обнаружила наше с ним дальнее родство). Хроническая одержимость другим человеком – как если бы он поселился на улице, пролегающей прямо через центр вашей души – означает, что вы действительно необратимо, ужасно влюблены.

Мы высунулись из окна гостиной покурить, и тут открылась парадная дверь. Вышел Анджело, в халате и тапочках. Его длинные волосы были заплетены в безжизненную косицу, тонкую, как истертый браслет дружбы на руке девочки-подростка. В каждой руке он держал раздутый черный мешок с мусором. Сосед открыл зеленую корзину для вторсырья и сунул туда оба пакета.

– ЭЙ, КОЗЕЛ! – закричала я. – Наш мусор не заберут, пока ты это делаешь! Вытащи их!

Он даже не показал мне средний палец, как бывало раньше. Не удостоив меня ответом, он только глубоко затянулся сигаретой и с траурным видом побрел обратно в дом.

– На прошлой неделе Альма видела, как из открытого бака вылезла крыса, потому что мусор Анджело пролежал там целую вечность.

– То есть с ним стало еще сложнее? – спросила Лола.

– Ему все до лампочки, – сказала я. – Никак не могу найти на него управу. Его ничто не волнует. Ему плевать, что он кому-то досаждает или позорит себя. Трудный случай… Таких у меня не бывало даже с учениками-подростками.

– Удивительно, как ты еще не свихнулась.

– Я в этом не уверена.

– Да брось.

– Правда, Лола.

Я потушила сигарету и прямо из бутылки глотнула ирисочной водки, которая расплавленным сиропом скользнула по горлу. Я встала и поманила подругу в кухню. Она последовала за мной.

Я взобралась на стул и открыла шкаф над плитой.

– Смотри, – сказала я. Лола привстала на цыпочки. – Я начала забирать его посылки. Наврала курьеру, что он живет здесь.

– Зачем?

– Чтобы позлить его, как он злит меня.

– Ты гений. Чокнутый злой гений.

– Думаешь?

– Да. Сколько уже набралось?

– Три.

– Не боишься, что он узнает?

– Откуда? На сайте отслеживания указано, что они доставлены. Я нигде не расписывалась. Он сойдет с ума, убеждая службу доставки, что посылки не у него.

– Часами будет висеть на линии поддержки, – усмехнулась Лола.

– Долгими, долгими часами. Представь себе разговор…

– Все доставлено, сэр.

– Нет.

– Да.

– И где же они?

– У вас, сэр. Мы располагаем доказательством доставки! – воскликнула Лола, войдя в раж.

– Тс-с! – сказала я сквозь смех. – Может, он подслушивает. Однажды этот гад молча стоял у моей двери.

– Давай их откроем, – предложила она с внезапным азартом.

– Нет, нельзя.

– Да ладно! Разве ты не хочешь знать, что там?

– Нет. Наверняка какая-нибудь банальщина. Вроде новых мешков для пылесоса. Он же затворник. Выходит из квартиры только на работу. Всего раз я видела его с приятелем.

– Я открою, – не унималась она. – Давай их сюда.

Вооружившись ножницами, мы уселись на пол и вскрыли запечатанные коробки. В первой, самой тяжелой, лежали два больших металлических крюка.

– Для чего они? – спросила Лола. – БДСМ-реквизит?

– Нет, Анджело не настолько изобретателен, – сказала я, рассматривая крюк. – Понятия не имею.

Я развернула другой сверток, в котором обнаружился большой увесистый контейнер с белым порошком. «Нитрат калия», – прочла я на этикетке рядом с предупреждающим символом. – «Внимание: сильный окислитель. Хранить вдали от источников огня».

– Крайне подозрительно, – сказала Лола, вскрывая третий пакет. – Что это?

Она развернула пузырчатую пленку и достала длинный предмет, блеснувший серебром в кухонном освещении. В руках у Лолы лежал большой нож с тонким лезвием, около пятнадцати дюймов в длину, со слегка изогнутым концом и рукояткой из темного дерева, наподобие пистолетной.

– Господи.

– На кой ему сдалось мачете? – спросила Лола. Я взялась за рукоять и поднесла лезвие к лицу, чтобы лучше его рассмотреть. – Нина?

– Не знаю, – ответила я.

Лола развернула еще один нож – с удлиненным, толстым лезвием и резьбой на рукоятке – и положила его на пол.

– Похож на японский. Значит, он из якудза, – сказала она. – Давным-давно я смотрела про них документалку. Это японская организованная преступность, они ходят с зализанными назад волосами и отрезают себе пальцы. Ты должна на него заявить.

– Не могу, – сказала я. – Я украла его вещи.

– Покупать мачете незаконно.

– Думаю, покупать можно, запрещено только носить.

– По-твоему, он заказал их через интернет?

– Не знаю. Возможно, на каком-нибудь нелегальном сайте.

– Кажется, он планирует кого-то убить. Или, по крайней мере, серьезно покалечить.

– Мы этого не знаем.

– Нет, знаем. Асоциальное, странное поведение. Яд, ножи… Плюс он вечно торчит дома. Он что-то замышляет. Да это же сюжет «Таксиста».

– Положи их обратно в пакет, – сказала я, передавая ей ножи. – Не хочу на них смотреть. Я их выброшу.

– Нельзя, они могут стать уликами в будущем.

– Не смеши.

Но мне было не до смеха. Я не знала, сообщить ли о находке Альме или в полицию. Зато я не сомневалась, что при таком соседстве буду чувствовать себя в большей безопасности с двумя ножами в квартире. И еще я была благодарна Лоле за то, что мне не пришлось спать в одиночестве в ту ночь. Отныне я не собиралась кричать на Анджело из-за мусора. Теперь я имела дело не просто с кошмарным соседом, а с психопатом.

15

– «Материи Сартра», – объявила ма-ма. – Разве не здорово? Для нашего следующего литературного салона.

– А тема какая? – спросила я.

– Экзистенциализм! – ответила Глория. – Я оденусь Ницше.

– Ты нашла подходящие усы?

– В конце концов – да, – сказала Глория, доливая себе в бокал белого вина. – У Брайана остались от костюма Фредди Меркьюри.

– Когда это ты наряжался Фредди Меркьюри? – поинтересовалась мама, пуская по кругу тарелку с запеченными рулетиками из бекона с черносливом.

– На новогоднюю вечеринку несколько лет назад, – ответил Брайан.

Мы впятером сидели на пластиковых стульях вокруг стола в саду родителей и отмечали папин семьдесят седьмой день рождения. Мама неохотно позволила мне составить меню в рамках моего книжного исследования. Я выбрала все любимые папины блюда, особенно те, которые напомнили бы ему о детстве. Но отец ушел в себя: когда с ним заговаривали, он почти не отвечал, а если и отвечал, то с раздраженным видом.

– Кем нарядятся остальные? – спросила Глория.

– Энни – Симоной де Бовуар, Кэти – Достоевским, если найдет бороду, а Мартин выбрал образ «бытия» – по-моему, очень оригинально.

Я поглядела на папу, надеясь поймать усмешку в его глазах – он молча, не моргая, смотрел в пустоту. Его губы сложились в горизонтальную линию, лицо погасло, словно соединяющий его с миром штепсель выдернули из розетки.

– Ну, Мэнди, – сказал Брайан, беря еще один рулетик из бекона, – что нового в церкви с тех пор, как ты устроилась секретарем?

– О, сплошная политика, политика и политика, как обычно.

– Какие планы на следующий квартал? – спросила Глория.

– На той неделе проведем встречу вдов и вдовцов – думаю, будет забавно. Когда немного потеплеет, организуем развлечения на свежем воздухе: игра в шары и шоу кулинаров, волейбол и волованы, и тому подобное. Масса мероприятий.

– Масса аллитераций, – заметила я.

– Где моя мама? – вдруг раздался голос отца. – Где она? Мы не можем начать обед без нее.

– Вряд ли она сегодня придет, папа.

Мама с тревогой обратила взор на Брайана и Глорию.

– Конечно, придет! Я ее сын, и у меня день рождения.

– Знаешь, я бы хотела о ней послушать, – сказала я. – Может, посмотрим фотографии Нелли?

– Зачем нам смотреть фотографии, мы скоро увидим ее воочию.

Мама промолчала и сделала глоток вина. Брайан уставился на стол, а Глория теребила цепочку на шее.

– Я ей позвоню.

Папа встал и ушел в дом. Я направилась следом.

Он стоял в кухне с трубкой стационарного телефона в руке.

– Погоди. – Отведя телефон подальше, чтобы разглядеть цифры, он начал нажимать на кнопки. – Ноль-семь-один…

– Папа…

– Тише. – Он раздраженно меня оттолкнул, поднес телефон к уху и оперся о стол свободной рукой. – Проклятье!

– Никто не берет?

– Нет.

– Наверное, она вышла, папа. Или в пути. Мы можем оставить ей еды… – Он нажал отбой и положил трубку на базу. – Расскажешь о последнем дне рождения, который вы провели вместе?

Я вышла обратно в сад, и отец нерешительно последовал за мной.

Мы с мамой подали обед: свиные отбивные со стручковой фасолью и картофельным пюре. Поднеся тарелку к лицу, папа недоверчиво осмотрел содержимое.

– Что это?

– Свиные отбивные, – ответила я. – Как в твоем детстве.

– Нет, я их никогда не ел.

– Да, Билл, – вмешалась мама. – Ты их обожал.

– Вовсе нет, терпеть не могу вкус свиных отбивных. Они мне никогда не нравились.

– А мне они всегда нравились, – сказал Брайан и с довольным видом потянулся за кусочком на косточке. – Особенно с горчицей.

– Рад за тебя, а я свинину терпеть не могу.

– Чего бы ты хотел взамен, папа? Твой день рождения – тебе и выбирать.

– Что угодно, только не свиные отбивные.

– Мам, есть яйца? Я могу быстренько сделать ему омлет…

– Нет-нет, не надо суетиться, – сказал он. – Я просто съем гарнир.

За обедом каждый сам накладывал еду в тарелки. Говорили мало, лишь изредка раздавалось бряцание посуды, возгласы одобрения и реплики о том, какая чудесная выдалась весна – такая же мягкая, как свиные отбивные, которые папа тщательно пережевывал, раздувая ноздри.

– Где ты родился, Билл? В какой больнице? – спросила Глория.

– В Хомертоне, – ответила мама.

– Разве в Хомертоне?

– Да, бабушка Нелли однажды показала мне твое свидетельство о рождении. Больница Хомертон, третье мая тысяча девятьсот сорок второго года. Уильям Перси Дин.

– Перси! – воскликнула Глория. – Какое чудесное второе имя. Мое – Джудит. Скука. А у тебя, Нина? Никак не вспомню…

– Джордж.

– Ах да, точно.

– Потому что «Wham!» возглавляли хит-парад в день моего рождения.

– «Wham!» не занимали первую строчку в день твоего рождения, – возразил папа, откладывая вилку.

– Нет, занимали, – сказала мама.

– В тот день номером один была «Lady in Red» Криса де Бурга.

Мама рассмеялась.

– Очень смешно, Билл. Так, кто хочет выпить?

– Но это правда! – сказал папа.

– Нет, это были «Wham!» и «The Edge of Heaven». Вот почему мы дали ей второе имя Джордж. Итак, что насчет напитков…

– О ГОСПОДИ, – прорычал отец и в нехарактерном для себя раздражении стукнул кулаками по столу. – Почему, черт возьми, никто больше меня НЕ СЛУШАЕТ?!

– Я тебя слушаю, папа.

Он закрыл глаза и заговорил тихим голосом, пытаясь успокоиться.

– В день, когда ты родилась, хит-парад синглов возглавляла «Lady in Red» Криса де Бурга. Я прекрасно это помню, потому что она играла в «Ниссане Микра», когда мы везли тебя из роддома.

– О, мне так нравился этот «Ниссан Микра»! – проговорила Глория с набитым ртом. – Такой миниатюрный. У тебя был просто уморительный вид за рулем этой штуки, Билл. Будто Нодди в своей игрушечной машинке.

– Ты опять путаешься, – сказала мама, накладывая папе в тарелку еще стручковой фасоли.

– Нет. И я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ эту чертову фасоль, так что ПРЕКРАТИ СУЕТИТЬСЯ.

– Билл, – взмолилась мама.

– Хорошо, папа, я сейчас посмотрю, не волнуйся. – Я достала из сумки телефон. – Ну вот, есть веб-сайт, где перечислены все хиты номер один в Великобритании с 1950-х годов.

– О, поищи потом наши! – вклинилась Глория.

Я прокрутила страницу вниз до 1980-х и нашла 3 августа 1986 года.

– Мама, он прав.

– Спасибо! – торжествующе сказал отец.

– Нет, не может быть.

– Да. Со второго по двадцать третье августа номером один в Великобритании была «Lady in Red».

– «Я никогда не видел тебя такой прекрасной, как сегодня», – замурлыкал Брайан с закрытыми глазами, покачиваясь на стуле. – «Я никогда не видел тебя такой счастливой, м-м-м, хм-м-м, м-м-м».

Я вдруг поняла, что всю свою жизнь его ненавидела.

– Когда же «The Edge of Heaven» была на первой строчке? За неделю до твоего рождения? – спросила мама.

– Нет, мимо. С двадцать восьмого июня по двенадцатое июля.

– Не так уж мимо, это одно и то же лето.

– Но почему ты всегда говорила, что она возглавляла чарт в день моего рождения?

– Не знаю, наверное, я неправильно запомнила.

– Почему вы не назвали меня в честь Криса де Бурга?

– «Lady in Red» – ужасная, ужасная песня. Ты бы не захотела носить имя в ее честь. Я люблю Джорджа Майкла, люблю «Wham!» и обожаю «The Edge of Heaven».

– Вы бы видели, как Мэнди танцевала под нее на нашей свадьбе, – встрял Брайан. – Чуть не выбила глаз моему зятю своим хай-киком!

– Кто такая Мэнди? – спросил отец.

– Я, – сказала мама.

– Папа, она не Мэнди, а Нэнси.

– Ну вот, опять.

Мамин взгляд метнулся к Глории в поисках поддержки.

– Ты не можешь изменить ход истории, потому что тебе так удобнее, – сказала я.

– Ход истории! – хохотнула мама. – Только послушай себя, Нина, это уже перебор.

– Ты знаешь, о чем поется в «The Edge of Heaven», мама? Ты когда-нибудь вникала в текст?

– Конечно.

– Сомневаюсь, потому что иначе ты бы поняла, что назвать новорожденную дочь в честь этой песни – совершенно неприемлемо.

– Нет! Это отличная, веселая, танцевальная композиция. – Мама принялась убирать тарелки, давая понять, что разговор окончен.

– «Я запер бы тебя, но твои мольбы о свободе невыносимы. Я заковал бы тебя и вырвал клятву, что я у тебя единственный».

– Там есть такие слова? – спросила Глория. – Я всегда слышала «засмеял бы тебя». Правда, если подумать, какой в этом смысл?

– «Я связал бы тебя, но не бойся, детка, я не причиню вреда, если ты сама не попросишь», – продолжала я.

– К чему ты клонишь?

– Это песня о БДСМ, мама. И чертовски странно, что мы всей семьей слушали это каждое утро в мой день рождения.

– БДСМ? Что это? Водительские курсы? – спросила Глория, раздувая ноздри.

– Нет, не курсы, а садомазохизм.

– Не говори этого при отце.

– С удовольствием послушаю! – сказал папа.

– Билл, помолчи.

– Не затыкай ему рот, он здесь единственный говорит разумные вещи.

– Глория, Брайан, я схожу с ума? Я просто не понимаю, в чем проблема.

– Глория, Брайан, при всем уважении, это вас не касается.

– Ты невероятно груба, Нина.

– Ты лгала мне тридцать два года о том, кто я.

– Речь не о твоей личности, а о том, в честь кого тебя назвали.

– Это одно и то же.

– Не смеши. Ты чересчур увлеклась приложениями для знакомств.

– Я больше ими не пользуюсь.

– Ну ладно, тогда «Майфейс». Все эти веб-сайты, из-за которых люди зацикливаются на том, «кто они» и как донести это до всех. Не нужно постоянно всем объяснять! В наше время «кто ты» определялось тем, что происходило вокруг, когда ты вставал с постели и просто жил день за днем.

Глория с умным видом кивнула в знак согласия.

– Пойду прогуляюсь, – сказала я, вставая со стула. – Помогу тебе убраться, когда вернусь.

– Хорошо, дорогая! – откликнулась мама. – Не опоздай к десерту.

Я пришла домой через полчаса – этого времени хватило, чтобы дойти до магазина на углу, купить пачку сигарет и жевательную резинку, выкурить две сигареты и прожевать полпачки в попытке скрыть запах. Я вернулась спокойная и настроенная подарить папе приятный и непринужденный день рождения. Я застала его в одиночестве сидящим с книгой в кресле.

– Все в порядке? – спросила я. – Где остальные?

– На улице… – Папа отложил книгу, снял очки для чтения и нахмурился. – Хм, простите, как вас зовут?

– Нина, папа, – сказала я, чувствуя подступившую к горлу тошноту.

– И откуда мы знакомы?

– Я Нина-Бина. Твоя дочь.

– Ну, конечно! Конечно. Как у тебя дела?

– В целом?

– Да.

– Отлично. Много работаю, но мне нравится.

– Рад это слышать. Ты такая молодец, все зубришь и зубришь у себя в комнате. Обещаю, это окупится на экзаменах.

– Я говорила не о школе, папа, а о своей работе. У меня есть работа. Я преподавала английский язык, как и ты, а сейчас я журналистка и писательница. Пишу о еде.

Некоторое время папа хмуро взирал на меня. Я не знала, что еще сказать. Ритмичное тиканье каминных часов отдавалось громким эхом. Затем папа надел очки для чтения и снова уткнулся в книгу.

– Остальные снаружи, – наконец сказал он.

Я вышла в сад, где мама и Глория обсуждали преимущества хранения прошлогодних подарочных бирок для использования в качестве самодельных открыток на следующее Рождество.

– Почему папа там один?

– Захотел уединиться и почитать, в последнее время ему все труднее и труднее сосредоточиться на книге, – ответила мама. – Мы не должны с ним нянчиться, Нина, он это ненавидит.

– Ты права, извини. – Я села за стол. – Он сегодня очень раздражен. Как думаешь, из-за чего?

– Бывают дни, когда он прежний, и дни, когда он сам не свой, как сказала Гвен.

– Значит, затея со вкусовыми ассоциациями не сработала?

– Нет, но его отношение к еде тоже изменилось, это нормально. Такое происходит с возрастом.

– Что еще за вкусовые ассоциации? – спросила Глория.

– Я пишу о связи еды и памяти. Моя следующая книга будет посвящена тому, как вкусовые ощущения соотносятся с ностальгией.

– Отличная идея, – одобрила Глория. – Знаешь, всякий раз, когда я ем пирожные «Таннокс», я думаю о девочках-скаутах.

– Ты ела эти пирожные, когда была скаутом?

– Нет, я никогда не была скаутом, – сказала Глория. – Но почему-то думаю о них.

Из дома донесся крик – внезапный, резкий, пронзительный. Мы вскочили из-за стола и бросились внутрь.

Папа наклонился над кухонной раковиной, с его ладони капала кровь. Он посмотрел на нас с растерянным, детским выражением на лице.

– Что случилось? – спросила мама, подбегая к нему.

– Я пытался открыть банку с фасолью, – сказал он, морщась от маминого прикосновения.

Я взглянула на стол – там стояла консервная банка с небольшим проделанным отверстием, рядом лежал разделочный нож. Дорожка из крупных капель крови вела к раковине.

– Почему ты открывал ее разделочным ножом?!

– Я всегда открывал банки им.

– Для этого есть консервный нож, папа, вот здесь.

– Я не знаю, что делать, – сказала мама. – Не могу разглядеть, насколько глубок порез.

– Дай мне взглянуть. – Глория наклонилась, чтобы осмотреть папину руку. – Я проходила курсы первой помощи, – похвасталась она.

– Может, лучше в больницу? – спросила я.

– Нет, не думаю.

– Очень больно! – взвизгнул папа, будто маленький мальчик, который хочет, чтобы его пожалели.

Он вдруг превратился в семилетку, съежившегося от страха, уцепившегося за маму. Отец, такой любознательный и уверенный, в прошлом директор школы, на моих глазах вдруг стал крошечным.

– Думаю, порез просто нужно обработать и зашить, – предложила Глория. – Я схожу домой за рассасывающимися нитями и вернусь. А пока прижмите рану кухонным полотенцем.

Отец хранил молчание до конца дня. Он ничего не сказал, когда мы пытались отвлечь его чаем и разговорами, пока Глория доставала свою аптечку. Он молча скривился, когда мамина подруга наложила повязку на рану. Он не проронил ни слова, когда мы спели ему «С днем рождения тебя», и не ел банановый торт с глазурью из сгущенного молока. В конце праздника, прощаясь, я заключила его в объятия – он остался неподвижен.

Мне хотелось получить доступ к картотеке его воспоминаний и отследить, какие из них потеряны и когда. Я понимала, что невозможно сохранить их для него, но так я хотя бы узнала, каким папа видит мир в данный момент. Если он считал меня пятнадцатилетней школьницей, которая готовится к летним экзаменам, что еще стерлось из последних семнадцати лет? Любовь к человеку во многом зависит от огромного архива общих воспоминаний: чтобы получить к ним допуск, достаточно посмотреть на его лицо или услышать голос. Глядя на папу, я видела не просто седеющего мужчину семидесяти семи лет – я видела его в бассейне в Испании, когда он учил меня плавать кролем. И как он из толпы машет мне рукой на выпускном. Я видела, как он подвозит меня в первый школьный день и как ведет «змейку» по гостиной на рождественской вечеринке в квартире на Албин-сквер. Что произойдет теперь, когда доступ к архиву нашей общей истории останется только у меня? Что будет чувствовать папа ко мне, кем я стану для него, если файлы его воспоминаний исчезнут? Просто тридцатидвухлетней женщиной с каштановыми волосами и смутно знакомым лицом, случайной гостьей в доме, предлагающей ему блюда, которых он не хочет?

Я пошла на станцию Пиннера. До следующего поезда оставалось не меньше пятнадцати минут – типичная ситуация для пятой зоны Лондона. Я села на скамейку на платформе, достала из сумки телефон и заново загрузила «Линкс», отчаянно желая отвлечься. Я пролистывала двумерные изображения людей, как страницы каталога, и читала бессмысленные персональные декларации: «люблю социализм, ненавижу кориандр», «САРКАЗМ – МОЯ РЕЛИГИЯ», «всегда большая ложка;)», «Манчестерский Водолей», «моя слабость – умные женщины», «всегда чищу зубы в душе, это нормально?!», «следующее в моем списке желаний: Гранд-Каньон», «собаки лучше людей!», «у меня пунктик на девушках с завязанными в хвост волосами», «интересный факт обо мне: я никогда не ездил на трамвае», «Тоттенхэм, вперед!!!!!!!», «не откажусь выпить в воскресенье», «скорее умру, чем съем гриб», «я жил в десяти странах и тринадцати городах», «спросите меня, ноги или сиськи, и я скажу – киски!!!!», «работаю в экстренных службах, а также пишу ситком», «Carpay Deium[41] – моя мантра», «ИЗ ДЕТОКСА В РЕТОКС», «Корейское кино, дождливые дни, крепкий чай», «маякни, если у тебя большая задница и маленькая грудь с пухлыми сосками», «ананасу НЕ место в пицце!», «поли/пансексуал+», «СТОРОННИКИ ЕС МИМО, ПЖЛ».

Все эти увлечения, пристрастия, политические взгляды, истории – в какой мере они определяли личность человека? Неужели на них строилось наше «я» и «оно»? Если эти декларации были основой нашей личности, тогда папа переживал долгий и томительный процесс разрушения своего «я». Он не мог вспомнить место своего рождения, любимую еду, имя дочери или учеников. Что от него останется, когда исчезнут накопленные за всю жизнь знания, пристрастия и воспоминания, такие точные и яркие? Мне пришли на ум мамины слова: «ты» – это то, чем ты живешь день за днем. Я надеялась, что она права.

Я села на поезд из пригорода в центр Лондона, где ужинала с Кэтрин. Мы встречались впервые с того дня, как я ездила к ней посмотреть на малыша. С тех пор она в основном не отвечала на мои сообщения и игнорировала все звонки. Раз в десять дней я получала от нее невменяемый текст без знаков препинания и со множеством опечаток, которые, как я цинично подозревала, были тщательно выверены, чтобы еще больше подчеркнуть, насколько она торопилась и нервничала. По словам Кэтрин, обмен сообщениями стал «совершенно невозможен»: с появлением второго ребенка у нее «не хватает свободных рук». Однако ее профиль в «Инстаграме» по-прежнему обновлялся ежедневно.

Когда я пришла, Кэтрин с хмурым и недовольным видом сидела за столиком и просматривала телефон. Подняв взгляд, она одарила меня тонкой полуулыбкой.

– Привет, извини за опоздание, – сказала я, наклоняясь поцеловать ее в щеку.

– Ты опоздала на полчаса.

– Знаю, прости. Я послала тебе сообщение. Пришлось ехать от родителей, а с поездами сама знаешь как.

– Я приехала из Суррея.

– Ладно, дорогая, я уже извинилась. Ты ведь знаешь, обычно я никогда не опаздываю.

– Я тоже к тебе никогда не опаздываю.

– Конечно, ведь мы постоянно встречаемся у тебя дома и тебе не нужно никуда ехать. – Ее голова дернулась, как от ледяного порыва ветра: Кэтрин не привыкла к такой откровенности с моей стороны. – Разумеется, у тебя маленькие дети, но… Может, простишь меня разок? Это больше не повторится. У меня был ужасный день.

– Что случилось?

– Еще успею тебе надоесть, сначала давай выпьем. Закажем бутылку?

– Я не пью.

– Ясно.

– Но ты себе не отказывай.

– Хорошо. – Я сделала знак официанту и заказала большой бокал «Шенен Блан». – Уверена, что не хочешь?

– Да, Нина, уверена.

– Просто уточнила.

– Это не рекомендуется, пока кормишь грудью. Да и в целом мне так нравилось чувствовать себя чистой и неиспорченной во время беременности, что я решила продолжить в том же духе.

– А Марк пьет?

– Конечно, – сказала она.

Повисла чересчур долгая пауза. Я усиленно думала, о чем бы еще спросить, и тут, к счастью, тему подкинула Кэтрин:

– Как прошла презентация?

– Неплохо, – ответила я. – Тебя не хватало.

– Да, извини, что не смогла приехать. Не получилось уйти со дня рождения Анны.

– Кто такая Анна?

– Жена Неда, школьного друга Марка. Ты с ней встречалась, они живут неподалеку от нас.

– Ты же вроде говорила, что никуда не ходишь, так как Фредди еще слишком мал?

– Выкроила пару часиков, пока мама Марка присматривала за ребенком. Я просто не могла приехать в город.

Официант поставил передо мной бокал с вином.

– Какие у тебя планы на шестое июля? – спросила Кэтрин.

– Не знаю. – Я сделала большой глоток в надежде, что холодный темно-красный анестетик вернет меня в привычную, молчаливую пассивную агрессию.

– Хорошо. Тогда глянь потом в ежедневнике – мы хотим в этот день провести церемонию имянаречения для Фредди и Оливии.

– А Распределяющая шляпа будет?

– Что, прости?

– Да так, шутка. Звучит будто церемония из «Гарри Поттера».

Кэтрин и бровью не повела.

– Это просто светское крещение.

– Ладно.

– Сможешь точно сказать сегодня вечером, как только доберешься до дома? Хочу забронировать, поэтому мне нужно знать, что все крестные явятся.

– Я позвоню.

– Итак, что произошло? – спросила она, открывая меню. – Почему у тебя был ужасный день?

– Мы устроили обед в честь папиного дня рождения, а он был не в себе. В какой-то момент не узнал меня. Спрашивал о своей матери, которая умерла двадцать лет назад. Потом попытался открыть консервную банку разделочным ножом и порезал руку, повсюду была кровь. К счастью, не пришлось везти его в больницу…

– Дорогая, ты слишком драматизируешь, тебе не кажется?

– В каком смысле?

– Всякий раз, когда мы видимся, у тебя в жизни происходит одна большая катастрофа. – Она подняла глаза от меню.

– Кэтрин… – Я глубоко вздохнула. Неужели я наконец-то произнесу речь, которую репетировала несколько месяцев и уже отчаялась высказать где-либо, кроме как в одиночестве в душе? – Возможно, у меня нет ребенка. Но у меня есть жизнь.

– Конечно, я понимаю, что у тебя есть жизнь.

– Нет, не понимаешь.

– Понимаю.

– Нет. Ты не спрашиваешь меня о ней, не воспринимаешь ее всерьез, не приходишь ко мне домой, не интересуешься моей работой. Ты даже не смогла прийти на презентацию книги, где я была совсем без родных. Ты, моя лучшая и давняя подруга, не только не захотела прийти – ты даже не посчитала нужным сделать вид, что хочешь.

– Я же говорила, что не могу выбраться в город на весь вечер.

– Зато ты пошла на вечеринку, где можно часами говорить о детях, свадьбах и домах. Потому что на презентации книги не все хотят говорить о детях, свадьбах и домах.

– Неправда.

– Правда. Ты не могла побыть мне подругой на один вечер и оценить мою работу. Это я должна восхищаться, когда ты меняешь плитку на кухне, а все мои дела тривиальны и бессмысленны, потому что я не состою в отношениях и у меня нет детей. Не знаю, почему вдруг ты стала так беззастенчиво пренебрегать теми, чья жизнь непохожа на твою. Подумай над этим.

Я чересчур драматично стукнула бокалом по столу и пролила вино.

– Я не прошу тебя восхищаться моей жизнью!

К нашему столику, широко улыбаясь, подошел официант.

– Не желаете узнать наши специальные предложения на сегодня?

– Дайте нам еще несколько минут, ладно? – попросила Кэтрин.

Он нехотя кивнул и удалился.

– Сейчас у меня все действительно драматично. Извини, если тебе неприятно об этом слушать. Прости, что у меня неизлечимо больной отец и мать, которая явно не справляется. И что мне разбил сердце человек, которого я больше никогда не увижу. Извини, если это не укладывается в твой мирок кашемировых носков и керамической посуды пастельных тонов. Но ты не можешь вычеркнуть меня из своей жизни только потому, что я нарушаю эстетику твоей доски настроения. Дружба так не работает.

– Я не считаю, что ты нарушаешь эстетику, но у тебя столько всего происходит…

– Да, так и есть. Почему бы тебе просто меня не поддержать?

– Ты не понимаешь, Нина! – сказала она, повышая голос и вздернув брови. – У меня теперь мысли заняты другим! В отличие от Лолы я изменилась. Ты сама поймешь, когда у тебя появятся дети.

Я смотрела на Кэтрин так, будто разом утратила доступ к своему архиву воспоминаний о ней, не в силах осознать, как и почему мы дружили двадцать лет. Я сделала знак официанту принести счет.

– Не хочу с тобой ужинать. И ты наверняка не горишь желанием ужинать со мной. Ни к чему и дальше притворяться.

– Мне пришлось ехать из Суррея…

– ДА, ЗНАЮ, – рявкнула я. – Никто не просил тебя селиться там, Кэтрин. Тебе не семьдесят. Ты не торговый представитель. И не бывшая ведущая «Времени вопросов», которая подалась в обозреватели-садоводы.

– Многие уезжают из Лондона. Не нужно вести себя так, будто это какое-то чудовищное предательство.

– Ты захочешь дружить со мной только тогда, когда я выйду замуж, рожу ребенка и куплю большой дом? Тогда ты снова меня полюбишь? Когда я стану делать все то же, что и ты, доказывая тем самым твою правоту?

Кэтрин сняла куртку со спинки стула и взяла сумочку. Едва себя сдерживая, она кусала верхнюю губу, лицо ее покраснело.

– Я ухожу. Не звони и не пиши мне, – сказала она, натягивая куртку и вытаскивая волосы из-под воротника. – Я не хочу с тобой разговаривать.

– Ты уже сто лет не хочешь со мной разговаривать, – парировала я.

Она встала из-за стола и ушла.

Я заплатила за вино и вышла из ресторана. В этот субботний вечер мне не хотелось так скоро возвращаться в квартиру и сидеть там наедине со своей злостью и злостью моего жуткого соседа, притаившегося внизу. Я бесцельно побрела в сторону восточной части Лондона. Прошла по непривычно оживленному Холборну с его бесчисленными закусочными. Миновала собор Святого Павла с серебристой куполообразной крышей, напоминающей стальной боевой шлем; затем оставила позади Банк Англии с величественными греческими колоннами. У подвальных баров Олдгейта толпились курящие двадцатилетние девицы в чокерах и с густо подведенными глазами, а у пабов в районе станции «Степни-Грин» пожилые курильщики недоумевали, почему двадцатилетние девицы в чокерах тратят там столько денег. Наконец, спустя почти два часа, я увидела выложенный светлой плиткой фасад станции метро «Майл-Энд». По памяти я добралась до Албин-сквер и перелезла через решетку в общественный сад, как во время последнего свидания с Максом. Я села на скамью, подогнув под себя скрещенные ноги. Отсюда была видна дверь нашей квартиры на цокольном этаже и улица, где папа раньше ставил синий «Ниссан Микра».

«Любовь – это тоска по дому», – прочла я однажды в какой-то книге. Лечащий врач автора сказал ей, что стремление к любви во взрослом возрасте обусловлено тоской по нашим родителям. Мы ищем близость и романтику, потому что всегда нуждаемся в родительской заботе и внимании. Так мы их замещаем. Папа в свои почти восемьдесят все еще скучал по матери. Он скрывал это всю свою взрослую жизнь, и теперь, когда монолитное здание его личности медленно и незаметно для него разрушалось, правда настигла его. Он нуждался в своей маме. Я готова была поспорить, что все взрослые люди на земле, осознанно или нет, сидят на скамейке и ждут, пока их заберут родители. Я думаю, мы ждем этого до самой смерти.

Я еще немного посидела в сквере в ожидании того, кто забрал бы меня. В ожидании, когда мама позовет домой ужинать. В ожидании «Ниссана Микра», которого больше нет и который уже никогда за мной не приедет. Я гадала, кто сейчас живет в нашей подвальной квартире и где теперь «Ниссан Микра» – безопасный уголок моего детства. Наверное, превратился в металлолом.

Я заглянула в светящиеся окна на Албин-сквер; в некоторых из них разыгрывались бытовые сценки с ожившими Панчем и Джуди[42]: женщина работала за столом, мужчина наливал чайник на кухне. Близилась полночь. Похолодало. Вот я – взрослая женщина с ипотекой, карьерой и кучей обязанностей. И я же – маленькая девочка с умирающим отцом. Я не знала, куда хочу пойти.

Я скучаю по дому.

Я скучаю по дому.

Я скучаю по дому.

В подземке я села на последний поезд до Арчвэя. Улицы были запружены группами человеко-воронов: они пьяно налетали друг на друга и с криками клевали из полистироловых коробок кебаб и картошку, залитые майонезом. Я направилась в сторону своей улицы, где за круглыми черными ограждениями росли недавно посаженные тонкие деревца с распустившимися молодыми листьями. Одно из них виднелось прямо из окна моей кухни. Каждое утро за кофе я представляла, каким оно вырастет к концу моей жизни.

На подходе к дому я заметила возле парадной двери высокого человека. Он сидел на земле, слегка сгорбившись и расставив длинные ноги в ботинках. Лица я не разглядела, но инстинктивно решила, что это Анджело, и приготовилась к неприятному разговору.

Однако уже возле самой двери я поняла: это другой человек. Я остановилась и посмотрела на него, не в силах поверить, что он настоящий.

Нет, все верно. Это был Макс. Он курил самокрутку, сидя на пороге.

16

– Привет, – сказал он.

Я воображала это самое мгновение долгих пять месяцев. Не раз, подходя по звонку к парадной двери или сворачивая на свою улицу, я представляла, как увижу Макса. В моих фантазиях он всегда первым произносил «Привет» – незамысловатое, но исполненное скрытого смысла приветствие в духе ромкомовских реплик. Одно слово, невозмутимое и подчеркнуто небрежное, рассчитанное на то, что все будет прощено и забыто. Приветствие, знаменующее начало с чистого листа. Я не помнила своего ответа в бесчисленных воображаемых версиях этого обмена репликами. В романтической комедии я бросилась бы к Максу, сжала в объятиях и поцеловала, не в силах выразить облегчение и благодарность иначе, нежели кратким: «Я знала, что ты вернешься». Я не надоедала бы ему вопросами, не требовала объяснений, не упрекала в предательстве, не пугала бы своим гневом.

– Где тебя черти носили?

– Извини. – Макс отбросил самокрутку, встал и шагнул ко мне. – Я хочу все объяснить.

– Нет-нет, – сказала я, вытянув руки перед собой, чтобы не дать ему подойти слишком близко. – Я только спросила, где ты был. – Он замер, словно боялся меня спровоцировать. – Где ты был, Макс? Куда, черт возьми, пропал?

– Я был здесь.

– Я думала, ты умер.

– Прости. Боюсь представить, каким это стало для тебя потрясением.

– Что ты здесь делал?

Он смешался, как школьник в кабинете директрисы, готовый сказать что угодно, лишь бы выкрутиться из неприятной ситуации.

– Ждал тебя.

– Нет, ЗДЕСЬ, в этом городе, где мы с тобой живем. Чем таким ты занимался все это время, что не мог позвонить и сообщить, что жив?

– Я хотел, каждый божий день. То, что я не звонил, не значит, что мне не хотелось.

– Почему тогда не позвонил?

– Я испугался, Нина. Чертовски испугался и запутался.

– Испугался? – передразнила я. – И запутался?

– Да.

– А каково, по-твоему, было мне? Мужчина, с которым я несколько месяцев делила жизнь, которому доверилась и открыла душу, сказал, что любит меня, и бесследно исчез. Как думаешь, что я при этом чувствовала?

Макс раскаянно пожал плечами. Никогда еще я не видела его таким пришибленным.

– Не представляю…

– Чертовски испугался? – спросила я. – Серьезно? Чертовски запутался?

Он кивнул и сделал шаг ко мне.

– Можно тебя обнять? Я очень этого хочу.

– Нет, – отрезала я. – Мне плевать, чего ты хочешь.

– Можно войти? Поговорить?

Я знала, что впущу его и мы проговорим всю ночь, серьезно и откровенно. Я вспомнила бойкие советы из книг по самопомощи, попадавшиеся мне на каждом шагу: «Будь неприступна, заставь его ждать, покажи, что он упускает». Я сделала вид, что раздумываю, и еще немного помолчала. Затем повернула ключ в двери и вошла. Макс вошел следом.

Когда мы поднялись в квартиру, я с удивлением обнаружила, что присутствие Макса меня тревожит. Этот человек был непосредственным виновником моей боли. И я пригласила его войти. Мы в нерешительности стояли в гостиной возле обеденного стола, друг напротив друга, вцепившись в спинки стульев.

– Я жутко виню себя за все, через что тебе пришлось пройти, – наконец сказал он.

– Вряд ли ты на самом деле понимаешь, каково мне.

– Понимаю.

– Нет. Иначе никогда не поступил бы так жестоко. Не уверена, что ты отдаешь себе в этом отчет. Как и в том, каково пришлось бы тебе на моем месте.

– Все время об этом думаю. Я был бы совершенно раздавлен.

– Мне пришлось умолять тебя поговорить со мной или хотя бы признать, что я существую. Ты вселил в меня отчаяние и растерянность. Заставил сомневаться в твоем существовании, будто я все выдумала. – Он обхватил голову руками. – Каждый раз, когда я заводила речь о твоей холодности, ты давал понять, что я себя накручиваю. По-твоему, мое желание поговорить с человеком, который признался мне в любви, было ненормальным? Из-за тебя я почти поверила, что рехнулась и со мной что-то не так.

– Все закрутилось чересчур быстро и слишком усложнилось, – сказал Макс. – Мы даже толком не знали друг друга. Это немного меня смутило.

– Ты сам все усложнил. Сказал, что женишься на мне. И что не можешь выкинуть меня из головы. Звонил по два раза в день. Настоял, чтобы мы каждую вторую ночь проводили вместе. Я просто хотела пообщаться и узнать друг друга. Ты сам разогнал отношения, а потом ударил по тормозам, когда тебе вздумалось. А я была просто случайным пассажиром.

– Я по уши в тебя влюбился, ничего не мог поделать. Хотел проводить с тобой все свое время. Не стоило так торопиться.

– Ты меня не любил.

– Любил до безумия.

– Любовь – это не убеждение. Не теория. Это тесная связь с другим человеком. Если бы ты меня любил, то не бросил бы. Неужели ты по мне не тосковал? Что с тобой, Макс? Мы так часто виделись, каждый день разговаривали, и вдруг – тишина. Почему ты не скучал по мне?

Я слышала истеричные нотки в своем голосе, но мне было плевать.

– Скучал до боли, но я нашел способ отвлечься.

– Как? С другими женщинами?

Его взгляд скользнул в сторону.

– Ты ведь знаешь, я чертовски хорошо умею отгораживаться. Могу надеть шоры и спрятаться от всех сложностей, – сказал он.

– Иными словами: «Я думаю только о себе, мне это очень легко дается».

– Нет, все не так. Дело в том, что мне комфортно жить в отрицании. Вот почему я занимаюсь работой, которую ненавижу, и никогда не говорю о своей семье.

Я не собиралась участливо выслушивать его подробный самоанализ.

– Чего ты хочешь?

– Я тебя люблю, и мне без тебя плохо. Несколько месяцев я безуспешно пытался не признавать очевидное: мы созданы друг для друга.

– Я тебе не верю, – сказала я, опускаясь на стул. – Вообще. Вряд ли ты тревожился обо мне. Просто очередной этап твоего приятного существования подошел к концу.

– Знаю, пройдет много времени, прежде чем ты снова мне поверишь, но я правда готов на все, чтобы ты хотя бы подумала об этом. Сколько бы времени нам ни потребовалось. – Я неотрывно смотрела на стол. – Тебе было лучше без меня?

– Конечно, нет. Ужасно.

На его лице отразилось мучение.

– Больно это слышать.

– Я знала, что справлюсь. В тридцать легче пережить разрыв: как бы ни было плохо, ты понимаешь – все пройдет. Вряд ли вообще кто-нибудь способен разрушить мою жизнь.

Макс подошел и сел на стул рядом со мной.

– Как неромантично, – сказал он.

– К чему была эта драма, Макс? Не понимаю, зачем ты ударился в крайности. Сказал бы, что не уверен, или просто порвал бы отношения.

– Я не мог решиться. Мне не хватило смелости признать происходящее, и поэтому я тебя удалил.

Прямолинейность Макса меня потрясла, хотя я уже некоторое время догадывалась о причине его исчезновения.

– Нельзя «удалить» человека, которого любишь. Я не картинка в телефоне, – сказала я, откидываясь на спинку стула и потирая глаза. Я ужасно устала. – Или, может, именно так ты меня видишь? Наверное, так все и происходит, когда встречаешь кого-то в приложении для знакомств?

– Дело не в тебе. Ты достаточно умна, чтобы это понимать.

Я ненавидела себя за то, как легко ведусь на восторженные патерналистские оценки моего интеллекта, которые время от времени ронял Макс.

– А что тогда? Я правда хочу понять.

Он облокотился на стол и подпер голову рукой.

– Я был крайне несчастен, когда тебя встретил – теперь мне это совершенно ясно. Я запутался. Я ненавижу свою работу, но не знаю, чем еще хотел бы заниматься. Ненавижу Лондон, но не знаю, где хотел бы жить. Почти не общаюсь с родственниками. У всех моих друзей взрослые заботы, а у меня нет устроенной жизни. И вот я влюбился в девушку. Собранную и целеустремленную. Успешную, счастливую, состоящую со всеми в хороших отношениях. Даже со своим бывшим. Я понял, что, если соберусь посвятить себя тебе как до́лжно, мне придется стать тем, кем я все время откладывал стать. А я был не готов взрослеть.

– Я не просила тебя меняться.

– Знаю.

– И я не такая уж «собранная». У меня полный бардак в жизни. Отцу стало гораздо хуже: он постоянно попадает в неприятности и забывает, кто я. Мы с мамой все время ругаемся. Нам пришлось нанять медсестру, потому что вдвоем мы не справляемся. Я не знаю, когда и какая дополнительная помощь нам понадобится. Я не могу писать ни о чем, кроме папы. Мы сильно поцапались с Кэтрин. Я боюсь находиться в собственном доме, потому что по соседству живет психопат. И я одинока. – Мой голос дрогнул. Макс потянулся к моей руке на столе и сжал ее. – На самом деле, чертовски одинока.

Он опустился на пол передо мной, взял за подбородок ладонями и осторожно поцеловал. От него пахло табаком, деревом и изюмом. Нежно обхватив ладонью затылок, Макс погладил меня по щеке большим пальцем. Я сползла со стула и опустилась на пол. Стоя на коленях, мы раздели друг друга, и он лег сверху, навалившись на меня теплой тяжестью, раскрывая меня, медленно и уверенно. Потом все ускорилось, словно мы оба боялись, что второй исчезнет. Я словно разделилась: одна часть меня пребывала в теле, тогда как другие Нины откололись от него и кружили по комнате. Одна наблюдала за нашим слиянием и царапаньем и не верила, что Макс в моем доме, во мне; что можно не только увидеть его лицо, но и почувствовать, как его горячее тело пронзает мое. Эта Нина радовалась, другая испытывала страх. Другая Нина внимательно изучала Макса, каждое движение и каждый звук, пытаясь найти свидетельства того, где он побывал с нашей последней встречи. «Я скучал по тебе, – сказал он, пока мы переводили дыхание. – Чертовски скучал».

Обнаженные, мы лежали бок о бок на ковре в гостиной, соприкасаясь только кончиками пальцев на руках. Я уставилась на потолок: длинная тонкая трещина пролегла по штукатурке, словно расщелина по сухой земле.

– Хочу чаю.

Я сделала попытку встать, но Макс потянул меня за руку.

– Побудь со мной еще немного. – Он перевернул меня на бок и обвил руками. Я чувствовала спиной его влажную от пота кожу. – Я сам сделаю через минуту.

– Сколько у тебя было женщин после меня?

Он зарылся лицом в мои волосы и глубоко вдохнул.

– Ты правда хочешь знать?

– Да.

– Зачем?

– Затем, что, если мы снова вместе, я хочу знать все подробности тех месяцев, когда мы были порознь.

– И ты не станешь себя изводить?

– Нет, конечно, и ревновать тоже. Я прекрасно понимаю, у тебя были другие.

– Хорошо, – сказал он. – Одна.

– Одна? Я тебе не верю.

– Только одна.

– Ты провел одну ночь с другой девушкой после меня?

– Не одну.

– Сколько?

– Не знаю, не считал.

Я повернулась к нему лицом.

– У вас были отношения?

– Нет… – Он смотрел в потолок, избегая моего взгляда. – То есть мы встречались, но не были парой.

– Когда вы начали встречаться?

– Точно не знаю.

– Макс.

– Может, через месяц после того, как мы с тобой разошлись…

«Разошлись» подразумевало согласие и обсуждение, а вовсе не то, как закончились наши отношения. Впрочем, сейчас было не до формулировок.

– Где вы познакомились?

– В «Линксе».

– Ты удалил меня из совпадений? Я снова его установила и не нашла тебя.

– Не знаю. Может быть. Наверное, не хотел видеть, когда ты в последний раз заходила в Сеть, ведь это значило бы, что ты встречаешься с другими.

– Кто эта девушка?

– Ее зовут Эми.

– Чем она занимается?

– Временной подработкой.

– Сколько ей лет?

Пауза.

– Двадцать три.

Я произвела в уме подсчет, чтобы на будущее иметь в руках оружие против него. Четырнадцать лет.

– Она тебя бросила, и ты решил вернуться к старой доброй мне? Заехать на станцию техобслуживания, где можно передохнуть?

– Нет, Нина, – сказал Макс, целуя меня в лоб. – Все совсем не так.

– Не понимаю, почему ты завел отношения с кем-то сразу после меня, если избегал обязательств. Твое исчезновение обрело бы смысл, уйди ты в секс-загул.

– Я хотел отвлечься, чтобы не думать о тебе. Загулы не по моей части, поэтому я снова угодил в постоянную связь.

– Чем все закончилось?

– Я с ней порвал.

– Другими словами, ты ее «удалил»?

– Нет, – ответил он с ноткой раздражения. – Мы расстались друзьями. Я ей сказал, что совсем запутался, и она поняла.

– Все женщины в конечном итоге становятся жертвами твоего замешательства, Макс. Что тебя так запутывает?

– Больше ничего, – ответил он, сжимая меня крепче.

Мы легли в кровать, когда предрассветное небо окрасилось сиренево-голубым.

– Скажи мне еще раз, почему ты перестал со мной общаться, – попросила я. Мы повернулись друг к другу лицом и говорили приглушенными голосами, будто боялись кого-то разбудить. – Без абстракций и философии. Просто и ясно – почему?

– Я знал, что хочу с тобой серьезных отношений, но испугался. Ведь тогда пришлось бы решать, какую жизнь я намерен вести. А я был не готов. Струсил.

– Откуда мне знать, что этого не повторится?

– Я больше не хочу быть без тебя.

– Тогда пообещай, что никогда, никогда не исчезнешь опять.

– Обещаю, – сказал Макс, нежно поглаживая костяшками пальцев мою щеку. – Я облажался и усвоил урок. Я готов ждать сколько угодно, чтобы вновь заслужить твое доверие.

Я закрыла глаза, но сон все не шел.

– Иногда я пыталась связаться с тобой. Ночью, засыпая. Вот уж где крайняя степень отчаяния. Вот где истинный бред сумасшедшей. Я концентрировалась и отправляла тебе мысленные послания. Хотя вряд ли ты их получал.

– Но я ведь здесь, Нина, – сказал он. – Я пришел.

Наше дыхание синхронно замедлялось. Я услышала звонкое утреннее пение дроздов за окном.

– Ты правда тосковал по мне? Или по своим чувствам ко мне?

Ощущая спокойствие и легкость в голове – прелюдию к бессознательному состоянию, – я услышала вялое бормотание Макса:

– Это одно и то же.

Макс ночевал у меня всю неделю. Мы говорили о том, как нам жилось вместе и как – порознь; выстраивая диалог не на эмоциях, а на логике, мы чувствовали себя в большей безопасности. Будто два высокопоставленных лица, мы встретились после глобальной катастрофы, чтобы оценить разрушения и последствия и обсудить дальнейшие меры. В наших разговорах сквозила вновь обретенная искренность, слегка изматывающая, но необходимая, если я хотела заново научиться ему доверять. Мы пообещали друг другу быть предельно честными, несмотря на возможную неловкость. Я предупредила, что его действия поселили во мне нехарактерную прежде тревогу и теперь он ассоциируется у меня с болью и непостоянством, и мне потребуется время, чтобы снова поверить в наши отношения. Я сказала, что нуждаюсь в безоговорочных гарантиях, неограниченном времени и праве на гнев и расспросы, если к тому будет повод. Он выразил понимание: на моем месте он чувствовал бы то же самое, и я имею право на все вышеперечисленное. Пока вновь не научусь ему доверять.

Макс рассказал мне больше об Эми. Он отметил, насколько поверхностной и несущественной была их связь по сравнению с нашей – к моему стыду, я нашла в этом утешение, как если бы мы с ней участвовали в шоу знакомств и соперничали за одного достойного холостяка. Я ненавидела себя за то, как мы смеялись над грязной студенческой квартирой, где Эми жила с друзьями, и над ее любовью к безлимитному «Бакс Физз», и над тем фактом, что она никогда не слышала о Джоне Мейджоре. По мне, самым нелепым в этой ситуации было не то, что она не знала о человеке, избранном в члены парламента в конце семидесятых, а то, что Макс спутался с девчонкой, появившейся на свет в один год с первым хитом «Spice Girls»[43].

Я рассказала Максу о коллекции ножей Анджело, о свадьбе Джо, о первой любви Лолы, о ссоре с Кэтрин. Он прочитал новые главы моей книги. Я вкратце сообщила об ухудшении папиного состояния – только основное, без подробностей. Я по-прежнему не могла ни с кем говорить об отце откровенно или в контексте эмоций, а не практичности. Больше всего на роль доверенного лица подходила Гвен, но и ей на вопрос «Как ты?» в наших многочисленных телефонных разговорах я отвечала лишь: «Немного грустно». Я хотела рассказать об этом Максу и остро нуждалась в его утешении и совете, но поездки домой становились все более мучительными, и я нарочно отсекала их от остальной жизни. Чтобы не думать весь день о папе и его восприятии мира – когда-то прекрасном и глубоком, а теперь ставшем кучкой разрозненных деталей, – я никому не рассказывала подробностей. Никто и не думал меня об этом спрашивать.

В течение недель, последовавших за ночной встречей на пороге моего дома, мы обсуждали темы, которые прежде не затрагивали. Мы вели себя с большей чуткостью: уже не так стремились смешить друг друга; утихла его бравада, смягчилось самодовольство. Я была собой в большей мере, чем когда-либо, и не заботилась о том, чтобы удержать его внимание. Время от времени он осторожно признавался в любви, проявляя осмотрительность, чтобы впредь не испугаться собственной поспешности. Я отмечала каждое такое признание. Однажды он прошептал его мне на ухо в метро в утренний час пик, когда мы тонули в ярком свете, зажатые со всех сторон промежностями и подмышками. В другой раз – во время особенно сильного похмелья, когда мы ели куриные наггетсы в постели. Потом – в очереди за напитками в пабе, когда я спросила, хочет ли он свиные шкварки. Я часто делала ответное признание, но никогда не говорила первой. Если Макса не было в комнате, я включала экран его телефона, чтобы найти уведомления из «Линкса» или сообщения от девушек – свидетельства тайной жизни, которую, как я подозревала, он все еще ведет. Там ничего не было – только заставка с фотографией его машины.

Я отвыкла от его присутствия, оно по-прежнему казалось чужеродным, хотя и дарило чувство безопасности. Каждое утро, едва проснувшись, я проверяла телефон в надежде найти сообщение от него – привычка последних месяцев – и в полудреме чувствовала разочарование. Затем поворачивалась и видела рядом его поджарое тело и золотистые кудри. Макс из плоти и крови был здесь, но меня все еще преследовала его виртуальная версия.

Лола, которую я почти не видела с тех пор, как она отбыла в страну любви и получила там постоянную прописку, радовалась за меня. Теперь она стала главной защитницей моногамии и послом серьезных отношений. Будь ее воля, Лола бросила бы работу и подалась в миссионеры, чтобы ходить от двери к двери и раздавать брошюры о том, как спастись с правильным романтическим партнером. Она настойчиво интересовалась, когда мы сможем пойти на двойное свидание, и каждый раз я отказывалась под каким-нибудь туманным предлогом. Наша с Максом возрожденная связь еще не окрепла, и до поры до времени мне хотелось защитить ее от посторонних. Джо считал наше воссоединение катастрофой, хотя дипломатично заявил, что я должна доверять инстинктам, не забывая об осторожности. Мама была счастлива и мечтала познакомиться с Максом: она нашла новый рецепт морковных спагетти и хотела испробовать его на нас. Кэтрин я не сообщила – мы с ней все еще не разговаривали.

В конце концов, тьма, предваряющая наше воссоединение, начала рассеиваться, и осталось только то, что я любила в нем – в нас – прежде. Мы разговаривали – открыто и много. Мы смеялись, слушали друг друга, напивались, были спонтанными и развратными, домашними и безмятежными. В присутствии Макса я вновь ощущала прилив целеустремленности и энергии: каждый день мне хотелось что-то делать, видеть, узнавать и достигать того, чем я могла поделиться с ним по возвращении домой. Что и происходило почти каждую ночь у него или у меня: я дала ему ключ от своей квартиры.

Через месяц после воссоединения мы впервые поехали отдыхать вместе. В один из жарких июньских уик-эндов мы наняли на три ночи тошнотворно романтический коттедж: повсюду бродили пони, а в саду за домом бежал ручей. Я считала, что за пределами города мы наконец по-настоящему станем «парой», а не просто людьми, которые временно «встречаются».

Мы поехали на машине Макса и добрались до коттеджа в пятницу днем. Пускай только на две ночи, но нам предстояло спать в новом доме, который не был ни его, ни моим, а нашим, словно мы настоящая семья. Распаковывая сумки и складывая продукты в холодильник, мы ощущали себя двумя детьми, играющими во взрослых. Я вспомнила нашу с Кэтрин первую ночь в первой совместной квартире после окончания университета. «Теперь взрослые», – сказала она с улыбкой, пока мы ели тосты с фасолью, сидя на покрытом пятнами ковре в гостиной без мебели.

В субботу ближе к вечеру Макс вышел на пробежку. Когда он вернулся с порозовевшим лицом и влажными волосами, я готовила пирог на ужин. Макс прислонился к косяку кухонной двери, переводя дыхание.

– Черт!

– Что?

– Вот чего я хотел.

– Чего?

– Зайти в кухню и обнаружить, как ты возишься с мукой и маслом.

Я рассмеялась.

– Правда?

Он издал похотливый стон.

– Да. Именно этого. А еще, чтобы у тебя на лице была мука – совсем чуть-чуть на щеке, – это сделало бы картинку идеальной.

– Только в кино женщины занимаются стряпней с идеально нанесенной мукой на лице. Все бытовые фантазии в фильмах – выдумка. Мы не заворачиваемся в простыню по утрам. Не надеваем рубашку бойфренда на голое тело, когда работаем по дому.

– Просто присыпь лицо мукой, давай, – умолял он. Я неохотно мазнула по щеке. – Идеально. Представляю тебя в огромной кухне, типа деревенской.

– Ладно, согласна.

Макс подошел, обнял меня сзади и произнес мне в волосы:

– И без одежды, в одном фартуке. – Он поцеловал меня в шею. – Я бы, конечно, не удержался и ущипнул твой зад. – Я повернулась к нему. – А ты бы сказала: «Не при детях».

Мое сердце сделало двойной пируэт. Биологические инстинкты предали меня, обернувшись коварной западней, опасным чудовищем, равнодушным к здравому смыслу. Завести ребенка от Макса в ближайшем будущем – об этом не могло идти речи. Но все мое существо откликнулось на идею как на единственно верное решение. Шутливые слова Макса пробудили ненасытную жажду, глубоко укоренившееся желание, заложенное во мне без моего ведома. Кто его туда заронил? Или оно передалось по наследству от мамы? От бабушки? Никто не спросил моего мнения. Я привыкла выбирать количество порций эспрессо в кофе, цвет выключателей, акцент и пол озвучки в навигаторе. Я постоянно отвечала за все мельчайшие решения каждый божий день. Так кто же вместо меня решил, что больше всего на свете я хочу ребенка?

– Зачем мне готовить голой при детях?

– Тс-с, – сказал он.

– Ты объединяешь две абсолютно несовместимые фантазии.

– Ну и ладно.

Как легко давалась ему эта игра. Он развлекался, встраивая гипотетические сценарии в наш разговор, прекрасно отдавая себе отчет, какую первобытную панику они могут вызвать у тридцатилетней женщины. Каким могущественным он, наверное, себя возомнил. Уже не впервой мы вели подобную ролевую игру, и каждый раз он заходил чуточку дальше, чтобы увидеть, до каких пределов мы дойдем в фантазиях. Таковы были грязные разговорчики этого десятилетия. Когда-то пары шептали друг другу на ухо идею подцепить на улице незнакомку, привести домой и устроить секс втроем. Теперь мы обсуждали имена и пол детей. Никого не волновало, сбудутся ли фантазии. Цель игры заключалась в другом: будоражило само звучание этих слов.

– Ну и ну, Макс, – произнесла я с ноткой упрека, – следи за словами. Помни, это ты сказал, а не я. Мы ведь не хотим, чтобы ты снова испугался и запутался.

Наконец-то мы могли посмеяться над прошлым, которое осталось далеко позади.

– Знаю, знаю, – сказал он, игриво шлепнул меня и вышел из кухни.

Больше мы о детях не говорили.

На следующий день мы сидели в местном пабе. Макс вернулся из бара с третьей порцией спиртного, неся в зубах пачку чипсов со вкусом соли и уксуса, а в руке – газету и добавки. И то и другое он бросил на стол.

– Ты ведь в сегодняшнем номере? – уточнил он.

– Да. Статья о ревене. И интервью с шеф-поваром.

Макс открыл газету и пролистал, чтобы найти мою колонку.

– Смотри-ка!

Он указал на мое строгое фото рядом со статьей.

– Ага.

– Просто невероятно.

– Правда? По-моему, ничего особенного. Ты уже читал колонку раньше.

– Да, но теперь она гораздо реальней и ближе: вот я здесь с тобой, а тысячи людей в эти минуты читают твои слова за пивом или завтраком.

– Полагаю…

– Тс-с, – сказал Макс, закрывая мне рот рукой и не отводя глаз со страницы. – Я читаю.

Я впервые наблюдала за тем, как Макс читает мою статью. Иногда он кивал, иногда смеялся. Я знала, что у него будут не только хвалебные комментарии: он всегда все подмечал и анализировал. Мы переживали значимую веху в отношениях, когда ты впервые видишь любимого человека чужими глазами. Читая мои слова, он мог представить, как их читают другие люди, и вспомнить, как увидел меня и говорил со мной в самый первый вечер.

Макс отложил газету.

– Не представляешь, как я тебе завидую, Нина, – сказал он, допивая остатки пива. – Ты получаешь за это гонорар, которого хватает на выплату ипотеки. Потрясающе.

– Ну, интервью – особая тема, они случаются не так уж часто. В реальности все немного иначе. На прошлой неделе тысячи людей желали моей смерти в «Твиттере», потому что я неправильно рассчитала ингредиенты для рецепта и написала, что нужно десять килограмм чеддера, а не сто грамм.

Его смех гулко отозвался в стакане.

– Большую часть дня я созваниваюсь с бухгалтерией и прошу оплатить работу, выполненную несколько месяцев назад. А на прошлой неделе я поссорилась на съемках с упертым фуд-стилистом.

– Но ты же любишь свою работу.

– В основном – да. Мне с ней очень повезло.

– Тебе не просто повезло, ты вложила в нее душу.

– Многие вкладываются в работу и все равно ее ненавидят.

– Например, я, – сказал он, вертя на столе круглую пивную циновку.

– Ты правда ее ненавидишь?

– Ненавижу.

– Наверняка ты мог бы использовать свои навыки где-то еще, при этом хорошо зарабатывать и не чувствовать отвращение по утрам. – Макс кивнул. – Мы стали жить намного дольше, и работа отнимает основную часть нашей жизни. Нельзя ненавидеть большую часть своей жизни.

– Знаю, – вздохнул он. – Поверь, я много об этом думаю.

– У меня идея! – сказала я с пьяным энтузиазмом. – Давай составим список всего, что тебе нравится делать. Есть ручка? Извините, можно одолжить у вас ручку? – спросила я у проходящего мимо официанта. Он вытащил из кармана ручку и протянул мне.

– Спасибо.

– Нина… – запротестовал Макс.

Я вынула из сумочки блокнот.

– Так, давай составим список всего, что ты любишь и ненавидишь. Существенного и не очень, профессионального или какого угодно. Даже если это покажется неуместным, мы все равно запишем. Итак. Что делает тебя счастливым?

– Не знаю.

– Я знаю. Пребывание на открытом воздухе. Ничто не делает тебя счастливее.

– Может, не будем?

– Да ладно, это только между нами.

– Пожалуйста, перестань вести себя как школьный профконсультант, – вспылил он. – Извини. Знаю, ты пытаешься помочь. Но я чувствую себя ребенком.

– Ладно, – сдалась я. – Не заводись.

Я допила вино, и мы ушли.

На обратном пути к коттеджу Макс в основном молчал, и только я говорила с принужденным пьяным весельем, отчаянно пытаясь сохранить на плаву легкое настроение. Он же полностью ушел в свои мысли и не обращал на меня внимания.

В конце концов я бросила попытки завязать разговор.

– Зачем ты впуталась в историю со сгущенкой? – наконец спросил он.

– Сам знаешь. Я ведь говорила. Работа позволяет мне оплачивать счета.

– Бросай-ка ты их. Ясно ведь, лучше всего ты пишешь о том, во что искренне веришь.

– Я всегда верю в то, о чем пишу, иначе не писала бы. Я не настолько продажная.

– Как я?

– Макс, – сказала я, останавливаясь в пустом извилистом переулке, заросшем наперстянками. Он тоже остановился. – Если хочешь это обсудить, давай, я с удовольствием. Но, пожалуйста, не надо сначала говорить, что не желаешь трогать эту тему, а затем пассивно-агрессивно меня подкалывать.

– Я не пассивно-агрессивен. Просто даю тебе конструктивный отзыв.

Впервые за все время я заметила в нем хоть какой-то проблеск неуверенности. На мгновение панцирь хладнокровной мужественности треснул. Я увидела его без бутафории. Без большой зарплаты и спортивной машины, без альбома «Americana» на виниле и компакт-дисков с Бобом Диланом в бардачке, без изношенной одежды и засохшей грязи на ботинках. На несколько мгновений кирпичная кладка его «я» рассыпалась, явив моему взору скрывающегося за ней неуверенного мальчика. Пожалуй, сейчас я могла простить ему воинственный настрой.

– Твой нос, – сказала я, когда мы ночью лежали в постели, и провела пальцем по выступающей горбинке. – Это самый напористый нос из тех, что мне доводилось видеть. Он никогда ни в чем не ошибается.

– У меня отцовский нос.

– Вы похожи? Я не видела других его фотографий, кроме той, что висит у тебя дома.

– Вряд ли они у меня есть. Но да, я на него похож. Очень. – Макс взъерошил пальцами волосы. – Я где-то читал высказывание Фрейда, что, когда двое занимаются сексом, в комнате присутствуют как минимум шестеро. Пара и родители каждого из них.

– До чего отвратительная оргия.

– Согласен.

– По-твоему, так и есть?

– Вероятно, отец навсегда останется для меня недостающим фрагментом, в любой ситуации. Сколько бы я ни говорил и ни думал об этом, сколько бы ни анализировал. Это всегда исподволь будет меня грызть.

– Мальчики и их отцы, – сказала я. – Вряд ли есть более сильная связь между родителем и ребенком.

– Вероятно, – согласился он, потирая голову, словно пытаясь разгладить неудобные складки своих мыслей.

– Почему он ушел от твоей мамы? – спросила я. – Если не хочешь, не отвечай.

– Встретил кое-кого.

– Сколько тебе было?

– Два.

– Прости.

– Да ничего.

– Как твоя мама все пережила?

– Она никогда не показывала чувств. Просто смирилась. Было туго в плане денег. Помню, мне было восемь, и мама дала пять фунтов, чтобы я купил молока в магазине. Вместо этого я купил ей в подарок коробку конфет, зная, что у нее нет мужа, как у других мам. Когда я пришел домой и подарил ей конфеты, она разрыдалась. Только недавно она сказала, что плакала из-за последней пятифунтовой купюры, которая должна была кормить нас неделю.

– Господи, Макс. Какое ужасное воспоминание, прости.

– Наверное, именно поэтому я так держусь за работу, которую ненавижу. Чтобы никогда больше не думать о деньгах.

– Сколько тебе исполнилось, когда ты снова увидел отца?

– Девять. Я пришел домой, и мама сообщила, что он ждет в гостиной. Нам нечего было сказать друг другу, он не знал, о чем со мной говорить.

– А сейчас в каких вы отношениях?

– Ни в каких. Он до сих пор не знает, о чем со мной говорить. В прошлом году прислал мне имейл на день рождения с опозданием на два месяца и пожеланием счастливого тридцатилетия.

– Боже.

– Я давно понял, что лучший способ не разочароваться – не давать ему шанса меня разочаровать.

– Он живет с женщиной, ради которой оставил твою маму?

– Нет. Он бросил и ее, когда она забеременела.

– У него еще были женщины с тех пор?

– Да.

– Сколько?

– Сбился со счета, – сказал Макс.

– А дети после тебя?

– Ага.

– Сколько?

– Сбился со счета, – невесело усмехнулся он.

– Ты боишься походить на отца?

Я тут же пожалела о своем подстрекательском вопросе: в нем сквозил намек на наши отношения.

– Мы все похожи на наших отцов, – сказал он. – Ну а каких призраков ты привела на оргию?

– Если честно, не знаю. У моих родителей очень скучные отношения. Не думаю, что они родственные души. Они сильно расходятся во многих вещах, хотя и дополняют друг друга. И они лучшие друзья, им правда хорошо вместе. По крайней мере, так было раньше. Сложно сказать, какими были их отношения до папиной болезни. Вероятно, теперь его поведение сильно изменилось, да и мамино тоже. Не припомню, чтобы раньше мама была настолько одержима собой. Этому наверняка есть объяснение, но я все никак его не найду. Скорее всего, она просто делает вид, что ничего не происходит. Или, может, не хочет опекать папу, я знаю, как это ее расстраивает. Наверное, ей просто слишком трудно приходится. – Пока я рассказывала, Макс молчал. Мы никогда не говорили о наших семьях. – С папой я всегда была гораздо ближе, в подростковом возрасте в основном с ним и разговаривала. Он научил меня водить машину. Научил всему. С мамой мы и раньше не были лучшими подругами, как некоторые мамы и дочки. Но еще никогда я не чувствовала себя настолько далекой от нее, как сейчас. Это меня страшит, ведь папы скоро не станет. Не знаю, как скоро, могут пройти годы, однако раньше, чем я думала. Останемся только мы с ней. Она будет моей единственной семьей. Не знаю, как сложатся наши отношения, когда отца не станет. Возможно, он – единственное, что нас связывает.

Мои слова повисли в абсолютной тишине. Я не могла точно определить, когда Макс заснул.

В понедельник утром мы ехали в Лондон в полном молчании: мы вступили в ту стадию отношений, когда не требуется заполнять поездку разговорами. Мы больше не спешили жадно насытиться друг другом, словно опасаясь, как бы у наших отношений не истек срок годности. Теперь у нас было время. Оно простиралось бесконечно, подобно полосе автомагистрали. Моя ладонь лежала на ноге Макса, пока он вел машину. Жаркое, густое солнце заливало нас, нагревая кожу автомобильных сидений.

Макс высадил меня возле моего дома. Двигатель издал львиный рев, когда машина отъехала. Я встала на пороге и махнула ему – романтичный и банальный жест, который он оценил. Я послала ему воздушный поцелуй. Макс поднял руку и, не оборачиваясь, помахал на прощание. Машина свернула влево, и он исчез из виду.

17

Давая согласие на встречу с Лолой и Джетро в пабе, я подозревала, что меня ждет целое представление. На это намекал непрерывный поток их публикаций в соцсетях с пространными любовными признаниями и шутками для двоих. Но я не предполагала, что этим двоим окситоцин настолько ударил в голову. При встрече Джетро широко раскрыл объятия и не выпускал меня так долго, что даже стало неловко.

– Нина, – сказал он на глубоком выдохе. – Нина, Нина. Какая долгожданная встреча.

Во всем этом сквозила излишняя церемонность, будто я играла роль умудренного, престарелого вождя племени, а Лола привела партнера для одобрения. Лола тоже была хороша: всякий раз, когда Джетро говорил что-нибудь – любую банальность вроде «Я живу в Кларкенуэлле», – она смотрела на меня с выжидательной улыбкой и молчаливо спрашивала: «Разве он не потрясающий?!» Ее неотрывный взгляд требовал, чтобы я улыбнулась или кивнула в ответ, подтверждая, что да, он и правда классный. Они так складно заканчивали фразы друг за друга, как будто заранее это отрепетировали, а в тех редких случаях, когда один перебивал другого, они брались за руки и щебетали: «Нет, ты говори, дорогой, прости, что перебила. Нет, я настаиваю, любовь моя, ты говори первой».

Они с восторгом рассказывали мне друг о друге. «Джетро мало спит, а мне, как ты знаешь, нужно девять часов». «Лола очень сильно переживает за других». «Мы все чаще всерьез подумываем о переезде в Мехико». Лола выискивала между мной и Джетро любые незначительные пересечения, будь то еда, которую мы заказывали, или смешная для обоих шутка. Она поворачивалась к Джетро и объявляла: «Видишь? Что я говорила? Вы двое словно близнецы», – и он многозначительно кивал.

Ребята также с удовольствием делились историями, весьма прозрачно намекающими или прямым текстом говорящими, как много секса у них было. Джетро явно считал, что знает женское тело лучше любой женщины, и его долг перед лицом всего мира – объяснить нам, как все устроено.

– Каждая женщина может испытать внутренний оргазм, если правильно стимулировать ее точку «джи», – заявил он, поглощая пастуший пирог.

– Это правда, Нина, мы действительно можем, – взволнованно сказала Лола. Она потеряла не только рассудок, но и всякое чувство социального приличия.

– Очень интересно, – заметила я.

Когда Лола отклонялась от темы сексуального пробуждения, то с удовольствием сообщала бытовые подробности их совместной жизни. Она поведала о невообразимом количестве уходовых средств Джетро в своей ванной комнате и о ненавистных зеленых коктейлях в холодильнике. Ей все было в новинку: она никогда не сближалась с мужчиной настолько, чтобы рассказывать «какой он в быту». Подруга кайфовала не только от самого чувства влюбленности, но и от того, что наконец может на кого-то пожаловаться. Было бы нечестно с моей стороны лишать ее этого.

– Как прошли выходные с Максом? – спросила она.

– Ах, да, великий и неотразимый Макс! – сказал Джетро. – Только о нем и слышу.

– Чудесно, – ответила я. – Чем больше времени мы проводим вместе, тем лучше я понимаю, что его тревожит. И я очень хочу ему помочь, однако без лишнего давления. Так что пока я просто ищу баланс.

– Конечно. То есть тебе виднее. Дорогой, а ты что думаешь, как мужчина? – задала вопрос Лола, поворачиваясь к Джетро, который тут же завел речь об особенностях мужской психики.

Я придала лицу заинтересованное выражение, позволяющее пропускать сказанное мимо ушей – к этой уловке я часто прибегала на вечеринках, – а сама задумалась о том, что Макс не давал о себе знать с момента нашего возвращения в Лондон. Прошло четыре дня. Я написала ему на следующий день после того, как он подвез меня до дома, и не получила ответа. Позвонила ему сегодня утром – он не взял трубку. Чувство страха, как застарелая травма, вновь дало о себе знать.

– Он тебе нравится? – спросила Лола, когда Джетро пошел в туалет.

– Очень, – сказала я, пытаясь вспомнить подробности, потому что Лола не отстала бы без конкретики. – Он очень открытый, по-моему, это здорово. Отличные волосы. Люблю рыжеволосых. Очень уверенный. Располагающий к себе.

– Что еще? – радостно спросила она.

– Очевидно, обожает тебя.

– Думаешь?

– Да.

– Мы съезжаемся.

– Вы вроде и так живете вместе?

– Ну, в общем, да, но мы хотим совместно купить квартиру.

– Купить квартиру? Зачем?

– Чтобы начать с чего-то общего.

– Тогда уж лучше снимайте, а не покупайте.

– Аренда – пустая трата денег.

– Вовсе нет. Так говорят наши родители. Аренда – прекрасное вложение денег, а взамен вы получаете домашний очаг.

– Джетро не хочет арендовать.

– А ты можешь позволить себе покупку квартиры?

Вопрос вывел ее из себя.

– Он купит, а потом мы разделим ипотеку.

– Но тогда это не совместная покупка.

– Я больше не намерена терять время, – сказала Лола. – Я столько лет мечтала, как буду жить с любимым мужчиной, и хочу решить все сейчас.

– Хорошо, – не стала спорить я. – Поняла.

Я ничего не поняла.

На обратном пути из уборной Джетро без лишних слов оплатил счет – столь благородный жест доказывал, что он и правда отчаянно искал моего одобрения. Я поблагодарила его, мы обнялись на прощание, и Джетро сказал, что «теперь мы семья», – прозвучало почти угрожающе. Я заверила, что с нетерпением буду ждать новой встречи. Обнимая меня, Лола обещала позвонить и договориться об ужине на неделе. Я не питала на это надежд: увидев Лолу с Джетро, я убедилась, что она сейчас в бессрочном отпуске. Как подсказывал опыт, трудно достучаться до человека в таком состоянии, в каком пребывала подруга. Пусть так. Я могла только порадоваться за нее, ведь Лола наконец добилась желаемого.

Я прошагала две мили и позвонила Максу. Он не ответил. Попробовала еще раз – безрезультатно. Проходя мимо спортивного центра с открытыми кортами, я заметила группу девочек-подростков, которые играли в нетбол. Нетбол напомнил мне о Кэтрин: в школе мы обе входили в команду. Кэтрин играла замечательно, ее тело будто специально было создано для нетбола: высокая, быстрая, легкая в передвижении. Она играла на позиции защитника, я – в роли флангового нападающего. Фраза «напористая, как центровая» до сих пор служила нам в качестве наихудшего оскорбления в адрес женщины. Я стояла за металлической сеткой, смотрела на игру и вспоминала матчи, на которые приходил папа: оказавшись у боковой линии, он забывал о кротости и становился поразительно кровожадным. Интересно, помнит ли об этом Кэтрин. Она была моей единственной близкой подругой с детства, и когда не останется никого из членов моей семьи, только она сможет путешествовать со мной в те далекие воспоминания. Я обнаружила, что скучаю по ней больше, чем когда-либо.

На моих глазах одна из девушек отточенным движением взмыла в воздух, поймала мяч и аккуратно приземлилась на ноги. Насколько же это чопорный вид спорта. Никаких касаний друг друга, одна нога не должна отрываться от земли, никаких препятствий и длительных удержаний мяча. Я смотрела, как девушки, стоя на одной ноге, по-балетному поворачиваются и взмахивают руками, и вспомнила тот день, когда мы поменялись уроками физкультуры с учениками из местной школы для мальчиков. Нетбол стал для них сущей пыткой: они не могли овладеть хладнокровной, бесконтактной манерой ведения игры, которой мы были прекрасно обучены. В то же время мы проводили лучший день в жизни на их футбольном поле и поле для регби: пинали мячи, швыряли друг друга на землю и возились на траве. Наблюдая за тем, как девочки-подростки в одинаковых спортивных майках аккуратно и отточенно играют в нетбол, я поняла, что хочу закричать от их лица. Мне хотелось орать от лица всех нас.

Я отправила Максу сообщение: «Похоже, ты опять взялся за старое».

Через десять минут послала второе: «Ты обещал, что подобное больше не повторится».

Еще на подходе к дому я услышала крики из квартиры Анджело. Я остановилась в коридоре и прижала ухо к двери. Внутри спорили на итальянском: сначала мужской голос, потом – женский. Они перекрикивали друг друга все громче и громче, каждый хотел победить в упорной битве. Я услышала женский вопль, что-то разбилось. Наступила короткая пауза, а затем снова заговорил мужчина: угрожающий тон медленно нарастал и наконец перерос в такое крещендо, что голос Анджело сорвался от напряжения. Я постучала в дверь.

– Эй? – крикнула я, не зная, как еще начать. Я хотела только убедиться, что женщина в безопасности. – ЭЙ? У вас все в порядке? – Я заколотила в дверь кулаками. – Анджело! Если не откроешь, Я ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ!

Вновь послышался женский крик, и я ударила сильнее.

Дверь распахнулась. Передо мной стояла невысокая темноглазая женщина с грубыми чертами лица и чересчур выщипанными бровями. Ее тонкие, почти невидимые губы дрожали от гнева. Волосы, густые и пересушенные от выпрямления, доходили до плеч и были того бордового оттенка, который часто мелькал в середине нулевых.

– ЧТО? – крикнула она, слегка брызнув слюной. В носовой перегородке у нее красовалось серебряное кольцо.

– У вас все хорошо? Просто скажите, что нет никаких проблем, и я оставлю вас в покое. Можете подняться ко мне, если хотите.

Я глянула поверх ее плеча: Анджело стоял в халате, с отсутствующим выражением лица и бессильно повисшими руками. Женщина повернулась и спросила его о чем-то по-итальянски. Он пожал плечами и что-то пробормотал в ответ. Она фыркнула и захлопнула дверь. Поднявшись наверх, я указала время и дату на клочке бумаги вместе с описанием инцидента, на случай если в будущем эта информация станет важной.

Неделю спустя, так и не получив весточки от Макса, я решила впредь, уходя, оставлять телефон дома. Я и без того угробила кучу времени в прошлом году, таращась в экран в ожидании его ответа. Если Макс опять меня игнорировал, на этот раз я хотела изгнать нечистую силу как можно быстрее и безболезненнее.

Однажды днем я вернулась домой и обнаружила пять пропущенных звонков от мамы. Очевидно, произошло одно из двух: развод в королевской семье или неприятность с папой.

– Нина? – прохрипело в трубке на середине первого гудка.

– Да. Привет, мам. Все нормально?

– Я весь день пыталась до тебя дозвониться.

– Извини, я оставляю телефон в квартире, когда ухожу.

– С чего вдруг?

– Потому что… – Я не могла признаться, что Макс снова меня игнорирует. – Ради моего… душевного спокойствия, – вяло закончила я.

Мама сразу поняла, что я собиралась сказать не то. «Мое душевное спокойствие». Будто это домашний питомец.

– Ох, Нина, ради бога…

– Что случилось?

– Папа расшибся, – сказала она.

«Расшибся». Все меняется после того, как человека официально признают беспомощным: он перестает «падать» и взамен «расшибается». «Папа упал» – до чего безобидно это прозвучало бы десять лет назад. Пара синяков да шутливый пересказ происшествия. «Папа расшибся» – и внутри яркой лампочкой вспыхнула паника.

Я проделала долгий путь на метро до пригородной больницы, куда папу доставили в отделение неотложной помощи. Раньше я бывала в больнице только дважды: первый раз – когда упала с тутового дерева на Албин-сквер и мне наложили швы на колено, второй – чтобы попрощаться с бабушкой Нелли. Я и забыла, насколько огромны больницы и как сложно там ориентироваться, несмотря на кучу указателей, от которых мало толку. Я полчаса не могла дозвониться до мамы, плутала по разным неотличимым друг от друга зонам с названиями всех цветов радуги и пыталась найти кого-нибудь, кто бы мне помог. Но рядом не оказалось никого из персонала: этим больницы в корне отличались от отелей.

Наконец, обнаружив один из двух имеющихся в здании лифтов, я поднялась на пост отделения скорой и неотложной помощи. Меня провели в палату, куда положили отца. Рядом с кроватью дежурила мама, и я поймала себя на том, что почему-то избегаю ее объятия.

– Его уже осмотрели?

– Нет, – ответила мама. – Мы все еще ждем.

– Что они собираются проверить?

– Не знаю.

– Они в курсе его состояния?

– Да, – раздраженно сказала она. – Я схожу за кофе. Билл, принести тебе кофе?

Папа не ответил и никак не отреагировал, когда мама поцеловала его в голову и вышла. Я приблизилась к кровати. Было заметно, что проникающий из коридора шум разговоров и распоряжений нервирует отца. Пахло тошнотворно – смесью сахара, дезинфицирующих средств и недоваренного картофеля из школьной столовки. Казенный неуютный запах.

– Моя мама знает, что я здесь? – спросил он.

– Да.

Я села на стул рядом с кроватью и взяла папу за руку. Он остался безучастен.

– Когда она придет меня навестить?

– Неизвестно, папа, – сказала я. – Но она бы хотела узнать, как ты себя чувствуешь.

– Приведи мою маму, и она узнает, как я себя чувствую.

Мне хотелось заплакать.

– Расскажи, чем ты занимался в последнее время. Какую музыку слушал? Прочел что-нибудь интересное в газете?

– Я хочу с ней поговорить, – сказал папа чуть резче. Он был расстроен и имел на это право: я не отвечала на его вопросы, пыталась сменить тему. На его месте я бы точно вышла из себя. – МНЕ НУЖНА МОЯ МАМА! – неожиданно закричал он, отбрасывая мою руку.

Я подумала об Оливии и о том, какой капризной и несдержанной видела ее в последний раз, и как Марк успокаивал малышку на расстоянии.

– Папа, все хорошо. – Я нерешительно потянулась и ласково накрыла ладонью его руку. – Я здесь. Все хорошо.

– Никто меня больше не слушает.

– Я всегда буду тебя слушать. И серьезно относиться ко всем твоим словам. Обещаю.

– Я просто хочу поговорить с мамой, вот и все, – сказал он упавшим голосом. – Я хочу к маме.

Я продолжала гладить его руку. Он задышал ровнее, закрыл глаза и в конце концов уснул.

Вернулась мама с двумя чашками черного кофе, и я тихонько вывела ее из палаты, чтобы не тревожить отца. Мы вышли в холл за сестринским постом.

– Нам нужна сиделка, – сказала я.

– Не драматизируй. Люди его возраста постоянно падают.

– Дело не в возрасте. Это не несчастный случай, а прогрессирующее заболевание, и дальше будет только хуже.

– Я стану внимательнее за ним присматривать.

– Этого уже недостаточно. Ты не можешь обеспечить ему заботу и внимание, в которых он нуждается.

– Значит, я недостаточно хорошо справляюсь? Ты об этом? Тебе лишь бы меня упрекнуть. Может, тогда переедешь и попробуешь сама? Давай, посмотри, каково это.

– Меня беспокоит твое несерьезное отношение.

– Я серьезна!

– Нет, и я не знаю почему. Я долго выискивала оправдания. Но все равно не понимаю, почему тебя так мало заботит то, что твой муж растерян, раздражен и беспомощен…

– Как ты смеешь мне такое говорить? – Она вцепилась в один из металлических стульев, расставленных у стены, и стиснула зубы. – Меня это заботит. Сильно.

– В таком случае почему бы тебе не принять дополнительную помощь? Я помогу с подачей заявки. Поговорю с Гвен. Если нужны деньги, сдам свою квартиру и перееду к вам.

– Дело в другом… – сказала она тихо.

– Это еще не конец и не трагедия.

– Ошибаешься! – закричала мама и ударила руками по спинке стула. Передние ножки поднялись и с лязгом опустились на пол. Я вздрогнула.

– Почему?

– Потому что это означает, что мы состарились. А я пока не хочу стареть, я не готова.

– Не хочешь стареть?

– Тебе-то что, в твои тридцать рано об этом думать. Ты не представляешь, насколько унизительно, встречаясь с людьми, обсуждать только больные колени и раковые родинки. Теперь мы с твоим отцом ходим на похороны чаще, чем на дни рождения, и я не хочу, чтобы моя жизнь свелась к этому.

Я понятия не имела, что тут сказать и как ее утешить.

– Знаю, мне повезло, и все могло быть хуже, но такая альтернатива меня тоже не устраивает. Я не хочу умирать или чувствовать близость смерти. ПРОКЛЯТЬЕ! – закричала она, снова ударяя ножками стула о пластиковый пол.

– Мам, послушай…

– Я не собиралась ничего говорить. Это непозволительно. И совершенно точно не следовало говорить подобное своему ребенку. Но… – Ее голос дрогнул, она сжала губы. – Я еще столько хочу сделать и увидеть вместе с твоим отцом. Я не хочу переживать с ним последние мгновения. Не хочу умирающего мужа, не хочу, чтобы он ушел… – Мама закрыла глаза руками, как будто хотела спрятаться от меня. Задыхаясь, она попыталась сдержать слезы и не смогла. – Я не хочу, чтобы мой муж умер.

Я подошла к ней и усадила на стул. Она опустила голову вниз, нагнулась к коленям и продолжала всхлипывать. Я села рядом на пол, скрестив ноги, и погладила ее по спине. Через несколько минут она выпрямилась и медленно выдохнула. По ее щекам ползли серые потеки туши.

– Мама, рано или поздно он умрет. – Она закрыла глаза и яростно закивала. – Но мы не знаем когда. Возможно, пройдут годы. Поэтому наша задача – сделать все, чтобы облегчить его уход.

– Не знаю, что со мной станет без него, – сказала она слабым голосом, больше похожим на писк.

Я ощутила эгоистичное желание снова вернуться в детство, чтобы не видеть, как слабость гейзером выплескивается из моей несгибаемой матери. Мне хотелось, чтобы этот визит в больницу походил на последнюю встречу с бабушкой Нелли: я вошла, прочитала ей стихотворение, поцеловала в бархатистую щеку, пахнущую прессованной пудрой, и была избавлена от потрясений и организационных вопросов.

– Понимаю, мама. Наверное, тебя это очень пугает.

– Я была с ним с самой юности, Нина. Он мой единственный. – «Мой единственный». Ее слова натолкнули меня на мысли, которые до сей поры не приходили в голову. – Не знаю, кем я буду без него.

– Ты будешь секретарем по связям с общественностью в церкви, будешь устраивать литературные салоны и придумывать для них каламбуры.

– Я делаю все это лишь затем, чтобы не думать о происходящем с твоим папой, – сказала она. – Возможно, когда он уйдет, мне все будет безразлично.

– Ты останешься отличной подругой. Душой компании. Общепризнанным матриархом, который всегда улаживает все вопросы. – Она пожала плечами в знак согласия. – И моей мамой.

– Да. – Она обняла меня и крепко прижалась губами к моему лбу. В проявлениях любви мама не разменивалась по мелочам. Я замерла, наслаждалась этими редкими секундами физической близости. – Я приложу больше усилий.

– Правда?

– Обещаю.

– Мы пройдем через это вместе. Как бы ни было боязно и трудно, а иногда чертовски странно. – Мама рассмеялась, вытирая тушь со щек. – Но никто, кроме нас, не поймет, каково это. Мы должны стать одной командой.

– Точно, – сказала она и с вызовом улыбнулась.

На экране моего телефона высветился номер Гвен – мы уже несколько раз ей звонили.

– Привет, – произнесла я в трубку, сигнализируя маме, что сама все улажу.

– Привет. Извините, что перезваниваю только сейчас. Была с пациентом после обеда.

– Ничего страшного. Папа упал, мы в отделении неотложки.

– А, – ответила она, как будто нашла под диванной подушкой пропавшие очки. Ее было трудно смутить или шокировать, и это дарило ощущение глубокого спокойствия. – Его еще не осматривали?

– Нет, сказали, что проведут какие-то тесты. Но мы не знаем точно какие.

– Общий осмотр и артериальное давление. Они попытаются выяснить, упал ли он и ударился головой, или у него был мини-инсульт, и это стало причиной падения.

– Ясно.

– Его отпустят вечером. Утром я сразу же приеду к вам, и мы все обсудим.

– Спасибо, Гвен. Мы решили, что нуждаемся в дополнительной помощи, и хотели узнать, какие есть варианты найма сиделки.

– Конечно, – сказала она. – Мы просмотрим агентства по уходу в вашем районе и выберем наиболее подходящее.

– Здорово.

– У вас с мамой все в порядке? – спросила она.

– Сейчас – да, – ответила я, глядя, как мама усердно наносит консилер под глаза.

– Ясно, хорошо. Знаете, Нина, я давно на этой работе, и если чему и научилась, так это тому, что, когда люди в двадцать семь искренне произносят у алтаря: «В болезни и в здравии», никто не воображает себе такое.

– Вы правы, – согласилась я.

– Не давите на нее.

– Постараюсь. – Мама жестом показала, что хочет поговорить с Гвен. – Передаю трубку маме. Увидимся утром.

Когда я вернулась в палату, папа сидел в кровати. Взгляд его повеселел.

– Как дела? – спросила я, присев рядом и передавая ему бумажный стаканчик с водой. – Полегчало после того, как вздремнул?

– Да, – ответил он. – А как ты?

– В порядке.

Я сняла крышку с холодного горького кофе и сделала глоток.

– Нет уж, выкладывай, хочу знать все, – настаивал папа. – Потому что в последний раз я видел тебя, когда ты была Питером Пэном.

Я расхохоталась. Он оторопел, а потом тоже начал смеяться – громким лающим хохотом, переходящим в хрип. Едва смех стихал, один из нас ловил взгляд другого, и мы смеялись по новой. Папин смех теперь походил на мультяшное повизгивание. Я отдавала себе отчет, что смеюсь над той абсурдной ситуацией, в которой мы все оказались; над хаосом, который не могли предвидеть. Хотя папа этого не говорил, я знала, что и он смеется по той же причине.

Наблюдая за тем, как он отдается неукротимой радости глупого истерического хихиканья, я поняла: даже если будущее лишит папу собственного «я», останется нечто более ценное. Его душа продолжит существовать где-то в отдалении и безопасности. Никто и ничто – ни болезни, ни старение – не могли ее забрать. Его дух был непобедим.

– Боже, – сказал он, когда смех наконец утих. – Ты, кажется, чем-то обеспокоена. В чем дело?

– Честно?

– Да, пожалуйста.

– В последнее время все сильно усложнилось. Не знаю, в чем причина – в непростом периоде или во взрослой жизни. Сплошные разочарования и тревоги.

– Что тебя тревожит?

– Я переживаю, что не смогу жить той жизнью, какую всегда представляла, и придется выдумывать новый план.

– Бессмысленно строить планы, – сказал папа, строго качая головой. – Жизнь – это то, что происходит…

– Да, да. – Я прекрасно помнила нашу любимую цитату Леннона, незамысловатую и глубокую одновременно. – Знаю, умные женщины не должны тревожиться о браке. И у меня еще есть время. Но, боюсь, если я этого не запланирую, оно никогда не произойдет.

Папа пожал плечами.

– Возможно, не произойдет.

Как ни странно, беспощадность его слов меня утешила. Никто не говорил мне подобного раньше. Обычно все только и твердили, что я могу получить все, стоит только захотеть.

– Послушай, – сказал папа, – ты получила «отлично» на экзамене по скрипке в седьмом классе.

– Верно, – согласилась я, не представляя, к чему он клонит.

– Ты ведь понимаешь, этого недостаточно, чтобы окончить седьмой класс. – Очевидно, меня ждал один из папиных ребусов, к которым я уже успела привыкнуть. Я знала, что, если хорошенько поразмыслить, решение непременно найдется. – Послушай, нельзя все время получать «отлично», – медленно проговорил он. – И это тоже опыт. Он означает, что все идет своим чередом. Согласна?

– Да, папа, – ответила я. – Согласна.

18

Однажды в пятницу, в десять часов вечера, раздался дверной звонок. Минуло три недели с тех пор, как я в последний раз общалась с Максом. Как и в прошлое его исчезновение, всякий раз, подходя по звонку к двери, я безмолвно заклинала: «Пожалуйста, хоть бы он. Пожалуйста, хоть бы он. Случилось что-то ужасное, и он не мог выйти на связь. Но теперь он здесь. Пожалуйста, пускай это будет он».

Я открыла дверь. На пороге, привалившись к стене, стояла Кэтрин. Все в ней выглядело немного сикось-накось: покрасневшие глаза, спутанные немытые волосы. В руке она держала синий полиэтиленовый пакет из ближайшего супермаркета.

– Нина! – радостно воскликнула Кэтрин.

– Привет, – сказала я, гадая, зачем она пришла: выяснять отношения или мириться. – Ты в Лондоне. Какими судьбами?

– Приехала тебя повидать! Я скучала! – С широко раскинутыми руками Кэтрин полезла обниматься, а затем без приглашения устремилась вверх по лестнице, раскачивая пакетом в руке. – У меня выдался свободный вечер без детей, и я подумала: куда мне пойти, кого повидать? И решила: а напьюсь-ка с закадычной подругой! – бубнила Кэтрин себе под нос, разговаривая сама с собой, совсем как Оливия, когда возилась с игрушками. У нее либо сдали нервы, либо ее феерически развезло. – Сколько времени прошло с тех пор, как я напивалась? Уф! Сто лет, не иначе! И как давно я не видела свою лучшую подругу?

– Около двух месяцев, – буркнула я, впуская ее в квартиру.

– Боже, до чего я люблю это место!

Она швырнула пакет на диван и плюхнулась следом.

Уже очень давно я не видела Кэтрин в таком разобранном и экзальтированном состоянии. Она редко хватала лишку, предпочитая держать себя в руках. Еще реже она напивалась настолько.

– Где твоя сумочка? – спросила я.

– К ЧЕРТУ сумки, обойдусь без них! Мы всю жизнь только и таскаем вещи. Мы, женщины. Ты знала? А нам они не нужны!

– Где дети?

– Пф-ф, – выдохнула она, откидывая голову на спинку дивана. – С Марком.

– А он… справится?

Я тут же поняла, насколько нелепо прозвучал мой вопрос.

– Конечно, справится, он их чертов отец, а не брат-подросток. Хотя сразу и не скажешь. – Кэтрин достала из бряцающего нутра пакета две банки джина с тоником, бросила одну мне, а сама открыла другую и сделала глоток. – Знаешь, когда Оливии исполнился год – ГОД, – я впервые отлучилась из дома на девичник к подруге. Марк так боялся оставаться с ней один, что пришлось написать ему длиннющую инструкцию о том, как справиться с собственной дочерью, будто она новый айфон. За весь вечер он мне ни разу не позвонил, и я так обрадовалась: значит, все прошло хорошо. А на следующий день узнала, что он нанял няню.

– Он куда-то уходил?

– Не-а. Просто сидел в соседней комнате и смотрел «Вопросы спорта». – Кэтрин запрокинула голову, чтобы отпить из банки, и содержимое вылилось ей на подбородок. Она утерлась рукавом блузки, не чувствуя собственной неловкости. Развалившись на диване, она раскинула ноги, насколько позволяли обтягивающие джинсы. – У тебя есть травка?

– Нет, конечно.

– Давай купим! Давай возьмем травки!

– Кэтрин, в прошлый раз, когда мы с тобой «взяли» травку, нас обеих стошнило. Мы не тусовщицы и никогда ими не будем.

– Говори за себя, маэстро! – крикнула она. Маэстро? – Ладно, тогда идем танцевать.

Она решительно встала и вышла из комнаты. Я не знала, как на это реагировать. Кэтрин явно была слишком пьяна, чтобы вести с ней осмысленный разговор о нашей дружбе, и все же нерешенный спор камнем висел на мне и мешал как ни в чем не бывало идти развлекаться.

Я последовала за ней в спальню.

– Ненавижу свою чертову одежду, – заявила Кэтрин, стоя перед зеркалом. – Я вечно выгляжу как школьная секретарша, которой скоро на пенсию. Одолжишь что-нибудь из своего?

– Конечно.

Я присела на кровать и наблюдала за ней.

Кэтрин сняла блузку персикового цвета, раскрутила вокруг головы на манер лассо и швырнула на кровать. Блузка зацепилась за абажур – подруга посчитала это невообразимо смешным. Из вежливости я тоже посмеялась, но она хохотала несоразмерно дольше и громче. Потом Кэтрин поймала мой взгляд, и ее улыбка угасла.

– Ну же, Нина, это ведь СМЕШНО! – вымученно крикнула она.

– Так ведь я и смеюсь, – неубедительно сказала я. До чего меня раздражает, когда едва стоящий на ногах человек говорит, что смешно, а что – нет.

– Выпей еще!

Кэтрин распахнула шкаф и принялась листать одежду, будто страницы каталога.

Я решила последовать ее совету и сходила в кухню налить себе виски, чтобы как-то сгладить острые углы нашей встречи. Вернувшись, я обнаружила Кэтрин в моем черном купальнике с вырезами по бокам.

– Обожаю этот топ, – сказала она, подпрыгивая и пытаясь влезть в джинсы.

– Это купальник.

– Отлично.

– Ты правда хочешь выйти в купальнике?

– Да, давай. Новая жизнь старых вещей. Разве ты не слышала? Конец быстрой моды! Аскетизм по-британски! – Кэтрин расхохоталась над собственной бессмысленной шуткой. – Видишь? Ты думала, я провинциальная курица, которая не читает «Гардиан»? А я читаю гребаный «Гардиан»!

Я сделала еще один большой глоток виски, и оно приятно обожгло мне горло.

Я отвела Кэтрин в «Таверну». Мы приходили сюда с Максом на первое свидание в конце прошлого лета. И вот, в начале этого лета, я снова здесь. Я представила, как возвращаюсь назад во времени призраком из будущего и рассказываю той девушке на высоких каблуках и в джинсах, к чему приведет первое свидание с мужчиной из приложения. Интересно, осталась бы она или нет. Я думала поделиться этой мыслью с Кэтрин и рассудила, что лучше не стоит. С учетом ее состояния мне приходилось оценивать каждое слово, решая, поймет ли она или процесс объяснения доставит больше хлопот, чем оно того стоит. Мы ждали в очереди у многолюдного бара, обнаженные плечи Кэтрин покачивались передо мной в такт музыке.

– Мы с Максом ходили сюда на первое свидание, – сказала я ей на ухо.

– О, правда?

– Да. Кстати, мы снова вместе.

Кэтрин повернулась ко мне.

– Что? И давно?

– С того вечера, когда мы с тобой виделись в последний раз.

Я ждала, что на ее лице отразится хоть что-то при упоминании о нашей ссоре, – ничего.

– Ну и? Как у вас?

– Все шло отлично, но он опять начал меня избегать.

– О нет! – воскликнула она. – Когда?

– Несколько недель назад. Я сама виновата. Приняла его обратно, как идиотка.

– Эй, ты не идиотка. – Кэтрин схватила меня за плечи, и я приготовилась к потоку бессмысленных заявлений о том, какая я потрясающая. На эти пьяные любезности в основном и опиралась наша когда-то крепкая, а теперь хрупкая женская дружба. Они были тонкой связующей нитью, не толще зубной. – Ты потрясающая женщина, Нина. Нет, честно. У тебя отличная карьера, куча друзей, квартира, ты великолепна. Ему очень, очень повезло тебя встретить и вообще – быть рядом!

– Спасибо.

– Итак, что будем пить? Шоты? Шоты. – Кэтрин перегнулась через стойку и закричала в ухо барменше: – ДВЕ ВОДКИ С ТОНИКОМ, ПОЖАЛУЙСТА. ДВОЙНЫЕ. И ДВЕ ТЕКИЛЫ. – Затем она повернулась ко мне, подмигнула и снова закричала барменше: – ЧЕТЫРЕ, ЧЕТЫРЕ ТЕКИЛЫ. ПЯТЬ! ОДНУ ДЛЯ ТЕБЯ, ДОРОГУША.

Шоты выстроились в ряд на барной стойке вместе с солонкой и блюдцем с лимонными дольками.

– ЗА МУЖИКОВ-МУДАКОВ! – крикнула Кэтрин, чокаясь миниатюрной рюмкой вначале со мной, а затем с усталой барменшей.

Я залпом проглотила спиртное, чтобы догнать Кэтрин, пока мы сидели в кабинке у бара.

– Что на самом деле произошло у вас с Марком? – спросила я. – Похоже, ты на него злишься.

– Я и правда на него злюсь, – сказала она. – Мы сильно повздорили.

– Когда?

– Сегодня вечером.

– И что потом?

– Я поехала к тебе.

– Он знает, где ты?

– Нет! – сказала она с торжеством в голосе.

– Хочешь, я ему сообщу?

– Ну уж нет. Я вечно веду себя правильно. Всегда делаю то, что хочет он. Взяла его дурацкую фамилию, переехала в дурацкий Суррей, езжу в отпуск по системе «все включено» с его дурацкими друзьями и их дурацкими женами и детьми. Пускай хоть раз ОН сделает то, чего ХОЧУ Я. А Я ХОЧУ заставить его переживать, что я УМРУ. Вот чего я хочу! Это мое новое хобби! – Кэтрин маниакально захихикала. – Раньше были уроки спиннинга, а теперь пусть мой муж беспокоится, что я УМРУ.

– Кэтрин… – начала я и остановилась. Рядом с ней невозможно было захмелеть. Ее слова отрезвили меня и вселили тревогу.

– Господи, Нина, только послушай! – Под ногами у нас эхом отдавалась басовая партия из «The Edge of Heaven». – ТВОЯ ПЕСНЯ!

Не успела я возразить, как она дернула меня за руку и потащила вниз по лестнице на танцпол.

Я и забыла, как ужасно танцует Кэтрин. Подобная черта особенно умиляла меня в красивых и элегантных женщинах. По правде говоря, эта единственная неловкость, необъяснимая физическая аномалия, возможно, привлекала в ней больше всего. Кэтрин совершенно не обладала чувством ритма, она двигалась с диким, судорожным самозабвением. Ее корпус был неподвижен и скован, в то время как длинные неуклюжие конечности крутились во все стороны, будто вареные спагетти в дуршлаге. Она прикусила нижнюю губу и открывала рот только затем, чтобы спеть невпопад.

– ЕСЛИ ЧЕСТНО, ЭТО НЕ МОЯ ПЕСНЯ! – прокричала я под грохот музыки, пока мы танцевали.

– ЧТО? – крикнула она в ответ.

– ЭТО НЕ МОЯ ПЕСНЯ.

– ДА. ОНА ЗАНИМАЛА ПЕРВУЮ СТРОЧКУ, КОГДА ТЫ РОДИЛАСЬ.

– НЕТ. – От крика у меня пересохло в горле. – МАМА ОБМАНЫВАЛА. НОМЕРОМ ОДИН В ТОТ ДЕНЬ БЫЛА «LADY IN RED» КРИСА ДЕ БУРГА.

Кэтрин вдруг замерла, на ее лице отразился ужас.

– Черт, – сказала она, прикрывая рот рукой.

– ТОЧНО, – продолжала я. – Я И САМА НЕ ПОВЕРИЛА.

– КАЖЕТСЯ, МЕНЯ СЕЙЧАС СТОШНИТ.

Я схватила ее за руку и быстро потащила с танцпола. Мы бросились наверх, Кэтрин прижала ладонь ко рту, сдерживая позывы. Едва мы оказались снаружи на прохладном ночном воздухе, она согнулась, и ее вырвало. Я подняла ее волосы, она уцепилась за мою руку. Мы стояли возле длинной очереди людей, ожидающих у входа в «Таверну». Все они смеялись или морщились.

– Эй, – окликнул вышибала.

Я подняла на него взгляд.

– Простите. Молодая мать. Первая вечеринка после декрета.

Я осторожно повела Кэтрин за угол здания, на пустынную улицу.

– Я люблю тебя, Нина, – пробормотала она между рвотными позывами.

– Знаю.

– Нет, правда люблю.

Мы молча сидели на тротуаре, пока тошнота не отступила, сменившись икотой. Я заказала нам такси обратно домой.

Дома пришлось помочь Кэтрин взойти по лестнице – сама она придерживалась за стену, чтобы не упасть.

– Чего тебе хочется? – спросила я.

– Воды.

– Хорошо, сейчас налью в стакан.

– Нет, – запротестовала она, – на теле! С головы до пят!

Я и забыла, насколько тяготеют к мелодраме люди на крайней стадии опьянения.

Кэтрин легла на пол в ванной, и я ее раздела. Она беспорядочно металась под ярким светом потолочных ламп, теряя остатки достоинства. Затащив ее в ванну, где она распласталась в полузабытьи, я взяла душевую насадку и рукой попробовала температуру воды. Когда та достаточно прогрелась, я направила струи на тело Кэтрин, водя насадкой от головы к пальцам ног. Не открывая глаз, Кэтрин довольно улыбнулась – с зачесанными назад темными влажными волосами она походила на детеныша выдры. После рождения детей я впервые видела подругу обнаженной и отметила изменения, ранее скрытые под одеждой. Ее бедра чудесным образом раздались, словно набухшая в воде губка. Живот, прежде такой подтянутый и упругий, округлился и слегка обвис. Соски стали ярче и больше, груди теперь лежали на грудной клетке, тогда как раньше не касались ребер. Я ощутила укол вины. Тело Кэтрин произвело на свет две жизни и хранило следы этого. Возможно, мне никогда не понять изменений, через которые она прошла.

Я дала ей хлопчатобумажные пижамные шорты и кружку черного кофе. Кэтрин залезла на кровать и привалилась спиной к изголовью. Душ и кофеин ее взбодрили.

– Ты в порядке? – спросила я, усаживаясь рядом на одеяло.

– Не знаю, – ответила она. – Кажется, нет.

– Давай поговорим. Можешь рассказать мне все.

Она поставила кружку на тумбочку.

– Я до того устала, что у меня буквально едет крыша. Я не помню, что происходило наяву, а что во сне, из памяти выпадают отдельные фрагменты разговоров. Кажется, после рождения Фредди я плохо справляюсь с Оливией. Она ужасно переживает. Я беспокоюсь, что ей не хватает моей заботы и любви.

– Конечно, переживает, она ведь еще кроха. Все малыши ревнуют, когда появляется новый ребенок.

– Я плохая мать, Нина, – сказала Кэтрин с остекленевшим взглядом. – Я не справляюсь со своими обязанностями.

Слезы покатились по ее щекам, лицо пошло розовыми пятнами, как всегда, когда она плакала.

– Нет, это не так. Я прекрасно знаю, какая ты мать. Ты можешь лгать себе, только меня ты не обманешь.

– На днях я психанула, заперла Оливию в доме, а сама вышла на улицу и просидела на обочине пятнадцать минут. Когда вернулась, то обнаружила ее в ванной: она пила из подставки для туалетного ершика, как из стакана. – При мысли об этом зрелище я едва не расхохоталась, но вовремя себя одернула. – Еще повезло. Могло случиться что угодно.

– Не переживай, она ведь не пострадала.

– А на прошлой неделе, когда я заваривала чай и оставила ее без внимания, она пошла и стукнула Фредди, который спал в своей корзине.

– И что ты сделала?

– То, что поклялась никогда не делать. Я схватила ее и хорошенько встряхнула. Я была вне себя.

– Естественно.

– Нет, я ведь взрослая и должна включать голову, а не выходить из себя, как маленькая. – Кэтрин подняла глаза к потолку, и из них вновь полились слезы. – Теперь я только мать, и все. Я оторвана от мира и никому не интересна. Моя жизнь состоит из кормления, пеленания и сна. Если я и с этим не справляюсь, то больше ни на что не гожусь.

– Кэтрин, слушай. Я люблю твою дочь и сделаю для нее что угодно. Но, честно говоря, Оливия ведет себя как засранка. – Кэтрин издала пронзительный смешок. – Сама по себе она прелесть. Только сейчас поступает как засранка. Любой на твоем месте взбесился бы.

– И правда, – сказала Кэтрин, вытирая лицо. – Моя дочь ведет себя как засранка.

– Вот видишь.

– Моя дочь ведет себя как настоящая и полная засранка.

– Точно.

Она взяла кружку с кофе и склонила лицо над теплым паром.

– Ты не должна бояться говорить со мной, Кэтрин. Брось уже эти стэпфордские замашки, от них никакой пользы. Меня они дико раздражают, а ты замыкаешься в одиночестве.

– Пожалуй, ты права.

– Если мы будем притворяться друг перед другом, как притворяемся перед остальными, то какой смысл вообще дружить.

– Согласна. Прости. Я была высокомерной стервой.

– Да, немного.

– И отдалилась от тебя.

– Есть такое.

– Как ты, нормально? – спросила она.

Я забралась под одеяло и повернулась к ней, чтобы мы могли болтать в темноте, совсем как во время наших детских ночевок.

– Все наладится, – сказала я. – Мы с мамой вроде бы преодолели черную полосу, и я надеюсь, что теперь все станет проще. Думаю, на этот раз Макс исчез из моей жизни навсегда. Наверное, роковая любовь была мне необходима, чтобы отвлечься от настоящей трагедии.

– Какой?

– Прощания с папой.

Кэтрин взяла меня за руку.

– Думаешь, ты по-настоящему любила Макса?

– Да, по-настоящему, – ответила я. – Не знаю, любил ли он. Может, считал, что любит… Он как будто меня выдумал. Ему было хорошо со мной, только он не мог разглядеть меня настоящую. Не знаю, считается ли это любовью, если мое чувство было искренним, а его – воображаемым…

– Но…

Она умолкла.

– Говори, – попросила я.

– Ну, всякий раз, когда ты описываешь его, складывается впечатление, будто он тоже слегка надуманный. С твоих слов он такой крутой и интересный, а по сути – бесчувственный и одержимый собой.

– Да, – сказала я. – Пожалуй, и на мне лежит доля ответственности за случившееся. Интересно, действительно ли я хотела узнать его настоящего или просто искала книжного героя.

– Не вини себя.

– Знаешь, возможно, ты права, и я тоже его выдумала. Или это и есть любовь? Видеть и помнить человека не таким, какой он на самом деле. Может, вместо «Я тебя люблю» следует говорить «Я тебя воображаю»?

Кэтрин сползла ниже и натянула одеяло до подбородка.

– Как думаешь, встреться мы сейчас, подружились бы?

– Нет, вряд ли.

– Согласна.

– Удивительно, правда? Каких бы замечательных людей мы ни встретили на пути, они никогда не смогут воссоздать ту историю, какая есть у нас с тобой. До чего уникальная сверхвласть у нас друг над другом.

– Точно, – согласилась она, выключая ночник.

– У вас с Марком все именно так? – спросила я.

– Не знаю. – Кэтрин повернула лицо ко мне. – Не могу сказать, что чувствую к Марку в данный момент. Словно мы делим дом и распорядок дня. Может, все из-за рождения детей. Но у нас никогда и не было великой романтической любви. Мы не такие.

– То есть?

– Не думаю, что мне нужна такая страсть, как другим. Помнишь, как Марк попросил меня переехать к нему?

– Да, он отправил электронное письмо с темой «Дальнейшие шаги» на твой рабочий адрес. Вспоминаю об этом примерно раз в неделю.

Мы обе рассмеялись в подушки.

– Знаю, Марк бывает бестолковым, но он хороший отец, – сказала она. – И всегда меня поддерживает.

– Вы двое – сплоченная команда.

– Так и есть, – согласилась Кэтрин, закрывая глаза.

Я выключила прикроватную лампу.

– Довольно романтично, как по мне.

– Да, – едва слышно произнесла подруга, проваливаясь в сон.

Я отправила Марку сообщение: «Кэт со мной. Она в порядке, все хорошо. Позвони, если хочешь поговорить».

Утром я проснулась с пересохшим горлом и тошнотой: ночные возлияния не прошли бесследно. Меня разбудило сообщение от Марка, которое я зачитала Кэтрин: «Спасибо, что дала знать. Пожалуйста, скажи ей, пусть не торопится домой. У меня есть все необходимое, могу взять выходной на следующей неделе и присмотреть за детьми. Она заслужила перерыв. Марк».

Первое за четыре года похмелье Кэтрин мы отметили тем, что провели выходной в духе былых времен. Я запекла нам «Жабу в норке»[44] с горохом и пюре. Мы посмотрели три мюзикла подряд, устроившись на диване под одеялом и в трениках. После титров «Вестсайдской истории», третьей порции пюре, двух бокалов красного вина и ванны Кэтрин ушла в десять вечера, чтобы сесть на поезд обратно до Суррея. Она обняла меня, поблагодарила, сказала, что любит, и пообещала позвонить на следующей неделе.

Я пошла в кухню и наполнила раковину водой с мылом и моющим средством. Я собрала волосы в хвост и включила расслабляющую вечернюю радиопрограмму с классической музыкой и любимым диджеем. Драматичная пьеса достигла развязки. Вслед за слабеющими струнными и пронзительным тенором наступила короткая пауза.

– Вы прослушали фрагмент малоизвестной кантаты «Невеста призрака», – произнес голос, хорошо мнезнакомый с седьмого класса. – Это напоминание всем нам, женщинам, что иногда бывшие снова выходят на связь только затем, чтобы увести вас с собой в могилу. Я думаю, нам всем это знакомо, правда? – Она слегка усмехнулась. – Так, маленькая шутка для заядлых фанатов Дворжака. А теперь – кое-что более мягкое. Сезонный Вивальди и его «Времена года».

Я натянула резиновые перчатки для мытья посуды и опустила руки в горячую воду, размышляя, на какой радиостанции мы встретимся в следующий раз. Что ждет ее после вечерней программы классической музыки? Прогноз погоды? Где я буду ее слушать? Здесь? В семейном доме? В бунгало на пенсии?

Я услышала стук в дверь и подумала, что Кэтрин что-нибудь оставила и вернулась с полпути.

– Входи! – крикнула я в коридор. – Открыто, Кэт. Я тут мою посуду.

Послышались шаги.

– Где мои посылки?

Я обернулась и увидела Анджело. На сей раз он был одет как подобает – в футболку и джинсы. Я встала спиной к раковине.

– Ты не имеешь права врываться ко мне.

– Где мои посылки?

Он застыл в дверном проеме; на лице и в голосе – полнейшее спокойствие.

– У меня их нет.

– Нет, они у тебя. – Он шагнул ближе и остановился у плиты в метре от меня. – Сегодня я вижу из окна курьера, бегу по улице и спрашиваю, куда он кладет посылки для Анджело Ферретти, а он ответить: «Я оставляю их у твоей жены на втором этаже».

Я быстро перебрала в уме оправдания, но не нашла ничего подходящего. Я не придумала алиби.

– Понятия не имею, о чем ты, – беззаботно заявила я, локтем смахивая челку с лица, так как на руках у меня все еще были перчатки для мытья посуды.

– ГДЕ МОИ ПОСЫЛКИ?

– Анджело, просто выйди из квартиры, и я оставлю их у твоей двери. Я немедленно принесу их тебе.

– Нет. Покажи, где они.

Я указала на шкаф возле вытяжки. Анджело был таким высоким, что открыл его, привстав на цыпочки. Он протянул руку, достал один за другим три свертка и положил их на пол, что-то растерянно бормоча по-итальянски.

– Я взяла только три, – буркнула я, совсем как подросток, ищущий оправдания тому, что невозможно оправдать.

– Ты их распечатала?!

– Да, – сказала я.

– Ты рылась в моих вещах?

Я разозлила психопата, у которого теперь под рукой был набор мачете. Мой взгляд метнулся к подставке для ножей на кухонном столе: интересно, смогу ли я до нее дотянуться одним быстрым движением?

– У меня не было другого выбора. Ты испортил мне жизнь, и я хотела тебе отомстить.

– Ты ненормальная?

– А ТЫ нормальный?!

– Нельзя воровать вещи!

– Ты сам меня вынудил.

– Что?! – прорычал он, будто не веря своим ушам.

– Да. Вынудил. Ты хотел, чтобы я психанула – и я психанула. Сорвалась. Ты победил.

– Я этого не хотел.

– Это все из-за тебя! – Я вскинула руки в перчатках и нечаянно обрызгала его водой. – ТЫ во всем виноват. Почему у меня никогда не было проблем с соседями, пока я не встретила тебя? Почему раньше мне нравилось жить здесь, а теперь я боюсь возвращаться домой?

– Ты спятила, – сказал он, сузив глаза.

– Вовсе нет.

– Да.

– Мне плевать. Говори, что хочешь, а я знаю правду. Можешь повторять это сколько угодно, меня не колышет.

– Чокнутая.

– Пустой звук, Анджело. Я знаю правду. Знаю, что произошло и как ты себя вел. Чем чаще ты это повторяешь, тем разумнее я себя чувствую.

Я стянула резиновые перчатки.

– Чокнутая стерва.

– Ошибаешься.

Я шагнула к нему. Он попятился, как испуганное животное.

– БОЛЬНАЯ НА ГОЛОВУ!

– Я ЗНАЮ, ЧТО ПРОИЗОШЛО. ЗНАЮ ПРАВДУ. Я БОЛЬШЕ НЕ БОЮСЬ.

– БОЛЬНАЯ НА ГОЛОВУ СУКА!

Я толкнула его, и он врезался спиной в холодильник. Звякнули банки с маринованными огурцами. Анджело выпрямился. Я стояла в нескольких дюймах и смотрела в его потрясенно округлившиеся глаза. От него пахло недавно принятым душем и уходовыми средствами, которые дарят мальчикам-подросткам на Рождество. Я искала в его лице признаки злобы, ожесточения, крайнего хладнокровия.

Толкнув Анджело, я ощутила облегчение, но мне захотелось большего. Я горела желанием излить на него весь гнев, всю силу, показать, что не боюсь, что это также и мой дом и он не может меня выгнать. Я хотела ударить Анджело наотмашь по щеке, чтобы оставить на нем след и получить удовлетворение. Но раньше я никого не била.

Я прижалась губами к его пухлым губам так сильно, что они приоткрылись, и я ощутила твердость его десен. В ужасе отстранившись, я осмотрела его лицо, как ножевую рану.

Анджело толкнул меня обратно к раковине и поцеловал. Он обхватил ладонями мое лицо, зарылся пальцами в волосы, вытягивая пряди из хвоста. Потом покрыл поцелуями мою челюсть, подбородок, шею. Он стянул с меня спортивную кофту, бросил ее на сушилку для посуды и прижал меня к себе, водя руками вверх и вниз по выступам и изгибам обнаженных плеч и позвоночника. Затем снова поцеловал, на этот раз медленнее, издавая ненасытные звуки, эхом отдававшиеся у меня в ушах. Он был горячим, пульсирующим и подвижным, из плоти и крови. Он дышал. Был постоянным – жил подо мной. Все время рядом. Он не станет исчезать. Он не мог исчезнуть.

Я захотела оказаться еще ближе к нему и торопливо стянула с него футболку. Грудь у Анджело была твердая, кожа оттенка миндаля обтягивала изгибы и впадины удивительно мускулистых плеч и рук, по-мальчишески худых и не вязавшихся с изможденным лицом. Анджело опустился на колени, стянул с меня спортивные штаны – они сбились у босых щиколоток, что выглядело до смешного по-детски – и повернул спиной к себе. Он впился зубами в мое бедро, и я услышала, как он возится с застежкой джинсов. Придерживаясь за столешницу, он встал и вошел в меня. Я наклонилась вперед, мы замерли и медленно дышали, пока я привыкала к нему. Я чувствовала на лице пар, поднимающийся от горячей воды. Затем Анджело начал двигаться. Мои руки соскользнули в раковину, обрызгав мыльной водой обнаженную кожу. Смех Анджело отразился во мне, и я тоже рассмеялась. Он наклонился и прижался животом к моей спине; тонкая серебряная цепочка у него на шее щекотала позвоночник. Анджело перекинул мои волосы вперед – они закрыли лицо, и кончики прядей погрузились в воду.

Я отвела назад руки, покрытые, будто кружевом, мыльной пеной, и схватила его за предплечья, словно проверяла, не исчез ли он. Я впилась в него пальцами и издала гортанный звук облегчения. На этот раз я не покидала собственное тело и не кружила по комнате, а всецело оставалась собой. Широко открытыми глазами я смотрела на бокалы с осадком от красного вина и немытые, бряцающие друг о друга вилки под водой. Я ощутила, как Анджело замедляется, останавливается, вздрагивает. Он тяжело выдохнул. Мы снова неподвижно застыли. Все произошло стремительно и просто. Спонтанно и несуразно. Мыльно, грязно, громко, неуклюже. И по-настоящему.

Полураздетые, мы сидели лицом к лицу на полу в моей кухне: Анджело привалился спиной к духовке, я – к шкафу под раковиной.

– Я думала, мы друг друга ненавидим.

– Что-о? – возмутился он, растягивая гласные. – Нет!

– Почему ты вел себя так по-хамски?

– Дело не в тебе… – Он уставился в пол. – Проклятье. У тебя есть вода?

Я кивнула и встала – топлес и в спортивных штанах, будто каменщик в жаркий день. Я наполнила водой из-под крана чистый стакан, смущенно прикрывая руками грудь.

– В этом году… я борюсь, – медленно сказал Анджело, складывая обрывки мыслей, словно буквы в «Скрэббл».

– С чем?

– С жизнью.

– Извини. – Я передала ему стакан и села рядом. Вспомнила его пижаму. Куртки. И как он меня игнорировал. Как плевал на все вокруг: на правила, свет, время, сбор мусора, манеры, мир за пределами своей квартиры. – Можно спросить почему?

– Моя девушка, она жила здесь.

– Это с ней ты тогда ссорился?

– Да, – кивнул он. – Она изменить мне в прошлом году. Я прощаю ее, она остаться на некоторое время, но потом все равно уходить.

– Извини, – повторила я.

Он пожал плечами и сделал глоток воды.

– Весь год я стараюсь быть лучше, но теперь нет…

Он опустил стакан, избегая смотреть мне в глаза.

– Понимаю, – сказала я. – Нет цели. Нет интереса. Нет смысла.

– У тебя тоже?

– Да, меня бросил парень. Перестал со мной общаться.

Анджело сочувственно кивнул, как будто мы с ним состояли в одной группе поддержки. Впрочем, это было недалеко от истины. Я подумала о трех квартирах, расположенных одна над другой, – в каждой жил человек с разбитым сердцем. Предательство, исчезновение, скорбь. Рогоносец на первом этаже, брошенка на втором, вдова наверху.

– Все наладится, Анджело, поверь, – сказала я. – Однажды у нас снова все будет хорошо.

Он методично водил ладонью по полу, словно собирая крошки. В ярком кухонном освещении через пушок у него на затылке просвечивала кожа.

– Извини, – произнес Анджело, глядя на меня с покаянной улыбкой, от которой, похоже, никак не мог отделаться.

– Да ничего, – сказала я. – Прости, что взяла твои посылки. Это совершенно непростительно. Я не понимала, что тебе тоже трудно; думала, ты просто издеваешься.

– Все в порядке, – отмахнулся он и с обреченным видом допил воду из стакана. – Возможно, не самая лучшая идея, чтобы… – Он показал на нас.

– Согласна. Пожалуй, не стоит делать этого снова.

– Зачем ты назвалась моей женой?

– Только для того, чтобы тебя обокрасть. Не переживай.

– А.

– Но, возможно, нам стоит подружиться, – сказала я. – По-моему, пора заключить мир.

– Sì, мир, – вздохнул он. – В мире жить – с миром жить.

– Хорошая пословица.

– Пословица?

– Поучительная фраза, которая содержит народную мудрость.

– Ясно.

– Научи меня какой-нибудь итальянской пословице.

Анджело откинул голову на холодильник и задумался.

– Hai voluto la bicicletta, e mo’ pedala.

– Как это переводится?

– Хотел велосипед, теперь крути педали.

– И что это значит?

– Что нужно отвечать за последствия своих желаний.

– Понятно. У нас говорят: сам застелил свою кровать, сам на ней и спи.

– Да, – сказал он. – У вас кровати, у нас велосипеды.

– Откуда ты родом? Я знаю, что «Бальдракка» – не название места, засранец.

– А, так тебе понравилась моя шутка!

Я нахмурилась.

– Я из Пармы.

– Я была там. Пару лет назад, по работе.

– Правда? – оживился он.

– Да, я пишу о еде. Готовила статью о продуктах с охраняемым географическим статусом в регионе Эмилия-Романья: о бальзамическом уксусе в Модене, сыре и ветчине в Парме.

– Шутишь! – Анджело взволнованно открыл одну из своих картонных коробок и вынул длинный нож. – От моей матери.

– Зачем он тебе?

– Делать прошутто.

– Хм.

– Что?

– Да так…

Я опустила голову к коленям и уткнулась носом в мягкую ворсистую ткань спортивных штанов.

Вытянув шею, Анджело заглянул мне в лицо.

– Что?

– Думала, ты собираешься кого-то убить, – сказала я, резко вскинув голову, и встретилась взглядом с его чистыми янтарно-карими глазами, теперь широко распахнутыми от удивления. – Прости.

– Что?

Он слегка отшатнулся, как будто угроза исходила от меня.

– Я думала, ты психопат и хочешь кого-то покалечить, – ответила я, оглядывая свертки.

– Нет! Мама прислала их мне, чтобы приготовить прошутто. Она вешает его в нашем саду. Я повешу здесь, – сказал он, открывая коробку и показывая мне крюки.

– А яд тебе зачем?

Анджело закатил глаза.

– Яд… Скажешь тоже. Это для мяса. Чтобы его… покрасить?

– Подкоптить, – помогла я. – Понятно.

– Яд? Серьезно?

– Отвали. – Я рассмеялась вслед за ним. – Мне говорили, что воздух Пармы делает мясо таким вкусным. В Арчвэе вкус будет совсем другим.

– Да, – пожал он плечами. – Возможно.

– У меня есть хороший мясник, на случай, если тебе понадобятся свиные окорока.

– Правда?

– Да. И сколько им висеть?

– Около года? – предположил он. – Мама оставляет на два. Я скучаю.

– По ветчине?

– По дому.

Вскоре Анджело ушел, благопристойно поцеловав меня в обе щеки. Мы обменялись номерами. Я услышала, как внизу открылась дверь его квартиры, потом он прошел в кухню, насвистывая на ходу. Принимая душ в паре метров над его головой, я слышала, как он готовит еду. Он мыл посуду под аккомпанемент радио, пока я чистила зубы. Я заснула, когда Анджело смотрел телевизор. Ночью я спала как убитая.

19

Нашим с Лолой кодовым словом на случай чрезвычайной ситуации было «пингвин». За пятнадцать лет дружбы мы использовали его всего два раза. Первый – когда она ненароком загрузила свое обнаженное фото в общий альбом, предназначенный для крестных родителей малыша Бертрама и его фотографий. Второй – когда мне показалось, что я увидела Брюса Уиллиса в магазине сотовых телефонов, но то был похожий на него лысый мужчина. Поэтому когда я получила эмодзи с пингвином, а также адрес паба, дату и время, то поняла, что Лола хочет сообщить мне только одно: она помолвлена.

Я предварительно заказала бутылку шампанского и села ждать за столик. Лола явилась в желтом топе в горошек, черно-белых полосатых шортах, серебристых сабо на каблуке и мягкой соломенной шляпе в отнюдь не солнечный день. Даже не обняв меня при встрече, Лола уселась за круглый стол и сняла солнцезащитные очки и шляпу.

– Джетро, – сказала она.

– Он сделал тебе предложение!

– Он исчез.

Подошел официант и помпезно выбил пробку из бутылки шампанского. Лола вздрогнула.

– Для вас? – спросил он, вне себя от восторга, что кто-то наконец заказал шампанское.

– Да, – ответила я.

– Чудесно. У вас, милые дамы, особый повод?

Лола прижала ладони ко лбу.

– Нет-нет, не беспокойтесь, – сказала я, осторожно забирая у него бутылку. – Думаю, дальше мы справимся сами. Большое спасибо.

Я поставила шампанское в ведерко со льдом, и он ушел.

– Что случилось?

– Еще пару недель назад все шло как обычно. Нам было так весело вместе, мы запланировали несколько просмотров квартир и с нетерпением ждали, когда уже наконец съедемся. Он заводил разговоры о женитьбе. – Лола перехватила мой осуждающий взгляд. – Знаю, знаю. Теперь сама вижу, что это бред. Затем в воскресенье вечером он сказал, что заскочит домой забрать кое-какие вещи, а потом вернется. Его не было несколько часов, поэтому я написала и спросила, все ли в порядке. Он ответил, что останется у себя. Мол, все завертелось слишком быстро и ему нужно «притормозить». Я спросила, знал ли он об этом уже тогда, когда уходил и делал вид, что все нормально. Он ответил, что нет. Но, конечно, знал. Просто сбежал от трудного разговора.

– А потом? – спросила я, наливая шампанское – какой издевкой оно теперь казалось.

– Мы решили не общаться несколько дней, побыть в одиночестве и подумать о том, чего хотим, а затем встретиться и поговорить.

– С тех пор он выходил на связь?

– Нет. Уже больше недели. Сначала я думала, что ему просто захотелось свободы, и я не против. Только он даже не отвечает на сообщения.

Слезы выступили на ее голубых, как у хаски, глазах и потекли по щекам. Она отчаянно хотела любить. Такое простое и в то же время исключительное желание.

Я ощутила, как внутри нарастает давно сдерживаемое чувство. Следовало выпустить его на волю еще тогда, когда Макс исчез в первый раз, но вместо этого я, как хорошая девочка, держала его в себе. Я винила себя, анализировала свои возможные недостатки. Подобно горячему пару это чувство затуманило мне голову, мешая трезво оценивать ситуацию. Оно проникло в сердце и приняло форму терпения и всепрощения. Я не давала ему воли, чтобы оно не вырвалось из меня и не глотнуло воздуха. Таким образом, никто не мог обвинить меня в напористости, самообмане или сумасшествии. Теперь пришло время выдохнуть его, как пламя. Я не искала мести; единственное, чего я хотела, – восстановить справедливость.

– Где он живет? – спросила я.

– В Кларкенуэлле.

– Точно. – Одним глотком я осушила бокал, потом поднялась и ткнула на полупустую бутылку шампанского. – Возьмем с собой.

– Мы же не поедем к нему…

– Ты нет, а я – да.

– Нет, Нина.

– Да. Нельзя удалять живых людей. Мы ведь не в романе-антиутопии.

– Что ты собираешься ему сказать?

– Все, что ему нужно услышать.

– Ладно. – Лола взяла шампанское и сделала глоток, пока мы шли к двери. – Что я теряю.

Квартира Джетро находилась в переделанном складском здании, экстерьер которого так и лучился довольством: стальные рамы окон походили на широкие зубастые ухмылки, нагло приветствующие друг друга. Я позвонила в домофон.

– Да? – ответил Джетро.

– Это Нина, – сказала я ровным голосом. – Нина Дин, подруга Лолы.

– О… – Легкое потрескивание на линии говорило, что он все еще тут. – Чем могу помочь?

– Хотела с тобой поговорить, десять минут.

Последовала пауза, затем монотонный, противный сигнал уведомил, что меня впустили. Я не сомневалась, что Джетро капитулирует: этих мужчин мало заботили их поступки по отношению к женщинам, которым они причиняли боль, однако их волновало мнение окружающих. Я показала большой палец вверх Лоле, сидящей с бутылкой шампанского поодаль, на пороге одного из зданий.

Джетро открыл входную дверь.

– Нина, привет, проходи, – протянул он с показной беззаботностью и тем самым выдал свой мандраж.

Я оглядела его квартиру – кругом были непременные атрибуты «человека эпохи Возрождения». Открытая кирпичная кладка и кафельная плитка первоначальной застройки подчеркивали интерес к истории, впрочем, не выходящий за пределы собственного жилища. Альбомы «Pink Floyd» в рамках, машинка для приготовления пасты, льняные наволочки, аккуратный ряд оранжевых корешков классики от издательства «Penguin», травяное мыло для рук в аптекарской баночке по цене тридцать восемь фунтов за штуку. Здесь же висела картина маслом: обнаженная женщина, слегка полноватая, с немного обвисшей грудью, что, вероятно, позволяло ему считать себя феминистом. Всю свою «индивидуальность» Джетро приобрел в бутиках на одной из мощеных улочек Шордича.

– Как дела?

– Хорошо, – сказала я. – Значит, ты жив?

– Разумеется.

– Ну, главное, что ты жив и здоров, остальное по боку.

Он прислонился к кухонному шкафу, желая придать разговору дружеский и непринужденный тон.

– Послушай, Нина, я понимаю, она твоя подруга, и ты пришла из любви к ней. Но то, что происходит между нами с Лолой, касается только нас двоих.

– Вряд ли, ведь ты с ней не разговариваешь, так что это касается только тебя. Самого важного человека в отношениях.

Он приоткрыл рот и тут же закрыл. Было приятно поставить его на место. Мужчины вроде Джетро редко сталкивались с тем, что женщина берет верх в разговоре.

– Я только хотел немного свободы и не сделал ничего плохого. Ты не понимаешь, под каким давлением я находился. Мы не разлучались даже на день, у меня не было времени подумать.

– Кто стал инициатором ваших отношений?

Он тяжело вздохнул.

– Я.

– А кто первым признался в любви?

– Я.

– Кто предложил купить квартиру вместе?

– Я знаю, что ты обо мне думаешь.

– Это было просто испытание?

– Ты о чем?

– Ты хотел пройти игру? Встретить женщину, у которой своя жизнь, и посмотреть, сможешь ли ее разрушить? Влюбить в себя, вытянуть из нее необходимые тебе слова, вынудить совершать необходимые тебе поступки, а после – завершить и выключить игру?

– Разумеется, нет. Я просто передумал. Люди часто меняют мнение по разным вопросам.

– Знаешь, всякий раз, когда ты так резко «передумываешь», ты что-то отнимаешь у женщины. Крадешь. Не просто доверие – ты крадешь у нее время. Ты обворовывал Лолу несколько месяцев ради развлечения. Неужели ты не видишь, до чего это эгоистично?

– Да, – сказал он.

– Ты хоть представляешь, как сложно ей кому-то довериться? А теперь будет еще труднее. Женщины вынуждены больше вкладывать в отношения, тогда как мужчинам в целом на это плевать.

– Ладно, – согласился он, – я поступил ужасно.

– Ты сказал, что хочешь на ней жениться. Знаешь, как подобное давит на психику? Заводить об этом речь в начале отношений категорически неуместно, даже всерьез, а тем более в шутку.

– В тот момент я не шутил.

– Ты в курсе, как устроены брак и дети? Вообще-то, сначала неплохо бы узнать человека.

– Конечно. Я ее очень люблю. Просто еще не готов к серьезным отношениям.

– Тебе тридцать шесть.

– Возраст не имеет значения.

– И вообще, любовь устроена по-другому. Не могу поверить, что вынуждена объяснять это мужчине, которому почти сорок.

– Тридцать с небольшим.

– Нельзя так разбрасываться, ты ведь не влюбляешься каждую неделю. Неужели ты настолько уверен, что снова почувствуешь то же самое, когда наконец будешь готов?

– Дело не в ней, дело в сроках.

– И когда, по-твоему, ты созреешь для серьезных отношений?

Он пожал плечами и промычал что-то нечленораздельное, подыскивая ответ.

– Не знаю. Не могу сказать. Через четыре года? Пять? Не знаю.

– Лоле к тому времени стукнет почти сорок. Думаешь, она будет ждать, чтобы начать с тобой нормальные отношения в сорок лет?

Я представила его одиноким сорокалетним мужчиной, с серебристыми прядями в рыжих волосах, галантными морщинками вокруг глаз, квартирой вдвое большего размера, где будет в два раза больше хлама. Неуверенный в себе человек с избытком денег. Не отчаявшийся, не истосковавшийся. Такие как Джетро дрейфовали по жизни и выглядели в глазах окружающих бесстрашными путешественниками с львиным сердцем.

И я поняла: когда он решит влюбиться и завести семью, он встретит женщину, которая его полюбит. Ему вовсе не обязательно хвататься за эту возможность – он мог подождать другого шанса. Потом еще одного. Женская популяция служила поистине неисчерпаемым источником, и он мог ждать сколько угодно. В любовных делах он мало чем рисковал. Ничто не имело для него значения.

– Ты не женишься на своей ровеснице, – озвучила я снизошедшую на меня истину. – Ты выберешь себе кого-нибудь помоложе лет на десять. Вот как все будет. Ты прав: для тебя возраст не имеет значения. – Он молча, с вызовом смотрел на меня, не разжимая губ. – Лола ничего здесь не оставила?

– Вроде бы нет.

– Не встречайся ни с кем, пока не разберешься со своими тараканами. – Я встала и направилась к двери. – И больше не звони Лоле.

Я знала, что он снова кого-нибудь подцепит. Вероятно, через считаные недели, как Макс. Я представила длинный конвейер женщин, с которыми встречались «сбитые с толку» и «не готовые» Джетро и Макс. Каждая из них что-то дарила этим мужчинам – историю, выходные, внимание, советы, время, сексуальные приключения, настоящие приключения, а затем была вынуждена передать его следующей. Эти мужчины в один прекрасный момент появлялись в ее жизни, полные любви, заботы и уверенности, впитанной ими за долгие годы, и обещали серьезные отношения. Потом наверняка еще одной. А когда та надоест – другой. Одна женщина и одна жизнь не могли насытить их жадность. Им требовалось много жизней. Снова, и снова, и снова.

Потому что такие мужчины предпочитали воображать, а не иметь. Макс хотел мучиться, страдать, преследовать и мечтать. Существовать в переходном состоянии, будто все вот-вот начнется. Ему нравилось размышлять о том, какими могут быть наши отношения, не вкладывая в них ни времени, ни труда. Джетро любил говорить о доме, который купит с Лолой, но не приходил на просмотры. Они словно подростки в своих комнатах придумывали тексты песен, так и остающиеся в блокнотах. Они не были готовы стать взрослыми, делать выбор, а тем более – брать на себя обязательства. Они предпочитали виртуальные и гипотетические отношения, потому что виртуальные и гипотетические отношения были идеальными. Девушки не интересовали их в качестве живых людей. Они не утруждали себя планами или практическими делами, их не тяготила забота о чужом счастье. Они могли быть героями. Они могли быть богами.

Но были убожествами.

– Да кем эти козлы себя мнят? – с трудом проговорила Лола, открывая запылившуюся бутылку «Тиа Мария». Было уже за полночь, вино закончилось, и в ход пошел ликер из дальнего шкафчика моей кухни. – Каким образом они раскручивают нас на секс? Они в курсе, как им повезло заниматься с нами сексом? Да они должны вырезать купоны из журнала целый год – ГОД – и отправлять их по почте, только чтобы их ПОСЧИТАЛИ за людей, достойных заняться с нами сексом.

Дрожащей рукой она налила ликер в бокалы.

– По почте? Дорогая, это выдает твой возраст.

– Я не хочу скрывать возраст. Мне тридцать – гребаных! – три. Мои годы – накопление, актив. Украшение, а не изъян. Я ЛАКОМЫЙ КУСОЧЕК. Почему они этого не понимают?

– Не знаю.

– Если бы я была мужиком, за мной бы все бегали. У меня отличная карьера, прекрасные зубы, – сказала она, обнажая десны, – хорошая сердечно-сосудистая система. У меня есть набор чемоданов, на которые я накопила, с отделениями для нижнего белья и туалетных принадлежностей. В один даже встроен чертов USB-порт для зарядки телефона. Это должно впечатлять. Почему за мной не выстраивается очередь?

Я открыла вторую пачку сигарет и выудила одну.

– Загадка.

– Надо снова загрузить «Линкс».

– Нет, – сказала я, закуривая. – Ни за что. Я покончила со свиданиями.

– Нельзя покончить со свиданиями, если хочешь семью.

– Раньше я была намного счастливее. Не хочу больше об этом думать или искать неизвестно чего. Пусть все идет своим чередом.

– Нина, нет ничего плохого в том, чтобы кого-то любить.

– Знаю.

– Это не проявление слабости, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты теряла надежду.

– Думаю, я уже ее потеряла.

Мы обе высунулись из окна, пуская дым в небо. Молодые ветви недавно посаженного дерева шевелились на ветру.

– Слушай, – сказала она, – ты должна отдать свою надежду мне.

– В каком смысле?

– Ну, помнишь, Джо сказал на свадьбе: «любить» – это хранить одиночество другого человека. Может, «дружить» означает хранить надежду другого человека? Отдай ее мне – я подержу у себя, пока тебе невмоготу.

– Но ты несешь груз собственной надежды.

– О, я несу его уже десять лет. Подумаешь, добавится еще немного.

Я аккуратно заправила ее волосы за ухо.

– Я сейчас не гожусь на роль защитницы отношений. Но уверена, что впереди тебя ждет любовь, Лола. Грандиознее, чем любая из нас может себе представить. Возможно, он не будет знаменитым фокусником. И окажется совсем не таким, каким мы воображаем. Но он уже в пути.

– Я знаю, Нина. Я всегда это знала.

– Правда?

– И насчет тебя я тоже не сомневаюсь. Так что больше об этом не думай. Просто продолжай писать книги и заботиться об отце. Я сберегу твою надежду, пока ты не будешь готова взять ее обратно.

В этот момент к парадной двери подошел Анджело и заметил нас в окне.

– Привет! – крикнул он мне.

– Привет! – отозвалась я. – Как ветчина?

– Хорошо. Я вешаю ее на крюки, на бельевую веревку, но с мухами просто беда.

– Ты хотел велосипед, – сказала я.

– Да, точно.

– У меня есть чем ее накрыть так, чтобы оставить доступ для воздуха.

– Правда?

– Да.

Он улыбнулся и отомкнул дверь. Я повернулась к Лоле – та ошеломленно уставилась на меня.

– Что… это было?

– Он нормальный.

– Потенциальный убийца?

– Он не убийца, а несчастный человек, который купил ножи, чтобы делать мясные закуски и тем самым отвлечься от любовной неудачи и вспомнить родной дом.

– Откуда ты знаешь?

– Мы поговорили, все выяснили и заключили перемирие.

– Каким образом?

– Мы перепихнулись.

– Очень смешно.

– Вообще-то я серьезно. – Лола потрясенно приоткрыла рот, ее пьяный, блуждающий взгляд сфокусировался на мне. – Он пришел, чтобы спросить об украденных посылках, я во всем призналась, и мы занялись сексом на кухне. – Ее челюсть отвисла еще больше. – Знаю.

– Ты теперь с ним?

– Нет-нет. Это была разовая акция.

– Он тебе нравится?

– Не знаю. Очень нравился – в процессе. Думаю, мне было необходимо заняться сексом с кем-то, кто не исчезнет. Мы живем в одном доме. У нас общий счетчик электроэнергии. Я практически слышу его сердцебиение сквозь пол.

Лола поразмыслила над этим и достала очередную сигарету.

– Шикарно, – грустно заключила она.

Какое-то время мы сидели молча в пьяном изнеможении: наливали, пили, курили – и так по кругу.

– У меня новая история для Полки Злорадства, – сказала Лола. – И пока что лучшая.

– Ты каждый раз так говоришь.

– Нет, поверь, правда лучшая. Я услышала ее некоторое время назад и приберегла специально на самый черный день.

– Вряд ли страдания других людей избавят меня от тоски – скорее наоборот.

– Может, выслушаешь?

– Ладно.

– Хорошо, значит, так, – начала она, подбирая под себя скрещенные ноги, совсем как взволнованная школьница во время обмена секретами. – Помнишь мою подругу Камиллу?

– Да.

– В общем, история произошла не с ней, а…

– Это что, выдуманная байка из третьих рук?

– Можем позвонить ей прямо сейчас и уточнить.

– Не собираюсь я звонить твоей Камилле.

– Короче говоря, подруга Камиллы Эмма переехала в Калифорнию. Не проходит и месяца, как она решает принять айяуаску.

– Что такое айяуаска?

– Галлюциноген, который тебе дает шаман. Это как пройти курс десятилетней терапии за одну ночь.

– Ясно.

Странно, до чего быстро я соглашалась с россказнями Лолы.

– На церемонии в парке Джошуа-Три Эмма с кучей других незнакомцев принимает айяуаску. Она переживает невероятный духовный опыт: типа, возвращается в прошлое и залечивает распри между ней и ее матерью. Она выходит обновленная и попадает в пустыню – под ногами у нее песок, над головой звезды.

– Хорошо, продолжай.

– И впервые в жизни она пребывает в абсолютном спокойствии. Потом вдруг видит рядом мужчину. Парня, который тоже принял айяуаску. Он протягивает ей руку, она ее берет. Они ничего не говорят друг другу, но она знает, что встретила любовь всей своей жизни.

– Лола, это же бред.

– Дай мне еще минутку. Итак, они возвращаются в Лос-Анджелес – парень тоже оттуда – и проводят вместе выходные. Она счастливее, чем когда-либо, никто прежде так всецело ее не понимал. Он переезжает к ней. Ребята проводят вместе три счастливых месяца.

– Допустим.

– Потом что-то разладилось. Парень начинает ее раздражать. Они ссорятся из-за всего подряд. Эмма говорит: «По-моему, у нас ничего не получится». А он: «Нам просто нужно вернуться в пустыню и принять еще айяуаски».

– Значит, это была всего лишь долгая галлюцинация?

– Точно. Поэтому она говорит: «Нет, забирай свои вещи и уходи» – он так и делает. Затем, примерно через неделю, появляется ужасная вонь. В каждой комнате. Эмма никак не может от нее избавиться.

– О нет.

– Она вызывает уборщиков – те наводят идеальный порядок, но запах не исчезает. Прожив в этом аду месяц, Эмма наконец выяснила, откуда он исходил.

– И?

– Чувак разобрал кондиционер, затолкал в него сырых креветок, а потом снова собрал. Запах распространялся вместе с потоком воздуха.

– Мерзость. – С минуту я молчала, пораженная анекдотичностью развязки. – Прекрасное дополнение к Полке Злорадства, Лола. Наш худший разрыв никогда с этим не сравнится.

– А что бы ты сделала? На ее месте?

Я допила остатки приторно-сладкого кофейного ликера.

– Вернулась бы в пустыню, – сказала я. – И приняла еще.

– Но тогда их отношения были бы ложью.

– Вспомни Деметрия и Елену.

– Они учились с нами в универе?

– Это из «Сна в летнюю ночь». В конце пьесы две пары обретают счастье со своими сужеными. Но Деметрий любит Елену только потому, что на него наложены чары.

– И на этом все заканчивается?

– Да.

– Почему?

– Есть разные теории. Вероятно, от Шекспира требовалось завершить историю по всем правилам комедии. Когда я работала в школе, то с трудом могла объяснить ученикам – они считали такой счастливый конец крайне неправдоподобным. И постоянно спрашивали, как я думаю, будет ли Деметрий по-прежнему любить Елену после окончания пьесы.

– И как по-твоему, будет?

– Вопрос не в том, продолжит ли он ее любить, а в том, проснулся ли он, – сказала я.

Лола смотрела на улицу, фонарь заливал ее лицо янтарным светом – светом, который столько лет освещал ночные сцены нашей дружбы. Она взяла мой телефон, разблокировала его и открыла магазин приложений. Появилась иконка «Линкса» с возможностью загрузки.

– Надеюсь, не проснулся, – подытожила она и положила телефон мне на ладонь.

Экран призывно светился неизвестностью.

Эпилог

Когда я просыпаюсь 3 августа, на небе ни облачка. Такая погода напоминает о детстве: божьи коровки на веснушчатых руках и клубничное мороженое в парке. Наверняка в те годы бывали и облачные дни с моросящим дождем, но я ни одного из них не помню. Я чищу зубы, умываюсь и по традиции – хотя и вопреки исторической достоверности – включаю в гостиной «The Edge of Heaven». Это и правда прекрасная танцевальная песня.

Я отправляюсь на прогулку по району. Переступаю через остатки ночных застолий у кафешек. Прохожу мимо облупившегося красного фасада «Таверны» – при дневном свете он похож на детского аниматора без костюма. Я делаю излюбленный круг по Хэмпстед-Хит и по дороге домой покупаю флэт-уайт (двойной, с жирным молоком).

Когда я возвращаюсь, Анджело как раз уходит. Мы обмениваемся любезностями, выкуриваем по сигарете на солнышке, и я сообщаю о своем тридцать третьем дне рождения. Он говорит, что это возраст распятого Христа, и спрашивает, как я планирую сравняться с его достижениями. Я отвечаю, что наверняка спасу человечество в грядущем году. А если нет, то обязательно стану больше жертвовать продовольственным банкам.

В середине дня я держу путь на Албин-сквер. В этот раз мне захотелось отпраздновать, устроив скромный пикник, и я не придумала лучшего места, чем сквер возле моего первого дома. С собой у меня покрывало, несколько складных стульев и сумка-холодильник с вином и едой. В списке гостей всего семь человек: Кэтрин, Марк, Лола, Джо, Люси, мама и папа.

Первыми прибывают Кэтрин и Марк. Фредди на руках у матери, Оливия держит Марка за руку, никто не жалуется, что пришлось долго добираться до Восточного Лондона, хотя они наверняка обсуждали это в поезде. Я попросила всех принести любимые снеки из детства – я провожу исследование для последней главы новой книги. Кэт взяла хрустящий картофель с солью и уксусом, Марк принес яйца по-шотландски.

Вскоре появляются Джо и Люси с упаковками «Бэбибел» и «Джемми Доджерс». Люси вначале заедает сыр печеньем, потом наоборот. В какой-то момент она кладет «Бэбибел» между двумя «Доджерсами» и съедает разом. Ее живот уже округлился, и Джо от нее не отходит. Он из тех будущих отцов, которые относятся к родам как к совместному предприятию и знают ответы на все вопросы о беременности. Они приехали на новом темно-синем автомобиле, и Люси пилит мужа из-за парковки. В машине уже есть детское кресло. Однажды их ребенок сядет на скамейку и будет гадать, не отправился ли этот синий автомобиль на металлолом, отчаянно желая, чтобы тот приехал и забрал его или ее.

Появляется Лола с шербетом и клубничной лакрицей, в синем клетчатом макси-платье и такого же цвета зонтиком от солнца. Вечером она идет на свидание с мужчиной из нового приложения, подбирающего пару не по взаимным предпочтениям, а исходя из общих антипатий. Они уже пять дней переписываются о своей ненависти к кантри-музыке и панини с помидорами. По знаку зодиака он Близнецы, но Лола все же надеется, что это ее суженый. Мы уговариваем подругу не брать зонтик.

Едва приехав, папа сразу вспоминает Албин-сквер. Он помнит, как учил меня кататься на велосипеде по кругу; помнит день, когда я упала с тутового дерева и мне наложили швы на колено; помнит скамейку, на которой они сидели со мной через несколько дней после моего рождения. Я перестала просеивать руду его воспоминаний и гадать, какой осадок останется. Порой он забывает, кто я, а иногда помнит результаты всех моих экзаменов по скрипке. Я воображаю тех, кого он любит, в виде экспозиции картин Пикассо – они все время причудливым образом меняются местами у него в голове, но никуда не исчезают.

Папа с Джо беседуют на скамейке о крикете. Мама сидит на траве и демонстрирует Лоле, как научилась заплетать себе косу «рыбий хвост». Оливия объедается шербетом, пока никто не смотрит.

Кэтрин испекла торт. Она просит меня сесть на скамейку рядом с папой, а сама тем временем достает угощение из сумки за спиной у Марка. Торт трехъярусный, кривобокий и покрыт лютиково-желтой глазурью.

Все поют «С днем рождения тебя». Лола не попадает в ноты, Фредди хихикает у меня на коленях, мама фотографирует. Оливия ползает под тутовым деревом. Это дерево живет во мне, его невозможно сломать, только спрятать или потерять в наплывающем тумане. Оно проросло сквозь меня, его ствол – мой позвоночник. Кэтрин держит торт передо мной, пламя свечей слегка подрагивает в неподвижном дневном мареве. «Загадай желание», – говорит она. Я закрываю глаза и думаю о пока неведомых мне дорогах, которые ждут впереди. Я ничего не могу планировать, только идти дальше и верить. Я задуваю свечи на торте в тридцать третий раз. Начинается очередной год.

Благодарности

Я могла бы написать десять страниц благодарностей Джульетте Аннан – за ее интуицию, мудрость, остроумие, проницательность и прямолинейность. Но в последние годы ей и так пришлось редактировать много моего словоблудия, вот почему я просто скажу: мне нравилось каждое мгновение работы над книгой. Это всецело заслуга Джульетты, которая, замечу с удовольствием, права во всем.

Спасибо Клэр Конвилл за ее непоколебимое руководство, страсть и доброту. Поддержка такой женщины – лучшее, чего можно пожелать.

Спасибо Джейн Джентл, Поппи Норт, Роуз Пул и Ассаллах Таир – соучастницам и стратегам, хранителям моей работы и здравомыслия.

Спасибо Рут Джонстон, Тинеке Моллеманс и Кайле Дин – трудоголикам, добытчицам, истинным леди.

Чтобы написать эту историю, мне потребовалось собрать некоторые сведения, и я благодарна за щедрость людям, поделившимся опытом, знаниями и информацией. Спасибо Джулиану Линли, Ханне Маккей, Хильде Хайо, Холли Бейнбридж, Говарду Мастерсу и благотворительной организации «Dementia UK».

Спасибо за поддержку моим первым читателям: Фарли Клейнер, Индии Мастерс и Эдварду Блюмелу.

Отдельные разговоры с друзьями вдохновили меня на написание многих глав – я особенно благодарна Тому Бёрду, Саре Спенсер-Эшворт, Монике Хейзи, Кэролайн О’Донохью, Эдди Каммингу, Октавии Брайт, Хелен Нианиас, Индии Мастерс, Лауре Джейн Уильямс, Фарли Кляйнер, Уиллу Хилду, Максу Притчарду, Эду Криппсу, Сабрине Белл, Саре Диллистон и Софи Уилкинсон.

Спасибо Лорейн Кэнди, Лоре Аткинсон и «Sunday Times Style» за их поддержку при написании книги.

Постоянное, пожизненное спасибо Лорен Бенстед, с которой я вела непрерывный диалог с тех пор, как нам исполнилось пятнадцать. Каждый писатель мечтает о таком светлом уме. Мне очень повезло получить к нему доступ через тебя. Спасибо за все, что ты говоришь в пабе (включая чепуху) и позволяешь мне это записывать.

И спасибо Сабрине Белл за кучу вещей, но особенно за то, что всегда все знала, даже когда знать все казалось невозможным.

Сноски

1

Британский дуэт, образованный в 1981 году Джорджем Майклом и Эндрю Риджли. Одна из самых коммерчески успешных английских поп-групп 1980-х гг. После распада дуэта в 1986 году Джордж Майкл продолжил сольную карьеру. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Киббех – ближневосточные котлеты из дробленой пшеницы, мелко измельченного мяса и рубленого лука.

3

«Ко-оп» – крупная британская сеть супермаркетов.

4

Филип Ларкин (1922–1985) – британский поэт, романист. Поэзии Ларкина свойственны мотивы памяти, прошлого, одиночества и смерти. Сборник из 32 стихотворений «Свадьбы в Троицу» опубликован в 1964 году.

5

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

6

Английское слово «bay» используется для обозначения всех этих понятий.

7

Джарвис Кокер (род. 1963) – британский музыкант из Шеффилда, вокалист группы «Pulp». Песни группы затрагивали бытовые темы и рассказывали о буднях выходцев из среднего класса.

8

«Chas & Dave» – британский поп-рок-дуэт из Лондона, позиционировавший себя как голос рабочего класса.

9

Уоллис Симпсон (1896–1986) – герцогиня Виндзорская, супруга бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII, ради брака с которой он в 1936 году отрекся от престола.

10

Бленхаймский дворец – родовое имение герцогов Мальборо, один из крупнейших дворцово-парковых ансамблей Англии.

11

«Коль скоро музыка любовь питает – играйте громче» – строка из комедии Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь».

12

Пои – шары для кручения и жонглирования, связанные веревкой или цепью.

13

Аластер Кэмпбелл (род. 1957) – британский писатель, журналист, телеведущий, специалист по связям с общественностью. Опубликовал ряд книг, среди которых в основном политические мемуары.

14

«The Beach Boys» – американская рок-группа, пик популярности которой пришелся на 1960-е годы. Экспериментальный, новаторский альбом «Pet Sounds» вышел в 1966 году, а в 1998 году был включен в зал славы «Грэмми».

15

«Martha and the Vandellas» – американская женская ритм-н-блюз группа 1960-х годов.

16

«Girls Aloud» – британская женская поп-группа 2000-х годов. Сингл «Love Machine» со второго альбома вышел в 2004 году.

17

«Mr Brightside» – песня американской инди-рок-группы «The Killers», выпущенная синглом в 2003 году.

18

«Горящий Человек» (англ. «Burning Man») – ежегодный фестиваль, проводимый в пустыне Блэк-Рок в американском штате Невада. Кульминация события – сожжение огромной деревянной фигуры человека.

19

Тони Данца (род. 1951) – американский актер и телеведущий итальянского происхождения. Наиболее известен ролями в ситкомах «Такси» и «Кто здесь босс?».

20

«Осколок» (англ. «The Shard») – лондонский небоскреб высотой 87 этажей, выполненный в виде неправильной пирамиды, облицованной стеклом. Строительство завершилось в 2012 году.

21

Инцелы – члены субкультуры, которые описывают себя как неспособных найти сексуального партнёра, несмотря на желание это сделать.

22

Особенность стилистики шинуазри – множество мелких изящных деталей.

23

Пиккалилли – маринованные острые овощи.

24

Сильвия Плат – американская поэтесса и писательница, считающаяся одной из основательниц жанра «исповедальной поэзии» в англоязычной литературе.

25

Ричард Бертон (1925–1984) – британский актер. Был женат пять раз, дважды из них – на актрисе Элизабет Тейлор.

26

Эмили Дэвисон (1872–1913) – британская активистка. Погибла во время английского Дерби в 1913 году, когда выбежала на стадион навстречу жеребцу короля Георга V.

27

Ghost (англ.) – призрак, фантом.

28

Деятельность социальной сети Instagram запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности. (Здесь и далее.)

29

Кларенс-Хаус – резиденция членов британской королевской семьи в Вестминстере.

30

Протокол Герберта – действующая в Великобритании специальная форма, в которой родственники больного деменцией указывают все важные сведения о нем, чтобы в случае пропажи человека полиция могла быстрее его найти.

31

Трайфл – блюдо английской кухни, представляющее собой десерт из бисквитного теста с заварным кремом, фруктовым соком или желе и взбитыми сливками.

32

Перевод М. Лозинского.

33

Лемсип – препарат для симптоматической терапии острых респираторных заболеваний.

34

Табуле – восточный салат, закуска. Основными ингредиентами являются булгур и мелко порубленная зелень петрушки. Иногда вместо булгура используется кускус.

35

Дзадзики, также цацики – холодный соус-закуска из йогурта, свежего огурца и чеснока, традиционное блюдо греческой кухни.

36

Сестры Митфорд (Нэнси, Памела, Диана, Юнити, Джессика и Дебора) – дочери из семейства британских мелкопоместных аристократов. Прославились благодаря бурной светской жизни, общественной деятельности и политическим симпатиям, в частности к фашизму и коммунизму.

37

«Любовь в холодном климате» (англ. «Love in a Cold Climate», 1949) – полуавтобиографический роман Нэнси Митфорд.

38

Стив Миллер (род. 1943) – американский гитарист, певец и автор песен, экспериментировавший с разными музыкальными стилями. Пик популярности группы «The Steve Miller Band» пришелся на 1970–1980-е годы.

39

Рональд (1933–1995) и Реджинальд (1933–2000) Крэи – гангстеры, контролировавшие большую часть организованной преступной деятельности в Лондоне на рубеже 1950–1960-х годов.

40

«Fleetwood Mac» – британо-американская рок-группа, наиболее успешная в 1970–1980-х годах. Сингл «Everywhere» с четырнадцатого альбома группы вышел в 1987 году.

41

Искаженное от Carpe diem – «лови момент» (лат.).

42

Панч и Джуди – персонажи уличного кукольного театра, особенно популярного в Великобритании в Викторианскую эпоху.

43

«Spice Girls» – британская женская поп-группа, образованная в 1994 году. Их дебютный сингл «Wannabe» вышел в 1996 году.

44

Жаба в норке или сосисочная жаба – традиционное британское блюдо, сосиски, запечённые в кляре для йоркширского пудинга. Как правило, подаётся с луковым соусом и овощами.

Content

Долли Олдертон
Мои нереальные парни

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Эпилог

Благодарности

Сноски