Эдгар Райс Берроуз

Джон Картер – марсианин

© Оформление: ООО «Феникс», 2021

© Перевод: А. Иванов

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Принцесса Марса

Предисловие

Представляя вам необычную рукопись капитана Картера, я позволю себе сказать несколько слов, посвященных этой замечательной личности.

Мое первое воспоминание о капитане Картере относится к тем немногим месяцам, что он провел в доме моего отца в Виргинии перед началом Гражданской войны. Я был тогда пятилетним ребенком, но хорошо помню высокого, смуглого, гладко выбритого человека атлетического сложения, которого я звал дядей Джоном.

Он был скор на улыбку. С детьми играл с тем же добродушным весельем, с каким принимал участие в развлечениях общества взрослых. Даже с моей бабушкой он мог сидеть часами, занимая ее рассказами о своих необыкновенных похождениях во всех частях света.

Мы любили его, а наши слуги просто боготворили.

Он был истинным воплощением мужской красоты: ростом шесть футов и два дюйма, широкоплечий и узкобедрый, с осанкой тренированного спортсмена. Резкие черты лица отличались чрезвычайной правильностью. В полных огня и решимости стальных глазах этого брюнета отражался его сильный и прямой характер.

Манеры капитана Картера были безукоризненны, в них сквозило изящество, типичное для породистых джентльменов с Юга.

Его умение ездить верхом было настоящим чудом и вызывало восторг даже в этой стране великолепных наездников. Я часто слышал, как мой отец призывал его к осторожности, но дядя Джон в ответ только смеялся, говоря, что не родился еще тот конь, с которого он упадет и разобьется.

Началась война, и дядя Джон покинул нас, я не видел его больше пятнадцати лет. Вернулся он неожиданно, почти не изменился внешне. В обществе герой моего детства оставался таким же веселым, жизнерадостным товарищем, каким мы его знали раньше. Но я не раз тайком наблюдал, как, оставшись один, капитан Картер часами сидел, устремив взгляд в пространство, а лицо его выражало тоску и безграничное горе. Порой он просиживал ночи напролет, глядя в бездонное небо. Только много позже я узнал причину такого поведения.

Как-то раз он коротко рассказал нам, что после войны занимался разведкой и разработкой каких-то месторождений в Аризоне, это принесло большое состояние. Но о подробностях этого периода своей жизни он говорил крайне неохотно.

После возвращения Картер прожил с нами приблизительно год, а потом отправился в Нью-Йорк, где приобрел небольшой клочок земли на Гудзоне. Там я и навещал его раз в год во время моих посещений нью-йоркского рынка (у нас с отцом в то время было несколько небольших магазинчиков в Виргинии). Он жил в небольшом, но красивом коттедже на берегу реки. Однажды я обратил внимание, что дядя Джон с увлечением что-то пишет; как я теперь понимаю, он был занят этой самой рукописью.

Тогда же он сказал мне, что, если с ним произойдет какое-нибудь несчастье, именно я должен буду распорядиться его имуществом. И дядя Джон дал мне ключ от несгораемого шкафа в его кабинете. Там я должен был найти завещание и ряд указаний, следовать которым надлежало с абсолютной точностью.

В тот день, отправляясь спать, я видел из своего окна, как дядя Джон стоит на высоком берегу, простирая руки к небу. Лунный свет обволакивал его. Мне показалось, что он молится, хотя я никогда не считал его религиозным.

Несколько месяцев спустя, 1 марта 1886 года, я получил от него телеграмму с просьбой немедленно приехать. Он хорошо относился ко всем членам нашей семьи, но именно я всегда был его любимцем; поэтому немудрено, что я поспешил исполнить просьбу.

Утром 4 марта я уже прибыл на маленькую станцию, находящуюся недалеко от его поместья. Там я и узнал, что капитана Картера больше нет.

Он скончался утром. Надо сказать, что эта весть не очень поразила меня: я предчувствовал его смерть, но поспешил в поместье, чтобы позаботиться о похоронах.

В его маленьком кабинете я увидел сторожа, полицию и еще нескольких незнакомых мне человек. Сторож подробно рассказывал, как он нашел тело, которое еще не успело остыть, на краю берега. Капитан лежал на снегу, руки его были вытянуты над головой. Когда сторож показал, где именно это было, я понял, что это то самое место, где я видел дядю Джона ночью с простертыми к небу в мольбе руками.

На теле не было следов насилия, и с помощью местного врача следователь быстро установил, что смерть последовала от разрыва сердца. Оставшись наконец один, я открыл несгораемый шкаф и извлек завещание. Дядины указания по поводу похорон были несколько странными, но я постарался выполнить их во всех подробностях.

Капитан Картер просил, чтобы я перевез, не бальзамируя, его тело в Виргинию и положил в открытом гробу в склеп, который он сам выстроил. Склеп был снабжен хорошей вентиляцией, массивная дверь запиралась огромным позолоченным пружинным замком, открывавшимся только изнутри.

Согласно его распоряжению, я должен был сам проследить, чтобы все было сделано точно и сохранено в тайне.

По завещанию в течение двадцати лет весь доход с поместья причитался мне, а по истечении этого срока оно целиком переходило в мое пользование.

Дальнейшие указания касались этой рукописи, которую я не должен был распечатывать и читать одиннадцать лет. Огласить же ее содержание я мог только через двадцать один год.

Ныне я с полным правом делаю это.

Искренне преданный вам

Эдгар Берроуз.

1. В горах Аризоны

Мне очень много лет; сколько – я сам не знаю. Может быть, сто, может, и больше. Точно сказать не могу, так как я никогда не был старым, как другие люди, а детство не удержалось в моей памяти. Сколько себя помню, я всегда был мужчиной в возрасте около тридцати лет. Я выгляжу сейчас так же, как и сорок лет назад. Но все же я чувствую, что вечно жить не буду, что в один «прекрасный» день умру настоящей смертью, после которой нет воскрешения. Я боюсь смерти, хотя умирал дважды, а все еще жив. И все-таки я ощущаю перед ней такой же ужас, как и вы. Думаю, именно этот страх убеждает меня в неизбежности смерти.

Понимая ее неотвратимость, я решил написать о самых интересных моментах своей жизни.

Я не могу объяснить те сверхъестественные происшествия, о которых расскажу. Но я честно изложу хронику случившегося за те десять лет, когда мое мертвое тело лежало в одной из пещер Аризоны.

Я никогда еще не рассказывал этой истории, и никто не узнает ее до моей смерти. Средний человеческий ум не верит тому, чего не в состоянии постигнуть, поэтому я не буду поражен, если меня осмеют и назовут лжецом. А между тем я сообщу здесь весьма простые истины, которые когда-нибудь будут объяснены наукой. Может быть, сведения, добытые мною на Марсе, помогут человечеству узнать тайну этой планеты.

Мое имя – Джон Картер, но более я известен как капитан Картер из Виргинии. Я воевал за Конфедерацию и, когда война закончилась, оказался обладателем нескольких сот тысяч конфедеративных долларов – то есть был разорен. Я имел чин капитана кавалерийского эскадрона, но армии уже не существовало. И все же я был готов к борьбе и решил отправиться в Аризону на поиски золота.

Там я провел около года в обществе другого конфедеративного офицера, капитана Джемса К. Поуэля из Ричмонда. Нам чрезвычайно повезло: в конце зимы 1865 года, после целого ряда неудач, мы обнаружили богатейшую золотоносную жилу. Мы даже мечтать о таком не могли! Поуэль, горный инженер по образованию, установил, что за три месяца мы нашли золота на сумму свыше миллиона долларов.

Так как наша экипировка была крайне примитивна, мы решили, что один из нас должен вернуться в цивилизованный мир, чтобы закупить необходимые машины и нанять людей для разработки жилы.

Поуэль хорошо знал местность и был лучше меня осведомлен в вопросах горного дела, поэтому мы решили, что ехать должен он. Я же должен был оставаться на страже нашей жилы и оберегать ее от захвата каким-нибудь странствующим искателем.

3 марта 1866 года мы навьючили двух осликов багажом Поуэля и распрощались. Он сел на лошадь и стал спускаться по горному хребту в долину, через которую лежал его путь.

Это утро было ясное, как обычно в Аризоне. Я следил за тем, как он удалялся, то отступая немного назад и вверх, то появляясь на ровном плоскогорье. В последний раз я видел Поуэля около трех часов пополудни, когда он вступил в тень горной цепи и скрылся в ней.

Спустя полчаса я случайно бросил взгляд в сторону долины и увидел три неясные фигурки, следовавшие в том же направлении, что и Поуэль. Я не склонен к излишней мнительности, но чем больше старался убедить себя, что это лишь мустанги и с другом все благополучно, тем меньше мне это удавалось.

Мы еще не встречали здесь ни одного враждебного индейца, поэтому наша беззаботность достигла крайнего предела. Мы высмеивали все слышанное об этих разбойниках, якобы шнырявших по горным тропам в поисках добычи. По рассказам, они подвергали жесточайшим мучениям всякого белого, попавшего в их руки.

Я знал, что Поуэль опытный офицер и прекрасно вооружен, но на Севере мне неоднократно приходилось сталкиваться с индейцами, и было ясно, что шансы его против хитрых апачей весьма слабы. В конце концов я не мог более оставаться в неизвестности, вскочил на верховую лошадь и направился по следам Поуэля, вооружившись двумя кольтами и карабином.

Выехав на относительно ровную дорогу, я пустил лошадь галопом и так скакал до самых сумерек. Было уже почти темно, когда я заметил следы, присоединившиеся к следам Поуэля. Это мчались во весь опор три неподкованных жеребца.

Я спешно продолжал свой путь, но наступила полная темнота, и пришлось дожидаться восхода луны. В ожидании мне оставалось только углубиться в размышления о целесообразности моей погони. Возможно, я сам, подобно нервной женщине, придумал несуществующие опасности, над которыми мы с Поуэлем только посмеемся, когда я его нагоню. Однако чувство долга, к чему бы оно ни вело, было для меня главным на протяжении всей жизни. Возможно, именно это принесло мне столько почестей и орденов во время войны и удостоило меня дружбы стольких незаурядных личностей.

Около девяти часов луна светила уже достаточно ярко, и я мог продолжать свой путь. Я довольно быстро продвигался вперед по тропинке, местами пуская коня легкой рысью, и около полуночи добрался до водоема, у которого Поуэль предполагал сделать привал. Здесь было пустынно. Следы преследующих всадников шли по следам Поуэля с одинаковой скоростью. Теперь я знал совершенно определенно: преследователи были апачи и они намеревались захватить Поуэля живым, чтобы насладиться его мучениями. Я пустил коня галопом в надежде догнать краснокожих раньше, чем они настигнут моего друга.

Где-то далеко впереди раздались выстрелы. Я понял, что сейчас Поуэль нуждается во мне больше, чем когда-либо, и бешеным карьером понесся вверх по узкой горной тропе.

Я проскакал целую милю, не слыша ни единого звука. Внезапно тропинка вышла через ущелье на небольшое открытое плоскогорье, и открывшееся мне зрелище было таким ужасным, что я остановился как вкопанный.

Небольшая полоска равнины сплошь белела индейскими шатрами. Посредине лагеря с полтысячи краснокожих сгрудились вокруг какого-то предмета. Их внимание было приковано к нему настолько, что они не заметили моего приближения и я мог бы с легкостью повернуть назад под темные своды ущелья, ускользнув от них. Однако эта мысль возникла у меня лишь на другой день, да я никогда и не последовал бы ей. Вообще, не могу припомнить ни одного случая, когда бы сознательно принимал решение в опасной ситуации. Я интуитивно следую велению чувства долга, не прибегая к утомительным мозговым процессам, и никогда еще не жалел об этом.

Я, конечно, понял, что центром всеобщего внимания был именно Поуэль. Не раздумывая, выхватил из-за пояса свой револьвер и стал посылать выстрел за выстрелом в самую гущу толпы, одновременно издавая дикие крики. И вряд ли я мог придумать что-нибудь лучшее, так как ошеломленные неожиданностью краснокожие бросились врассыпную в полной уверенности, что их настиг целый отряд регулярной армии.

Зрелище, представившееся моим глазам, заставило похолодеть кровь в жилах. Под яркими лучами аризонской луны лежал Поуэль, просто усеянный густой щетиной стрел. В том, что он уже мертв, не могло быть ни малейшего сомнения, но я решил спасти его от поругания. Подъехав вплотную, я нагнулся и, ухватившись за патронный пояс, взвалил тело на холку моей лошади. Взгляд, брошенный мною назад, убедил меня, что возвращение более рискованно, нежели путь вперед. Пришпорив моего измученного скакуна, я помчался к ущелью, видневшемуся по ту сторону равнины.

Тем временем индейцы успели сообразить, что я один, и мне вслед полетели проклятия, сопровождаемые стрелами и карабинными пулями. При лунном свете попасть в цель может, пожалуй, только проклятие, к тому же индейцы были крайне взволнованны, а бег моего коня быстр – все это спасло меня от метательных снарядов врага. Я смог добраться до прикрытия гор прежде, чем дикари успели организовать настоящую погоню.

Конь мой продвигался вперед без поводьев, так как я знал, что он найдет верный путь скорее, нежели я. Но на этот раз он ошибся и пошел по тропе, ведущей к вершине горной цепи, а не к ущелью, через которое я надеялся выбраться в долину и тем самым спастись от погони. Но именно этой ошибке я обязан жизнью и теми замечательными происшествиями, которые приключились со мной в течение последующих десяти лет.

Первая мысль о том, что я оторвался от погони, мелькнула у меня, когда вопли преследователей начали доноситься слева и притом стали менее внятными. Я понял, что они направились по левую сторону скалистых гор, окаймляющих равнину, в то время как мой конь вынес меня и тело Поуэля по правую ее сторону.

Я очутился на небольшом ровном выступе скалы, с которого можно было разглядеть тропинку внизу, и увидел, как кучка преследовавших меня дикарей исчезла за вершиной соседней горы. Но было ясно, что индейцы скоро обнаружат свою ошибку, и тогда погоня будет возобновлена по верному направлению.

Я успел проехать лишь очень небольшое расстояние, как вдруг перед моими глазами вырос большой скалистый утес. Тропинка, по которой я ехал, была ровная, довольно широкая и вела наверх. Справа возвышалась скала высотой в несколько сот футов, слева был крутой, почти отвесный спуск, ведущий на дно скалистого оврага. Вскоре резкий поворот вправо вывел меня ко входу в большую пещеру. Отверстие было четыре фута в высоту и от трех до четырех футов в ширину. Тропинка кончалась у самой пещеры.

Утро уже наступило, и все было озарено ярким солнечным светом. Сойдя с лошади, я положил тело Поуэля на землю. Я все не мог смириться со смертью друга и вливал воду из своей фляги в его мертвые губы, смачивал его лицо водой, тер руки – словом, провозился с ним около часа, будучи в то же время совершенно уверенным в его смерти.

Я очень любил Поуэля. Он был настоящим мужчиной и хорошим, верным товарищем. С чувством глубокой скорби я прекратил свои тщетные попытки оживить его.

Оставив тело Поуэля, я вполз внутрь пещеры на разведку. Она была примерно сто футов в диаметре и тридцать или сорок футов в высоту. Ровный, хорошо утоптанный пол и многие другие признаки говорили, что когда-то, в отдаленные времена, пещера эта была обитаемой. Задняя стена ее скрывалась в густой темноте, так что я не мог разобрать, имеются ли там еще ходы.

Постепенно я начал ощущать приятную сонливость, которую счел результатом своей усталости от длительной верховой езды, опасностей борьбы и погони.

Теперь я чувствовал себя относительно безопасно, ведь один человек мог спокойно защищать тропинку, ведущую в пещеру, от целой армии.

Охватившая меня полудремота вскоре стала так сильна, что я с трудом боролся с желанием броситься на землю и заснуть. Я сознавал, что это совершенно недопустимо, так как означало бы верную смерть от рук моих краснокожих «друзей», которые могли нагрянуть каждую минуту. Сделав над собой усилие, я направился к выходу из пещеры, но сильное головокружение буквально отбросило меня к боковой стене, и я навзничь упал на землю.

2. Избавление от смерти

Блаженное ощущение охватило меня, мускулы ослабели, и я был уже готов заснуть, как вдруг услышал приближающийся конский топот. Я хотел вскочить на ноги, но с ужасом ощутил, что мышцы отказываются повиноваться. Я не мог пошевелить ни одним членом, словно превратился в камень. И теперь впервые заметил, что пещеру наполняет какой-то полупрозрачный туман, он виден лишь у самого выхода, где озарен дневным светом. Ядовитый газ! Странно только, почему я сохранил мыслительные способности, потеряв способность двигаться.

Я лежал лицом к выходу, откуда мне была видна узкая полоска тропы между пещерой и поворотом утеса. Звук приближающегося лошадиного топота прекратился, и я понял, что индейцы уже спешились и теперь осторожно подкрадываются ко мне. Положение было безнадежным, оставалось только надеяться на скорую смерть, так как фантазия дикарей, изобретающих пытки, безгранична.

Ждать пришлось недолго. Легкий шорох известил меня, что враг рядом. Из-за гребня скалы показалось ярко раскрашенное лицо воина, и дикие глаза впились в меня. Я был уверен, что прекрасно виден в полумраке пещеры, так как лучи утреннего солнца падали через вход прямо на меня.

Однако краснокожий стоял неподвижно, с вытаращенными глазами и открытым ртом. Затем показалась еще одна дикая физиономия, потом третья, четвертая и пятая, и каждая являла собой воплощение страха, но причина их испуга была мне непонятна. Столпившиеся у пещеры шепотом что-то с ужасом передавали остальным.

Внезапно из глубины пещеры, откуда-то позади меня, раздался слабый, но внятный стон. Как только он достиг слуха индейцев, они повернулись и бросились бежать. Паника охватила их до такой степени, что одного из них в спешке столкнули с утеса вниз головой на острые камни. Некоторое время в воздухе еще раздавались их крики, затем все стихло.

Звук, испугавший моих врагов, больше не повторялся, но и одного раза было достаточно, чтобы я мог думать только о неизвестном, скрывавшемся во мраке. Страх – относительное понятие. То, что я испытывал тогда, не идет ни в какое сравнение с ощущениями, например, во время смертельной опасности на войне. На войне жизнь моя была в моих руках, теперь же я оказался парализован, спиной к неизвестной опасности, один звук которой обратил в бегство бесстрашных апачей. Я много испытал в жизни страшного, теперь испытывал настоящий ужас.

Несколько раз мне казалось, что я слышу позади себя слабый шорох, как будто кто-то осторожно двигается. Но ничего не происходило, и мне оставалось лишь ждать и надеяться, что мой паралич исчезнет так же внезапно, как возник.

К концу дня конь, стоявший до сих пор не привязанным у входа в пещеру, повернулся и медленно отправился вниз по тропинке в поисках пищи и воды. И вот я остался один на один с таинственным существом позади себя. С этой минуты и до полуночи вокруг меня царила тишина – тишина смерти. В полночь из густого мрака пещеры опять раздался ужасный стон и послышался звук движения какого-то существа, как слабое шуршание сухих листьев. Я еще раз сделал отчаянную попытку встать, но разум мой был бессилен разрушить оковы.

Внезапно я ощутил сильный внутренний толчок, мгновенную тошноту, услышал резкий звук и почувствовал себя стоящим у стены пещеры. В эту минуту лунный свет озарил внутренность пещеры, и прямо перед собой я увидел собственное тело. Оно лежало в той же позе: с широко открытыми глазами, устремленными к выходу из пещеры, с безжизненно раскинутыми руками. Охваченный полнейшей растерянностью, я переводил взгляд со своей недвижимой земной оболочки, лежавшей на полу, на себя, стоящего у стены. У стены я стоял совершенно нагой, как в час своего рождения.

Превращение было настолько неожиданным, что на минуту я забыл обо всем, кроме своей чудесной метаморфозы. Первой моей мыслью было: неужели это и есть смерть? Неужели я действительно оказался по ту сторону жизни? Но я ясно ощущал сильный стук сердца – результат попытки освободиться от сковавшего меня онемения. Дыхание было прерывистым, из каждой поры тела выступил холодный пот. Я ущипнул себя и убедился, что не сплю.

Тут повторившийся глухой стон из глубины пещеры вернул меня к реальности. Я наг и безоружен, и нет ни малейшего желания стать лицом к лицу с невидимым врагом.

Я не мог себя заставить прикоснуться к собственному безжизненному телу, чтобы взять револьверы. Карабин был прицеплен к седлу ушедшего коня. Единственным выходом из создавшегося положения было бегство. Это решение укрепилось, когда я вновь услышал шуршащий звук из темноты пещеры.

Я быстро проскользнул наружу и очутился под звездным небом ясной аризонской ночи. Резкий и свежий горный воздух освежил меня, и я почувствовал, как с ним в меня вливается новая жизнь и новая отвага. Остановившись на краю выступа, я старался прояснить свое помутившееся сознание. Я размышлял о том, что в течение многих часов пролежал совершенно беспомощный в пещере, и все же ничто не причинило мне вреда. Здравый смысл подсказывал, что недавние шорохи происходили от каких-нибудь естественных и совершенно невинных причин. Может быть, само строение пещеры таково, что их производило легкое дуновение ветра.

Я решил вновь отправиться на разведку. Но прежде поднял голову, чтобы наполнить свои легкие чистым горным воздухом. Взгляд мой упал на расстилающуюся передо мной прекрасную панораму горных хребтов и равнин, поросших кактусом. Эта картина под фосфорическими лучами луны завораживала.

Немногие чудеса Запада могут так вдохновить человека, как освещенный луной горный пейзаж Аризоны. Посеребренные горы вдали, странное сочетание света и тени, причудливые контуры кактусов создают необыкновенную картину. Кажется, что заглянул в какой-то мертвый или забытый мир, совершенно не похожий на все другие места земного шара.

Погруженный в созерцание, я перевел взор с земли на небеса, где раскинулись мириады звезд. Большая красная звезда над горизонтом привлекла мое внимание. И, глядя на нее, я почувствовал себя во власти какой-то могучей, волшебной силы. Это был Марс, бог войны, мой бог.

Я не мог оторвать от Марса свой взор, мне показалось, что он властно призывает меня к себе через необозримое пространство, как магнит притягивает к себе железо.

И тяготение оказалось невозможно преодолеть. Я закрыл глаза, протянул руки призывавшему меня богу войны и почувствовал, как с быстротой молнии какая-то волшебная сила понесла меня в звездную бесконечность.

Резкий холод и непроницаемый мрак окружили меня.

3. Мое вступление на Марс

Открыв глаза, я увидел странный ландшафт. Я знал, что нахожусь на Марсе, пребываю в здравом уме и что все происходит наяву. Я не спал. Мое внутреннее сознание с такой же уверенностью говорило мне, что я на Марсе, с какой ваше говорит вам, что вы на Земле.

Я оказался на ложе из желтоватого мха, расстилавшегося на целые мили вокруг. Был полдень. Солнце светило прямо надо мной, и зной его был совершенно невыносим для моего обнаженного тела: он был значительно сильнее, чем бывает в то же время дня где-нибудь в пустыне Аризоны. Там и тут возвышались небольшие выступы кварцевых скал, сверкавших на солнце, а слева от меня, на расстоянии ста ярдов, виднелось низкое строение высотой около четырех футов. В поле моего зрения не было ни воды, ни какой-либо иной растительности, кроме мха. Я же ощущал жажду и потому решил отправиться на разведку.

Когда я вскочил, Марс преподнес свой первый сюрприз: меня подняло в воздух ярда на три, а потом плавно опустило. Это было забавно, но мне пришлось снова учиться ходить, так как ноги, легко и крепко носившие меня на Земле, здесь, на Марсе, проделывали со мной самые неожиданные фокусы.

Я пытался двигаться вперед нормальным, достойным джентльмена образом, однако двигался какими-то смешными прыжками. Каждый шаг отрывал меня от почвы и через два или три скачка швырял навзничь. На Марсе тяготение меньше, чем на Земле, атмосферное давление ниже, и пока я терпел поражение в поединке с ними.

Все же я твердо решил осмотреть окрестности, а главное – необычное строение. И ухватился за оптимальный в моей ситуации способ: впал в детство и пополз на четвереньках. Это мне удавалось очень хорошо, и через несколько мгновений я уже добрался до низкой стены, окружавшей интересующее меня здание.

Она не имела ни окон, ни дверей. Так как высота ее была не более четырех футов, я осторожно поднялся на ноги и заглянул через нее… Это было фантастическое зрелище!

Крыша строения была из крепкого стекла, толщиной в четыре-пять дюймов, а под ней лежало несколько сот огромных яиц, совершенно круглых и снежно-белых. Все яйца были практически одинаковы – два с половиной фута в диаметре.

Четыре или пять из них уже лопнули, и рядом сидели странные создания. Сразу бросалась в глаза непомерно большая голова, к которой при помощи длинной шеи присоединялось маленькое слабое тельце с шестью конечностями. Как я узнал позже, это были пара рук и ног и пара промежуточных конечностей, применяемых и в качестве рук, и в качестве ног. Глаза были посажены по краям головы, немного выше ее центра, и вращались независимо друг от друга, благодаря чему это уродливое существо могло смотреть в любом направлении или в двух направлениях одновременно.

Уши были расположены над глазами и имели форму небольших куполообразных щупалец. Они выдавались над головой примерно на один дюйм. Нос представлял собой продольную расщелину в центре лица, между ртом и ушами.

Тела их были совершенно лишены растительности, а кожа имела светлую желтовато-зеленую окраску. Как я узнал позднее, у взрослых марсиан этот цвет переходит в оливковый, причем у мужчин темнее, нежели у женщин. Кроме того, у взрослых голова не так непропорционально велика, как у детей.

Радужная оболочка глаз кроваво-красного цвета, как у альбиносов, зрачок темный, а глазное яблоко белое. Такие же белые зубы придавали особенно хищное выражение и без того неприятной физиономии, так как нижние клыки загибались вверх, к глазам. Они выделялись необычайно резко на темном фоне оливковой кожи.

Но тогда у меня было мало времени, чтобы рассмотреть все это. Яйца лопались одно за другим, и маленькие уродцы выползали из своей оболочки. Между тем сзади ко мне приближалась группа взрослых марсиан. Они двигались бесшумно по мягкому мху, покрывавшему почти всю поверхность Марса (только у полюсов была вечная мерзлота). Только случайное бряцанье оружия переднего воина предупредило меня.

Диву даюсь, как мне удалось тогда так легко спастись, ведь намерения у них были самые решительные. Если бы карабин вождя отряда не покачнулся в своих кольцах сбоку от седла и не ударился о конец копья, я бы был уничтожен в мгновение ока, не успев даже ощутить приближения смерти. Но этот легкий звук заставил меня обернуться, и я увидел, что на расстоянии десяти футов от моей груди сверкает острие длиной футов в сорок, смертельной угрозой блестит его наконечник. Передо мной был отряд всадников, пришедших за потомством.

Малыши по сравнению с ними казались милыми и безобидными. Предводитель был ростом около пятнадцати футов; на Земле такой весил бы пудов десять. Его животное не имело ни поводьев, ни узды. Он восседал на своем «Росинанте», как мы на коне, обхватив его корпус нижними конечностями, а кисти двух правых рук были протянуты в разные стороны для сохранения равновесия.

Животное соответствовало своему чудовищному хозяину. Обычные слова вряд ли передадут впечатление от его вида. Восьминогий зверь ростом не менее десяти футов, плоский широкий хвост во время бега горизонтально вытянут, огромная пасть – от носа до длинной, массивной шеи.

Подобно своему господину, животное было совершенно лишено волосяного покрова. Лоснящаяся кожа на спине темно-грифельного цвета, на животе белая, а окраска ног, начиная от темных плеч и бедер цвета сланца, постепенно переходила в ярко-желтую. Ступни как огромные подушки, что делало их поступь совершенно бесшумной. Кстати, отсутствие копыт или когтей характерно для большинства обитателей планеты.

Вслед за возглавлявшим отряд марсианином тянулось еще девятнадцать таких же чудовищ. Позже я понял, что среди марсиан, как и среди нас, нет двух совершенно одинаковых. Тогда же картина эта произвела на меня впечатление материализовавшегося ночного кошмара.

Я был наг и безоружен и поспешил применить первый открывшийся мне закон чужой природы, чтобы избежать удара копья. Несильный по земным меркам прыжок вознес меня на крышу марсианского инкубатора (как я определил это строение). Это ошеломило марсиан, да и меня самого, так как я взлетел в воздух футов на тридцать. Прыгнув еще раз, я оказался на мягком мху в ста футах от неприятеля.

Обернувшись, я увидел, что враги мои сгруппировались вдоль стены. Некоторые наблюдали за мной с выражением, похожим на удивление, а другие, по-видимому, были совершенно удовлетворены тем, что я не тронул их детенышей.

Они тихо переговаривались между собой, жестикулируя и указывая на меня. Поняв, что у меня нет оружия, они стали смотреть менее свирепо, но, как я узнал потом, главную роль в этом сыграла проявленная мною ловкость. Дело в том, что огромные и тяжеловесные марсиане значительно менее проворны и сильны, учитывая их вес, нежели люди. Я сомневаюсь, что марсианин, перенесенный на Землю, мог бы поднять свое тело.

Вот почему моя ловкость показалась на Марсе такой же чудесной, какой она показалась бы и на Земле, и агрессия уступила место любопытству.

Отсрочка дала мне возможность передохнуть и лучше рассмотреть воинов. Надо сказать, что до этой минуты рассудок мой еще не мог отделить этих врагов от вчерашних преследователей.

Я заметил, что каждый помимо копья имел еще оружие. С особой ловкостью марсиане владели чем-то вроде карабина. Этот карабин белого металла имел деревянное ложе. Древесина добывалась, как я узнал впоследствии, из очень легковесного, но прочного растения, широко распространенного на Марсе и совершенно неизвестного нам. Металл представлял собой сплав из алюминия и стали. Металлы эти марсиане научились закаливать до твердости, значительно превышающей земную. Вес оружия был относительно невелик, но выстрел всегда смертелен благодаря мелкокалиберным разрывным снарядам из радия. Кроме того, такой карабин действует на расстоянии, совершенно немыслимом на Земле. Теоретически радиус действия равняется тремстам милям, фактическая дальность прицела – двести миль.

Конечно, я узнал это много позже, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы отнестись с большим уважением к огнестрельному оружию марсиан. Тогда же только испытанная интуиция предостерегла меня от попытки бежать при ярком дневном свете от этих двадцати смертоносных жерл.

После коротких переговоров марсиане повернули своих коней и отъехали ярдов на двести. У инкубатора остался только один – тот, чье копье едва не пронзило меня. Очевидно, это был вождь, остальные по его приказанию заняли наблюдательную позицию.

Предводитель отложил свое копье и остальное оружие и направился ко мне. Теперь мы были в равном положении. Приблизившись ко мне на пятьдесят футов, он снял с руки огромный металлический браслет и, держа его на ладони, обратился ко мне громко и отчетливо. Разумеется, язык был совершенно непонятен. Затем он остановился, как бы ожидая моего ответа, насторожив уши-щупальца и вперив в меня свои ужасные глаза.

Когда молчание стало тягостным, я осмелился заговорить, так как понял, что он предлагает мир. Ведь он снял с себя все оружие и удалил свой отряд, прежде чем приблизиться ко мне. Почему бы на Марсе этот жест не мог иметь того же значения, что и на Земле?

Приложив руку к сердцу, я низко поклонился марсианину и объяснил ему, что, несмотря на неясность языка, поступки его ясно говорят мне о мире и дружбе, которые в настоящий момент очень дороги моему сердцу. Несомненно, я мог бы с равным успехом молоть и совершеннейшую чушь, так как марсианин понял лишь значение поступка, которым я завершил свою речь. А я, протянув руку, приблизился к нему, взял браслет с его открытой ладони и надел себе на руку поверх локтя. Затем улыбнулся ему и принял выжидательную позу. Его огромный рот расплылся в ответной улыбке, он взял меня за руку, и мы зашагали к «Росинанту». В то же время по его сигналу остальные помчались к нам, но остановились не доезжая. По-видимому, они испугались, что я могу опять сделать прыжок, который унесет меня из поля зрения.

Вождь обменялся несколькими словами со своими людьми, знаками попросил меня занять место позади одного из них и сел на коня. Указанный воин протянул две или три руки, поднял меня с земли и усадил к себе за спину на лоснящийся круп животного. Я кое-как пристроился, держась за ремни и перевязи оружия марсианина.

Затем вся кавалькада развернулась и понеслась галопом в направлении горной цепи, видневшейся вдали.

4. Пленник

Мы проехали около десяти миль, когда путь пошел вверх. Как я узнал позже, мы путешествовали по дну одного из давно уже высохших морей Марса и теперь приближались к берегу.

Вскоре мы достигли подножия горной цепи и, проехав через узкое ущелье, выбрались в открытую долину. Огромный город находился на низком плоскогорье. Мы мчались туда.

Разрушенное шоссе выходило прямо из города, но достигало лишь края плоскогорья, где внезапно обрывалось, переходя в лестницу из ряда широких ступеней.

Когда мы проезжали по городу, я увидел, что дома полуразрушены и необитаемы, по-видимому, уже много лет. В центре находилась большая площадь, которая, как и прилегающие к ней здания, была занята лагерем. Военным лагерем марсиан.

Меня поразило, что все были совершенно нагими, если не считать украшений. Женщины почти не отличались от мужчин, только клыки их были значительно длиннее, причем у некоторых достигали высоко посаженных ушей. Еще женщины были меньше ростом и имели более светлую окраску, а на пальцах рук и ног виднелись зачатки ногтей, совершенно отсутствующих у мужской половины. Рост взрослых женщин достигал десяти-двенадцати футов.

Тела детей были светлее, чем у женщин. Мне показалось, что все дети совершенно одинаковы, хотя одни были выше других, следовательно, старше.

Я не заметил стариков. Вообще, внешность марсиан существенно не меняется от зрелого возраста – сорока лет – до тысячелетнего. Достигший глубокой старости марсианин добровольно отправляется в последнее страшное плавание по реке Исс. Ее исток не известен никому, из лона этой реки не возвращаются. А если бы кто и возвратился из холодных темных вод, его никогда не оставили бы в живых.

Но только около двадцати марсиан из тысячи доживают до такого добровольного паломничества. Не более одного из тысячи умирает от болезни. Остальные девятьсот семьдесят девять погибают на войнах, дуэлях, охоте, в авиакатастрофах и так далее. Самая страшная участь достается детям, которые становятся добычей больших белых обезьян Марса.

Средний возраст, которого достигают марсиане после наступления зрелости, – около трехсот лет. Могли бы жить до тысячи, если бы не насильственная смерть. Я думаю, что это реакция на исчезновение жизненных ресурсов планеты. Марсиане обладают исключительными познаниями в медицине, но долговечность опасна для существования рода. Итак, жизнь на Марсе потеряла свою первоначальную ценность, это заметно по распространению опасных спортивных игр, а также из непрекращающейся вражды между отдельными общинами. Ни один мужчина и ни одна женщина на Марсе никогда не ходит без смертоносного оружия.

Когда мы приблизились к площади и мое присутствие было обнаружено, нас немедленно окружила добрая сотня марсиан. Мне показалось, что они сейчас стащат меня с коня моего стража.

Одно слово вождя – и шум прекратился. Мы направились к великолепному сооружению, каких я никогда не видел на Земле.

Здание невысокое, однако занимало внушительную площадь. Оно было построено из сверкающего белого мрамора, украшенного золотом и бриллиантами, которые сверкали под лучами солнца и переливались всеми цветами радуги. Главный вход шириной в несколько сот футов выдавался из здания так, что над входной галереей образовался огромный навес. Лестницы не было, но небольшой наклон, ведущий на первый этаж, расширялся в просторный зал, окруженный галереями.

Около сорока или пятидесяти марсиан мужского пола собралось в этом зале, оснащенном большим количеством разных пюпитров и стульев. Все они сгрудились вокруг ступеней кафедры. На ней восседал на корточках огромный воин. Он был увешан с головы до ног металлическими украшениями и разноцветными перьями, кожаный убор был отделан драгоценными камнями, а с плеч свисала мантия из белого меха на подкладке пурпурного шелка.

Меня поразила непропорциональность размеров марсиан по отношению к столам, стульям и другой мебели. Все эти предметы были приспособлены для человеческого роста, а огромные тела марсиан лишь с неимоверными усилиями втискивались в стулья, под пюпитрами не хватало места для их длинных ног. Из этого следовало, что на Марсе жили и другие обитатели. С другой стороны, на всей обстановке лежал отпечаток древности, очевидно, город принадлежал давно вымершей и забытой расе, обитавшей на Марсе в незапамятные времена.

Наш отряд остановился у входа в здание, и по знаку вождя меня опустили на землю. Опять рука об руку с предводителем мы прошли в зал аудиенций. По-видимому, на Марсе церемония представления верховному вождю проходит без особых формальностей.

Все расступались перед моим спутником, когда он шествовал к кафедре. Сидевший на корточках поднялся на ноги и произнес имя моего конвоира, тот остановился и полным титулом приветствовал правителя.

В тот момент вся церемония не имела для меня никакого значения, но позднее я узнал, что она является обычной формой приветствия зеленых марсиан. Иноземцы же, не знающие языка, должны молча обменяться украшениями, если миссия их носит мирный характер. Иначе они обменялись бы выстрелами.

Имя взявшего меня в плен было Тарс Таркас. Он являлся помощником правителя общины и был известен как государственный муж и воин. По-видимому, он кратко доложил о приключениях, связанных с его экспедицией. Затем верховный вождь обратился ко мне.

Я произнес несколько вежливых фраз, которых он, естественно, не понял. В заключение своей речи я слегка улыбнулся, и он сделал то же самое. Это подтвердило мои надежды, что у нас есть хоть что-то общее – способность улыбаться. Позднее я узнал, что улыбка марсианина обманчива, а смех может заставить поседеть самого крепкого человека.

Чувство юмора у зеленых обитателей Марса не похоже на наше. Например, предсмертная агония товарища может вызвать необузданное веселье, а лучшим развлечением считается убийство военнопленных самыми изощренными способами.

Собравшиеся воины разглядывали меня, подойдя вплотную и ощупывая мышцы и кожу. Затем верховный вождь изъявил желание посмотреть, как я «летаю», и с Тарсом Таркасом направился к открытой площади, сделав мне знак следовать за ними.

После первой неудачной попытки я боялся самостоятельно ходить по Марсу. Теперь же, предоставленный самому себе, я продвигался между столами и стульями, спотыкаясь и падая подобно огромному кузнечику. Я несколько раз весьма ощутимо ушибся (к большому удовольствию марсиан) и опять хотел прибегнуть к испытанному способу – ползти на четвереньках. Но марсианам это не понравилось, и один из них, что больше всех смеялся, грубо поставил меня на ноги.

Когда он наградил меня тумаком, физиономия его оказалась на очень близком расстоянии. Что оставалось делать джентльмену, честь и достоинство которого нагло нарушены? Нарушено элементарное уважение к правам чужестранца. Я ответил марсианину ударом в челюсть, и он свалился наземь, как заколотый бык. Когда он упал, я повернулся и прислонился спиной к пюпитру, ожидая мести его товарищей и твердо решив дать перед смертью хороший бой.

Но опасения мои оказались напрасными, так как остальные марсиане сперва были совершенно ошеломлены, а затем разразились диким хохотом и бурными рукоплесканиями. В тот момент я мало что понял, но позднее узнал, что так они выразили свое одобрение.

Верзила, которого я сшиб с ног, все еще валялся на земле, но ни один из товарищей даже не подошел к нему. Тарс Таркас приблизился ко мне, протянув одну из своих рук, и мы дошли до площади без дальнейших приключений.

Я не понимал сперва, зачем мы пришли на открытое место, но вскоре получил разъяснение. Марсиане несколько раз повторили слово «сак», затем Таркас сделал несколько прыжков и, обернувшись ко мне, потребовал: «Сак». Я понял и, собравшись с силами, совершил такой «сак», что поднялся на добрые полтораста футов. Приятно, что на этот раз я не потерял равновесия, а встал на ноги, даже не упав. Затем несколькими прыжками по двадцать-тридцать футов я возвратился к группе воинов.

Мое представление было дано в присутствии нескольких сот маленьких марсиан, и они немедленно стали просить повторения. Верховный вождь отдал соответствующий приказ, но я был голоден, хотел пить и решил потребовать к себе внимания. Поэтому в ответ на назойливые «сак» я указывал на свой рот и потирал живот.

Тарс Таркас и верховный вождь обменялись репликами, и первый дал какое-то указание молодой женщине из толпы, велев мне следовать за ней. Я ухватился за предложенную руку, и мы вместе пошли к большому зданию на другой стороне площади.

Моя «прелестная» спутница была около восьми футов ростом, светло-зеленого цвета, с гладкой, лоснящейся кожей. Как я узнал потом, ее имя было Сола и она принадлежала к свите Тарса Таркаса. Она привела меня в большую комнату, судя по разбросанным на полу лоскутам шелка и меха, это была спальня туземцев.

Из больших окон лился свет, комната была со вкусом украшена настенной живописью и мозаикой. Однако на всем этом лежал едва ощутимый отпечаток древности, который ясно говорил о том, что создатели этих чудесных произведений искусства не имели ничего общего с дикарями, живущими тут теперь.

Сола знаком попросила меня сесть на кучу шелка посреди комнаты и, обернувшись, издала страшный шипящий звук, подавая кому-то знак. Ее зов был услышан, и я увидел еще одно чудо Марса. Чудо вошло, покачиваясь на десяти тонких ножках, и село на корточки перед девушкой, подобно послушному щенку. Чудо, а вернее, чудовище было ростом с шотландского пони, голова его напоминала лягушачью, только челюсти были снабжены тремя рядами острых, длинных клыков.

5. Я ускользаю

Сола посмотрела прямо в глаза зверюги, произнесла повелительным тоном пару слов, указала на меня и вышла. Мне было очень интересно, что будет делать это кровожадное с виду чудовище, оставленное наедине с таким изысканным мясным блюдом, как я. Опасения оказались напрасными: осмотрев меня весьма внимательно, создание спокойно пересекло комнату по направлению к единственному выходу на улицу и вытянулось у порога.

Это было мое первое знакомство с марсианской сторожевой собакой, но не последнее, поскольку зверь добросовестно охранял меня все время моего плена. Дважды это чудовище спасало мне жизнь.

Я воспользовался отсутствием Солы, чтобы осмотреть комнату, ставшую местом моего заключения. Настенная живопись изображала сцены редкой красоты: горы и реки, озера и моря, луга, деревья и цветы, извилистые проселочные дороги. Все как на Земле, если бы не иная окраска растительности. Работа принадлежала, очевидно, руке большого мастера, так прозрачна была атмосфера, так совершенна техника исполнения. Но нигде я не увидел изображения человека или зверя и не мог судить об этих иных, вероятно вымерших, обитателях Марса.

Пока я размышлял и фантазировал, Сола возвратилась с едой и питьем. Она поставила все на пол возле меня, а сама села поодаль, не сводя с меня внимательного взгляда. Еда состояла из фунта чего-то похожего на сыр, но абсолютно безвкусного. Напиток (очевидно, молоко какого-то животного) был несколько кисловат, но приятен. Впоследствии я очень полюбил его. Только жидкость оказалась не животного происхождения, так как на всем Марсе имелось лишь одно млекопитающее, являвшееся большой редкостью. Добывалась она из большого растения, которое растет практически без воды, но производит значительные запасы этого молока за счет почвы, воздуха и солнечных лучей. Одно такое растение давало от восьми до десяти четвертей молока в день.

Насытившись, я почувствовал себя значительно лучше, но сказывалась усталость. Я растянулся на шелковых тряпках и вскоре заснул. Проспал я довольно долго и проснулся от нестерпимого холода. Кто-то набросил на меня мех, но во сне он соскользнул, и в темноте я никак не мог найти его. Вдруг чья-то рука заботливо укрыла меня мехом. Я подумал, что это Сола, и не ошибся. Из всех зеленых марсиан, с которыми мне пришлось сталкиваться, только в этой девушке я нашел друга. Она неустанно заботилась обо мне, и ее доброе отношение избавило меня от многих страданий.

Как я узнал впоследствии, ночи на Марсе чрезвычайно холодные, а так как здесь нет ни сумерек, ни зари, то перепады температуры всегда очень резки и неприятны. Так же резок и переход от яркого света к полному мраку.

Ночи здесь вообще необычны. Если обе луны Марса появляются ночью на небе, то поверхность планеты ярко освещена. Когда на небе нет ни одной, внизу царит абсолютный мрак. Чрезмерная разреженность атмосферы не пропускает звездный свет на планету.

Луны Марса значительно ближе к нему, чем наша Луна к Земле. Ближайшая находится от Марса всего на расстоянии в пять тысяч миль; наша же Луна отделена от Земли расстоянием в четверть миллиона миль.

Та луна, что поближе к Марсу, полностью обращается вокруг планеты в течение семи с половиной часов. Два-три раза в ночь она эффектно пролетает по небу, подобно огромному метеориту.

Более отдаленная луна обращается вокруг Марса в тридцать с четвертью часов и вместе со своим спутником превращает ночную панораму в великолепное зрелище.

Марсу повезло, что природа так щедро осветила его ночи, так как зеленые марсиане – кочевое племя без особого интеллекта. У них были самые примитивные средства искусственного освещения: факелы и свечи.

Правда, они изобрели необычную масляную лампу, испускающую особый газ и горящую без светильника. Она давала очень яркий, далеко распространяющийся белый свет. Но натуральное масло, требовавшееся для такой лампы, добывалось рудокопами в весьма отдаленных и глухих местах планеты. Поэтому применяли ее очень редко. Марсиане испытывают отвращение ко всякому труду, а думают лишь о том, как убить время. Это и оставило их в полудиком состоянии.

После того как Сола привела в порядок мои покрывала, я вновь заснул уже до утра. Марсианки еще спали, покрытые целыми грудами пестрого шелка и мехов. У порога лежал бессонный сторожевой зверь, вытянувшись так же, как накануне. По-видимому, с тех пор он не пошевелил ни единым мускулом; глаза его были неотрывно устремлены на меня. Любопытно, что он сделает, если я попробую сбежать?

Я всегда был склонен экспериментировать там, где более разумные люди спокойно ожидали бы естественного хода событий. Мне пришла в голову мысль попытаться выйти из комнаты. Я был совершенно убежден, что на улице легко «улечу» от зверя, применив свои прыгательные способности. Он же, со своими короткими лапами, явно не прыгун и даже не скороход.

Медленно я встал на ноги, и в то же мгновение мой часовой сделал то же самое. Я осторожно продвигался к нему, обнаружив, что при помощи качающейся поступи могу сохранять равновесие и идти довольно быстро. Когда я приблизился к чудовищу, оно отодвинулось в сторону, чтобы дать мне пройти. Затем оно пошло за мной, следуя на расстоянии десяти шагов, пока я шагал по пустынным улицам.

«Очевидно, его миссия состоит лишь в моей охране», – подумал я. Но когда мы дошли до окраины города, зверь внезапно прыгнул вперед меня, издавая странные звуки и обнажая свои страшные клыки. Желая немного позабавиться, я подскочил, поднялся высоко над ним и вылетел за пределы города. А он понесся за мной с невероятной скоростью. Я думал, что его короткие ноги не могут иметь ничего общего с быстротой, но оказалось, что борзые собаки по сравнению с ним сонные улитки. Как я узнал потом, это самое быстрое животное на Марсе. Его ценят за сообразительность, преданность и свирепость и используют на охоте и войне.

Вскоре я понял, что мне трудно будет ускользнуть, если продвигаться по прямой, поэтому я стал бросаться в разные стороны, поднимаясь в воздух каждый раз, как только он приближался ко мне. Этот маневр принес мне значительное преимущество перед моим преследователем, и я достиг города намного раньше него. А когда он, совершенно выведенный из себя, догнал было меня, я прыгнул на тридцать футов вверх и вскочил прямо в окно одного из зданий, выходящих в долину.

Я уселся на подоконнике, не заглядывая внутрь здания и не отводя взора от разъяренного животного внизу. Но торжествовать победу было рано: чья-то огромная рука схватила меня сзади за шиворот, с силой втащила в комнату и бросила на пол.

Колоссальное обезьяноподобное существо стояло передо мной. У него была белая кожа и огромный пук щетинистых волос на голове.

6. Битва, одарившая меня друзьями

Это существо гораздо больше походило на землян, нежели зеленые марсиане, но оно пригвоздило меня к полу своей огромной лапой. А второе такое же существо вскоре приблизилось с большой дубиной, собираясь меня прихлопнуть.

Они были от десяти до пятнадцати футов высоты, когда стояли во весь рост, и имели, подобно зеленым марсианам, по несколько промежуточных рук и ног, располагавшихся между верхними и нижними конечностями. Глаза их были близко посажены и не вращались; уши помещались высоко, но ближе к бокам головы, чем у зеленых марсиан. Вообще мордами (особенно зубами) они очень походили на африканскую гориллу. По сравнению с зелеными марсианами были даже в чем-то привлекательнее.

Дубина уже нависла над моей головой, как вдруг какое-то многоногое животное ворвалось в дверь и бросилось на моего палача. Обезьяна с воплем ужаса выскочила в открытое окно, а мой избавитель схватился со второй гориллой не на жизнь, а на смерть. Это был верный сторожевой зверь (никак не могу назвать его просто собакой).

Я быстро вскочил на ноги и, отбежав на относительно безопасное расстояние, стал наблюдать схватку, какую удается увидеть немногим. Сила, ловкость и ярость этих двух существ были фантастическими. Сперва преимущество было на стороне моего защитника: его могучие когти впились в грудь соперника. Но вот горилла своими огромными мускулистыми лапами схватила его за горло и стала медленно выжимать из него жизнь. Голова зверя запрокинулась так, что каждую секунду он мог упасть со сломанной шеей.

Они катались по полу, однако никто не издал ни звука ужаса или боли. Я видел, что глаза моего зверя совершенно вылезли из орбит, а из ноздрей идет кровь. Было ясно, что он слабеет, но и грудь обезьяны уже была изодрана в клочья, а движения делались все менее и менее резкими.

Внезапно я пришел в себя и, следуя странному инстинкту, который всегда призывал меня к исполнению долга, схватил дубину и изо всей силы ударил обезьяну по голове, расколов ее череп, как яичную скорлупу.

Не успел я нанести этот удар, как уже стоял лицом к лицу с новой опасностью. Вторая горилла, пришедшая в себя после первого испуга, вернулась в дом через какой-то черный ход. Я увидел противника, охваченного яростью до такой степени, что пена шла из пасти, и мою душу обуяли мрачные предчувствия.

Я согласен вступить в борьбу, когда шансы противника не слишком превышают мои, но в данном случае это было бы неразумно, так как единственным исходом такого столкновения была бы моя смерть.

Правда, в руке я держал дубину, но что она могла значить против четырех огромных лап моего соперника! Если даже я сломаю одну из них первым ударом, он схватит и сомнет меня остальными раньше, чем я соберусь с силами для повторного нападения.

Я стоял у окна, стоило мне очутиться на улице и «взлететь» – я оказался бы в безопасности. Эта мысль спасительным вихрем пронеслась у меня в голове, я уже рванулся к окну, но взглянул на моего стража, и мысли о полете испарились.

Мой страж лежал на полу совершенно обессиленный, и огромные глаза его неотрывно глядели на меня с выражением мольбы. Я не мог противостоять этому взгляду, не мог покинуть своего спасителя, не вступившись за него так же, как он вступился за меня.

Итак, без дальнейших колебаний я приготовился встретить нападение взбешенной обезьяны. Она набросилась на меня, и я нанес ей сильный удар под колено. Раздался рев ярости и боли, зверь потерял равновесие и повалился прямо на меня с протянутыми вперед лапами. Тогда, отбросив дубину, кулаком правой руки я нанес ему сильный удар в подбородок, а затем моя левая рука ударила его под ложечку.

Эффект превзошел все ожидания: когда после второго удара я отступил немного в сторону, он взвыл и упал навзничь, извиваясь от боли и задыхаясь. Перепрыгнув через распростертое тело, я схватил дубинку и прикончил его, даже не дав ему подняться на ноги.

Смех раздался позади меня. Обернувшись, я увидел Тарса Таркаса, Солу и еще трех или четырех воинов, стоявших в дверях комнаты. Они смеялись, но аплодировали мне, что делают в исключительно редких случаях.

Оказывается, Сола быстро заметила мое отсутствие, о чем уведомила Тарса Таркаса, и он с горсткой воинов немедленно отправился на поиски. Выйдя на окраину города, они заметили обезьяну, которая в ярости вбегала в дом.

Они последовали за ней, хотя и не думали, что она приведет их ко мне. И вдруг, совершенно неожиданно для самих себя, оказались свидетелями короткой, но решительной схватки. Этот бой, как и вчерашний с молодым воином, а также моя ловкость по части прыжков сильно подняли меня в их глазах. Эти существа не признавали никаких утонченных чувств (сродни дружбе, любви или преданности), но преклонялись перед физической силой и отвагой. Я внушил им уважение.

Сола была единственной, кто не смеялся, когда я боролся за свою жизнь. Напротив, она сильно переживала и, как только я прикончил чудовище, заботливо осмотрела меня, ища на теле раны. Удостоверившись, что я цел и невредим, она спокойно улыбнулась и, взяв меня за руку, направилась к дверям.

Тарс Таркас и другие воины вошли в комнату и остановились возле измученного битвой пса. Они что-то обсудили, и Тарс Таркас жестом отдал какое-то приказание и повернулся, чтобы уйти.

Я почувствовал угрозу моему стражу. Только что мы с ним спасли друг другу жизни, и я не решался покинуть его, пока не узнаю, в чем дело. И правильно сделал, так как воин вытащил из-за пояса пистолет и хотел уже прикончить животное, но я успел схватить его за руку. Пуля пробила огромное отверстие в каменной кладке.

А я встал на колени возле этого ужасного на вид пса, помог ему подняться и приказал следовать за мной. Мой поступок поразил марсиан: они совершенно не понимали таких чувств, как сострадание и благодарность. Воин, у которого я выбил из рук оружие, вопросительно посмотрел на Тарса Таркаса, но тот знаком велел оставить пса.

Итак, мы возвратились на площадь, за мной по пятам следовал большой безобразный зверь, а рядом шла Сола. В конце концов на Марсе у меня оказалось двое друзей: молодая женщина и безгласное животное, в уродливом теле которого содержалось больше любви, нежели у всех зеленых марсиан, скитавшихся по мертвым морям Марса.

7. Дети марсиан

После завтрака, который был точной копией меню предыдущего дня, Сола провела меня на площадь. Там вся община наблюдала, как впрягали в трехколесные повозки огромных, схожих с мастодонтами животных. Повозок было около двух с половиной сотен, в каждую впрягли по одному животному. Судя по виду, эти мастодонты легко могли бы вынести на себе основательно нагруженный фургон фуража.

Сами повозки были велики и удобны, даже роскошны. На каждой сидела марсианка, вся в металлических украшениях, драгоценных камнях и мехах. На спинах животных восседали молодые марсиане-возницы. Упряжные животные не имели ни удил, ни поводьев (как и «кони» воинов) и управлялись исключительно при помощи телепатии.

На Марсе изумительно развита телепатия, что искупает примитивность языка и сравнительно небольшой запас слов в обычном разговоре. Телепатия же универсальна, именно так высшие и низшие существа Марса могут общаться между собой.

Кавалькада выстроилась гуськом и тронулась в путь. Сола втащила меня в пустую повозку, и мы тронулись вслед за процессией. Во главе ее ехало около двухсот воинов, по пять в ряд, столько же в арьергарде, а двадцать или тридцать всадников составляли нашу охрану с каждой стороны.

Все мужчины и женщины были вооружены, а за каждой повозкой шествовала марсианская собака. Моя собственная собака тоже следовала за нами. (Верное животное ни разу добровольно не покидало меня в течение всех десяти лет, что я провел на Марсе.) Наша дорога проходила через небольшую долину, холмы и вниз – на дно мертвого моря. Именно там, у «инкубатора», произошло мое знакомство с марсианами. Вся кавалькада пустилась бешеным галопом, как только мы достигли плоской поверхности морского дна. Инкубатор и был конечным пунктом нашего путешествия.

Мы остановились, и повозки с военной точностью окружили инкубатор. Человек десять воинов во главе с гигантом-вождем спустились на землю и направились к зданию. Тарс Таркас что-то говорил главному вождю, которого звали Лоркас Птомель Джед, причем джед было титулом. Вскоре Таркас через Солу подозвал меня. Я уже научился передвигаться по Марсу и быстро приблизился.

Почти из всех яиц уже вылупились отвратительные маленькие дьяволята. Инкубатор кишмя кишел ими. Ростом они были от трех до четырех футов и без устали ползали с места на место в поисках пищи.

Когда я остановился перед Тарсом Таркасом, он указал рукой поверх инкубатора и произнес: «Сак». Он хотел, чтобы я повторил свой вчерашний прыжок-полет для Лоркаса Птомеля. Должен сознаться, что мне это польстило, и я прыгнул высоко через выстроившиеся повозки в самый дальний конец инкубатора. В ответ Лоркас Птомель пробурчал что-то невнятное в мою сторону и больше не обращал на меня внимания. Он занялся делами, а я получил возможность наблюдать.

Воины пробили в стене инкубатора выход для детенышей и встали в две длиннейшие шеренги по обе его стороны, образовав узкий коридор. Маленькие марсиане неслись со всех ног, как стая диких оленей. Им позволили пробежать проход во всю его длину, а затем женщины и старшие дети отлавливали их по одному, причем последний в ряду ловил первого из маленьких марсиан в момент, когда тот достигал конца коридора. Женщины сразу забирали детенышей в повозки, а подростки передавали их марсианкам с рук на руки.

Когда церемония была окончена, я отправился на поиски Солы и нашел ее в нашей повозке с отвратительным маленьким существом, которое она крепко сжимала в объятиях.

Как воспитывают марсиан? Их просто учат говорить и пользоваться оружием с первого же года жизни. У них нет настоящих отцов и матерей. Пять лет они провели в яйце (период инкубации), вылупились и выходят на свет вполне развившимися, за исключением роста. Они являются общими детьми, и их образование зависит от женщины, к которой они попадут после инкубатора.

Приемные матери могут даже не иметь собственного яйца в инкубаторе. Так было с Солой, которая еще не начала класть яиц, когда стала матерью младенца другой женщины. Но у марсиан это обычная система: любовь родителей к детям и детей к родителям неизвестна им.

Я полагаю, что именно эта ужасная система, применявшаяся веками, и уничтожила всю красоту, тепло их жизни. С рождения марсиане не знают ни отцовской, ни материнской любви, не понимают значения слов «у себя дома». Их признают «пригодными к жизни», только когда они докажут силу. Любого детеныша с малейшим физическим недостатком убивают. Испытания эти мало кому под силу, но марсиане плакать не будут.

Возможно, это даже не жестокость. Жители Марса ведут тяжелую и безжалостную борьбу за существование на умирающей планете. Все естественные богатства на ней истощены до такой степени, что поддержка каждой лишней жизни означает лишнее бремя. Марсиане дают жизнь только сильным особям и с поистине сверхъестественной дальновидностью регулируют рождаемость. Каждая взрослая женщина-марсианка производит на свет около тридцати яиц в год, их скрывают в тайниках подземной пещеры, где температура слишком низка для инкубации. Раз в год эти яйца внимательно исследуются советом двадцати старейшин, и оставляется сотня самых совершенных, остальные уничтожаются. К концу пяти лет из нескольких тысяч произведенных на свет яиц бывает отобрано приблизительно пятьсот – тысяча. Их помещают в почти не пропускающие воздух инкубаторы, чтобы солнечные лучи наконец дали им жизнь.

Нынешнее деторождение было одним из удачнейших: почти все яйца оказались созревшими к одному дню. Если же из оставшихся яиц позже и вылупятся маленькие марсиане, они будут предоставлены сами себе. Такие дети нежелательны, так как передадут и своему потомству склонность к более длительному периоду инкубации. Это нарушит вековую систему расчетов, определяющую время возвращения к инкубатору с точностью до одного часа.

Инкубаторы строятся в отдаленных, хорошо защищенных местах, чтобы укрыть их от враждебных племен. Если чужаки все же найдут и уничтожат кладку, это катастрофа, в общине еще пять лет не будет детей. Впоследствии мне пришлось быть свидетелем результатов такой катастрофы.

Племя, в которое я попал, насчитывало тридцать тысяч душ. Они кочевали по огромному пространству бесплодной пустыни между сороковым и восьмидесятым градусом южной широты. Инкубатор находился далеко на севере, на необитаемой равнине. Главные стоянки были расположены на юго-западе, вблизи пересечения двух так называемых «марсианских каналов». И теперь предстояло тяжелое, долгое путешествие домой.

В мертвом городе я провел несколько дней в полном бездействии. На следующий день воины рано утром уехали куда-то и вернулись только к ночи. Как я узнал позже, они перенесли очередную партию яиц из подземных пещер в инкубатор, стену которого затем опять заделали на новый пятилетний период.

Обязанности Солы увеличились теперь вдвойне, так как она должна была заботиться кроме меня еще и о детеныше. Но это было несложно, потому что мы оба ничего не знали о жизни на Марсе и Сола обучала нас одновременно.

«Добычей» Солы оказался хорошо сложенный, сильный мальчик около четырех футов роста. Он быстро всему учился, и скоро мы подружились.

Я уже говорил, что марсианский язык чрезвычайно прост, и через неделю занятий я мог общаться на элементарном уровне. Также под руководством Солы я до такой степени развил свои телепатические способности, что скоро понимал практически все происходящее вокруг меня. Солу, правда, удивляло, что, хотя я легко схватывал чужие мысли (даже когда они предназначались не мне), никто не мог разобрать мои.

Вначале это уязвляло меня, но впоследствии я был очень рад этому, поскольку такая особенность давала мне преимущество.

8. Небесная пленница

Вскоре марсиане собрались в обратный путь к своему лагерю. Но едва мы вышли за пределы города, был отдан приказ к немедленному возвращению. Зеленые марсиане как опытные воины быстро рассеялись по ближайшим зданиям. Через три минуты не осталось и следа от целого каравана повозок, мастодонтов и вооруженных всадников.

Мы с Солой оказались в том самом доме, где произошла моя встреча с обезьянами. Я захотел узнать, чем вызвано наше срочное отступление, поднялся на верхний этаж и выглянул в окно. Там я увидел причину. Огромное парусное судно медленно летело через гребень ближайшей горы. За ним последовало еще одно, еще… пока не показалось двадцать штук, которые медленно и величественно двигались к нам, низко фланируя над равниной.

Каждое имело странное знамя, развевающееся над палубой от носа до кормы, а на носу был изображен необычный символ, который сверкал в солнечных лучах и был ясно виден издалека. Я мог различить фигуры, толпившиеся на верхней и средней палубах воздушного судна. Обнаружили ли они наше присутствие или просто смотрели на покинутый город, я не знаю, но их ожидала жестокая встреча. Зеленые марсиане дали залп внезапно и безо всякого предупреждения.

Картина мирного величественного полета магически изменилась. Передовое судно метнулось в нашу сторону, разворачиваясь боком, и произвело ответный залп. Прошло недолго параллельно нашему фронту и повернуло обратно с очевидным намерением, описав большой круг, вновь очутиться на позиции. Остальные суда шли в его кильватере, причем каждое из них выпустило в нас залп, но у нас было преимущество внезапности. Наш собственный огонь тоже не уменьшался, и большинство снарядов попадали в цель. Я никогда еще не видел более смертоносной точности прицела: взрыв каждого ядра заставлял падать одну из маленьких фигур на корабле, а знамена и палуба вспыхивали языками пламени.

Каждый зеленый воин знает, куда именно он должен стрелять. Например, лучшие стрелки всегда направляют огонь исключительно против беспроволочных аппаратов и против аппаратов для выверки прицела тяжелых орудий нападающего флота; другие выполняют ту же задачу против меньших пушек; третьи – подстреливают канониров; следующие – офицеров. Наконец, малоопытные стрелки сосредоточивают огонь на оставшихся членах команды.

Через двадцать минут после первого выстрела флот, понесший большие потери, ретировался. Некоторые из кораблей давали заметный крен, их огонь совершенно прекратился, и вся энергия, казалось, сосредоточилась на бегстве. Тогда зеленые марсиане ринулись на крыши и проводили отступавшую армаду беспощадным оружейным огнем.

Как бы то ни было, кораблям удалось скрыться за гребни гор. На виду осталось только одно едва двигавшееся судно. Именно оно приняло на себя первый удар, и теперь, казалось, там не осталось ни одной живой души. Неуправляемое, оно отклонилось от своего пути и шло по направлению к нам, двигаясь странным и возбуждающим жалость образом. Когда стало ясно, что корабль совершенно беспомощен, воины прекратили огонь.

Судно приблизилось к городу, и марсиане устремились к равнине, чтобы встретить его, но оно было еще слишком высоко. Со своей позиции у окна я видел разбросанные по палубе тела, хотя и не мог еще различить, к какому роду существ они принадлежат. На судне не было никаких признаков жизни, и ветерок медленно относил его в юго-западном направлении.

Оно летело над землей на высоте приблизительно пятидесяти футов, воины следовали за ним. Правда, около сотни остались на крышах для защиты от возможного возвращения флота или подкрепления. Вскоре стало очевидным, что корабль ударится о фасад здания приблизительно на милю южнее наших позиций. Несколько всадников помчались галопом вперед, спешились и вошли в дом, куда кораблю суждено было пристать. Когда судно приблизилось и вот-вот должен был последовать удар, они прыгнули из окон на палубу и своими длинными копьями уменьшили силу столкновения. Затем они сбросили якорь, за который остальные стянули корабль вниз.

Якорь был закреплен, все толпой бросились на судно и обыскали его от носа до кормы. Я видел, как они осматривали мертвых матросов. Затем появилась группа воинов, тащивших за собой маленькую фигурку. Она была вдвое меньше ростом и даже издали не походила на зеленых марсианских воинов. Я предположил, что это представитель другого племени.

Марсиане спустили своего пленника на землю и приступили к систематическому разгрому корабля. Эта операция потребовала нескольких часов, множество повозок перевозило добычу. Она состояла из оружия, амуниции, шелков, мехов и драгоценностей. Были также каменные фигурки кораблей со странной резьбой, еда и сосуды с водой, которую я увидел на Марсе впервые.

Наконец разграбленный корабль потащили на канатах в долину. Некоторые воины еще оставались на нем и с большим рвением обшаривали карманы мертвецов. Закончив эту операцию, они поспешно соскользнули по канатам на землю. Последний повернулся и бросил что-то на палубу. Показался столб пламени, канаты сразу отделились от корабля, и огромное военное судно величественно устремилось в воздух. Его палуба уже представляла собой сплошную массу огня.

Медленно оно направлялось к юго-востоку, поднимаясь все выше и выше по мере того, как огонь пожирал деревянные части и уменьшал тем самым его вес. Я наблюдал за кораблем до тех пор, он не затерялся в туманной безбрежности мирового пространства. Грандиозное зрелище: огромная пирамида огня летит без руля и ветрил по пустынным безднам марсианских небес. Меня это зрелище подавляло и одновременно наводило на мысль, что умирающий летучий корабль олицетворял собой жизненную историю тех странных и жестоких существ, к которым я попал по воле рока.

Странное чувство охватило меня. Из глубины души поднялась тоска по этим неведомым врагам, я почувствовал родство с ними. Появилась надежда, что флот вернется и потребует от зеленых воинов ответа за их беспощадное и ничем не обоснованное нападение.

Вместе со всеми я вернулся на площадь, за мною по пятам – теперь это было привычное для него место – шел пес Вула. Путешествие домой было отложено из-за страха перед ответной атакой воздушного флота.

Лоркас Птомель был слишком хитрым старым воином, чтобы быть пойманным на открытой равнине с караваном из повозок и детей, и мы остались в покинутом городе.

Когда Сола и я вышли на площадь, мне удалось разглядеть пленницу с военного корабля, которую несколько зеленых марсианок грубо тащили в ближайшее здание. Меня окатило волной смешанных чувств: надежды, страха, восторга и уныния, но преобладало едва уловимое ощущение облегчения и радости. Перед моими глазами предстала гибкая девичья фигурка, подобная земным женщинам до мельчайших деталей. Сперва она не заметила меня, но, уже почти исчезая в портале строения, которое должно было стать ее тюрьмой, она оглянулась. Наши глаза встретились.

Ее овальное лицо отличалось необычайной красотой: точеные черты поражали изысканностью; глаза были огромными и блестящими, черные как смоль вьющиеся волосы уложены в необычную прическу. Кожа была медного оттенка, на ее фоне с чарующей прелестью выделялись румянец щек и рубин тонко вырезанных губ. Она была так же нага, как и сопровождающие ее зеленые марсианки. Только украшения очень тонкой работы. Но никакие наряды не могли усилить красоту ее фигуры.

Когда ее взор остановился на мне, глаза широко открылись от удивления и она подала незаметный знак, который я не понял. Только одно мгновение мы смотрели друг на друга, а затем надежда и радость, осветившие сперва ее лицо, сменились выражением презрения. Я догадался, что своим знаком она взывала о помощи, но мое незнание марсианских обычаев помешало мне ответить. Ее поволокли в глубину заброшенного здания, и она исчезла с моих глаз.

9. Я изучаю язык

Я пришел в себя и взглянул на Солу, которая видела наш обмен взглядами. Какое-то странное выражение появилось на ее обычно бесстрастном лице. Я не понимал, что она думает, так как до сих пор знал язык марсиан только на элементарном уровне.

У входа в наш «дом» меня ожидал сюрприз. Подошедший воин вручил мне оружие и амуницию, сопровождая их несколькими нечленораздельными словами. На лице его одновременно читались уважение и угроза.

Позднее Сола с помощью нескольких женщин переделала все эти принадлежности под мои меньшие пропорции, и я стал ходить, облаченный в военные доспехи.

С этого дня Сола стала посвящать меня в тайны обращения с разным оружием, и я практиковался вместе с юным марсианином по несколько часов ежедневно. Мое знакомство с земным военным искусством превращало меня в необыкновенно способного ученика.

Нашим обучением руководили исключительно женщины, они же производили порох, патроны, огнестрельное оружие – одним словом, все, что обладало на Марсе какой-либо ценностью. Во время войны из них формировались резервы, и в случае необходимости они сражались даже с большей сообразительностью и жестокостью, чем мужчины.

Мужчины занимались более сложными вопросами военного искусства – стратегией и маневрированием большими войсковыми частями. Еще они разрабатывали законы – новый закон для каждой новой ситуации. Совершая правосудие, марсиане не связывают себя предыдущими решениями, принятыми в аналогичном случае. Обычаи передаются из века в век, но наказание за их нарушение определяется в зависимости от индивидуальных обстоятельств. Суд вершат лица, равные преступнику по социальному статусу. Я могу с уверенностью сказать, что такое правосудие редко делает промах. В одном отношении, по крайней мере, марсиане счастливый народ – у них нет адвокатов.

Я не встречал пленницу в течение нескольких дней, а затем видел ее только мельком, когда ее вели в большую приемную залу, где произошла моя первая встреча с Лоркасом Птомелем.

Я не мог не заметить резкости и грубости, какие проявляла к ней стража. Это было так не похоже на почти материнскую мягкость Солы или почтительное отношение ко мне некоторых зеленых марсиан.

Я уловил также, что пленница пару раз о чем-то говорила со своей стражей. Значит, и я смогу как-то достичь с ней взаимопонимания. Поэтому я довел Солу почти до слез своими навязчивыми просьбами ускорить мое обучение и через несколько дней настолько овладел языком марсиан, что был в состоянии довольно сносно поддержать разговор.

К этому времени в нашей спальне, кроме Солы, ее питомца, меня и Вулы, жили еще несколько женщин с парой недавно вылупившихся детей. Когда дети уходили спать, женщины обычно немного болтали перед сном. Теперь я мог понимать их язык и внимательно слушал, хотя сам никогда не издавал ни звука.

В ночь, последовавшую за посещением пленницей приемной залы, разговор в конце концов коснулся этой темы. Я в мгновение ока превратился в слух. Я боялся спрашивать Солу о прекрасной марсианке, так как помнил то странное выражение на ее лице. Я не знал, была ли это ревность, но все же находил более благоразумным проявлять пока полное безразличие.

Саркойя (одна из пожилых женщин, деливших с нами кров) присутствовала в качестве стражницы при аудиенции. Одна из женщин спросила ее:

– Когда же мы насладимся агонией этой краснокожей? Или Лоркас Птомель Джед намерен держать ее ради выкупа?

– Они решили отвезти ее с нами в Тарк и там предать ее смертным мукам во время великих игр перед Тал Хаджус, – ответила Саркойя.

– Каким образом это произойдет? – спросила Сола. – Она миниатюрна и очень красива. Я надеялась, что ее будут держать ради выкупа.

Саркойя и другие женщины недовольно заворчали при проявлении такой слабости со стороны Солы.

– Очень жаль, Сола, что вы не родились на миллион лет раньше, – фыркнула Саркойя, – когда все углубления в почве были наполнены водой и люди были столь же податливы, как вещество, в котором они плавали. В наши прогрессивные дни проявления подобных чувств можно назвать атавизмом, и они указывают на малодушие. Не следует обнаруживать собственную дегенерацию перед Тарсом Таркасом, так как в таком случае он может отнять у вас серьезные обязанности матери.

– Я не вижу ничего дурного в своем отношении к пленнице, – возразила Сола. – Она не приносила нам вреда и не принесла бы, попади мы в ее руки. Это мужчины ее племени воюют с нами, но я иногда думаю, что это их ответ на нашу враждебность. Они живут в мире со всеми своими соседями, а мы не поддерживаем мира ни с кем. Мы вечно воюем даже с себе подобными, и даже в наших собственных общинах мужчины бьются друг с другом. Непрерывный поток крови начинается с того момента, когда мы пробиваем скорлупу, и продолжается до тех пор, когда мы с радостью бросаемся в лоно реки сокровенных тайн, мрачную и древнюю Исс. Она уносит нас к неизвестному, но не более жуткому существованию, чем мы ведем при жизни. По-настоящему счастлив только тот, кого встречает ранняя смерть. Говорите Тарсу Таркасу что хотите, он не сможет сделать мою жизнь хуже, чем она есть.

Эта дикая вспышка со стороны Солы так сильно удивила и оскорбила других женщин, что после коллективного выговора воцарилось молчание и вскоре все заснули. Этот эпизод послужил мне на пользу, так как я убедился в дружелюбном отношении Солы к бедной девушке, а также понял, как мне повезло, что я попал именно в ее руки. Раньше я видел ее доброту ко мне, а теперь узнал, что и она ненавидит жестокость и варварство. Я смогу положиться на нее в устройстве моего с пленницей побега, если только такое в пределах возможного.

Я даже и не знал, было ли на Марсе место, куда стоило бежать, но лучше было оказаться среди существ, созданных по моему подобию, чем оставаться среди отвратительных и кровожадных зеленых марсиан. Но как бежать – это было такой же загадкой для меня, как тысячелетние поиски вечной юности для землян.

Я решил при первой возможности довериться Соле и просить ее помощи. С этим твердым решением я растянулся на своих шелках и мехах и погрузился в освежающий сон без сновидений.

10. Победитель и вождь

На следующее утро я спозаранку выбрался на улицу. Мне была предоставлена значительная свобода, и Сола сказала, что я могу гулять по городу как угодно, но не выходить за его пределы. Однако она предостерегла меня, чтобы я не выходил безоружным, так как этот город, подобно другим покинутым городам старинной марсианской цивилизации, населен большими белыми обезьянами, с которыми мне пришлось столкнуться уже на второй день моих приключений.

Советуя мне не покидать пределов города, Сола объяснила, что Вула ни в коем случае не допустил бы это. Не стоило возбуждать его гнева, так как в случае ослушания он вернул бы меня живым или мертвым. «Скорее мертвым», – добавила она.

В это утро я выбрал для своих исследований новую улицу и неожиданно очутился на краю города. Передо мной открылись низкие холмы, прорезанные узкими живописными лощинами. Я жаждал исследовать простирающуюся передо мной местность, ведь во мне текла кровь американских пионеров. Хотелось взобраться на одну из вершин, преграждающих мне горизонт. К тому же это отличный способ испытать Вулу. Я был убежден, что это животное меня любит. Я видел в нем гораздо больше признаков симпатии, чем в ком-либо другом из живых существ Марса. Благодарность за двукратное спасение жизни должна перевесить его преданность долгу, наложенному на него бесчувственными хозяевами.

Когда я приблизился к городской черте, Вула поспешно побежал вперед и ткнулся в мои ноги. Выражение его морды казалось мне скорее просительным, чем свирепым, он не обнажал своих больших клыков и не издавал ужасных гортанных криков.

Нормальный человек должен иметь выход естественным чувствам, и я был уверен, что не разочаруюсь в своем расположении к этому большому зверю.

Я никогда не гладил его и не нежничал с ним, но тут присел на землю, обвил руками его мощную шею и начал поглаживать, говоря с ним на марсианском языке. Так я разговаривал бы дома со своей собакой или каким-нибудь иным другом из мира животных. Он реагировал на это самым неожиданным образом.

Разинув свою широкую пасть, он обнажил верхний ряд зубов и наморщил нос так, что его большие глаза почти скрылись в складках кожи. Если вы когда-нибудь видели, как улыбается шотландская овчарка, то поймете, как выглядела физиономия Вулы.

Он лег на спину и начал валяться у моих ног. Потом вскочил, бросился на меня, причем опрокинул своей тяжестью, затем, вертясь и извиваясь, как резвый щенок, начал подставлять свою спину, чтобы я гладил еще. Зрелище было настолько забавным, что я не мог устоять и, держась за бока, покатывался со смеху – это был мой первый смех за много дней. Последний раз я смеялся, когда Поуэль уезжал из лагеря на необъезженной лошади и она неожиданно сбросила его вверх тормашками на цветочную грядку.

Мой хохот испугал Вулу, его прыжки прекратились, и он с жалобным видом подполз ко мне, тычась головой в колени. Я вспомнил, что обозначает на Марсе смех – муку, страдание, смерть! Подавив свою смешливость, я погладил беднягу, поболтал с ним немножко, а затем властным тоном приказал ему следовать за мной.

Теперь между нами больше не было вопроса о том, кто хозяин: с этого момента Вула был моим преданным рабом, а я его единственным повелителем. Через несколько минут я добрался до вожделенных холмов, но не нашел там ничего особенно интересного. По склонам росло множество диких цветов, странной формы и великолепной окраски. С вершины же ближайшего холма я увидел лишь другие, тянувшиеся гребень за гребнем до самых гор. Горы производили величественное впечатление, но впоследствии я узнал, что на всем Марсе было только несколько пиков, превышавших четыре тысячи футов.

Моя утренняя прогулка имела огромное значение, так как я окончательно подружился с Вулой, которого Тарс Таркас приставил ко мне сторожем. Теперь я знал, что являюсь пленником только в теории. Фактически я был свободен, но поспешил вернуться в город, пока отступничество Вулы не замечено. Я решил до поры до времени не переступать предписанных мне границ, ведь, если бы нас поймали, Вула был бы убит, а я (в лучшем случае) надежно заперт.

Вернувшись на площадь, я в третий раз имел случай взглянуть на пленницу. Она стояла со своими стражницами перед входом в приемный зал и при моем приближении отвернулась, смерив меня надменным взглядом. Это было сделано так по-женски, так по-земному, что я проникся еще большим чувством симпатии к девушке, хотя моя гордость была задета. Приятно встретить на Марсе цивилизованное существо.

Если бы зеленая марсианская женщина захотела выразить свое неудовольствие или пренебрежение, она, по всей вероятности, сделала бы это взмахом меча. Но их чувства так грубы, что тут понадобилось бы серьезное оскорбление. Правда, Сола была исключением. Я никогда не видел от нее жестокости или вообще недостатка в приветливости. Она действительно была, как говорил о ней один ее марсианский кавалер, прелестным напоминанием о предках, которые умели любить и быть любимыми.

Пленница была в центре внимания, и я остановился поглядеть, что будет дальше. Мне не пришлось долго ждать, потому что вскоре к зданию приблизился Лоркас Птомель со своей свитой. Он приказал страже следовать за ним вместе с пленницей и вошел в приемный зал.

Я был убежден, что воины не знают, насколько хорошо я владею марсианским языком, так как просил Солу держать это в тайне, мотивируя своей застенчивостью. К тому же я пользовался некоторыми привилегиями, поэтому рискнул войти в приемный зал и посмотреть, что там будет происходить.

Совет восседал на ступеньках эстрады, а перед ним внизу стояла пленница с двумя стражницами по бокам. В одной из женщин я узнал Саркойю и теперь понял, почему ей доверили такую «почетную» должность. Она обращалась с пленницей крайне резко и грубо. Держа ее, впивалась ногтями в тело бедной девушки или больно щипала ее за руку. Если нужно было перейти с одного места на другое, она бесцеремонно дергала пленницу или толкала ее перед собой. Саркойя словно вымещала на несчастном беззащитном создании всю ненависть, жестокость и злобу своих девятисот лет, за которыми вставали бесчисленные поколения бездушных и свирепых предков.

Вторая женщина вела себя менее жестоко и казалась совершенно равнодушной. Предыдущей ночью, очевидно, пленница не страдала от грубого обращения, так как женщина вообще не обращала на нее никакого внимания.

Лоркас Птомель поднял глаза, заметил меня и с нетерпеливым жестом обратился к Тарсу Таркасу. Я не расслышал ответа, но правитель улыбнулся и больше не смотрел в мою сторону.

– Как тебя зовут? – обратился Лоркас Птомель к пленнице.

– Дея Торис, дочь Мориса Каяка из Гелиума.

– С какой целью вы путешествовали? – продолжал он.

– Это была чисто научная экспедиция, посланная моим отцом, джеддаком Гелиума, для изучения воздушных течений и измерения плотности атмосферы, – ответила пленница низким приятным голосом. – Мы не собирались сражаться, о чем ясно говорили флаги наших кораблей. Наши исследования и в ваших интересах, вы отлично знаете, что на Барсуме не хватало бы воздуха для существования, если бы не наш труд. Веками мы поддерживали на планете необходимое для жизни количество воды и воздуха. Мы делали это, невзирая на ваше грубое и невежественное вмешательство. Почему вы не хотите жить в мире и дружбе с ближними? Неужели вы так и будете влачить жалкое существование вплоть до окончательного исчезновения, почти не поднявшись над уровнем развития животных, которые вам служат? Народ без письменности, без искусства, без культуры, без домашнего уюта, без любви! Вы ненавидите друг друга, как ненавидите всех вокруг. Вернитесь на путь, которым шли наши общие предки, вернитесь к свету дружбы и добра. Дорога открыта, а мы готовы помочь вам. Вместе мы сможем сделать гораздо больше для возрождения нашей умирающей планеты. Я, дочь величайшего и могущественнейшего из красных джеддаков, призываю вас! Откликнетесь ли вы на мой зов?

Когда молодая женщина закончила речь, Лоркас Птомель и воины долго молчали. Я не знаю, что происходило в их душах, но уверен, что они были тронуты. Если бы кто-нибудь из них был достаточно смел, чтобы стать выше обычаев, эта минута стала бы началом новой, великолепной эры для Марса.

Тарс Таркас поднялся, желая говорить, и на лице его было необычное выражение. Оно говорило о напряженной внутренней борьбе, борьбе с наследственностью, с вечной привычкой к вражде. Его обычно мрачный взгляд вдруг сделался благожелательным, почти ласковым.

Но он ничего не успел сказать, так как в этот миг какой-то молодой воин сорвался со ступеней и ударил хрупкую пленницу по лицу. Она упала, а юноша, опершись на нее ногой, повернулся к совету и мрачно рассмеялся.

На миг я подумал, что Тарс Таркас убьет его, да и вид Лоркаса Птомеля не предвещал для негодяя ничего хорошего, но их минутное настроение уже прошло. Изначальная натура взяла верх, и они улыбнулись, хотя и не рассмеялись громко, а ведь, с точки зрения марсиан, поступок воина был необычайно остроумен.

Сам я, разумеется, ни на секунду не оставался простым зрителем. У меня было какое-то предчувствие, потому что я напрягся для прыжка уже в тот миг, когда удар лишь грозил прекрасному, с мольбой обращенному к совету лицу. И, прежде чем опустилась рука, я уже преодолел половину расстояния.

Мерзавец еще смеялся, когда я бросился на него. Он был двенадцати футов ростом и вооружен до зубов, но меня охватила такая безумная ярость, что я готов был сразиться со всеми, кто находился в зале. Когда воин обернулся на мой крик, я ударил его по лицу. Он выхватил короткий меч, я выхватил свой и прыгнул ему на грудь, встав одной ногой на рукоятку его пистолета и ухватившись левой рукой за один из его огромных клыков. При этом мечом я наносил удар за ударом по его широкой груди.

Марсианин не имел возможности воспользоваться своим мечом, так как я был слишком близко, и не мог вытащить пистолет, хотя и пытался сделать это, вопреки марсианскому обычаю, запрещающему защищаться тем видом оружия, каким не владеет противник. Все его отчаянные старания стряхнуть меня ни к чему не привели. Несмотря на свой огромный рост, он оказался побежден и через несколько мгновений рухнул на пол безжизненной окровавленной массой!

Дея Торис приподнялась на локте и испуганно наблюдала за поединком. Я наклонился к ней, взял ее на руки и отнес на одну из скамеек у стены зала.

Никто из марсиан не остановил меня. Оторвав лоскут шелка от своего плаща, я попытался унять кровь, лившуюся у нее из носа, и вскоре мне это удалось. Как только к девушке вернулась способность речи, она положила руку мне на плечо и сказала, глядя прямо в глаза:

– Почему вы это сделали? Вы отказали мне в простом внимании в первую минуту нашей встречи! А теперь рискуете своей жизнью и убиваете ради меня одного из ваших людей. Я этого не понимаю. Что вы за странный человек, почему живете с зелеными, хотя с виду принадлежите к моей расе, а цвет вашего лица лишь немного темнее цвета белых обезьян? Скажите мне, кто вы?

– Это странная история, – отвечал я, – и слишком длинная, чтобы сейчас ее рассказывать. Она самому мне представляется столь невероятной, что вряд ли ей поверят другие. Пока могу лишь сказать, что я ваш друг, защитник и слуга, если это допустят мои враги.

– Значит, и вы пленник? Но почему же у вас оружие и регалии таркианского вождя? Как вас зовут? Откуда вы?

– Да, Дея Торис, я тоже пленник. Меня зовут Джон Картер, родом я из штата Виргиния, Соединенные Штаты Америки – это на Земле. Я не знаю, почему мне разрешено носить оружие, а что это эмблемы вождя – даже не подозревал.

Наш разговор был прерван приближением одного из воинов, который нес оружие, амуницию и украшения, и одна из загадок была решена. Это были вещи моего мертвого противника, а во взгляде воина я прочел ту же сдержанную почтительность, какую раньше проявлял другой воин, вручивший мое первоначальное обмундирование. Теперь только я понял, что во время первого столкновения в приемном зале убил моего противника.

Отношение ко мне моих хозяев теперь объяснилось. Жестокие марсиане обладали своеобразной суровой справедливостью (что позволяет назвать Марс планетой парадоксов). Я победил в бою – мне полагались почести, амуниция и статус убитого врага. Я был настоящим марсианским вождем, именно этим объяснялась та сравнительная свобода, которой я располагал, и привилегия присутствовать на совете.

Когда я принял вещи убитого воина, Тарс Таркас и многие другие направились к нам. Глаза Тарса Таркаса с забавным недоумением разглядывали меня. Наконец он обратился ко мне:

– Вы говорите на языке Барсума удивительно хорошо для человека, который лишь недавно попал к нам. Где вы изучили его, Джон Картер?

– Вы сами, Тарс Таркас, дали мне эту возможность, приставив ко мне талантливую учительницу. Своими успехами я обязан Соле.

– Это она ловко сделала, но в остальном ваше воспитание оставляет желать лучшего. Ваши поступки неслыханно дерзки. Знаете, что случилось бы, если б вам не удалось убить вождей, чьи знаки теперь красуются на вашем теле?

– Полагаю, сам был бы убит, – улыбнулся я.

– Нет. Мы убиваем пленников только при самообороне. А так предпочитаем сохранять их… для других целей, – ответил Таркас, намекая на неопределенные, но явно весьма серьезные перспективы.

– Одно еще может спасти вас, – продолжил он, – если Тал Хаджус за вашу удивительную смелость, ловкость и решительность возьмет вас на службу. Тогда вас примут в общину и вы станете полноправным таркианцем. Воля Лоркаса Птомеля такова: мы направляемся к резиденции Тала Хаджуса, пока вам будут оказываться почести, принадлежащие вам по праву ваших подвигов. Мы будем обращаться с вами как с таркианским вождем. Но знайте, что мы доставим вас к нашему могущественнейшему и жесточайшему повелителю, хотите вы того или нет. Я закончил.

– Я выслушал вас, Тарс Таркас, – ответил я. – Вы знаете, что я не барсумец. Ваши пути – это не мои пути, поэтому действовать я буду только в согласии с собственными принципами. Не задевайте их – и я никого не трону, заденете – пеняйте на себя. Каждый барсумец должен уважать мои права чужестранца. В одном можете быть уверены: всякий, кто посмеет обидеть или оскорбить эту девушку, будет иметь дело со мной. Мне известно, что вы презираете благородство и великодушие, но я не могу сказать этого о себе. И знайте, что эти качества вполне совместимы с достоинствами настоящего воина, это я готов доказать в бою.

Тарсу Таркасу, по-видимому, понравился мой ответ, хотя он отозвался на него довольно загадочной фразой:

– А я думаю, что хорошо знаю Тала Хаджуса, джеддака Тарка.

Закончив разговор, я помог Дее Торис встать на ноги, и мы направились к выходу под растерянными взглядами вождей и стражниц. Теперь я сам был таким же вождем и был готов отвечать за свои поступки. Никто не остановил нас, и вот Дея Торис, принцесса Гелиума, и Джон Картер, джентльмен из Виргинии, в сопровождении верного Вулы, при гробовом молчании вышли из приемного зала Лоркаса Птомеля, джеда барсумских тарков.

11. Дея Торис

Когда мы вышли наружу, обе стражницы, приставленные к Дее Торис, выскочили за нами, намереваясь конвоировать ее. Бедняжка прижалась ко мне, обняв хрупкими руками. Я велел женщинам удалиться, сказав, что отныне за пленницей будет смотреть Сола. При этом я предупредил Саркойю, что она поплатится самым жестоким образом, если позволит себе какие-нибудь выходки по отношению к Дее.

Моя угроза причинила Дее Торис больше вреда, чем пользы. К тому же впоследствии я узнал, что на Марсе мужчина не может лишить жизни женщину, равно как и наоборот. Саркойя ограничилась злобным взглядом и удалилась с намерением мстить.

Вскоре я нашел Солу и попросил ее сторожить Дею Торис так же, как она сторожила меня, и подыскать другое жилище, где бы им не пришлось бояться Саркойи. Сам я решил поселиться среди мужчин.

Сола взглянула на воинские знаки, которыми я был награжден.

– Теперь вы великий вождь, Джон Картер, – сказала она, – и я рада это видеть. Воин, чьи знаки надеты на тебе, был молод, но это был славный боец. В нашей общине он занимал высокое положение, следуя за Тарсом Таркасом, который, как вы знаете, уступает лишь Лоркасу Птомелю. Вы – одиннадцатый, а всего в общине десять вождей, доблестью равных вам.

– А если я убью Лоркаса Птомеля? – спросил я.

– Тогда вы будете первым. Но вы можете добиться этой чести лишь в том случае, если ваш поединок будет назначен волей всего совета. Или если Лоркас Птомель нападет на вас – это будет считаться самозащитой.

Я рассмеялся и переменил тему разговора. У меня не было особого желания убивать Лоркаса, и меньше всего я хотел бы стать джедом тарков.

Квартиру для Солы и Деи Торис удалось найти в здании более изысканном и расположенном ближе к центру, чем наше прежнее жилище. Здесь были настоящие спальни со старинными металлическими кроватями тонкой чеканной работы, с пологами, спускавшимися на гигантских золотых цепях с мраморных потолков. Стены украшены картинами, на которых я заметил изображения людей, чего не встречал раньше.

Это были люди, такие же, как я, и гораздо светлее Деи Торис. Они были облачены в величественно ниспадавшие одежды, богато украшенные драгоценностями. Их пышные волосы имели чудный золотистый или бронзово-красный оттенок.

Мужчины не носили бороды, и лишь немногие из них были вооружены. На картинах был изображен белокожий светловолосый народ, занятый большей частью какими-то играми.

Дея Торис с восторженным восклицанием всплеснула руками при виде этих прекрасных произведений искусства, созданных давно угасшим народом. Сола же, напротив, их как будто не замечала.

Эту комнату, находившуюся на втором этаже и выходившую на площадь, мы решили отвести Дее Торис, а смежную оставить для кухонных и хозяйственных надобностей. Я отправил Солу за постелями, едой и другими необходимыми вещами, пообещав ей посторожить Дею до ее прихода.

Когда Сола ушла, девушка с милой улыбкой обратилась ко мне:

– Куда же убежала бы ваша пленница, если бы вы покинули ее? Ей оставалось бы только молить вас о защите и просить прощения за ту неприязнь, которую она питала к вам в последние дни.

– Вы правы, – ответил я, – чтобы спастись, мы должны быть вместе.

– Я слышала вызов, брошенный вами этому ужасному Тарсу Таркасу, и я понимаю ваше положение среди этих существ. Но я никак не могу поверить, что вы сами не с Барсума. Во имя моего первого предка, скажите, откуда же вы? Вы и похожи и не похожи на людей моего народа. Вы говорите на моем языке, а между тем сказали Тарсу Таркасу, что изучили этот язык буквально в последние дни. Все барсумцы от покрытого льдами юга до покрытого льдами севера говорят на одном и том же языке, хотя пишут различно. Лишь в долине Дор, где река Исс вливается в потерянное море Корус, существуют люди, говорящие по-другому. Но если не считать сказаний наших предков, то ни один барсумец, пройдя путь вверх по реке Исс, не вернулся назад. Не говорите мне, что вы пришли оттуда! Тогда вас немедленно убили бы, где бы вы ни показались на Барсуме! Скажите мне, что это не так!

В ее глазах появился странный блеск, в голосе звучали умоляющие нотки, а изящные руки доверчиво прижимались к моей груди, как будто желая исторгнуть из моего сердца успокоительные слова.

– Я не знаю ваших обычаев, Дея Торис, но у нас в Виргинии джентльмен не станет лгать для своего спасения. Я никогда не видел загадочной реки Исс, и потерянное море Корус останется для меня потерянным. Вы верите мне?

И вдруг я заметил, что мне очень и очень хочется, чтобы она мне поверила. В чем дело? Почему меня так волновало, что она подумает? Я взглянул на ее прекрасное лицо, обращенное ко мне, в ее глазах раскрылась вся глубина души. Я понял – и содрогнулся.

Волна подобных чувств, казалось, обуревала и ее. Она со вздохом отодвинулась от меня и серьезно прошептала:

– Я верю вам, Джон Картер. Я не знаю, что значит «джентльмен», и никогда раньше не слышала про Виргинию. Но на Барсуме не лжет никто. Если человек не хочет сказать правду, он молчит. Где эта Виргиния, где ваша родина, Джон? – спросила она, и гордое имя моей страны никогда еще не звучало так прекрасно, как из этих совершенных уст в давно минувший день.

– Я из другого мира, – ответил я, – с великой планеты Земля. Она обращается вокруг Солнца, как и Барсум, который мы называем Марсом. Как я попал сюда – этого я и сам не понимаю. Но я здесь и рад, что мое присутствие может быть полезно Дее Торис.

Она долго и вопросительно смотрела на меня опечаленными глазами. Я хорошо знал, что поверить моим словам трудно, и не надеялся, что она поверит. Я не хотел говорить с ней о моем прошлом, как ни жаждал я приобрести ее доверие и уважение. Но как трудно было отказать этим молящим глазам в малейшем желании.

Наконец она улыбнулась и сказала, вставая:

– Мне придется поверить, хотя я и не понимаю. Я могу представить себе, что вы не принадлежите к современному Барсуму. Вы такой же, как мы, и в то же время другой… Но зачем ломать голову над загадкой: я верю вам, потому что хочу верить!

В этом была логика – настоящая, земная женская логика, и не мне придираться к ней. В сущности, это была единственно правильная точка зрения в данном случае. Наш разговор перешел на общие темы, и с обеих сторон посыпались вопросы. Она расспрашивала об обычаях моего народа и высказала удивительное знание земной истории. На мой удивленный вопрос она рассмеялась и воскликнула:

– О! Каждый барсумский школьник знает географию Земли, осведомлен о фауне и флоре, а также об истории вашей планеты. Разве мы не можем видеть все происходящее на вашей Земле, как вы ее называете? Разве не висит она на небе на виду у всех?

Должен признаться, что ее слова поразили меня не меньше, чем мои заявления должны были ошеломить ее. Я ей это и сказал. В общих чертах она объяснила мне устройство приборов, передающих точное изображение происходящего на любой планете и многих звездах. Эти изображения, сфотографированные и увеличенные, так точны в деталях, что на них легко различать предметы не крупнее стебелька травы. Позже я увидел в Гелиуме много таких снимков и сами приборы.

– Если вы так хорошо знакомы с Землей, – спросил я, – почему же вам трудно поверить, что я оттуда?

Она снова улыбнулась, как взрослый снисходительно улыбается невинным вопросам ребенка:

– Потому, Джон Картер, – сказала она, – что на планетах со схожими атмосферными условиями, как Земля и Барсум, и живые существа схожи. Но земляне покрывают свое тело странными безобразными кусками тканей, а головы – столь же безобразными колпаками. Мы никогда не могли понять причину этого. Вы же, когда вас нашли таркианские воины, были обнаженым, хотя и безо всяких украшений. То, что на вас не было украшений, – сильный довод в пользу вашего небарсумского происхождения, но отсутствие нелепых покровов указывает на то, что вы не землянин.

Тогда я рассказал ей подробности моего отбытия с Земли и объяснил, что полностью был одет в столь непонятные ей нелепые покровы.

В эту минуту вернулась Сола с нашими скудными пожитками и со своим молодым марсианским протеже, которому, конечно, предстояло разделить с ними квартиру.

Сола спросила, не заходил ли к нам кто-нибудь, и была удивлена нашим отрицательным ответом. Оказалось, что она встретила спускающуюся по нашей лестнице Саркойю. Очевидно, та подслушивала, но ничего особенного мы не говорили и не придали этому особого значения, только лишь решили в будущем быть как можно осторожнее.

После этого мы с Деей Торис занялись осмотром прекрасных комнат. Она рассказала, что этот народ процветал около сотни тысяч лет назад. Это были прародители ее расы, но они смешались с двумя другими народами: темными, почти черными, и с красно-желтой расой.

Эти три могучие ветви высших марсиан вступили в тесный союз, когда марсианские моря стали высыхать. Они вынуждены были отступать в непрерывно сокращающиеся плодородные области, где подвергались нападениям диких зеленых орд.

Века тесных отношений и перекрестных браков дали в результате расу красных людей, прекрасной представительницей которой являлась Дея Торис. За время многовековых лишений и непрерывных войн (и против зеленых, и между собой) погибло многое из высокой цивилизации светловолосых марсиан. Но современная красная раса достигла таких высот развития, что новые открытия и достижения культуры с лихвой возместили утрату.

Эти древние марсиане были расой высоко цивилизованной, но превратности столетий, когда им приходилось приспосабливаться к новым тяжелым условиям, не только совершенно остановили их развитие, но привели к почти полной потере всех архивов, летописей, литературных памятников.

Дея Торис рассказала много интересных фактов и легенд. Она поведала, что этот приморский город был в древности торговым и культурным центром, известным под названием Корада. Прекрасная естественная гавань защищалась с суши красивыми холмами. Все, что осталось от нее, – маленькая долина в западной части современного города. А проход через холмы к бывшему морскому дну был раньше каналом, по которому суда доходили до самых городских ворот.

Берега древних морей были усеяны подобными городами. Несколько небольших городов и сейчас еще можно найти в центре моря, куда жители отступали по мере убывания воды. Но последним средством спасения стали так называемые каналы Марса.

Мы были так поглощены осмотром здания и разговором, что не заметили, как наступил вечер. Нас вернуло к действительности появление посланца, принесшего мне от Лоркаса Птомеля приказ немедленно явиться к нему. Я простился с Деей Торис и Солой, приказал Вуле охранять их и поспешил в приемный зал. Там меня уже ждали Лоркас Птомель и Тарс Таркас.

12. Пленник, облеченный властью

Когда я вошел и поклонился, Лоркас Птомель велел мне приблизиться, устремил на меня свои ужасные глаза и сказал:

– Вы провели у нас несколько дней и своей смелостью успели уже достигнуть высокого положения. Но все равно вы – чужой. И странное дело: вы пленник – и тем не менее отдаете приказы. Вы чужестранец – и в то же время таркианский вождь. Вы карлик – а между тем убиваете сильного воина одним ударом кулака. А теперь доносят, что вы готовите побег с пленницей другой расы – с пленницей, которая, по ее же словам, почти убеждена в том, что вы возвратились из долины Дор. Каждого из этих обвинений было бы достаточно для вашей казни, но мы – справедливый народ и после возвращения в Тарк дадим вам случай оправдаться на суде, если только этого пожелает Тал Хаджус. Однако, – продолжал он своим мрачным гортанным голосом, – если вы сбежите с красной девушкой, отвечать перед Талом Хаджусом придется мне. Возникнет вопрос о старшинстве между мной и Тарсом Таркасом. Я должен буду доказать свое право повелевать, или знаки вождя перейдут с моего трупа к нему – таков обычай тарков. Между мной и Тарсом Таркасом нет ссор. Мы правим совместно и не хотим биться друг с другом. Поэтому я был бы рад, Джон Картер, если бы вы умерли. Но без приказания Тала Хаджуса мы можем убить вас только в двух случаях: если вы нападете на одного из нас или попытаетесь бежать. В интересах справедливости я должен предупредить вас, что мы только этого и ждем, чтобы освободиться от столь тяжелой ответственности. Для нас чрезвычайно важно доставить красную девушку к Талу Хаджусу. Целое тысячелетие тарки не имели такой добычи. Она – внучка величайшего из красных джеддаков и нашего непримиримейшего врага. Красная девушка сказала, что нам недоступны добрые чувства, но мы – народ прямой и справедливый. Вы можете идти. Я закончил.

Я повернулся и покинул приемный зал. Так вот начало преследований Саркойи! Теперь я припомнил те отрывки разговора с Деей Торис, которые касались предполагаемого бегства и моего происхождения. Как быстро донос достиг ушей Лоркаса Птомеля! Саркойя была старшей и доверенной прислужницей Тарса Таркаса. Это давало ей большую власть и возможность интриговать, так как Таркас был правой рукой Лоркаса Птомеля.

Однако я не только не испугался предупреждения правителя, а, наоборот, сосредоточил на побеге все мысли. Это был единственный выход для Деи, иначе в резиденции Тала Хаджуса ее ожидает ужасная судьба.

Сола описывала это чудовище как олицетворение жестокости и варварства минувших веков. Холодный, коварный, расчетливый, он был рабом своей похоти, почти умершей в нынешних марсианах (медленное угасание планеты давно уже умерило инстинкт размножения).

Меня бросало в дрожь при мысли о том, что Дея Торис может стать жертвой этого мерзкого существа. Мои бывшие соотечественницы предпочитали расстаться с жизнью, нежели попасть в руки насильников.

Я бродил по площади, охваченный мрачными предчувствиями, когда ко мне подошел Тарс Таркас. Его поведение внешне ничуть не изменилось, и он приветствовал меня, как будто и не было только что тяжелого откровенного разговора.

– Где вы живете, Джон? – спросил он.

– Я еще не выбрал себе квартиры, – ответил я. – Мне кажется, что лучше всего поселиться одному или среди других воинов, посоветуйте – где. Как вы знаете, – я улыбнулся, – я еще вчера вполне освоился с обычаями тарков.

– Пойдемте со мной, – сказал Таркас, и мы направились к зданию, которое как раз примыкало к тому, где помещалась Дея и ее стража.

– Я живу на первом этаже, – сообщил он, – второй занят воинами, но остальные, начиная с третьего, свободны. У вас будет большой выбор. Я слышал, что вы уступили Солу красной пленнице. Ну что ж, как вы сами сказали, ваши пути – не наши пути, если вы отдаете вашу служанку пленной – это ваше дело. Но как вождь вы имеете право на привилегии и можете выбрать любую женщину из штата тех вождей, чьи знаки вы теперь носите.

Я мог отлично обойтись без посторонних услуг, за исключением стряпни. Таркас обещал прислать женщину, которая готовила бы мне, а также смотрела за моим оружием и амуницией. Я поблагодарил и попросил еще шелковые и меховые одеяла, доставшиеся мне по праву победителя. Ночи стояли холодные, а своих одеял у меня не было.

Он обещал исполнить эту просьбу и ушел. Оставшись один, я поднялся по винтовой лестнице на верхние этажи и стал подыскивать подходящую комнату. Дом был так же великолепен, как предыдущие, и я вскоре опять увлекся исследованиями.

В конце концов я выбрал третий этаж, так как это приближало меня к Дее Торис, жившей на втором этаже соседнего здания. Можно будет придумать, как она сможет в случае необходимости срочно вызвать меня.

В моей квартире кроме спальни были ванная, гардеробная и еще несколько комнат. Окна выходили на огромный двор, располагавшийся внутри квартала.

Многочисленные фонтаны, статуи, скамьи и беседки говорили о былой красоте двора, но сейчас здесь бродили лишь животные воинов. Я мог представить, как когда-то в тени деревьев гуляли грациозные женщины и сильные мужчины, а на солнце резвились дети. Но золотую эпоху сменили века мрака, жестокости и невежества. Непреклонные космические законы изгнали золотоволосых создателей этого города не только из их жилищ, но и вообще из жизни, оставив им единственное убежище в легендах потомков.

Мои мысли были прерваны появлением нескольких молодых женщин. Они принесли оружие, драгоценности, меха, провизию и многое другое, что некогда принадлежало двум убитым мною вождям. Оставив вещи в одной из комнат, они ушли, но вскоре вернулись с новым грузом и сообщили, что все это моя собственность. За ними следовало не менее пятнадцати других женщин и юношей, вероятно, составлявших свиту обоих вождей.

Надо сказать, что между марсианскими вождями и их свитой существуют очень своеобразные отношения, которые трудно понять землянам. Это не родные, не жены, не слуги.

У марсианина мало личных вещей: это оружие, украшения, шелковые и меховые одеяла лишние вещи передаются, по мере надобности, младшим членам общины. Женщин и детей из свиты вождя можно сравнить с вещью, за которую он несет ответственность в смысле обучения, военной дисциплины и содержания. Женщин вождя никоим образом нельзя назвать его женами. У зеленых марсиан вообще нет такого понятия, так как в половом вопросе они руководствуются лишь интересами общины. Совет вождей управляет этим процессом так же, как собственник какого-нибудь конного завода в Кентукки руководствуется научными законами спаривания для улучшения породы своих лошадей. Теоретически такой подход может казаться разумным, но его многовековое применение и породило этих холодных, жестоких созданий, лишив их любви. Зеленых марсиан можно назвать «безукоризненно добродетельными» (за исключением выродков типа Тала Хаджуса), но лучше бы они были менее целомудренными.

Итак, я должен был принять на себя ответственность за всю эту компанию, хочу я этого или нет. Расквартировав их на верхних этажах, я поручил одной из девушек вести мою несложную кухню, а остальным предложил заняться своими делами. После этого я мало их видел, да и не стремился к этому.

13. Ухаживание на Марсе

После битвы с воздушными кораблями община еще несколько дней откладывала обратный поход, чтобы удостовериться, что корабли не вернутся. Даже столь воинственный народ, как зеленые марсиане, опасался оказаться захваченным врасплох посреди открытой равнины с табором повозок и детей.

Во время вынужденного бездействия Тарс Таркас познакомил меня со многими военными обычаями и приемами тарков, научил ездить на марсианских «лошадях». Эти животные – их называют тоты – так же опасны и злы, как и их хозяева, но их возможно укротить.

Пара таких животных досталась мне от убитых вождей, и вскоре я уже умел обращаться с ними не хуже здешних воинов. Это было несложно: при неповиновении они получали здоровенный удар рукояткой пистолета между ушей. Если этого оказывалось мало, то удары повторялись до тех пор, пока животное не будет укрощено. Возможен был и другой вариант: «конь» сбрасывал седока. В последнем случае между всадником и тотом начиналась схватка не на жизнь, а на смерть. Если воин оказывался достаточно ловким и метко стрелял, он оставался жив и снова ездил верхом, правда, уже на другом тоте. Если же он был неповоротлив, то женщины подбирали его истерзанное тело и сжигали согласно таркианскому обычаю.

Я попытался взять тотов ласковым обращением, памятуя опыт с Вулой. Первым делом я доказал им, что сбросить меня не удастся, и даже несколько раз изрядно хватил меж ушей, показывая свою власть и превосходство. Затем я постепенно приобретал их доверие, действуя так же, как с земными скакунами. Я всегда был в дружбе с животными: мягкое обращение дает лучшие результаты, да и просто они мне симпатичны. В случае необходимости я убью человека с гораздо меньшими угрызениями совести, чем неразумное, безответное животное.

Через несколько дней вся община удивлялась моим тотам. Они ходили за мной, как собаки, терлись о меня своими большими мордами, выражая этим полное доверие, и беспрекословно слушались малейшего приказа. Марсиане даже стали приписывать мне какую-то особую магическую силу.

– Чем вы околдовали их? – спросил Тарс Таркас, когда я просунул руку в огромную пасть животного, у которого во время выпаса застрял в зубах камешек.

– Лаской, – ответил я. – Вы видите, Таркас: более мягкие чувства тоже бывают иногда полезны, даже для воина. Я всегда могу быть уверен, что мои тоты мне послушны, и это повышает мой боевой дух. Я добрый человек и потому славный воин. Всей общине было бы полезно усвоить мои приемы. Ведь несколько дней назад вы сами рассказывали мне, как часто эти животные становились причиной поражения в бою. В решающий миг, когда победа уже близка, они вдруг бунтовали и сбрасывали своих седоков.

– Покажите мне, как вы этого добиваетесь, – был ответ.

Я продемонстрировал свой способ тренировки тотов. Затем Таркас заставил меня повторить показ в присутствии Лоркаса Птомеля и собравшихся в полном составе воинов.

Этот момент положил начало новой жизни для бедных животных. Метод ласкового обращения был принят. Позже я любовался целым эскадроном послушных, отлично вымуштрованных тотов. Эффект точности и быстроты, достигнутый при этом, оказался настолько разительным, что Лоркас Птомель поднес мне массивный золотой браслет с собственной ноги в знак признания моих заслуг перед общиной.

На седьмой день после битвы с воздушными кораблями мы снова выступили в поход по направлению к Тарку, так как возможность нападения казалась Лоркасу Птомелю маловероятной.

Перед отъездом я мало виделся с Деей Торис, будучи занят изучением марсианского военного искусства и тренировкой тотов. К тому же она редко бывала дома, любила бродить с Солой по городу и осматривать различные здания. Я предупреждал, чтобы они не отходили далеко от площади, имея в виду опасность встречи с большими белыми обезьянами, свирепость которых испытал на себе. Однако беспокоиться вряд ли стоило, так как Сола была хорошо вооружена, а Вула сопровождал их.

Вечером накануне отъезда я встретил их на длинной улице, ведущей на площадь, где уже стояли повозки. Я сказал Соле, что беру ответственность за сохранность Деи на себя, и под каким-то предлогом отослал ее. Я вполне доверял этой женщине, но почему-то мне хотелось остаться наедине с Деей Торис, олицетворявшей для меня симпатию и дружбу, которых я был лишен на Марсе. У нас было столько общих интересов, как будто мы родились под одной кровлей, а не на разных планетах, мчавшихся в пространстве на расстоянии не менее сорока восьми миллионов миль друг от друга.

Я был уверен, что она чувствует то же, что и я, ведь при моем приближении ее лицо менялось. Вместо растерянности и грусти приходила радостная улыбка, и Дея приветствовала меня по-марсиански, положив правую руку мне на плечо.

– Саркойя сказала Соле, что вы сделались настоящим тарком, – сказала она, – и что я буду видеть вас теперь так же редко, как и любого другого воина.

– Саркойя первостатейная лгунья, – ответил я, – хоть тарки так и гордятся своей безупречной правдивостью.

Дея Торис рассмеялась:

– Я знаю, что вы останетесь моим другом, даже став членом общины. «Воин может сменить знаки отличия, но не свое сердце» – так гласит марсианская пословица… Мне кажется, они пытались разлучить нас, – продолжала она. – Когда вы бывали не заняты, кто-нибудь из женщин Тарса Таркаса под любым предлогом уводил Солу и меня. Они звали нас в подвалы, где я должна была помогать им смешивать этот ужасный радиевый порох и изготовлять снаряды. Вы знаете: эти работы должны проводиться при искусственном свете, так как солнечный вызывает взрыв. Вы заметили, что их пули взрываются, ударяя в какой-либо предмет? Ну так вот, наружная непрозрачная оболочка от толчка пробивается и обнажает стеклянный цилиндрик, почти сплошной и снабженный на переднем конце крупицей радиевого пороха. В тот миг, когда солнечный свет, хотя бы рассеянный, коснется этого пороха, он взрывается с силой, которой ничто не может противостоять. Если вам случится присутствовать при ночном сражении, вы заметите отсутствие этих взрывов, зато при восходе солнца все поле будет грохотать от взрывов снарядов, выпущенных ночью. Поэтому, как правило, ночью не применяют разрывных пуль.

Я слушал рассказ Деи Торис об этой особенности марсианского военного дела, но мои мысли были заняты более насущным вопросом о ее судьбе. Меня не удивило, что они прятали ее от меня, но, узнав о ее тяжелой и опасной работе, я рассердился.

– Какие же еще оскорбления вы терпели? – спросил я, почувствовав, как закипает горячая кровь моих предков.

– Я выше их оскорблений. Им известно, что я потомок десяти тысяч джеддаков и могу проследить свою родословную до строителя первого великого канала. Они же не знают даже собственных матерей и завидуют мне. В глубине души они ненавидят свою ужасную жизнь и срывают злобу на мне, сознавая, что я владею всем тем, чего они лишены. Они достойны нашей жалости, мой вождь, потому что мы выше их, даже если умрем от их рук.

Если бы я знал тогда значение обращения «мой вождь» от меднокожей марсианской женщины, то был бы несказанно поражен. Да, многое мне было суждено еще узнать на Барсуме!

– Мудрость велит встречать судьбу с достоинством, Дея. Но я думаю добиться того, чтобы ни один марсианин, будь он зеленый, желтый, розовый или фиолетовый, не посмел бы даже косо взглянуть на вас, моя принцесса!

У Деи Торис при моих последних словах перехватило дыхание, она взглянула на меня широко раскрытыми глазами, потом странно рассмеялась, причем на ее щеках появились две коварные ямочки, покачала головой и воскликнула:

– Какое дитя! Великий воин – и все-таки малое, неразумное дитя!

– Что я такого сказал? – спросил я, оторопев.

– Когда-нибудь вы узнаете, Джон Картер, если только мы останемся в живых. И я, дочь Мориса Каяка, сына Тардоса Мориса, слушала вас без гнева, – закончила она.

Затем снова начала шутить и смеяться, подтрунивая над моим положением таркианского воина, которое так противоречило моему характеру.

– Мне кажется, – сказала она со смехом, – что, если вам придется ранить врага, вы возьмете его к себе и будете лечить.

– На Земле мы именно так и поступаем, – ответил я. – По крайней мере, среди цивилизованных людей.

Это заставило ее снова рассмеяться. Она была все-таки марсианкой, несмотря на всю свою доброту и женственность, а марсианин стремится к смерти врага. Смерть врага означает дележ его имущества между живыми.

Мне все еще очень любопытно было узнать, что так смутило ее в моих словах минуту назад, и я продолжал настаивать.

– Нет! – воскликнула она. – Хватит того, что вы это сказали, а я слушала. И если вы узнаете, Джон Картер, что я умерла, а это, вероятно, случится раньше, чем дальняя луна двенадцать раз обойдет вокруг Барсума, то вспомните, что я вас слушала и улыбалась.

Все это было для меня сущей китайской грамотой, но чем больше я настаивал, тем решительнее она отказывалась.

Тем временем день уступил место ночи. Мы гуляли по длинной улице, освещенной двумя лунами Барсума, и Земля глядела на нас с высоты своим светящимся глазом. Мне казалось, что мы одни во всей Вселенной, и эта мысль была приятна.

Было холодно, и я набросил на плечи Дее Торис мое шелковое покрывало, слегка обняв ее при этом. Какое я почувствовал смятение! И она слегка прижалась ко мне, хотя я не был уверен в этом. Я только знал, что моя рука задержалась на ее плече дольше, чем это было нужно, чтобы накинуть покрывало.

Так, в молчании, мы шли по поверхности умирающего мира, но я ощущал себя вечным. Я любил Дею Торис. Прикосновение к ее обнаженному плечу ясно объяснило мне, что я любил ее с первого же мгновения, как мой взгляд упал на нее на площади мертвого Корада.

14. Борьба насмерть

Первым движением души было высказать ей мою любовь, но потом я подумал о ее беспомощном, зависимом от меня положении. Только я мог облегчить ей тяготы плена и попытаться спасти от гибели. В Тарке она столкнется с тысячами врагов, ненавидящих ее род. Я боялся доставить ей лишнее огорчение, сказав о чувстве, которое она, по всей вероятности, не разделяла. Если Дея заподозрит, что я хочу воспользоваться ее беспомощностью… Я промолчал.

Стало еще холоднее.

– Вам, Дея, вероятно, хочется вернуться к Соле, в вашу повозку?

– Нет, – прошептала она. – Я счастлива здесь. Я сама не понимаю, отчего мне всегда хорошо, когда вы, Джон, рядом. Тогда мне кажется, что я в безопасности, что скоро буду при дворе моего отца, почувствую его объятия и поцелуи матери на моих щеках.

– Разве барсумцы целуются? – спросил я.

– Целуются родные, братья, сестры и… любящие, – она добавила это слово задумчиво и тихо.

– А у вас, Дея, есть родные, братья, сестры?

– Да.

– А возлюбленный?

Она молчала, и я не решился повторить вопрос.

– Барсумцы, – произнесла Дея наконец, – никогда не задают таких прямых вопросов женщинам, за исключением матери или той, за которую они сражались и которую добыли в бою.

– Но ведь я сражался, – тут я замолк и пожалел, что мне никто не отрезал язык.

В это самое мгновение она поднялась, скинула с плеч мою накидку, подала мне и молча удалилась походкой королевы по направлению к своей повозке.

Я не посмел провожать Дею, только проследил глазами, что она невредимой вернулась к себе, и приказал Вуле сторожить ее. Расстроенный, я вернулся в собственную повозку и несколько часов мрачно просидел, скрестив ноги на своих шелках, погруженный в думы о превратностях судьбы.

Так вот она, любовь! Она не приходила в течение долгих лет, когда я колесил по всем частям света. А женщины были красивы, и судьба дарила возможности. Я искал свою любовь на Земле – мне суждено было полюбить, безумно и безнадежно, существо из другого мира. Женщину, которая вылупилась из яйца и чья жизнь длится добрую тысячу лет. Ее помыслы, радости, понятия о чести столь же отличны от моих, как от понятий зеленых марсиан.

Да, я был безумцем, но я был влюблен. Это было мучительно, но я не хотел бы, чтобы все сложилось иначе, даже за все богатства барсумцев. Такова любовь и таковы влюбленные везде – и на Земле, и на Марсе.

Для меня Дея Торис была воплощенным совершенством – олицетворением одухотворенности, красоты, доброты и благородства. Я чувствовал так в ту ночь в Кораде, когда я сидел, поджав ноги, на шелках, а меньшая луна Барсума быстро склонялась к востоку, отражаясь в мраморе, золоте и драгоценных камнях мозаики моей древней как мир комнаты. Я чувствую так и сейчас, когда сижу за письменным столом в доме над Гудзоном. Прошло двадцать лет: десять из них я боролся за Дею Торис и ее народ, а другие десять протекли под знаком памяти о ней.

Утро, когда мы выступили в Тарк, было ясным и теплым. Так всегда на Марсе, кроме тех шести недель, когда на полюсах тает снег.

Я нашел Дею в веренице отъезжающих повозок. Она повернулась ко мне спиной, но видно было, как краска залила ее щеки. С глупой неосмотрительностью влюбленного я сделал вид, что спокоен, вместо того чтобы попытаться узнать, чем же я ее оскорбил.

Я хотел удостовериться, что ее удобно устроили, и вошел в повозку поправить меха. Здесь гневу моему не было предела: Дея была прикована к стенке повозки.

– Что это значит? – вскричал я, обращаясь к Соле.

– Саркойя решила, что так будет лучше, – ответила та, но лицо ее выражало полное несогласие с этой ненужной жестокостью.

Осмотрев цепь, я увидел, что она кончается массивным замком.

– Сола, где ключ? Дай мне его.

– Ключ у Саркойи.

Ни слова не говоря, я вышел и разыскал Тарса Таркаса, которому стал доказывать бессмысленность такого оскорбления и жестокости.

– Джон Картер, – отвечал он, – мы понимаем, что во время нынешнего путешествия вы можете попытаться бежать, но вы не уйдете без Деи Торис. Вас – великого бойца – мы не хотим заковывать, тем более что мы можем удержать вас обоих куда более легким путем. Я сказал.

Это было логично, и бесполезно разубеждать его. Я только попросил, чтобы ключ от замка был не у Саркойи и ей приказали оставлять пленницу одну.

– Вы, Тарс Таркас, можете сделать это для меня, поскольку я испытываю к вам самые искренние дружеские чувства.

– Дружеские чувства? – повторил он. – Не верю, но пусть будет по-вашему. Я распоряжусь, чтобы Саркойя не досаждала девушке, и возьму ключ себе.

– Если только вы не согласитесь, чтобы я взял ответственность на себя, – сказал я, смеясь.

Раньше, чем ответить, он поглядел на меня пристально и долго.

– Если вы дадите мне слово, что ни вы, ни Дея Торис не попытаетесь бежать прежде, чем мы благополучно доберемся до владений Тала Хаджуса, я отдам вам ключ, а цепь брошу в реку Исс.

– Тогда пусть лучше ключ останется у вас, Тарс.

Вождь улыбнулся и не ответил, но в эту же ночь я видел, как он собственноручно освободил Дею от оков.

При всей холодности и жестокости в Тарсе Таркасе было и нечто другое, что он неустанно силился подавить в себе. Быть может, это был некий человеческий инстинкт, скрытый глубоко в душе, но терзающий его мыслью об ужасных путях его народа!

Когда я шел к повозке Деи Торис, Саркойя кинула на меня черный, злобный взгляд, красноречиво говоривший о сильнейшей ненависти. Будь этот взгляд мечом, он пронзил бы меня насмерть!

Немного позже я заметил, что она беседует с воином по имени Цад, невысоким, плотным грубияном. Он, однако, не убил еще ни одного из своих вождей и был поэтому смад, то есть воин с одним именем. Второе имя приходило только вместе с оружием убитого вождя – таков обычай. Меня, например, многие воины называли Дотар Соят – по именам вождей, которых я сразил в равном бою.

Пока Саркойя говорила, Цад бросал на меня быстрые взгляды, она же, казалось, упрашивала его о чем-то. Тогда я обратил на это мало внимания, но на следующий день вспомнил и понял всю глубину ненависти Саркойи.

Дея Торис в этот вечер не желала видеть меня. Когда я назвал ее по имени, она даже не обернулась, не сказала ни слова, а сделала вид, будто не знает о моем существовании. В отчаянии я поступил так же, как поступило бы большинство влюбленных: попытался заговорить о ней с кем-нибудь из ее приближенных. Таким человеком была Сола, которую я нашел на другом конце лагеря.

– Что случилось с Деей Торис? – торопливо спросил я. – Отчего она не хочет говорить со мной?

Сола и сама, казалось, недоумевала, как будто бы странные поступки двух человеческих существ были недоступны ее пониманию. Да так оно в действительности и было.

– Она говорит: вы рассердили ее, и больше ничего не хочет сказать, кроме разве того, что она дочь джеддака и ее унизило существо, недостойное чистить зубы у соража ее бабки.

Я помолчал несколько мгновений, потом спросил:

– Кто такой сораж, Сола?

– Небольшой зверек, величиной примерно с мою руку, с которым любят иногда играть красные марсианки.

Недостоин чистить зубы у кошки ее бабки! Я подумал, что Дея Торис довольно низкого мнения обо мне! Но потом не смог удержаться от смеха при мысли о таком домашнем и потому таком земном сравнении. И вдруг резко почувствовал тоску по родному дому – так это было похоже на наше «недостоин чистить мои ботинки». Потянулась вереница воспоминаний.

Я с изумлением стал размышлять о том, что происходит сейчас на моей родине. Я не видел близких уже много лет. В Виргинии было семейство Картеров, состоявшее со мной в родстве: меня считали там двоюродным дедушкой или чем-то вроде этого. Я мог отсутствовать двадцать или тридцать лет, но мальчишки продолжали бы считать меня дедушкой, хотя бы и двоюродным! Это показалось мне величайшей нелепостью. У Картеров было двое малышей, которых я очень любил. Они были убеждены, что на Земле нет никого, кто мог бы сравниться с дядей Картером. Сейчас я видел их перед собой так же ясно, как небо Барсума, и тосковал по ним, как не тосковал еще никогда.

Я был скитальцем от природы и не знал, что такое дом. И все же, когда я произносил это слово, в памяти всплывала большая комната у Картеров. К ней-то и обратилось теперь мое сердце, отвернувшись от холодных и враждебных марсиан. Ведь на Барсуме меня презирает даже Дея Торис! Здесь я низшее существо, настолько низшее, что недостоин даже чистить зубы у кошки ее бабки!

Но тут на помощь мне пришло врожденное чувство юмора, и я, улыбаясь, вернулся к себе, на свои шелка и меха, и уснул под многолунным небом крепким сном усталого и здорового воина.

На следующее утро мы рано пустились в путь и за весь день сделали только один привал. Однообразие нашего путешествия нарушили два события. Около полудня мы заметили нечто очень похожее на инкубатор, и Лоркас Птомель послал Тарса Таркаса на разведку. Тот взял с собой дюжину воинов, в том числе и меня, и мы понеслись по бархатистому ковру мха к небольшому строению.

Это действительно был инкубатор, но яйца в нем оказались значительно меньше тех, которые я уже видел. Тарс Таркас все внимательно оглядел и заявил, что кладка принадлежит зеленым варунам, а цемент стены едва просох.

– Их отделяет от нас не более одного дня пути! – воинственно воскликнул он.

В инкубаторе дел было немного. Воины быстро проломили брешь в стене, вошли внутрь и разбили все яйца своими короткими мечами.

Потом мы снова присоединились к каравану. Пока мы возвращались, я улучил мгновение и спросил Тарса Таркаса, как выглядят зеленые варуны.

– Дело в том, что их яйца много меньше, нежели те, что я видел в вашем инкубаторе, – добавил я.

Он объяснил мне, что яйца принесены совсем недавно. Здесь они будут расти пять лет, пока не достигнут обычных на Барсуме размеров.

Я любопытствовал потому, что никак не мог понять, каким образом зеленые марсианки производят на свет такие огромные яйца, откуда выходят четырехфутовые младенцы. Оказывается, только что снесенное яйцо размером лишь немногим больше гусиного. Воинам не составляет особого труда перенести несколько сот яиц из пещер в инкубатор, где они начнут расти под солнечными лучами.

Вскоре после случая с яйцами варунов мы сделали привал. Тут произошел второй значительный эпизод этого дня.

Я перекладывал седло с одного из моих тотов на другого, поскольку делил между ними дневной труд. Неожиданно подошел Цад и, не говоря ни слова, нанес животному ужасный удар своим длинным мечом.

Мне не надо было справляться в учебниках марсианского хорошего тона, чтобы узнать, как ответить в подобном случае. Я был так зол, что с трудом удержал себя от желания уложить Цада на месте одним выстрелом из револьвера. Но он стоял в выжидающей позе с обнаженным мечом, и я должен был сойтись с ним в честном бою, приняв выбранное им оружие. Я мог воспользоваться длинным или коротким мечом, кинжалом, топором, даже кулаками, но не огнестрельным оружием.

Зная, как наглец гордится своим умением владеть длинным мечом, я тоже избрал длинный меч: мне хотелось победить Цада его же собственным оружием.

Бой был долгий и задержал нашу колонну на добрый час. Весь караван собрался вокруг, оставив для боя площадку шагов сто в диаметре.

Цад сначала попытался броситься на меня, как бык бросается на волка. Я же был слишком быстр и ловок и всякий раз уворачивался, отвечая ударом меча. Вскоре он получил около дюжины небольших ран, но я никак не мог улучить мгновение, чтобы нанести решающий удар. Тогда он изменил тактику, стал осторожен и чрезвычайно ловок, стараясь искусством достичь того, чего не удалось добиться бешеным натиском. Я должен сознаться, что Цад был превосходным бойцом. Но мне помогала врожденная выносливость и та необычайная подвижность, которую придавала меньшая сила притяжения Марса.

Мы довольно долго кружили, не причиняя друг другу заметного вреда, только длинные мечи сверкали в солнечных лучах. Наконец Цад, уставший сильнее меня, решил завершить бой мощнейшей атакой. Он ринулся вперед, и в этот миг в глаза мне ударил луч света. Я был ослеплен и мог только отскочить в сторону, чтобы увернуться от могучего удара. Это удалось лишь отчасти, и острая боль в левом плече пронзила меня. Но в то время, как я быстро оглядывался в поисках противника, я увидел нечто вознаградившее меня за рану.

Три фигуры стояли на одной из повозок, чтобы через головы окружавших нас тарков видеть бой. Это были Дея Торис, Сола и Саркойя. Когда мой взгляд на миг остановился на них, произошла сцена, которую я буду помнить до смертного часа.

В тот момент Дея обернулась к Саркойе и с яростью юной тигрицы вырвала что-то из ее высоко поднятых рук – что-то, ярко блестевшее на солнце.

Тут я понял, что ослепило меня и чуть не привело к гибели. Саркойя нашла способ убить, не нанося собственноручно последнего удара. Это было зеркало!

Когда Дея вырвала зеркало из рук Саркойи, лицо последней потемнело от ярости, и, выхватив кинжал, она занесла его над девушкой. Тут Сола, дорогая, верная Сола, бросилась между ними и закрыла Дею собой. Последнее, что я видел, – это большой нож, вонзающийся в ее грудь.

Мой противник возобновил атаку, и мне пришлось снова сосредоточить все внимание на сражении, но мысли были заняты другим.

Мы бешено нападали друг на друга, пока я не почувствовал у своей груди его меч, которого не мог избежать или парировать. Тогда, не желая умирать в одиночку, я бросился вперед, выставив свой меч. Сталь вонзилась в мою грудь, в глазах потемнело, голова закружилась, и я упал.

15. Сола рассказывает мне

Когда сознание вернулось, я вскочил на ноги и огляделся. Цад лежал мертвый на желтом мху высохшего марсианского моря, мой меч проткнул его грудь. Окончательно придя в себя, я увидел, что его меч прошел вскользь по моей груди и задел только мышцы, покрывающие ребра. В последней атаке я удачно повернул корпус и получил болезненную, но безопасную рану.

Я вытащил меч из тела противника, повернулся спиной к уродливому мертвецу и с тяжелым сердцем направился к повозкам. Ропот одобрения марсиан провожал меня, но я не обратил на него внимания.

Окровавленный и обессиленный, я добрался до женщин. Они привычно перевязали мои раны и приложили к ним изумительные целебные средства, помогающие при всех ранах, кроме смертельных. Дайте марсианке малейшую надежду на спасение раненого, и смерти придется отступить перед ее искусством и опытностью. Вскоре я уже не испытывал никакого беспокойства от страшного удара, только слабость от потери крови. А на Земле такой удар заставил бы меня пролежать в постели много дней.

Как только они отпустили меня, я поспешил к повозке Деи Торис, где увидел бедную Солу с перевязанной грудью, но живую. К счастью, кинжал ударился в одно из металлических украшений, которые она носила на груди, скользнул в сторону и только слегка задел плоть.

Дея навзничь лежала на шелках, и все ее хрупкое тело содрогалось от рыданий. Она ничего не замечала вокруг и не слышала нас с Солой, хотя мы стояли рядом.

– Ее обидел кто-нибудь? – спросил я Солу.

– Нет. Она уверена, что вы погибли.

– И что некому чистить зубы у кошки ее бабушки? – улыбнулся я.

– Вы несправедливы к ней, Джон Картер, – сказала Сола. – Я не понимаю толком ни вашего, ни ее поведения, но думаю, что внучка десяти тысяч джеддаков никогда не будет так оплакивать тех, кого считает ниже себя. Только того, к кому относится с величайшим уважением. Дея Торис принадлежит к породе гордецов, и вы, наверное, сильно оскорбили или обидели ее, раз она не хотела обращать на вас внимания, но так оплакивать вашу гибель может только неравнодушный.

– Слезы не часто приходится видеть у барсумцев, – продолжала она, – поэтому мне так трудно объяснить, что они могут значить. За всю свою жизнь я видела только два плакавших существа. Одно из них плакало от горя, другое – от не нашедшей выхода ярости. Первой была моя мать, много лет назад, перед тем, как они убили ее; второй была Саркойя, когда сегодня ее оторвали от меня.

– Ваша мать! – воскликнул я. – Но, Сола, ведь вы не могли знать ее!

– Я знала ее. И я знаю моего отца. Если вы хотите услышать необычную для Барсума историю, приходите сегодня вечером в нашу повозку. Об этом я никому еще не рассказывала. А теперь уже подан знак выступать в поход. Вам надо идти.

– Я приду вечером, Сола, – пообещал я. – Передайте Дее Торис, что я здоров и невредим. Я не стану надоедать ей и не подам вида, что видел ее слезы. Но, если она захочет меня видеть, явлюсь немедленно.

Сола вошла в повозку, которая тут же заняла свое место в ряду других, а я поспешил к ожидавшему меня тоту и тоже помчался вскачь на свое место подле Тарса Таркаса в арьергарде колонны.

Мы представляли собой чрезвычайно внушительное и способное нагнать страх зрелище. Двести пятьдесят разукрашенных повозок на фоне желтого пейзажа. Впереди двести вождей и воинов верхом, по пять в ряд, на расстоянии ста футов, и сзади такое же количество в том же порядке. Фланги прикрывало с каждой стороны не менее двадцати воинов, а также пятьдесят «мастодонтов», тяжелых упряжных животных, известных под именем зитидаров. Пять или шесть сотен тотов свободно бежали внутри четырехугольника, образуемого воинами. Сверкание металлических украшений и драгоценностей марсиан, пышная и блестящая сбруя животных, яркие краски великолепных мехов, шелков и перьев – все это сообщало нашему каравану поистине варварский блеск. Любой индийский магараджа позеленел бы от зависти!

Огромные колеса повозок и тяжелые ступни животных не производили ни малейшего шума на мшистом дне высохшего моря. Мы продвигались в полной тишине, подобные некоему видению, лишь изредка молчание нарушалось горловым ворчанием подгоняемого зитидара или криками дерущихся тотов. Сами зеленые марсиане говорят обычно очень мало и односложно, а речь их подобна отдаленным раскатам грома.

Здесь не видно было никаких следов, ведь, прогнувшись под давлением колеса, мох тут же снова занимал прежнее положение. Мы могли быть духами мертвых в этом безжизненном море умирающей планеты, так неслышно и незаметно мы шли. Впервые в жизни я видел поход большого отряда, продвигавшегося, не поднимая пыли и не оставляя за собой никаких следов. (На Марсе очень мало пыли и только в зимние месяцы, и то эта пыль почти незаметна благодаря отсутствию сильных ветров.)

Все это время наши животные обходились без питья. Тарс Таркас объяснил мне, что они мало нуждаются в жидкости и могут питаться мхом, содержащим немного влаги.

Вечером этого дня мы остановились у подножия холмов, которые уже два дня служили для нас ориентирами и образовывали южную границу этого необычного моря. Поужинав, я отправился к Соле и нашел ее работающей при свете факела над сбруей для Тарса Таркаса. Она взглянула на меня, и лицо ее просияло радостью и приветом.

– Я рада, что вы пришли, – сказала она, – Дея Торис спит, и я одна. Мое племя мало беспокоится обо мне – я слишком не похожа на них всех. У меня невеселая судьба: прожить с ними всю жизнь – это мука. Мне часто хотелось быть типичной зеленой марсианкой, не знающей любви. Но я познала любовь и должна погибнуть.

Я обещала вам рассказать мою историю, вернее, историю моих родителей. Я знаю вас и жизнь вашего народа и убеждена, что мой рассказ не покажется вам слишком диким. Но такого не случалось среди зеленых марсиан, даже в наших легендах не встретишь ничего похожего.

Моя мать была невысокой, и ей не поручали деторождение, поскольку совет выбирает матерей в основном по принципу роста. Кроме того, она была не так холодна и жестока, как большинство марсианок. Избегая их общества, мать часто бродила одна по пустынным улицам Тарка или сидела среди цветов, покрывающих расположенные близ города холмы. В одиночестве она мечтала. Только я одна из всех таркианских женщин могу представить, о чем она тогда думала, потому что я – дочь своей матери!

Среди холмов она и повстречала молодого воина, пасшего зитидаров и тотов. Сначала они просто болтали, но мало-помалу стали сближаться, и их встречи уже не были случайностью. Наконец они обрели смелость и заговорили о сокровенном: желаниях, надеждах, мечтах. Мама доверилась ему и рассказала о своем ужасном отвращении к жестокости марсиан, о желании любви. Открыв душу, она со страхом ожидала, что с его холодных жестоких губ сорвутся слова презрения; но вместо этого он обнял и поцеловал ее.

Целых шесть лет они скрывали ото всех свою любовь. Моя мать принадлежала к свите великого Тала Хаджуса, а отец был простым воином-пастухом. Если бы стало известно, что они преступили законы и обычаи тарков, их ждала бы смерть на большой арене перед лицом Тала Хаджуса и несметной толпы.

Яйцо, из которого я появилась на свет, было спрятано под большим стеклянным сосудом в самом высоком и недоступном из полуразрушенных замков древнего Тарка. Моя мать навещала его раз в год в течение всех пяти лет – срока инкубации. Она не решалась приходить чаще: боялась, что за каждым ее шагом следят. За это время мой отец успел выдвинуться, победив в бою многих вождей. Он по-прежнему любил мою мать, и единственной целью его жизни было добыть оружие самого Тала Хаджуса. Убив его, отец стал бы владыкой всех тарков и получил право назвать любимую женой. Он мог тогда покровительствовать своему ребенку, который иначе был бы убит.

Добыть оружие Тала Хаджуса за пять коротких лет было безумной мечтой, но успехи отца были очень велики, и скоро он занял видное место в совете тарков. Случайность разбила его надежды: отца отправили в далекую экспедицию на покрытый льдами юг, он должен был захватить у южных племен меха. Таков обычай зеленых барсумцев: они никогда не трудятся над тем, что могут отнять у других в бою. Через пять лет отец вернулся, но все уже было кончено.

Спустя некоторое время после его отъезда мое яйцо вскрылось. Вскоре должны были и привести детей из общественного инкубатора. Мама оставила меня в старом замке, еженощно навещала и ласкала. Она надеялась, что во время возвращения экспедиции из инкубатора ей удастся замешать меня в толпу детей, предназначенных двору Тала Хаджуса. Тогда она избегла бы жестокого наказания, которое ожидало ее за преступление против древних обычаев зеленых марсиан.

Мама обучала меня языку и обычаям барсумцев, а однажды ночью рассказала мне историю моего рождения. Она внушала необходимость полной тайны и величайшей осторожности. Когда я окажусь вместе с другими юными тарками, никто не должен догадаться, что я другая, что я знаю, кто мои родители. И мама прошептала мне имя моего отца.

Вдруг в темноте комнаты вспыхнул свет и перед нами предстала Саркойя. Ненависть, исходившая от нее, заставила сжаться мое сердце. Очевидно, она давно подозревала мою мать из-за ее отлучек, а теперь слышала весь наш разговор.

Она не расслышала только одного – имени моего отца – и теперь настойчиво требовала у мамы назвать имя того, с кем согрешила. Но никакие угрозы не могли вырвать его из сердца любящей женщины. Чтобы спасти меня от неизбежных пыток, мать сказала, что не открыла этого имени ребенку. Саркойя поспешила к Талу Хаджусу с доносом. Едва она вышла, моя мать укутала меня в меха и побежала с безумной скоростью к южной окраине города, где находился мужчина, на чью помощь она не могла надеяться, но чье лицо ей хотелось увидеть еще раз перед смертью.

Когда мы приблизились к окраине, то услышали шум со стороны ворот, которыми пользуются все отряды. Это были крики тотов и рев зитидаров, к ним примешивалось бряцание оружия. Первой мыслью моей матери было, что отец возвращается из своей экспедиции, но она знала тарков, и это удержало ее от того, чтобы побежать очертя голову ему навстречу.

Спрятавшись в тени арки, мать ждала, чтобы кавалькада поравнялась с ней. Когда передняя часть процессии проходила мимо нас, меньшая луна осветила ее и показала, что это была экспедиция из инкубатора. Появился шанс спасти меня. Когда большая повозка поравнялась с нами, мать спряталась в ее тени и побежала рядом, страстно прижимая меня к груди. Она знала, что никогда ей не суждено больше ни обнять, ни увидеть меня.

На большой площади началась сутолока, мама втолкнула меня в толпу других детей. Стражи были рады наконец-то снять с себя ответственность, лежавшую на них все время пути, и ничего не заметили. Детей ввели в большую комнату, где нас приняли незнакомые женщины, а на следующий день всех распределили по свитам вождей.

Я никогда больше не видела матери. Тал Хаджус заключил ее в темницу, пытал, желая узнать имя моего отца, но она осталась тверда и умерла под смех Тала Хаджуса и других вождей во время одной из пыток. Мама убедила их, что убила меня, чтобы спасти от пыток, а тело оставила белым обезьянам. Только Саркойя не поверила ей, и я чувствую, что она подозревает о моем истинном происхождении.

Когда отец вернулся, Тал Хаджус рассказывал при нем историю моей матери. Я присутствовала при этом и видела, что ни один мускул не дрогнул на его лице. Он ничем не выдал своего волнения, только не смеялся, когда Тал Хаджус весело описывал ее смертные муки. С этого мгновения отец ожесточился, и я жду того дня, когда он исполнит свое сокровенное желание и пнет ногой мертвое тело Тала Хаджуса. Любовь по-прежнему сильна в его сердце, как и сорок лет назад, когда это чувство переродило его, и он жаждет отомстить. Я знаю это так же твердо, как то, что мы сидим здесь, у края древнего как мир моря.

– А ваш отец, Сола, он здесь? – спросил я.

– Да, – отвечала она, – но он не знает, что я его дочь, и не знает, кто предал мою мать Талу Хаджусу.

Мы долго молчали. Она погрузилась в мысли о своем ужасном прошлом, а я с глубоким сочувствием думал о несчастных влюбленных.

Наконец Сола заговорила:

– Джон Картер, вы настоящий мужчина, я могу довериться вам. Это может когда-либо пригодиться, и я назову вам имя моего отца. Когда придет час, скажите правду, если вам покажется, что так будет лучше. Имя моего отца – Тарс Таркас!

16. Мы надеемся бежать

Остальная часть нашего путешествия до Тарка протекала спокойно. Мы были в пути три недели, миновали два морских дна и развалины нескольких городов. Дважды мы пересекали знаменитые водные пути (марсианские каналы). Это было опасно – мы высылали разведчиков и продвигались только в случае, если поблизости не было видно сильных отрядов красных марсиан. По полосе обработанных земель идти тоже было достаточно сложно, так как рядом находились населенные пункты и надо было пересекать многочисленные широкие дороги. Один из этих переходов продолжался пять часов без остановок, а другой отнял целую ночь, и, едва мы переступили границу обработанных полей, взошло солнце.

Такие переходы делались в темноте, и я почти ничего не видел, только меньшая луна в своем бешеном беге время от времени вырывала фрагменты ландшафта, озаряя огороженные поля и неясные дома, очень похожие на наши земные фермы. Здесь росло много деревьев, и некоторые достигали невероятной высоты. Были и животные за загородками, они давали знать о себе испуганными криками и фырканьем, учуяв наше приближение.

Только однажды я увидел человека. Было это на пересечении нашего пути с широкой белой дорогой, которая прорезает вдоль полосу обработанных земель. Парень, должно быть, спал подле дороги. Проснувшись и едва успев бросить взгляд на приближающийся караван, он как безумный вскочил и перелетел ближайшую ограду с быстротой испуганной кошки. Тарки продолжали спокойно продвигаться вперед, но несколько ускорили шаг, чтобы поскорее добраться до следующей пустыни, граничащей с владениями Тала Хаджуса.

За все это время Дея Торис ни разу не позвала меня к себе в повозку, а моя безумная гордыня не позволяла мне прийти самому. Может, существует такая зависимость: чем доблестнее воин, тем более робок он с женщинами. Как часто слабые и трусливые на поле боя пленяют слабый пол тогда, когда отважные воины, готовые встретить лицом к лицу тысячу настоящих опасностей, бездействуют подобно испуганному ребенку.

И вот ровно через месяц после прибытия на Барсум я вступил в древний город Тарк. Зеленые марсиане насчитывают около тридцати тысяч душ и делятся на двадцать пять общин. Во главе каждой общины стоит джед, ему подчиняются вожди, но все они беспрекословно выполняют приказы Тала Хаджуса, джеддака Тарка. Пять общин живут в самом Тарке, остальные занимают другие опустевшие города древнего Марса.

Мы вступили на большую городскую площадь около полудня. Никто не встречал вернувшуюся экспедицию восторженными приветствиями, интерес возник, только когда стало известно о пленных. Дея Торис и я сделались предметом всеобщего любопытства.

Вскоре нам отвели квартиры, и остаток дня мы посвятили устройству на новом месте. Здание стояло на главной улице города, выходившей на большую площадь с южной стороны, меня поместили в дальнем крыле. Архитектура здесь была столь же величественна, как и в Кодаре. Этот дом подошел бы императору, но для этих странных существ значение имели только размеры. Поэтому Тал Хаджус жил в самом большом доме города, хотя и самом невзрачном. Следующее по величине здание занимал Лоркас Птомель, за ним – джед рангом ниже и так далее. Воины помещались в том же здании, что и вождь. Впрочем, они могли занять любое из тысяч свободных зданий в той части города, которая была отведена их общине. Выбор зданий был связан с этим распределением общин по городу, только для джедов делалось исключение: они занимали здания, выходившие на большую городскую площадь.

Когда я наконец привел в порядок свое помещение, вернее сказать, когда его привели в порядок под моим наблюдением, было уже недалеко до заката. Я поспешил разыскать Солу, чтобы помочь устроиться ей и ее подопечной. К тому же я хотел объясниться с Деей Торис и убедить ее в необходимости перемирия для побега. Я безрезультатно искал их повсюду, пока верхний край солнца не скрылся за горизонтом. Наконец я заметил уродливую морду Вулы, выглядывающую из окна второго этажа дома на другой стороне моей улицы.

Я не стал ждать приглашения и взбежал по винтовой лестнице на второй этаж. Здесь меня приветствовал радостный рев Вулы, который бросился ко мне и чуть не раздавил своим громадным телом. Он был так рад моему приходу, что казалось, будто он не прочь меня съесть: вся его морда осклабилась широчайшей улыбкой.

Я ласково успокоил его и стал вглядываться в темноту комнаты, ища Дею. Она сидела в старинном резном кресле среди мехов и шелков. Я молчал; тогда она поднялась во весь рост и спросила:

– Что нужно Дотару Сояту, тарку, от Деи Торис, его пленницы?

– Дея Торис, я не знаю, чем оскорбил вас. Меньше всего я хотел обидеть или огорчить ту, кого надеялся охранять и защищать. Вы можете забыть обо мне потом, но сейчас должны помочь устроить побег. Я не прошу, я приказываю. Когда вы снова будете у вашего отца – можете поступать, как вам будет угодно, но до этого я ваш господин, и вы должны подчиняться.

Дея внимательно и долго смотрела на меня, и мне показалось, что мои слова задели ее.

– Я понимаю ваши слова, Дотар Соят, – ответила она, – но не понимаю вас. Вы странно сочетаете в себе ребенка и мужа, зверя и благородное существо. Я очень хотела бы увидеть, что таится в вашем сердце.

– Опустите глаза вниз, Дея Торис. – Мое сердце лежит у ваших ног. Оно там с той самой ночи в Кодаре и вечно хотело бы биться только для вас, пока смерть не остановит его.

Она слегка приблизилась и протянула руки каким-то странным движением, как будто на ощупь.

– Что вы хотите сказать этим, Джон Картер? – прошептала она.

– Я сказал то, что поклялся не открывать вам до тех пор, пока вы не перестанете быть пленницей. Я сказал то, что не собирался говорить вам вовсе, судя по вашему обращению со мной в течение последних трех недель. Я сказал вам, Дея Торис, что принадлежу вам душой и телом, что я готов служить вам, сражаться за вас и умереть за вас. Я не прошу ни о чем. Я не жду согласия или отказа, по крайней мере до тех пор, пока вы не станете свободной. Мне не нужно благодарности, потому что я искренне хочу помочь. Только одно: давайте будем друзьями и союзниками, как прежде.

– Хорошо, Джон Картер. Я столь же охотно принимаю вашу дружбу, как и признаю ваш авторитет: отныне ваше слово будет для меня законом. Дважды я была несправедлива к вам и прошу у вас прощения.

Дальнейшая беседа была прервана приходом взволнованной Солы. Она была не похожа на себя, обычно спокойную и владеющую собой.

– Эта отвратительная Саркойя была у Тала Хаджуса, – воскликнула она, – и судя по тому, что я слышала на площади, у вас мало шансов остаться в живых.

– Что они говорят? – спросила Дея.

– Что вас отдадут на растерзание диким калотам (псам) на большой арене, как только все общины соберутся для ежегодных игр.

– Сола, – сказал я, – вы принадлежите к племени тарков, но вы так же сильно ненавидите их нравы и обычаи, как и мы. Не хотите ли вы бежать вместе с нами? Я уверен, что Дея Торис сможет обеспечить вам гостеприимство своего народа, и ваша судьба сложится там куда счастливее.

– Да! – воскликнула Дея. – Бежим с нами, Сола! Вам будет много лучше у красных людей Гелиума, чем здесь. Я могу обещать вам не только кров и пищу, но любовь и уважение, по которым вы так тоскуете и которых лишают вас законы и обычаи вашей расы. Идемте с нами, Сола! Ваша участь будет ужасна, если они заподозрят, что вы помогали нам. Я знаю: страх не заставит вас бежать с нами, но, возможно, вас воодушевит мысль о том, что вы попадете в страну, где можно быть счастливым и где люди умеют любить. Бегите с нами, Сола, скажите, что вы согласны!

– Великий водный путь, который ведет в Гелиум, лежит всего в пятидесяти милях к югу, – прошептала Сола почти про себя. – Как только они узнают о бегстве, они пустятся в погоню. Мы могли бы спрятаться в лесу, но все же шансов очень мало. Они будут преследовать нас до самых границ Гелиума.

– А разве нет другого пути? – спросил я. – Быть может, Дея, вы набросаете нам приблизительный план тех мест, по которым ведет дорога в Гелиум?

– Хорошо, – ответила она, вынула из своих волос громадный бриллиант и начертила на мраморном полу первую карту Барсума, которую мне довелось видеть. Ее пересекали длинные прямые линии, иногда параллельные, иногда собирающиеся в какой-либо точке, отмеченной кружком. Дея объяснила, что эти линии – водные пути, круги – города, а один из них, далеко отстоящий от нас на северо-запад, – Гелиум. По пути встречались и другие города, но она сказала, что боится входить во многие из них, поскольку не все они находятся в дружбе с Гелиумом.

Наконец, внимательно изучив карту при свете луны, заливавшем теперь всю комнату, я указал на одну водную магистраль, расположенную далеко к северу от нас.

– А этот канал протекает через земли вашего отца? – спросил я.

– Да, – ответила она, – но он находится в двухстах милях к северу от Тарка; мы пересекали его по дороге сюда.

– Они ни за что не подумают, что мы решили бежать таким длинным путем, – возразил я. – Это оптимальный вариант.

Сола согласилась со мной, и мы решили покинуть Тарк этой же ночью, едва я сумею найти и оседлать моих тотов. Сола сядет на одного из них, мы с Деей – на другого, каждый захватит двухдневный запас еды – быстрее животные такое большое расстояние не пройдут.

Я предложил Дее Торис отправиться вместе с Солой по одной из наиболее пустынных улиц к южной окраине города, где я с тотами присоединюсь к ним. Они стали собирать необходимое снаряжение, а я спокойно выскользнул во двор, где топтались перед сном животные.

В тени зданий бродило множество зитидаров и тотов; первые испускали свое глухое горловое ворчание, а вторые время от времени пронзительно визжали, выражая этим состояние бешеного раздражения, в котором постоянно пребывают. Теперь, в одиночестве, они были спокойнее, но как только почуяли меня, то сразу заволновались, и их отвратительный гам усилился. Решиться войти ночью одному в загон тотов было нешуточным делом: усилившийся шум мог привлечь внимание находившихся неподалеку воинов, а кроме того, в любое мгновение какой-нибудь огромный тот мог броситься на меня.

Я не имел никакого желания раздражать их, особенно в эту ночь, когда все зависело от моей осторожности. Прячась в тени зданий, готовый в любое мгновение шмыгнуть в ближайшее окно или дверь, я добрался до загона и тихо позвал двух своих тотов. Как я был благодарен провидению, которое надоумило меня приручить этих диких зверей. Две громадные туши послушно направились ко мне из дальнего угла двора. Они подошли вплотную и стали тереться мордами о мое плечо, обнюхивая меня и ожидая лакомства, которое я обычно приносил с собой. Распахнув ворота, я приказал обоим громадным животным следовать за мной.

Я не стал седлать тотов и пошел, продолжая прятаться в тени, по самой безлюдной улице, которая вела к окраине, где мы условились встретиться. Мы бесшумно крались по пустынному Тарку подобно бесплотным духам, и я вздохнул свободно только тогда, когда увидел равнину, расстилавшуюся за городом. Я был убежден, что Дее Торис и Соле не составит труда добраться до места. Но насчет своих огромных животных я не был столь уверен, ведь тоты редко покидают город после наступления темноты.

Все же я благополучно добрался до условленного места. Женщин там еще не было, и я на время поместил животных в комнате одного из находящихся неподалеку больших зданий. Возможно, к Соле зашла какая-нибудь соседка и задержала их, так что поначалу я нисколько не беспокоился. Но прошел целый час, а потом еще полчаса, и меня охватила паника. В ночной тишине я услышал шум проходившего неподалеку отряда, и до меня донеслись несколько слов, вселивших ужас:

– Он, по-видимому, договорился встретиться с ними за пределами города.

Это было все, что я успел уловить: отряд прошел мимо. Но этого было достаточно. Наш план раскрыт, и надежды нет! Теперь я хотел только вернуться незамеченным в дом Деи и узнать, что с ней. Но как сделать это с огромными, чудовищными тотами, когда слух о моем бегстве уже наполнил город? Это было практически невозможно!

Внезапно меня осенила мысль: посередине каждого марсианского дома есть большой крытый двор – туда я повел своих тотов по темным комнатам. Им было нелегко пролезать через узкие двери, но в конце концов мы благополучно добрались до внутреннего двора, где было много мха. Здесь животные смогут пастись, пока я не найду способа вернуть их в привычное стойло. Тут они будут столь же спокойны и довольны, как в любом другом месте. К тому же никто не найдет их, потому что таркианцы не любят посещать эти полуразрушенные отдаленные здания, которые часто служат приютом для больших белых обезьян. Только они, как мне кажется, способны внушить марсианам страх.

Расседлав тотов, я спрятал седла в дверной нише и, оставив животных на свободе, оказался на улице. Я удостоверился, что поблизости никого нет, быстро перебежал к другому дому и пробрался в его двор. Так, по дворам, переходя улицы только там, где это было неизбежно, я благополучно добрался до дома Деи Торис.

Во дворе стояли тоты воинов, занимавших соседние дома, а внутри дома я мог встретить и их самих. Я внимательно осмотрелся, чтобы сообразить, где находится комната Деи Торис, поскольку никогда не видел этого здания со двора. Потом воспользовался своей подвижностью и прыгнул в окно второго этажа, где находилась ее спальня. Я прокрался по коридору к дверям ее комнаты, откуда доносились голоса.

Я не стал врываться очертя голову, а прислушался. Это было разумно: разговаривали мужчины, и их слова предупредили меня об опасности. Говоривший был вождем, он отдавал указания четверым воинам:

– А когда он, не встретившись с ней на окраине города, вернется сюда, вы вчетвером обезоружите его. Потребуются максимальные усилия, если верно говорят о его необыкновенной силе и ловкости. Свяжите его накрепко, снесите в темницу во дворе джеддаков и наденьте на него оковы, чтобы он мог предстать перед очами Тала Хаджуса, как только джеддак того захочет. Не позволяйте никому входить в темницу. Девушка не придет – она сейчас в объятиях Тала Хаджуса, и пусть ее пожалеют предки, у Тала Хаджуса нет к ней жалости. Саркойя сделала славное дело. Я ухожу, и если вы не поймаете его, я брошу ваши тела в холодные воды Исс.

17. Счастливое освобождение

Когда вождь замолчал, мне нечего было больше ждать. Я слышал достаточно для того, чтобы осознать весь ужас сложившегося положения. Потихоньку выскользнув, я вернулся во двор тем же путем, которым пришел. В одно мгновение у меня сложился план действий. Я пересек сквер и прилегавшую к нему с противоположной стороны аллею и вскоре стоял во дворе Тала Хаджуса.

Яркий свет на первом этаже указал мне, куда следует направиться, но попасть туда будет не так легко, потому что комнаты рядом были полны народа. Я окинул взглядом верхние этажи и, заметив, что третий этаж не освещен, решил проникнуть внутрь здания именно этим путем. Добраться до верхних окон было делом минуты, и скоро я уже был защищен темнотой третьего этажа.

К счастью, комната, куда я попал, была нежилой, и, бесшумно прокравшись в задний коридор, я заметил впереди свет. Там находилось помещение, служившее входом во множество внутренних комнат и простиравшееся от первого этажа до купола здания над моей головой. Нижний ярус этого обширного круга был наполнен начальниками, воинами и женщинами, с одной стороны было возвышение, там сидело на корточках самое отвратительное животное, какое я когда-либо видел.

У него были грубые, жестокие черты лица обычного зеленого марсианина, но на них лежал отпечаток низменных животных страстей. В его скотской внешности не было и следа достоинства: его чудовищное тело распласталось подобно какой-то громадной безобразной жабе, в то время как шесть конечностей дрожали и ударяли по трону с отупляющим однообразием.

Но самое страшное – Дея Торис и Сола стояли перед ним. Нечто дьявольское было в его больших выпуклых глазах, когда он жадно уставился на совершенную фигуру Деи. Она что-то говорила, но я не мог расслышать слов, так же как не мог понять и его ответа. Дея стояла выпрямившись, с гордо поднятой головой, и даже на расстоянии можно было прочесть на ее лице отвращение и презрение. Она держалась надменно, не обнаруживая ни малейших признаков страха. Это действительно была достойная дочь тысячи джеддаков. Дея представлялась такой тонкой и хрупкой среди толпы воинов, окружавших ее, но эта миниатюрность скрадывалась наполнявшим принцессу величием. Она казалась среди них самой высокой, самой сильной, и я уверен, что они это чувствовали.

В это время Тал Хаджус сделал знак, чтобы комнату покинули все, кроме пленниц. Вожди, воины, женщины медленно исчезли в тени окружающих комнат, и Дея Торис и Сола остались одни перед джеддаком тарков.

Только один вождь колебался перед тем, как выйти. Я видел, как он стоял один, в тени большой колонны, его пальцы нервно играли рукояткой меча, а жестокие глаза с неукротимой ненавистью устремились на Тала Хаджуса. Это был Тарс Таркас, и я мог прочесть его мысли, как в открытой книге, по непритворному отвращению, отражавшемуся на его лице. Он думал о другой женщине, которая сорок лет тому назад стояла здесь. Сумей я в этот момент сказать одно слово ему на ухо – и с царствованием Тала Хаджуса было бы покончено; но он удалился, не зная, что оставляет свою собственную дочь на милость самого ненавистного для него существа. Тал Хаджус встал, и я, испуганный, предвидя его намерения, поспешил к спиральному проходу, который шел с нижних этажей. Никто не помешал мне, я добрался незамеченным до большой двери, ведущей в зал. Я скрылся в тени той самой колонны, где только что стоял Тарс Таркас. Тал Хаджус говорил:

– Принцесса Гелиума, я мог бы потребовать огромный выкуп от вашего народа, с тем чтобы вернуть вас целой и невредимой, но я тысячу раз предпочту удовольствие наблюдать, как ваше прекрасное лицо исказится в агонии; обещаю вам, что пытка будет длиться долго. Десять дней этого наслаждения было бы слишком мало, чтобы выказать всю любовь, которую я питаю к вашей расе. Ужасы вашей смерти будут тревожить сны красных людей всех будущих поколений, они станут бояться ночных теней после отцовских рассказов о страшной мести зеленых людей, о силе, мощи, ненависти и жестокости Тала Хаджуса. Но перед тем, как начнется пытка, вы на один краткий час станете моею, и весть об этом дойдет до Тардоса Мориса, джеддака Гелиума, вашего деда – пусть он катается по земле в отчаянии. Завтра пытка начнется. Сегодня ночью ты принадлежишь Талу Хаджусу. Идем!

Он спрыгнул с трона и грубо схватил ее за руку, но едва он дотронулся до нее, как я оказался между ними. Мой кинжал, острый и блестящий, был в правой руке; я мог бы сию секунду вонзить его в эту мерзкую плоть, прежде чем Тал Хаджус успел бы осознать это. Но я вспомнил о Тарсе Таркасе: при всем своем гневе я не мог украсть у него сладостный миг отмщения, надеждой на который он жил все эти долгие годы. Я ударил Тала Хаджуса кулаком прямо в челюсть. Он свалился на пол без крика, как мертвый.

Я молча схватил Дею за руку, жестом указал Соле следовать за нами и бесшумно прокрался из этой комнаты в верхний этаж. Незамеченные, мы достигли заднего окна, и я спустил женщин на землю. Легко соскользнув вслед за ними, я быстро провел их вдоль двора, все время оставаясь в тени зданий, и так мы вернулись на тот самый путь, которым я так недавно попал сюда с окраины города.

Наконец мы добрались до моих тотов; они стояли там же, где я их оставил. Взнуздав их, мы торопливо вышли на улицу. Я усадил Солу на одного тота, сам вскочил на другого, а Дею поместил позади себя, и мы выехали из города тарков.

Вместо окружной дороги, ведущей на северо-запад к ближайшему каналу, мы повернули на северо-восток и пустились через мшистую пустыню, где на расстоянии опасных и утомительных миль протекала другая водная артерия, ведущая в Гелиум.

Мы не перемолвились друг с другом ни словом, пока город не остался далеко позади, но я слышал тихие рыдания Деи Торис, которая прислонилась к моему плечу.

– Если вам удастся побег, мой вождь, то Гелиум будет перед вами в неоплатном долгу. Ну а если это вам не удастся, – продолжала она, – долг будет не меньше, хотя Гелиум никогда не узнает, что вы пытались спасти последнюю из рода джеддаков.

Я не ответил, но наклонился и сжал маленькие пальцы любимой; они тотчас ответили на пожатие, как бы ища поддержки. И так, в молчании, мы ехали по желтому, освещенному луной мху. Каждый из нас думал о своем. Я чувствовал рядом тепло Деи, и, несмотря на все прошедшие и предстоящие нам опасности, мое сердце пело так весело, как будто мы уже оставили позади заставы Гелиума.

Наши первоначальные планы провалились, и мы оказались теперь без пищи и питья. Оружие было только у меня. Поэтому мы изо всех сил понукали наших животных, хотя это могло быстро изнурить их.

Мы ехали всю ночь и весь день, останавливаясь только на самое короткое время. На вторую ночь и мы, и наши животные были совершенно измучены; мы опустились на мох и заснули на какие-то пять-шесть часов, с тем чтобы продолжить путешествие задолго до утренних лучей. Весь следующий день мы снова провели в пути, и когда поздно вечером не увидели впереди больших деревьев – признак близости канала, – страшная истина открылась нам: мы заблудились! Очевидно, мы давно кружили, ориентироваться по солнцу и луне оказалось трудно. Все были готовы упасть от голода, жажды и усталости.

Далеко впереди мы могли различить очертания невысоких гор и решили, что с какой-нибудь вершины сможем увидеть желанную реку. Ночь накрыла нас прежде, чем мы достигли цели, и, почти в обмороке от усталости и истощения, мы заснули прямо на земле.

Я проснулся рано утром от прикосновения какого-то большого тела. Испуг оказался напрасным: это был старый друг Вула. Верное животное следовало за нами через бездорожье пустыни, чтобы разделить нашу участь, какой бы она ни была. Обняв его голову, я прижался к нему щекой и не стыдился слез, выступивших на моих глазах при мысли о его любви ко мне. Немного спустя проснулись женщины, и было решено продолжить путь к холмам.

Мы прошли не более мили, когда мой тот начал спотыкаться, хотя мы не понукали его, как накануне. Вдруг он как-то странно наклонился и тяжело рухнул на землю. Дея Торис и я упали на мягкий мох. Бедное животное было в плачевном состоянии, оно даже не могло встать, хотя освободилось от нашей тяжести. Я хотел было пристрелить его, чтобы избавить от мучительной смерти в пустыне, но Сола сказала, что свежесть ночи и отдых придадут ему силы, и я отказался от этой мысли.

Освободив его от сбруи, я предоставил бедное животное его участи и постарался обойтись одним тотом. Сола и я пошли пешком, а Дея ехала верхом, хотя и сильно протестовала. До холмов оставалась какая-нибудь миля, когда Дея Торис крикнула, что там отряд всадников. В горах был небольшой проход, воины осмотрели его и скрылись.

Последний воин остановился у самого прохода, поднес к глазам небольшой полевой бинокль и принялся осматривать долину. Очевидно, это был предводитель всадников, так как во многих отрядах зеленых марсиан лидер находится в последнем ряду колонны. Когда его бинокль уставился на нас, наши сердца остановились, и я почувствовал, что холодный пот выступает из каждой поры моего тела. Нервное напряжение дошло до крайних пределов; я сомневаюсь, дышал ли кто-нибудь из нас в те долгие минуты, когда он наводил свой бинокль. Затем вождь опустил его. Мы видели, как он дал своим воинам знак и, даже не подождав, пока те догонят его, повернул своего тота и во весь опор понесся нам навстречу.

Оставался один слабый шанс на спасение, и надо было скорее его использовать. Подняв марсианскую винтовку на плечо, я прицелился и спустил собачку; раздался оглушительный взрыв – пуля достигла цели, и предводитель конного отряда упал навзничь со своего тота.

Вскочив на ноги, я приказал Соле сесть на оставшегося тота вместе с Деей и двигаться кружным путем к холмам. В оврагах и рытвинах они смогут найти временное убежище, а если и погибнут от голода и жажды, это будет для них лучше, чем попасть в руки тарков. Я отдал им два пистолета, не столько для защиты, сколько для того, чтобы в случае опасности повторного плена самим распорядиться своей жизнью. И подсадил Дею на тота.

– До свидания, принцесса! – прошептал я. – Мы еще встретимся в Гелиуме. Я выходил из худших положений, чем это.

Я попробовал улыбнуться, чтобы показать уверенность.

– Как! – вскричала она. – Вы не пойдете с нами?

– Нет. Надо задержать всадников, а один я легче ускользну от них.

Она спрыгнула с тота и, обняв меня, повернулась к Соле со спокойным достоинством:

– Беги, Сола! Дея Торис останется умирать с тем, кого она любит.

Эти слова запечатлелись в моем сердце. Я охотно отдал бы тысячу раз мою жизнь, чтобы услышать их опять; но тогда у меня не было ни секунды почувствовать счастье ее объятий. В первый раз поцеловав Дею, я поднял ее на руки и опять вскинул на седло, напомнив о ее клятве во всем повиноваться мне. Затем ударил тота в бок, и он понесся.

Обернувшись, я увидел зеленых воинов, скачущих по горному хребту к своему предводителю. Едва они заметили меня, как я открыл стрельбу, лежа на животе во мху. В моем запасе была целая сотня патронов в сумке у ружья и другая в поясе за спиной. Я вел непрерывный огонь, пока не увидел, что все воины, которые первыми вернулись из-за другой стороны хребта, были мертвы или позорно прятались.

Мой отдых был, однако, недолог, так как вскоре показался еще отряд, численностью в несколько сот марсиан; они направлялись ко мне бешеным галопом. Я стрелял, пока не кончились снаряды. Враг почти настиг меня. К счастью, Дея Торис и Сола уже исчезли из виду. Вскочив, я поспешил в направлении, противоположном тому, куда скрылись женщины.

Если марсиане имеют какое-нибудь представление о скачках, то они получили его именно в тот день, много лет тому назад. Их охватило страстное желание поймать меня.

Они яростно гнались за мной, пока наконец моя нога не коснулась спасительного куска кварца. Я вытащил саблю, желая дорого продать свою жизнь, но не выдержал их стремительного напора. Удары посыпались на меня самым настоящим градом; голова моя закружилась, в глазах потемнело, и я упал в беспамятстве.

18. В плену у урухунцев

Должно быть, прошло несколько часов, прежде чем я пришел в себя, с удивлением обнаружив, что жив. Я лежал на мехах в углу маленькой комнаты, в которой сидело несколько зеленых воинов; надо мной склонилась уродливая старуха.

Когда я открыл глаза, она обернулась к одному из них и сказала:

– Он ожил, о джед!

– Ладно, – ответил марсианин и подошел к моему ложу. – Он доставит редкое развлечение любителям Большой игры!

Это был не тарк, своими украшениями и оружием он отличался от них. Безобразный воин, со шрамами на лице, сломанным клыком и недостающим ухом. На его груди висели нанизанные на ремень черепа и столько же высохших рук. Упоминание о Большой игре, о которой я так много слышал среди тарков, убедило меня, что я попал из чистилища в геенну огненную.

Он перекинулся с женщиной несколькими словами, и она уверила его, что я вполне способен к путешествию. Тогда джед приказал мне сесть верхом и ехать позади большой колонны.

Я был надежно привязан к самому дикому и необъезженному животному, какое когда-либо видел, и вооруженные всадники с обеих сторон следили за мной; мы понеслись бешеным аллюром вослед колонне.

Мои раны не причиняли особой боли, так чудесно и быстро подействовали прижигания и мази опытной знахарки, так ловко она наложила повязки.

Еще до темноты мы достигли большого военного отряда, который только что расположился на ночлег. Меня немедленно привели к главному начальнику, который оказался джеддаком урухунских орд.

Подобно джеду, который доставил меня, он был страшно изрублен и так же украшен нагрудной перевязью из черепов и мертвых рук. Это знак отличия всех знатных воинов-урухунцев: указывает на их свирепость, превосходящую даже свирепость тарков. Джеддак Бар Комас, сравнительно молодой, был предметом лютой ненависти и зависти со стороны своего старшего помощника Дака Ковы – того джеда, который и взял меня в плен.

Дак Кова сознательно пренебрег обычной формой приветствия, когда мы очутились перед лицом джеддака, и, грубо толкнув меня к правителю, громко, угрожающе сказал:

– Я привел странное существо, носящее оружие тарков. Хочу заставить его сражаться с дикой лошадью во время Больших игр.

– Он умрет так, как ваш джеддак, Бар Комас, сочтет уместным, если умрет вообще, – ответил молодой правитель с достоинством.

– Если умрет вообще? – закричал Дак Кова. – Клянусь мертвыми руками, он будет убит моей лошадью, Бар Комас. Никакая глупая слабость с вашей стороны не спасет его. О, если бы в Урухуне царствовал настоящий джеддак вместо ничтожества с водянистым сердцем, у которого даже старый Дак Кова может вырвать оружие голыми руками!

Бар Комас на мгновение взглянул на своего непокорного воина с выражением бесстрашного презрения и ненависти, а затем бросился на него.

Я никогда еще не видел двух марсиан, дерущихся безоружными, зрелище их звериной жестокости превосходило все фантазии расстроенного воображения. Они рвали друг друга сверкающими клыками, и кровь хлестала из их тел.

Бар Комас оказался лучшим бойцом, так как был моложе, крепче, проворнее и умнее. Скоро Дак Кова уже только защищался, не решаясь нанести удар, но вдруг Бар Комас, замахнувшись кулаком, подскользнулся. Этим воспользовался противник: бросившись вперед, он вонзил свой единственный клык в пах Бара Комаса и разодрал тело молодого джеддака по всей его длине, вонзив свой клык прямо в его челюсть.

Бар Комас погиб, и только невероятные усилия женщин-знахарок спасли Дака Кову от заслуженной смерти. Спустя три дня он пришел к телу Бара Комаса, которое по обычаю оставалось лежать нетронутым там, где он пал, и, поставив ногу на шею предыдущего правителя, принял титул джеддака Урухуна.

Руки и голова убитого джеддака были присоединены к украшениям победителя, а то, что осталось, сожгли, смеясь, женщины.

Раны Дака Ковы задержали поход настолько, что было решено предпринять набег на таркианскую общину, чтобы отомстить за разрушение инкубатора. Большой отряд воинов, числом в десять тысяч, выступил из Урухуна.

Во время пребывания среди этого жестокого народа я был почти ежедневным свидетелем диких сцен. Это была орда меньше таркианской, но с гораздо более свирепыми обычаями. Ни один день не проходил без того, чтобы марсиане различных урухунских общин не вступали в страшный бой. Я видел до восьми сражений со смертельным исходом в течение одного дня.

После почти трехдневного перехода мы достигли столицы Урухуна, меня тотчас же заключили в подземную темницу и крепко приковали к полу и стенам.

Пищу приносили через равные промежутки времени, но из-за полной темноты я не чувствовал времени. Сколько прошло: день, неделя, месяц? Это было самое жестокое испытание за всю мою жизнь.

Как уцелел мой рассудок в ужасе кромешной тьмы, для меня навсегда осталось загадкой.

Помещение кишело пресмыкающимися, ползучими существами; холодные скользкие животные ползали по мне, и в темноте вспыхивали искорки блестящих глаз, устремленных на меня со зловещим вниманием. Ни один звук не доходил из внешнего мира, и ни словом не удостаивал меня мой тюремщик, хотя я пытался говорить с ним.

В конце концов вся ярость, все безумное отвращение к урухунцам сконцентрировались в моем пошатнувшемся сознании на ненависти к моему охраннику – он стал воплощением зла.

Тюремщик брал с собой тусклый факел, чтобы ориентироваться в темнице, а когда он наклонялся, чтобы поставить на пол миску с едой, его голова оказывалась на уровне моей груди. С хитростью сумасшедшего я пятился в дальний угол моей камеры, когда слышал его приближение, и натягивал длинную цепь, понемногу ее ослабляя. Я ждал его прихода, припав к земле, как голодное животное. Однажды, когда он, как обычно, наклонился поставить пищу на землю, я взмахнул цепью и обрушил ее на череп охранника. Не издав ни единого звука, он рухнул на пол бездыханный.

С безумным смехом я упал на простертое тело, ощупывая его мертвую глотку.

Внезапно мои пальцы коснулись маленькой цепочки, на которой висело несколько ключей. Это неожиданно вернуло моему сознанию ясность. Я больше не топтался на месте, как сумасшедший, – я обрел рассудок. Средство к спасению в моих руках!

Я пытался на ощупь снять цепочку с шеи жертвы, когда увидел в темноте шесть пар блестящих глаз, устремленных ко мне. Они приближались медленно, и так же медленно я отползал в угол. Глаза остановились возле мертвого тела, потом медленно отступили со странным скрипящим звуком и наконец исчезли в какой-то отдаленной норе моей темницы.

19. Сражение на арене

Успокоившись, я снова пополз к тюремщику за ключами. Он исчез. Я понял, что тварь утащила добычу в логово. Там она ждала целые дни, недели, месяцы, всю ужасную вечность моего заключения – ждала возможности утащить и мое мертвое тело на свой пир.

Два дня мне не приносили пищи, затем появился новый охранник, и мое заточение потекло по-прежнему, но теперь я запрещал себе впадать в одуряющее уныние.

Вскоре после этого в темницу привели другого пленника и приковали около меня. При тусклом свете факела я увидел, что это красный марсианин, и едва дождался ухода конвоиров, чтобы заговорить с ним. Когда шаги затихли в отдалении, я мягко произнес марсианское приветственное слово «каор».

– Кто вы? – спросил он.

– Джон Картер, друг красных людей Гелиума.

– Я из Гелиума, но не слышал такого имени.

Тогда я рассказал ему все, пропустив только подробности моих отношений с Деей Торис. Сообщение о принцессе Гелиума очень его взволновало, но он был совершенно убежден, что она и Сола на свободе. Он сказал, что знает ту местность очень хорошо:

– Дея Торис и Сола скрылись в холмах не дальше как в трех милях от большой реки, а теперь они, вероятно, в совершенной безопасности.

Пленника звали Кантосом Каном, он был падуором (лейтенантом) гелиумского флота. Он входил в состав той злополучной экспедиции, которая подверглась нападению тарков, и вкратце рассказал о происшествиях, последовавших за поражением воздушных кораблей. Сильно поврежденные, они медленно продвигались к дому. Путь лежал мимо города Зоданги, враждебного Гелиуму, хотя там тоже обитают красные марсиане. Их атаковало множество военных судов, и экипажи всех парусников, которыми командовал Кантос Кан, были истреблены или взяты в плен. Его собственный корабль преследовали четыре дня, но в темную безлунную ночь он смог ускользнуть.

Тридцать дней спустя после пленения Деи Торис корабль достиг Гелиума с десятком воинов, оставшихся от семисот членов экипажа. Немедленно семь больших флотилий, каждая из которых включала в себя сотни мощных военных судов, поспешили на поиски принцессы. К ним присоединились и две тысячи мелких парусников.

Две общины зеленых марсиан были стерты с лица планеты мстительными флотилиями, но никакого следа Деи Торис не обнаружилось. Ее искали среди северных племен, и только в последние несколько дней поиски перекинулись на юг.

Кантос Кан рассказал о своем пленении. Отважный и смелый, этот марсианин вызывал во мне восхищение. Он в одиночку высадился на границе мертвого города и проник в группу строений, окружающих площадь. Два дня и две ночи он прочесывал кварталы и темницы, ища свою принцессу, но попал в руки урухунцев.

За время совместного заточения мы подружились, хотя оно продолжалось недолго. Начались Большие игры.

Ранним утром нас привели в огромный амфитеатр, земля которого была покрыта рытвинами. Часть его оказалась разрушена, так что трудно было судить, насколько он велик. Говорят, в лучшие времена он вмещал двадцать тысяч урухунцев.

Арена была огромная, но крайне неровная и нерасчищенная. Ее окружали огромные камни, взятые из разрушенных зданий старого города, – чтобы помешать зверям и пленникам убежать. На каждом конце стояли клетки для пленников, ожидающих своей очереди.

Кантоса Кана и меня посадили вместе в одну клетку. В других были дикие лошади, зеленые воины, женщины из других племен и множество странных и свирепых барсумских зверей, которых я никогда раньше не видел. Их рычания и чудовищного вида было достаточно, чтобы самое бесстрашное сердце забилось от тяжелых предчувствий.

Кантос Кан объяснил мне, что в конце дня один из пленников получает свободу, а остальные падут мертвыми на арене. Победители разнообразных состязаний должны будут бороться друг с другом, пока в живых не останутся двое; победитель последней схватки, будь то человек или животное, освобождается. На следующее утро клетки наполняются новыми жертвами, и так все десять дней, что проводятся игрища.

Вскоре амфитеатр начал наполняться, и в течение часа не осталось ни одного свободного места. Дак Кова с джедами уселся в центре зала, на широкой приподнятой платформе.

По его сигналу двери двух клеток распахнулись, и дюжина марсианок была выгнана на арену. Каждая получила кинжал. С другого конца арены выпустили свору из двенадцати диких собак.

Свирепые звери, рычащие и покрытые пеной, ринулись на почти беззащитных женщин, и я отвернулся, чтобы не видеть ужасного зрелища. Вой и смех зеленой толпы одобрял бой. Когда я опять повернулся к арене, то увидел трех торжествующих собак, дерущихся над телами. Все женщины уже расстались с жизнью.

Тотчас бешеный зитидар был выпущен против оставшихся собак – и так это продолжалось целый день, длинный, жаркий, ужасный день.

В течение дня я сражался сначала против воинов, затем против зверей. Я был вооружен саблей и всегда превосходил своих противников ловкостью и боевым опытом, так что это являлось для меня детской игрой. Время от времени кровожадная толпа аплодировала, а к концу послышались требования признать меня победителем и урухунцем.

Наконец осталось трое: большой зеленый воин из какой-то дальней северной орды, Кантос Кан и я. Они должны были сражаться, а мне предстояло драться с победителем. Свобода доставалась сильнейшему.

Кантосу Кану доставались до этого несильные противники, и шанс, что он окажется сильнее зеленого исполина, был мал. Воин был приблизительно шестнадцати футов ростом, тогда как Кан не достигал и шести. Когда они сошлись, разница в весе и росте бросилась в глаза, и эта разница отнимала у друга всякую надежду на жизнь и победу. Но, приблизившись к великану на расстояние двенадцати футов, он сильно замахнулся и метко бросил свое оружие вперед. Оно полетело прямо, как стрела, и, пронзив грудь врага, уложило его мертвым на арену.

Теперь Кантос Кан и я должны были сражаться друг с другом, но, когда мы сошлись на арене, я шепотом посоветовал ему затянуть бой до темноты, в надежде, что мы найдем способ бежать. Толпа, очевидно, догадалась, что у нас нет желания биться, и выла от ярости, потому что ни один из нас не переходил в роковое наступление. Когда стало темнеть, я подал Кантосу Кану знак, чтобы он всунул свою саблю между моей левой рукой и ребрами. Он так и сделал. В тот же миг я качнулся назад, плотно прижав саблю рукой, и упал на землю, как будто его оружие пробило мне грудь. Кантос Кан понял мой фокус. Быстро шагнув ко мне, он поставил ногу мне на шею, вытащил саблю из тела и якобы нанес окончательный удар. Казалось, что он пронзил мне шею, перерезав сонную артерию; на самом же деле холодное лезвие мягко скользнуло в песок. В наступивших сумерках наш обман удался… Я шепнул, чтобы он шел требовать себе свободу, а затем искал меня в холмах на востоке от города.

Когда амфитеатр опустел, я осторожно выбрался и без больших затруднений добрался до отдаленных холмов.

20. На атмосферной фабрике

Два дня я ждал Кантоса Кана, но он не пришел. Тогда я направился в северо-восточном направлении, где, по его словам, пролегал ближайший водный путь. Моей единственной пищей был сок растений, зато его имелось в избытке.

В течение двух долгих недель я шел по ночам, руководимый единственно звездами, днем скрываясь в скалах. Иногда из темноты появлялись дикие звери – страшные неуклюжие чудовища, но один вид моей сабли отпугивал их. Интуиция, обострившаяся на Марсе, предупреждала меня об опасности, но однажды я был повержен прежде, чем понял, что мне угрожают.

Косматое существо схватило меня когтистыми лапами и опрокинуло на спину. Я не видел его, только ощущал страшную тяжесть. Казалось, чудовище весило несколько тонн. Клыки зверя тянулись к моей шее, но я смог оторвать поросшую шерстью морду от себя и сдавил, как тисками, его горло.

Мы боролись без звука; зверь употреблял все усилия, чтобы достать меня своими ужасными клыками, а я изо всех сил сжимал его горло. Медленно уступали мои руки в неравной борьбе, и дюйм за дюймом горящие глаза и сверкающие клыки надвигались на меня, пока косматая морда не коснулась моего лица, и я понял, что все кончено. Но в это время что-то живое выскочило из окружающей темноты и набросилось на зверя. Они покатились по траве, терзая и раздирая друг друга. Вскоре животное издало предсмертный хрип. Я пытался разглядеть моего спасителя, который держал за горло тварь, хотевшую меня убить.

Луна, внезапно показавшаяся над горизонтом, осветила его. Это был Вула. Как он нашел меня?! Не нужно говорить, как я обрадовался ему, но к радости примешивалась беспокойная мысль: почему он покинул Дею Торис? Я был уверен, что только ее смерть могла быть причиной этого ухода – настолько Вула повиновался моим приказаниям.

При свете молодого яркого месяца я увидел, что нынешний пес был тенью прежнего Вулы. Когда он увернулся от моих ласк и начал пожирать мертвое тело у моих ног, я понял, насколько он обезумел от голода.

Мое положение было немногим лучше, но я не мог заставить себя есть сырое мясо. Когда Вула окончил свою трапезу, мы пустились в кажущиеся бесконечными поиски ускользающей реки.

На заре пятнадцатого дня моих поисков я наконец увидел высокие деревья, означавшие близость воды. Около полудня я дотащился, измученный, до входа в огромное здание, достигавшее четырех футов в высоту. В мощной стене серела маленькая дверь, возле которой я опустился, задыхаясь; вокруг не было видно признаков жизни. Я не нашел ни звонка, ни другого способа оповестить о своем визите жителей этого дома. Однако около двери было проделано маленькое круглое отверстие размером не больше, чем графит карандаша. Это могло оказаться чем-то вроде переговорной трубы, я хотел крикнуть туда, как вдруг изнутри раздался голос:

– Кто вы?

Я объяснил, что бежал из Урухуна и умираю от голода и усталости.

– Вы носите оружие зеленых и вас сопровождает собака, чертами же вы походите на красного. Но цвет вашей кожи ни красный, ни зеленый. Именем девятого луча, кто вы?

– Я друг красных людей Барсума, и я умираю от голода. Именем человечности, помогите, – отвечал я.

Тогда дверь отклонилась от стены на пятьдесят футов, остановилась и легко скользнула налево, открывая короткий бетонный коридор, заканчивающийся такой же дверью. Никого не было видно. Мы с Вулой вошли, дверь позади заняла прежнее положение в фасадной стене здания. Когда она поворачивалась боком, я заметил ее толщину – добрых двадцать футов. Большие стальные цилиндры опустились с потолка и подогнали нижнюю часть двери к полу.

Еще две двери раскрылись передо мной, прежде чем я достиг широкой внутренней комнаты, где меня ждали еда и напитки, оставленные на большом каменном столе. Голос невидимого хозяина предложил мне утолить голод и накормить собаку, а затем подверг меня строгому допросу.

– Ваш рассказ весьма примечателен, – произнес голос, когда я закончил. – Вероятно, вы сказали правду, также очевидно, что вы не с Барсума. Я заключаю это по строению вашего мозга, странному расположению внутренних органов, форме и объему сердца.

– Разве вы видите меня насквозь? – воскликнул я.

– Да, я так же хотел бы видеть ваши мысли; будь вы барсумцем, я смог бы прочесть их без труда.

Тут в дальнем конце комнаты открылась дверь, и иссохшая фигура, почти мумия, приблизилась ко мне. Единственным предметом одеяния являлся узкий золотой ошейник, на котором висело большое украшение, величиной с блюдце, усаженное огромными бриллиантами, а в центре сверкал странный камень. Величиной с дюйм в диаметре, он испускал девять отдельных и ясно различимых лучей: семь из них были окрашены цветами радуги, а цвета двух были для меня новы и безымянны. Я не могу описать их, как не могу описать красный цвет слепому, скажу только, что они были изумительно прекрасны.

Старик уселся, и мы проговорили в течение четырех часов. Самое интересное было то, что я читал его мысли, тогда как он не мог проникнуть в мои ни на йоту, если я не высказывал их вслух. Я не сказал ему о своих телепатических способностях и правильно сделал. Марсиане способны контролировать свои мысли – и он никогда не позволил бы мне узнать то, что я узнал.

Я находился в здании, где специальные машины создавали искусственную атмосферу Марса. Секрет этого процесса был в употреблении девятого луча – одного из тех великолепных лучей, которые исходили из украшения моего гостеприимного хозяина.

Этот луч отделяется от других солнечных лучей тонко приспособленными инструментами на крыше здания. На него воздействуют электричеством, вернее, некоторые частицы тончайших электрических вибраций соединяются с ним, затем вещество накачивают в пять главных воздушных центров планеты, где по мере освобождения, соприкасаясь с мировым эфиром, оно преобразуется в атмосферу.

В огромном здании всегда имеется запас девятого луча, достаточный для поддержания атмосферы в течение тысячи лет. Существует только одна опасность – что какое-нибудь несчастье произойдет с накачивающими аппаратами.

Хозяин провел меня во внутреннюю комнату, где находилась батарея из двадцати радиоламп, каждая из которых могла снабдить воздухом весь Марс. Уже восемьсот лет старик и его помощник охраняли эти помпы, работающие поочередно, причем действие каждой продолжалось максимум один день, или немногим более двадцати четырех с половиной земных часов. Половину марсианского года, около трехсот сорока четырех наших дней, дежуривший хранитель проводил в одиночестве в этом огромном изолированном сооружении. Каждый марсианин с малого возраста изучает принципы производства атмосферы, но только двое знают тайну проникновения в огромное здание. Оно совершенно неприступно, так как стены его имеют сто пятьдесят футов толщины, а крыша охраняется от нападения с воздуха пуленепробиваемым стеклом в пять футов. Но напасть мог только безумец: все барсумцы знают, что существование жизни на Марсе зависит от непрерывной работы этого центра.

Следя за рассказом хранителя, я одновременно читал его мысли и узнал, что наружные двери работают телепатически: определенная комбинация мыслей открывала замки. Я пожелал захватить собеседника врасплох и между прочим спросил, как он мог открыть массивные двери, находясь во внутреннем помещении здания. В его мозгу возникло девять марсианских звуков и сейчас же исчезло, а он ответил, что это тайна.

С этого момента его поведение изменилось: он будто боялся ненароком разгласить тайну. Я читал подозрение в его взгляде и мыслях, хотя на словах он все еще был со мной приветлив.

Старик обещал дать сопроводительное письмо к живущему неподалеку земледельцу, который мог бы помочь мне выйти к Зоданге – самому близкому марсианскому городу.

– Но будьте осторожны: они воюют с Гелиумом и не должны узнать, что вы направляетесь туда. Мы сами с помощником не здешние, и только этот талисман защищает нас во всех государствах – даже среди зеленых марсиан. Без него мы тоже окажемся в опасности, – добавил хранитель.

Он провел меня в спальню:

– Итак, доброй ночи, мой друг, желаю вам долгого и спокойного сна… да, долгого сна.

Хранитель ласково улыбался, но его воображение уже рисовало фигуру человека, стоящего ночью у моего ложа, затем быстрый удар кинжала, сопровождаемый лицемерным: «Мне жаль, но так будет лучше для Барсума». И хотя он вышел из моей спальни, я через стену мог читать его мысли: они излучались его мозгом, как излучается свет. Я совершенный невежда в вопросах телепатии, и эти новые ощущения удивляли меня.

Что мне было делать? Я бы легко убил старика, зная о его намерении. Но, умри он, кто будет следить за машинами? Помощника я не видел. Остановись машины – и я, и все остальные обитатели этой планеты, и Дея Торис, если она еще жива, – мы все погибнем. Одно воспоминание о Дее Торис изгнало из моих мыслей всякое желание умертвить моего недоброго хозяина.

Я осторожно вышел с Вулой из комнаты и, проплутав по коридорам, нашел внутреннюю дверь. В голову пришла безумная идея: попробовать те девять мысленных фраз, которые я прочитал в уме старика.

Я уже готов был приступить к воплощению смелой затеи, когда услышал слабый шум позади. Потянув за собой Вулу, я отступил в тень за выступом коридора.

Едва я успел спрятаться, как мимо меня прошел старик. При тусклом свете электричества я увидел, что он держит в руке тонкий длинный кинжал. Хранитель стал точить его о камень. Видимо, он собирался осмотреть радиолампы, что займет минут тридцать, а затем вернуться в мою спальню и прикончить меня.

Когда он пересек большую залу и исчез в темноте лестницы, ведущей к радиолампам, я бесшумно выскользнул из моего укрытия и подошел к большой внутренней двери – одной из трех, которые отделяли меня от свободы.

Я воздействовал на массивный замок подслушанным мысленным кодом и, затаив дыхание, ждал. И вот огромная дверь мягко сдвинулась и бесшумно повернулась в сторону. Одна за другой остальные двери открылись по моему мысленному приказанию, и мы с Вулой вступили в наружный мрак – свободные и сытые.

Торопясь уйти от недоброго пристанища, я пошел по первой встречной дороге, намереваясь как можно скорее достичь городской заставы, и достиг ее перед рассветом.

Кругом были низкие, неопределенной формы строения из бетона с наглухо запертыми дверями. На мои стуки и крик никто не ответил. Усталый и изможденный, я приказал Вуле сторожить, растянулся на траве и уснул.

Вскоре я проснулся от его страшного рычания. Открыв глаза, я увидел трех красных марсиан: они стояли неподалеку и целились в меня из своих ружей.

– Я безоружен и не враг, – поспешил я, – был в плену у зеленых таркианцев и теперь иду в Зодангу. Все, чего прошу, – это пищи и отдыха для меня и собаки.

Они опустили ружья и дружелюбно приблизились ко мне, правой рукой каждый прикоснулся к моему левому плечу – традиционная форма приветствия. Затем красные марсиане отвели меня в дом одного из них, попутно засыпая множеством вопросов.

Постройки, куда я стучался рано утром, были отведены под склады; жилые дома стояли в роще. Интересно, что все дома красных марсиан на ночь поднимаются широкой металлической колонной на сорок – пятьдесят футов. Вместо возни с засовами и решетками красные марсиане просто выдвигают из почвы эту колонну с помощью радиопередатчика.

Встретившиеся мне три брата со своими женами и детьми занимали три одинаковых дома. Они не занимались земледелием, так как состояли на военной службе, все работы по дому выполнялись военнопленными и преступниками. Братья были олицетворением сердечности и гостеприимства; я провел у них несколько дней, отдыхая и приходя в себя после моего долгого и трудного путешествия.

Они выслушали мою историю (я пропустил только всякое упоминание о Дее Торис и старике-хранителе) и посоветовали мне окрасить тело, чтобы больше походить на существо их расы, а затем поискать службу в армии или флоте Зоданги.

– Слишком мало шансов, что вашему рассказу поверят. Вам надо завоевать доверие вождей, а легче всего это сделать на военной службе. Мы – воинственный народ, – объяснил один из них, – и уважаем тех, кто умеет сражаться.

Когда я был готов к отъезду, они подарили мне маленького бычка – такие ходят под седлом у всех красных марсиан. Животное это не больше земной лошади, но цветом и формами соответствует своему гигантскому дикому родственнику – тоту.

Братья достали мне красного масла, которым намазали мое тело, и подстригли мне волосы по моде того времени – квадратом сзади и кольцами спереди. Теперь я мог сойти за полноправного красного марсианина. Мое оружие и украшения также были обновлены в стиле зодангского джентльмена, происходящего из рода Пторов, – такова была фамилия моих благодетелей.

Они наполнили маленький мешок, висевший у меня на боку, зодангской монетой. Монеты у них овальной формы. Бумажные деньги тоже есть, их может изготовить любой, но должен выкупить в течение полугода. Если кто-то не в состоянии этого сделать, то правительство расплачивается за него, а несостоятельный должник работает в шахтах.

Я ничем не мог отблагодарить братьев за их доброту, и они стали уверять меня, что я найду для этого удобный случай, если поживу подольше на Барсуме. Пожелав мне счастливого пути, они долго смотрели, как я удалялся по широкой белой дороге.

21. Воздушный разведчик

На пути к Зоданге я встретил много необычного, а на фермах, где останавливался, узнал массу полезного про обычаи барсумцев.

Вода, которой снабжаются фермы на Марсе, собирается на обоих полюсах в громадные резервуары и идет оттуда по длинным трубам через поля. Поля разбиты на одинаковые участки; за каждым наблюдает правительственный чиновник.

Вода – драгоценная жидкость на Марсе, поэтому ее подводят прямо к корням растений. Урожаи всегда одинаковы, так как нет ни засух, ни дождей, ни сильных ветров, ни насекомых.

Во время этого путешествия я впервые за долгие месяцы поел нормальных котлет и сочного жареного мяса. Я попробовал и приторно-сладкие фрукты, и овощи – конечно, все это отличалось от земных.

На второй остановке я встретил достаточно образованных марсиан из знати и в разговоре с ними коснулся Гелиума. Один много лет служил в дипломатической миссии, он с сожалением говорил об обстоятельствах, которые заставляют их страны воевать.

– Гелиум, – сказал он, – справедливо гордится самыми красивыми женщинами на Барсуме, из всех его сокровищ прекрасная дочь Мориса Каяка – Дея Торис – самый изысканный цветок. Народ поистине целует песок, по которому она ходит, и с тех пор как она пропала во время этой неудачной экспедиции, все в трауре. Наш правитель совершил ужасную ошибку, атаковав гелиумский флот. Рано или поздно Зоданга выберет более мудрого вождя… Даже теперь, когда наши войска окружили Гелиум, население Зоданги недовольно: эта война не популярна среди народа. Говорят, город в бедственном положении и скоро падет, ведь мы напали в отсутствие его флота, посланного на поиски принцессы.

– А какова судьба принцессы, по-вашему? – спросил я будто мимоходом.

– Она умерла – так сказал пленный зеленый воин. По его словам, ей удалось бежать от тарков с каким-то странным существом из другого мира, но их схватили варуны: на равнине нашли следы кровавого столкновения, а рядом блуждали их тоты.

Этот рассказ мало обнадеживал, но все же не доказывал смерти Деи. Я все равно стремился поскорее достичь Гелиума и принести Тардосу Морису вести о его внучке. А пока я наконец добрался до Зоданги.

Я давно заметил, что у красных марсиан Вула вызывает сильную неприязнь: они никогда не приручали таких огромных и страшных животных. Необходимо было расстаться, но я долго отгонял эту грустную мысль. У городских ворот все же настало время прощаться с верным другом. Пройдите по Бродвею в сопровождении дикого льва – и вы произведете эффект, какой произвели бы на улицах Зоданги мы с Вулой. Будь дело только во мне, никакие соображения безопасности не заставили бы меня прогнать любимого пса. Но от меня зависела судьба Деи Торис, ради нее я в этом таинственном городе, и присутствие Вулы могло помешать мне. Я надеялся, что он быстро забудет меня.

Приласкав бедное животное, я пообещал позже отыскать его и указал на обратный путь к Тарку. Вула как будто понял и печально побрел назад. Мне было тяжело смотреть ему вслед, я решительно повернулся к угрюмым воротам.

Рекомендательное письмо немедленно открыло мне доступ в город. Ранним утром улицы были еще пусты. Высокие колонны, на которых находились дома, казались стволами стальных деревьев. Магазины, как обычно, стояли прямо на земле незапертые – воровство совершенно неизвестно на Барсуме. Здесь боятся только нападения, поэтому-то и поднимают дома высоко над землей на ночь и во время войны.

Братья Птор дали мне точные указания, как разыскать в городе удобное жилье. Еще у меня были рекомендательные письма к государственным чиновникам. Моя дорога вела к центральному скверу, в Зоданге он занимает квадратную милю и окружен дворцами джеддака, джеда и других представителей правящего дома. Здесь же располагаются гостиницы, кафе и магазины.

Я пересекал большой сквер, любуясь великолепной архитектурой и ковром роскошных красных цветов. Навстречу мне шел марсианин. Когда он приблизился, я узнал его и приветственно положил руку на плечо:

– Каор, Кантос Кан!

С быстротой молнии он обернулся ко мне, и не успел я опустить свою руку, как острие его шпаги коснулось моей груди:

– Кто вы?

Я отпрыгнул футов на пятьдесят от его шпаги, он опустил острие вниз и воскликнул смеясь:

– Лучшего ответа не надо! На Барсуме лишь одно существо умеет прыгать, как резиновый мяч! Во имя матери самого дальнего месяца, Джон Картер, как вы попали сюда и как научились менять по своему желанию цвет кожи?

Я коротко обрисовал ему свои приключения, и он начал свой рассказ:

– Я нахожусь здесь в интересах Тардоса Мориса, джеддака Гелиума. Саб Тзэн, принц Зоданги, безумно влюбился в Дею Торис и спрятал ее где-то в городе. Его отец, Тзэн Козис, джеддак Зоданги, предложил гелиумцам мир при условии их бракосочетания. Однако Тардос Морис ответил, что он и его народ скорее увидят принцессу мертвой, чем насильно выдадут ее замуж. Он не хочет соединять свой род с родом Тзэна Козиса, предпочитая свою смерть и даже гибель всего Гелиума. Этот ответ был тяжелейшим оскорблением зодангцам, но власть его в Гелиуме сильна, народ гордится его поведением.

– Я здесь уже три дня, – рассказывал Кантос Кан, – но еще не узнал, где заключена Дея Торис. Сегодня я поступаю на службу в зодангский флот. Принц Саб Тзэн командует флотским дивизионом, я попробую войти к нему в доверие. Хорошо, что вы здесь, Джон, я знаю вашу верность принцессе, уверен, что вместе мы достигнем многого.

Сквер начал постепенно оживать. Магазины открылись, в кафе появились утренние посетители. Кантос Кан повел меня в один из роскошных ресторанов, где нам была подана еда, приготовленная автоматами. Ни одна рука не трогала пищу с того момента, как сырой она попала на кухню, и до тех пор, пока не появилась, горячая и вкусная, перед нами. Заказать то или иное блюдо можно было, нажав соответствующую кнопку на столе.

Когда мы поели, Кантос Кан повел меня с собой в квартал, где был расположен эскадрон воздушной разведки флота. Он представил меня начальнику и попросил зачислить в состав эскадрона. Для этого требовалось пройти экзамен, но Кан сказал, что это он берет на себя. Взяв билет, он представился экзаменатору как Джон Картер и благополучно прошел испытание.

– Эта хитрость откроется позже, – объяснил он мне весело, – когда они начнут проверять мой рост, вес и другие параметры. Но к тому времени наша миссия будет выполнена… или мы потерпим неудачу.

Ближайшие несколько дней Кантос Кан учил меня водить летающую лодку. Воздушная лодка для одного человека имеет около 16 футов в длину, 2 фута в ширину, 3 вершка в толщину и заострена с обоих концов. Двигатель – бесшумная машина из радия. Весь секрет легкости и упругости заключен между тонкими металлическими стенками и состоит в восьмом луче, или луче движения, как можно назвать его по основному свойству.

Этот луч, подобно девятому лучу, неизвестен на Земле, но марсиане открыли, что он является неотъемлемой частью всякого света, независимо от источника.

Марсиане также узнали, что восьмой солнечный луч несет свет солнца к разным планетам и что у каждой планеты имеется свой индивидуальный восьмой луч. С Марса он идет, противодействуя силе тяжести.

Эти-то лучи и делают марсиан способными к изумительным полетам. Тяжелые военные корабли летают в воздухе Марса так же грациозно, как мыльные пузыри в воздухе Земли.

В течение первых лет после открытия этих лучей было немало странных происшествий, пока не научились контролировать эту чудесную силу. Лет девятьсот тому назад первый большой военный корабль, который имел специальные резервуары для восьмого луча, был перенасыщен солнечной энергией и в одно мгновение пропал из виду с пятью сотнями солдат и офицеров на борту. Он так и не вернулся.

Сила отталкивания этих лучей от планеты так велика, что она увлекла корабль в безвоздушное пространство. С помощью сильных телескопов и теперь можно видеть, как он блуждает по небесам – маленький спутник Марса.

На четвертый день после своего прибытия в Зодангу я совершил первый полет, во время которого достиг дворца Тзэна Козиса.

Над городом я летал кругами, как это делал Кантос Кан, а затем на большой скорости помчался к югу, следуя направлению одного из больших каналов, ведущих в Зодангу.

Меньше чем за час я пролетел две тысячи миль и вдруг далеко внизу разглядел трех зеленых всадников, преследовавших маленькую красную фигурку. Я направил машину вниз и увидел, что на красном марсианине был знак эскадрона воздушных разведчиков. Недалеко лежала его лодка, вокруг были разбросаны инструменты. Очевидно, он что-то ремонтировал и был застигнут зелеными воинами.

Всадники на быстрых тотах почти нагнали его, воинственно подняв длинные металлические копья. Каждый, казалось, хотел первым поразить бедного зодангца. Его судьба была бы решена, если б не мое появление.

Я быстро догнал их и вонзил клюв своей маленькой лодки как раз между плечами ближайшего воина. Обезглавленное тело взлетело на воздух, перекувырнулось через голову тота и упало рядом на мох. Тоты двух других воинов обернулись и с ревом помчались в противоположные стороны.

Теперь я посадил лодку, красный марсианин горячо благодарил меня, говоря о награде. Оказалось, что он двоюродный брат джеддака Зоданги. Но надо было торопиться: воины, безусловно, вернутся, как только усмирят своих тотов.

Мы чинили поврежденную машину, когда оставшиеся в живых зеленые вновь попытались атаковать нас. Но на расстоянии приблизительно ста ярдов их тоты решительно отказались двигаться дальше – так напугал их мой летательный аппарат.

Воины спешились и направились к нам с обнаженными длинными мечами. Я взял на себя более рослого и покончил с ним без особых усилий, что стало для меня уже привычным благодаря частой практике. Но мой новый знакомец находился в отчаянном положении.

Он был ранен и лежал на земле. Противник поставил свою огромную ногу ему на грудь и занес меч для последнего удара. Я перепрыгнул разделяющее нас расстояние в пятьдесят футов и проткнул тело зеленого воина своей шпагой. Его меч выпал из рук, не нанеся удара, и сам он тяжело рухнул на распростертое тело зодангца.

При беглом осмотре я убедился, что смертельных ран у него нет, а после короткого отдыха зодангец заявил, что чувствует в себе силы на обратный путь (он должен был лететь самостоятельно, так как хрупкие лодочки выдерживают вес только одного человека).

Закончив наконец ремонт, мы поднялись в спокойное безоблачное небо и без дальнейших приключений вернулись в Зодангу.

Еще издали стала видна огромная толпа мирных граждан и воинов, собравшихся на лугу перед городом. Небо было черно от военных кораблей и частных лодочек, на которых развевались шелковые флаги с разнообразной символикой.

Мой спутник подал мне знак опуститься и, подлетев поближе, уговорил меня посетить военную церемонию. На ней награждали за храбрость и другие заслуги. Он развернул маленькое знамя, указывающее, что корабль принадлежит члену царской семьи Зоданги, и мы начали прокладывать дорогу между множеством воздушных кораблей. Вклиниться удалось как раз над джеддаком Зоданги и его свитой. Все сидели верхом на домашних марсианских тотах, на сбруе и украшениях было такое количество пестро раскрашенных перьев, что они сильно напоминали мне банду краснокожих индейцев.

Кто-то из свиты обратил внимание Тзэна Козиса на моего спутника, парящего прямо над их головами, и правитель сделал ему знак спуститься. Пока войска разворачивались перед джеддаком, он разговаривал со своим кузеном, время от времени поглядывая на меня. Слов я не мог расслышать. Когда разговор кончился, все спустились с тотов. В это время последние войска уже встали в позицию перед своим правителем. Церемония награждения началась. Один из офицеров выкрикнул перед рядами имя воина, и тот вышел вперед. Мы услышали о его доблести, которая вызвала одобрение джеддака. Тзэн Козис самолично прикрепил металлическое украшение к левой руке марсианина.

Еще десять военных было награждено таким образом, когда адъютант сказал:

– Джон Картер, воздушный разведчик!

Никогда в жизни я не был так поражен, но привычка к военной дисциплине позволила мне легко опустить лодку на луг, и я приблизился к офицеру. Он обратился ко мне громким голосом, который слышали все собравшиеся:

– Джон Картер! В благодарность за вашу замечательную храбрость и ловкость, проявленные при защите двоюродного брата джеддака и в победе над тремя зелеными воинами, джеддак доставляет себе удовольствие возложить на вас знак его одобрения.

Тогда Тзэн Козис подошел ко мне и, прикрепив украшение, сказал:

– Кузен рассказал мне подробности вашего удивительного подвига, который кажется почти чудом. Если вы так хорошо сумели защитить кузена джеддака, то насколько лучше вы сумеете защитить особу самого джеддака! Вы назначаетесь в гвардию и отныне будете размещаться в моем дворце.

Я поблагодарил Тзэна Козиса и по его приказанию присоединился к членам королевской свиты. После окончания церемонии я поставил аппарат на место под крышей казарм воздушного эскадрона и доложил офицеру о своем переводе во дворец.

22. Я нахожу Дею

Мажордом имел распоряжение поместить меня близ особы джеддака, подвергающегося во время войны особенно сильной опасности. (По существующим на Марсе правилам, во время войны все позволено.)

Он немедленно проводил меня в апартаменты Тзэна Козиса. Правитель беседовал с сыном и не заметил моего прихода.

Я осмотрелся. Стены были затянуты роскошными драпировками или коврами, которые закрывали все окна и двери. Зал освещался солнечными лучами, проходившими сквозь хитроумно сделанные прорези в потолке.

Мой проводник откинул один из ковров, открывая проход, который шел вдоль между стенами и висящими драпировками. Я должен был оставаться в проходе до тех пор, пока Тзэн Козис в комнате, и следовать за ним, куда бы он ни пошел. Единственной моей обязанностью было охранять особу правителя и меньше попадаться ему на глаза. Через четыре часа меня сменят.

Драпировки были сделаны из специальной ткани, которая с внешней стороны казалась тяжелой и плотной, а я изнутри мог видеть все, что делалось в комнате.

Едва я занял свой пост, как драпировки на противоположном краю зала зашевелились, и появились четыре гвардейца, конвоирующих женщину. Приблизившись к Тзэну Козису, воины расступились, и я увидел улыбающуюся Дею Торис.

Саб Тзэн подошел к ней, и они, взявшись за руки, предстали перед джеддаком. Тзэн Козис удивленно посмотрел на них и стоя приветствовал Дею Торис.

– Какому странному капризу обязан я визитом принцессы Гелиума, которая лишь два дня тому назад уверяла меня, что предпочитает моему сыну Тала Хаджуса, зеленого тарка?

Дея Торис только улыбнулась в ответ и с плутовскими ямочками, играющими у нее на щеках, ответила:

– С самого начала существования Барсума привилегией женщины были непостоянство и притворство в сердечных делах. Ваш сын простил меня, простите и вы, что задела вашу гордость. Два дня назад я не была уверена в чувствах вашего сына, но теперь убедилась в них. Я пришла просить вас забыть мои опрометчивые слова и принять уверения принцессы Гелиума, что она согласится выйти замуж за Саба Тзэна, принца Зоданги, когда придет время.

– Я счастлив, что вы так решили, – ответил Тзэн Козис. – Я совершенно не хотел продолжать дальше войну с народом Гелиума. Ваше обещание будет записано и оглашено перед народом.

– Лучше было бы, – прервала его Дея Торис, – отложить огласку до конца войны. Обоим народам покажется странным, что принцесса Гелиума выходит замуж за врага в разгар военных действий.

– Разве война не может быть закончена сразу? – воскликнул Саб Тзэн. – Достаточно лишь слова Тзэна Козиса, чтобы водворить мир. Произнеси это слово, отец мой, и оно приблизит мое счастье и положит конец этой ненужной ссоре.

– Мы посмотрим, – ответил Тзэн Козис, – как народ Гелиума примет мир. Я, во всяком случае, предложу им его.

Дея Торис повернулась и покинула комнату в сопровождении четырех стражей.

И вот воздушный замок моей мечты разбит о суровую действительность! Женщина, которой я предложил свою жизнь, из уст которой недавно слышал слова любви, так легко забыла о моем существовании и смеясь отдала себя сыну злейшего врага своего народа.

Я слышал это собственными ушами, но не мог поверить. Я решил найти ее: пусть повторит жестокую правду мне в лицо. Потому я незаметно оставил свой пост и поспешил покинуть комнату вслед за принцессой, тихонько проскользнув в дверь.

Передо мной открывалась масса извилистых коридоров, ветвящихся и перекрещивающихся между собой во всех направлениях. Я побежал по одному из них, потом по другому, третьему – и вскоре совершенно потерялся. Я стоял, задыхаясь, опершись о стену, как вдруг услышал голоса. По-видимому, они исходили из комнаты по другую сторону стены, о которую я облокотился. Я сейчас же узнал голос Деи Торис, хотя слов было не разобрать. Недалеко была и дверь, ведущая в эту комнату. Быстро пройдя вперед, я вошел в маленькую переднюю, в которой несли вахту четыре гвардейца, уже виденные мною. Один из них сейчас же вскочил и спросил, по какому я делу.

– Я от Тзэна Козиса, – ответил я, – должен поговорить наедине с Деей Торис, принцессой Гелиума.

– Ваш приказ? – спросил он.

Я повторил, что я охранник джеддака, и направился к противоположной двери, за которой слышал голос Деи.

Но войти было не так-то легко! Телохранитель встал передо мной:

– Никто не приходит от Тзэна Козиса без письменного приказа! Покажите его немедленно!

– Единственный приказ, который я могу предъявить, всегда со мной, – ответил я, похлопывая по своему мечу. – Дадите вы мне пройти мирно или нет?

Вместо ответа все четверо воинов с обнаженными мечами встали в ряд, загораживая путь.

– Вы лжец! – воскликнул охранник. – Вы не только не войдете к принцессе, но под стражей будете отведены к Тзэну Козису, где объясните свою дерзость. Спрячьте свой меч, вы один не справитесь с нами, – приказал он с угрюмой усмешкой.

Моим ответом был быстрый удар, который оставил мне только трех соперников, но они были достойны моего оружия. Противники отбросили меня к стене, я с трудом пробил себе дорогу в угол комнаты, так что они могли атаковать только поодиночке. Так мы сражались минут двадцать. Звон стали наполнил комнату страшным шумом, который заставил Дею Торис подойти к дверям. Здесь она стояла все время, пока длился бой, а Сола выглядывала из-за плеча. Их лица были спокойны, и я понял, что женщины не узнали меня.

Наконец удачный удар сбил еще одного противника. Я сражался теперь с двумя, поэтому перешел в наступление и обрушился на них приемом, который помог мне одержать много побед. Третий упал через десять секунд после второго, а скоро и последний лежал мертвым на полу. Это были храбрые и хорошие бойцы, но я вынужден был убить их. Сейчас я мог уничтожить население всего Барсума, чтобы только достигнуть своей цели.

Вложив окровавленный клинок в ножны, я подошел к своей марсианской принцессе, которая безмолвно стояла, не узнавая меня.

– Кто вы, зодангец? – спросила она. – Еще один враг, чтобы мучить меня в моем горе?

– Я друг, – отвечал я, – когда-то любимый друг.

– Никто из друзей принцессы Гелиума не носит этого знака… Но ваш голос… Я слышала его раньше… Это… Нет, этого не может быть – ведь он мертв!

– Да, я Джон Картер! Неужели вы под краской и знаками не чувствуете сердца вашего вождя!

Когда я подошел к ней вплотную, она подалась ко мне, но, прежде чем я успел прижать ее к груди, откинулась назад с тихим стоном.

– Слишком поздно, слишком поздно! – рыдала она. – О мой вождь, которого я считала мертвым, если бы вы вернулись часом раньше! Но теперь уже поздно, слишком поздно!

– Что это значит, Дея? – воскликнул я. – Что вы не дали бы обещания принцу Зоданги, если бы знали, что я жив?

– Вы думаете, Джон Картер, что я могу подарить свое сердце другому?! Оно было погребено вместе с вашим прахом в могиле Варгуна. А сегодня я отдала лишь тело, чтобы спасти свой народ от армии Зоданги.

– Но я не умер, моя принцесса! Я пришел за вами, и Зоданга не сможет помешать мне!

– Слишком поздно, Джон Картер! Обещание дано, а в Барсуме это означает все. Брачная церемония лишь пустая формальность. Она ничего не прибавит к самому факту свадьбы, как похоронное шествие не усиливает смерти. Я уже замужем, Джон Картер. Я не ваша принцесса, а вы больше не мой вождь.

– Я мало знаком с вашими обычаями, Дея, но я люблю вас! Когда орды варунов напали на нас, вы назвали себя моей невестой. Вы и теперь так думаете! Скажите мне, что это правда!

– Я думаю так, Джон Картер, – прошептала она. – Но не могу повторить это теперь, потому что отдала себя другому. Ах, если бы вы только знали наши обычаи, Джон, – продолжала она, обращаясь наполовину к самой себе, – ведь уже много месяцев тому назад я дала вам обещание, которым вы не воспользовались… Помните ту ночь, когда я обиделась на вас? Вы назвали меня своей принцессой, не попросив при этом моей руки, да еще хвалились, что боролись за меня. Вы не поняли собственной бестактности и оскорбили меня по неведению, я не должна была обижаться тогда.

– Я не буду просить у вас прощения, Дея! Вина моя лишь в незнании обычаев Барсума. В то время я полагал, что моя просьба будет самонадеянной и нежеланной. Но я сделаю сейчас то, что должен был сделать давно. Я прошу вас быть моей женой, и, клянусь, вы будете ею!

– Нет, Джон, это бесполезно! – безнадежно воскликнула она. – Я не буду вашей женой, пока жив Саб Тзэн!.. Только не это, – оговорилась она, догадавшись о моих мыслях. – Я не выйду замуж за убийцу мужа. Таков обычай! Обычаи правят нами здесь, на Барсуме! Общее у нас теперь только горе. Вы должны уйти, мы не увидимся больше. Прощайте, мой вождь!

Мое сердце было разбито. Но я не мог поверить, что Дея Торис навсегда потеряна для меня.

Я блуждал по коридорам и опять совершенно заблудился в массе скрещивающихся переходов. Охранники убиты, я исчез с поста – подозрения сразу падут на меня, единственная надежда на спасение была в бегстве из Зоданги.

Наконец я обнаружил спиральную лестницу и спустился в большую комнату, где находилось много стражников. Стены комнаты были увешаны драпировками, за которыми я и спрятался.

Разговор телохранителей не вызывал у меня интереса, пока в комнату не вошел офицер и не приказал четверым из них сменить тех, кто охраняет принцессу Гелиума. К этой опасности я был мысленно готов. И действительно, один из охранников ворвался назад с криком, что они нашли четырех гвардейцев убитыми.

В одну секунду весь дворец наполнился народом. Стража, офицеры, придворные, слуги и рабы бегали взад и вперед по коридорам и комнатам, передавая приказания и отыскивая следы убийцы.

Эта бестолковая суета была для меня чрезвычайно удобным случаем. Воспользовавшись шумихой, я присоединился к группе солдат, прошел через лабиринт дворцовых коридоров и наконец увидел благословенный свет дня, проникающий через ряд больших окон.

Здесь я скользнул к ближайшему окну, ища удобного для побега места. Большой балкон выходил на одну из широких улиц Зоданги. Прыгать было высоко, около тридцати футов, и на таком же расстоянии от дворца виднелась стеклянная стена футов в двадцать. Марсианин такой дорогой спуститься не мог бы, но мне это показалось выполнимым. Правда, сейчас, при свете дня, я не мог перепрыгнуть на стену, поскольку сквер и улицы запружены горожанами. Надо было дождаться наступления темноты.

Я начал искать, где бы спрятаться, и наконец мой взгляд упал на огромную напольную вазу. Я с легкостью запрыгнул в нее и только успел усесться, как группа марсиан вошла в зал и остановилась рядом с моей вазой, так что я ясно слышал каждое слово.

– Это работа гелиумцев, – сказал один из вошедших.

– Да, о джеддак, но как они проникли во дворец? Я не могу поверить, что королевская стража пропустила во дворец даже одного подозрительного воина, а тем более мне непонятно, каким образом пять или шесть могли пройти незамеченными. Но мы скоро узнаем правду – вот идет астролог!

Еще один марсианин присоединился к группе и, приветствовав правителя, сказал:

– О могущественнейший джеддак, я прочел странную историю в душах твоих мертвых воинов. Они были убиты всего одним человеком.

Он сделал театральную паузу, чтобы слушатели как следует оценили его сообщение. Но его словам мало поверили, это было ясно по нетерпеливому возгласу Тзэна Козиса:

– Что за сказки ты мне рассказываешь, Нотам?

– Это правда, мой джеддак! – ответил астролог. – В мозгу каждого из четырех убитых образ убийцы отпечатался ясно. Их враг был высокого роста и носил знак вашего собственного телохранителя. Он дрался в одиночку против четверых и победил их своей огромной хитростью и немарсианской силой и выносливостью. Хотя он и носит знак Зоданги, мой джеддак, такого воина еще не было на Барсуме. Я говорил также с душой принцессы Гелиума, но она для меня закрыта – Дея Торис прекрасно владеет собой. Она сказала, что видела воина, который боролся со стражей, но он ей не знаком.

– А где мой спаситель? – воскликнул другой голос, в котором я узнал голос кузена Тзэна Козиса. – Клянусь знаком моих предков, описание очень подходит к нему!

– Где он?! – закричал Тзэн Козис. – Разыскать и привести! Что вы знаете о нем, брат мой? Это странно, что в Зоданге был такой незаурядный боец, а мы до сегодняшнего дня не знали о его существовании. Да и имя у него необычное – Джон Картер! Кто слышал когда-нибудь такое имя на Барсуме?!

Скоро сообщили, что меня нигде нет: ни во дворце, ни в казармах воздушных разведчиков. Нашли Кантоса Кана и стали расспрашивать его обо мне, но он ничего не знал, так как познакомился со мной совсем недавно, в плену у варунов.

– Следите и за ним, – приказал Тзэн Козис. – Он тоже иностранец, похоже, они оба из Гелиума. Где один, там и второй. Усильте воздушные патрули и подвергайте каждого пересекающего границу самому строгому допросу!

Вошел еще один курьер с известием, что я, несомненно, нахожусь во дворце:

– Портреты всех, кто вошел во дворец или вышел из него сегодня днем, были тщательно изучены, ни один из них не похож на описание астролога…

– Тогда мы его скоро поймаем, – удовлетворенно сказал Тзэн Козис. – А пока расспросим хорошенько принцессу Гелиума. Она, возможно, знает больше, чем сказала тебе, Нотам! Идемте!

Они покинули зал.

Когда стемнело, я незаметно выбрался из моего тайника и поспешил на балкон. Внизу народа было мало, удалось улучить момент, когда поблизости не было никого. Я быстро прыгнул на вершину стеклянной стены, а с нее на улицу, находящуюся по ту сторону дворца.

23. Заблудился в пространстве

Я поспешил к казармам разведчиков, где надеялся встретить Кантоса Кана. Я предполагал, что здание охраняется, и оказался прав: несколько офицеров из дворца бродили у входа. Наши комнаты помещались в верхнем этаже, и попасть туда было можно через смежное здание. После сложных маневров мне удалось взобраться на крышу находившегося неподалеку магазина.

Перепрыгивая с крыши на крышу, я вскоре добрался до открытого окна и через минуту уже стоял в комнате перед Кантосом Каном. Он был один и не удивился моему приходу.

Я понял, что он еще ничего не знает о последних событиях. После моего рассказа Кан пришел в большое волнение. Известие, что Дея Торис обещала свою руку Сабу Тзэну, наполнило его негодованием.

– Этого не может быть, – воскликнул он, – это невозможно! Во всем Гелиуме не найдется никого, кто одобрил бы такой союз! Она, видно, совсем растерялась, что дала согласие на эту отвратительную сделку. Вы, Джон, не можете понять, как мы преданы правящему роду и с каким ужасом я думаю о таком недостойном союзе. Как спасти Гелиум от унижения?

– Если бы мне удалось добраться до Саба Тзэна, – ответил я, – то мой меч разом разрешил бы затруднения Гелиума, но я предпочел бы, чтобы этот удар нанес другой.

Прежде чем ответить, Кантос Кан поглядел на меня.

– Вы любите ее! Знает ли она об этом?

– Она знает об этом, Кантос Кан, и отказывает мне только потому, что дала обещание Сабу Тзэну.

Он вскочил и, схватив меня за плечо, поднял свой меч:

– Вы достойны, Джон Картер, стать мужем принцессы Барсума, и нет никого достойнее вас. Вот я кладу свою руку на ваше плечо и клянусь, что острие моего меча поразит Саба Тзэна во имя моей любви к Гелиуму, во имя Деи Торис и вас. Сегодня же ночью я попытаюсь проникнуть к нему во дворец.

– Каким образом? – спросил я. – Его охраняют четырехкратно усиленные патрули.

Он задумался только на миг:

– Мне известен тайный вход во дворец через башню. Я открыл его случайно, когда патрулировал дворец с воздуха. На этой службе мы должны обращать внимание на все необычное, и мне показалось странным, когда в окне самой высокой башни я заметил чье-то лицо. Оказалось, что это был сам Саб Тзэн. Он смутился, что я заметил его, и приказал держать увиденное в тайне, объяснив, что проход с башни ведет прямо в его апартаменты и известен ему одному. Если бы мне удалось пробраться на крышу главных казарм и взять мою машину, я через пять минут был бы у Саба Тзэна.

– Как охраняют лодки в казармах? – спросил я.

– Обычно на крыше дежурит один часовой.

– Выберитесь на крышу этого дома, Кантос Кан, и ждите меня там.

Не теряя времени на объяснения своего плана, я выбрался на улицу и поспешил к казармам. Внутрь было нельзя, так как там было полно офицеров.

Главные казармы представляли собой небоскреб тысячу футов высотой. Во всей Зоданге больше не было таких высотных зданий. Ангары больших военных кораблей находились на высоте пятисот футов от земли.

Мой план был опасен и труден: я намеревался взобраться по фасаду здания. Другого пути не было, и я рискнул. Мне удалось достаточно легко добраться до самого карниза благодаря обилию архитектурных украшений. Тут я встретился с первым серьезным препятствием. Карнизы выдавались футов на двадцать над стеной, и, хотя я прополз кругом всего здания, мне не удалось найти в них ни одного проема.

Верхний этаж был освещен и битком набит свободными от занятий солдатами. Итак, через здание я тоже не мог проникнуть на крышу.

У меня оставался один слабый шанс, и я решил воспользоваться им – ведь я делал это ради Деи Торис.

Прижавшись к стене всем телом, я одной рукой расстегнул длинный ремень своей амуниции. На одном конце ремня был крюк, он необходим летчикам, когда приходится чинить машину на ходу. Я несколько раз закидывал крюк на крышу, пока он наконец не зацепился прочно. Я осторожно потянул за ремень, чтобы укрепить положение крюка, но не знал, выдержит ли он мой вес. Тогда я рухнул бы вниз с высоты тысячи футов.

Секунду я помедлил, а потом, отделившись от стены, соскользнул в пустоту и повис на конце ремня. Глубоко подо мной были ослепительно освещенные улицы, мостовые и… смерть! Вверху на карнизе послышался короткий скрип и неприятный царапающий звук – меня бросило в пот. Потом крюк опять закрепился, и я почувствовал себя в относительной безопасности.

Быстро вскарабкавшись наверх, я ухватился за край карниза и взобрался на крышу. Став на ноги, я оказался лицом к лицу с часовым, направившим на меня дуло своего пистолета.

– Кто вы? Зачем? – крикнул он.

– Я воздушный разведчик и только что был на волосок от смерти, лишь по счастливой случайности не свалился на мостовую, – ответил я.

– Как вы попали на крышу? Немедленно объяснитесь, или я позову стражу!

– Послушай-ка, часовой, я только что чуть не погиб и сейчас все тебе объясню, – и я повернулся к краю крыши, где двадцатью футами ниже висело на ремне все мое оружие.

Часовой с любопытством перегнулся через карниз, а я схватил его за горло и повалил на крышу, пистолет выпал из его рук. Я связал его, заткнул рот и привесил к карнизу точно так же, как всего минуту назад висел сам. Я знал, что его заметят там не раньше утра, и хотел выиграть как можно больше времени.

Взяв оружие, я поспешил к ангарам и вскоре вывел оттуда мою машину и машину Кантоса Кана. Я прикрепил его летательный аппарат к своему, запустил двигатель и, соскользнув с края крыши, нырнул в пространство. Менее чем через минуту я благополучно приземлился на крышу перед изумленным Кантосом Каном.

Я не стал терять времени на объяснения, и мы обсудили дальнейшие планы. Было решено, что я попытаюсь достичь Гелиума, а Кантос Кан отправится во дворец и покончит с Сабом Тзэном. Он установил на моей лодке свой компас – остроумный прибор, который всегда указывает на какую-нибудь определенную точку поверхности Барсума. Потом мы распрощались и одновременно взлетели, направляясь к дворцу. У башни на нас ринулся с высоты патруль и высветил прожектором мой аппарат. Мне приказали остановиться. Я не обратил внимания, и тотчас же последовали выстрелы. Кантос Кан проворно скрылся во мраке, я же круто поднялся и с безумной скоростью понесся по марсианскому небу, преследуемый десятком воздушных машин. Вскоре позади появился быстроходный крейсер с экипажем в сто человек и батареей скорострельных орудий. Я повел свою маленькую машину зигзагами и удачно избегал света их прожекторов, но этим маневром терял время. Решив рискнуть, я положился на милость судьбы и полетел по прямой.

Кантос Кан открыл мне один гелиумский секрет в механизме, который значительно увеличивает скорость машины. Поэтому я надеялся обогнать своих преследователей, лишь бы мне удалось избежать их снарядов.

Я мчался вперед, пули свистели рядом, спасти меня могло только чудо. Но кости были брошены, и я взял прямой курс на Гелиум. Мало-помалу патрульные корабли отстали, и я уже поздравлял себя с удачей, как вдруг снаряд, выпущенный крейсером, взорвался у самого носа моего суденышка. Сотрясение чуть не опрокинуло его, и мой аппарат начал стремительно падать вниз, в ночной мрак. Мне все же удалось вывести машину на нужный курс, но я был недалеко от поверхности, так как до меня донеслись голоса животных. Набрав высоту, я отыскал взором крейсер и увидел, что он снижается. Очевидно, они подумали, что я подбит.

Когда их огни уже совсем скрылись из виду, я зажег лампочку над моим компасом, желая сверить курс. Новая беда: в него попал осколок снаряда, указатель скорости тоже был поврежден. Конечно, я мог приблизительно направить свой путь по звездам, но при таких условиях шансы найти Гелиум весьма невелики.

Гелиум лежит на тысячу миль южнее Зоданги, с исправным компасом я мог бы преодолеть этот путь за четыре-пять часов. Однако утро застало меня летящим на полной скорости над бесконечной поверхностью высохшего морского дна. Я был в пути уже около шести часов. Внизу показался город, но, судя по описанию Кана, это был не Гелиум.

Предполагая, что взял слишком далеко к северу или западу, я повернул на юго-восток и до полудня пролетел несколько крупных городов, но ни один из них не соответствовал описанию Кантоса Кана. Гелиум состоит из двух городов-близнецов, в центре одного из них возвышаются две гигантские красные башни, и две такие же, но светло-желтого цвета украшают соседний город.

24. Тарс Таркас находит друга

Около полудня я пролетел над большим мертвым городом древней части Марса. За ним расстилалась долина, где шло жестокое сражение тысяч зеленых марсиан. Меня осыпал град выстрелов, и машина рухнула в гущу схватки.

Воины сражались в общем строю длинными мечами, и тот, кто вздумал бы отделиться от остальных, немедленно попал бы под огонь своих же скорострельных орудий, паливших с фланга. Я понял, что надо биться или умереть, хотя больше шансов на последнее. Приземляясь, уже держал обнаженный меч наготове и готов был защищаться до последней капли крови.

Я оказался рядом с гигантом, отбивавшимся сразу от трех противников. Заглянув в его мрачное, искаженное яростью битвы лицо, я узнал в нем Тарса Таркаса. Он не видел меня, так как в этот миг трое его противников-варунов напали на него одновременно. Огромный воин быстро справился с одним из них, но споткнулся о чье-то тело, упал и очутился во власти своих врагов. С быстротой молнии набросились они на него. И Тарс Таркас отправился бы к праотцам, если бы я не успел прийти к нему на помощь. Я взял на себя одного из варунов, а в это время могучий тарк уже вскочил на ноги и покончил с другим. Он взглянул на меня, и быстрая улыбка мелькнула на его суровом лице. Коснувшись моего плеча, он сказал:

– Я с трудом узнаю вас, Джон Картер. Ни один смертный на всем Барсуме не сделал бы для меня того, что сделали вы. Рядом с вами мне начинает казаться, что на свете действительно существует дружба.

Времени на разговоры не было, так как варуны наступали на нас со всех сторон, и мы сражались плечом к плечу все эти долгие жаркие часы до вечера, когда напряжение битвы наконец ослабло. Последние варуны умчались на своих тотах в сгустившуюся темноту.

Десять тысяч марсиан участвовало в этом титаническом сражении, и на поле осталось три тысячи убитых. Ни та, ни другая сторона не просила и не давала пощады и не брала пленных.

Вернувшись после битвы в город, мы отправились прямо в дом Тарса Таркаса. Он должен был идти на заседание совета, всегда собиравшегося после выдающихся сражений, и я остался один.

Я отдыхал и вдруг услышал шум в смежной комнате. Когда я открыл дверь, огромное животное бросилось на меня и опрокинуло на кучу шелковых и меховых покрывал. Это был Вула, верный, любящий Вула! Он нашел обратную дорогу в Тарк и, как Тарс Таркас позже рассказал мне, отправился прямо в мое прежнее жилище и там стал упорно и безнадежно ждать моего возвращения.

– Тал Хаджус знает, что вы здесь, Джон, – сказал Тарс Таркас, вернувшись из резиденции джеддака. – Саркойя узнала вас и доложила ему о вашем возвращении. Тал Хаджус приказал мне вечером доставить вас к нему. У меня десять тотов, выберите из них любого, и я провожу вас до ближайшего канала, ведущего к Гелиуму. Тарс Таркас – суровый зеленый воин, но он может быть другом. Идем, пора в путь.

– А что будет с вами, когда вы вернетесь? – спросил я.

– Ничего хорошего, – ответил он. – Разве только мне представится желанный случай сразиться с Талом Хаджусом.

– Я остаюсь, Таркас, и мы вместе пойдем к вашему правителю! Я не хочу вашей жертвы. А может быть, вечером вам представится тот случай, которого вы давно ждете.

Он упорно стоял на своем, говоря, что Тал Хаджус часто приходит в дикую ярость при одной мысли о нанесенной ему обиде. За едой я пересказал Тарсу Таркасу историю, которую Сола поведала мне ночью во время похода в Тарк.

Он слушал молча, но лицо исказилось от волнения и боли при мысли о страшной судьбе, выпавшей на долю его дочери – единственного родного существа, которое осталось в его одинокой жизни.

Таркас больше не спорил, когда я предложил отправляться к Талу Хаджусу, и лишь захотел сначала поговорить с Саркойей. Я проводил его, и она вновь, как когда-то, бросила на меня исполненный ненависти взгляд.

– Саркойя, – сказал Тарс Таркас, – сорок лет назад была замучена женщина по имени Гозава, это произошло из-за вашего доноса. Воин, любивший эту женщину, жив и узнал о вашем участии в этом деле. Он не убьет вас своей рукой, это противоречит обычаям. Но кто сможет помешать ему привязать один конец ремня к вашей шее, а другой – к дикому тоту? Завтра он это сделает, но я справедлив и предупредил вас. Путь к реке Исс недолог, Саркойя.

На следующее утро Саркойя исчезла, и больше ее не видели.

Молча направились мы к дворцу джеддака и были немедленно приведены к нему. Он с трудом дождался моего прихода: мы застали его стоящим на возвышении и не сводящим глаз с двери.

– Привяжите его к столбу, – завопил он, – посмотрим, кто он такой, что сумел ударить могущественного Тала Хаджуса! Нагрейте железо! Я собственными руками выжгу ему глаза, чтобы они не оскверняли меня своими гнусными взглядами!

– Вожди Тарка, – перебил я Тала Хаджуса, обращаясь к совету. – Я был таркианским вождем и сегодня сражался за Тарк плечом к плечу с его знаменитейшим воином. Вы должны выслушать меня. Эту награду я заслужил. Вы справедливый народ.

– Молчать! – заревел Тал Хаджус. – Заткните ему рот и свяжите его, как я приказываю.

– Справедливость, Тал Хаджус, – воскликнул Лоркас Птомель. – Кто ты такой, чтобы пренебрегать обычаями тарков?

– Да, справедливость! – повторили десятки голосов, и мне дали возможность говорить.

– Вы храбрый народ и цените храбрость, но где же был ваш могущественный джеддак во время сегодняшней битвы? Я не видел его в гуще сражения – его не было на поле боя. Он насилует беззащитных женщин, но часто ли сражается с мужчинами? Даже я, пигмей против него, сшиб его одним ударом кулака. Таков ли должен быть джеддак тарков? Здесь, рядом со мной, стоит великий тарк, славный и благородный воин. Вожди! Тарс Таркас – джеддак тарков! Хорошо звучит?

Смутный одобрительный гул был ответом на мои слова.

– Совету стоит лишь повелеть, и Тал Хаджус должен будет доказать свое право на власть. Будь он храбр, он вызвал бы на поединок Тарса Таркаса, так как ненавидит его. Но Тал Хаджус боится. Тал Хаджус, ваш джеддак, – трус. Я мог бы убить его голыми руками, и он это знает.

Когда я умолк, настало долгое молчание, и глаза всех были устремлены на Тала Хаджуса. Он не произнес ни звука, не шелохнулся, но пятнистый, зеленый цвет его лица стал ярче, и пена застыла у него на губах.

– Тал Хаджус, – холодным, жестким голосом сказал Лоркас Птомель, – за всю мою долгую жизнь я никогда еще не видел, чтобы так унизили джеддака тарков. На подобный вызов может быть лишь один ответ. Мы ждем его.

Но Тал Хаджус по-прежнему стоял словно окаменев.

– Вожди, – продолжал Лоркас Птомель, – должен ли джеддак Тал Хаджус доказать свое право на власть в поединке с Тарсом Таркасом?

Двадцать вождей мрачно стояли вокруг возвышения, и сразу двадцать мечей взлетели вверх в знак утвердительного ответа. Теперь не могло быть колебаний. Это решение было окончательным, и Тал Хаджус, обнажив свой длинный меч, двинулся к Тарсу Таркасу.

Поединок продолжался недолго, и, наступив ногой на шею мертвого чудовища, Тарс Таркас сделался вождем тарков. Я воспользовался ситуацией, чтобы привлечь их на мою сторону в борьбе с Зодангой, рассказав Тарсу Таркасу историю своих приключений и в нескольких словах объяснив ему свой план.

– Джон Картер предлагает военный поход, – сказал новый вождь, обращаясь к совету. – Я изложу суть дела. Принцесса Гелиума, бывшая наша пленница, сейчас во власти джеддака Зоданги и должна выйти замуж за его сына, чтобы спасти свою страну от гибели. Картер предлагает нам освободить ее и вернуть в Гелиум. Добыча в Зоданге будет великолепная, а союз с народом Гелиума многократно укрепит нашу мощь. Мы могли бы увеличить деторождение и достигнуть бесспорного превосходства среди зеленых барсумцев. Что вы ответите?

Представлялся случай повоевать, и они бросились на приманку, как форель на муху. Не прошло и получаса, как двадцать верховых мчались по высохшему морскому дну созывать отдаленные племена.

Через три дня мы выступили в поход на Зодангу. Войско было не менее ста тысяч, так как Тарсу Таркасу удалось обещаниями богатой добычи привлечь к участию в походе три племени.

Я ехал во главе колонны рядом с великим тарком, а у ног моего тота трусил Вула, мой дорогой, любимый Вула.

Мы двигались только по ночам, днем скрывались в покинутых городах. Тарсу Таркасу удалось во время похода присоединить к нашим рядам еще пятьдесят тысяч воинов. И вот на десятую ночь похода наша многотысячная армия подошла к стенам огромного города Зоданги.

Боевая сила этой зеленой орды соответствовала десятикратному количеству красных марсиан. Никогда еще за всю историю Барсума не объединялось столько зеленых воинов. Между ними было трудно поддерживать хотя бы видимость согласия, и мне казалось чудом, что нам удалось довести их до города без междоусобных стычек.

Но теперь личные ссоры были поглощены общей ненавистью к красным. Они особенно ненавидели жителей Зоданги, которые уже много лет разрушали их инкубаторы.

Когда мы оказались у ворот Зоданги, мне предоставили открыть доступ в город. Я предложил Тарсу Таркасу разделить войско на два отряда и расположить их против главных ворот так, чтобы их не было слышно из города. Затем я взял с собой двадцать пеших воинов и приблизился к одним из небольших ворот, каких много было в стене. Здесь на страже стоял всего один часовой, который ходил вдоль стены по примыкающей к ней городской улице.

Стены Зоданги семьдесят пять футов вышиной и пятьдесят толщиной, выстроены они из гигантских глыб карборунда, и задача пробраться в город казалась моему эскорту неразрешимой. Они еще не знали меня. Поставив трех из них лицом к стене, я приказал двум другим влезть им на плечи, а шестому взобраться на плечи этих двух. Голова верхнего воина возвышалась над землей футов на сорок.

Я продолжал строить эту своеобразную пирамиду с помощью оставшихся воинов, и она достигла края стены. Разбежавшись, я быстро вскарабкался по ступенькам их плеч до самой вершины. Ухватившись за край стены, я взобрался наверх и расположился на ее ровной поверхности. За собой я втянул шесть связанных цепью ремней. Протянув конец связки верхнему воину, я спустил другой конец с противоположной стороны стены на проходившую внизу улицу. Никого не было видно, я спустился по ремню и благополучно спрыгнул с высоты оставшихся тридцати футов на мостовую.

От Кантоса Кана я знал, как открываются эти ворота, и через минуту мои двадцать бойцов-гигантов вступили в обреченный город Зодангу.

К моей радости, мы оказались на территории огромных дворцовых садов. Само здание дворца, залитое ярким светом, виднелось невдалеке, и я решил повести свой отряд прямо к нему.

Я отправил одного солдата к Тарсу Таркасу с донесением о моих намерениях и просьбой о подкреплении в пятьдесят тарков. Нам нужно было действовать быстро, без единого выстрела, а общее наступление должно начаться не раньше, чем я достигну дворца с моими семьюдесятью тарками. Стража у обоих ворот бесшумно отправилась вослед праотцам на отмели затерянного моря Корус.

25. Зодангская добыча

Распахнулись захваченные мною ворота, и на своих могучих тотах въехали пятьдесят тарков с самим Тарсом Таркасом во главе. Я повел их к дворцовым стенам, с которыми легко справился без посторонней помощи, и мой славный эскорт поскакал по садам джеддака Зоданги.

Когда мы приблизились ко дворцу, я издали заглянул через большие окна первого этажа в ослепительно освещенный приемный зал Тзэна Козиса. Огромное помещение оказалось полно придворными, вероятно, там происходило какое-то торжественное событие. Снаружи дворца не было видно ни одного стража. Это объяснялось тем, что городские стены считались неприступными. Я смог подойти к самому окну.

На массивных, усыпанных бриллиантами золотых тронах восседали Тзэн Козис и его супруга, окруженные офицерами и высшими сановниками. Перед ними находилось свободное пространство, охраняемое двумя шеренгами солдат. Как раз в эту минуту сюда с дальнего конца зала вступила процессия, идущая к подножию трона.

Впереди шли четыре офицера гвардии джеддака и несли на пурпурной подушке большую золотую цепь с браслетами и замками по концам. Вслед за ними четверо других несли регалии принца и принцессы царствующего дома Зоданги.

У подножия трона две эти группы разделились и встали лицом друг к другу с двух сторон свободного пространства. Затем прошли другие сановники, гвардейские и армейские офицеры и, наконец, две фигуры, настолько закутанные в пурпурные шелка, что их лиц нельзя было различить. Фигуры остановились перед троном, лицом к Тзэну Козису. Когда в зал вступил хвост процессии и все разошлись по своим местам, Тзэн Козис обратился к стоящей перед ним паре.

Я не слышал его слов, но вот два офицера выступили вперед, откинув пурпурное покрывало с одной из фигур. Миссия Кантоса Кана не удалась – передо мной стоял Саб Тзэн, принц Зоданги.

Тзэн взял с подушки одну из золотых цепей, надел ее браслет на шею своему сыну и защелкнул замок. Затем он повернулся ко второй фигуре, с которой офицеры снимали окутывающие ее шелка.

Я догадался уже о том, что идет брачная церемония, и теперь увидел невесту – Дею Торис, принцессу Гелиума.

Еще минута, и Дея Торис была бы навеки соединена с принцем Зоданги. Несомненно, это была великолепная и внушительная церемония, но я нарушил ее. Когда золотой ошейник для моей возлюбленной был уже в руках Тзэна Козиса, я занес над головой свой длинный меч и обрушил его на стекло огромного окна. Толпа остолбенела. Одним прыжком я очутился на ступеньках возвышения рядом с Тзэном Козисом, и, пока он стоял, окаменев от изумления, мой меч опустился на золотую цепь. Цепь, которая готова была приковать Дею Торис к другому.

В один миг все смешалось. Тысячи обнаженных мечей угрожали мне со всех сторон, а Саб Тзэн бросился на меня с украшенным камнями кинжалом, который он выхватил из-за пояса своих свадебных облачений. Я мог бы убить его как муху, но вековой обычай Барсума остановил меня. Он замахнулся кинжалом, я перехватил его руку и сжал, как в тисках, а острием своего меча показал на дальний конец зала.

– Зоданг пал! – закричал я. – Глядите!

Все повернулись туда, а там уже въезжали в зал на своих гигантских тотах Тарс Таркас и его пятьдесят воинов. Крики недоумения и тревоги вырвались из груди собравшихся. Но тут же воины и вожди Зоданги бросились навстречу таркам.

Столкнув Саба Тзэна с возвышения, я привлек Дею Торис к себе. За троном открывался узкий проход, но на пути стоял Тзэн Козис с обнаженным мечом. Мы схватились, и я нашел в нем недюжинного противника.

Пока мы бились с ним на широком возвышении, я заметил Саба Тзэна, спешившего на помощь отцу. Он уже занес руку для удара, но Дея Торис бросилась между нами, а мой меч поразил Тзэна Козиса, и в ту же минуту Саб Тзэн унаследовал трон. Видя отца мертвым, новый джеддак оттолкнул Дею и атаковал меня. К нему присоединились четыре офицера, и, прислонившись спиной к трону, я продолжал сражаться за любовь. Мне было очень трудно защищаться так, чтобы не задеть Саба Тзэна, ведь его смерть лишила бы меня Деи. Мой клинок мелькал как молния, отражая удары противников. Двоих я обезоружил, но уже другие спешили на выручку своему правителю.

Вдруг послышались крики: «Убейте женщину! Это дело ее рук! Убейте ее!»

Крикнув Дее Торис, чтобы она держалась за мной, я прокладывал себе дорогу к узкому проходу за троном. Но офицеры разгадали мое намерение, и трое из них перерезали мне путь.

Тарки были слишком заняты боем в середине зала, и я уже чувствовал, что только чудо может спасти Дею Торис и меня, как вдруг заметил Тарса Таркаса. Он пробивался к нам, каждый взмах его огромного меча укладывал десятки врагов. Сея смерть направо и налево, он пришел на помощь вовремя.

Храбрость воинов Зоданги была достойна уважения. Никто из них не пытался спастись бегством, и битва окончилась лишь тогда, когда кроме Деи Торис и меня во всем зале остались в живых только тарки.

Саб Тзэн лежал мертвый рядом со своим отцом, тела его воинов ковром устилали зал.

Когда сражение прекратилось, моя первая мысль была о Кантосе Кане. Я оставил Дею на попечение Тарса Таркаса, взял двенадцать воинов и поспешил с ними в подземелье дворца. Охрана была разбита, и мы не встречали сопротивления, блуждая по лабиринтам тюрьмы.

В каждом новом коридоре я выкрикивал имя Кантоса Кана и наконец услышал слабый отклик. По голосу мы вскоре нашли пленника, закованного в темной норе.

До него долетали смутные отголоски битвы, и его радости не было границ, когда он увидел меня. Он рассказал, что воздушный патруль схватил его прежде, чем он успел достичь высокой башни дворца.

Нам никак не удавалось перерезать сковывающие его цепи, и по его совету я вернулся наверх, чтобы взять у убитых тюремщиков ключи от замков. Я быстро нашел искомое, и вскоре Кантос Кан был с нами в тронном зале.

Грохот артиллерии, смешанный с криками, долетал до нас с городских улиц, и Тарс Таркас поспешно удалился из зала, чтобы руководить боем. Кантос Кан сопровождал его, зеленые воины начали перерывать дворец в поисках богатой добычи, а я остался наедине с Деей Торис.

Она опустилась на один из золотых тронов и приветствовала меня слабой улыбкой.

– Был ли когда-нибудь на нашей планете подобный вам воин! – воскликнула она. – Я знаю, что Барсум никогда не видел равного! Неужели таковы все люди на Земле? Один, на чужбине, преследуемый, вы за несколько месяцев достигли того, чего мы не могли достичь за все минувшие века: вы соединили вместе дикие орды высохших морей и повели их в бой. Вы сделали их союзниками красных марсиан.

– Ответ прост, Дея Торис, – улыбнулся я. – Это совершил не я, а моя любовь, любовь к вам – сила, сдвигающая горы.

Румянец окрасил ее лицо, и она ответила:

– Теперь вы имеете право говорить это, Джон Картер, и я имею право слушать, ибо свободна.

– И я скажу еще больше, прежде чем опять будет поздно, – отозвался я. – В моей жизни было много безрассудных поступков. Но я и во сне не мечтал завоевать себе такое создание, как вы, Дея Торис, потому что никогда не подозревал о существовании где-то во Вселенной принцессы Гелиума. Но вы – это вы, и я прошу вас, моя принцесса, быть моею!

– Не надо смущаться тому, кто прекрасно знает ответ, прежде чем он будет произнесен, – сказала она, вставая, и положила руки мне на плечи.

Я обнял ее. И среди города, наполненного борьбой и звоном оружия, где царили смерть и разрушение, Дея Торис, принцесса Гелиума, верная дочь Марса, бога войны, дала свое согласие Джону Картеру, джентльмену из Виргинии.

26. От сражений к радости

Немного позднее Тарс Таркас и Кантос Кан вернулись с вестью, что город Зоданга покорен. Его силы окончательно разбиты, часть солдат взята в плен, и дальнейшего сопротивления город не окажет. Правда, несколько боевых кораблей ускользнуло, зато тысячи других находятся под охраной таркианцев.

Орды зеленых предались грабежу, поэтому было решено собрать надежных воинов, снарядить воздушные корабли и, не теряя времени, двинуться в Гелиум.

Через пять часов флот из двухсот пятидесяти боевых судов отправился в новый поход. У нас было около ста тысяч зеленых воинов и транспорт с тотами. За собой мы оставляли побежденный город, ставший добычей сорока тысяч свирепых тарков. Они во многих местах подожгли город, и теперь там поднимались столбы густого дыма (как будто хотели скрыть от глаз неба ужасное зрелище).

Вскоре после полудня мы увидели пурпурные и желтые башни Гелиума. Город был в осаде. На наших кораблях флаги Гелиума были протянуты от носа до кормы, и немного спустя сильный флот зодангских боевых кораблей вылетел нам навстречу. Наши зеленые воины открыли огонь, как только они отделились от земли. Я уже говорил, что зеленые марсиане великолепные стрелки, большинство их снарядов попадает в цель.

Оба города-близнеца Гелиума, заметив наши флаги, выслали нам на помощь сотни своих кораблей, и тогда началась первая воздушная битва, в которой мне довелось участвовать.

Тарки никогда не имели флота, а следовательно, навыка обращения с корабельной артиллерией – в этом смысле наши корабли приносили мало пользы. Однако их револьверный огонь был весьма действен и оказал большое влияние на исход боя.

Вначале воздушные армии Гелиума и Зоданги кружили примерно на одной высоте, безжалостно обстреливая друг друга. Огромная брешь образовалась в днище одного из гигантских кораблей зодангского флота. Качнувшись, он перевернулся вверх дном, и крошечные фигурки полетели вниз с высоты тысячи футов. Сам же корабль со все возрастающей скоростью ринулся вслед за ними и почти совершенно погрузился в мягкую глину древнего морского дна.

Дикий крик восторга донесся с эскадры гелиумцев, и они с удвоенной яростью бросились в бой. Ловким маневром два корабля взвились над противником и стали осыпать его настоящим градом бомб со своих килевых батарей.

Затем остальные корабли Гелиума поднялись один за другим над зодангским флотом, и вскоре многие суда осаждавших превратились в беспомощные обломки, летящие вниз. Другие пытались бежать, но их быстро окружили тысячи лодок, и над каждым повис гигантский корабль гелиумцев, готовый к абордажу.

Всего лишь час назад зодангский флот поднялся нам навстречу, а битва была уже окончена. Захваченные в плен суда шли к Гелиуму.

Необычайно трагическое зрелище представляла собой сдача этих могучих судов. Старинный обычай требовал, чтобы сигналом о сдаче служил добровольный прыжок капитана с головокружительной высоты. Один за другим эти храбрецы, держа свой вымпел высоко над головой, бросались с командных мостиков навстречу ужасной смерти. Сражение окончилось, когда сам командующий флотом совершил роковой прыжок.

Мы дали флагману Гелиума сигнал приблизиться и сообщили, что у нас на борту принцесса Дея Торис и ее надо немедленно доставить в город.

Когда экипаж осознал сказанное, с корабля донесся долгий восторженный крик, и через минуту флаги принцессы взвились на всех гелиумских судах.

Флагманский корабль плавно приблизился, и десяток офицеров перескочили на нашу палубу. Дея Торис приветствовала их, зная каждого по имени, так как все они служили ее деду.

– Положите ваши руки на плечо Джону Картеру, – сказала она им, указывая на меня. – Этому воину Гелиум обязан своей принцессой и своей победой.

Они горячо благодарили меня, особенно поразило их то, что со мной на помощь пришли мрачные и ко всем враждебные тарки.

– Вы больше обязаны не мне, а другому, – сказал я. – Вот один из величайших воинов и правителей Барсума – Тарс Таркас, джеддак тарков.

Они приветствовали Таркаса с той же безукоризненной вежливостью, которую проявили ко мне. К моему удивлению, он не намного уступал им в непринужденности манер и светском поведении. Тарки не болтливы, но умеют поддержать изысканную беседу.

Дея Торис перешла на борт флагманского корабля и огорчилась, что я не следую за ней.

Но я не хотел покидать Тарса Таркаса, пока мы не справимся с сухопутными силами осаждавших зодангцев. Мы договорились с командующим флота Гелиума, что он поддержит атаку с воздуха, и наши корабли разошлись.

Дея Торис была с триумфом возвращена ко двору своего деда Тардоса Мориса, джеддака Гелиума.

На некотором расстоянии за нами шел тяжелый транспортный флот с тотами. Нам предстояла трудная задача спустить животных, и для этой цели мы отлетели миль на десять от города. Тотов спускали на ремнях, эта длительная работа заняла остаток дня и половину ночи. Мы были дважды атакованы отрядами зодангской кавалерии, но не понесли больших потерь, а когда стемнело, отряды скрылись.

Как только был выгружен последний тот, Тарс Таркас подал сигнал к наступлению. Он разбил воинов на три отряда и окружил лагерь с трех сторон. Мы бросились в бой с дикими свирепыми криками, которым вторил злобный рев разъяренных тотов.

Нас встретила линия хорошо укрепленных окопов. Раз за разом зодангцы отбрасывали нас, и к полудню я уже начал сомневаться в исходе сражения.

Численность войск противника доходила до миллиона воинов, собранных от полюса до полюса, куда только простирались ленты каналов. Нас было не более ста тысяч. Войска Гелиума еще не прибыли, и мы не имели сообщений от них.

Ровно в полдень мы услышали орудийный огонь и поняли, что идет наконец подкрепление.

Тарс Таркас снова отдал приказ наступать, и могучие тоты понесли своих яростных всадников на редуты врага. В тот же миг гелиумцы атаковали противоположные брустверы зодангцев. Противники оказались между двумя жерновами, они сражались храбро, но положение их было безнадежно.

Битва превратилась в настоящую бойню, пока не сдался последний зодангский воин. И мы вошли через ворота в главный город. Это стало триумфальным шествием победителей.

Широкие улицы были запружены народом. Нас встречали с ликованием и засыпали золотыми украшениями, платиной, серебром и драгоценными камнями. Город обезумел от радости.

Мои мрачные тарки вызвали необычайное восхищение и энтузиазм. Никогда еще вооруженный отряд зеленых воинов не проходил через ворота Гелиума, и то, что они входили сюда как друзья и союзники, наполняло красных марсиан восторгом.

Было много криков в мою честь и бесчисленные украшения, которые нацепляли на меня и моего тота на нашем пути ко дворцу. Несмотря на грозный вид Вулы, народ толпился вплотную вокруг меня. Когда мы приблизились к величественной башне, нас встретила группа офицеров. Они приветствовали нас и пригласили во дворец принять от Тардоса Мориса выражения его благодарности.

Наверху большой лестницы, ведущей к главному порталу дворца, стояли вожди, от них отделился один и пошел нам навстречу. Он был очень красив: высокий, прямой, как стрела, с повелительной осанкой и прекрасно развитыми мускулами. Я сразу догадался, что это был сам Тардос Морис, джеддак Гелиума.

Он приветствовал первым именно Тарса Таркаса, и его слова навек запечатлели нарождающуюся дружбу обеих рас:

– Тардос Морис, – сказал он, – считает для себя большой честью встречу с величайшим из живущих воинов Барсума и возможность положить руку ему на плечо как другу и союзнику.

– Джеддак Гелиума, – ответил Тарс Таркас, – человеку иного мира было дано научить зеленых воинов Барсума дружбе и великодушию. Ему мы обязаны тем, что орды Тарка могут оценить столь благородно выраженные чувства и ответить тем же.

Затем Тардос Морис приветствовал каждого из зеленых джеддаков и джедов, для каждого находя искренние слова признательности.

Приблизившись ко мне, он положил обе руки мне на плечи.

– Добро пожаловать, мой сын, – сказал он, – вам принадлежит по праву и без спора самая дорогая жемчужина в Гелиуме и на всем Барсуме.

После этого мы были представлены Морису Каяку, джеду меньшего Гелиума и отцу Деи Торис. Он шел вслед за Тардосом Морисом и казался еще более взволнованным.

Он несколько раз пытался выразить свою благодарность, но голос отказывался ему служить, и он не мог ничего произнести. Между тем, как я впоследствии узнал, он пользовался репутацией жестокого и бесстрашного бойца, известного даже среди воинственных народов Барсума. Он обожал свою дочь и не мог без глубокого волнения думать о том, что с ней случилось и чего она избежала.

27. От радости к смерти

Десять дней орды Тарка и его диких союзников отдыхали и пировали, а затем, нагруженные дорогими подарками, двинулись в обратный путь. Их провожали десять тысяч гелиумских воинов во главе с джедом меньшего Гелиума Морисом Каяком, чтобы прочнее скрепить новые узы мира. Тарс Таркас следовал вместе с Солой, которую назвал дочерью в присутствии всех вождей.

Через три недели Морис Каяк и его офицеры, а также Тарс Таркас и Сола возвратились на посланном за ними военном корабле, чтобы присутствовать при церемонии бракосочетания Деи Торис и Джона Картера.

Девять лет прослужил я в совете Гелиума как принц дома Тардоса Мориса и воевал вместе с армией своего города. Народ осыпал почестями меня и обожал мою принцессу, несравненную Дею Торис.

В золотом инкубаторе на крыше нашего дворца лежало белоснежное яйцо. Почти пять лет солдаты гвардии джеддака непрерывно дежурили возле него. Если я был в городе, мы с Деей вечерами стояли рука об руку перед этим маленьким алтарем, мечтая о том времени, когда разобьется тонкая скорлупа.

В моей памяти жива картина последней ночи, когда мы сидели там, тихо беседуя о странном романтическом сплетении обстоятельств, которое связало наши жизни.

Вдали мы увидели ярко-белый свет приближавшегося воздушного корабля, но не обратили на него сперва особого внимания. Корабль несся к Гелиуму молнией, и скорость его в конце концов показалась нам странной.

Судно нетерпеливо кружило в ожидании запоздавшей патрульной лодки, которая должна была провожать его ко дворцу. Сигналы его говорили, что на борту – срочная весть для джеддака. Через десять минут после его спуска я был вызван в зал совета, куда уже направлялись и остальные члены собрания.

По тронному залу озабоченно ходил Тардос Морис. Когда все заняли свои места, он заговорил:

– Сегодня утром правительствам некоторых стран Барсума стало известно, что от начальника главной атмосферной станции уже два дня не поступало вестей. На беспрерывные вызовы из нескольких столиц не было дано никакого ответа.

Послы этих держав просили нас расследовать это дело и спешно отправить на станцию помощника. Весь день мы разыскивали его и нашли мертвым в подвале его дома, его тело изуродовано неведомым убийцей. Мне не надо говорить вам, какое значение это имеет для Барсума. Нужны месяцы, чтобы проникнуть через мощные стены – эта работа уже началась. В течение столетий машины насосной установки работали исправно, сейчас же случилось самое худшее. На всем Барсуме приборы показывают быстрое понижение атмосферного давления – машина встала.

– Друзья, – закончил он, – нам осталось жить не более трех дней.

На несколько минут воцарилась глубокая тишина, затем встал молодой воин и, подняв над головой обнаженный меч, обратился к Тардосу Морису:

– Жители Гелиума всегда показывали Барсуму, как должно жить. Теперь нам осталось показать, как следует умирать. Вернемся к нашим обязанностям и проживем эти три дня так, как будто впереди у нас тысяча лет.

Тардос Морис и старейшины стоя аплодировали словам воина.

Нам действительно оставалось только собственным примером успокоить всеобщую тревогу и… погибнуть. Мы разошлись с улыбкой на губах и тоской в груди.

Я вернулся в свой дворец, когда слухи уже успели достичь ушей Деи, и мне пришлось рассказать ей страшную правду.

– Мы были очень счастливы, Джон Картер, – сказала она. – И я надеюсь, судьба позволит нам умереть вместе.

Ближайшие два дня были обычными, но на утро третьего на крышах высотных зданий стало трудно дышать. Население высыпало на улицы и площади Гелиума. Остановились все дела. Большинство с достоинством смотрело в лицо неизбежной судьбе.

К середине дня многие начали задыхаться, и в течение часа тысячи впали в бессознательное состояние, предшествующее смерти от удушья.

Дея Торис и я вместе с другими членами королевской семьи собрались в низко расположенном саду дворца. Мы почти не говорили и только следили, как величественная тень смерти приближается к нам. Даже Вула предчувствовал приближение беды и прижимался к Дее и мне, жалобно скуля.

По просьбе Деи маленький инкубатор был принесен с крыши дворца, и она с мучительной тоской глядела на неведомую жизнь, рождение которой ей не суждено увидеть.

Когда стало заметно труднее дышать, Тардос Морис поднялся и сказал:

– Простимся друг с другом. Дни величия Барсума миновали. Завтрашнее солнце осветит мертвый мир, обреченный вечно блуждать по небесам и не населенный даже воспоминаниями. Это конец.

Он нагнулся, поцеловал женщин и положил руку поочередно на плечи мужчин.

С глубокой печалью я повернулся к Дее – ее голова упала на грудь. Мне показалось, что она уже умерла. Я подбежал к ней и поднял на руки.

Дея открыла глаза и посмотрела на меня.

– Поцелуй меня, Джон! – прошептала она. – Я очень, очень люблю тебя! Как страшно и жестоко расставаться, когда мы счастливы.

Я прижал ее нежные губы к своим, и старое чувство с неудержимой силой овладело мной. Воинственная кровь предков проснулась в моих жилах.

– Этого не должно быть, моя принцесса! – воскликнул я. – Существует, должен существовать какой-нибудь выход, и я найду его, ведь нашел же я путь к тебе из другого мира!

И с этими словами в моем сознании возникли один за другим девять забытых звуков. Лучом молнии во мраке сверкнули они. Это был ключ к трем дверям атмосферной станции!

Я закричал от охватившего меня волнения:

– Дайте мне воздушный корабль, джеддак! Скорее! Прикажите подать самую быструю машину на крышу дворца! Я еще могу спасти Барсум!

Он не стал терять времени на расспросы, и вмиг к ближайшему ангару помчался вестник. Воздух почти исчез на уровне крыш, и все-таки удалось снарядить самый быстроходный в Барсуме корабль. Расцеловав Дею и приказав Вуле (он хотел сопровождать меня, как всегда) охранять ее, я с прежней ловкостью поднял машину в воздух и на огромной скорости помчался к станции.

Следовало лететь низко, чтобы иметь возможность дышать, и я избрал прямой путь поперек старого морского дна, где мог держаться всего лишь в нескольких футах над почвой.

Я летел с безумной быстротой: это была гонка со смертью. Передо мной витал образ любимой. Когда я в последний раз оглянулся, покидая дворцовый сад, она пошатнулась и упала рядом с маленьким инкубатором. Я понимал, что Дея умрет, если в ближайшее время не возобновится приток свежего воздуха. Я отбросил всякую осторожность: я вышвырнул за борт все, что было можно, я лежал ничком на палубе, с одной рукой на рулевом колесе и другой на рычаге скорости, который стоял на последней зарубке.

За час до наступления темноты передо мной неожиданно выросли гигантские стены атмосферной станции. Я резким толчком посадил лодку перед маленькой дверью, за которой были надежды целой планеты.

Рядом с дверью марсиане пытались пробить стену, но смогли только слегка поцарапать ее кремнистую поверхность. Многие из них уже уснули последним сном, от которого не мог бы пробудить даже приток свежего воздуха. Здесь условия были гораздо хуже, чем в Гелиуме, и я сам дышал с большим усилием. Несколько человек были в сознании, и с одним из них я заговорил:

– Если я открою эти двери, сможет ли кто-нибудь запустить машины?

– Я смогу, – ответил он, – если только вы успеете открыть. Долго я не выдержу. Но на всем Барсуме уже никто не знает секрета этих замков. В течение трех дней мы пытались разгадать их тайну – безнадежно.

У меня не было времени для разговоров, я быстро слабел и с трудом владел своими мыслями.

От слабости я опустился на колени и последним усилием послал девять мысленных сигналов в эту ужасную дверь. Марсианин скорчился около меня. Мы ждали в смертельном молчании, устремив глаза на прямоугольник перед нами.

Медленно отошла толстая дверь. Я хотел подняться и войти, но был слишком слаб.

– Там, – прошептал я своему спутнику, – когда доберетесь до машин, пустите в ход все насосы. Это единственная надежда на спасение.

С того места, где я лежал, я открыл вторую и третью двери и видел, как марсианин, на котором сосредоточились сейчас все надежды Барсума, на четвереньках прополз в нее. Тут я потерял сознание.

28. В пещере Аризоны

Когда я вновь открыл глаза, было темно. Странные жесткие одеяния покрывали мое тело. Я ощупал себя с головы до ног – я был одет, хотя, когда я потерял сознание, на мне ничего не было. Одежды затрещали и рассыпались в прах, стоило мне сесть.

Перед собой я видел узкую полоску освещенного луной неба, оно проглядывало через какое-то отверстие с изорванными краями.

Ощупывая свое тело, я обратил внимание на карманы и нашел спички, завернутые в пергамент. Я чиркнул одной из них, и ее слабое пламя осветило нечто похожее на глубокую пещеру, у стены которой я заметил странную безмолвную фигуру, скорчившуюся на небольшой скамье. Приблизившись, я увидел, что это останки старой женщины с черными волосами. Рядом стояла жаровня, над которой висел круглый медный котел с зеленоватым порошком на дне.

Позади женских останков со свода свисали плетеные ремни, протянутые поперек всей пещеры, а на них еще несколько скелетов. От поддерживающего ремня к мертвой руке маленькой старухи был протянут другой. Когда я прикоснулся к нему, скелеты закачались, шелестя, как сухие листья.

Это было странное и ужасное зрелище, и я поспешил выбраться из этого мрачного места на свежий воздух.

Зрелище, открывшееся моим глазам, когда я вышел на узкий карниз перед входом в пещеру, наполнило меня изумлением.

Новое небо и новый пейзаж предстали моему взору. Серебристые горы вдали, неподвижная луна на небе, поросшая кактусами долина внизу. Это не Марс. Я с трудом верил своим глазам, но начинал догадываться – передо мной была Аризона и тот же самый узкий карниз, с которого десять лет назад я страстно глядел на Марс.

В тоске я закрыл лицо руками, отвернулся и пошел по тропинке прочь от пещеры.

Надо мной сиял красный глаз Марса, скрывавший свою тайну в сорока восьми миллионах миль от меня.

Добрался ли марсианин до машин? Успел ли живительный воздух спасти их? Жива ли моя возлюбленная или ее прекрасное тело покоится рядом с маленьким золотым инкубатором в саду дворца Тардоса Мориса, джеддака Гелиума?

Десять лет я ждал и молил об ответе на мои вопросы. Десять лет я ждал и молил о том, чтобы вернуться в мир моей потерянной любви. Я предпочитал лежать мертвым возле Деи, чем жить без нее на Земле.

Старый рудник, который я нашел нетронутым, доставил мне сказочное богатство. Но к чему оно было мне теперь?

В этот вечер, когда я сижу в моем маленьком кабинете с окнами на Гудзон, исполнилось ровно двадцать лет с тех пор, как я ступил на Марс.

Я вижу сквозь оконце Марс. Он каждую ясную ночь сияет на небе, но сегодня как будто опять зовет меня, как еще никогда не звал после той ночи. Сквозь неизмеримое пространство космоса я вижу прекрасную черноволосую женщину, а рядом с ней маленького мальчика. Он обнял ее своими ручонками, она показывает ему на небе планету Земля, а у их ног лежит огромное, страшное чудовище с золотым сердцем.

Я верю, что они ждут меня, и что-то подсказывает мне: скоро я опять увижу их.

Боги Марса

К читателю

Двенадцать лет прошло с тех пор, как я положил тело капитана Джона Картера, своего дяди из Виргинии, в великолепный мавзолей на старом кладбище в Ричмонде.

Часто размышлял я над странными инструкциями, которые он оставил мне в завещании. В особенности меня удивляли два пункта: тело, согласно его воле, было уложено в открытый гроб, и сложный механизм болтов на двери склепа открывался только изнутри.

Прошло двенадцать лет с того дня, когда я прочел рукопись этого удивительного человека – человека, который не помнил детства и возраст которого нельзя было определить даже приблизительно. Он выглядел совсем молодым, а знал ребенком прадеда моего деда. Он провел десять лет на планете Марс, сражался за и против зеленых и красных людей Барсума, завоевал прекрасную Дею Торис, принцессу Гелиума, и почти десять лет был ее мужем и членом семьи Тардос Мориса, джеддака Гелиума.

Двенадцать лет прошло с тех пор, как его безжизненное тело было найдено перед коттеджем на скалистом берегу Гудзона. В эти годы я часто спрашивал себя, действительно ли Джон Картер умер или же он снова бродит по высохшему морскому дну умирающей планеты. Я спрашивал себя, что он нашел на Барсуме, если вернулся туда, открылись ли вовремя в тот давно прошедший день, когда он был безжалостно брошен обратно на Землю, двери огромной атмосферной фабрики и спаслись ли бесчисленные миллионы существ, умиравших от недостатка воздуха? Я спрашивал себя, нашел ли он свою черноволосую принцессу и сына, которые, как он мечтал, ожидали его возвращения в дворцовом саду Тардоса Мориса? Или же убедился, что помощь в тот день опоздала, и его встретил мертвый мир? Или же он действительно умер и никогда не вернется ни на свою родную Землю, ни на свой любимый Марс?

В один из душных августовских вечеров я был погружен в эти бесплодные размышления, когда старый Бен, наш привратник, подал мне телеграмму. Я вскрыл и прочел ее.

«Приезжай завтра Ричмонд отель Ралей.

Джон Картер».

На следующее утро с первым поездом я отправился в Ричмонд и уже через два часа входил в комнату, занимаемую Джоном Картером.

Он поднялся, чтобы приветствовать меня, и знакомая ясная улыбка озарила его лицо. На вид он нисколько не постарел и казался все тем же стройным и крепким тридцатилетним мужчиной. Его серые глаза блестели, лицо выражало все ту же железную волю и решимость, что и тридцать пять лет тому назад.

– Ну, дорогой племянник, – приветствовал он меня, – тебе не кажется, что перед тобой привидение или у тебя галлюцинация?

– Знаю одно, – ответил я, – что чувствую себя великолепно. Но скажите, вы опять были на Марсе? А Дея Торис? Нашли ли вы ее здоровой и ждала ли она вас?

– Да, я снова был на Барсуме и… Но это длинная история, слишком длинная, чтобы рассказать ее за то короткое время, которым я располагаю, так как должен буду срочно вернуться обратно. Я проник в очень важную тайну и могу, по своему желанию, пересекать безграничные пространства между планетами. Но сердцем я на Барсуме. Я по-прежнему люблю свою марсианскую красавицу и вряд ли когда-либо покину умирающую планету.

Привязанность к тебе побудила меня на короткое время приехать сюда, чтобы еще раз повидать перед тем, как ты навсегда уйдешь в тот другой мир, которого я никогда не узнаю и в тайну которого не в состоянии проникнуть, хотя умирал трижды и сегодня умру опять.

Даже мудрые старцы на Барсуме, жрецы древнего культа, живущие в таинственной крепости на вершине горы Оц, которым бесчисленные века приписывалось обладание тайной жизни и смерти, даже они оказались так же несведущи, как мы. Я доказал это, хотя чуть не лишился при этом жизни. Но ты все прочтешь в записках, которые я составил за последние три месяца, проведенных на Земле.

Он погладил рукой туго набитый портфель, который лежал на столе.

– Я знаю, что это интересует тебя и ты веришь мне. Я знаю, что мир тоже заинтересуется записками, хотя и не поверит еще много лет, нет, много веков, так как не сумеет осознать. Люди Земли в своих познаниях еще не продвинулись настолько, чтобы понять вещи, которые написаны мной. Ты можешь издать эти записки, если, по твоему мнению, они не повредят людям. Не печалься, если тебя высмеют.

В ту же ночь он отправился со мной на кладбище. У дверей склепа остановился и сердечно пожал мне руку.

– Прощай, мой милый, – сказал он. – Я, вероятно, никогда больше тебя не увижу, потому что вряд ли захочу покинуть свою жену, а на Барсуме часто живут более тысячи лет.

С тех пор я не видел Джона Картера, моего дядю.

Передо мной лежит его история возвращения на Марс, которую я выбрал из огромной массы различных историй, переданных мне в отеле Ричмонда.

Я многое издал, многое не посмел напечатать, но вы найдете здесь историю его поисков Деи Торис – дочери тысячи джеддаков – и его приключений, еще более удивительных, чем те, которые описаны в его первой рукописи, изданной мною много лет тому назад.

Эдгар Берроуз

1. Растительные люди

Стоя перед своим коттеджем на скалистом берегу струящегося подо мной серого и молчаливого Гудзона в ту холодную светлую ночь начала марта 1886 года, я был охвачен странным и знакомым ощущением. Мне казалось, что красная звезда Марс тянет меня к себе, что я связан с нею какими-то невидимыми, но крепкими нитями.

Я стоял, простирая руки к большой красной звезде, моля о появлении той необыкновенной силы, которая дважды проносила меня через неизмеримые пространства. Я молил так же, как молил уже тысячи раз в течение этих долгих десяти лет, когда ждал и надеялся.

Внезапно я почувствовал дурноту, голова закружилась, ноги задрожали, и я упал на самом краю высокой отвесной скалы. Немедленно мой мозг прояснился, и в памяти живо встали ощущения таинственной пещеры в Аризоне; снова, как и в ту давно прошедшую ночь, мускулы отказались повиноваться моей воле, и снова здесь, на берегу мирного Гудзона, слышал я таинственные стоны и странный шелест, испугавший меня в пещере; я сделал нечеловеческое усилие, чтобы стряхнуть бесчувствие, сковавшее меня. Снова, как и тогда, послышался резкий лязг как бы соскочившей пружины, и снова я стоял голый и свободный рядом с безжизненным телом, в котором еще так недавно билась горячая кровь Джона Картера.

Едва обратив на него внимание, я стал упорно глядеть на Марс, простер руки к его зловещим лучам и трепетно ждал повторения чуда. И сразу же, подхваченный каким-то вихрем, был унесен в страшное пространство. Снова, как двадцать лет тому назад, я ощутил невообразимый холод и полнейший мрак и очнулся уже в другом мире. Я увидел себя лежащим под горячими лучами солнца, едва пробивавшимися через ветви густого леса.

Пейзаж, представший перед глазами, был совсем не похож на марсианский, и сердце заныло от внезапно охватившего страха, что жестокая судьба закинула меня на какую-то чужую планету.

А почему бы и нет? Разве я знал путь среди однообразной пустыни межпланетного пространства? Разве не мог быть перенесен на какую-нибудь далекую звезду другой солнечной системы?

Я лежал на скошенной лужайке, покрытой красной травообразной растительностью. Вокруг меня возвышались необыкновенно прекрасные деревья с огромными роскошными цветами. На ветках качались блестящие и молчаливые птицы. Я называю их птицами, потому что у них были крылья, но ни один человеческий глаз подобных существ не видел.

Растительность напоминала мне луга красных марсиан на больших водных путях, но деревья и птицы не были похожи на те, что я когда-либо видел на Марсе, а сквозь дальние деревья открывался уж совсем немарсианский пейзаж – я видел море, голубые воды которого блестели в лучах солнца.

Однако, приподнявшись, я снова испытал то же смешное чувство, как и при первой моей попытке ходьбы по Марсу. Меньшая сила притяжения и разреженная атмосфера оказывали так мало сопротивления моим земным мускулам, что, поднимаясь, я был подброшен вверх на несколько футов, а затем упал лицом вниз на блестящую мягкую траву этого странного мира.

Неудачная попытка меня несколько успокоила. Я мог находиться в какой-то неизвестной мне части Марса. Это было вполне возможно, потому что за десять лет жизни на Барсуме я исследовал сравнительно малую часть его огромной поверхности.

Я встал, посмеявшись над своей забывчивостью, и вскоре снова сумел приспособить свои мышцы к изменившимся условиям.

Медленно ступая по склону к морю, я заметил, что роща, окружавшая меня, производила впечатление парка. Трава была коротко подстрижена, и лужайка имела вид ровного ковра, как лужайки в Англии; за деревьями, по-видимому, тоже тщательно ухаживали. Все они были подрезаны и имели одинаковую высоту.

Признаки тщательного и систематического культивирования убеждали, что во второе пришествие на Марс мне повезло, я попал во владения цивилизованных людей, у которых найду защиту и обращение, на которое рассчитывал как член семьи Тардоса Мориса.

Чем дальше я продвигался к морю, тем больше восхищался деревьями. Их огромные стволы, достигавшие иногда ста футов в диаметре, говорили об их необыкновенной высоте. Я мог о ней только догадываться, потому что мой глаз не проникал сквозь густую листву выше, чем на восемьдесят – сто футов.

Стволы, ветви и сучья казались отполированными, как лучшие новейшие рояли. Некоторые стволы были черными, другие светили в полумраке леса как самый тонкий фарфор, некоторые были голубого, желтого, ярко-красного и малинового цвета.

Так же, как стволы, была разнообразна и ярка листва, а цветы, сидящие густыми гроздьями, были так прекрасны, что описать их на земном языке невозможно; для этого нужно бы прибегнуть к языку богов.

На опушке между лесом и морем я увидел большой луг. Я уже собирался выйти из тени деревьев, когда взгляд упал на то, что сразу же рассеяло все мои идиллические и поэтические размышления о красоте этого необычайного пейзажа.

Налево от меня, насколько хватало глаз, расстилалось море; впереди проступали смутные очертания далекого берега. Направо могучая река, спокойная и величественная, текла между красными берегами и вливалась в море.

Неподалеку вверх по реке возвышались большие отвесные скалы, из основания которых, казалось, вытекала река.

Но не эти величественные картины природы отвлекли мое внимание от красот леса. Удивил вид десятка фигур, медленно двигавшихся по лугу вблизи реки.

Эти странные, смешные тела, каких я никогда не видывал на Марсе, издали казались подобием людей. Они были от десяти до двенадцати футов ростом, когда держались прямо, туловище и нижние конечности имели те же пропорции, как у людей на Земле.

Однако их руки были очень коротки и, насколько я мог разглядеть, напоминали хобот слона; они извивались, точно змеи, как будто лишенные костей. Если в них и имелись кости, то, вероятно, вроде позвоночного столба.

Я следил за ними из-за ствола огромного дерева и видел, как одно из этих существ медленно двигалось в моем направлении. Оно, как и все остальные, было занято тем, что шарило руками по поверхности лужайки, с какой целью – этого я не мог определить.

Когда оно подошло поближе, я смог хорошенько его рассмотреть, и, хотя позже мне пришлось ближе познакомиться с этой породой, я охотно бы удовлетворился этим единственным беглым осмотром. Самый быстроходный аэроплан гелиумского флота не мог бы достаточно быстро унести меня от этого существа.

Его безволосое тело было странного зелено-синего цвета, за исключением широкой белой полосы, которая окружала единственный глаз – глаз, в котором все – зрачок, радужная оболочка, белок – было мертвенно бесцветно.

Носом служило воспаленное круглое отверстие в центре совершенно гладкого лица: отверстие это напоминало свежую рану от пули. Книзу лицо было ровным до самого подбородка, и я нигде не видел признаков рта.

Голову, за исключением лица, покрывала густая масса спутанных черных волос длиною в восемь-десять дюймов. Каждый волос был с крупного дождевого червя, и, когда существо двигало мышцами черепа, эти страшные волосы извивались и ползали по лицу, как будто каждый был наделен самостоятельной жизнью.

Туловище и ноги были симметричны, как у человека; ступни по форме тоже напоминали человеческие, но чудовищных размеров. От пальцев до пятки они были трех футов длиной, очень плоские и широкие.

Когда это странное существо подошло совсем близко, я догадался, что значили странные движения его рук. Существо питалось: бритвообразные когти скашивали нежную траву, она всасывалась в рукообразное горло ртами, находящимися на ладонях.

Должен добавить, что животное было наделено огромным хвостом в шесть футов длиной. Хвост, совсем круглый у основания, к концу сужался и образовывал как бы плоское лезвие, опускающееся под прямым углом.

Но самой удивительной особенностью чудовища были две маленькие копии, которые болтались с каждой его стороны, подвешенные к подмышкам небольшим стеблем. Я не знал, детеныши ли это или просто часть сложного организма животного.

Пока я рассматривал необыкновенное чудище, остальное стадо приблизилось ко мне. Теперь я увидел, что не все животные снабжены маленькими болтающимися экземплярами. Кроме того, я заметил, что размеры и степень развития детенышей отличались – начиная с маленьких, как бы нераскрывшихся почек и кончая похожими на взрослых существами длиной в десять – двенадцать дюймов.

В стаде находилось много подростков, немногим старше тех, которые были еще прикреплены к родителям, и, наконец, огромные взрослые. Выглядели они страшно, но я не знал, стоит ли их бояться. Мне казалось, что они не имеют орудий нападения. Я уже было вышел из убежища, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на них человек, но, к счастью, меня удержал пронзительный вопль в скалах по правую сторону.

Я был голый и безоружный, и, если бы показался лютым чудовищам, меня ожидал бы быстрый и страшный конец. Но все стадо повернулось в сторону, откуда исходил звук; в то же мгновение змееподобные волосы на головах чудовищ встали перпендикулярно, как бы прислушиваясь к крику. Так и оказалось: странные волосы на головах растительных людей Барсума – тысячи ушей этих уродливых существ, последних представителей расы, вышедшей из первоначального древа жизни.

Немедленно все глаза повернулись к огромному животному, которое, очевидно, было вожаком стада. Мурлыкающий звук раздался изо рта на его ладони, и в эту же минуту он быстро направился к скалам. За ним последовали все остальные.

Быстрота их передвижения была поистине поразительна: они перемещались огромными прыжками на двадцать – тридцать футов в длину, на манер кенгуру.

Уродцы быстро удалялись от меня, но мне пришло в голову следовать за ними, а потому, отбросив всякую осторожность, я выскочил на поляну и поспешил следом, совершая еще более удивительные прыжки, чем они. Мускулы сильного земного человека могут производить чудеса при меньшем притяжении и слабом атмосферном давлении Марса. Они скакали к скалам, где, казалось, находился исток реки. Приблизившись, я увидел, что луг усеян огромными глыбами, очевидно, обломками высоких гор, разрушенных временем.

Мне пришлось подойти совсем близко, прежде чем я понял, что вызвало тревогу стада. Вскарабкавшись на большую глыбу, я увидел, как они окружили маленькую группу из нескольких зеленых людей Барсума.

Теперь уже я не сомневался, что нахожусь на Марсе, потому что видел перед собой членов диких племен, которые населяют высохшее дно морей и мертвые города умирающей планеты.

Я видел огромных мужчин во весь их величественный рост, я видел блестящие клыки, которые выдавались из нижних челюстей и доходили почти до середины лба; выступающие по бокам глаза, которыми можно смотреть вперед и назад, не поворачивая головы; я видел странные рожкообразные уши, расположенные на макушке, и добавочную пару рук между плечами и бедрами. Все это было мне до боли знакомо.

Даже без блестящей зеленой кожи и металлических украшений, указывающих, к какому племени они принадлежат, я бы не задумываясь признал в них зеленых марсиан. Где во Вселенной могли бы найтись похожие?

В группу входила пара мужчин и три женщины. Украшения указывали, что они – члены разных племен. Это несказанно меня поразило: многочисленные племена зеленых людей Барсума вечно находятся в жестокой войне между собой. Я никогда не видел зеленых марсиан различных племен иначе, как в смертном бою, лишь единственный раз великому Тарсу Таркасу удалось собрать сто пятьдесят тысяч зеленых воинов и выступить против обреченного на гибель города Зоданги, чтобы освободить из плена Тзэна Козиса Дею Торис, дочь тысячи джеддаков.

Но теперь они стояли спиной к спине с широко раскрытыми от удивления глазами и смотрели на явно враждебных растительных людей, как я их мысленно обозвал.

Зеленые мужчины и женщины были вооружены длинными мечами и кинжалами, но огнестрельного оружия не имели, иначе расправа бы длилась недолго. Вожак растительных людей первым набросился на маленькую группу, и атака оказалась очень действенной. Военная наука зеленых воинов не знала способа защиты от нападения, и вскоре мне стало ясно, что зеленые марсиане впервые столкнулись с такой манерой атаки и с чудовищами, которые их осадили.

Растительный человек прыгнул на расстояние двенадцать футов от группы, а затем одним прыжком поднялся, как бы желая перелететь через их головы. Он высоко поднял свой могучий хвост и, проносясь над головами, нанес такой сильный удар по черепу зеленого воина, что раздавил его, как яичную скорлупу.

Остальное стадо с ужасающей скоростью кружилось вокруг своих жертв. Их необычайные прыжки и пронзительное мурлыканье были рассчитаны на то, чтобы запугать несчастную добычу. Это им вполне удалось, и когда двое прыгнули одновременно с разных сторон, то не встретили никакого сопротивления, и еще пара зеленых марсиан погибла под ударами мощных хвостов.

Теперь оставались только воин и две женщины. Казалось, через несколько секунд и они падут мертвыми на красном лугу.

Но воин учел опыт последних минут, а поэтому, когда еще двое растительных людей прыгнули, он поднял свой могучий меч и рассек туловище одного из чудовищ от подбородка до паха.

Другое чудовище, однако, нанесло такой удар, что уложило обеих женщин, свалившихся замертво на землю.

Видя, что последние его товарищи пали и неприятель собирается наброситься на него всем стадом, зеленый воин храбро кинулся им навстречу. Он бешено размахивал мечом, как люди его породы в своих жестоких боях.

Нанося удары направо и налево, он проложил дорогу среди наступающих растительных людей, а затем с бешеной скоростью помчался к лесу, под защитой которого, очевидно, надеялся укрыться.

Он повернул к той части леса, которая примыкала к скалам, и бежал, преследуемый всем стадом, все дальше и дальше от глыбы, на которой я лежал.

Я следил за доблестным боем зеленого воина против огромных чудовищ, и сердце мое преисполнилось восхищением. По привычке руководствоваться первым порывом, а не рассуждать, я немедленно спрыгнул с глыбы и побежал к месту, где лежали тела убитых марсиан. Я уже составил план действий.

Несколькими огромными прыжками я достиг места боя и через минуту уже мчался за страшными чудовищами, которые быстро настигали убегавшего воина. В руке моей был могучий меч, в сердце кипела кровь старого вояки, красный туман застилал глаза, и я чувствовал, что на моих губах заиграла улыбка, которая всегда появлялась в предчувствии радости боя.

Зеленый воин не успел преодолеть и половины расстояния до леса, как был настигнут врагами. Он стал спиной к глыбе, а стадо, приостановившись, шипело и визжало вокруг.

Единственным глазом посередине головы и червеобразными волосами они следили за жертвой и поэтому не заметили моего бесшумного приближения. Я смог подкрасться сзади и уложить четверых раньше, чем они узнали о моем присутствии.

Мое стремительное нападение заставило их на минуту отступить, этим мгновением успел воспользоваться зеленый воин. Он подскочил ко мне и начал наносить страшные удары направо и налево. Он описывал мечом большие петли, наподобие восьмерки, и останавливался только тогда, когда вокруг не оставалось ни одного живого врага. Острие его огромного меча проходило сквозь мясо, кости и металл, как будто сквозь воздух.

Мы были заняты этой резней, и в это время над нами раздался пронзительный зловещий крик, который я уже слышал – он привлек внимание стада к зеленым воинам. Снова и снова звучал этот вопль, но мы были так поглощены борьбой с лютыми и сильными чудовищами, что не имели возможности посмотреть, кто издает эти ужасные звуки.

В бешеной злобе вокруг нас хлестали огромные хвосты, бритвообразные когти резали наши тела, и зеленая липкая жидкость, как из раздавленной гусеницы, покрывала нас с головы до ног. Эта клейкая масса течет в венах растительных людей вместо крови.

Вдруг я почувствовал тяжесть одного из чудовищ на своей спине; его острые когти вонзились в мое тело, и я испытал ужасное прикосновение влажных губ, высасывающих кровь из моих ран.

Спереди на меня нападало свирепое чудовище, а двое других размахивали хвостами.

Зеленый воин тоже был окружен врагами, и я чувствовал, что неравная борьба продлится недолго. Напарник заметил мое безвыходное положение, он оторвался от своих врагов и ударом меча убил напавшего сзади; с остальными я сам расправился без труда.

Теперь мы встали почти бок о бок, прислонившись к большой глыбе. Чудовища не могли перепрыгивать через нас и наносить смертельные удары. Позиция была настолько удачна, что наши силы сравнялись, и мы легко справлялись с остатками врагов. Вдруг пронзительный вопль снова раздался над нашими головами.

На этот раз я взглянул вверх и на маленьком выступе скалы увидел фигуру человека, подающего сигналы. Одной рукой он размахивал в сторону устья реки, как бы подзывая кого-то, а другой указывал на нас.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять значение его жестов и наполнить меня грозным предчувствием неминуемой беды. Со всех сторон на луг стекались сотни дико скачущих чудовищ, с которыми мы только что имели дело, и еще какие-то новые звери бежали, припадая на четвереньки.

– Нас ждет смерть! – сказал я своему товарищу. – Посмотри!

Он кинул быстрый взгляд на врагов и ответил:

– По крайней мере, мы сможем умереть сражаясь, как подобает великим воинам, Джон Картер!

Мы только что прикончили нашего последнего противника, и я обернулся, ошеломленный его словами. Я узнал величайшего из зеленых людей Барсума, искусного государственного деятеля и могучего военачальника, моего доброго друга Тарса Таркаса, джеддака тарков!

2. Битва в лесу

Тарс Таркас и я, окруженные трупами странных противников, не успели объясниться, потому что со всех сторон долины широким потоком устремлялись страшилища, привлеченные зловещими призывами фигуры, стоявшей над нами.

– Идем! – закричал Тарс Таркас. – Мы должны добраться до скал. Найдем пещеру или узкий выступ, где двое смогут обороняться от этой орды. Это наша единственная надежда хотя бы на временное спасение.

Чудовища быстро настигали, и мы помчались по красной лужайке, я старался не обгонять своего более медлительного товарища. Нужно было покрыть около ста саженей, а затем подыскать подходящее убежище.

Тарс Таркас предложил мне бежать вперед и, если возможно, найти безопасное место. Мысль была хороша, ведь мы могли выиграть несколько драгоценных минут. Поэтому, пустив в ход всю силу земных мускулов, я за несколько огромных прыжков достиг скал.

Утесы вздымались перпендикулярно ровному лугу. Не было никакого скопления обломков, которые обычно образуют как бы подъем к скалам. Рассеянные по лугу глыбы, наполовину зарытые в дерн, указывали, что когда-то здесь происходило смещение огромных массивов.

Беглый осмотр скалы наполнил мое сердце недобрым предчувствием. Нигде, кроме места, где стоял зловещий глашатай, все еще издававший свой пронзительный крик, не было видно ни единого выступа!

Справа нижняя часть скалы терялась в густой листве леса, который подходил к самому подножию утеса. Огромные деревья поднимались на тысячи футов, и их роскошная листва казалась угрюмей и неприступней каменной стены.

Налево гряда тянулась, ничем не прерываемая, и терялась в очертаниях высоких горных цепей, которые со всех сторон окаймляли долину.

Приблизительно в тысяче футов от меня река, казалось, вытекала прямо из-под скалы. В той стороне я не отыскал ни малейшего шанса на успех и снова взглянул на лес.

Скалы возвышались на добрых пять тысяч футов. Солнечный свет не падал на них, и они казались темно-желтыми. Повсюду виднелись полосы и пятна красного и зеленого цвета и пласты белого кварца.

Они были очень красивы, но боюсь, что в тот момент я не оценил их прелесть.

Я надеялся обнаружить средство спасения, быстро пробегая взглядом по обширной плоскости в поисках какой-нибудь трещины, и начинал их ненавидеть, как узник ненавидит каменные стены своего каземата.

Тарс Таркас быстро приближался, а еще быстрее следовала за ним по пятам ужасная орда.

«Лес или смерть!» – думал я и собирался пригласить Тарса Таркаса следовать за мной, когда солнце вышло из-за утеса и осветило темную поверхность. Скала зажглась миллионами золотых, пламенно-красных, мягко-зеленых и белых искр: более роскошного и поразительного зрелища не приходилось видеть человеческому глазу.

Каменная глыба была так испещрена жилами и массивными залежами золота, что казалась сплошной золотой стеной, которую прерывали гнезда рубинов, изумрудов и друзы алмазов. Можно себе представить, какие неисчислимые богатства таились за этой великолепной поверхностью!

Но особенно заинтересовали меня в ту минуту, когда солнечные лучи осветили скалу, несколько черных пятен на сверкающей стене. Они выступали над верхушками деревьев и, очевидно, распространялись вниз, но были скрыты ветвями.

Это были пещеры, прорезавшие сплошную стену. Они могли бы стать дорогой к спасению или временным убежищем, если только мы успеем добежать.

К пещерам вел только один путь: по стволам высоких деревьев. Я не сомневался, что смогу вскарабкаться, но задача могла оказаться непосильной для Тарса Таркаса с его большим туловищем и огромным весом. Марсиане вообще не умеют лазать – да им это и ни к чему. На поверхности древней планеты я не видел горы выше четырех тысяч футов над высохшим дном умершего моря; при этом склоны обычно отлоги, а крутые подъемы марсиане предпочитают обогнуть, а не преодолевать.

Однако другого выхода не было. Нужно было вскарабкаться на прилегающие к стене деревья и попытаться достигнуть пещер.

Тарк сразу же оценил возможность спасения и трудности плана, и мы быстро двинулись к деревьям.

Наши неумолимые преследователи были совсем близко. Казалось, джеддаку тарков не опередить врагов. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Тарс Таркас очень спешил: зеленые люди Барсума не особенно любят «бегство». До этого я ни разу не видел зеленого воина, убегающего от смерти. Я знал, что Тарс Таркас храбрейший среди храбрых: это он доказал тысячу раз в бесчисленных боях против людей и зверей. И я понял, что не страх смерти заставлял его спасаться бегством. И он знал, что сила, большая, чем гордость или честь, заставляет меня бежать от лютых врагов. В моем случае это была любовь – любовь к прекрасной Дее Торис. Но я не представлял причины внезапного стремления к жизни свирепого тарка: они так часто предпочитают смерть жизни – эти странные, жестокие, несчастные люди, не знающие любви.

Наконец мы достигли леса. Позади прыгал самый проворный из наших преследователей – гигантский растительный человек, протянувший лапы, чтобы присосаться к нам.

Он саженей на сорок перегнал своих ближайших товарищей. Я крикнул Тарсу Таркасу, чтобы он взбирался на дерево, а я расправлюсь с преследователем. Пускай менее проворный тарк доберется до высоких ветвей, пока вся орда не набросилась на нас и не перерезала путь.

Но я ошибся в расчетах, не приняв во внимание хитрость противника и быстроту, с которой его товарищи приближались к нам.

Когда я поднял меч, чтобы нанести чудовищу смертельный удар, оно внезапно увернулось, и мой меч прорезал пустой воздух. В ту же минуту зверь бросился вперед и взмахнул своим огромным хвостом с такой силой, что я упал на землю. Сразу же он оседлал меня, но не успел присосаться к моей груди, потому что я крепко схватил извивающиеся щупальца.

Он был силен, но земные ловкость и сила превосходили. Я думаю, что одержал бы победу, если бы борьба продолжалась без помех. Мы дрались под деревом, на которое с трудом карабкался Тарс Таркас. Бросив случайно взгляд через плечо противника, я увидел, что огромная свора преследователей совсем близко.

Теперь я смог наконец рассмотреть других чудовищ, которые вместе с растительными людьми откликнулись на зловещий призыв человека на скале. Это были самые страшные обитатели Марса – огромные белые обезьяны Барсума!

Я познакомился с ними во время прежних приключений на Марсе и могу сказать, что из всех свирепых, зловещих и необыкновенных обитателей этого странного мира только белые обезьяны вызывали во мне чувство, близкое к страху. Я думаю, что причина в их удивительном сходстве с нашими земными людьми. При огромном росте это производит жуткое впечатление. Они достигают пятнадцати футов и ходят на задних ногах. Как у зеленых марсиан, у них имеется вторая пара рук между верхними и нижними конечностями. Глаза их расположены близко друг к другу, но не выдаются, как у зеленых людей. Уши сидят высоко, но не на макушке, а по бокам головы. Морда и зубы такие же, как у наших африканских горилл. На голове растет огромный клок щетинистых волос.

Через мгновение меня окружили рычащие, визжащие, мурлыкающие и щелкающие страшилища. Я боролся, чтобы освободиться от тяжести навалившихся на меня тел. Десятка два сильных клыков и острых когтей вонзились в мое тело. Наконец мне удалось встать на ноги. Тогда, держа меч прямо перед собой, я внес такое опустошение в ряды противника, что на минуту освободился.

Битва заняла несколько секунд, но Тарс Таркас заметил мое положение и спрыгнул с ветвей, на которые взобрался с таким невообразимым трудом. И когда я отбросил последнего врага из передового отряда, Тарс Таркас встал возле, и мы снова сражались бок о бок, как сотни раз раньше. Снова и снова прыгали разъяренные обезьяны, и каждый раз мы их отбивали мечами. Большие хвосты с ужасающей силой били вокруг, растительные люди прыгали над нашими головами с проворством борзых собак. Но каждое нападение натыкалось на блестящие лезвия мечей, находившихся в руках бойцов, которые считались самыми искусными на Марсе: имена Тарса Таркаса и Джона Картера воины Барсума произносили с благоговением.

Но даже два лучших меча не могут справиться с ордой диких животных, не знающих страха и поражения. Шаг за шагом мы отступали. Наконец мы прислонились к гигантскому дереву, избранному для подъема, но бешеные атаки все продолжались, и нам пришлось отступить, обходя вокруг исполинского ствола.

Тарс Таркас шел впереди, и вдруг я услышал его радостный возглас:

– Убежище, Джон Картер! Для одного, по крайней мере! – крикнул он.

У основания дерева зияло отверстие фута три в диаметре.

– Лезь скорее, Тарс Таркас! – вскричал я. Но он отказался, уверяя, что его туловище не пролезет в дупло, зато я свободно проскользну.

– Мы оба погибнем, если останемся здесь, Джон Картер, а перед нами – шанс к спасению для одного. Воспользуйся им, если останешься жив, то отомсти за меня! Мне бесполезно даже и пытаться протиснуться в такую узкую дыру.

– Тогда мы умрем вместе, Тарс Таркас, – ответил я, – потому что первым я не войду. Я стану защищаться, пока ты лезешь, а успею – проскользну за тобой.

Он наконец согласился, что это единственная возможность для спасения двоих. Число наших противников все увеличивалось. Они продолжали стекаться со всех сторон широкой долины.

– Ты всегда думал о своей жизни в последнюю очередь, Джон Картер! – молвил мой друг. – И всегда распоряжался жизнями и действиями других, даже величайшего из джеддаков!

На его жестоком холодном лице проступила безобразная улыбка, когда он, величайший из джеддаков, повернулся, чтобы повиноваться приказанию существа из другого мира – человека, вдвое ниже его ростом.

– Если ты погибнешь, Джон Картер, – сказал он, – знай, что жестокий и бессердечный тарк, которому ты открыл, что такое дружба, выйдет и умрет рядом с тобой!

– Как хочешь, мой друг, – ответил я, – но теперь живее, головой вперед, пока я буду прикрывать тебя.

Он все еще колебался: никогда за всю свою долгую жизнь, состоящую из беспрестанной борьбы, не поворачивался он спиной к неприятелю!

– Спеши, Тарс Таркас, – торопил я его, – или мы оба бесполезно погибнем. Я один не смогу долго их удерживать.

Когда он опустился на землю, чтобы протиснуться в дупло дерева, вся воющая шайка дьяволов набросилась на меня. Мой сверкающий клинок летал, окрашиваясь то зеленым соком растительных людей, то ярко-красной кровью больших обезьян.

Я сражался, как никогда доселе. Мои противники были так страшны и бесчисленны, что я и теперь не понимаю, как могли человеческие мускулы выдержать бешеный натиск и страшную тяжесть огромных тел.

Увидев, что мы ускользаем, орда удвоила усилия, чтобы одолеть меня. Вокруг громоздились горы мертвых и умирающих врагов, но к ним все притекали свежие силы, и наконец чудовища свалили меня. Второй раз за день враг прижался ко мне, и снова я почувствовал ужасные присасывающиеся губы.

Но едва я упал, как сильные руки схватили и потащили мое тело в дупло. Огромный растительный человек присосался к моей груди, и все усилия Тарса Таркаса оторвать его были напрасны. Наконец мне удалось просунуть между нами острие меча и нанести кровососу смертельный удар.

Израненный и окровавленный, я тяжело дышал на земле внутри дерева, в то время как Тарс Таркас защищал отверстие от разъяренной толпы, осаждавшей нас.

Около часа они выли вокруг дерева. Попытки дотянуться не удались, тогда они, очевидно, решили испугать нас шумом и гамом. Раздавались визг и крики, страшное рычание белых обезьян и жуткое мурлыканье растительных людей. Наконец все ушли, лишь десятка два животных охраняли выход, чтобы помешать нашему бегству. Вероятно, нам предстояла осада с единственным исходом – смертью от голода. Если с наступлением темноты мы выскользнем из дупла, то куда направиться в этой незнакомой и враждебной долине?

Когда атаки врагов прекратились и глаза наши свыклись с полумраком, я решил исследовать наше убежище.

Пятьдесят футов пустоты и гладкий твердый пол. Я убедился, что дупло и до нас служило убежищем. Подняв глаза кверху, с изумлением заметил высоко над собой слабый проблеск света!

Наверху было отверстие! Если бы до него добраться! Мы бы укрылись в одной из пещер в скале. Мои глаза совсем привыкли к сумраку, и я, продолжая свои исследования, наткнулся на грубо сколоченную лестницу в укромном углу дупла.

Я быстро вскарабкался. Там, где кончались ее перекладины, начинался ряд ступеней. Они были проложены поперек ствола, который здесь становился у´же и имел форму трубы. Ступени находились на расстоянии трех футов друг от друга.

Спустившись на пол, я сообщил о своем открытии Тарсу Таркасу. Тот посоветовал мне подняться как можно выше, пока он будет стеречь вход.

Я поспешил наверх и нашел, что лестница из горизонтальных перекладин поднималась, насколько хватало глаз. Наверху делалось все светлее и светлее.

Я забрался на высоту полных ста футов и наконец достиг отверстия, через которое пробивался свет. Оно было такого же диаметра, как дыра у подножия дерева, и выходило на огромный толстый сук. Гладкая, отполированная поверхность указывала, что им часто пользовались для ходьбы.

Я не отважился пройти по суку: меня могли заметить снизу и отрезать отступление. Поэтому я снова спустился к Тарсу Таркасу, и скоро мы оба начали подъем по высокой лестнице. Тарс Таркас шел впереди; когда я достиг перекладин, то втащил лестницу и передал моему товарищу. Он прошел около ста футов и закрепил ее между одной из перекладин и внутренней стеной ствола. Я вынимал за собой нижние перекладины, отрезая преследователям путь. Позже мы узнали, что наша предосторожность помогла избежать ужасной участи.

Когда мы достигли верхнего отверстия, Тарс Таркас отошел в сторону и пропустил меня вперед. Из-за меньшего веса и большей ловкости я лучше приспособлен для ходьбы по опасно качающемуся суку.

Сук поднимался под небольшим углом к скале. Я видел, что он расположен чуть выше узкого выступа скалы, который вел в пещеру.

Когда я дошел до конца ветки, она прогнулась под моей тяжестью. Я осторожно начал раскачиваться, пока сук не провис до уровня выступа в двух футах от него.

В пятистах футах подо мной лежал ярко-красный ковер долины; надо мной возвышалась сверкающая стена неприступных утесов!

Пещера вполне годилась для укрытия. Поэтому я вернулся к дереву за Тарсом Таркасом.

Мы начали осторожно пробираться по качающемуся суку, но когда вдвоем дошли до конца, то оказалось, что ветка прогнулась слишком сильно, и вход в пещеру очутился так высоко, что мы не смогли до него дотянуться.

Тогда решили, что Тарс Таркас вернется назад, оставив мне длинный ремень. Когда ветка поднимется до нужного уровня, я войду в пещеру и втащу приятеля за собой.

План наш вполне удался, и вскоре мы стояли на краю узкого выступа, образующего как бы балкон, а перед нами расстилался великолепный вид на долину.

Насколько хватало глаз, роскошные леса и ярко-красные поля окаймляли спокойное море как чудовищная стража, возвышались искрящиеся скалы. На мгновение нам показалось, что среди качающихся вершин далеких деревьев возвышается блестевший на солнце позолоченный купол. Но вскоре мы решили, что это галлюцинация, вызванная жаждой отыскать жилье культурных людей в этой прекрасной и грозной местности.

Под нами на берегу реки большие белые обезьяны пожирали останки павших товарищей Тарса Таркаса, а огромное стадо растительных людей паслось на лугу, траву которого подрезало лучше всякой косилки.

Зная, что нападения со стороны дерева не случится, мы решили исследовать пещеру. Полагали, что она – продолжение той дороги, которую мы уже прошли. Одни боги знали, куда вел этот путь, но нам хотелось уйти подальше от долины ужасов.

Впереди мы увидели туннель, пробитый в массивной скале. Он имел двадцать футов вышины и около пяти ширины. Потолок был сводчатый. У нас не было света, и мы ощупью пробирались вперед во мраке, который сгущался с каждым шагом. Тарс Таркас держался за одну стену, а я за другую, мы сцепили руки, чтобы не разойтись в ответвления и не затеряться в каком-нибудь запутанном лабиринте переходов.

Как долго мы шли, я не знаю, но уперлись в стену. Она казалась перегородкой не из скальной массы, а из какого-то другого материала, на ощупь вроде твердого дерева.

Я молча ощупывал в темноте поверхность стены и наткнулся на кнопку, которая на Марсе обыкновенно заменяет наши дверные ручки.

Осторожно нажал и с удовольствием заметил, что дверь медленно открылась. Перед нами появилось тускло освещенное помещение, насколько мы могли видеть, пустое.

Я молча распахнул дверь и шагнул в комнату. Тарс Таркас последовал за мной. С минуту мы стояли молча, озираясь, как вдруг легкий шум позади заставил меня оглянуться. К моему изумлению, дверь с легким стуком захлопнулась, как бы закрытая невидимой рукой.

Немедленно подскочил я к двери, чтобы открыть ее снова. В жутком движении створки и в напряженном тяжелом безмолвии комнаты было что-то угрожающее и зловещее. Напрасно мои пальцы царапали дверь, напрасно глаза искали кнопку, чтобы отворить, – дверь не поддавалась. И внезапно в пустой комнате, скрытой в недрах золотой скалы, прозвучал жестокий и издевательский смех.

3. Таинственная комната

Мы долго стояли в напряженном ожидании. Смех давно перестал звучать, ни один звук не нарушал молчания, и ничто не шелохнулось. Наконец Тарс Таркас засмеялся, как смеются люди его породы в присутствии чего-нибудь страшного и угрожающего.

Сколько раз я видел, как они надрывались от безумного хохота при виде смертельной агонии женщин и маленьких детей, погибающих на арене во время адских марсианских празднеств – великих зрелищ!

Я взглянул на тарка с улыбкой на губах. Правда, лучше было улыбаться, чем дрожать от страха.

– Что ты думаешь обо всем этом? – спросил я. – Где мы, черт побери?

Он изумленно взглянул на меня.

– Где мы? – повторил он. – Разве ты не знаешь, где мы находимся?

– Я знаю только, что я на Барсуме, да и то никогда бы не догадался, если бы не встретил тебя и больших белых обезьян, потому что все, что я видел сегодня, очень мало похоже на тот милый Барсум, каким я помню его десять лет назад. Нет, Тарс Таркас, я не знаю, где мы!

– Где же ты был с того дня, когда открыл тяжелые двери атмосферной фабрики, где смотритель умер и все машины остановились? Твое тело не было найдено, а люди со всего света искали тебя много лет: джеддак Гелиума и его внучка, твоя принцесса, предлагали такую баснословную награду, что все джеддаки и джеды участвовали в поисках! Но тебя так и не обнаружили, и осталось предполагать, что ты отправился в последнее странствие к таинственной реке Исс, чтобы там, в долине Дор на берегах мертвого озера Корус, ожидать прекрасную Дею Торис, твою принцессу. Но зачем ты ушел – было непонятно: ведь Дея Торис осталась в живых.

– Она жива?! – прервал я. – Я не решался спросить тебя. Я так боялся, что не успел ее спасти: она была без сознания, когда я покинул ее в ту давно прошедшую ночь в саду дворца Тардоса Мориса. Я опасался, что ее дух отлетит прежде, чем я успею достичь атмосферной фабрики. Она жива и теперь?

– Она жива, Джон Картер!

– Но ты мне еще не сказал, где мы находимся, – напомнил я.

– Мы там, где я надеялся встретить тебя, Джон Картер, тебя и другую. Много лет тому назад ты слышал историю женщины, научившей меня чувству, которое зеленые марсиане приучены презирать с детства: она научила меня любить. Ты знаешь, что любовь навлекла на нее жестокие пытки и страшную смерть от руки этой скотины Тала Хаджуса.

Я верил, что она ожидает меня у мертвого озера Корус. Кроме нее, мне был дорог еще один человек – ты, Джон Картер, научивший свирепого тарка дружбе. И я думал, что ты тоже бродишь по долине Дор.

Вас обоих я больше всего жаждал видеть в конце того длинного странствия, которое мне предстояло. Время шло, а тебя все не было, и Дея Торис утешалась мыслью, что ты только временно вернулся на свою планету. Наконец я решил отправиться в последний путь. Месяц тому назад я вышел из Тарка, а сегодня ты стал свидетелем конца путешествия. Понимаешь ли ты теперь, где мы находимся?

– Так значит, это река Исс, несущая свои воды в мертвое озеро Корус в долине Дор? – спросил я.

– Это долина любви, мира и покоя, куда с незапамятных времен стремится каждый житель Барсума в конце своей кровопролитной жизни, полной ненависти и борьбы. Это наш рай! – ответил Тарс Таркас.

Тон его был иронический и холодный. Горечь его слов слабо выражала то ужасное разочарование, которое он испытал. Я положил руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, – сказал я, не находя других слов.

– Подумай только, Джон Картер, о тех бесчисленных миллионах барсумцев, которые с начала мира добровольно отправлялись к этой жестокой реке, чтобы оказаться в свирепых лапах тех отвратительных чудовищ, которые напали на нас сегодня!

Существует старинная легенда о красном человеке, который вернулся однажды с берегов мертвого озера Корус, вернулся из долины Дор по таинственной реке Исс. В легенде говорится, что он рассказал о страшных животных, населяющих долину изумительной красоты, о животных, которые набрасываются на каждого барсумца в конце его странствия и пожирают его на берегах мертвого озера, где он надеялся найти любовь, мир и счастье. Но люди приняли его слова за богохульство и убили, как велит обычай, потому что каждый вернувшийся с берегов таинственной реки должен умереть.

Но теперь мы знаем, что рассказ не был богохульством, что легенда – быль, что красный человек рассказал только то, что видел. Скажем, нам это мало поможет, Джон Картер, даже если мы сумеем спастись, то с нами поступят точно так же, как с богохульниками. Мы находимся между диким тотом и бешеным зитидаром – спасения нет!

– Или, как говорят у нас в Виргинии, между чертом и пропастью, – ответил я и не смог не улыбнуться.

– Нам остается только ждать, что случится. Во всяком случае, пусть все знают, что с нами покончить нелегко. Кем бы ни был тот, кто захочет отнять нашу жизнь, белая ли обезьяна, растительный человек, зеленый или красный барсумец, – он узнает, как дорого стоит жизнь Джона Картера, члена семьи Тардоса Мориса, и Тарса Таркаса, джеддака тарков.

Я рассмеялся, и он присоединился в одном из тех редких приступов истинного веселья, которым отличался от соплеменников.

– Но ты, Джон Картер? – вскричал он. – Если ты не был здесь все эти годы, где же ты пропадал и как попал сегодня сюда?

– Я был на Земле, – ответил я. – Десять долгих земных лет я молился и верил, что наступит день, когда снова перенесусь на вашу угрюмую старую планету. Я к ней привязан, несмотря на всю жестокость обычаев, более, чем к миру, в котором родился.

Десять лет продолжалась мука ожидания, мука хуже смерти, десять лет терзали меня сомнения, жива ли Дея Торис. И вот теперь, когда в первый раз мои молитвы были услышаны, мои сомнения рассеяны, по жестокой насмешке судьбы я оказался заброшенным в единственное место на всем Марсе, откуда, очевидно, нет спасения. Да если бы оно даже и было, нет надежды, что я смогу когда-нибудь увидеть мою принцессу в этом мире.

Всего за полчаса до того, как я увидел тебя сражающимся с растительными людьми, я стоял, освещенный луной, на берегу широкой реки в одном из благословенных уголков Земли. Я ответил тебе, мой друг. Веришь ты мне?

– Верю, – ответил Тарс Таркас, – хотя и не могу понять.

Во время нашего разговора я осмотрел комнату. Она была футов в двести длиной и сто шириной; в середине стены, противоположной той, откуда мы пришли, имелась другая дверь.

Помещение было высечено в скале, и при скупом свете иллюминатора в центре потолка стены тускло мерцали, как темное золото. Повсюду на стенах сверкали полированные рубины, изумруды и алмазы. Пол был сделан из другого, очень твердого материала от долгого употребления он был отполирован, как стекло. Других выходов, кроме двух дверей, я в комнате не заметил, и так как одна точно закрыта, то направился к другой.

Когда я протянул руку, чтобы найти кнопку, снова раздался тот же жестокий издевательский смех, на этот раз так близко, что я невольно отшатнулся и схватился за рукоятку меча.

В это время из дальнего угла большой комнаты глухой голос пропел:

– Здесь нет надежды! Мертвым нет возврата! Воскресения нет! Не надейся, потому что здесь нет надежды!

Хотя наши взгляды немедленно обратились туда, откуда, казалось, раздавался голос, там никого не оказалось. Должен признаться, холодная дрожь пробежала по моей спине и короткие волосы на голове поднялись дыбом, как шерсть собаки, когда ночью она видит таинственные вещи, скрытые от людского взора.

Я быстро направился к зловещему голосу, но он замолк раньше, чем я достиг стены. В это время из другого угла раздался другой голос, пронзительный и резкий.

– Глупцы! Глупцы! – визжал он. – Думаете ли вы презреть законы жизни и смерти? Хотите ли вы отнять у таинственной богини Иссы то, что ей принадлежит по праву? Разве ее могущественный вестник, древний Исс, не принес вас по вашей собственной просьбе в долину Дор?

Думаете ли вы, глупцы, что Исса откажется от своей собственности? Думаете ли вы спастись из этого места, откуда за все века спаслась лишь одна-единственная душа?

Идите обратно той дорогой, которой пришли, идите к милосердным лапам детей древа жизни или к блестящим клыкам больших белых обезьян; там ждет вас скорое освобождение от страданий. Но если вы не откажетесь от дерзкого намерения пробиться сквозь золотые скалы горы Оц, если решите пройти укрепления неприступных крепостей святых жрецов, то вас постигнет такая ужасная смерть, что даже святые жрецы, владеющие тайной жизни и смерти, отвратят глаза от дьявольской злобы и закроют уши, чтобы не слышать воплей ее жертв.

Вернитесь, о глупцы, той дорогой, которой пришли!

И снова из другого конца комнаты раздался леденящий кровь хохот.

– В высшей степени странно, – заметил я, обращаясь к Тарсу Таркасу.

– Что нам делать? – спросил он. – Мы не можем сражаться с воздухом. Я предлагаю вернуться и встретиться лицом к лицу с настоящим врагом. Вонзая в его тело меч, я буду знать, что дорого продам свою жизнь, прежде чем обрету вечное забвение, которое, по-видимому, и есть единственное будущее смертного!

– Если, как ты говоришь, мы не можем сражаться с воздухом, – ответил я, – то ведь и воздух не может сражаться с нами! Я, который в своей жизни побеждал тысячи сильных воинов, не испугаюсь ветра, так же как и ты, Тарс Таркас!

– Но невидимые голоса могут исходить от невидимых существ, владеющих невидимым оружием, – возразил зеленый воин.

– Глупости, Тарс Таркас! – вскричал я. – Эти голоса исходят от существ таких же реальных, как ты или я. В их жилах течет живая кровь, которую так же легко выпустить, как и нашу. То, что они не показываются, лучшее, по-моему, доказательство того, что они смертны и к тому же не слишком храбры. Неужели ты думаешь, Тарс Таркас, что Джон Картер убежит от первого крика трусливого врага, который не осмеливается выходить, боясь моего меча?

Я нарочно произнес эти слова очень громко, чтобы те, кто пытается нас устрашить, услышали. Мне уже надоела эта действующая на нервы история. Просто пришло в голову, что затеяли ее с одной целью – прогнать нас обратно в долину смерти, откуда мы спаслись и где с нами живо расправились бы дикие звери.

Долгое время царило молчание. Затем мягкий крадущийся звук заставил меня обернуться, и я увидел огромного многоногого бенса, подкрадывающегося ко мне.

Бенс – хищное животное, наподобие нашего льва, которое скитается среди низких холмов, окружающих высохшие моря Марса. Как почти все марсианские животные, бенс лишен волос, и только на толстой шее растет длинная щетинистая грива.

Его длинное гибкое тело поддерживается десятью сильными лапами; огромные челюсти снабжены, как у марсианской собаки, калота, несколькими рядами длинных острых клыков. Его огромная пасть раскрывается до самых ушей, а большие зеленые глаза навыкате придают чудовищу еще более жуткий вид.

Подкрадываясь ко мне, зверь бил сильным хвостом о свои могучие желтые бедра. Видя, что его заметили, он испустил ужасающее рычание, которым часто парализует добычу.

Он кинулся на меня, но я не испугался грозного рыка, и вместо нежного мяса, которого ожидала разинутая пасть, она встретила холодную сталь.

Минуту спустя сердце барсумского льва уже не билось. Я вытащил окровавленный меч, обернулся к Тарсу Таркасу и с удивлением увидел, что перед ним стоит такое же чудовище.

Не успел он справиться с ним, как внутренний инстинкт заставил меня обернуться. И снова я увидел обитателя марсианских пустынь, готового к прыжку.

Более получаса одно за другим страшилища набрасывались на нас, выпрыгивая как будто из пустого воздуха!

Тарс Таркас мог быть доволен! Здесь было нечто вполне осязаемое, что можно рубить и колоть огромным мечом. Могу сказать, что и я находил такое развлечение более приятным, чем жуткие голоса невидимых собеседников.

В наших врагах не было ничего сверхъестественного, это доказывали крики ярости и боли, когда острый клинок перерубал позвоночник и потоки настоящей крови струились из ран.

Я заметил, что звери появлялись только за нашими спинами. Мы ни разу не видели ни одного, который действительно материализовался бы из воздуха. Я не терял способности рассуждать и был уверен, что звери попадают в комнату через какую-нибудь потайную, хитро спрятанную дверь.

Среди украшений, висевших на кожаных латах Тарса Таркаса – единственной одежды марсиан – висело небольшое зеркальце. Оно блестело на его широкой спине между плечами и талией. И вот когда он встал, глядя на только что сраженного противника, мой взгляд случайно упал на это зеркальце, и на блестящей поверхности я увидел нечто, заставившее прошептать:

– Стой, Тарс Таркас! Стой и не двигай ни одним своим мускулом.

Он ничего не спросил, а встал, как каменная статуя, я же следил за отражением.

Я увидел в зеркале, как часть стены отодвинулась. Она вертелась на оси, и вместе с ней двигалась часть пола. Все было так хорошо пригнано, что при тусклом освещении комнаты нельзя было различить ни единого зазора.

Когда стена сделала пол-оборота, я увидел большого зверя, сидящего на части пола за стеной комнаты. Оборот завершился, зверь оказался на нашей стороне. Это было очень просто!

Но еще больше меня заинтересовало то, что я успел увидеть сквозь отверстие. Я разглядел большую, хорошо освещенную комнату, в которой несколько мужчин и женщин были прикованы к стене. Перед ними стоял человек с жестоким лицом, который, очевидно, управлял механизмом секретной двери. Он был не красный, как красные люди Марса, не зеленый, как Тарс Таркас, а белый, как я, но с густой гривой желтых волос.

Пленники были красными марсианами. Вместе с ними были прикованы дикие животные вроде львов и другие, не менее страшные.

Когда я повернулся к другу, с моей души словно тяжесть спала.

– Следи за стеной в твоем конце комнаты, Тарс Таркас, – предупредил я. – Они выпускают зверей через потайные двери.

Я стоял рядом с ним и говорил шепотом, чтобы наши мучители не догадались, что секрет их раскрыт.

Когда мы встали лицом к противоположным концам комнаты, нападения прекратились. Мне стало ясно, что стены каким-то образом пробуравлены и за нашими действиями следят.

Наконец мне в голову пришла идея. Я прислонился спиной к спине Тарса Таркаса и тихим шепотом познакомил его с ней, не отрывая, однако, глаз от стены перед собой. Великий тарк проворчал в знак согласия и начал пятиться к стене, на которую я смотрел, медленно приближаясь.

На расстоянии десяти футов от потайной двери я шепнул Тарсу Таркасу, чтобы тот остановился. Предупредив, чтобы он стоял абсолютно спокойно, пока не подам условного сигнала, я быстро повернулся спиной к двери, сквозь которую почти чувствовал устремленные на нас глаза нашего злобного палача.

Я немедленно уставился в зеркало, висевшее на спине Тарса Таркаса, и с напряженным вниманием следил за стеной, которая уже выпустила на нас столько кошмарных чудовищ. Вскоре я увидел, как золотая поверхность пришла в движение. Я немедленно дал знак Тарсу Таркасу и прыгнул в отступающую половину вертящейся двери. Повернулся и Тарс Таркас, он тоже прыгнул в проем.

Я очутился в соседней комнате лицом к лицу с человеком, которого мельком видел. Он был приблизительно моего роста, с сильными мускулами и до мельчайших деталей походил на людей Земли.

На поясе у него висели меч, шпага, кинжал и один из страшных радио-револьверов, которые обычны на Марсе.

Я был вооружен одним мечом, а потому по боевым обычаям и этике Марса враг мог встретить меня только таким же оружием. Но, очевидно, этот молодчик не считался с моральными законами, и не успел я очутиться рядом, как он выхватил револьвер. Удар меча вышиб револьвер из его рук. Тогда он схватился за меч, и мы вступили в смертельный бой.

Он был удивительным бойцом, по-видимому, очень тренированным, между тем как я десять лет не держал меча в руке. К счастью, я быстро вспомнил навыки ведения боя, и через несколько минут мой противник заметил, что дерется с ровней.

Его лицо покрылось мертвенной бледностью, когда он увидел, что я неуязвим, между тем как кровь струилась по его лицу и телу из десятка мелких ран.

– Кто ты, белый человек? – прошептал он. – По цвету твоей кожи видно, что ты не житель внешнего мира Барсума, а вместе с тем ты и не наш!

Последняя фраза звучала почти как вопрос.

– А что, если я из храма Иссы? – рискнул я спросить наудачу.

– Да смилуется судьба! – воскликнул он, побледнев еще больше.

Его ответ доказывал, что такой храм существует и в нем люди, подобные мне. Противник боялся обитателей храма или же так почитал их, что дрожал при мысли о своей дерзости.

Впрочем, сейчас мне было не до рассуждений! Нужно во что бы то ни стало всадить ему между ребер меч, и это мне наконец-то удалось!

Прикованные пленники следили за нашим поединком в глубоком молчании. В комнате не раздалось ни звука, кроме звона мечей, мягкого шарканья наших босых ног и тех немногих слов, которыми мы шепотом обменялись сквозь стиснутые зубы. Но как только тело противника безжизненной массой рухнуло на пол, предостерегающий крик вырвался у одной из пленниц.

– Обернись назад! Берегись! – закричала она.

При первом же звуке ее пронзительного крика я оглянулся и увидел перед собой второго человека той же расы, как тот, что лежал у моих ног.

Он подкрался ко мне из темного коридора и уже занес надо мной меч. Тарс Таркас исчез, и секретная панель, через которую я проник, была закрыта.

Как я желал в ту минуту, чтобы друг был со мной! Я уже много часов почти беспрерывно сражался. Я прошел столько испытаний и пережил столько потрясений, что мои жизненные силы были на исходе. К тому же я не ел и не спал целые сутки.

Я был вконец утомлен и в первый раз за многие годы спросил себя, а в состоянии ли я справиться с новым противником. Но выхода не было. Нужно как можно быстрее и яростнее кинуться в бой. Единственное спасение – сбить его с ног стремительным натиском. У меня не было надежды выдержать длительный бой.

Но мой противник, очевидно, считал по-другому. Он отступал, парировал, отскакивал в сторону и вновь наступал, пока наконец силы мои не истощились совершенно. Он был необычайно искусным бойцом, еще более искусным, чем мой предыдущий противник, и должен сознаться, что он здорово загонял меня и чуть не прикончил.

Я чувствовал, как силы мои уходят, перед глазами колеблется какой-то туман, я шатался, спотыкался, делал частые промахи. Тогда-то он и привел в исполнение свой хитрый замысел, который едва не стоил мне жизни.

Наступая, он заставил меня пятиться. Я очутился перед телом его мертвого товарища. Тогда он ринулся с такой неожиданной силой, что я, силясь перешагнуть труп, споткнулся и упал навзничь.

Моя голова со стуком ударилась о твердый пол, и, как ни странно, этому обстоятельству я и обязан своей жизнью. Удар прояснил мой мозг, а боль вызвала бешеную злобу. В эту минуту я был готов голыми руками разорвать врага, и думаю, что сделал бы это, но моя правая рука нащупала холодный металл.

Не глядя, я уже знал, что в моем распоряжении револьвер убитого врага. Мой противник подскочил, направляя конец блестящего клинка прямо в сердце. С его губ сорвался жестокий насмешливый хохот, который я слышал внутри таинственной комнаты.

С этой злобной, полной ненависти усмешкой на тонких губах он и умер, когда его сразила пуля револьвера.

Его тело свалилось на меня. Вероятно, при падении рукоятка меча ударила меня по голове, потому что я потерял сознание.

4. Тувия

Меня привел в себя шум борьбы. В первую минуту я никак не мог сообразить, где нахожусь и откуда доносятся звуки. Прислушавшись, понял, что борются за ближайшей стеной. Можно было различить шарканье ног, звериное рычание, звон оружия и тяжелое дыхание человека.

Встав на ноги, я быстро оглядел комнату, в которой встретил такой теплый прием. Пленники и дикие животные были прикованы к противоположной стене, и их глаза, устремленные на меня, выражали любопытство, мрачную ярость, изумление и надежду.

Надежда ясно отражалась на красивом и одухотворенном лице марсианки, которая своим криком спасла мне жизнь. Она была типичной представительницей прекрасной высшей марсианской расы, которая по внешности очень близка к белой расе земных людей, за исключением цвета кожи. На ней не было никаких украшений, и поэтому я не мог установить, каково было ее положение в обществе. В настоящее время она, очевидно, была пленницей или рабыней.

Прошло несколько секунд, прежде чем я догадался, что означают звуки из-за стены. Это Тарс Таркас! Он, очевидно, отчаянно борется с дикими животными или людьми.

Издав ободряющий крик, я всей тяжестью навалился на потайную дверь, но так же безрезультатно, как если бы пытался сдвинуть скалу. Я лихорадочно принялся искать механизм вертящейся панели, но все мои поиски были бесплодны. Я уже занес меч, намереваясь пробить золотую стену, как голос молодой пленницы остановил:

– Сбереги свой меч, славный воин, он еще пригодится! Не разбивай его о крепкий металл, который без труда поддается легкому нажиму руки человека, знающего секрет замка.

– Знаешь ли ты секрет? – спросил я.

– Да! Освободи меня, и я пропущу тебя в комнату ужасов, раз ты этого желаешь. Ключи от моих оков у первого человека, убитого тобой. Но зачем ты собрался идти обратно? Ты снова лицом к лицу столкнешься со свирепым бенсом или с другим чудовищем, которого выпустят в эту страшную ловушку.

– Мой друг сражается там один, – ответил я, лихорадочно обыскивая мертвого сторожа этой мрачной ужасной комнаты.

На овальном кольце висело много ключей, но прекрасная марсианка быстро выбрала тот, который открыл большой замок у ее пояса, и поспешила к секретной панели.

Она снова выбрала ключ. На этот раз это была тонкая штучка, наподобие иглы, которую она всунула в почти незаметную скважину в стене. Дверь немедленно повернулась на оси, и смежная часть пола, на которой я стоял, очутилась вместе со мной в комнате, где дрался Тарс Таркас.

Великий тарк прислонился спиной к углу, а вокруг него полукругом стояли с полдюжины огромных чудовищ, ожидавших удобного случая, чтобы наброситься на моего товарища. Их головы и плечи, залитые кровью, говорили об их неосторожности и искусстве зеленого воина. Тело моего друга тоже имело красноречивые следы лютого нападения.

Острые когти и жестокие клыки разодрали буквально в клочья его ногу, руку и грудь. Он так ослабел от потери крови и напряжения, что был способен стоять, лишь прислонясь к стене. Но все же боролся со свирепыми врагами с упорством и непреклонным мужеством людей своей породы. Он казался олицетворением старинной марсианской поговорки, которая гласит: «Оставь тарку голову и одну руку, и он сумеет победить!»

Мой приход вызвал безобразную улыбку на его лице, испещренном царапинами. Улыбка могла означать удовольствие, или просто ему стало смешно при виде меня, окровавленного и всклокоченного.

Я уже приготовился вмешаться в борьбу и поднял меч, когда нежная рука опустилась на мое плечо. Обернувшись, я, к своему удивлению, увидел, что молодая девушка последовала за мной в комнату.

– Постой, – прошептала она, – я справлюсь с ними сама.

Спасительница оттолкнула меня и приблизилась, беззащитная, к рычащим бенсам.

Подойдя поближе, она тихим, но решительным тоном произнесла одно слово. С быстротой молнии обернулись к ней огромные животные, и я замер от ужаса, ожидая, что они разорвут ее в клочья. Но вместо этого звери подползли к ее ногам, как щенята, ожидающие заслуженного наказания.

Она снова сказала им что-то, но так тихо, что я ничего не расслышал, и затем направилась в угол комнаты с шестью огромными чудовищами, следовавшими за ней по пятам. Одного за другим вывела она их через секретную панель в смежную комнату, а когда последний зверь удалился, обернулась и улыбнулась, посмотрев на наши растерянные лица, и вышла. С минуту мы молчали. Затем Тарс Таркас сказал:

– Я слышал шум борьбы за стеной, через которую ты прошел, но не боялся за тебя, Джон Картер, пока не раздался револьверный выстрел. Я знал, что на всем Барсуме нет человека, который бился с тобой холодным оружием и остался бы жив. Но этот выстрел совершенно лишил меня надежды: я ведь знал, что у тебя не было револьвера. Расскажи, что случилось?

Я выполнил просьбу, затем мы принялись искать секретную панель, через которую я только что вошел. Она, я знал, лежала напротив двери, через которую девушка вывела диких зверей.

Но, к нашему разочарованию, панель не поддавалась усилиям. Мы надеялись каким-либо образом выбраться. Пленники были прикованы – это доказывало, что имелся какой-то выход, через который можно было спастись от страшных существ, населяющих этот ад.

Мы несколько раз переходили от одной золотой двери к другой – и все без успеха. Отчаяние охватило нас. Мы уже отказались от всяких надежд, когда одна из панелей бесшумно повернулась, и в комнате появилась та же молодая девушка, которая вывела бенсов.

– Кто вы, – спросила она, – дерзающие искать спасения из долины Дор и от смерти, которую выбрали?

– Я не выбирал смерти, девушка, – возразил я. – Я не с Барсума и не предпринимал добровольного паломничества к реке Исс. Мой друг, джеддак всех тарков, пока еще не выразил желания вернуться в живой мир, но я все же заберу его с собой. Я спасу его от той лжи, которая завлекла его в это страшное место!

Сам я – человек другого мира. Я – Джон Картер, член семьи Тардоса Мориса, джеддака Гелиума. Быть может, случайно какой-нибудь слух обо мне и достиг пределов вашего адского обиталища.

Она улыбнулась.

– Да, – ответила она, – все, что происходит в мире, покинутом нами, известно. Я слышала о тебе много лет тому назад. Жрецы часто удивлялись, куда ты мог убежать: тебя не смогли найти на всем Барсуме, а паломничество к реке Исс ты тоже не совершал.

– Скажи мне, – спросил я, – кто ты? Ты кажешься пленницей, однако твоя власть над дикими зверями вряд ли была бы дана рабыне.

– И все же я рабыня, – ответила она. – Уже целых пятнадцать лет я нахожусь в рабстве в этом ужасном месте, но теперь я им надоела. Они боятся меня, потому что я знаю их тайны. Недавно они приговорили меня к смерти.

Она содрогнулась.

– К какой смерти?

Она ответила:

– Святые жрецы употребляют в пищу мясо людей, умерших под высасывающими губами растительных чудовищ. Они едят мясо, из которого выкачана кровь. К такой смерти я и была приговорена. Это должно было случиться сегодня. Ваш приход помешал им.

– Значит, я прикончил двух святых жрецов? – спросил я весело.

– О нет! Те, которых ты убил, были младшими жрецами, но они принадлежат к той же жестокой и злобной расе. Святые жрецы живут на внешних скатах этих мрачных гор, обращенных к миру, поставляющему жертвы.

Целый лабиринт коридоров соединяет эти пещеры с роскошными дворцами святых жрецов. Через эти коридоры проходят младшие жрецы, многочисленные рабы, пленники, дикие звери – все мрачные обитатели нашего бессолнечного мира.

В этой огромной сети извилистых переходов и бесчисленных комнат живут мужчины, женщины и звери, которые родились в этом мрачном подземном мире, никогда не видели дневного света – и никогда его не увидят.

Они выполняют приказы жрецов: доставляют им развлечение и пищу. Время от времени какому-нибудь злополучному пленнику удается спастись от растительных людей и больших белых обезьян, которые оберегают храм Иссы, но спастись только для того, чтобы попасть в безжалостные когти жрецов. Иногда, как это было со мной, святой жрец, стоящий на страже на высоком уступе в том месте, где река вытекает из-под Золотых Скал, избирает себе жертву, которая чем-либо понравилась.

Всех, кто попал в долину Дор, отдают растительным людям и большим белым обезьянам, а их руки и украшения по обычаю передаются жрецам. Но если кто-нибудь хотя бы на несколько часов сумеет спастись от страшных обитателей долины, то делается полной собственностью жрецов.

Говорят, что иногда какой-нибудь жертве барсумских предрассудков удается случайно спастись от бесчисленных врагов, которые подстерегают на всем пути до выхода из подземного перехода, по которому на протяжении тысячи миль течет Исс. Иногда такой жертве удается добраться до стен храма Иссы. Что случается с ней тогда – неизвестно. Даже святые жрецы не знают, какая судьба ожидает человека, проникшего в храм, потому что никто из тех, кто вошел, назад не вернулся. Храм Иссы для жрецов является тем же, чем долина Дор – для остальных жителей Барсума. Он представляется им убежищем высшего мира, покоя и счастья, куда они надеются перейти после этой жизни и где их ждет вечность среди тех плотских наслаждений, которые считаются высшим блаженством у этой умной, но развращенной расы.

– Значит, как я понимаю, храм Иссы – это рай в раю, – сказал я. – Будем надеяться, что святых жрецов там встретят так же приветливо, как они здесь встречают своих жертв.

– Кто знает, – прошептала девушка.

– Судя по тому, что ты рассказала, эти жрецы – такие же простые смертные, как и мы. Однако с каким благоговением говорят о них на Барсуме! И почитают как богов.

– Жрецы смертны, – ответила она. – Те из них, которые не доживают до назначенного им жизненного предела – до тысячи лет, – могут умереть от тех же причин, что ты или я. После этого предела они, в силу обычая, отправляются в свой последний путь через длинный туннель, который ведет к Иссе.

Говорят, что те, которые умирают, не достигнув тысячи лет, воплощаются на время в образе растительных людей. В этом образе они доживают до своего предела. Вот почему растительные люди священны для жрецов. Они верят, что каждое из этих ужасных созданий было когда-то жрецом.

– А если растительный человек умирает? – спросил я.

– Если он умирает до истечения тысячи лет, считая со дня рождения жреца, то душа его переходит в большую белую обезьяну. Но если и эта обезьяна умрет до истечения срока, то душа гибнет навеки и переходит в тело одного из липких силианов (пресмыкающееся, род земного крокодила), которые тысячами извиваются в безмолвных водах озера Корус при свете луны, когда солнце заходит и странные тени бродят по долине Дор.

– Мы сегодня отправили немало святых жрецов к силианам, – со смехом сказал Тарс Таркас.

– Потому-то вас и ожидает самая страшная смерть, – промолвила девушка, – и она наступит – вы не сможете спастись.

– Один человек спасся несколько сот лет назад, – напомнил я. – Что удалось раз, может случиться и во второй.

– Не стоит даже пытаться, – ответила она безнадежно.

– А мы все-таки попытаемся! – вскричал я. – И ты пойдешь с нами, если захочешь.

– Чтобы меня убил собственный народ и память обо мне стала позором для семьи и всего племени? Ты должен был подумать, прежде чем предлагать мне это!

Тарс Таркас слушал в молчании. Я чувствовал, что взгляд его устремлен на меня. Я знал, что он ждет моих слов с таким же напряжением, как подсудимый ожидает чтения своего приговора из уст судьи. То, что я посоветую девушке, станет нашим общим уделом. Если я склонюсь перед неумолимым вековым суеверием, мы должны будем смириться с судьбой и без борьбы ожидать ужасной смерти.

– Мы имеем право бороться, – ответил я. – Если мы спасемся, наше нравственное чувство не будет оскорблено, потому что мы выяснили, что сказочная жизнь в благословенной долине Дор – злостная выдумка. Мы знаем, что долина не священна, мы знаем, что святые жрецы не святы, что они жестокие и бессердечные смертные, ведающие о вечной жизни не больше нас.

Приложить все усилия к спасению – не только наше право, но и священный долг – долг, перед которым нельзя отступить, даже если известно, что нас ожидают брань и пытки со стороны народа, когда мы к нему вернемся.

Ведь только так мы сможем открыть истину людям внешнего мира! Я прекрасно сознаю, что нашему рассказу вряд ли поверят: люди так крепко держатся за свои суеверия! Но мы станем жалкими трусами, если забудем о чувстве долга, которым должны руководствоваться.

К тому же у нас есть шанс, что свидетельству нескольких лиц поверят скорее и, быть может, даже согласятся отправить экспедицию для исследования этой страшной местности.

Девушка и зеленый воин стояли молча, погруженные в глубокие раздумья. Девушка первой прервала молчание.

– Для меня это новая точка зрения, – промолвила она. – Я готова отдать свою жизнь тысячу раз, если спасу хоть одну душу от ужасного существования, которое здесь вела! Да, ты прав! Я пойду за тобой, хотя и сомневаюсь, что мы спасемся.

Я вопросительно взглянул на тарка.

– Куда бы Джон Картер ни повел меня – к врагам ли храма Иссы или на дно Коруса, к снегам севера или к снегам юга, – Тарс Таркас всюду последует за ним!

– Идемте же немедля! – воскликнул я. – Мы должны двигаться, потому что не может быть спасения в сердце этой горы и в четырех стенах этой комнаты смерти.

– Идемте, – повторила девушка, – но не льсти себе надеждой: на территории жрецов любое место не лучше этого!

С такими словами она повернула секретную панель, которая отделяла нас от помещения, где я нашел ее и других пленников.

Их было десять красных марсиан, мужчин и женщин. Мы кратко объяснили им свой план. Они решили идти за нами, хотя трепетали при мысли так искушать судьбу и идти наперекор древнему суеверию. Между тем все они на своем горьком опыте убедились, как лгала им старая религия, как нагло обманывали их святые жрецы.

Тувия, девушка, которую я освободил, освободила от оков других пленников. Тарс Таркас и я сняли с тел убитых жрецов оружие, мечи, кинжалы и два револьвера самого совершенного типа, который известен красным марсианам.

Мы распределили оружие среди наших спутников. Револьверы отдали двум женщинам, в том числе и Тувии.

Она была нашим проводником, и мы быстро, но осторожно отправились вслед за ней лабиринтами проходов. Мы проходили через большие комнаты, высеченные в массиве скалы, шли по извилистым коридорам, карабкались на крутые подъемы и прятались в темных нишах при звуках шагов.

Тувия вела нас в отдельную кладовую, где, по ее словам, было много оружия и снарядов. Оттуда она собиралась выйти на вершину скалы, а там уж вся надежда на нашу сообразительность. Станем прорываться через твердыню святых жрецов к внешнему миру.

– И даже тогда, – воскликнула Тувия, – мы не будем в безопасности! Длинны руки святых жрецов! Они достигают любого места в Барсуме. Их тайные храмы прячутся в сердце каждой общины. Куда бы мы ни пришли, весть о нашем бегстве опередит нас и смерть настигнет раньше, чем мы сможем разоблачить жрецов.

Мы шли уже около часа, не встречая препятствий. Тувия шепнула, что мы близки к цели, и тут при входе в обширную комнату мы наткнулись на человека, очевидно, жреца.

Кроме обычного кожаного наряда и украшений он носил вокруг лба массивный золотой обруч с огромным камнем в центре. Точную копию камня я видел около двадцати лет тому назад на груди маленького старика на атмосферной станции.

Бесценное сокровище Барсума! Известны только два таких камня, их носили хранители атмосферных машин, накачивавших на Марсе искусственный воздух.

Этот камень был приблизительно такой же величины, как и тот, на станции. Он имел около дюйма в диаметре и излучал девять ясно различимых лучей: семь основных цветов нашей земной призмы и еще два луча, которые на Земле неизвестны. Их изумительная красота не поддается описанию.

Глаза жреца сузились и злобно сверкнули.

– Стойте! – вскричал он. – Что это значит, Тувия?

Вместо ответа девушка подняла свой револьвер и в упор выстрелила. Он без звука свалился мертвый.

– Гадина! – прошипела она. – Наконец-то я отомстила тебе!

Она повернулась ко мне, желая, видимо, что-то мне объяснить, но внезапно глаза ее расширились от удивления, и она с легким возгласом бросилась ко мне.

– О воин! – вскричала она. – Судьба действительно к нам благосклонна! Предстоит трудный путь, но благодаря твари, которая лежит на полу, мы все же пробьемся к внешнему миру. Разве ты не замечаешь чудесного сходства между собой и этим святым жрецом?

Действительно – он был моего роста, а глаза и черты лица очень напоминали мои, но на голове у него развевалась копна желтых волос, как и у тех, которых я убил раньше, а у меня черные и коротко остриженные волосы.

– Что же из этого? – спросил я Тувию. – Неужели ты думаешь, что я смогу со своими короткими черными волосами выдавать себя за желтоволосого служителя вашего адского культа?

Она улыбнулась и вместо ответа подошла к телу убитого. Встала на колени и сняла золотой обруч, а вместе с ним, к моему удивлению, и весь скальп с головы мертвеца.

Она надела этот желтый парик на мои черные волосы и увенчала золотым обручем со сверкающим камнем.

– Надень его кожаный наряд, – сказала она, – и ты сможешь свободно пройти по владениям жрецов, потому что Сатор Трог был святым жрецом десятого цикла и имел великую власть.

Когда я наклонился над мертвым, чтобы снять наряд, то заметил, что на его голове не росло ни единого волоса: она была гладка, как яйцо!

– Они все такие от рождения, – объяснила Тувия, заметив мое недоумение. – Раса, от которой они произошли, обладала роскошными золотистыми волосами, но уже много веков как совсем облысела. Парик сделался важной принадлежностью их наряда, и считается величайшим позором, если жрец публично покажется без него.

Через минуту я стоял, полностью облаченный в наряд жреца. По совету Тувии двое бывших пленников понесли тело жреца, мы продолжали путь к кладовой и достигли ее без дальнейших злоключений.

Ключи, снятые с первого убитого жреца, открыли нам доступ в кладовую, и мы быстро запаслись достаточным количеством оружия и снарядов. К этому времени я уже так утомился, что был не в состоянии двинуться дальше. Я посоветовал Тарсу Таркасу отдохнуть и приказал двум спутникам нести караульную службу, а сам повалился на пол.

Через минуту я уже крепко спал.

5. В подземном лабиринте

Не знаю, сколько времени проспал я на полу кладовой, но, должно быть, немало. Меня разбудили тревожные крики. Не успел я собраться с мыслями и сообразить, где нахожусь, как услышал выстрелы, звук которых гулко прокатился по подземным коридорам.

Я вскочил на ноги. В дверях, противоположных тем, через которые мы вошли в комнату, стояли двенадцать младших жрецов. Вокруг меня извивались в предсмертных судорогах тела наших спутников: спаслись только Тувия и Тарс Таркас, которые, подобно мне, лежали на полу и избежали губительного огня.

При виде меня жрецы опустили ружья, и на их лицах выразился испуг и изумление. Я немедленно воспользовался этим.

– Что это значит? – вскричал я гневно. – Не хватает, чтобы Сатор Трог был убит своими подчиненными!

– Смилуйся, владыка десятого цикла! – вскричал один из жрецов, а остальные попятились к двери, как бы желая скрыться с глаз разгневанного повелителя.

– Спроси, что им здесь нужно, – шепнула мне Тувия.

– Эй, что вы здесь делаете? – крикнул я.

– Двое из внешнего мира бежали и скрываются во владениях жрецов. Мы искали их по приказанию отца жрецов. Один из них белый с черными волосами, а другой – огромный зеленый воин.

И при этом жрец бросил подозрительный взгляд на Тарса Таркаса.

– Вот он! – воскликнула Тувия. – И если бы вы взглянули на мертвого человека у двери, то признали бы и другого. Сатору Трогу и его рабам удалось выполнить то, чего младшие жрецы охраны не сумели сделать, – убить одного и захватить в плен другого. За это Сатор Трог даровал им свободу. А вы, в вашем неразумении, убили всех, кроме меня, и чуть не убили самого великого Сатора Трога!

Жрецы казались испуганными и пришибленными.

– Не лучше ли им бросить эти тела растительным людям и вернуться к себе, владыка? – обратилась ко мне Тувия.

– Да, сделайте, как вам укажет Тувия, – сказал я.

Когда жрецы подняли тела, я заметил, как один из них при виде мертвого лица Сатора Трога бросил украдкой взгляд в мою сторону. Я мог бы поклясться, что он что-то заподозрил, но свое подозрение не осмелился высказать.

Вынося тело из комнаты, он снова окинул меня быстрым взглядом, а затем перевел глаза на блестящий плешивый череп мертвеца, и на губах его зазмеилась торжествующая улыбка.

Только Тарс Таркас, Тувия и я остались в живых. Роковые выстрелы жрецов лишили наших спутников последнего шанса.

Как только мрачная процессия с покойниками скрылась, Тувия стала торопить нас к бегству. Она тоже заметила подозрительный взгляд жреца, выносившего тело Сатора Трога.

– Его подозрения опасны, – молвила она. – Жрец не осмелился обвинить тебя, боясь ошибиться, но есть жрецы выше рангом. Если они начнут тщательное расследование, оно приведет нас к роковому концу.

Я пожал плечами. Мне и самому казалось, что концом всех усилий станет смерть. Хотя сон и освежил, но я чувствовал себя слабым от потери крови. Раны мои горели. Медицинской помощи ожидать было неоткуда. Как бы я хотел иметь мази и настойки зеленых марсианских женщин, которые обладали почти волшебной целительной силой! Эти средства возродили бы меня через час.

Настроение было подавленным. Никогда еще я не чувствовал такой полной безнадежности перед лицом опасности. В эту минуту случайный сквозняк подхватил длинные желтые волосы моего парика, и они скользнули по лицу.

Откроет ли мой маскарад дорогу к свободе? Можем ли мы спастись, если бежим раньше, чем будет поднята общая тревога? И я решил сделать еще одну попытку.

– Что предпримет жрец, Тувия? – спросил я. – Когда они смогут вернуться?

– Он направится прямо к отцу жрецов, к старому Матаи Шангу. Ему придется ждать аудиенции, но он занимает высокое положение среди младших жрецов, и его скоро допустят. Если Матаи Шанг поверит, то через час все коридоры и комнаты, дворцы и сады будут оцеплены сыщиками. Значит, у нас все же есть час. Мы должны пройти прямо на вершину скал, – ответила она, – а оттуда через сады во внутренний двор. Затем наш путь будет пролегать между храмами жрецов к внешнему двору. А потом еще укрепления. Нет, нет, это совсем безнадежно! Десять тысяч воинов не смогли бы пробиться к свободе из этого ужасного места. С начала мира жрецы работают над укреплением своей твердыни. Беспрерывная линия неприступных крепостей окружает внешние склоны горы Оц. За этими укреплениями находится миллион бойцов, всегда готовых к сражению. Дворы и сады полны рабами, женщинами и детьми. Нельзя пройти и несколько шагов без того, чтобы не быть обнаруженным.

– Если нет другого пути, Тувия, ни к чему распространяться о затруднениях!

– Не стоит ли нам лучше выбираться после наступления темноты? – спросил Тарс Таркас. – Днем, по-видимому, нет никаких шансов на успех.

– Ах! Ночью укрепления хорошо охраняются, может быть, даже лучше, чем днем. Правда, в садах и во дворе меньше народа, – ответила Тувия.

– Который теперь час? – спросил я.

– Была полночь, когда ты меня освободил, – сказала Тувия. – Через два часа мы были в кладовой. Здесь ты проспал четырнадцать часов. Теперь, должно быть, опять солнечный закат. Пойдем к какому-нибудь ближайшему отверстию в скале и посмотрим.

Она вела нас по извилистым коридорам, пока мы не подошли к щели в стене, выходящей на долину Дор.

По правую руку от нас, за западными склонами горы Оц, садился огромный красный шар солнца.

Немного ниже нас на балкончике стоял на часах святой жрец. Красное служебное платье для защиты от ночного холода было туго стянуто вокруг его тела. Атмосфера там настолько разреженная, что поглощает очень мало солнечного тепла, потому днем всегда страшно жарко, а ночью необычайно холодно. Такая атмосфера не преломляет солнечных лучей, поэтому на Марсе нет сумерек. Когда огромный солнечный шар скрывается за горизонтом, впечатление такое, как если бы потушили лампу в комнате. После блестящего света наступает полный мрак. Тогда восходят луны, таинственные волшебные луны Марса, низко пробегающие над планетой, как большие метеориты.

Заходящее солнце кидало яркие блики на западный берег Коруса, на пурпурный луг и роскошные леса. Под деревьями паслись стада растительных людей. Взрослые стояли, вытянувшись во весь рост, и подрезали своими когтями листья и ветки. Теперь я понял, отчего деревья были подрезаны так тщательно, что я даже вообразил накануне, что нахожусь в лондонском парке!

Стоя у окна, мы смотрели на Исс, вытекающий из-под скал. Вскоре показался челн, нагруженный людьми внешнего мира. Их было двенадцать. Все они принадлежали к высококультурной красной расе, господствующей на Марсе.

Взгляд сторожевого жреца немедленно устремился на обреченных. Он поднял голову и, перегнувшись через низкие перила, окаймлявшие балкон, испустил пронзительный зловещий крик, которым созывал к нападению дьяволов этого адского места.

С минуту животные стояли, навострив уши, а затем огромными неуклюжими прыжками бросились из рощи к берегу.

Путешественники высадились и стояли на лугу, когда ужасная орда накинулась на них. Бесплодные попытки защититься и вопли ужаса быстро прекратились. Наступило молчание, отвратительные губы мерзких чудовищ присасывались к телам несчастных жертв.

Я с отвращением отвернулся.

– Их пир скоро закончится, – сказала Тувия. – Большие белые обезьяны получат мясо после того, как растительные люди высосут кровь. Смотри, они уже идут!

Я посмотрел, куда показывала девушка, и увидел десяток белых человекоподобных существ, бегущих через долину к реке. Но в эту минуту зашло солнце, и нас окутал полный мрак.

Не теряя времени, Тувия повела нас по коридору, уровень которого все поднимался. Этот проход должен был вывести нас на поверхность, лежащую на тысячу футов выше уровня, на котором мы находились первоначально.

Дважды огромные бенсы, которые свободно бродили по коридорам, преграждали нам путь, но всякий раз Тувия отдавала им тихие приказы, и рычащие звери угрюмо скрывались.

– Если все препятствия ты одолеешь так же легко, то мы выберемся без труда, – сказал я улыбаясь. – Как ты делаешь это, Тувия?

Она засмеялась, но потом содрогнулась.

– Я и сама не знаю, – промолвила она. – Когда я попала сюда, навлекла на себя гнев Сатора Трога за то, что оттолкнула его. Он приказал бросить меня в одну из больших ям во внутренних садах. Яма была полна бенсами. У себя на родине я привыкла приказывать. Что-то в моем голосе устрашило зверей, когда они прыгнули. Вместо того чтобы разорвать меня в клочья, как того желал Сатор Трог, они улеглись у моих ног и начали ласкаться. Это так забавляло Сатора Трога и его друзей, что они оставили меня для дрессировки этих страшных животных. Я их всех знаю по именам. Их много бродит по нижним коридорам: пленники часто умирают в цепях, и бенсы помогают очищать проходы от трупов.

Наверху, в храмах и садах, бенсы содержатся в ямах. Жрецы их боятся и поэтому избегают нижних коридоров, разве что этого потребует служба.

Слова Тувии родили во мне новую мысль.

– А не взять ли нам с собой нескольких бенсов и не выпустить ли их на волю? – спросил я.

Тувия засмеялась.

– Да! Это, наверное, отвлекло бы внимание от нас.

Она начала звать зверей тихим певучим голосом и продолжала напевать в то время, как мы кружились по лабиринту подземных коридоров и комнат.

Вскоре позади послышались шаги мягких лап, и, обернувшись, я увидел пару больших зеленых глаз, горевших в темноте. Из бокового коридора тихо выскользнула гибкая темная фигура.

Мы спешили вперед. Со всех сторон раздавалось глухое рычание. Свирепые звери один за другим отзывались на зов своей госпожи.

Каждому из тех, кто присоединялся к нам, она говорила что-то. Они шли за нами, как хорошо вышколенные терьеры. Но я смотрел с опаской на смертоносные челюсти, покрытые пеной. Тарс Таркас и я, по-видимому, возбуждали их аппетит, и львы бросали на нас кровожадные взгляды.

Вскоре нас окружало пятьдесят животных. Двое из них шли рядом с Тувией наподобие стражи. Время от времени гладкое холодное туловище касалось моих голых ног.

Я никогда не забуду этой необычайной картины. Среди золотых стен, сиявших драгоценными камнями, тускло мерцал свет редких ламп. Огромные звери бесшумно ступали по камню. Рядом со мной шагала безмолвная фигура тарка, я выступал, увенчанный драгоценной диадемой жреца, и впереди нас шла прекрасная нежная девушка.

Вскоре мы добрались до большой комнаты, которая была освещена ярче, чем коридоры. Тувия остановила нас, осторожно подкралась к двери и заглянула внутрь. Затем знаком приказала следовать за ней.

Комната была наполнена странными существами, которые населяют этот подземный мир. Это была необычайно богатая коллекция выродков – потомство пленников внешнего мира, странная помесь красных и зеленых марсиан и белой расы жрецов. Постоянно заключенные в подвалах, они больше походили на трупы, чем на живых существ. Многие были искалечены; большая часть из них, по словам Тувии, потеряла способность видеть.

Они кучами валялись на полу, их вид напомнил мне иллюстрации к Дантову аду. Можно ли отыскать более подходящее сравнение? Разве это место не было настоящим адом, населенным погибшими душами, проклятыми навеки, без всякой надежды на спасение?

Осторожно пробирались мы через комнату, обходя группы спящих. Бенсы жадно поводили ноздрями при виде соблазнительной добычи, в таком изобилии лежащей перед ними.

Мы прошли ряд похожих комнат. В некоторых пленники и звери томились в оковах.

– Почему не видно ни одного жреца? – спросил я Тувию.

– Они редко спускаются ночью в подземные коридоры. Бенсы бродят здесь на свободе; жрецы их боятся. Они боятся всех обитателей этого мрачного мира, которых сами же вскормили. Иногда пленники восстают и убивают мучителей. Жрец никогда не может быть уверен, что из какого-нибудь темного угла не выпрыгнет убийца.

Днем другое дело. Коридоры и комнаты переполнены стражей, которая ходит взад и вперед. Из верхних храмов сотнями приходят рабы в кладовые и склады. Всюду кипит жизнь. Ты этого не видел сегодня, потому что я вела вас кружным путем. Однако и теперь нам может повстречаться жрец, иногда они заходят сюда и после заката солнца. Поэтому-то я и продвигаюсь с такой осторожностью.

Но мы благополучно достигли верхних этажей, и Тувия остановила нас перед невысоким, но крутым подъемом.

– Над нами, – сказала она, – дверь во внутренние сады. Отсюда до внешних укреплений на протяжении четырех миль нам грозят бесчисленные опасности. Стража охраняет дворы, храмы, сады. Каждый дюйм укреплений находится под наблюдением часового.

Я не мог понять, для чего жрецам нужна эта огромная вооруженная охрана, если их крепость и так окружена тайной и суеверием и ни один человек Барсума не осмелился бы приблизиться. Я спросил Тувию, каких врагов опасаются жрецы в своей неприступной твердыне.

Мы стояли у двери.

– Они боятся черных пиратов Барсума, – сказала она. – Да защитят от них наши предки!

Дверь открылась. Холодный воздух ночи дунул нам в лицо.

Огромные бенсы, почуяв непривычные запахи, с глухим рычанием бросились мимо нас в сад.

Внезапно с крыши храма раздался громкий тревожный окрик. Он был подхвачен и передавался от поста к посту, пока не замер вдали.

Меч великого тарка выпал из ножен. Тувия, вздрогнув от страха, прижалась ко мне.

6. Черные пираты Барсума

– Что это за шум? – спросил я девушку.

Вместо ответа она указала на небо. Я взглянул наверх и различил неясные темные предметы, летающие туда-сюда над храмом, садом и двором. Почти сразу же на этих странных предметах вспыхнули огоньки. Затрещали ружейные выстрелы. В ответ раздались залпы с крыш храмов.

– А вот и черные пираты Барсума, – прошептала девушка.

Воздушный флот разбойников все ниже и ниже кружил над твердыней жрецов. Пираты обстреливали сторожевую охрану храмов. Защитники встречали приближавшиеся аэропланы ответным огнем.

Когда пираты опустились ниже, из храмов высыпало войско под предводительством жрецов. Оно рассыпалось по садам и двору. Несколько аэропланов устремились в нашем направлении.

Жрецы стреляли через щиты, прикрепленные к ружьям, но мрачный черный флот опускался все ниже и ниже. Это были небольшие аэропланы для двух или трех человек; имелось несколько и более крупных судов, но они держались высоко, сбрасывая бомбы на храмы и укрепления.

Очевидно, повинуясь команде, пираты одновременно кинулись вниз и бесстрашно опустились совсем близко от нас, почти в центре неприятельских войск. Не дожидаясь приземления аэропланов, пираты выскочили и с демонической яростью набросились на жрецов. Что это был за бой! Я всегда считал, что зеленые марсиане самые отважные воины во всей Вселенной, но дикое ожесточение, с которым черные пираты накинулись на своих врагов, превосходило по кровожадности все виденное до сих пор.

Сцена боя разворачивалась с отчетливой ясностью под блестящими лучами обеих лун Марса. Светловолосые, белокожие жрецы с отчаянным мужеством бились врукопашную с чернокожими врагами.

Здесь группа борющихся воинов топтала клумбу роскошных сказочных цветов; там изогнутый меч чернокожего вонзался в туловище жреца, и мертвое тело падало у подножия чудесной статуи, украшенной рубинами; дальше несколько жрецов теснили пирата, и он падал на изумрудную скамейку, на ее радужной поверхности был выложен алмазами поразительно красивый узор.

Тувия, тарк и я стояли чуть в стороне от места боя, но время от времени сражавшиеся подступали так близко, что мы могли хорошенько их рассмотреть.

Я необычайно заинтересовался черными пиратами. Во время моего первого пребывания на Марсе смутные слухи о них доходили до меня, но я не поверил, уж слишком они походили на легенду. Я никогда не видел пиратов и никогда не разговаривал с кем-нибудь, кто их видел.

Предполагали, что пираты населяют ближнюю луну, с которой изредка спускаются на Барсум. Всюду, где бы они ни появлялись, пираты совершали страшные зверства и забирали с собой огнестрельное оружие, снаряды и молодых девушек. По слухам, девушки приносились в жертву какому-то ужасному богу во время оргии, которая заканчивалась пожиранием жертвы.

Теперь мне представился великолепный случай рассмотреть их собственными глазами. Они были высокого роста, вероятно, более шести футов. Черты лица их были правильны и необычайно прекрасны; немного узкий разрез глаз придавал им коварное выражение. Цвет глаз, насколько я мог судить при лунном свете, был совершенно черным. Физическое строение тела было такое же, как у жрецов, красных людей и у меня. От нас они отличались только цветом кожи: она имела вид полированного черного дерева и, как ни странно, не только не уменьшала их чудесной красоты, но даже усиливала ее.

Но если телом они походили на богов, то сердцем, по-видимому, напоминали дьяволов. Никогда не видел я такой злобной кровожадности, какую проявили эти демоны воздуха в своей бешеной битве со жрецами.

Вокруг нас в саду лежали их аэропланы, и по какой-то причине жрецы не пытались их истребить. Время от времени чернокожий воин выбегал из ближайшего храма с молодой девушкой на руках. Он несся прямо к аэроплану, а его товарищи спешили к нему, чтобы прикрыть.

Жрецы со всех сторон сбегались на выручку девушке, но через минуту черный пират со своей жертвой исчезал в водовороте ревущих дьяволов, рубящих и колющих с бешеной яростью.

Казалось, что черные пираты Барсума всегда выходили победителями. Каким-то образом они проносили девушек в сохранности через поле боя и уносились в темноту ночи на быстроходном аэроплане.

Шум борьбы доносился со всех сторон, и Тувия мне сказала, что черные пираты обычно нападают по всей длине владений жрецов, которые тянутся в виде полосы по внешним скатам горы Оц.

Когда борющиеся отхлынули от места, где мы стояли, Тувия обернулась.

– Понимаешь ли ты теперь, – спросила она, – почему миллион воинов денно и нощно охраняет владения святых жрецов? Сцена, свидетелем которой ты стал, – повторение того, что я видела десятки раз за пятнадцать лет моего плена. С незапамятных времен черные пираты Барсума грабят владения святых жрецов. Но они никогда не уничтожают эту расу, хотя могли бы. Кажется, что жрецы служат им для забавы, для удовлетворения свирепой кровожадности и добычи оружия и пленников.

– Но почему жрецы не набрасываются на аэропланы и не уничтожают их? – спросил я. – Это положило бы конец нападениям пиратов или, во всяком случае, поубавило бы смелости. Посмотри! Аэропланы совсем не охраняются, как будто находятся в безопасности, как у себя в ангарах.

– Жрецы не смеют их тронуть. Однажды, много веков тому назад, они попробовали уничтожить флот, но на следующую ночь и целый месяц тысяча огромных черных военных кораблей кружились над горой Оц и осыпали снарядами храмы, сады и дворцы, пока оставшиеся в живых жрецы не скрылись в подземных галереях.

Жрецы знают, что они живут только по милости чернокожих. В тот раз раса была близка к уничтожению, и они больше не хотят рисковать.

В это время в борьбу вмешались новые силы. Этого не ожидали ни жрецы, ни пираты. Огромные бенсы, которых мы выпустили в сад, напуганные, очевидно, грохотом битвы, воем воинов, громкими ружейными выстрелами и взрывами бомб, пришли в возбуждение от запаха свежей крови. Внезапно из-за низкого кустарника выпрыгнуло огромное тело и бросилось в кучу сражающихся. Бенс испустил страшный вой животной ярости, когда почувствовал под своими когтями живой трепет человеческого мяса. В ответ на этот сигнал вся свора чудовищ бросилась на бойцов. Началась паника. Жрецы и чернокожие повернулись против общего врага, так как бенсы не делали никакого различия между ними.

Страшные звери массой своих огромных тел повалили около сотни людей, когда кинулись в гущу сражения. Они убивали воинов ударами могучих лап и раздирали их страшными клыками. Картина была ужасная, но именно этим приковала мое внимание. Внезапно я сообразил, что мы напрасно теряем драгоценное время, наблюдая за боем, который сам по себе мог бы помочь нашему спасению.

Жрецы были так поглощены новым врагом, напавшим на них, что, если наше бегство вообще возможно, не стоило терять время. Я оглянулся, отыскивая проход сквозь борющиеся массы. Если бы нам удалось прорваться до укреплений! Может быть, стрельба пиратов разогнала охрану, и мы как-нибудь пробьем себе дорогу во внешний мир!

Окидывая взглядом сад, я увидел сотни аэропланов, лежащих вокруг нас безо всякой охраны. Это был самый простой путь к свободе! Почему эта мысль не пришла мне в голову раньше?! Я был знаком с механизмами всех летающих аппаратов Барсума. Девять лет я летал и сражался во флоте Гелиума. Мне приходилось мчаться на маленьких разведочных аппаратах, приспособленных для одного человека, и вести самый огромный корабль, который когда-либо носился в воздухе Марса.

Мысль и дело для меня – одно. Схватив Тувию за руку, я шепнул Тарсу Таркасу следовать за мной. Быстро скользнули мы к маленькому аппарату, который находился дальше всех от поля боя. Через минуту мы уже вскарабкались на палубу. Моя рука была на рычаге. Я нажал на кнопку, которая управляет отталкивающей силой аппарата. Это – замечательное открытие марсиан, позволяющее строить такие воздушные корабли, перед которыми наши дредноуты морского флота кажутся жалкими лодочками.

Аппарат слегка качнулся, но не тронулся; разнесся грозный окрик. Десяток черных воинов стрелой понеслись к нам из гущи битвы. С криками ярости черные дьяволы мчались прямо на нас. Я с отчаянным упорством продолжал нажимать на кнопку, которая должна была унести нас в пространство, но аппарат не трогался. Тогда я понял причину его неподвижности.

Наш аппарат предназначался для двух пассажиров! Его резервуары были заряжены отталкивающей жидкостью, способной поднять только двух людей среднего веса. Огромная масса тарка пригвоздила нас к почве.

Чернокожие были почти рядом. Нельзя было терять ни минуты. Я глубоко вдавил кнопку и закрепил ее. Затем поставил рычаг на высшую скорость, и, когда чернокожие с криком набросились, я выскочил из аппарата и встретил их с обнаженным мечом.

В ту же минуту позади меня раздался пронзительный вопль девушки:

– О мой вождь! Я бы лучше осталась и умерла!

Остальные слова пропали за ревом нападающих.

Моя хитрость удалась: Тувия и Тарс Таркас были спасены, по крайней мере временно.

Первую минуту казалось, что я не смогу устоять против многочисленных врагов. Но опять, как и раньше, когда мне приходилось сталкиваться на этой планете с воинами и зверями, оказалось, что моя земная сила настолько превосходила силу марсиан, что численное неравенство значило немного.

Мой острый меч сеял смерть. На лицах противников ясно сквозило уважение, которым они прониклись к моему искусству.

Но я знал, что все же эта борьба – вопрос нескольких минут: подойдут свежие силы и сломят мое сопротивление. Смерть ожидала меня. Я содрогнулся при мысли, что придется умереть в этом страшном месте, а весть о моей кончине никогда не достигнет моей любимой Деи Торис. Умереть от рук безвестных чернокожих в саду жестоких жрецов!

Но затем обычная бодрость духа вернулась ко мне. Воинственная кровь моих предков закипела в жилах. Мною овладела жестокая кровожадность и радость борьбы. На губах появилась воинственная улыбка, которая всегда приводила в ужас моих врагов. Я отбросил всякую мысль о смерти и бросился на своих противников с такой яростью, о которой до конца жизни будут вспоминать те, кому удалось спастись. Я знал, что на помощь этим врагам придут другие, а потому, сражаясь, не переставал думать о способе спасения.

Это спасение пришло неожиданно из темноты ночи. Я только что обезоружил огромного парня, который отчаянно бился со мной, и чернокожие на минуту отступили, чтобы прийти в себя. Они смотрели на меня со злобной яростью, но, несмотря ни на что, на их лицах было написано почтение.

– Жрец, – сказал один из них, – ты сражаешься, как Датор. Если бы не твои отвратительные желтые волосы и белая кожа, ты сделал бы честь перворожденным Барсума.

– Я не жрец, – объявил я и уже собрался признаться, что я обитатель другого мира. Мне пришло в голову, что я могу заключить перемирие с чернокожими и сражаться с ними против жрецов, чтобы завоевать свободу. Но как раз в эту минуту какой-то тяжелый предмет ударил меня по плечу с такой силой, что чуть не сшиб с ног.

Я повернулся, чтобы взглянуть на нового врага, но таинственный предмет перелетел через мое плечо и ударил одного из чернокожих в лицо, и тот без чувств упал в траву. В ту же минуту я увидел, что предмет, ударивший нас, был свисающим якорем воздушного корабля.

Судно, которое казалось небольшим крейсером человек на десять, медленно плыло над нами. Открылась возможность для побега! Корабль медленно поднимался. Якорь висел за спинами чернокожих, стоящих ко мне лицом, всего в нескольких футах над их головами.

Одним прыжком, заставившим их застыть от удивления, я перелетел через пиратов. Другим прыжком я оторвался от Марса и ухватился за быстро поднимающийся якорь.

Я повис на нем, держась одной рукой, и меня тащило вверх через ветви садовых деревьев, а подо мной выли и кричали недавние враги.

Корабль повернул к западу, а затем плавно понесся к югу. Через минуту я уже проносился над гребнем Золотых Скал, оставляя позади себя долину Дор, где на страшной глубине блестело при лунном свете мертвое озеро Корус.

Я, как сумел, примостился на якоре. Почему-то во мне крепла надежда, что корабль покинут экипажем. Может быть, он принадлежит дружественному народу и лишь случайно залетел так далеко, что едва не угодил в руки жрецов и пиратов?

Надо было удостовериться, что корабль пуст. С величайшим трудом я начал медленно карабкаться по якорной цепи. Я уже ухватился одной рукой за борт, когда свирепое черное лицо устремило на меня глаза, полные торжествующей ненависти.

7. Древо жизни

Минуту черный пират и я молчали. Мы не двигаясь глядели друг на друга. Затем жестокая усмешка искривила его красивые губы, черная рука показалась из-за края палубы и холодное дуло револьвера коснулось моего лба. Я схватил свободной рукой чернокожего за горло и судорожно сдавил его. Пират прохрипел чуть слышно:

– Умри, проклятый жрец! – и нажал курок.

Револьвер дал осечку.

Я так стремительно толкнул его за борт, что он выронил револьвер и ухватился обеими руками за перила. Я продолжал сжимать ему горло. Наша борьба была жестока и молчалива. Он пытался вырваться из моей хватки, а я старался столкнуть его за борт.

Его губы приняли мертвенный оттенок, глаза выскакивали из орбит. Он понимал, что умрет, если не вырвется из стальных пальцев, которые душили его. Сделав последнее усилие, он откинулся назад на палубу и, не держась за перила, принялся бешено отрывать мои пальцы от своей шеи. Я воспользовался этим и сильным движением перетянул врага через перила. Своей тяжестью он чуть не оторвал меня от якорной цепи, за которую я цеплялся одной рукой.

Однако я не выпускал его горла; я знал, что крик привлечет ко мне всех его товарищей. Я крепко сжимал пальцы и душил его все сильнее, в то время как он тянул меня все ниже и ниже к краю якорной цепи.

Но постепенно судорожные движения замедлялись и наконец прекратились. Тогда я отпустил его, и через мгновение чернокожий полетел во мрак.

Я снова вскарабкался. На этот раз я взобрался выше и заглянул через борт. Ближний месяц скрылся за горизонтом, но при блестящем свете дальнего увидел на палубе резкие силуэты шести или восьми спящих чернокожих. Около пушки сжалась молодая белая девушка, крепко связанная. Ее глаза устремились на меня с выражением страха и изумления, когда я показался из-за борта.

Но когда ее взгляд упал на священный камень, сверкавший в завоеванной мною диадеме, выражение ужаса сменилось несказанным облегчением. Она молча, глазами, указала мне на спящие фигуры.

Я бесшумно перебрался на палубу. Девушка подозвала меня кивком головы. Я низко склонился над ней, и она шепотом попросила освободить ее.

– Я смогу помочь тебе, – сказала она. – Тебе пригодится всякая помощь, если они проснутся!

– Некоторые из них проснутся в Корусе, – ответил я улыбаясь.

Она поняла мои слова и ответила такой злобной улыбкой, которая привела меня в ужас. Жестокость не поражает на безобразном лице, но когда появляется на лице богини, чьи черты кажутся воплощением любви и добра, то контраст получается потрясающим.

Я быстро освободил ее.

– Дай мне револьвер, – шепнула она торопливо. – Я пущу его в ход против тех, кого твой меч вовремя не успокоит.

Я исполнил ее просьбу. Теперь мне предстояла неприятная задача напасть на спящих. Но рыцарские чувства были здесь неуместны, да эти свирепые демоны их бы и не оценили.

Крадучись, подошел я к ближайшему незнакомцу. Когда он проснулся, то был уже на пути к озеру Корус. Его пронзительный крик слабо долетел до нас из черной глубины.

Второй очнулся от прикосновения моих рук, и хотя я успел сбросить его с палубы, но его длинный тревожный крик поднял на ноги остальных пиратов. Их было пять человек.

Револьвер девушки затрещал, как только они поднялись, и один из них упал замертво на палубу. Остальные, обнажив мечи, с бешенством накинулись на меня. Девушка, боясь меня ранить, не стреляла, но я видел, как она осторожно, по-кошачьи, подбирается к пиратам, нападающим сбоку.

Короткий бой был страшен. На тесной палубе негде было развернуться. Приходилось стоять на месте, принимать и парировать удары, почти не двигаясь. Вначале я больше отбивался, чем нападал, но вскоре поразил одного из них, и он упал к моим ногам.

Оставалось трое противников, но девушка почти достигла удобной точки, откуда могла бы уменьшить их число по крайней мере еще на одного. Дальше все случилось с такой поразительной быстротой, что я даже теперь не могу понять, как это могло произойти.

Все трое бросились на меня, собираясь перебросить через перила. Вдруг девушка выстрелила; в ту же минуту я сделал два взмаха правой рукой, вооруженной мечом. Один из чернокожих упал, пронзенный пулей, у другого я выбил меч из руки, и он со звоном ударился о перила и упал в бездну; третий враг свалился, пронзенный мечом, которым я насквозь проткнул его грудь, но, падая, он увлек за собой и мой меч.

Я остался обезоруженным лицом к лицу с последним, тоже обезоруженным, врагом, меч которого лежал где-то внизу, на дне мертвого озера.

Новые условия борьбы, казалось, пришлись ему по вкусу. С радостной улыбкой, открывавшей блестящие зубы, бросился он на меня. Большие мускулы, перекатывавшиеся под черной, лоснящейся кожей, давали ему уверенность в легкой победе. Он, очевидно, посчитал ненужным даже кинжал.

Я подпустил его поближе. Затем пригнулся под его рукой и отскочил на шаг в сторону. Повернувшись на левой ноге, я правым кулаком нанес оглушительный удар в челюсть, и он, сраженный, как бык, рухнул на палубу.

Тихий серебристый смех раздался позади меня.

– Ты не жрец, – сказал нежный голосок моей спутницы, – несмотря на твои золотистые локоны и украшения Сатора Трога. Никогда еще не было на всем Барсуме человека, который мог бы так сражаться! Кто ты такой?

– Я Джон Картер, член семьи Тардоса Мориса, джеддака Гелиума, – ответил я. – А кому я имел честь услужить?

Она с минуту колебалась, прежде чем ответить, и еще раз спросила меня:

– Ты не жрец? Ты – враг жрецов?

– Я пробыл в их владениях всего полтора дня. Все это время моя жизнь подвергалась постоянной опасности. Меня преследовали и мучили. На меня выпускали диких зверей и вооруженных воинов. Я никогда не делал им ничего плохого. У меня не было с ними никаких ссор. Но удивляет ли тебя, что после всего я не чувствую к ним большой любви?

Несколько минут она пристально смотрела на меня. Казалось, она хотела проникнуть в самую глубину моей души, чтобы составить понятие о моем характере.

По-видимому, результат удовлетворил ее.

– Я – Файдора, дочь Матаи Шанга, Отца святых жрецов, владыки над жизнью и смертью на Барсуме, брата Иссы, богини вечной жизни.

В эту минуту я вдруг заметил, что чернокожий, которого я свалил кулаком, начал проявлять признаки жизни. Я подскочил к нему, сорвал ремень, скрутил ему руки за спиной, связал ноги и привязал к пушечному лафету.

– Почему так сложно? – спросила Файдора, удивленно подняв свои брови.

– Я не понимаю! Что кажется тебе слишком сложным? – спросил я.

Слегка пожав своими прекрасными плечами, она жестом руки указала, что пленника следовало бы выбросить за борт.

– Я не убийца, – ответил я. – Я убиваю, только защищаясь.

Она удивленно посмотрела на меня и покачала головой. Она не могла понять!

Ведь даже моя любимая Дея Торис считала, что моя политика по отношению к врагам неоправданно мягка. На Барсуме не знают пощады. На этой умирающей планете каждый убитый – экономия иссякающих жизненных средств в пользу живых.

Но все же между жестоким взглядом девушки на убийство врага и нежным сожалением Деи Торис о суровой необходимости этой меры была некоторая разница. Мне казалось даже, что Файдора не столько опасалась оставить врага в живых, сколько жалела о том, что не испытывает радостного возбуждения от созерцания его страданий и смерти.

Связанный чернокожий совершенно пришел в себя. Взор его пристально следил за нами. Он был хорошо сложен и прекрасен лицом. Глаза этого черного Адониса сверкали умом и отвагой.

Корабль медленно плыл над долиной; я подумал, что время взяться за руль. О расположении долины Дор я мог только догадываться. Судя по созвездиям, она находилась далеко на юге от экватора, но я недостаточно знал марсианскую астрономию, чтобы ориентироваться точнее, не имея тех великолепных карт и инструментов, с помощью которых управлял кораблем как командир гелиумского воздушного флота.

Курс на север вел в густонаселенные районы Марса, и я решил держаться этого направления. Крейсер плавно развернулся. Я нажал кнопку, регулирующую отталкивающую силу, и поставил рычаг на самую большую скорость. Мы помчались к северу, поднимаясь все выше и выше над страшной долиной смерти.

Мы проносились на головокружительной высоте над узкой полосой владений жрецов, а огненные вспышки далеко под нами свидетельствовали о жестокости битвы, которая все еще продолжалась. Шум борьбы не долетал до нас. Мы находились на огромной высоте, и звуковые волны не проникали сквозь разреженную атмосферу.

Становилось страшно холодно. Дышать было трудно. Глаза девушки и черного пирата были устремлены на меня. Девушка заговорила:

– На такой высоте часто теряешь сознание. Если ты не хочешь смерти для всех нас, то лучше спустись.

В голосе ее не было страха. Она произнесла это так же просто и спокойно, как если бы сказала: «Лучше взять зонтик, будет дождь».

Я начал снижение. Самое время: девушка уже лишилась чувств, и чернокожий тоже потерял сознание; я сам держался, вероятно, только за счет силы воли. Тот, на ком лежит вся ответственность, всегда способен выдержать больше.

Мы поплыли низко над холмами Оца. Тут было намного теплее – и так легко дышалось! Очень скоро и чернокожий, и девушка пришли в себя.

– Мы были на волосок от гибели, – сказала она.

– Но это научило меня двум вещам, – ответил я.

– Каким?

Я ответил, улыбаясь:

– Во-первых, тому, что даже Файдора, дочь владыки жизни и смерти, так же смертна, как и я.

– Только в храме Иссы существует бессмертие, – ответила она. – А храм Иссы предназначен только для расы жрецов. Я никогда не умру!

Я заметил, как при ее словах на губах чернокожего мелькнула усмешка. Я не понял тогда ее значения. Я узнал это позже, и она тоже узнала, и самым ужасным образом!

– Если и то, второе, чему ты научился, – продолжала она насмешливо, – столь же мудро, то поумнел ты не намного!

– Другое – это то, – ответил я, – что наш черный друг не упал с нижней луны: он чуть не умер на высоте всего нескольких тысяч футов над Барсумом. Если бы мы поднялись на те пять тысяч миль, которые лежат между Барсумом и Турией, то от него осталась бы одна ледяная сосулька.

Файдора с явным изумлением взглянула на чернокожего.

– Но если ты не с Турии, то откуда же? – спросила она.

Он пожал плечами, взглянул в сторону, но не ответил. Девушка гневно топнула своей маленькой ножкой.

– Дочь Матаи Шанга не привыкла, чтобы ее вопросы оставались без ответа, – сказала она. – Человек низшей породы должен почитать за честь, что член священной расы, которая наследует вечную жизнь, удостаивает его своим вниманием.

Чернокожий снова улыбнулся той же загадочной улыбкой.

– Ксодар, датор перворожденных Барсума, привык отдавать приказания, а не получать их, – произнес он наконец. А затем повернулся ко мне: – Что ты хочешь делать со мной?

– Я хочу взять вас обоих в Гелиум, – сказал я. – Вам не причинят там никакого зла. Вы увидите, что красные люди Гелиума – великодушная раса! Надеюсь, что они послушают меня и прекратят добровольные паломничества к реке Исс. Надеюсь, что вера, которой они держались десятки веков, будет разбита.

– Ты из Гелиума? – спросила она.

– Я член семьи Тардоса Мориса, джеддака Гелиума, – ответил я, – но сам не с Барсума. Я из другого мира.

Ксодар несколько минут пристально смотрел на меня.

– Верю, что ты не с Барсума, – сказал он наконец. – Ни один человек этого мира не смог бы справиться один с восемью перворожденными! Но расскажи, почему же ты носишь золотые волосы и драгоценный обруч «святого» жреца?

При слове «святой», на котором он сделал ударение, в голосе его прозвучала ирония.

– Я и забыл о них! – ответил я. – Это моя военная добыча.

С этими словами я снял парик.

Когда чернокожий увидел мои коротко остриженные черные волосы, то глаза его раскрылись в изумлении. Очевидно, он все-таки ожидал увидеть плешивую голову жреца.

– Ты действительно из другого мира, – произнес пират, и в тоне его послышалось благоговение. – У тебя цвет кожи жреца, черные волосы перворожденных и мускулы, как у дюжины даторов! Даже для Ксодара не позор признать твое превосходство. Он никогда не сделал бы этого, будь ты барсумец! – прибавил он.

– Теперь ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе, – прервал я. – Я знаю только, что твое имя Ксодар; но скажи мне, кто такие перворожденные, и что такое «датор», и почему ты бы не мог допустить, чтобы тебя победил барсумец?

– Перворожденные Барсума, – объяснил он, – это раса черных людей, а датор – это то же, что барсумцы называют джедом. Моя раса самая древняя на всей планете! Мы ведем наш род прямо от древа жизни, которое росло в середине долины Дор двадцать три миллиона лет тому назад.

В течение этого времени плод дерева подвергался постепенным изменениям. Он совершенствовался, переходя от чисто растительной к жизни, в которой смешивались элементы растительного и животного. На первых ступенях развития плод обладал только силой самостоятельных мускульных движений, в то время как стебель оставался прикрепленным к дереву. Позднее в плоде развился мозг, так что он, оставаясь висеть на длинных стеблях, учился думать самостоятельно. Понятия развивались: появилось сравнение и суждение. Так на Барсуме родился разум.

Проходили века. Много форм жизни появилось на древе жизни, и все они были прикреплены к прародительскому дереву. Наконец из дерева вышли растительные люди – почти такие же, каких мы видим теперь в долине Дор, но помельче; они еще были прикреплены к ветвям дерева посредством стеблей, которые вырастали из макушек их голов. Почки растительных людей походили на большие орехи диаметром в фут и были разделены перегородками на четыре части. В одной развивался растительный человек, в другой – шестнадцатиногий червь, в третьей – прародитель белой обезьяны и в четвертой – прародитель черного человека Барсума.

Когда почка раскрывалась, растительный человек оставался висеть на своем стебле, но три другие части падали на почву. Каждая часть была в своей скорлупе, и заключенные в ней существа, стараясь освободиться, прыгали и скакали во всех направлениях.

Вскоре весь Барсум покрылся этими орешками. Бесчисленные века заключенные в них существа жили в твердой скорлупе, прыгая и перекатываясь по всей планете, падая в реки, озера и моря.

Миллионы и миллионы живых существ умерли раньше, чем первый человек пробил стены своей темницы и вышел на дневной свет. Побуждаемый любопытством, он раскрыл другие скорлупы, и таким образом началось заселение Барсума.

В моей расе сохранилась незамутненная чистая кровь этого первого черного человека. Мы никогда не смешивались ни с какими другими существами. От шестнадцатиногого червя, от белой обезьяны и от отступников чернокожих произошли на Барсуме все формы животной жизни.

Жрецы, – и при этих словах он насмешливо улыбнулся, – представляют собой только результат вековой эволюции от чистого древнего типа белой обезьяны. И поэтому они принадлежат к низшему сословию. Существует только одна раса настоящих бессмертных людей. И это – раса черных людей!

Древо жизни погибло, но до этого растительные люди сумели оторваться от него и теперь населяют Барсум вместе с другими детьми первого родителя. Они двуполы и поэтому могут размножаться наподобие настоящих растений, но почти не усовершенствовались за все века существования. Их поступки и движения управляются инстинктом, а не разумом; мозг растительного человека немногим крупней кончика нашего мизинца. Они питаются растениями и кровью животных. У них совсем нет чувства самосохранения, и поэтому они не знают чувства страха перед лицом опасности. Это делает их страшными противниками…

Меня вдруг поразило, почему чернокожий вздумал так подробно рассказывать о происхождении жизни на Барсуме. Казалось бы, момент самый неподходящий для гордого члена гордой расы – унижаться до разговора со своим победителем, тем более что датор лежал связанным.

Но его взгляд, случайно перехваченный мною, объяснил, почему он старался овладеть моим вниманием, рассказывая действительно увлекательную историю. Он лежал впереди того места, где я стоял у рычагов, и лицо его было повернуто в сторону кормы. Уже в конце рассказа о растительных людях я поймал его странный взгляд, устремленный на что-то позади меня. Я также заметил торжествующее выражение, промелькнувшее в его черных глазах.

Я как раз уменьшил скорость, так как долина Дор осталась далеко позади, и чувствовал себя в сравнительной безопасности.

Недоброе предчувствие зашевелилось во мне. Я обернулся, и картина, представшая перед моими глазами, убила надежду на свободу. Огромный корабль без огней, бесшумно плывущий во мраке ночи, обрисовался за кормой моего судна.

8. В глубинах Омина

Теперь я знал, почему черный дьявол так любезно занимал меня баснями! Он уже давно заметил приближение помощи и с затаенным торжеством ожидал ее. Не будь его неосторожного взгляда, возбудившего мои подозрения, я бы так и не заметил корабля, и он мог бы взять нас на абордаж, пока я, развесив уши, наслаждался легендами Барсума.

К счастью, я был опытен в ведении воздушной войны и выбрал удачный маневр. Дав машине задний ход, я одновременно опустился сразу на целых сто футов. Военный корабль промчался над нами, и я заметил фигуры людей, болтающихся на веревках. Они готовились спуститься на мою палубу. Тогда я поднялся под острым углом и повернул рычаг на максимальную скорость.

Как стрела, пущенная из лука, взвилась моя чудесная машина, целясь своим стальным носом прямо в вертящиеся пропеллеры гигантского корабля. Если удастся задеть их, огромное судно придет в негодность и спасение будет возможно!

В эту минуту солнце выплыло из-за горизонта и осветило сотню свирепых черных лиц, выглядывающих из-за форштевня корабля.

При виде нашего маневра раздались крики ярости. Послышалась команда, но было уже поздно спасать гигантские пропеллеры. Моя машина врезалась в них. Раздался треск. Я дал своему аэроплану задний ход, но его нос застрял в отверстии, пробитом в корме неприятельского судна. Одной секунды было достаточно, чтобы наводнить всю палубу черными дьяволами.

Битвы не было. Да, впрочем, не было и места для битвы! Я был просто задавлен численностью! Чернокожие кинулись на меня с мечами, но слово Ксодара остановило их.

– Свяжите их, – сказал он, – но не причиняйте вреда.

Несколько пиратов уже освободили Ксодара. Он сам обезоружил меня и наблюдал за тем, чтобы меня связали покрепче. Это бы удалось без труда, если бы я был марсианином, но жителю Земли просто смешно при виде слабых веревок, которыми опутали мои руки. Я мог бы их разорвать без малейшего усилия.

Девушку они тоже связали и привязали нас друг к другу. Между тем наше судно подвели к поврежденному военному кораблю, и нас перенесли на его палубу.

Экипаж огромного судна состоял из тысячи чернокожих. Палубы были переполнены людьми, и все они толкались, насколько позволяла дисциплина, чтобы взглянуть на пленников.

Красота девушки вызвала грубые замечания и вульгарные шутки. Мне было ясно, что эти полубоги, каковыми они сами себя называли, были намного ниже красных людей Барсума по части благородства и утонченности.

То, что у меня были коротко остриженные черные волосы и цвет кожи, как у жрецов, страшно занимало их! Когда Ксодар рассказал своим товарищам о моей доблести в бою и о странном происхождении, они столпились вокруг меня и забросали вопросами.

Я носил латы и украшения убитого жреца, и это убедило их, что я не был другом их прирожденных врагов, и подняло меня в их глазах.

Все чернокожие без исключения были красивые, хорошо сложенные люди. Командный состав отличался сказочной роскошью нарядов. Многие латы были так залиты золотом, платиной, серебром и драгоценными камнями, что, казалось, совершенно не оставалось места для кожи.

Латы главного командира были усеяны крупными бриллиантами. Они сияли особенным блеском на фоне его черного тела. Сцена, представшая моим глазам, казалась сказочной: красивые люди, варварское великолепие их нарядов, полированное дерево палубы, обшивка кают, выложенная драгоценными металлами и камнями, полированные золотые перила, блестящий металл орудий.

Файдору и меня перенесли в трюм все еще связанными и бросили в маленькое помещение, имевшее круглое окошечко. Дверь за нами закрыли на засов.

Мы слышали, как команда работала, ремонтируя пропеллеры, и из окошечка видели, как корабль медленно относило по ветру к югу.

Некоторое время мы молчали. Каждый из нас был занят собственными мыслями. Я вспомнил о Тарсе Таркасе и Тувии и думал, какова их судьба. Если им даже и удалось избежать преследования, то они неизбежно должны были попасть в руки красных или зеленых людей. Беглецов из долины Дор могла ожидать только быстрая и жестокая смерть.

Как я жалел, что не мог их сопровождать! Казалось, что мне-то непременно удалось бы разоблачить перед красными людьми обман, вызванный бессмысленным суеверием. Тардос Морис поверил бы мне. В этом я был убежден и, зная его характер, верил, что у него хватит мужества постоять за свои убеждения. В этом я ни минуты не сомневался! Тысячи моих зеленых и красных друзей, я знал, были бы готовы ради меня идти на вечные муки. Подобно Тарсу Таркасу, они пошли бы за мной, куда бы я их ни позвал.

Правда, если бежать от черных пиратов, можно угодить в руки враждебных красных или зеленых людей. Тогда конец был бы короткий!

Но об этом думать еще рано! В тот момент и спасение от чернокожих казалось маловероятным.

Мы с девушкой были связаны так, что могли отодвинуться только на три или четыре фута друг от друга.

В помещении мы уселись под окошечком на низкую скамейку. Эта скамейка – единственный предмет мебели в каюте. Пол, потолок и стены были сделаны из сплава алюминия с какими-то упрочняющими добавками, которые применяются при постройках марсианских воздушных кораблей.

Я сидел, размышляя о будущем, и взгляд мой был устремлен в окошечко, расположенное на уровне моих глаз. Внезапно я взглянул на Файдору. Она смотрела на меня со странным выражением, которого я прежде не видел на ее лице. Девушка была изумительно прекрасна!

Она сразу опустила веки, и мне показалось, что слегка покраснела. «Вероятно, ей неприятно, что ее застали за внимательным разглядыванием низшего существа», – подумал я.

– Ну, как ты находишь низшую породу? – спросил я ее шутливо.

Она взглянула на меня и нервно засмеялась.

– Очень интересной, – ответила она, – в особенности если у нее такой прекрасный профиль.

Наступил мой черед краснеть, но я взял себя в руки. То мужество, которое позволяло ей шутить на пороге смерти, восхитило меня. Я присоединился к ее смеху.

– Знаешь ли ты, что с нами будет? – спросила она.

– Думаю, что скоро мы разрешим тайну вечности, – ответил я.

– Меня ожидает судьба худшая, чем смерть, – молвила она и содрогнулась.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я точно не знаю, все это одни догадки, – ответила она. – Ведь ни одна девушка нашей расы из тех миллионов, которые были похищены черными пиратами за все века, не вернулась, чтобы рассказать о своих испытаниях. Они никогда не забирают в плен мужчин, и поэтому можно думать, что судьба украденных девушек хуже, чем смерть.

– Разве это не справедливое возмездие? – вырвалось у меня.

– Что это значит?

– Разве жрецы не поступают так же с теми несчастными, которые предпринимают добровольное паломничество к таинственной реке Исс? Разве не была Тувия рабыней пятнадцать лет? Вполне справедливо, что вы должны страдать так же, как заставляли страдать других!

– Ты не понимаешь, – ответила она. – Мы ведь жрецы, святая раса. Для низших существ – честь быть нашими рабами. Разве мы не спасаем иногда людей низших пород, которые бессмысленно идут к неведомой реке и к неведомому концу? Без нас они стали бы добычей растительных людей и белых обезьян.

Я задорно ответил:

– Да, но вы всеми средствами поддерживаете это суеверие среди людей внешнего мира. Это гнусно! Попробуй объяснить мне, почему вы не отмените этот гнусный обряд!

– Все живущее на Барсуме, – убежденно ответила она, – создано для поддержания существования расы жрецов. Как могли бы мы жить, если бы внешний мир не доставлял нам рабочую силу и пищу? Неужели ты думаешь, что жрец унизился бы до работы?

– Значит, верно, что вы едите человеческое мясо? – спросил я в ужасе.

Она посмотрела на меня с сожалением.

– Верно, что мы едим мясо низших пород. Разве вы не поступаете так же?

– Мы едим зверей, но не мясо человека!

– Если человек может есть мясо зверей, то боги могут есть мясо людей. Святые жрецы – боги Барсума.

Я почувствовал отвращение, и, думаю, она это заметила.

– Ты еще неверующий, – сказала она мягко, – но если нам посчастливится вырваться из рук черных пиратов и вернуться ко двору Матаи Шанга, я думаю, мы сумеем убедить, что ты заблуждаешься. И, – она запнулась, – быть может, мы найдем способ удержать тебя как одного из наших!

Она снова опустила глаза и слегка зарумянилась. Я не понял тогда значения ее слов и разобрался много позже. Дея Торис часто говорила, что в некоторых вещах я был невозможно наивен, и, мне кажется, она была права.

– Я опасаюсь, что я плохо отплатил бы за гостеприимство твоего отца, – ответил я ей, – потому что, будь я жрецом, я бы сразу поставил вооруженную стражу у устья реки Исс и отдал ей приказ отводить несчастных обманутых паломников обратно во внешний мир. Я посвятил бы всю свою жизнь истреблению омерзительных растительных людей и больших обезьян.

Она взглянула на меня с искренним ужасом.

– Нет! Нет! – вскричала она. – Ты не должен так говорить! Не должен даже думать так! Это ужасно кощунственно! Если бы жрецы когда-нибудь догадались, какие мысли у тебя на уме, они приговорили бы тебя к самой страшной казни. Даже моя… моя… – она замялась и вспыхнула. – Даже я не могла бы спасти тебя!

Я ничего не ответил. Очевидно, это было бесполезно. Она была опутана суеверными предрассудками еще более, чем марсиане внешнего мира. Те жили, по крайней мере, мечтой о прекрасной грядущей жизни, полной любви, мира и счастья. Жрецы же поклонялись отвратительным растительным людям и обезьянам или, по крайней мере, почитали их как вместилище духа их близких.

В эту минуту дверь нашей темницы открылась и вошел Ксодар.

Он ласково улыбнулся мне. Когда он улыбался, то лицо обретало добродушное выражение – вся жестокость с него исчезала.

– Так как вы не сможете бежать с корабля, – сказал он, – то я не вижу никакой необходимости держать вас взаперти. Я разрежу ваши путы, и вы сможете выйти на палубу. Вас ждет нечто очень интересное, а раз вы никогда не вернетесь во внешний мир, то не беда, если я позволю вам позабавиться этим зрелищем. Никто, кроме перворожденных и их рабов, не видел того, что вы увидите: подземный вход в священную страну, в настоящий рай Барсума. Кстати, это будет отличный урок для дочери жрецов, – прибавил он, усмехаясь. – Она увидит истинный храм Иссы, и Исса, быть может, обнимет ее.

Файдора гордо подняла свою головку.

– Не богохульствуй, пес! – гневно вскричала она. – Исса смела бы с лица Барсума всю твою породу, если бы ты осмелился подойти к ее храму!

– Тебе еще придется многому поучиться, дочь жрецов, – ответил Ксодар с неприятной улыбкой, – и я не завидую тому способу, которым тебе придется учиться.

Когда мы вышли на палубу, то я, к своему удивлению, увидел, что корабль пролетает над огромной снежной равниной. Насколько мог охватить взор, ничего другого не было видно.

Могла быть только одна разгадка этой тайны. Мы пролетали над Южным полюсом. Только на полюсах Марса имеется снег и лед. Нигде не было никаких признаков жизни. Очевидно, мы были так далеко на юге, что здесь не водились даже огромные пушные звери, на которых так любят охотиться марсиане.

Ксодар стоял возле перил корабля.

– Какой курс? – спросил я его.

– Немного к западу от юга, – ответил он. – Сейчас ты увидишь долину Оц; мы пролетим над ее краем.

– Как долина Оц?! – воскликнул я. – Но разве там не лежат владения жрецов, от которых я убежал?

– Да, – ответил Ксодар. – Ты пересек уже это ледяное поле в прошлую ночь, во время твоего бешеного полета. Долина Оц лежит в огромной котловине у южного полюса. Эта котловина находится на тысячу футов ниже окружающей местности и представляет собой как бы огромную чашу. В ста милях от ее северной границы поднимаются горы Оц, которые окружают внутреннюю долину Дор, в середине которой лежит озеро Корус. На берегу этого озера стоит золотой храм Иссы в стране перворожденных. Туда-то мы и направляемся.

Теперь я начал понимать, почему во все века только один-единственный марсианин спасся из долины Дор. Я только изумлялся, как ему удалось это сделать! Пересечь замерзшую пустыню льдов и снегов, да еще пешком, было не под силу никому.

– Пересечь ледяную пустыню можно только на воздушном судне, – невольно сказал я вслух.

– Как раз так и бежал один человек от жрецов в давно прошедшие времена; но никогда еще никому не удалось скрыться от перворожденных! – сказал Ксодар, и в голосе его прозвучала гордость.

Мы достигли южного края огромного ледяного гребня. Он заканчивался крутой обрывистой стеной высотой в тысячу футов. За ним стелилась равнина, перерезанная низкими возвышенностями, небольшими лесами и речками, текущими со склонов ледяного гребня.

Далеко внизу я увидел голубую трещину. Она тянулась от северного края ледяной стены, пересекала долину и терялась где-то вдали.

– Это русло реки Исс, – объяснил мне Ксодар. – Она течет глубоко под ледяным полем ниже уровня долины, но здесь ее русло открыто.

Вскоре я различил какие-то строения и указал на них Ксодару.

– Это деревня погибших душ, – ответил он, смеясь. – Полоса между ледяной пустыней и горами считается нейтральной. Иногда паломники не выдерживают испытаний и, вскарабкавшись по отвесным стенам русла реки Исс, задерживаются в долине. Иногда какому-нибудь рабу удается бежать от жрецов, и он тоже здесь скрывается. Жрецы не стараются поймать таких беглецов: из этой долины все равно нет спасения. Кроме того, они не решаются выходить далеко за пределы своих владений из боязни перед нашими сторожевыми крейсерами. А мы не трогаем жалких жителей долины, потому что у них нет ничего, что нам нужно, и их слишком мало, чтобы предложить нам интересный бой. Здесь несколько деревень, но они вечно воюют между собой, а потому число жителей за все эти годы мало увеличилось.

Теперь мы повернули к северо-западу, и вскоре я различил черную гору, возвышавшуюся над ледяной пустыней. Она была невысока и имела плоскую вершину.

Ксодар удалился по делам службы, и мы с Файдорой остались одни. Девушка не проронила ни одного слова с тех пор, как мы вышли на палубу.

– То, что он мне рассказал, правда? – спросил я ее.

– Отчасти да, – ответила она. – То, что он сказал о положении храма Иссы в центре его страны – наглая ложь! – Она остановилась. – Если бы это оказалось правдой, то, значит, бесчисленные века мой народ шел на мучения и позорную смерть к своим злейшим врагам, вместо того чтобы идти в прекрасную вечность, которую, как нам говорили, дарует Исса.

– Как вы заманивали барсумцев внешнего мира в страшную долину Дор, так, быть может, вас самих заманивали перворожденные в это страшное место. Это было бы суровым, ужасным, но справедливым возмездием!

– Я не могу поверить этому, – помолчав, промолвила она.

– Увидим! – ответил я.

Мы снова замолкли. Каждый из нас с тревогой смотрел на быстро вырастающую черную гору.

Корабль уменьшил ход так, что почти неподвижно стоял в воздухе. Когда мы достигли гребня горы, перед нами открылось огромное круглое отверстие, дно которого терялось в глубокой тьме.

Этот гигантский колодец имел полных тысячу футов в диаметре. Стены его казались отполированными. По-видимому, они были из черного базальта.

Минуту корабль висел неподвижно, а затем начал медленно опускаться прямо в черную бездну. Нас скоро окутала тьма. На корабле зажгли фонари, при тусклом свете которых корабль падал все ниже и ниже в недра Барсума.

Спуск продолжался около получаса, внезапно мы очутились в каком-то новом мире. Под нами колыхались воды подземного моря.

Откуда-то лился странный фосфорический свет, на поверхности плавало множество судов. Повсюду виднелись небольшие островки, покрытые бесцветной растительностью.

Медленно и величаво опускался корабль, пока не сел на воду; огромные пропеллеры были убраны во время нашего спуска, и на их место были установлены меньшие по объему, но более сильные винты. Они были пущены в ход, и корабль продолжал свое путешествие в новой стихии так же легко и уверенно, как и по воздуху.

Файдора и я онемели от изумления. Никому из нас не грезилось, что под поверхностью Барсума существовал такой мир!

Все корабли, которые нам встречались, были военными. Прошло несколько транспортных судов и барж, но не было ни одного большого торгового судна из тех, что совершают воздушные рейсы между городами внешнего мира.

– Это морская гавань перворожденных, – произнес голос, и, обернувшись, мы увидели Ксодара, с улыбкой наблюдавшего за нами.

– Наше море, – продолжал он, – больше, чем озеро Корус. Имеется приток из внешнего моря. Чтобы удержать воду на определенном уровне, у нас работают четыре большие станции, которые выкачивают лишнюю воду в резервуары, находящиеся далеко на севере. Из этих резервуаров красные люди проводят воду в каналы, которые орошают их фермы.

Новая догадка осенила меня. Красные люди всегда считали необъяснимым чудом, что из массивных скал, окружающих их резервуары, вода била такими мощными струями.

Никто никогда не проникал в тайну происхождения этого огромного количества воды. С веками загадку приняли как факт и прекратили исследования.

Мы прошли несколько островов, на которых возвышались странные круглые строения, по-видимому без крыш, с небольшими решетчатыми окнами. Они имели вид темниц, что подчеркивалось вооруженной стражей, сидевшей на низеньких скамейках около зданий или ходившей взад и вперед по берегу.

Островки, мимо которых мы проплывали, имели площадь не более акра, но вскоре мы увидели большой остров. Он оказался целью нашего плавания, и вскоре корабль причалил к берегу.

Ксодар знаком велел следовать за ним. Под конвоем нескольких чернокожих мы сошли на берег и подошли к большому овальному строению, находящемуся недалеко от берега.

– Ты скоро увидишь Иссу, – сказал Ксодар Файдоре. – Пленницы, которых мы забираем, всегда представляются ей. Иногда она выбирает среди них девушек, чтобы пополнить ряды своих прислужниц. Впрочем, никто не служит Иссе больше года.

Жестокая улыбка, которая искривила его губы, придала этим словам зловещее значение.

Хотя Файдора и отказывалась верить, что Исса имеет отношение к этим чернокожим демонам, однако у нее возникли сомнения. Она испуганно прижалась ко мне и казалась больше не гордой дочерью владыки над жизнью и смертью Барсума, а молоденькой испуганной девушкой, находящейся во власти безжалостных врагов.

Строение, в которое мы вошли, было без крыши.

В центре его, ниже уровня пола, находился продолговатый бассейн. У края плавал в воде какой-то странный черный предмет. Я не мог сразу разобрать, было ли это какое-то чудовище подземных вод или просто плот.

Однако вскоре мы это узнали. Подойдя к краю бассейна, Ксодар выкрикнул несколько слов на незнакомом языке. Немедленно на черной поверхности поднялась крышка люка, и из него выскочил чернокожий.

– Передай своему начальнику, – обратился к нему Ксодар, – мое приказание. Скажи ему, что датор Ксодар со своими людьми, охраняющими двух пленников, хочет плыть в сады Иссы у золотого храма.

– Будь благословенна скорлупа твоего первого предка, о благородный датор, – ответил тот. – Будет сделано, как ты приказываешь.

Он поднял над головой обе руки ладонями к себе в знак приветствия – обычай, принятый среди всех рас Барсума, – и снова исчез в глубине люка. Минуту спустя на палубе появился начальник в блестящем уборе, подобающем его положению, и пригласил Ксодара на судно. Мы последовали за ним под охраной чернокожих.

Каюта, в которой мы очутились, занимала всю ширину судна и имела с каждой стороны окошечки ниже уровня воды. Как только мы спустились, люк был задраен и судно двинулось.

– Куда же мы поплывем по такому маленькому пруду? – спросила Файдора.

– Судя по характеру судна, я предполагаю, что мы отправимся вниз, – ответил я.

Файдора вздрогнула. Уже много веков воды барсумских морей фигурировали только в преданиях обитателей Марса. И даже дочь жрецов, которая родилась недалеко от последнего сохранившегося озера, чувствовала, как и все марсиане, какой-то инстинктивный страх перед водой.

Мы скоро почувствовали, что погружаемся, и ясно слышали всплески воды. Через иллюминаторы виднелись тускло освещенные пенящиеся волны.

Файдора схватила меня за руку.

– Спаси меня! – прошептала она. – Спаси меня, и всякое твое желание исполнится. Все, что во власти святых жрецов, все будет твое. Файдора, – она запнулась и прибавила тихим, еле слышным голосом, – Файдора будет твоя.

Мне было очень жаль несчастную девушку, и я положил руку ей на плечо. Она, по-видимому, ложно истолковала мое движение, потому что, быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что мы одни, обвила руки вокруг моей шеи и притянула мое лицо к своему.

9. Исса, богиня вечной жизни

Признание в любви, которое вырвалось у девушки от страха, взволновало меня. Мне казалось, что я каким-нибудь необдуманным словом или действием дал ей повод надеяться на ответное чувство.

Я никогда не был силен по части женщин. Меня куда больше интересовали военное дело и охота – эти занятия казались мне настоящим занятием мужчины. Я не умел вздыхать над надушенными перчатками или целовать засохший цветок. Поэтому я совсем потерялся, не знал, как поступить и что сказать. В тысячу раз легче биться лицом к лицу с дикими ордами, кочующими по высохшему морскому дну, чем, глядя в глаза прекрасной девушке, сказать ей то, что я должен был сказать!

Но ничего другого не оставалось. Боюсь, однако, что я сделал это очень и очень неловко.

Осторожно снял я ее ладони с моей шеи и, держа их в своих руках, рассказал ей историю своей любви к Дее Торис. Рассказал, что из всех женщин двух миров, которых я знал и которыми восхищался, я любил только ее одну за всю свою долгую жизнь. Файдора слушала меня, закусив губу. Вдруг она вскочила, как разъяренная тигрица, тяжело дыша. Ее прекрасное лицо перекосилось злобой, глаза загорелись недобрым огнем.

– Собака! – прошипела она. – Проклятый богохульник! Ты воображаешь, кажется, что Файдора, дочь отца жрецов, умоляет тебя? Она приказывает! Что ей до твоей низменной страсти к жалкой краснокожей, которую ты избрал в своей прежней жизни? Файдора подняла тебя до своего уровня, а ты, безумный, оттолкнул ее. Десять тысяч самых ужасных смертей не смогут смыть твоего оскорбления! Существо, которое ты называешь Деей Торис, умрет лютой смертью, и ты сам подписал ей смертный приговор. А ты – ты будешь самым жалким рабом богини, которую хотел унизить. Самые позорные работы будут поручаться тебе; тебя будут мучить до тех пор, пока ты не начнешь ползать у моих ног и просить, как милости, смерти! Тогда наконец я снизойду до твоей мольбы и с высоты Золотых Скал буду любоваться, как белые обезьяны разорвут на клочки твое тело.

Как у нее все было предусмотрено! Меня поражало, что такая божественная красавица может быть так дьявольски злобна. Однако мне пришло в голову, что в своей программе мести она упустила одно маленькое обстоятельство. Поэтому, не для того, чтобы усилить ее гнев, а скорее для того, чтобы она могла осознать настоящее положение, я молча указал ей на ближайший иллюминатор. Она, очевидно, совершенно забыла об окружающей ее обстановке. При виде темной струящейся воды она бросилась на низенькую скамеечку, закрыла лицо руками и зарыдала, как несчастная маленькая девочка, а не гордая и всемогущая богиня.

Спуск еще продолжался. Толстое оконное стекло сделалось теплым от окружавшей нас горячей воды. Вероятно, мы находились очень глубоко под поверхностью Марса. Наконец мы остановились. Раздался шум пропеллеров, и с огромной быстротой судно поплыло вперед. Вокруг нас было очень темно, но свет из наших иллюминаторов и отражение сильного прожектора на носу подводной лодки давали возможность видеть, что мы плывем по узкому подземному каналу.

Через несколько минут шум пропеллеров стих. Мы замедлили ход, а затем начали быстро подниматься. Снаружи сделалось светлее, и лодка остановилась.

Ксодар вошел в каюту со своими людьми.

– Идемте, – сказал он, и мы вышли с ним через отверстие люка, которое открыл один из матросов.

Мы очутились в небольшой пещере, в центре которой размещался бассейн, где и колыхалась наша подводная лодка.

Вокруг бассейна тянулся ровный пляж, а затем перпендикулярно поднимались стены пещеры и заканчивались сводом. В стене виднелись несколько входов, за которыми тянулись тускло освещенные коридоры. Ксодар повел нас по одному из них, и вскоре мы остановились перед стальной клеткой лифта. Это была подъемная машина обычного на Барсуме типа. Они приводятся в действие при помощи огромных магнитов, подвешенных наверху. Остроумный электрический прибор регулирует наличие магнетизма и скорость машины.

Едва дверь кабины закрылась за нами, как мы уже были наверху – с такой быстротой совершился подъем по высокому пролету.

Когда мы вышли из лифта, то сразу очутились в сказочной стране.

Можно долго говорить о ярко-красных лугах, о деревьях цвета слоновой кости, покрытых пунцовыми цветами, об извивающихся аллеях, посыпанных песком из изумрудов, бирюзы и даже алмазов, о великолепии храма из полированного золота, украшенного поразительными орнаментами; но где найдешь слова, чтобы выразить очарование красок, неизвестных нашему земному глазу? Как описать сияние неизвестных лучей, переливающихся, как драгоценные камни Барсума?

Даже мои глаза, которые за долгие годы привыкли к варварской роскоши дворцов джеддаков, были ослеплены блеском представшей картины.

Глаза Файдоры в изумлении раскрылись.

Ксодар наблюдал за нами с жестокой усмешкой, забавляясь нашей реакцией.

Сады были переполнены чернокожими мужчинами и женщинами в великолепных уборах. Среди них двигались красные и белые женщины, прислуживающие им. Из дворцов внешнего мира и из храмов жрецов похищались прекраснейшие девушки, чтобы сделать из них рабынь чернокожих.

Мы шли через сады к храму. У главного входа нас остановила цепь вооруженной стражи. Ксодар сказал несколько слов начальнику, который подошел к нам для опроса, и они вместе вошли в храм.

Через несколько минут они вышли и объявили, что Исса желает видеть дочь Матаи Шанга и необычное существо другого мира, которое принадлежало к семье джеддака Гелиума.

Медленно двинулись мы через великолепные помещения и блестящие залы. Наконец мы остановились среди огромной колоннады в центре храма. Один из начальников, сопровождавших нас, подошел к большой двери в глубине. Очевидно, он подал какой-то знак, потому что дверь медленно открылась, и в ней показался богато одетый мужчина.

Нас подвели к двери и приказали встать на четвереньки спиной к ней. Дверь широко распахнулась, нас предупредили не поворачиваться под страхом смерти и велели ползти задом до священной особы Иссы.

Никогда в жизни своей не был я в таком унизительном положении, и только моя любовь к Дее Торис и надежда, что я смогу, быть может, еще раз ее увидеть, удержала меня от желания встать и умереть, как подобает джентльмену, лицом к лицу с врагами.

После того как мы проползли около двухсот футов, нас остановил конвой.

– Пусть они встанут, – проговорил позади нас дрожащий слабый голос, в котором, однако, слышалась привычка повелевать.

– Встаньте, – повторили конвоиры, – но не оборачивайтесь к Иссе.

– Женщина нравится мне, – раздалось снова после некоторого молчания. – Она будет служить мне установленное время. Мужчину можно вернуть на остров Шадор, что лежит у северного берега моря Омин. Пусть женщина обернется и взглянет на Иссу, помня, что те из низшей породы, которым дано созерцать ее лучезарный лик, переживают это ослепляющее блаженство всего один год!

Скосив глаза, я украдкой следил за Файдорой. Она мертвенно побледнела. Медленно повернулась она, как бы притянутая невидимой и неодолимой силой. Она стояла совсем близко от меня, так близко, что ее обнаженная рука коснулась моей, когда она взглянула на Иссу, богиню вечной жизни. Я не мог видеть лица девушки, глаза которой впервые узрели высшее божество Марса, но я почувствовал, как дрожь пробежала по ее руке.

«Вероятно, это действительно ослепительная красота, – подумал я, – если вызывает столь сильное волнение в такой блестящей красавице, как Файдора, дочь Матаи Шанга».

– Пусть женщина останется. Уведите мужчину. Ступайте!

Так велела Исса, и тяжелая рука начальника опустилась на мое плечо. Повинуясь его приказанию, я снова встал на четвереньки и отполз от божества. Это была моя первая аудиенция у богини, но осмелюсь признаться, что она не произвела на меня большого впечатления.

Как только я выполз из помещения, дверь закрылась и мне приказали встать. Ксодар подошел ко мне, и мы вышли в сад.

– Ты пощадил мою жизнь, когда легко мог ее отнять, – промолвил он после того, как мы некоторое время шли молча, – и я хотел бы помочь тебе. Я могу сделать твою жизнь сносной, но судьба твоя неизбежна. Брось надежду когда-либо вернуться во внешний мир!

– Какая судьба ожидает меня? – спросил я.

– Это будет зависеть от Иссы. Пока она не пошлет за тобой и не раскроет тебе своего лица, ты можешь жить в рабстве годами.

– Для чего бы она послала за мной?

– Она часто употребляет мужчин низшей породы для развлечений. Такой борец, как ты, например, послужил бы великолепной забавой во время ежемесячных ритуалов, когда во славу Иссы люди сражаются между собой и со зверями в храме.

– Она ест человеческое мясо? – спросил я, не выражая, однако, никакого ужаса. Со времени моего недавнего знакомства со святыми жрецами я был готов ко всему в этом еще более закрытом раю, где все диктовалось, по-видимому, единой всемогущей волей, где века фанатизма и идолопоклонничества искоренили все гуманные инстинкты, которыми, может быть, и обладала когда-то раса перворожденных.

Это был народ, опьяненный своим могуществом и успехом, который смотрел на других жителей Марса совершенно так же, как мы смотрим на лесных и полевых зверей. Почему бы им и не есть человеческое мясо? Они не больше вникали в жизнь этих «низменных существ», чем мы сами – в мысли скота, идущего на убой!

– Она ест только мясо святых жрецов и красных барсумцев высокого происхождения. Мясо других идет к нашему столу. Впрочем, богиня любит также и другие лакомства.

Я не понял тогда особого значения слов о других лакомствах. Мне предстояло еще узнать, до какой жестокости может довести всемогущество.

Мы уже почти достигли выхода в сад, когда нас догнал один из начальников.

– Исса хочет взглянуть на этого человека, – сказал он. – Девушка рассказала о его изумительной красоте и необычайной ловкости, рассказала, будто он один победил семерых перворожденных и что голыми руками захватил в плен Ксодара, связав его собственным ремнем.

Ксодару было, по-видимому, не по себе. Ему не нравилась мысль, что Исса узнала о его бесславном поражении.

Не проронив ни слова, он повернулся, и мы последовали за начальником к закрытым дверям залы аудиенций, где восседала Исса, богиня вечной жизни. Здесь повторилась церемония приема. Снова Исса приказала мне встать. Несколько минут царило гробовое молчание. Глаза божества оценивали меня.

Наконец тонкий дрожащий голос прервал молчание, повторив нараспев слова, которые в череде нескончаемой вереницы веков решали судьбу бесчисленных жертв.

– Пусть мужчина обернется и взглянет на Иссу, помня, что те из низшей породы, которым дано созерцать ее лучезарный лик, переживают это ослепляющее блаженство всего один год!

Я повернулся, невольно ожидая высшего блаженства священного лицезрения божественной красоты. Я узрел: плотную массу вооруженных людей между мной и балдахином, под которым высился большой резной трон из полированного дерева. На этом великолепном троне сидела, поджав ноги, черная женщина. Она, очевидно, была страшно стара. Ни одного волоса не оставалось на ее сморщенной голове. Тонкий крючковатый нос свисал над беззубым ртом, из которого торчали два желтых клыка. Глаза ввалились, кожа была испещрена сетью глубоких морщин. Тело было такое же морщинистое и такое же отталкивающее, как и лицо.

Высохшие руки, ноги и безобразное туловище дополняли священное видение ее лучезарной красоты. Вокруг нее стояло несколько рабынь, и между ними Файдора, бледная и дрожащая.

– Это и есть тот человек, который победил семерых перворожденных и голыми руками связал датора Ксодара его собственным ремнем? – спросила Исса.

– Да, это он, лучезарное видение божественной красоты! – ответил начальник, стоявший подле меня.

– Приведите сюда датора Ксодара! – приказала она.

Из смежной комнаты привели Ксодара. Исса уставилась на него, и злобный огонек засветился в ее отвратительных глазах.

– И ты смеешь называть себя датором перворожденных? – завизжала она. – За позор, который ты навлек на бессмертную расу, ты будешь унижен до положения низшего из низших! Ты больше не датор! Ты навсегда останешься рабом рабов и будешь служить низшим породам, которые прислуживают в садах Иссы. Снимите его убор. Трусы и рабы лат не носят!

Ксодар стоял неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, дрожь не пробежала по его гигантскому телу, когда солдат гвардии грубо сорвал его роскошный наряд.

– Убирайся! – вопила разъяренная старушонка. – Убирайся! Ты не ступишь более в сады Иссы! Ступай на остров Шадор на море Омин и служи рабом этого раба, который тебя победил. Уберите его с моих божественных глаз!

Медленно, с высоко поднятой головой вышел Ксодар из помещения. Исса встала и направилась к другой двери. Обернувшись, она сказала мне:

– Пока ты вернешься на остров Шадор. Позднее Исса посмотрит, как ты сражаешься. Можешь идти. Ступайте все!

Она скрылась в сопровождении своей свиты. Только Файдора замешкалась и, когда я собирался последовать за стражей в сады, кинулась за мной.

– О, не оставляй меня в этом ужасном месте, – умоляла она. – Прости меня! Я не хотела тебя обидеть! Только возьми меня с собой. Позволь мне разделить с тобой заключение на Шадоре.

Она торопилась и говорила несвязно.

– Ты не понял чести, которую я тебе оказала. Среди жрецов не заключаются браки, как среди низших пород внешнего мира. Мы могли бы всегда жить вместе в любви и счастье. Мы оба взглянули на Иссу, и оба умрем через год. По крайней мере, проживем хоть этот год вместе, насладимся той мерой радости, которая остается для обреченных!

– Файдора, – ответил я, – постарайся понять, что тебе так же трудно усвоить те побуждения, обычаи и социальные законы, которые управляют мною, как мне – принять ваши законы. Я не хочу тебя обидеть или умалить честь, которую ты мне оказала, но то, чего ты желаешь, невозможно. Несмотря на глупое поверье людей внешнего мира, святых жрецов или черных перворожденных, я не умер, а пока я жив, сердце мое бьется только для одной женщины – для несравненной Деи Торис из Гелиума. Когда смерть настигнет меня, мое сердце перестанет биться. Но что будет после – не знаю. И в этом отношении не мудрее меня Матаи Шанг, владыка над жизнью и смертью на Барсуме, и сама Исса, богиня вечной жизни.

Файдора некоторое время пристально смотрела на меня. В ее глазах на этот раз не было злобы, а только трогательное выражение безнадежной печали.

– Не понимаю! – сказала она и, повернувшись, медленно пошла по направлению к двери, через которую вышла Исса в сопровождении своей свиты. Через минуту она скрылась из моих глаз.

10. В плену на острове Шадор

Стража провела меня во внешние сады, где я увидел Ксодара, окруженного целой толпой чернокожих. Они осыпали его ругательствами и проклятиями. Мужчины били его по лицу. Женщины плевали в него. При моем появлении они обратили свое внимание на меня.

– А, вот он! – вскричал один. – Так вот каков тот, который голыми руками победил великого Ксодара! Посмотрим, как он это устроил!

– Пусть-ка он свяжет Турида, – предложила смеясь одна черная женщина. – Турид – благородный датор. Турид покажет собаке, что значит встретиться с настоящим мужчиной.

– Да, да! Турид, Турид! – закричал десяток голосов.

– Вот он! – воскликнул кто-то.

Все головы повернулись в одну сторону. Я тоже обернулся и увидел огромного чернокожего, увешанного блестящими украшениями и оружием, который приближался к нам горделивой походкой.

– Что случилось? – спросил он. – Что вам нужно от Турида?

Несколько голосов, волнуясь и перебивая друг друга, принялись объяснять ему, в чем дело. Турид повернулся к Ксодару. Его глаза сузились от презрения.

– Калот! – прошипел он. – Я всегда предполагал, что в твоей груди сердце сорака. Ты одерживал верх надо мной в тайных советах Иссы, но на поле битвы, где нужна настоящая мужская доблесть, ты показал свое жалкое трусливое нутро! Калот, которому следует давать пинки ногой! – и с этими словами он повернулся, чтобы ударить Ксодара.

Вся кровь бросилась мне в голову. Уже несколько минут я кипел от негодования при виде подлого обращения чернокожих с их бывшим всемогущим товарищем. Они презирали его только потому, что он лишился милости Иссы. Я не чувствовал никакой особой любви к Ксодару, но я вообще не выношу несправедливости и напрасных преследований. Тогда глаза мои застилаются кровавым туманом, и я не рассуждая действую по первому побуждению.

Я стоял около Ксодара, когда Турид поднял ногу, чтобы нанести удар. Униженный датор стоял прямо, не двигаясь, как изваяние из камня. Он приготовился к оскорблениям и насмешкам, которыми прежние товарищи осыпали его, и принимал их мужественно и стойко. Он все время молчал.

В ту минуту, когда Турид размахнулся ногой, я сделал то же самое и нанес ему болезненный удар в голень, чем спас Ксодара от незаслуженного позора. Минуту царило гробовое молчание. Затем Турид с яростным ревом набросился на меня, чтобы схватить за горло, – совсем так же, как бросился на меня Ксодар на палубе крейсера. Результат был тем же: я пригнулся под его вытянутой рукой и, когда он пролетел мимо, нанес ему страшный удар кулаком в челюсть.

Огромный чернокожий повернулся, как волчок, колени его подогнулись, и он упал у моих ног. Чернокожие смотрели с изумлением то на неподвижную фигуру гордого датора, распластанного на рубиновом песке, то на меня: они не верили своим глазам.

– Вы просили меня связать Турида, – вскричал я. – Смотрите!

Нагнувшись над распростертой фигурой, я сорвал с него ремни и крепко связал руки и ноги Турида.

– Теперь поступайте с ним так, как вы поступили с Ксодаром! Понесите его к Иссе связанным его собственным ремнем, чтобы она своими глазами увидела, что среди вас есть человек, который более велик, чем перворожденные.

– Кто ты? – прошептала испуганно та женщина, которая посоветовала, чтобы я связал Турида.

– Я гражданин двух миров – капитан Джон Картер из Виргинии, член семьи Тардоса Мориса, джеддака Гелиума. Отнесите этого человека вашей богине и расскажите ей: что я сделал с Ксодаром и Туридом, то же самое я могу сделать с самым могучим из ее даторов. Я вызываю на бой цвет ее борцов, все равно – врукопашную, на шпагах или мечах.

Но тут выступил начальник, который должен был отвезти меня на Шадор, и сказал мне:

– Пойдем! У меня строгое приказание, нельзя медлить. Пойдем, Ксодар!

В тоне, которым он обратился ко мне и Ксодару, не было презрения. Было очевидно, что он переменил свое мнение о бывшем даторе, когда стал свидетелем того, с какой легкостью я справился с силачом Туридом.

Его почтение ко мне было тем заметнее, что по отношению к пленнику его вообще не полагалось проявлять. Это было видно из того, что во время нашего обратного путешествия он стоял или ходил с обнаженной шпагой в руке и всегда позади меня.

Возвращение к морю Омин прошло без приключений.

Мы спустились по страшному пролету в той же кабине, которая доставила нас наверх. Там мы вошли в подводную лодку, которая через длинный туннель глубоко под поверхностью Барсума доставила нас в бассейн, из которого мы отправились в храм Иссы.

С этого острова на небольшом крейсере нас перевезли на далекий остров Шадор. Здесь оказалась небольшая каменная тюрьма, и при ней стража из шести чернокожих. Никакой церемонии при нашей передаче не произошло. Один из чернокожих огромным ключом открыл дверь темницы, мы вошли, дверь закрылась, замок щелкнул, и мною снова овладело страшное чувство безнадежности, которое я уже испытал в таинственной комнате, затерянной в толще Золотых Скал под садами святых жрецов.

Но тогда со мной был Тарс Таркас, теперь же я был совершенно один, со мной не было друга. Я снова начал раздумывать о судьбе великого тарка и его прекрасной спутницы Тувии. Если даже каким-то чудом они спаслись и люди пощадили их жизнь, разве мог я надеяться на помощь, которую, я знал, они с радостью оказали бы мне?

Как могли они догадаться о моей судьбе, проведать о том, где я нахожусь? Никому на Барсуме и не снилось, что существует место, подобное этому. И даже знай они точное местоположение моей темницы, разве это помогло бы мне? Кто мог проникнуть в подземное море, оберегаемое могучим флотом перворожденных? Нет, мое дело было безнадежно!

«Ну, все равно я должен сделать все от себя зависящее», – подумал я и, поборов отчаяние, решил исследовать свою темницу.

Ксодар сидел, опустив голову, на низкой каменной скамье, почти в середине комнаты. Он не проронил ни слова с того времени, как Исса разжаловала его.

Строение не имело крыши, стены были высотой в тридцать футов. Посередине были два небольших окна с прочными решетками. Темница была разделена перегородками высотой в двадцать футов на несколько камер. В нашем отделении больше никого не было, но две двери, которые вели в другие комнаты, были полуоткрыты. Я вошел в одну – она была пуста. Я прошел через другие комнаты и наконец в одной из них нашел мальчика – красного марсианина, спящего на каменной скамье.

Другой мебели, по-видимому, не полагалось.

Очевидно, мальчик был единственным пленником, кроме нас. Я нагнулся и посмотрел на него. Было что-то странно знакомое в его лице, однако я не мог его узнать. Черты мальчика были очень правильны и необычайно красивы, но он казался типичным представителем своей расы.

Я не будил его. Сон в темнице – бесценный дар. Мне случалось видеть мужчин, буквально зверевших, если товарищи по камере будили их не вовремя.

Вернувшись к себе, я нашел Ксодара сидящим в том же положении, в каком я его оставил.

– Послушай! – вскричал я. – Нечего унывать! Это ни к чему не ведет! Никакого позора не было в том, что тебя победил Джон Картер. Ты видел сегодня, с какой легкостью я справился с Туридом, и ты помнишь, как я убил троих твоих товарищей на палубе крейсера.

– Лучше бы ты и меня убил тогда вместе с ними!

– Перестань! – воскликнул я. – У нас есть надежда! Мы оба великие бойцы. Почему бы нам не завоевать себе свободу?

Он посмотрел на меня с изумлением.

– Ты не знаешь, что ты говоришь, – ответил он. – Исса всемогуща. Исса всеведуща. Она слышит слова, которые ты говоришь. Она знает мысли, которые рождаются в твоей голове. Идти против ее приказаний – кощунство!

– Вздор, Ксодар! – воскликнул я нетерпеливо.

Он в ужасе вскочил со скамьи.

– Проклятие Иссы падет на тебя! – прошептал он. – Через миг ты будешь повержен и погибнешь в страшных мучениях!

– Неужели ты и правда веришь этому, датор? – спросил я его удивленно.

– Верю, конечно. Кто осмелился бы сомневаться?

– Я сомневаюсь, Ксодар; более того, я отрицаю ее всемогущество, – сказал я. – Ты говоришь мне, что она знает даже мои мысли? Что мне до этого? Красные люди уже много веков обладают способностью читать мысли. Они обладают еще другой удивительной силой: скрывать свои мысли так, чтобы никто не смог прочесть их. Первому секрету я научился много лет назад. Второму мне учиться не пришлось; на всем Барсуме нет человека, который сумел бы узнать, что у меня в голове, и ваша богиня не сможет проникнуть в тайник моего сознания так же, как не сможет прочесть и твоих мыслей, если ты не у нее на глазах. Если бы она догадалась, о чем я думаю, то боюсь, что ее гордость сильно пострадала бы в ту минуту, когда я обернулся и по ее приказу взглянул на священное видение ее лучезарного лика.

– Что ты хочешь сказать? – прошептал он испуганным голосом и так тихо, что я еле услышал его слова.

– Я хочу сказать, что она показалась мне самым безобразным существом, которое я когда-либо видел.

Минуту он смотрел на меня, пораженный диким ужасом, а затем с криком «богохульник» бросился на меня. Я не хотел больно ударить его, да в этом и не было необходимости. Он был безоружен и, следовательно, совершенно безопасен для меня. Я просто схватил его запястье левой рукой, размахнулся своей правой над его левым плечом, зацепил его левым локтем под подбородком и прокрутил назад. Он беспомощно повис, глядя на меня в бессильной ярости.

– Ксодар, – сказал я, – будем друзьями. Нам придется, быть может, целый год прожить вместе в этой маленькой комнате. Мне жаль, что я оскорбил тебя, но я не мог себе представить, что тот, который так жестоко пострадал от несправедливости Иссы, все еще верит в ее божественность и непогрешимость.

Я хотел бы сказать тебе еще несколько слов, Ксодар, и поверь, не для того, чтобы оскорбить тебя снова, а для того, чтобы ты признал факт, что, пока мы живы, мы сами являемся господами нашей судьбы – мы, а не какой-нибудь бог!

Вот смотри: Исса не поразила меня и не спасла своего верного Ксодара из рук богохульника, который поносил ее божественную красоту! Нет, Ксодар, поверь: Исса – простая смертная. Только бы выбраться из ее лап, и она больше не сможет причинить нам вреда.

С твоими знаниями этой необыкновенной страны и с моими знаниями внешнего мира два таких бойца, как ты и я, смогут пробить себе путь к свободе! Даже если мы умрем во время этой попытки, разве память о нас не станет светлее? Разве лучше оставаться здесь, ожидая бесславной смерти раба? Разве лучше зависеть от жестокого, несправедливого произвола той, кого ты полагаешь богиней, или смертной, как думаю я?..

Выговорив это, я поставил Ксодара на ноги и отпустил его. Он не возобновлял нападения и не отвечал ни слова. Молча отошел он к скамейке и на несколько часов погрузился в раздумья.

Часы тоскливо текли. Вдруг я услышал легкий шум у дверей, ведущих в другие камеры, и, взглянув, увидел красного марсианского мальчика, пристально смотревшего на нас.

– Каор! – выкрикнул я приветствие красных марсиан.

– Каор, – ответил он. – Что вы здесь делаете?

– По всей вероятности, ожидаем смерти, – ответил я, невесело улыбаясь.

Он улыбнулся бесстрашной улыбкой, полной очарования.

– Я тоже, – сказал он. – Моя смерть скоро наступит. Прошло уже около года с тех пор, как я взглянул на лучезарную красоту Иссы, и до сих пор удивляюсь, как это я не умер сразу при виде этого урода. А ее живот! Клянусь моим первым предком, во всей Вселенной никогда не было такой безобразной фигуры! Как они могут величать такое чудовище богиней вечной жизни, богиней смерти, матерью ближнего месяца и давать ей еще пятьдесят таких же невозможных титулов?

– Как ты попал сюда? – спросил я.

– Очень просто. Я залетел на одноместном разведчике далеко к югу, когда мне пришла в голову неудачная мысль поискать мертвое озеро Корус, которое, по преданиям, лежит где-то у самого полюса. Вероятно, я унаследовал от своего отца страсть к приключениям, а также отсутствие чувства благоговения. Я достиг уже полосы вечных льдов, когда пропеллер мой начал пошаливать, и я снизился, чтобы произвести ремонт. Не успел я оглянуться, как все небо почернело от аэропланов и сотня этих перворожденных дьяволов спустилась и окружила меня. Они кинулись на меня с поднятыми мечами, но прежде, чем они со мной справились, успели попробовать стали моего меча. Я так постоял за себя, что, наверное, это понравилось бы отцу, если бы он дожил до этого!

– Твой отец умер?

– Он умер раньше, чем я вылупился из яйца. Единственным горем моей жизни было то, что я не имел счастья знать его. А то моя жизнь была бы очень и очень счастливой. Теперь я печалюсь только о том, что моя мать будет оплакивать меня так, как она оплакивала отца долгих десять лет.

– Кто был твоим отцом? – спросил я.

Он собирался ответить, но внешние двери нашей темницы открылись. Вошел дюжий стражник. Он приказал мальчику уйти на ночь в свою камеру и запер его.

– Исса желает, чтобы вы оба были заключены в одном отделении, – сказал стражник, вернувшись к нам в камеру, и, повернувшись ко мне, добавил: – Это негодный трус – твой раб. Он должен будет хорошенько служить тебе. Смотри, бей его, если он не будет подчиняться! Исса желает, чтобы ты придумывал для него самые большие унижения.

С этими словами он покинул нас.

Ксодар все еще сидел, закрыв руками лицо. Я подошел к нему и положил руку ему на плечо.

– Ксодар, – сказал я, – не бойся, я и не подумаю исполнять приказание Иссы. Ты храбрый человек, Ксодар. Конечно, если ты хочешь, чтобы тебя преследовали и унижали, – дело твое. Но, будь я на твоем месте, я бы защищал свое мужское достоинство и не боялся ничего.

– Я очень много думал, Джон Картер, – ответил он, – о том, что ты сказал мне несколько часов назад. Это были такие новые для меня мысли! Я сопоставил то, что ты мне сказал и что мне показалось кощунством, с тем, что я видел в своей прошлой жизни и о чем даже не смел думать, страшась навлечь на себя гнев Иссы. Я верю теперь, что она – обманщица. Она такое же божество, как ты или я. Я готов даже признать, что перворожденные не более священны, чем святые жрецы, а святые жрецы, в свою очередь, не выше красных людей.

Вся наша религия основана на суеверии, обмане и лжи. Нас веками держали в неведении те, кому это выгодно. Мы верили их россказням, а они наживались.

Я готов сбросить с себя оковы, которыми был опутан. Я готов вызвать на бой саму Иссу. Но к чему все это? Кто бы ни были перворожденные – боги ли, смертные ли, они, во всяком случае, сильная раса, и нам не вырваться из их рук. Нам нет спасения!

– Мой друг! Мне приходилось выходить благополучно и из худших злоключений в моей прошлой жизни, – ответил я. – Пока сердце бьется в груди, я не теряю надежды бежать с острова Шадор.

– Но мы не сможем даже убежать из четырех стен нашей темницы, – протестовал Ксодар. – Попробуй на крепость эти стены – они прочны, как камень! Посмотри на их полированную поверхность – как взобраться по ней и перелезть?

Я улыбнулся.

– Это совсем пустяки, Ксодар, – отвечал я. – Ручаюсь тебе, что вскарабкаюсь по стене и возьму тебя с собой, если ты поделишься своими знаниями местных обычаев и скажешь, когда лучше всего сбежать. Ты сможешь провести меня к выходу из подземного царства на свежий воздух внешнего мира.

– Самое лучшее время для бегства – ночь. Ночью шансы на спасение возрастают: по ночам военные корабли, крейсера и аэропланы охраняются очень небольшим числом часовых. Теперь ночь.

– Какая же ночь? – воскликнул я. – Ведь совсем не темно!

Он улыбнулся.

– Ты забываешь одно, – сказал он, – мы находимся глубоко под поверхностью Марса. Солнечный свет не проникает сюда. Луна и звезды никогда не отражаются в водах Омина. Фосфорический свет, которым освещается эта огромная подземная пещера, излучают скалы, образующие ее свод. На Омине всегда одинаково светло, точно так же, как всегда одинакова сила волн, которые ты видишь: несмотря на безветрие, они вечно перекатываются. Но когда наверху наступает ночь, люди ложатся спать и здесь, несмотря на то, что свет остается прежним.

– Это затрудняет наше бегство, – сказал я и прибавил, пожав плечами: – Впрочем, какое удовольствие, скажи мне, делать то, что не требует усилий?

– Ляжем сегодня спать, – сказал Ксодар. – Утром, быть может, мы что-нибудь и придумаем.

Мы улеглись на твердый каменный пол и крепко заснули.

11. Когда разверзается ад

На следующий день рано утром мы с Ксодаром начали разрабатывать план бегства. При помощи пряжки от моих доспехов и острия чудесного алмаза Сатора Трога я начертил на каменном полу камеры по возможности точную карту южнополярных областей. На основании этой карты я определил общее направление на Гелиум, а также расстояние от Гелиума до расселины, ведущей в Омин.

Затем я начертил карту Омина с ясным обозначением положения Шадора и отверстия в куполе, которое вело во внешний мир.

Все это я заучил так, что карта неизгладимо запечатлелась в моей памяти.

Я старался разузнать у Ксодара привычки стражи, несшей караул у нашей тюрьмы. По-видимому, ночью стоял только один часовой. Он ходил вокруг тюрьмы футах в ста от здания. По словам Ксодара, он шел так медленно, что требовалось двадцать минут, чтобы сделать полный круг. Практически это означало, что в продолжение пяти минут то та, то другая сторона тюрьмы оставалась без надзора, пока часовой проходил черепашьим шагом по противоположной стороне.

– Все эти сведения, – прибавил Ксодар, – будут очень полезны после того, как мы выберемся, но ни одно из них не поможет нам решить самый важный вопрос: как выйти наружу?

– Прекрасно выйдем, – возразил я со смехом. – Предоставь это мне!

– Когда ты думаешь бежать? – спросил Ксодар.

– В первую же ночь, как к берегу Шадора причалит маленький челн, – ответил я.

– Но как мы узнаем, что к Шадору причалил челн? Ведь до окон нам не добраться.

– Ну, не так уж и не добраться, – возразил я. – Посмотри!

Одним прыжком подскочил я к решетке окна, находившегося напротив нас, и быстрым взором окинул открывающийся из него вид. Несколько небольших барок и два крупных военных судна стояли на расстоянии ста ярдов от Шадора.

«Сегодня вечером», – подумал я и был готов сообщить о моем решении Ксодару, когда внезапно открылась дверь нашей тюрьмы и вошел страж.

Если бы этот человек увидел меня у окна, наши шансы на бегство сильно бы уменьшились. Тюремщики немедленно заковали бы нас в кандалы, если бы имели хотя бы малейшее представление о том удивительном проворстве, которое давали мне на Марсе земные мускулы.

К счастью, страж стоял спиной ко мне и смотрел в другую сторону. Надо мной на высоте пяти футов находился верх перегородки, отделявшей нашу камеру от соседней. Я использовал единственный шанс не быть застигнутым и соскочил туда. Если бы страж обернулся, я бы пропал; незаметно соскочить назад в камеру было немыслимо: страж стоял внизу так близко, что, спрыгивая, я задел бы его.

– Где же белый человек? Исса велела привести его к себе! – Страж обернулся, чтобы посмотреть, нет ли меня в другой части камеры.

Я быстро лез по железной решетке, твердо встал на выступ окна, затем, выпустив решетку из рук, перескочил на верх перегородки.

– Что это такое? – спросил страж, когда решетка с маху ударилась о каменную стену после моего скачка. Я успел спрыгнуть на пол соседней камеры.

– Где же белый раб? – опять раздался голос стража.

– Не знаю, – ответил Ксодар. – Он был здесь еще в тот момент, когда ты вошел. Я не сторож ему: иди и ищи его.

Черный проворчал что-то, чего я не мог понять, а затем я услышал, как он отпер дверь одной из камер, расположенных дальше. Тогда я снова забрался на верх перегородки и спрыгнул в нашу камеру около удивленного Ксодара.

– Теперь ты видишь, каким образом мы убежим? – спросил я его шепотом.

– Я вижу, каким образом ты можешь это сделать, – отвечал он мне, – но не вижу по-прежнему, как я переберусь через эти стены. Ведь я не могу перескочить через них, как ты!

Страж суетливо обходил одну камеру за другой, пока в конце концов не вернулся в нашу. Когда он обнаружил меня, то глаза его чуть не выскочили из орбит.

– Клянусь скорлупой моего первого предка! – прорычал он. – Где ты был?

– Я был все время в тюрьме с той минуты, как ты вчера меня сюда посадил, – отвечал я наивно. – Когда ты заходил в эту комнату, я был здесь же. Тебе следовало бы заняться своим зрением.

Он сверкнул на меня глазами, испытывая смешанное чувство гнева и облегчения.

– Иди за мной! Исса велела привести тебя к ней!

Он вывел меня из тюрьмы, оставив в ней Ксодара. У ворот стояло несколько других сторожей и тот краснокожий марсианский юноша, с которым я разговаривал накануне.

Мы вновь проделали путешествие, которое я совершил накануне к храму Иссы. Сторожа все время отделяли меня от краснокожего юноши, так что мы не смогли продолжить наш разговор, прерванный прошлым вечером.

Его лицо не выходило у меня из памяти. Где я мог видеть его раньше? В каждой черте его, в походке, в манере говорить, в движениях сквозило что-то удивительно знакомое. Я мог бы поклясться, что знал его прежде, а вместе с тем был уверен, что до сих пор никогда не видел.

Когда мы дошли до садов, то нас повели в сторону от храма, вместо того чтобы вести к нему. Дорога шла по обворожительному парку. Его замыкала стена, окаймленная таким же пышным лесом, какой я видел у подножия гор в долине Дор.

Толпы черных людей тянулись в том же направлении, что и мы. Когда они загораживали путь, то стража грубо их расталкивала и освобождала дорогу. Наконец мы пришли к месту нашего назначения. Это был большой амфитеатр, возвышавшийся на дальнем конце долины на расстоянии мили от садовых стен.

Черные люди бросились в амфитеатр через массивные сводчатые ворота и поспешили занять свои места, между тем как нас повели к меньшему входу в конце здания.

Через этот вход нас ввели в помещение под амфитеатром, обнесенное крепкой решеткой. Здесь находилось уже некоторое количество других пленников, согнанных вместе под присмотром воинов. Иные из них были в кандалах, но большинство казалось таким запуганным стражей и всей окружающей обстановкой, что исключалась даже мысль о возможности сопротивления.

Пока мы шли из Шадора, мне не пришлось поговорить с моим товарищем по заключению; однако теперь, когда нас благополучно доставили и заперли в надежном загоне, стражи ослабили бдительность. Я смог наконец подойти к красному марсианину, к которому чувствовал странное влечение.

– Что это за сборище? – спросил я. – Чего они хотят от нас? Должны ли мы сражаться на потеху перворожденным или нам предстоит испытать что-нибудь еще худшее?

– Это один из ежемесячных обрядов Иссы, – ответил мне мальчик. – Время, когда черные люди смывают грехи со своих душ кровью людей, пришедших из внешнего мира. Если случайно во время этих сражений оказывается убитым черный человек – это свидетельство его неверности Иссе и считается смертным грехом. Если же черный человек выживает в борьбе, то освобождается от обвинения, из-за которого участвует в очистительном обряде. Иногда против нас ставят равное количество черных людей, иногда числом вдвое больше. Нас могут также заставить вступить в единоборство с диким зверем или каким-нибудь знаменитым черным воином.

– Ну, а если мы выходим из борьбы победителями, – спросил я, – тогда что – свобода?

Юноша рассмеялся.

– Ждите! Единственная свобода для нас – смерть. Никто из вступивших в царство перворожденных никогда не покидает его. Если мы окажемся искусными бойцами, то получим позволение сражаться часто. Если же мы слабые бойцы, то… – Рассказчик только пожал плечами. – Впрочем, рано или поздно все мы умрем на арене, – прибавил он.

– А ты часто сражался? – спросил я его.

– Очень часто, – вспыхнув от удовольствия, ответил он. – Это моя единственная радость. Меньше чем за год я отправил на тот свет несколько сот черных дьяволов на этих обрядах Иссы. Моя мать очень гордилась бы мною, если бы только знала, с какой честью я поддерживаю славу отца.

– Твой отец, наверно, был могучим воином, – сказал я. – В свое время я был знаком с большинством воинов Барсума; вероятно, я знал и его. Кто был твой отец?

– Мой отец…

– Идите же, идите! – раздался грубый голос стражника. – Марш на бойню!

Вслед за этими словами нас грубо вытолкали на крутой спуск, который вел в расположенные далеко внизу клетки, выход шел прямо на арену. Амфитеатр, как и везде на Барсуме, был построен в обширной котловине. Только самые верхние места, образовавшие низкую стену вокруг воронки, возвышались над уровнем земли. Сама же арена находилась значительно ниже поверхности. Под нижним ярусом зрительских мест имелся ряд загороженных клеток, выходивших прямо на арену. В них-то нас и загнали. К несчастью, мой юный друг оказался в другой клетке.

Как раз напротив меня возвышался трон Иссы. На нем на корточках, сгорбившись, сидела ужасная старушонка, окруженная сотней красавиц рабынь, облаченных в роскошные уборы. Блестящие, переливчатые ткани странного покроя образовывали как бы балдахин трона.

По четырем сторонам трона, в нескольких футах ниже его, выстроилась локоть в локоть стража из тяжеловооруженных солдат. Напротив этой группы находились высшие сановники этих мнимых небес – ярко-черные люди, усыпанные драгоценными камнями; лбы их были украшены золотыми обручами, знаками их достоинства.

По обеим сторонам трона расположились густые массы народа, заполнявшие снизу доверху весь амфитеатр. Женщин было столько же, сколько и мужчин. Все были одеты в доспехи удивительно художественной работы, с обозначением общественного положения и рода. При каждом черном было от одного до трех рабов – людей внешнего мира. Черные все «благородны», среди перворожденных простонародья нет. Самый последний солдат является богом и имеет прислуживающих ему рабов.

Перворожденные никогда не работали. Мужчины, правда, сражаются: это их священная привилегия и долг – сражаться и умереть за Иссу. Зато женщины ничего не делают, ровно ничего. Рабыни их моют, одевают и кормят. Есть даже такие, за которых рабыни разговаривают. Во время обряда я видел женщину, которая сидела с закрытыми глазами, а рабыня рассказывала ей о событиях, происходивших на арене.

Первой частью нынешней церемонии было жертвоприношение Иссе. Жертва знаменовала собой кончину несчастных, которые за год до этого лицезрели божественную славу богини. Их было десять – блистательных красавиц из гордых домов могущественных джеддаков и из храма святых жрецов. Целый год они служили в свите Иссы; сегодня они платили жизнью за эту божественную привилегию. Завтра красавицы украсят собой трапезу придворных чиновников.

Девушек вывели на арену. За ними вышел громадный черный человек. Он тщательно их осмотрел, пощупал и потыкал между ребрами. Затем, выбрав одну, он повел ее к трону Иссы и обратился к богине с несколькими словами, которых я не мог расслышать. Исса кивнула. Черный поднял руки над головой в знак приветствия, схватил девушку и потащил с арены через небольшую дверь, находившуюся под троном.

– Исса вкусно пообедает сегодня, – промолвил находившийся возле меня пленник.

– Что ты хочешь сказать? – спросил я.

– Это ее обед; старый Тэбис потащил ее на кухню. Разве ты не заметил, как он выбирал самый жирный и нежный кусок?

Я пробормотал проклятия в адрес чудовища, восседавшего напротив нас на пышном троне.

– Не кипятись, – успокоил меня мой товарищ. – Ты увидишь кое-что похуже этого, если протянешь хотя бы месяц среди перворожденных.

Я обернулся как раз в тот момент, когда решетка соседней клетки открылась и выпустила трех чудовищных белых обезьян, одним прыжком очутившихся на арене. Девушки в испуге сбились в кучу и замерли. Одна из них на коленях с мольбой простирала руки к Иссе, но чудовищное божество только слегка подалось вперед, предвкушая потешное зрелище. Обезьяны скоро высмотрели сбившуюся в ужасе кучку девушек и бросились на них, испуская крики животного бешенства.

Мною овладел припадок дикой ярости. Жестокость этой твари, злобный ум которой придумывал такие ужасные формы пыток, глубоко взволновала меня. Кровавый туман застлал мне глаза – тот туман, который всегда предвещал гибель моих врагов.

Сторож стоял, небрежно облокотившись на открытую дверь клетки, в которую я был заключен. В самом деле, к чему решетка, только отделяющая бедных жертв от их лобного места!

Одним ударом я опрокинул черного стража на землю. Схватив его меч, я выпрыгнул на арену. Обезьяны уже почти подмяли под себя девушек, но мне понадобилось всего несколько могучих прыжков, чтобы очутиться около них.

На миг в огромном амфитеатре воцарилось молчание, а затем раздался дикий вопль из клеток осужденных. Мой длинный меч с шумом описал в воздухе круг, и одна из больших белых обезьян, обезглавленная, растянулась у ног впавших в беспамятство девушек.

Две оставшиеся обезьяны кинулись на меня. На арене творилось нечто неописуемое: мрачный ропот зрителей контрастировал с дикими криками радости, доносившимися из клеток. Уголком глаза я заметил, как десятка два стражей спешно двинулись ко мне по блестящему песку. Тогда вслед за ними из клетки выскочила стройная фигура. Это был тот юноша, личность которого так очаровала меня.

Он на миг остановился перед клетками с поднятым мечом.

– Идите, люди внешнего мира! – воскликнул он. – Продадим нашу жизнь подороже! Идем за неизвестным воином, превратим нынешний день жертвоприношения Иссе в оргию мщения, весть о которой прокатилась бы сквозь века и заставила всякий раз бледнеть чернокожих, если они вздумают повторить обряд Иссы! Выходите! Перед вашими клетками есть стойки, полные мечей!

Не оборачиваясь более, он повернулся и прыжками направился ко мне. Громовой клич раздался в ответ на его призыв из каждой клетки, заключавшей краснокожих. Стража была смята ревущей толпой, и из разверзшихся клеток выскочили заключенные, охваченные жаждой мести.

Стойки с мечами были немедленно опустошены пленниками, которые, вооружившись, были готовы принять участие в завязавшейся борьбе.

Большие обезьяны, вытянувшись во весь свой пятнадцатифутовый рост, уже лежали, поверженные моим мечом, между тем как шедшие в атаку черные воины еще находились от меня на некотором расстоянии. За ними бежал преследовавший их юноша. Сзади меня толпились девушки, и так как я сражался за них, то и не двигался с места, готовясь встретить неизбежную смерть. Однако я проникся решимостью оставить по себе долгую память в стране перворожденных. Помню, что я тогда же заметил удивительную быстроту, с какой молодой краснокожий гнался за стражами. Никогда я не видел такой скорости среди марсиан. Прыжки этого юноши мало уступали моим.

Стражи еще не достигли меня, как он напал на них с тыла, и когда они обернулись, полагая по стремительному натиску, что подверглись нападению целой дюжины врагов, я со своей стороны набросился на них. В быстрой схватке мне было трудно заметить что-нибудь, кроме движений моих противников; однако время от времени передо мной мелькали свистящий меч и легкая фигура юноши со стальными мускулами, и каждый раз сердце мое замирало от странного томления и могучей, хотя и безотчетной гордости.

На прекрасном лице юноши играла жестокая улыбка, и он то и дело бросал насмешливый вызов врагам. Его манера сражаться походила на мою собственную.

Возможно, именно это неопределенное сходство и заставило меня полюбить юношу, между тем как ужасные опустошения, которые его меч вносил в ряды стражей, внушали мне трепетное уважение.

Что касается меня, то я сражался так, как делал это тысячи раз: то уклонялся от опасного удара, то быстро выдвигался вперед, чтобы погрузить острие своего меча глубоко в сердце или горло врага. Мы оба потешались таким образом, пока большой отряд лейб-гвардии Иссы не получил приказания двинуться на арену. Они выступили с дикими криками, а в это время на них бросились со всех сторон вооруженные пленники.

В течение получаса казалось, будто разверзается ад. На обнесенной стенами арене мы сражались, как какие-то воющие, изрыгающие проклятия, окровавленные демоны. Меч молодого краснокожего все время сверкал возле меня.

Постепенно, много раз повторив приказы, я стянул пленников вокруг себя в грубую боевую единицу, так что под конец мы сражались, образуя приблизительно круг, в центре которого находились девушки. Много народу пало с обеих сторон; однако гораздо бо´льшие потери от резни понесли ряды гвардии богини. Я видел, как вестовые быстро пробегали по рядам зрителей и по их зову воины обнажали мечи и прыгали на арену. Они спешили подавить нас количеством.

Я уловил взгляд Иссы, наклонившейся над троном. Ее отвратительное лицо было искажено гримасой, в которой ненависть смешивалась с яростью. Мне показалось даже, что я уловил на нем выражение испуга. Тогда я изменил свой план действий.

Я немедленно приказал пятидесяти пленным окружить девушек.

– Стойте на месте и защищайте их, пока я не вернусь, – скомандовал я.

Затем, обернувшись к бойцам, занимавшим внешнюю линию фронта, я крикнул:

– Долой Иссу! Идемте к трону! Мы утолим чувство мести там, где месть заслужена!

Юноша, стоявший подле меня, первым подхватил клич: «Долой Иссу!» Тогда за моей спиной и со всех сторон поднялся неистовый рев: «Долой Иссу!» Все как один двинулись безудержной лавиной, шествуя по телам убитых и умирающих к пышному трону марсианского божества.

Толпы храбрейших воинов среди перворожденных кинулись из рядов зрителей, чтобы нас задержать. Мы косили их так, как если бы это были бумажные люди.

– Вскакивайте на скамьи! – вскричал я, когда мы подошли к барьеру арены. – Десяток из нас могут взять трон!

В самом деле, я заметил, что бо´льшая часть гвардии Иссы вступила в схватку, завязавшуюся на арене. Пленники устремились к скамьям, прыгая через барьер с окровавленными мечами, алчно ожидающими новых жертв.

Весь амфитеатр наполнился стонами умирающих и раненых, звоном оружия и торжествующими криками победителей. Бок о бок я и молодой краснокожий с дюжиной других бойцов пробили себе путь к трону. Там перед нами сомкнулись ряды уцелевшей еще гвардии и высших сановников перворожденных. Исса, наклонившись вперед, сидела на своем резном троне, то отдавая писклявым голосом приказания своей свите, то насылая проклятия на тех, кто стремился развенчать ее.

Ее окружали перепуганные рабыни, дрожа, они ожидали исхода, не зная, молиться за нашу победу или поражение. Некоторые из них – вероятно, гордые дочери благороднейших воинов Барсума – выхватили мечи из рук павших и бросились на стражей Иссы. Но они вскоре были перерезаны, славные мученицы!

Гвардия оказала нам бешеное сопротивление, но никогда с той поры, как Тарс Таркас и я сражались бок о бок против орд Варгуна на пересохшем морском дне, никогда с той поры я не видел, чтобы два человека бились с такой безумной жестокостью, как рубились в тот день молодой краснокожий и я перед троном Иссы, богини смерти и вечной жизни.

Стражи, отделявшие нас от резного трона, валились один за другим под ударами наших мечей. Их место занимали другие; однако дюйм за дюймом, фут за футом мы приближались к нашей цели.

Теперь со скамей раздался крик: «Подымайтесь, рабы!» Он раздавался то громче, то слабее, пока не превратился в мощный хор голосов, который огромными волнами перекатывался по всему амфитеатру. В один миг, как бы по общему соглашению, мы перестали драться. Во всех частях здания рабыни, вооруженные чем попало, напали на своих господ. В одном месте я заметил прекрасную рабыню, которая стояла с высоко поднятым кинжалом, выхваченным из доспехов ее госпожи и обагренным уже ее кровью. Другие вытаскивали мечи из тел убитых; тяжелые украшения превращались в оружие. Женщины были пьяны от крови и близости мести. Пробил час, когда они могли хоть отчасти вознаградить себя за то унижение и жестокость, которым их подвергали черные господа. Те, кто не мог найти другого оружия, пускали в ход крепкие пальцы и блестящие зубы.

Как кстати пришла эта подмога! Как яростно бились рабы! Величественное зрелище это на минуту остановило нас, но скоро мы уже вновь занялись нашей битвой, и лишь непрекращающийся боевой клич «Вставайте, рабы!» напоминал нам, что они все еще сражаются.

От Иссы нас отделял теперь только один ряд поредевших воинов. Ее лицо покрылось синевою и перекосилось от страха. На губах показалась пена. Казалось, она была парализована ужасом. Теперь дрались только юноша и я. Все остальные пали в бою, и я сам едва не погиб от грозного удара, но какая-то рука схватила сзади моего противника и сдавила его локоть с такой силой, что меч упал на песок. Краснокожий юноша подскочил и проткнул воина, прежде чем тот успел прийти в себя. В тот момент, когда человек свалился, я обернулся и взглянул в глаза той, чья быстрая рука спасла меня от удара: это была Файдора, дочь Матаи Шанга.

– Беги, мой принц! – вскричала она. – Дальше биться с ними бесполезно. Все уже убиты на арене, все, кто вел наступление на трон, также убиты, кроме тебя и этого юноши. Лишь среди скамей осталось несколько ваших бойцов, да и те вместе с рабынями скоро будут перерезаны. Прислушайся – почти не слышно боевого клича женщин: все перебиты! На каждого из вас приходится десять тысяч черных в стране перворожденных. Постарайся пробиться в открытое поле к озеру Корус. Твоя могучая рука бойца может еще проложить тебе путь к Золотым Скалам и садам храма святых жрецов. Там расскажи о своих приключениях, и, может быть, вы найдете способ вместе освободить меня. Беги, пока остается хоть какой-то шанс на спасение!

Это, однако, не входило в мои планы, к тому же я не усматривал существенной разницы между святыми жрецами и перворожденными.

– Долой Иссу! – воскликнул я и снова кинулся в бой вместе с юношей. Два черных пали под нашими ударами, и мы очутились лицом к лицу с богиней. Когда мой меч поднялся, чтобы пронзить ее, ее оцепенение вдруг прошло, и она пустилась в бегство, пронзительно вопя. Прямо за ней в подмостках трона внезапно разверзлась черная пропасть. Она бросилась к этому отверстию вместе с юношей, я последовал за ними. На ее крик сбежались гвардейцы и кинулись на нас. Получив удар в голову, юноша пошатнулся и упал бы, если бы я вовремя не подхватил его. Затем он повернулся, чтобы дать отпор разъяренной толпе, обезумевшей от оскорбления, нанесенного их богине, и как раз в этот момент Исса скрылась в черной глубине, разверзшейся передо мной.

12. Приговоренные к смерти

Я на миг задержался, но первый же натиск стражников заставил меня попятиться на шаг или два. Моя нога искала твердой опоры, но встретила лишь пустое пространство. Я попал в яму, поглотившую Иссу. На один момент я зацепился за ее край, а затем вместе с юношей покатился навзничь в черную пропасть.

Мы попали на гладкий скат; отверстие над нами захлопнулось столь же чудесным образом, как и открылось, и мы благополучно скатились в скудно освещенное помещение, расположенное под ареной.

Первое, что я увидел, как только поднялся на ноги, было злобное лицо Иссы, глядевшей на меня сквозь тяжелую решетчатую дверь в конце комнаты.

– Безумные смертные! – вскричала она пронзительным голосом. – Вы дорого поплатитесь за ваше святотатство! Вы останетесь здесь в темноте и смраде среди трупов ваших же соучастников до тех пор, пока, обезумев от одиночества и голода, не станете пожирать кишащие червями останки человека!

Голос Иссы смолк. В следующий момент она исчезла, а тусклый свет, озарявший камеру, превратился в кромешную тьму.

– Миленькая старушонка! – раздался возле меня насмешливый голос.

– Кто это говорит? – спросил я.

– Это я, твой товарищ, который имел сегодня честь сражаться бок о бок с величайшим из воинов, когда-либо носивших оружие на Барсуме!

– Слава богу, что ты жив! – воскликнул я. – Я так боялся за последствия скверного удара, который нанесли тебе в голову!

– Он только оглушил меня, – ответил юноша. – Простая царапина!

– Возможно, было бы лучше, если бы он оказался смертельным, – сказал я. – По-видимому, мы очутились здесь в завидном положении с блестящей перспективой умереть от голода и жажды.

– Где же мы находимся?

– Под ареной, – ответил я. – Мы свалились кувырком в яму, поглотившую Иссу в тот момент, когда она была почти в наших руках.

Мой товарищ тихо засмеялся, затем ощупью сквозь черный, как чернила, мрак отыскал мое плечо и, притянув мое ухо к губам, прошептал:

– Это большая удача, лучше и не придумать! Видишь ли, тайники Иссы обладают такими секретами, о которых она и сама не подозревает!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Год тому назад мне пришлось вместе с другими рабами работать над восстановлением этих подземных галерей; тогда мы открыли целую систему древних коридоров и камер, стоявших опечатанными бог знает сколько веков. Черные, руководившие ходом работ, обследовали эти коридоры, взяв некоторых из нас с собой для выполнения работ. Я был среди них и прекрасно ознакомился с устройством всей системы.

Эти коридоры тянутся на многие мили; над ними раскинуты сады и возвышается храм. Тут совсем близко есть один проход, ведущий вниз. Он соединяется с участками, расположенными еще ниже, и выходит к каналу, по которому можно достичь Омина.

Если нам удастся незаметно пробраться к подводной лодке, то мы сможем снова выйти в море, на котором много островов, совершенно не посещаемых черными. Мы поживем там некоторое время, и кто знает, может быть, откуда-то и появится возможность для бегства?!

Он произнес это тихим шепотом, очевидно, опасаясь, что подслушают уши шпионов, и я отвечал ему точно так же.

– Друг мой, нужно вернуться на Шадор, – сказал я шепотом. – Там остался черный пленник Ксодар. Мы должны попытаться бежать вместе. Я не покину его.

– Да! – сказал мальчик. – Друга покидать нельзя. Лучше снова попасть в плен, чем решиться на такое дело!

Сказав это, он взял меня за руку и быстро повел вперед, ощупывая путь вокруг себя и часто останавливаясь, чтобы убедиться, что не заблудился в боковых проходах. Теперь мы стали спускаться по очень крутой плоскости.

– Скоро, – сказал мой спутник, – будет светло. На нижних уровнях мы встретимся с пластами той же фосфоресцирующей породы, которая освещает Омин.

Никогда не забыть мне этой прогулки по подземным галереям Иссы; она была полна своеобразной прелести, возбуждения и риска. Трудно передать таинственное очарование этих древних, темных, давно заброшенных коридоров! Предметы, которые тьма скрывала от моего взора, не могли таить в себе и половины чудес, как те картины, которые рисовало мое воображение. Перед моим умственным взором проходили древние народы этого умершего мира. Они оживали, трудились, играли, занимались интригами, таинствами, жестоко и исступленно боролись против неудержимого натиска бесчисленных орд, пришедших со стороны высохшего морского дна и шаг за шагом теснивших первых властелинов планеты в эти таинственные последние убежища, где им удалось укрыться за непроницаемой стеной суеверия.

Кроме зеленых людей на Барсуме имелись три главные человеческие расы: черная, белая и желтая. Когда воды на Барсуме высохли и обнажилось бесплодное дно моря, жизнь на планете превратилась в сплошную борьбу за существование. Орды дикарей, когда-то вытесненные в пустынные солончаковые степи, теперь, в свою очередь, стали нападать на черных, белых и желтых людей. Высыхающие моря заставляли их постоянно покидать укрепленные города и вынуждали к более или менее кочевому образу жизни, при котором они разделились на мелкие общественные единицы. Былые победители вскоре стали жертвами жестоких племен зеленых людей. В результате черные, белые и желтые люди частично смешались, а это, в свою очередь, дало нынешний прекрасный тип красного человека.

Я всегда предполагал, что следы первоначальных рас исчезли с поверхности Марса; однако за последние четыре дня я убедился в существовании белых и черных. Может быть, в каком-нибудь отдаленном уголке планеты еще существовали остатки древней расы желтых людей?

Мои размышления прервало негромкое восклицание юноши.

– Наконец-то светлая дорога, – произнес он.

Подняв взор, я заметил далеко впереди тусклое мерцание. Оно все усиливалось, пока мы не вышли на хорошо освещенный путь. Быстрыми шагами мы направились к концу коридора, выходящего прямо к утесам. Они окружали бассейн, в котором находилась подлодка.

Судно стояло на якорях с поднятым люком. Юноша приложил палец к губам, многозначительно ударил по рукоятке меча и бесшумно пополз к судну.

Я следовал за ним по пятам.

Мы молча спустились на покинутую людьми палубу и на четвереньках поползли к решетчатому люку. Бросили взгляды вниз и не обнаружили присутствия стражи. Тогда с быстротой и беззвучностью кошек мы спустились в главную каюту подводной лодки. Она была пуста! Мы быстро задраили люк.

Затем юноша стал на место рулевого, надавил на кнопку, и лодка опустилась на дно водоема.

Даже и теперь не раздалось спешащих к нам шагов, как мы того ожидали. Пока юноша правил лодкой, я быстро обошел все каюты в поисках кого-нибудь из членов экипажа. Судно было покинутым. Такая удача показалась мне почти невероятной.

Когда я вернулся к товарищу, чтобы сообщить ему добрые вести, он протянул мне бумагу.

– Вот чем можно объяснить отсутствие экипажа, – сказал он.

Это была радиограмма командиру подводной лодки, гласившая следующее:

«Рабы восстали. Спешите со всеми вашими людьми. Забирайте всех, кого встретите по пути. Слишком поздно, чтобы ожидать помощи с Омина. Рабы избивают всех в амфитеатре. Жизнь Иссы в опасности. Спешите!

Зитхад».

– Зитхад – начальник стражи Иссы, – объяснял мне юноша. – Нагнали мы, видно, страха, долго они будут помнить нас!

– Будем надеяться, что это лишь начало конца Иссы, – сказал я.

– Об этом известно только нашему предку, – ответил он барсумской пословицей.

Мы прибыли в бассейн подводных лодок в Омине без приключений. Здесь мы долго обсуждали вопрос, целесообразно ли затопить судно, прежде чем с ним расстаться, но в конце концов решили, что это не имеет большого значения. На Омине жило вполне достаточно черных людей, чтобы задержать нас, если обнаружат. Сколько бы ни понабежало новых из храмов и садов Иссы, это в нашем положении ничего существенно не меняло.

Теперь мы недоумевали, как миновать цепь стражей, карауливших воды, омывающие остров. Наконец я нашел средство.

– Как зовут офицера, командующего этой сменой? – спросил я юношу.

– Сегодня утром дежурным был Торит.

– Прекрасно, а как зовут командира подводной лодки?

– Эрстед.

Я нашел в каюте телеграфный бланк и написал нижеследующий приказ:

«Начальнику Ториту. Немедленно вернуть на Шадор препровождаемых при сем двух рабов.

Эрстед».

– Это самый простой способ вернуться на Шадор, – сказал я, улыбаясь и вручая юноше вымышленный приказ. – Посмотрим, каково будет его действие.

– Но как же наши мечи? – воскликнул юноша. – Каким образом объяснить, что мы вооружены?

– Нам придется их бросить, – ответил я.

– Не будет ли с нашей стороны крайне опрометчиво снова оказаться безоружными перед перворожденными? – беспокойно спросил юноша.

– Сейчас это единственно возможный образ действий, – отвечал я. – Можешь положиться на меня, из шадорской тюрьмы я дорогу найду и полагаю, что, выбравшись оттуда, мы без особого труда вооружимся снова. В такой воинственной стране сделать это нетрудно.

Юноша пожал плечами, улыбнулся и сказал:

– Пусть будет по-твоему! Невозможно найти вождя, который внушал бы мне больше доверия, чем ты. Испробуем придуманную тобой хитрость.

Мы отважно вынырнули из люка подводной лодки и, безоружные, направились к главным воротам, где помещались караульный пост и комната начальника стражи.

При виде нас стражники с удивлением выбежали наружу и взяли ружья наперевес. Я протянул одному из них написанное мною послание. Страж взял его и вручил Ториту, который как раз вышел из своего помещения, чтобы узнать о причине переполоха.

Черный начальник, прочитав приказ, некоторое время с подозрением нас оглядывал.

– Где же сам начальник Эрстед? – спросил он меня.

Мое сердце екнуло, и я внутренне обозвал себя дураком за то, что не потопил подводной лодки.

– Эрстед получил приказ немедленно вернуться к пристани у храма, – отвечал я.

Торит сделал уже шаг по направлению ко входу в бассейн, как бы для того, чтобы проверить мои слова. В течение одного мгновения все висело на волоске: если только он заметит, что лодка пуста, то вся моя выдумка обрушится на наши головы. Но, очевидно, он решил, что послание подлинное. Да и на самом деле, какое было основание сомневаться в том, что два раба добровольно отдались под стражу? Мой план имел успех именно благодаря смелости.

– Не находились ли вы в числе восставших рабов? – спросил Торит. – Мы ничего толком не знаем об этом событии.

– Мы все в нем участвовали, – ответил я, – но оно ни к чему не привело. Стража быстро справилась с нами и перебила почти всех.

По-видимому, Торит был удовлетворен ответом.

– Отвези их на Шадор, – приказал он, обращаясь к одному из своих подчиненных.

Мы вошли в небольшую лодку, стоявшую возле острова, и через несколько минут вышли на Шадоре. Здесь нас водворили в камеры; я вновь очутился рядом с Ксодаром, а юношу заперли отдельно. Мы снова стали пленниками перворожденных!

13. Путь к свободе

Ксодар с недоверчивым изумлением слушал мой рассказ о событиях, разыгравшихся на арене во время ритуала. Хотя его вера в божественность Иссы была уже сильно поколеблена, он все же никак не мог понять, как можно было осмелиться угрожать богине мечом и не рассыпаться на тысячи кусков от ее гневного взгляда.

– Это последняя капля, – сказал он наконец. – Моя вера окончательно подорвана. Исса просто злобная старуха, облеченная огромной властью, которую употребляет исключительно во зло. Разными хитростями ей удавалось держать мой народ и весь Барсум в полном невежестве под гнетом суеверий и ритуальных тайн.

– Однако здесь она все еще всемогуща, – ответил я. – Нам обязательно нужно удалиться из этих прекрасных мест при первом благоприятном случае!

– Будем надеяться, что этот благоприятный случай представится нам! – молвил он со смехом. – Я могу лишь заверить, что за всю мою жизнь я ни разу не видел ни одного благоприятного случая, при котором пленник перворожденных смог бы бежать!

– Можно попробовать сегодня ночью, – ответил я.

– Ночь скоро наступит. Каким образом я могу помочь тебе, Джон Картер?

– Умеешь ли ты плавать?

– Ни один силиан в глубинах Коруса не чувствует себя в воде лучше, чем Ксодар, – гордо ответил чернокожий.

– Хорошо! Юноша вряд ли умеет, – сказал я. – Если собрать всю воду в их владениях, то по ней нельзя было бы пустить челнока. Поэтому одному из нас придется его поддерживать, пока мы доплывем до судна. Я надеялся, что мы сможем проплыть все расстояние под водой, но вряд ли красный юноша это выдержит!

– Красный юноша будет нас сопровождать? – спросил Ксодар.

– Да.

– Это хорошо. Три меча лучше двух, в особенности если третий так силен, как меч юноши. Я много раз видел, как он сражался на арене во время ритуала Иссы. Кроме тебя, я не встречал никого, кто лучше владел бы оружием. Про вас двоих можно сказать, что вы будто учитель и ученик или отец и сын. Даже если припомнить его лицо, то между вами есть сходство. Это особенно заметно, когда вы сражаетесь: та же жестокая улыбка, то же безумное презрение к своему противнику, которое выражается в каждом движении тела, в выражении ваших лиц.

– Как бы то ни было, Ксодар, но он великий боец. Я думаю, нас троих нелегко будет сразить, а если бы среди нас был мой друг Тарс Таркас, джеддак тарков, то мы могли бы пробить себе путь с одного края Барсума на другой, даже если бы весь свет восстал против нас!

– Так оно и случится, – сказал Ксодар, – если они узнают, откуда вы явились. Этим суеверием легкомысленные люди обязаны Иссе и ее священникам. Она делает свое дело через черных жрецов, которые, однако, так же мало знают о ней, как барсумцы внешнего мира. Жрецы получают ее указы, написанные кровью на особом пергаменте, и воображают, несчастные глупцы, что откровения богини доходят до них каким-то сверхъестественным образом. Они находят ее указы на своих алтарях, к которым нет доступа, и трясутся от суеверного страха. Я и сам много лет носил эти указы Иссы к главному храму Матаи Шанга и знаю все. Существует длинный туннель, который ведет от храма Иссы к главному храму Матаи Шанга. Он был прорыт много веков тому назад рабами перворожденных. Эти работы держались в такой тайне, что ни один жрец и не догадывается о существовании этого туннеля. А тайные храмы жрецов рассеяны по всему культурному миру. В них священнослужители, которых народ никогда не видит, распространяют учение о таинственной реке Исс, о долине Дор и мертвом озере Корус. Они убеждают обманутых людей совершить добровольное паломничество, которое увеличивает богатство святых жрецов и число рабов.

Жрецы, таким образом, являются главным орудием обогащения перворожденных. Иногда черные люди сами устраивают набеги на внешний мир. Тогда они забирают в плен женщин из дворцов красных людей, новейшие корабли и мастеров, которые их строят.

Мы – раса паразитов и гордимся этим. Перворожденные считают позором трудиться или изобретать. Это дело низших пород, которые существуют только для того, чтобы перворожденные могли наслаждаться роскошью и ничегонеделанием. Единственное наше дело – сражения и борьба. Если бы не это, то перворожденных было бы столько, что все люди Барсума не смогли бы их прокормить. Насколько я знаю, никто из нас не умирает естественной смертью. Наши женщины жили бы вечно, но, когда они нам надоедают, мы избавляемся от них, чтобы заменить их другими. Только одна Исса застрахована от смерти. Она живет уже бесчисленные века.

– Может быть, и другие барсумцы жили бы вечно, если бы не было учения о добровольном паломничестве, в которое они отправляются, когда им исполняется тысяча лет? – спросил я его.

– Я начинаю думать, – ответил Ксодар, – что они той же породы, что и перворожденные. Надеюсь, что мне придется сражаться за них, чтобы искупить грехи, которые я совершил по неведению!

Дальнейший разговор был прерван зловещим криком, прокатившимся над Омином. Накануне я слышал его и узнал, что он возвещает о конце дня. После ночного сигнала люди на Омине раскладывали свои шелковые одеяла на палубах кораблей и погружались в глубокий сон.

Стражник вошел, чтобы произвести последний обход. Он быстро выполнил свою обязанность, и тяжелая дверь темницы закрылась за ним. Мы остались одни на всю ночь.

Я дал сторожу время дойти до его помещения и вскочил на решетчатое окно, чтобы выглянуть наружу. На небольшом расстоянии от острова, приблизительно в четверти мили, лежал на воде чудовищный военный корабль, а между ним и берегом находилось несколько небольших крейсеров и одноместных гидропланов. Только на военном корабле стоял часовой. В то время как я наблюдал за ним, он разостлал одеяло на своей маленькой платформе и вскоре растянулся во всю длину. Как видно, дисциплина на Омине здорово хромала. Оно и неудивительно, если учитывать, что никто во внешнем мире не только не знал, что у перворожденных такой флот, но даже не догадывался о существовании моря Омин и самих перворожденных. Для чего же им держать часовых?

Я спрыгнул на пол и принялся описывать Ксодару различные суда, которые видел.

– Одно из этих судов, – сказал он, – моя личная собственность. Оно передвигается быстрее всех и может поднять пятерых. Если бы нам удалось сесть на него, то, пожалуй, удалось бы и удрать.

Он начал объяснять мне систему снаряжения судна и устройство машины. Из его объяснений стало ясно, что перворожденные украли его из флота Гелиума, потому что только у гелиумцев употреблялась система зубчатых колес, приводящих машину в движение. А раз так, то Ксодар не напрасно превозносил быстроту своего аппарата. Никакие другие суда не могут сравниться по скорости с кораблями Гелиума.

Мы решили обождать час, чтобы все праздношатающиеся успели улечься. Я хотел сходить за красным юношей и привести его в нашу камеру, чтобы всем троим быть наготове.

Я прыгнул на верхний край нашей перегородки, которая оказалась шириной в целый фут, и пошел по ней, пока не добрался до камеры мальчика. Он сидел на скамейке, прислонившись к стене, и смотрел вверх на светящийся свод над Омином. Заметив меня на перегородке, он в изумлении раскрыл глаза. Затем улыбка разлилась по его лицу. Я остановился, собираясь спрыгнуть вниз, но он жестом остановил меня и, подойдя поближе, умоляюще прошептал:

– Поймай меня за руку! Я сам почти могу допрыгнуть до верхушки стены. Я много раз пробовал и каждый день прыгаю немного выше. Я уверен, что в конце концов смогу допрыгнуть!

Я лег на живот поперек стены и протянул ему руку. Он взял небольшой разбег с середины комнаты и подпрыгнул вверх, а я схватил его за руку и втащил на перегородку.

– Никогда я еще не видел на Барсуме такого прыгуна, как ты, – сказал я ему.

Он улыбнулся.

– Это неудивительно. Когда у нас будет больше времени, я тебе расскажу почему.

Мы вместе вернулись в камеру, где ждал нас Ксодар, спустились на пол и провели время за разговором. Мы составили план на ближайшее будущее и связали себя торжественной клятвой, что станем биться один за другого до смерти, какие бы враги нам ни угрожали. Ведь, если бы нам даже и удалось бежать от перворожденных, против нас должен был подняться целый мир – так велика сила фанатизма и религиозных предрассудков.

Было решено, что если мы захватим судно, то управлять им стану я и что мы прямым путем полетим в Гелиум.

– В Гелиум? Почему? – спросил юноша.

– Я принц Гелиума, – ответил я ему.

Он бросил на меня странный взгляд, но ничего не сказал. Меня удивило выражение его лица, но спешные приготовления к побегу отвлекли, и только много позже вспомнил я о его реакции.

Настало время идти. Через минуту мы с юношей очутились на верхушке перегородки. Расстегнув свои ремни, я связал их длинной полосой и спустил ожидавшему внизу Ксодару. Он ухватился за конец и вскоре сидел рядом с нами.

– Как просто, – засмеялся он.

– Остальное будет еще проще! – успокоил я его.

Затем я поднялся к верхушке внешней стены темницы, чтобы заглянуть через нее и наблюдать за проходящим часовым. Я прождал около пяти минут, а затем он показался из-за угла, передвигаясь своей медленной развалистой походкой.

Как только он обогнул сторону темницы, я схватил Ксодара за руку и втащил его на стену. Сунул ему в руку конец ремня и быстро спустил его. Затем ремень схватил юноша и тоже соскользнул вниз.

Как мы и уговорились, они не дожидались меня, а медленно направились к берегу. Расстояние до воды было около двухсот футов, и нужно было пройти как раз мимо сторожки, переполненной спящими солдатами.

Едва они сделали десяток шагов, как я тоже соскочил и неторопливо последовал за ними.

Проходя мимо сторожки, я подумал о тех мечах, которые там лежат. Я остановился. Если кому-нибудь и нужны эти мечи, то, конечно, больше всего нам, собиравшимся в такое опасное путешествие!

Я взглянул в сторону Ксодара и юноши и увидел, что они соскользнули через борт дока в воду. По уговору, они должны были зацепиться за металлические кольца, вделанные в каменные глыбы дока на уровне воды, и ждать, пока я не присоединюсь к ним.

Мечи в сторожке неотразимо притягивали меня, и я мучительно колебался, не зная, на что решиться. Каждая минута промедления грозила нам гибелью. Я взял себя в руки и в следующую минуту уже неслышно крался по направлению к двери сторожки. Приоткрыл дверь лишь настолько, чтобы заглянуть внутрь комнаты, и увидел дюжину чернокожих, растянувшихся на одеялах и погруженных в глубокий сон. В дальнем конце комнаты стояли оружейные козлы и в них ружья и мечи. Больше ничего не было видно; осторожно толкнул я дверь еще раз. Дверная петля протяжно скрипнула. Сердце мое упало. Один из людей зашевелился. Я проклинал себя, что своим рискованным шагом, может быть, помешал реализовать план нашего бегства. Но отступать было поздно.

Как тигр, прыгнул я быстро и бесшумно к воину, который пошевелился. Мои руки протянулись над его горлом, ожидая момента, когда он раскроет глаза. Моим напряженным нервам показалось, что я застыл в этом положении на целую вечность. Солдат что-то промычал, повернулся на бок, и снова послышалось мерное дыхание спящего.

Тогда, осторожно пробираясь между солдатами, я подошел к козлам. Здесь я обернулся, чтобы оглядеть спящих. Все было тихо. Их спокойный храп казался мне очаровательной музыкой.

Тихонько вытащил я меч из козел. Шорох ножен о козлы раздавался в моих ушах как оглушительный грохот, и я ожидал, что в комнате поднимется тревога. Но никто не шевельнулся.

Второй меч мне удалось вытащить бесшумно, но третий громко зазвенел в ножнах. Теперь, несомненно, должен был проснуться по крайней мере один из стражников. Я готов был уже броситься к дверям, чтобы предупредить нападение, но, к моему изумлению, никто не тронулся. Или они крепко спали, или производимый мною шум на самом деле был ничтожным.

Я уже собирался уйти, когда заметил на козлах револьверы. К сожалению, более одного мне не унести: я и так был перегружен мечами и не мог двигаться быстро. Вынимая револьвер, я взглянул в окно, находившееся около самых козел. Это был великолепный путь к бегству. Окно выходило прямо на док менее чем в двадцати футах от воды.

Я уже поздравлял себя с успехом, когда внезапно раздался шум раскрывающейся двери и на пороге выросла фигура начальника стражи! Одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы оценить всю остроту положения, и, надо отдать ему должное, он проделал это с такой же быстротой, как я. Одновременно подняли мы наши револьверы, и звуки выстрелов слились воедино.

Пуля просвистела у моего уха, и я заметил, что он зашатался. Не знаю, ранил я его или убил, потому что в то же мгновение бросился в окно. Через секунду воды Омина сомкнулись над моей головой, и мы трое лихорадочно плыли к небольшому аппарату, который находился футах в двадцати от нас.

Ксодар плыл с мальчиком; а я держал мечи: револьвер я выронил. Несмотря на то что мы были сильными пловцами, мне казалось, что мы ползем, как улитки. Я плыл все время под водой, но Ксодар был вынужден часто подниматься, чтобы дать юноше возможность дышать. Поэтому приходилось удивляться, что стражники не сразу обнаружили нас.

Мы уже достигли борта лодки и уселись в нее, когда часовой военного корабля, разбуженный выстрелами, заметил нас. Громкий пушечный залп прокатился глухими раскатами под скалистым сводом Омина. Немедленно проснулись тысячи спящих солдат. Тревога в Омине была таким редким случаем!

Я успел пустить в ход машину раньше, чем замер звук первого пушечного выстрела, и через секунду мы быстро поднялись с поверхности воды. Я растянулся во всю длину на палубе, имея перед собой рычаги и кнопки управления. За мной лицом вниз лежали Ксодар и юноша.

– Поднимайся выше, – прошептал Ксодар. – Они не посмеют стрелять из тяжелых орудий по направлению к своду, осколки снарядов упадут обратно на их суда. Если мы заберемся достаточно высоко, то килевая обшивка защитит нас от ружейного огня.

Я сделал, как он советовал. Мы видели, как под нами люди сотнями прыгали в воду, направляясь к небольшим крейсерам и одноместным аэропланам, привязанным к большим кораблям, как шлюпки. Несколько крупных судов быстро следовали за нами, но не поднимались с поверхности воды.

– Держи правей! – вскричал вдруг Ксодар.

Адский шум внизу все усиливался. Ружья трещали, начальники отдавали приказания, солдаты перекликались с палуб судов, и все звуки покрывались шипением и треском пропеллеров, прорезавших воду и воздух.

Я не решался развить максимальную скорость, боясь пролететь отверстие, ведущее из подземного царства во внешний мир, но все же мы мчались очень быстро. Маленькие аэропланы уже поднимались с воды, когда Ксодар закричал: «Отверстие, отверстие!» – и я увидел прямо впереди темную зияющую дыру.

Десятиместный крейсер поднимался прямо впереди нас, чтобы отрезать нам путь к спасению. Это было единственное судно на нашем пути, но, судя по скорости, с которой оно летело, оно могло успеть встать между нами и выходом и разрушить наши планы.

Крейсер поднимался под углом в сорок пять градусов, явно намереваясь пролететь над нашей палубой и зацепить большими крюками. Оставалась слабая надежда на один маневр, и я решил применить его. Забираться выше крейсера было бесполезно, он загнал бы нас под самый свод. Опуститься означало отдаться в его власть, то есть поступить как раз так, как хотелось врагам. Со всех сторон сотни судов спешили к нам. Мое решение было рискованным, но ведь и весь план бегства был безумной игрой с судьбой, и надежды на успех было немного.

Когда мы приблизились к крейсеру, я сделал такой маневр, что команда решила, будто я намерен подняться над ним. Тотчас же, как я и рассчитывал, крейсер поднялся под еще более крутым углом, чтобы принудить меня забраться еще выше. Когда мы оказались почти над ним, я посоветовал спутникам как можно крепче держаться, развил максимальную скорость, накренил нос и со страшной силой пустил машину на врага.

Командир понял мои намерения, но ничего уже не смог сделать. За секунду до столкновения я выровнял аппарат. После сильного толчка то, на что я надеялся, случилось: сильно накрененный крейсер перевернулся. Экипаж с криками и воплями упал в воду, а крейсер со все еще вращающимися пропеллерами нырнул на дно Омина.

От столкновения расплющило нос нашего судна и нас чуть не сбросило с палубы. Ксодару и мне удалось ухватиться за перила, но юноша упал бы за борт, если бы я не успел схватить его за ногу.

Аэроплан, никем не управляемый, продолжал с бешеной скоростью подниматься все выше и выше к скалистому своду. Однако через секунду я снова был у руля. До верхних скал оставалось не более пятидесяти футов, когда мне удалось повернуть аппарат и снова направить его к отверстию.

Столкновение задержало нас, и сотни кораблей гнались за нашим судном. Ксодар крикнул, что если мы станем подниматься только при помощи подъемной силы отталкивающих лучей, то ни за что не сможем уйти от преследующих нас аэропланов.

Быстроходные аппараты редко снабжались большими резервуарами подъемной силы, и более крупные суда имели преимущество. Казалось неизбежным, что нас настигнут в проходе и мы будем убиты либо захвачены в плен.

Но я всегда верил, что всегда можно отыскать способ одолеть трудности. Если препятствие нельзя обойти, нужно пройти прямо сквозь него. Я знал теперь, что многие суда поднимаются быстрее нашего из-за большей подъемной силы, но тем не менее твердо решил достигнуть внешнего мира скорее их или, в случае неудачи, умереть.

– Обратный ход! – завопил сзади меня Ксодар. – Из любви к твоему первому предку, дай обратный ход! Мы уже у прохода!

– Держись! – закричал я в ответ. – Хватай юношу и держись! Мы летим в проход!

Едва я успел проговорить эти слова, как мы очутились у черной дыры. Я повернул аппарат носом кверху, сдвинул рычаг скорости на последнюю зарубку и судорожно ухватился руками за штурвал. Ксодар изумился. Юноша засмеялся и проговорил что-то, но ветер с такой силой свистел вокруг меня, что я не смог разобрать его слова.

Я взглянул наверх, надеясь уловить слабый блеск звезд, чтобы руководствоваться ими и удерживать аппарат в самой середине прохода. Если бы мы на нашей скорости ударились о боковые стены, то, без сомнения, немедленно бы разбились.

Но наверху не было видно ни единой звезды. Царил полнейший непроницаемый мрак.

Тогда я посмотрел вниз и увидел быстро уменьшающийся световой круг – отверстие прохода, освещенное фосфорическим светом Омина. Руководствуясь им, я держал путь дальше, стараясь оставаться в середине фосфорического круга. Но должен признаться, что в эту ночь мною больше правили инстинкт и слепая судьба, чем умение и разум.

Мы стрелою пролетели сквозь проход; это-то и спасло нас. Вероятно, нам сразу посчастливилось взять верное направление, и мы не успели даже изменить курс. Омин лежал в двух милях под поверхностью Марса, а мы мчались со скоростью двухсот миль в час – значит, преодолели проход не более чем за сорок секунд.

Прошло еще некоторое время, пока я понял, что мы совершили невозможное. Нас окружала глубокая тьма. Не было видно ни звезд, ни лун. Первый раз приходилось мне наблюдать подобное явление на Марсе, и в первую минуту это поставило меня в тупик. Затем я понял, в чем дело. Мы находились на Южном полюсе, и было летнее время. Льды и снега таяли, и облака заволокли небо над большей частью Барсума.

Это было для нас счастьем, и я сразу воспользовался этим обстоятельством. Я вел аппарат под углом и прорезал непроницаемую завесу облаков, скрываясь за ними от преследования.

Мы пробились сквозь холодный сырой туман, не уменьшая скорости, и через минуту очутились уже за облаками, в ярком свете обеих лун и миллионов звезд. Я придал кораблю горизонтальное положение и взял курс на север. Наши враги остались далеко позади и не имели ни малейшего представления о взятом нами направлении. Мы совершили чудо: спаслись из страны перворожденных и прошли невредимыми через тысячи опасностей. За все века существования Барсума ни одному пленнику не удавалось сделать это, а теперь, когда все позади, мне казалось, что сбежать не так уж и трудно.

Я высказал Ксодару эту мысль.

– Тем не менее это поразительно, – ответил он. – И никто другой не смог бы сделать это, кроме Джона Картера!

При звуке этого имени юноша вскочил.

– Джон Картер! – воскликнул он. – Джон Картер! Но слушай, Джон Картер ведь умер много лет тому назад. Я его сын!

14. Глаза в темноте

Мой сын! Я не верил своим ушам. Я медленно встал и посмотрел в прекрасное лицо юноши. Теперь, вглядевшись в него, я начал понимать, почему он сразу произвел на меня такое сильное впечатление. Благородные черты мальчика напоминали несравненную красоту его матери, но это была вполне мужественная красота, а его серые глаза были такими же, как мои.

Юноша стоял, глядя на меня с видом, полным надежды и сомнения.

– Расскажи мне о своей матери, – сказал я ему. – Расскажи все что сможешь о тех годах, в течение которых я был оторван от нее безжалостной судьбой.

С криком радости бросился он ко мне и обнял руками мою шею. Я прижал к себе моего мальчика, слезы подступили к моему горлу, и я чуть не разрыдался. Но я не жалею об этом и не стыжусь. Долгая жизнь научила меня, что мужчина, достаточно сильный в серьезных жизненных ситуациях, может проявить слабость, когда речь идет о женщине и детях.

– Твоя фигура, твои манеры, твое удивительное искусство фехтования, – сказал мальчик, – все как раз такое, как мне описывала мать, и все же, несмотря на всю очевидность, я не смел поверить правде, хотя жаждал ее всей душой. Как ты думаешь, что убедило меня больше всего?

– Что, мой мальчик? – спросил я.

– Твои первые слова, обращенные ко мне как к сыну, были словами о моей матери. Никто другой, кроме отца, который, по ее словам, так глубоко любил ее, не подумал бы прежде всего о ней.

– За долгие годы, сын мой, я не помню момента, когда дивный образ твоей матери не стоял бы передо мной, как живой. Расскажи мне о ней.

– Те, кто давно ее знает, находят, что она не изменилась и даже стала еще более красивой – если только это возможно. Но когда она думает, что я не вижу, лицо ее делается таким грустным, таким печальным! Она постоянно думает о тебе, мой отец, и весь народ Гелиума плачет с нею и жалеет ее. Народ деда так ее любит! Они и тебя любят и боготворят твою память, ведь ты – спаситель Барсума! Каждую годовщину того дня, когда ты летел сквозь мир умирающих, чтобы открыть тайну ужасного портала, за которым лежала жизнь бесчисленных миллионов, в твою честь устраивается грандиозный праздник. Но к слезам благодарности примешиваются слезы печали – печали о том, что виновник их счастья не с ними, что он умер, подарив нам радость бытия. На всем Барсуме нет более прославленного имени, чем Джон Картер.

– Каким же именем твоя мать назвала тебя, мой сын, мой мальчик? – спросил я.

– Народ Гелиума хотел, чтобы мне было дано имя отца, но мать сказала, что вы с ней уже выбрали имя. Чтобы исполнить твое желание, она назвала меня Карторисом – именем, в котором соединены оба ваших имени.

Ксодар, бывший у руля, пока я разговаривал с сыном, подозвал меня.

– Плохо, что машина все время опускается носом, Джон Картер! – сказал он. – Покамест мы шли под углом, это было мало заметно, но теперь, когда я стараюсь держать горизонтальный курс, видно, что какой-то механизм вышел из строя. Вероятно, повреждение на носу вызвало течь в одном из передних резервуаров лучей.

Это была правда, я исследовал повреждение, и оказалось, что дело обстоит много хуже, чем я ожидал. Прежде всего, тот угол, под которым мы были вынуждены поддерживать нос, чтобы держаться горизонтального курса, чрезвычайно препятствовал полету; но ужасней всего была скорость, с которой мы теряли отталкивающие лучи из передних резервуаров. Через час или немногим больше мы окажемся совершенно беспомощными и упадем.

Из чувства самосохранения мы слегка уменьшили скорость; но теперь я снова взялся за руль и пустил машину на полный ход. Мы опять понеслись к северу с головокружительной скоростью. Ксодар и Карторис с инструментами в руках тщетно старались заделать громадную трещину на носу и как-нибудь остановить убыль лучей.

Было еще темно, когда мы миновали северную границу ледяного мыса и зону облаков. Под нами расстилался типичный марсианский ландшафт: волнистые, цвета охры, низменности давно высохших морей, окаймленные низкими грядами холмов, раскинутые тут и там безмолвные, мрачные города мертвого прошлого, развалины величественной архитектуры, населенные лишь воспоминаниями и страшными белыми обезьянами Барсума.

Становилось все труднее поддерживать наше маленькое суденышко в горизонтальном положении. Нос оседал все ниже и ниже, так что наконец пришлось идти на снижение, иначе наш полет завершился бы стремительным падением.

Когда взошло солнце и дневной свет рассеял темноту ночи, наше судно в последний раз судорожно вынырнуло, накренилось и с наклоненной под углом палубой стало медленно вращаться, причем нос с каждой секундой опускался ниже кормы. Мы ухватились за поручни и, зная, что конец близок, прицепили к перилам наши пояса. В следующий момент палуба образовала угол в 90 градусов, и мы повисли на ремнях, болтаясь высоко над землей.

Я висел как раз рядом с контрольным прибором и коснулся рычага, направляющего отражающие лучи. Лодка ответила на прикосновение, и мы начали мягко опускаться.

Прошло не менее получаса, прежде чем мы окончательно снизились. Прямо к северу от нас поднимался ряд довольно высоких холмов; к ним мы и решили направиться, чтобы получше укрыться от преследователей, которые, несомненно, станут обыскивать всю эту область.

Час спустя мы уже были в оврагах среди прекрасных цветущих растений, которыми изобилуют сухие пустынные места Барсума. Нам посчастливилось найти много крупных кустов, дающих молоко, – это странное барсумское растение служит одновременно и пищей, и питьем для диких орд зеленых людей. Для нас эта находка оказалась просто спасением, так как мы почти умирали с голоду.

Затем в первый раз за долгие часы мы легли спать, укрывшись за группой молочных кустов, представлявших прекрасное убежище от воздушных разведчиков. Так начался мой пятый день на Барсуме. Из коттеджа на Гудзоне я был внезапно перенесен в долину красоты и ужаса. За это время я спал только дважды.

Стоял уже полдень, когда я проснулся, почувствовав, что кто-то схватил мою руку и покрывает ее поцелуями. Удивленный, я открыл глаза и увидел прекрасное лицо Тувии.

– Мой принц! Мой принц! – лепетала она в экстазе. – Это ты, которого я оплакивала как умершего! Мои предки были добры ко мне; я жила не напрасно!

Голос девушки разбудил Ксодара и Карториса. Мальчик с удивлением взглянул на девушку, но она, казалось, не замечала никого, кроме меня. Обняв руками мою шею, она готова была покрыть меня ласками, но я мягко и решительно освободился из ее объятий.

– Успокойся, Тувия, успокойся! – сказал я ласково. – Ты слишком взволнована перенесенными лишениями и ужасами. Ты забываешься и забываешь, что я супруг принцессы Гелиума.

– Я ничего не забываю, мой принц! – возразила она. – Ты ведь никогда не сказал мне ни единого слова любви, и я не жду от тебя ничего. Но ничто не сможет помешать мне любить тебя. Я совсем не мечтаю занять место Деи Торис. Мое самое большое желание – служить тебе, служить вечно, быть твоей рабой. Я прошу об этом как о милости. Это самая большая честь, на которую я могу надеяться, самое большое счастье, которого я жажду!

Должен сознаться, что редко я чувствовал себя так скверно, как в этот момент! Мне был хорошо известен марсианский обычай, позволяющий иметь мужчинам женщин-рабынь, причем высокая рыцарская честь марсианина является достаточной защитой для каждой женщины в его доме. Зная этот обычай, я все же выбирал личных слуг среди мужчин.

– Если я когда-нибудь вернусь в Гелиум, Тувия, то ты поедешь со мной не как раба, а как ровня. Ты встретишь там много красивых благородных молодых людей, которые будут считать за счастье завоевать твою улыбку, и ты, наверное, скоро выйдешь замуж за одного из них! Сейчас ты ослеплена чувством, выросшим из благодарности, которую твоя невинность приняла за любовь. Забудь его, Тувия, я предпочитаю твою дружбу.

– Ты – мой повелитель, да будет так, как ты сказал, – ответила она просто, но в голосе ее прозвучала грустная нотка.

– Как ты попала сюда, Тувия? – спросил я ее. – И где Тарс Таркас?

– Я боюсь, что великий тарк умер, – ответила она печально. – Он был могущественным воином, но полчище зеленых людей из другой орды победило его. Я видела его в последний раз истекающим кровью, когда они уносили его в свой город.

– Значит, ты не уверена, что он умер? – спросил я. – Где находится город, о котором ты говоришь?

– Он находится как раз за этим хребтом. После того как ты великодушно предоставил нам место на корабле, мы два дня бесцельно носились по воздуху. Затем решили покинуть судно и пробираться пешком к ближайшему водному пути. Вчера мы прошли эти холмы и подошли к мертвому городу. Мы брели по улицам к центральной части, как вдруг заметили впереди отряд приближающихся к нам зеленых воинов. Тарк подскочил ко мне и заставил укрыться в ближайшем проходе. Он велел прятаться, пока не представится случай ускользнуть, а затем пробираться в Гелиум.

«Для меня теперь нет спасения, – сказал он. – Это мои злейшие враги – варуны с юга; они будут биться со мной не на жизнь, а на смерть».

Затем он выступил им навстречу. Ах, мой принц, какой это был бой! Целый час кишели они вокруг него, пока на месте, где он стоял, не образовался холм из мертвых тел. Наконец они победили, потому что находившиеся позади толкали к нему передних воинов. В конце концов не осталось места, где бы он мог поднять свой большой меч. Тут он пошатнулся, и они налетели подобно громадной волне. Они понесли его к центру города. Я думаю, что он умер, так как был совершенно неподвижен.

– Перед тем как отправиться дальше, мы должны в этом удостовериться, – сказал я. – Я не могу оставить Тарса Таркаса у варунов! Сегодня вечером я пойду в город и узнаю, жив ли тарк.

– Я пойду с тобой, – сказал Карторис.

– И я, – сказал Ксодар.

– Ни один из вас не должен идти со мною, – возразил я. – Это дело требует хитрости и ловкости – отнюдь не силы. Один я имею больше шансов на успех, ваше присутствие может лишь навлечь беду. Если мне понадобится ваша помощь, я вернусь за вами.

Они не одобрили моего решения, но оба были хорошими солдатами и считали меня своим командиром. Мне не пришлось долго ждать: солнце уже заходило, и скоро внезапная темнота Барсума окутала нас.

Я дал инструкции Карторису и Ксодару на тот случай, если я не вернусь, попрощался со всеми и быстрым шагом направился к городу.

Когда я вышел из-за холмов, месяц совершал по небу свой дикий полет, и его яркие лучи обращали в полированное серебро варварски великолепные стены древней столицы. Город был выстроен у подножия пологих холмов, которые когда-то спускались к морю, войти в него незамеченным оказалось нетрудно.

Зеленые орды, располагающиеся в этих пустынных городах, занимают обычно небольшую площадь в центре. Они всегда приходят и уходят по дну моря, к которому обращена передняя часть города, и вход со стороны холмов сравнительно безопасен.

Очутившись на улице, я держался густой тени стен. На перекрестках я задерживался, чтобы убедиться, что никого нет, затем быстро нырял в темноту противоположной стороны улицы. Я беспрепятственно пробирался к окраинам населенных районов, когда визг тотов и хрюканье зитидаров, запертых внутри пустых дворов, подсказали, что я нахожусь вблизи лагеря.

Я задрожал от радости, услышав эти давно знакомые звуки, такие характерные для жизни зеленых кочевников. Мне казалось, что после долгого отсутствия я вернулся домой. Ведь под эти самые звуки началась моя любовь к несравненной Дее Торис в древних мраморных залах мертвого города Корада.

Стоя в тени, в дальнем углу первого квартала, населенного кочевниками, я увидел, что из некоторых домов выходят воины. Они все шли к большому зданию в центре площади. Мое знание обычаев марсиан подсказало, что там находится квартира вождя либо комнаты для аудиенций, в которых джеддак принимает своих подчиненных. Весьма вероятно, что марсиане готовились к чему-то связанному с недавним захватом Тарса Таркаса.

Чтобы достигнуть здания, мне надо было пересечь широкую аллею и часть площади. Звуки, издаваемые животными в каждом дворе, ясно говорили, что в окружающих домах много народа – вероятно, несколько общин великой орды южных варунов.

Незамеченным пройти было трудно, но для того, чтобы найти и спасти великого тарка, я готов был преодолеть и не такие препятствия.

Я проник в город с юга и теперь стоял на перекрестке двух дорог. Строения с этой стороны площади не были освещены, так что казалось, что они необитаемы. Можно было попытаться проникнуть во внутренний двор через одно из них.

Никто не мешал пройти через пустое здание, и я вошел во внутренний двор близ задних стен восточных строений. Внутри двора паслось большое стадо тотов и зитидаров; они ходили кругом, собирая желтого цвета растения, похожие на мох, которые покрывают почти все невозделанные площади Марса. Так как ветер дул с северо-запада, маловероятно, что животные меня почуют. Если бы это случилось, их хрюканье, ворчание и неистовые крики неминуемо привлекли бы внимание воинов, живущих внутри здания.

Под покровом темноты я прополз через весь двор, прижимаясь к восточной стене под нависшими балконами вторых этажей, и очутился у зданий, окаймлявших двор с севера. Только первые три этажа были освещены; выше было совершенно темно.

Конечно, о переходе через освещенные комнаты нечего и думать, они были полны зелеными воинами и женщинами. Единственно возможный путь лежал через верхние этажи, я мог их достигнуть, только взобравшись по стене. Попасть на балкон второго этажа оказалось нетрудным: легкий прыжок дал возможность ухватиться руками за каменные перила, в следующий миг я перелез на балкон.

Отсюда через открытые окна я увидел зеленых людей. Они сидели, поджав ноги, на мехах и шелках, предназначенных для сна. Время от времени они перекидывались односложными словами, в сочетании с удивительными телепатическими способностями марсиан их вполне хватало для содержательного разговора.

Когда я придвинулся ближе, чтобы прислушаться к разговорам, в комнату вошел воин.

– Идем, Тан Гама! – закричал он. – Нам велено отвести тарка к Кабу Кадусу. Возьми кого-нибудь с собой.

Воин, к которому обратился пришедший, встал, сделал знак товарищу, сидевшему рядом на корточках, и все трое вышли из комнаты.

Если бы мне удалось проследовать за ними! Я бы сразу освободил тарка или, по крайней мере, узнал место его заключения.

Справа от меня находилась дверь, ведущая с балкона внутрь дома. Не рассуждая, я вступил туда.

Коридор был длинный и вел через весь этаж к лицевой стороне дома. Двери по обеим сторонам вели в смежные квартиры.

Я сразу увидел в другом конце коридора трех воинов – тех самых, которые только что вышли из комнаты. Затем поворот вправо скрыл их от меня. Я погнался за ними вдоль коридора. Поступок был отчаянным, но я считал, что случай, предоставленный судьбой, был знаком ее особой милости ко мне, и ни за что не хотел упустить свое счастье.

В конце коридора я увидел спиральный скат, соединявший верхние и нижние этажи. Трое марсиан, которых я искал, очевидно, сошли вниз по этой лестнице. В том, что они пошли вниз, а не наверх, я был вполне убежден: ведь все верхние этажи были необитаемы. Мое знакомство со старинными зданиями и с приемами варунов позволяло быстро ориентироваться в городе и легко предугадывать намерения зеленых воинов.

Я сам однажды был пленником этой жестокой орды, и воспоминание о подвале, в который я был брошен, все еще живо в моей памяти. Итак, я почувствовал уверенность, что Тарс Таркас заключен в темной яме под одним из прилегающих зданий, и надеялся, что в этом направлении ведут следы трех зеленых воинов.

И я не ошибся. Спустившись с площадки нижнего этажа, я увидел, что нечто вроде шахты уходит вниз, в яму; я глянул туда, и мерцающий факел выдал присутствие воинов, которых я выслеживал.

Они уже спустились к яме. Я следовал за неверным светом их факелов на безопасном расстоянии. Они вступили в настоящий лабиринт извилистых коридоров, освещаемых только неровным светом, который они несли перед собой. Мы прошли, может быть, сотню ярдов, когда они вдруг круто свернули направо. Свет скрылся. Я поспешил за ними, шаря руками в темноте, и через несколько минут достиг того места, где они пропали из моего поля зрения. Здесь через открытую дверь я увидел, как они снимали цепь, приковавшую к стене тарка.

Грубо толкая его, они так быстро вышли из камеры, что чуть не застигли меня врасплох. Все же мне удалось пробежать назад по коридору несколько десятков шагов. К счастью, я отбежал настолько, что не попал в полосу слабого света, когда они вышли из камеры.

Я, естественно, предполагал, что они поведут Тарса Таркаса тем же путем, которым пришли, и, значит, будут удаляться от меня. Но, к моему огорчению, выйдя из камеры, они сразу свернули в мою сторону. Мне ничего не оставалось, как бежать перед ними, стараясь держаться вне света их факелов. Я не смел останавливаться на перекрестках многочисленных коридоров, так как не знал, в каком направлении они пойдут.

Быстрое движение по этим коридорам крайне меня нервировало. Я мог каждую минуту провалиться к тем отвратительным существам, которые населяют подземные области мертвых городов.

Позади меня струился слабый свет, благодаря ему я мог кое-как различать направление извилистых проходов и не ударяться на поворотах о стены. Но вот я подошел к перекрестку из пяти коридоров. Я быстро пробежал некоторое расстояние вдоль одного из них, как вдруг свет факелов позади угас. Я остановился, чтобы прислушаться к звукам шедших за мной людей, но кругом была гробовая тишина.

Я сообразил, что воины с пленником свернули в другой коридор, и поспешил назад, почувствовав значительное облегчение: теперь я мог с большей безопасностью выслеживать их!

Однако вернуться до перекрестка оказалось очень трудно: темнота была такой же полной, как и тишина. Приходилось нащупывать стену рукой и следить за каждым шагом, чтобы не пропустить места, где скрещивались пять дорог. Мне показалось, что прошла целая вечность, пока я наконец достиг площадки. Чтобы удостовериться в этом, я ощупью пробирался от входа к выходу: их действительно оказалось пять. Но ни в одном из них не было ни малейшего проблеска света.

Я внимательно прислушался, но зеленые воины не носят обуви, и шаги их босых ног совершенно беззвучны; вдруг далеко в среднем проходе послышался звон оружия.

Я поспешил на звук, временами останавливаясь в надежде, что он повторится. Но вскоре я убедился в своей ошибке. Было совершенно тихо.

Я опять кинулся назад, к месту расхождения дорог, как вдруг, к моему удивлению, наткнулся на расхождение трех коридоров! Как я мог его не заметить! Теперь я не знал, через который следовало вернуться. Хорошенькое положение, нечего сказать! Если бы я не уходил с большого перекрестка, то мог хотя бы ожидать возвращения воинов с Тарсом Таркасом. Мое знание их обычаев подсказывало, что они сохранят такого знаменитого воина, как Тарс Таркас, для участия в Великих играх, во время которых он мог бы показать свое удивительное искусство.

Но если я не найду дорогу к этому месту, мне предстоит день за днем блуждать в ужасном мраке, пока, измученный голодом и жаждой, я не свалюсь, чтобы умереть или… Я внезапно вздрогнул. Что это такое?

Позади меня слышался тихий шелест, и когда я бросил взгляд через плечо, кровь застыла у меня в жилах. Это был не столько страх перед настоящей опасностью, сколько ужас от всплывшего в этот миг воспоминания, как я однажды чуть не сошел с ума в подземной темнице варунов, когда горящие глаза выплыли из темноты и вырвали из моих рук тело убитого мной человека.

И теперь в этом черном мраке подвала другой орды варунов я увидел те же огненные глаза, следящие из тьмы. Казалось, они плыли по воздуху. Я думаю, что самым страшным свойством этих существ является их безмолвие и тот факт, что вы никогда не видите их. Перед вами стоят только мрачные немигающие глаза, пронизывающие вас сквозь темную пустоту.

Крепко сжав в руках мой длинный меч, я начал медленно отступать вдоль коридора, но я отступал, а глаза приближались. При этом не слышалось ни одного звука, даже дыхания, только время от времени повторялся шелест, который привлек мое внимание.

Я шел все дальше, но не мог уйти от своего мрачного преследователя. Вдруг шелест раздался справа, и, оглянувшись, я увидел другую пару глаз, приближавшуюся со стороны одного из пересекающихся коридоров. Я продолжал свое медленное отступление, но скоро услышал шелестящие звуки позади себя и не успел опомниться, как услышал их снова.

Они собрались вокруг меня, окружив в точке пересечения двух коридоров. Отступать было некуда. Разве только напасть на одного из этих зверей? Но я не сомневался, что тогда остальные немедленно ринутся сзади. Я даже не догадывался о размерах эти таинственных существ и ничего не знал об их природе. Все же они довольно велики – это я предполагал исходя из того, что глаза их на одном уровне с моими.

Отчего мрак так усиливает сознание опасности? Днем я готов был сражаться с целой ордой, а теперь под влиянием темноты колебался перед парой глаз.

Мне казалось, что прошли часы, пока глаза смыкали свой круг. Они надвигались все ближе и ближе. Наконец я почувствовал, что сойду с ума от ужаса. Я озирался, как загнанный зверь, то в одну, то в другую сторону, чтобы они не набросились сзади. Наконец я не вынес этого ужасного напряжения, схватил свой длинный меч и ринулся на одного из своих мучителей.

Я был почти у цели, когда животное внезапно отступило передо мной, но тут звук позади меня заставил поспешно обернуться, и я увидел три пары глаз, устремившихся ко мне из глубины. С криком ярости я пошел на них, но, по мере того как я приближался, они отступали, подобно их товарищу. Тогда, бросив взгляд через плечо, я увидел, что первые глаза опять крадутся ко мне. Я снова бросился к ним, и они опять сразу отступили передо мной.

Сколько времени это продолжалось – не знаю, но с каждым разом глаза подходили все ближе и ближе. Было совершенно очевидно, что животные только выжидали момента, чтобы броситься сзади, – и не менее очевидно, что им удастся это сделать. Я был совершенно измучен безрезультатностью своих нападений.

В этот момент я еще раз обернулся и заметил, что глаза, находившиеся за моей спиной, блеснули и бросились ко мне. Я повернулся, чтобы встретить нападение; остальные три пары быстро устремились ко мне с другой стороны; но я твердо решил преследовать первую пару глаз, чтобы по крайней мере покончить с одним из врагов и избавиться от необходимости защищаться с двух сторон.

В коридоре не было слышно ни звука, кроме моего собственного дыхания, но я знал, что три неведомых существа почти настигли меня. Глаза передо мной уже не отступали так быстро; они были почти на расстоянии меча. Я размахнулся, чтобы нанести последний удар, и почувствовал тяжелое тело, навалившееся на меня сзади. Что-то холодное, влажное и скользкое сдавило мне горло. Я пошатнулся и упал.

15. Бегство и погоня

Я пролежал без памяти несколько минут, но не знал, сколько находился без сознания, так как, очнувшись, увидел, что в коридоре стало светло, а глаза исчезли. Я не чувствовал повреждений, кроме легкого ушиба из-за того, что при падении, ударился о каменные плиты.

Я вскочил на ноги, чтобы узнать, откуда исходит свет. Оказалось, что навстречу мне продвигается отряд зеленых людей из трех человек, один из них держал в руках факел. Они не успели меня заметить, и я, не теряя времени, проскользнул в первый встречный проход.

На этот раз, однако, я далеко не отходил от главного коридора, чтобы не потерять из виду Тарса Таркаса и его провожатых.

Отряд быстро приближался к устью прохода, у стены которого я притаился. Когда они прошли мимо, я вздохнул с облегчением. Они меня не заметили. Но, что лучше всего, этот отряд оказался тем самым, за которым я следовал в погреб. Он состоял из Тарса Таркаса и его трех конвойных.

Я двинулся за ними до камеры, где они держали великого тарка прикованным к стене. Двое стражей остались снаружи, а человек с ключами вошел вместе с тарком, чтобы надеть на него оковы. Двое оставшихся в коридоре медленно направились к спиральной лестнице, ведущей на верхние этажи, и через минуту скрылись из виду за поворотом.

Они воткнули факел в отверстие у двери, так что он освещал одновременно и камеру, и коридор. Убедившись, что оба стража ушли, я подошел к камере с вполне разработанным планом действий.

Хотя мне было неприятно выполнять то, на что решился, но я собирался вернуться в наш маленький лагерь на холме вместе с Тарсом Таркасом, и иного выхода не было.

Крадясь вдоль стены, я подошел к двери и встал за ней, обеими руками занеся свой длинный меч, чтобы одним взмахом рассечь череп тюремного сторожа. Не стану распространяться, что случилось после того, как я услышал шаги тюремщика. Достаточно, если скажу, что минуту или две спустя Тарс Таркас, надев вооружение вождя варунов, быстро направился с факелом в руках к спиральной лестнице. В нескольких шагах за ним следовал в тени Джон Картер, принц Гелиума.

Оба конвоира только начали подниматься по специальной лестнице, когда тарк показался в коридоре.

– Отчего так долго, Тан Гама? – вскричал один из них.

– Да вот, с замком провозился, – ворчливо буркнул Тарс Таркас. – А теперь оказывается, что забыл свой короткий меч в камере тарка. Идите вперед, я догоню вас.

– Как знаешь! – ответил воин. – Мы подождем тебя наверху.

– Хорошо, – ответил Тарс Таркас и повернул обратно как будто для того, чтобы вернуться в камеру, но вскоре остановился и стал ждать, пока те двое не скрылись на верхних этажах. Затем я присоединился к нему, мы потушили факел и поползли к спиральной лестнице.

На первом этаже мы обнаружили, что коридор проходит только через половину этажа. Чтобы попасть во внутренний двор, нам пришлось бы пройти заднюю комнату, полную зеленых людей. Значит, оставался только один выход: добраться до второго этажа и попасть в коридор, по которому я прошел все здание.

Мы осторожно поднялись. Из комнаты наверху доносился гул разговора. Мы, не встретив никого, дошли до верхнего конца лестницы. Затем пробрались вдоль коридора и благополучно достигли балкона, выходящего во двор.

Справа от нас светилось окно, ведущее в комнату, в которой я видел Тана Гаму и его товарищей перед уходом в камеру тарка. Оба воина уже вернулись, и я услышал часть разговора.

– Что могло задержать Тана Гаму? – спросил один.

– Не может быть, чтобы он так долго искал свой меч в камере тарка! – сказал другой.

– Свой меч? – переспросила женщина. – Что вы хотите этим сказать?

– Тан Гама забыл свой короткий меч в камере тарка, – объяснил первый воин, – и вернулся за ним, оставив нас у лестницы.

– Тан Гама не брал с собой короткого меча, – заявила женщина. – Меч его был разбит в сегодняшнем бою с тарком, и Тан Гама дал мне его починить. Смотри, вот он!

С этими словами она вытащила короткий меч из-под шелков и мехов, служивших ей постелью.

Воины вскочили на ноги.

– Что-то неладно, – промолвил один из них.

– Я как будто предчувствовал это, когда Тан Гама оставил нас у лестницы, – сказал другой.

– Мне показалось, что голос его звучал как-то странно.

– Идем! Идем скорее в подземелье!

Мы не стали слушать дальше. Я быстро связал свои ремни в одну длинную полосу, помог Тарсу Таркасу спуститься во двор и минутой позже стоял рядом с ним.

Мы едва ли сказали друг другу дюжину слов с тех пор, как я поразил Тана Гаму у дверей камеры и увидел при дрожащем свете факела на лице великого тарка выражение самого крайнего удивления.

– За время нашей дружбы я научился не удивляться ничему, Джон Картер, но сейчас…

Это было все, что сказал он тогда. Ему и не нужно было слов, чтобы показать, как он ценит дружбу, ради которой я рисковал жизнью для его спасения, и как несказанно он рад мне.

Этот свирепый зеленый воин был первым живым существом, встретившим меня на Марсе двадцать лет назад. Встретил с копьем наперевес и ненавистью в сердце. А теперь среди жителей обоих миров я не имел лучшего друга, чем Тарс Таркас, джеддак тарков.

Достигнув двора, мы на минуту остановились в тени под балконом, чтобы обсудить положение.

– Нас теперь пятеро, Тарс Таркас! – сказал я ему. – Со мной Тувия, Ксодар и Карторис. Нам нужны будут пять тотов, чтобы спастись.

– Карторис! – воскликнул он. – Твой сын.

– Да! Я нашел его в шадорской тюрьме на море Омина, в стране перворожденных.

– Я не знаю мест, о которых ты говоришь, Джон Картер. Они на Барсуме?

– На Барсуме и ниже, друг мой! Но подожди! Если нам удастся спастись, ты услышишь самую странную повесть, какую только приходилось слышать барсумцу. Мы должны скорее выкрасть тотов и отъехать подальше к северу, прежде чем эти молодцы обнаружат, что мы их провели.

Мы благополучно добрались до другого конца двора и больших ворот, через которые необходимо было вывести тотов на дорогу. Нам предстояло трудное дело – захватить пять крупных свирепых животных, таких же диких, как их хозяева, которые подчинялись только грубой силе.

Тоты почуяли запах чужаков и с яростным визгом окружили нас. Их открытые пасти на длинных массивных шеях разевались высоко над нашими головами. Их вид может внушить страх, даже когда тоты спокойны, но когда они возбуждены, то крайне опасны. Тот высотой не менее десяти футов; у него блестящая, лишенная шерсти кожа темно-серого цвета на спине и боках, что еще более подчеркивает яркую желтизну его восьми ног с громадными ступнями, лишенными копыт. Брюхо тота – чисто-белое, плоский хвост дополняет картину свирепого марсианского коня, вполне подходящего для этого воинственного народа.

Так как тотами управляют исключительно телепатически, не было надобности в узде и поводьях. Наша задача состояла в том, чтобы найти двух тотов, которые подчинились бы нашему молчаливому приказу. Когда табун напал, мы настолько подчинили его своей воле, что помешали объединенной атаке против нас. Но визг продолжался и должен был привлечь внимание наших врагов.

Наконец нам удалось овладеть одним из огромных животных, и прежде чем оно поняло мое намерение, я плотно уселся на его блестящей спине. Минутой позже Тарс Таркас тоже овладел тотом и вскочил на него, а затем мы погнали трех животных к большим воротам.

Тарс Таркас ехал впереди; он перегнулся, отодвинул задвижку и настежь открыл ворота, а я удерживал тотов от возвращения в стадо. Затем, не закрывая ворот, мы выбрались вместе с крадеными конями и поспешно направились к южной границе города.

До сих пор наше везение граничило с чудом. Но фортуна не покидала нас и дальше. Мы миновали окрестности мертвого города и прибыли в лагерь, не заметив признаков погони.

Легкий свист известил моих товарищей, что мы приближаемся. Все трое встретили нас, выражая самую восторженную радость.

Мы посвятили всего несколько минут рассказу о наших приключениях. Тарс Таркас и Карторис обменялись официальным, полным достоинства приветствием, принятым на Барсуме, но я интуитивно почувствовал, что тарк полюбил моего мальчика, и Карторис отвечал ему тем же. Ксодар и зеленый джеддак были официально представлены друг другу. Затем мы посадили Тувию на самого добронравного из тотов, Ксодар и Карторис сели на остальных, и мы помчались по направлению к юго-востоку. На границе города мы свернули к северу и бесшумно поехали по дну мертвого моря, залитого лучами двух месяцев, навстречу новым опасностям и приключениям.

Около полудня следующего дня мы остановились, чтобы дать передохнуть нашим коням и отдохнуть самим. Животным мы спутали ноги и пустили их пастись на желтый мох, который служит им одновременно и пищей, и питьем во время походов. Тувия пожелала остаться на страже, остальные улеглись спать.

Мне показалось, что я лишь закрыл глаза, как почувствовал ее руку на своем плече и услышал нежный голос, предостерегавший меня от новой опасности.

– Вставай, принц! – шепнула она. – Мне кажется, за нами погоня. Похоже на то, что идет большой отряд.

Девушка стояла, указывая в сторону, откуда мы прибыли. Я глянул, и мне тоже показалось, что на фоне далекого горизонта колеблется тонкая темная линия. Я разбудил остальных. Тарс Таркас благодаря своему гигантскому росту возвышался надо всеми и видел дальше других. Он посмотрел на горизонт и сказал:

– Это большой отряд всадников, и они мчатся во весь опор!

Нельзя было терять ни минуты. Мы бросились к нашим тотам, развязали им ноги и уселись верхом. Затем развернулись лицом к северу и галопом помчались вперед.

Остаток дня и всю следующую ночь мы без остановок неслись через желтую дикую местность, а за нами летела погоня. Она настигала нас медленно, но верно. Перед наступлением темноты враги подъехали настолько близко, что мы легко могли узнать в них зеленых марсиан, и в течение всей ночи явственно доносился звон их оружия.

В нескольких милях перед нами лежал ряд холмов – другой берег мертвого моря. Если бы нам удалось достичь этих холмов, шансы на спасение сильно увеличились бы. Но скакун Тувии, хотя и несший самый легкий груз, стал проявлять явные признаки истощения.

Я ехал рядом, когда ее тот внезапно зашатался и ударился о моего коня. Видя, что она падает, я схватил девушку и пересадил ее на своего тота позади себя. Ее тот тут же свалился. Мы оставили его на произвол судьбы и поскакали дальше. Тувия держалась за меня обеими руками.

Эта двойная ноша скоро оказалась непосильной уже для моего достаточно измученного коня. Наша скорость сильно уменьшилась, потому что остальные должны были равняться по мне. В нашем маленьком отряде не было никого, кто согласился бы покинуть спутников. Хотя все мы представители разных стран и религий, имеем разный цвет кожи, а один даже из другого мира…

Холмы были уже совсем близко, но варуны настигали нас с такой быстротой, что мы оставили всякую надежду добраться вовремя. Тувия и я плелись позади всех, и наш тот все замедлял и замедлял ход. Вдруг я почувствовал, что горячие губы девушки запечатлели поцелуй на моем плече.

– Ради тебя, мой принц! – прошептала она.

Затем руки ее соскользнули с моего пояса, и она исчезла. Я обернулся и понял все. Тувия намеренно спешилась на пути преследовавших нас демонов, чтобы облегчить тяжесть моему тоту. Она полагала, что поможет мне скорее добраться до холмов и спастись. Бедное дитя! Ей следовало лучше знать Джона Картера!

Повернув тота, я поспешил назад. Карторис обернулся и оказался рядом, когда я настиг Тувию. Соскочив, он решительно усадил Тувию на спину своего тота, повернул голову животного в сторону холмов и нанес ему сильный удар по крупу плоской стороной меча.

Смелый поступок моего мальчика и его рыцарское самопожертвование наполнили мою душу гордостью. Зато мы утратили последние шансы на спасение. Варуны были совсем близко. Тарс Таркас и Ксодар, ускакавшие было, обнаружили, что мы отстали, и во весь опор помчались нам на помощь. По-видимому, надвигалась развязка моего второго путешествия на Барсум. Тяжело было уходить из жизни, не увидев моей дивной принцессы, еще разок не обняв ее, но, вероятно, в книге судеб не была начертана наша новая встреча, и следовало стойко принять то, что выпадало на мою долю. В эти минуты перед переходом в вечность я решил не изменять себе и умереть славно.

Карторис был пешим, я тоже соскочил с тота и встал рядом с ним, чтобы вместе встретить атаку настигшего нас отряда. Минутой позже Тарс Таркас и Ксодар встали по обе стороны, отпустив коней; они хотели сражаться в равных с нами условиях.

Варуны были в какой-то сотне ярдов от нас, как вдруг раздался страшный взрыв, за ним другой. В последних рядах кочевников взорвались бомбы. Моментально все пришло в смятение. Сотни воинов свалились в мох. Тоты, потеряв своих хозяев, носились, обезумев от страха, среди раненых и убитых. Пешие воины были растоптаны и смяты. Было нарушено всякое подобие порядка в рядах зеленых воинов. А когда они взглянули вверх, чтобы понять, кто атакует, их замешательство перешло в отступление, а затем – в паническое бегство.

В следующий момент весь отряд так же бешено мчался прочь, как только что гнался за нами.

Мы обернулись в сторону первого взрыва. Над вершинами ближайших холмов парил большой военный корабль. В это время пушка на носу корабля заговорила опять, и третий снаряд разорвался среди бегущих варунов.

Когда корабль приблизился, я не смог удержать дикого крика восторга: на носу его развевались флаги Гелиума!

16. Под арестом

В то время как Карторис, Тарс Таркас и я, замирая от радости, стояли, любуясь великолепным судном, над вершиной холма появились второй и третий корабли, грациозно скользившие вслед за первым.

Человек двадцать воздушных разведчиков бросились с палубы ближнего корабля и начали быстро спускаться на мох. Вскоре мы были окружены вооруженными солдатами, и офицер выступил вперед, чтобы обратиться к нам, когда взгляд его упал на Карториса. С восклицанием радостного удивления бросился он вперед и, положив руку на плечо мальчика, назвал по имени:

– Карторис, мальчик мой! – воскликнул он. – Каор! Каор! Хор Вастус приветствует тебя, сын Деи Торис, принцессы Гелиума, и ее супруга Джона Картера! Где ты пропадал, Карторис? Весь Гелиум погрузился в печаль. Ужасные бедствия постигли могущественную нацию твоего прадеда с того рокового дня, когда ты покинул нас!

– Не печалься, мой добрый Хор Вастус! – воскликнул Карторис. – Я вернулся не один, чтобы порадовать сердце матери и моего возлюбленного народа. Со мной спаситель Барсума – Джон Картер, принц Гелиума!

Хор Вастус повернулся в направлении, указанном Карторисом, и, увидев меня, чуть не упал от удивления.

– Джон Картер! – повторил он, и вдруг в глазах его мелькнуло смущение. – Мой принц! Где был ты?..

Тут он запнулся, но я знал, какой вопрос застыл у него на устах. Благородный человек не хотел, чтобы у меня вырвалось ужасное признание, что я вернулся с берегов моря Корус, из таинственной долины Дор.

– Ах, принц мой! – продолжал он, как будто и не прерывался. – Достаточно того, что ты здесь! Окажи высокую честь Хору Вастусу, позволь ему первому упасть к твоим ногам!

Благородный воин вытащил свой меч из ножен и бросил его передо мной.

Если бы вы знали характер и обычаи красных марсиан, вы бы смогли оценить значение, которое имел этот простой поступок для меня и окружающих. Это было равносильно словам: «Мой меч, мое тело, моя душа – твои, и ты можешь делать с ними что угодно. До самой смерти и после нее ты один будешь моим господином. Прав ты или не прав – твое слово будет моей правдой. Мой меч ответит тому, кто поднимет на тебя руку».

Это клятва верности, которую мужчины дают иногда джеддаку, если высокая душа и рыцарские поступки его внушили подданным восторженную любовь. Я никогда не слышал, чтобы подобная честь была оказана обыкновенному смертному. На это был возможен лишь один ответ. Я нагнулся, поднял меч с земли, поднес острие к своим губам, подошел к Хору Вастусу и собственноручно надел на него оружие.

– Хор Вастус! – молвил я, положив руку ему на плечо. – Я не имею ни малейшего сомнения в том, что буду нуждаться в твоем мече. Но прими честное слово Джона Картера, что я никогда не потребую, чтобы ты поднял его иначе как на защиту правды и справедливости!

– Я всегда это знал, мой принц! – ответил он. – И помнил это, когда бросил к твоим ногам мой любимый клинок.

Пока мы обменивались любезностями, появилось множество воздушных лодок. Скоро к нашим ногам опустилась одна из них, настолько большая, что могла свободно забрать двенадцать человек. С нее спрыгнул офицер и, подойдя к Хору Вастусу, отдал ему честь.

– Кантос Кан желает, чтобы спасенный отряд был немедленно поднят на палубу «Ксавариана».

Когда мы подходили к судну, я взглянул на членов моего отряда и впервые заметил, что Тувии среди нас нет. После расспросов выяснилось, что ее никто не видел с тех пор, как Карторис, желая спасти девушку, погнал тота бешеным галопом по направлению к холмам.

Хор Вастус тут же отправил дюжину воздушных разведчиков, чтобы искать ее во всех направлениях. Она не могла ускакать далеко. Остальные вступили на палубу посланного за нами судна, и минуту спустя все были на «Ксавариане».

Первый человек, приветствовавший меня на корабле, был Кантос Кан. Мой старый друг занимал теперь высшую должность во флоте Гелиума, но для меня он оставался все тем же храбрым товарищем, который делил со мной лишения в погребе варунов, ужасные зверства Великих игр и опасности во время поисков Деи Торис внутри враждебного города Зоданги.

Тогда я был еще неизвестным странником на чуждой планете, а он простым молодым офицером в гелиумском флоте. Теперь Кантос Кан повелевал всем воздушным флотом страны, а я был принцем из дома Тардоса Мориса, джеддака Гелиума.

Он не спросил меня о том, где я был. Подобно Хору Вастусу, он боялся правды и не хотел вырывать из меня признания. Он знал, что рано или поздно все откроется, а до тех пор радовался, что я вернулся. Карториса и Тарса Таркаса он приветствовал с восторгом, но также не спросил, где они были. Он не мог оторвать глаз от моего мальчика.

– Ты не знаешь, Джон Картер, – воскликнул он, – как все мы в Гелиуме любим твоего сына! На нем как будто сконцентрировалась вся любовь, которую мы питали к его благородному отцу и его бедной матери. Когда стало известно, что он погиб, десять миллионов людей рыдали.

– Что ты хочешь этим сказать, Кантос Кан? – прошептал я. – Отчего ты говоришь «бедная мать»?..

Эти слова показались мне полными какого-то страшного значения.

Он отвел меня в сторону и сказал:

– В течение целого года с того дня, как Карторис исчез, Дея Торис оплакивает своего мальчика. Удар, поразивший ее много лет назад, был слегка смягчен материнскими заботами, так как сын твой родился в ту самую ночь.

Она ужасно страдала. Весь Гелиум знал это, и весь Гелиум оплакивал вместе с ней смерть ее супруга. Но после того как пропал сын, у нее ничего не осталось. Экспедиция за экспедицией возвращались, не найдя никаких следов Карториса, и наша любимая принцесса горевала все сильнее и сильнее. Всякому, кто видел ее, становилось ясно, что скоро и она последует за своим любимым в долину Дор, и это вопрос немногих дней.

Наконец ее отец Морис Каяк и Тардос Морис, ее дед, решили испытать последнее средство. Они снарядили две большие экспедиции, приняв командование над ними. Это было с месяц тому назад. Они отправились в путь, исследуя дюйм за дюймом Северное полушарие Барсума. В течение двух недель от них не было никаких известий, затем пронесся слух, что их постигло какое-то ужасное несчастье и они все погибли.

К этому времени Зат Аррас возобновил свои просьбы, чтобы Дея Торис согласилась стать его женой. С тех пор как ты исчез, он следовал за ней по пятам. Она ненавидела и боялась его, но с отъездом ее отца и деда Зат Аррас стал очень могуществен, он все еще является джедом Зоданги, в должности которого, если ты помнишь, его утвердил Тардос Морис после твоего отказа от этой чести.

Шесть дней назад он имел с Деей Торис секретную аудиенцию. Что произошло между ними – никому не известно, но на следующий день Дея Торис исчезла, и с ней ушли ее двенадцать домовых стражей и телохранителей, включая Солу. Они ни словом не известили о своих намерениях, но так всегда бывает с теми, кто уходит в добровольное странствие, из которого не возвращаются. Это единственное, что можно предположить. Дея Торис ушла искать ледяные глубины Иссы, а ее преданные стражи решили сопровождать ее.

Зат Аррас находился в Гелиуме, когда принцесса исчезла. Он стоит сейчас во главе нашей флотилии, которая с тех пор ее ищет. Однако я боюсь, что все поиски будут напрасны…

Пока мы разговаривали, летчики Хора Вастуса вернулись. Ни одному не удалось обнаружить следов Тувии. Я был совершенно подавлен известием об исчезновении Деи Торис, а теперь на душу мне легла еще одна тяжесть – опасение за судьбу Тувии. На мне лежала ответственность за благополучие девушки, которую я считал дочерью какого-то гордого барсумского дома, и я собирался приложить все силы, чтобы найти ее.

Я открыл рот, чтобы попросить Кантоса Кана продолжать поиски Тувии, но тут на «Ксавариан» с флагманского корабля прибыла лодка с офицером, имевшим поручение от Зата Арраса.

Мой друг прочел письмо и обернулся ко мне:

– Зат Аррас приказывает привести к нему наших «пленных». Ничего не поделаешь: он сейчас высшее лицо в Гелиуме. Однако было бы благороднее и тактичней, если бы он прибыл сюда сам и приветствовал спасителя Барсума со всеми подобающими почестями!

– Ты отлично знаешь, друг мой, – сказал я с насмешкой, – что Зат Аррас имеет достаточно причин для ненависти. Ничто другое не может его так обрадовать, как возможность унизить меня. Разве что убить… Теперь у него имеется прекрасный предлог. Пойдем и посмотрим, хватит ли у него смелости этот предлог использовать!

Позвав Карториса, Тарса Таркаса и Ксодара, мы вслед за Кантосом Каном и офицером Зата Арраса вошли в небольшую лодку и через минуту вступили на палубу флагманского корабля.

Когда мы подошли к джеду Зоданги, лицо его не выразило никаких теплых чувств. Он как будто никогда не знал меня и не удостоил поклоном даже Карториса. Его маска была холодной и высокомерной.

– Каор, Зат Аррас! – произнес я дружелюбно, но он не счел нужным мне ответить.

– Почему эти пленники не обезоружены? – обратился он строго к Кантосу Кану.

– Они не пленники, Зат Аррас! – отвечал офицер. – Двое из них принадлежат к благороднейшей фамилии Гелиума, Тарс Таркас, джеддак тарков, – надежный друг и союзник Тардоса Мориса, черный человек – друг и товарищ принца Гелиума; для меня этого достаточно.

– Однако этого недостаточно для меня! – возразил Зат Аррас. – Мне недостаточно знать имена тех, кто ушел в последнее странствие. Откуда вернулся ты, Джон Картер?

– Я только что вернулся из долины Дор и страны перворожденных, Зат Аррас! – спокойно ответил я.

– А! – воскликнул он с явным удовольствием. – Так, значит, ты этого не отрицаешь? Ты вернулся из лона Иссы?

– Я вернулся из страны ложных надежд и долины мучений и смерти, я вырвался вместе с моими товарищами из тисков палачей. Я вернулся в Барсум, спасенный мною от безболезненной смерти, чтобы на этот раз спасти его от смерти более тяжкой.

– Замолчи, богохульник! – вскричал Зат Аррас. – Не надейся спасти свое трусливое тело, измышляя невероятную ложь…

Но он не успел окончить. Джона Картера нельзя безнаказанно называть лжецом и трусом, и Зат Аррас должен был это узнать. Никто не успел еще поднять руку, чтобы остановить меня, как я был подле него и схватил за горло.

– С неба ли я или из ада возвращаюсь, Зат Аррас, я тот же Джон Картер, каким был всегда. Еще ни один человек, оскорбивший меня, не оставался жив, не извинившись передо мной!

С этими словами я начал сгибать его назад между своими коленями, все крепче сжимая горло.

– Хватайте его! – прохрипел Зат Аррас.

Десяток офицеров подскочили, чтобы помочь ему. Кантос Кан подошел и шепнул мне:

– Остановись, прошу тебя! Это только втянет нас в драку. Если эти люди наложат на тебя руки – я этого не снесу и брошусь на них. Мои офицеры и солдаты присоединятся ко мне, и начнется бунт, который может привести к революции. Ради Тардоса Мориса и Гелиума, прошу тебя, остановись!

Тогда я выпустил Зата Арраса и, повернувшись к нему спиной, направился к поручням.

– Идем, Кантос Кан! – сказал я. – Принц Гелиума желает вернуться на «Ксавариан».

Никто не вмешался. Зат Аррас, дрожащий и бледный, стоял среди своих офицеров. Некоторые из них с презрением смотрели на него и подвинулись ко мне, а один, бывший долгое время на службе у Тардоса Мориса, тихо сказал, когда я прошел мимо него:

– Ты можешь считать меня своим приверженцем, Джон Картер!

Я поблагодарил его и прошел дальше. В полном молчании мы сели в лодку и переехали на наш корабль. Пятнадцать минут спустя с флагманского корабля отдали приказ следовать в Гелиум.

Наше путешествие протекало без всяких приключений. Карторис и я погрузились в самые мрачные мысли. Кантос Кан был подавлен, предвидя дальнейшие бедствия, которые обрушатся на Гелиум, если Зат Аррас последует древнему обычаю, приговаривавшему к смерти беглецов из долины Дор. Только Ксодар был беззаботен и весел. Как беглецу, стоящему вне законов, ему в Гелиуме было не лучше, но и не хуже, чем где бы то ни было.

– Будем надеяться, – говорил он, – что в скором времени мы омоем наши мечи кровью.

– Что ж… Это скромное пожелание, вероятно, можно легко удовлетворить!

Прежде чем мы достигли города, мне показалось, что офицеры «Ксавариана» разделились на партии. Некоторые при каждом удобном случае собирались вокруг меня и Карториса, и приблизительно такое же число офицеров держались в стороне от нас. Они общались с нами чрезвычайно вежливо, но, очевидно, их сдерживала вера в учение о долине Дор и о таинствах Иссы. Я не осуждал их, понимая, какую огромную власть может иметь вера даже над умными людьми, как бы нелепа она ни была.

Вернувшись из долины Дор, мы совершили святотатство. Рассказывая о своих приключениях и представляя факты, мы оскорбляли религию их отцов. Мы были богохульниками, лживыми и опасными еретиками. Мне кажется, что даже те, кто из личной любви и преданности все еще оставались с нами, в глубине души сомневались в правдивости наших историй. Очень трудно отказаться от старой веры даже тогда, когда взамен предлагают новую; но нельзя требовать от людей, чтобы они отбросили старые убеждения, ничего не получая взамен.

Кантос Кан и слышать не хотел о наших мучениях в стране перворожденных.

– Достаточно того, – сказал он, – что я буду рисковать жизнью и душой, чтобы оказать тебе поддержку. Не требуй от меня, чтобы я увеличил свой грех, выслушивая то, что является, как меня учили, величайшей ересью.

Я знал, что скоро наступит время, когда наши друзья и враги объявятся открыто: в Гелиуме положение определится. Я предполагал, что если Тардос Морис не вернулся, то враждебность Зата Арраса тяжело отразится на нашей судьбе. В отсутствие джеддака он правитель Гелиума. Выступить против него было равнозначно государственной измене. Большая часть войск, несомненно, последовала бы за своими офицерами, а я знал, что многие знатнейшие и могущественнейшие воины Гелиума и Зоданги и весь воздушный флот присоединятся к Джону Картеру перед лицом бога, людей или дьявола.

С другой стороны, большая часть черни, несомненно, станет требовать, чтобы мы были наказаны за святотатство. Перспективы мрачные, но я переживал такую муку при мысли о Дее Торис, что, как сознаю теперь, обращал очень мало внимания на положение Гелиума и свое собственное.

Передо мной днем и ночью стоял неотступный кошмар: я видел одну за другой картины мучений и ужасов, через которые должна была пройти моя бедная принцесса, вспоминал ужасных белых обезьян. По временам я закрывал лицо руками, стараясь отогнать навязчивые видения.

Был полдень, когда мы пролетели над багряной башней высотой в милю, отличающей большой Гелиум от его города-близнеца. Пока мы большими кругами опускались, направляясь к докам, внизу на улицах волновались громадные толпы народа. Гелиум был извещен о нашем приближении радиограммой.

Карториса, Тарса Таркаса, Ксодара и меня перевели с палубы «Ксавариана» на меньшее судно, чтобы переправить внутрь храма Возмездия.

Здесь обычно свершалось правосудие марсиан, здесь осуждались преступники и награждались герои. Мы снизились на площадку крыши этого храма, откуда нас провели прямо в предназначенное для арестованных помещение. Таким образом, нам совсем не пришлось идти сквозь толпу народа, как это обычно принято.

Раньше я всегда видел, как знатные пленники или знаменитые странники дефилировали по широкой дороге от Ворот Джеддаков к храму Возмездия сквозь густую толпу зубоскаливших, насмехавшихся граждан.

Зат Аррас не посмел подпустить нас к народу: он боялся, что их любовь ко мне и Карторису выльется в демонстрацию, могущую стереть суеверный ужас перед преступлением, в котором нас обвиняли. Я лишь отчасти догадывался о его планах, но очевидно, что они таили угрозу: нас сопровождали только самые близкие из его приверженцев.

Нас поместили в комнате с южной стороны храма, выходящей на дорогу предков, которая развертывалась перед нами на протяжении пяти миль вплоть до Ворот Джеддаков.

На площади храма и улицах, не менее чем на милю, теснилась многочисленная толпа. Она держались чинно, не было ни насмешек, ни аплодисментов, и, когда нас увидели из окна, многие закрыли лица руками и начали плакать.

После полудня к нам пришел посланник от Зата Арраса с сообщением, что нас будет судить беспристрастное собрание старшин в большом зале храма в первой половине следующего дня.

17. Смертный приговор

На следующий день за несколько минут до назначенного времени к нам в комнату вошел конвой, который должен был отвести нас в большой зал храма.

Мы вошли попарно и двинулись по широкому нефу храма, называемому нефом Надежды, к высокой платформе в центре зала. Мы шли, окруженные конвоирами, а по обе стороны нефа сплошная стена зодангских солдат стояла от самого входа до трибуны.

Когда мы достигли огороженного кругом возвышения, я увидел наших судей. По барсумскому обычаю число их составляло тридцать один. Предполагалось, что они назначались по жребию из среды старейшин, так как подсудимые принадлежали к высшему сословию. Но, к моему удивлению, я не встретил среди них ни одного дружеского лица. Все они сплошь зодангцы, а я тот, кому Зоданга обязана своим разгромом, тот, кто поднял против него зеленые орды кочевников и заставил его подчиниться власти джеддака Гелиума. Едва ли здесь можно было ожидать справедливого приговора для Джона Картера, его сына и великого тарка, предводителя диких племен, которые жгли, убивали и грабили на широких аллеях Зоданги!

Вокруг нас обширный круглый амфитеатр был набит до самого верха. Были представлены все сословия, все возрасты. Когда мы вошли в зал, глухой гул голосов тотчас же прекратился, и пока мы не остановились у платформы, или Трона Справедливости, среди десяти тысяч зрителей царило гробовое молчание.

Судьи сидели кругом по периферии большой платформы. Нас посадили на площадке в центре, лицом к судьям и зрителям. Каждого обвиняемого по очереди вызывали к пьедесталу статуи Правды, где он должен был дать показания, затем снова занимал свое место на маленькой площадке, окруженной судьями.

Сам Зат Аррас сидел на золотом стуле верховного судьи. Первым он вызвал меня.

– Джон Картер! – вскричал он. – Займи свое место у пьедестала Правды: ты будешь судим беспристрастно, согласно твоим поступкам, и услышишь здесь свой приговор!

Затем, обращаясь к зрителям то в одну, то в другую сторону, он произнес свою обвинительную речь:

– Известно ли вам, о судьи и граждане Гелиума, – сказал он, – что Джон Картер, бывший принц Гелиума, по собственному признанию, вернулся из долины Дор и даже из самого храма Иссы?

В присутствии многих свидетелей он богохульствовал, понося святых жрецов и даже великую Иссу, лучезарную богиню вечной жизни и смерти! Теперь, видя его собственными глазами здесь, у пьедестала Правды, вы можете убедиться, что он действительно вернулся к нам из этих священных пределов, нарушив наши древние обычаи и оскорбив святость нашей религии. Тот, кто умер, не должен снова возвращаться к жизни! Тот, кто пытается это сделать, должен стать мертвым навек. Судьи, ваш долг ясен! Что заслужил Джон Картер на основании поступков, им совершенных?

– Смерть! – вскричал один из судей.

Тут один из многочисленных слушателей вскочил и, высоко подняв руку, закричал:

– Правосудия! Правосудия!

Это был Кантос Кан, и, когда глаза всех обратились к нему, он бросился мимо зодангских солдат и вскочил на площадку.

– Что здесь за суд? – закричал он, обращаясь к Зату Аррасу. – Подсудимого даже не выслушали и не дали ему возможности призвать на свою защиту других. Именем народа Гелиума я требую справедливого и беспристрастного суда над гелиумским принцем.

Громкий крик прокатился по залу:

– Правосудия! Правосудия! Правосудия!

Зат Аррас не осмелился противоречить воле народа.

– Говори же, – злобно сказал он, обращаясь ко мне, – но не богохульствуй и не оскорбляй того, что священно на Барсуме!

– Люди Гелиума! – вскричал я, обращаясь к зрителям через головы судей. – Как может Джон Картер ожидать правосудия от людей Зоданги? Он готов предоставить полный отчет о своих путешествиях, но только народу Гелиума! Он не просит ни у кого снисхождения. Он говорит сейчас не ради себя, а ради своего народа. Он говорит для того, чтобы спасти от поругания прекрасных женщин Барсума. Я собственными глазами видел, каким оскорблениям и пыткам подвергали их в том месте, которое все мы называем храмом Иссы. Я рассказываю вам все это, чтобы спасти их от мучительных объятий растительных людей, от когтей огромных белых обезьян долины Дор, от жестокого сладострастия святых жрецов, от всего того, для чего холодная злобная Исса отлучает людей от семей, от любви, от жизни и счастья!

Здесь нет ни одного человека, который не знал бы Джона Картера: как пришел он к вам из другого мира, из плена зеленых людей, пройдя через пытки и испытания, поднялся до уровня высших среди высших на Барсуме! Ни один из вас никогда не слыхал, чтобы Джон Картер лгал в свое оправдание, чтобы он сказал что-нибудь во вред народу Барсума или легко отказывался от чуждой ему религии, которую он уважал, не понимая ее.

В этом зале и на всем Барсуме нет ни одного человека, который не был бы обязан мне своей жизнью в тот страшный день, когда я пожертвовал собой и счастьем принцессы, чтобы спасти вас всех. Граждане Гелиума, я думаю, что имею право требовать, чтобы вы поверили мне и позволили служить вам и спасти от ужасов Иссы и долины Дор, как когда-то я спас вас от удушья.

Я обращаюсь к вам, к народу Гелиума. Когда я выскажусь, пусть люди Зоданги исполнят надо мной свою волю; Зат Аррас отобрал у меня меч – так что я им не страшен. Согласны ли вы меня слушать?

– Говори, Джон Картер! – вскричал один из зрителей, принадлежавший к высшей знати.

Толпа откликнулась, и здание сотряслось от гула одобрения.

Зат Аррас почувствовал, что ему лучше не вмешиваться и не раздражать толпу. Я говорил с народом в течение двух часов. Но, когда я закончил, Зат Аррас встал и, повернувшись к судьям, сказал тихим голосом:

– Благородные судьи! Вы выслушали речь Джона Картера. Ему была дана полная возможность доказать свою невиновность, если он не был виновен. Вместо этого бывший принц Гелиума продолжал богохульствовать! Каков ваш приговор, старейшины?

– Смерть богохульнику! – вскричал один, вскочив на ноги, и в следующий момент все судьи – их было тридцать один – встали с поднятыми мечами в знак единогласного принятия приговора.

Если народ не расслышал обвинения Зата Арраса, то, конечно, все услышали приговор трибунала. По всему амфитеатру пронесся громкий ропот, и Кантос Кан, не покидавший площадки с того момента, как стал рядом со мной, поднял руку, чтобы восстановить тишину.

Когда все затихло, он начал ровным и спокойным голосом:

– Вы слышали приговор, который люди Зоданги вынесли благороднейшему из героев Гелиума? Долг гражданина Гелиума решить: принять его или отвергнуть. Пусть каждый из вас поступит согласно голосу своего сердца. Но вот ответ Кантоса Кана, вождя гелиумского флота, Зату Аррасу и его судьям!

С этими словами он вынул свой меч из ножен и бросил его к моим ногам.

Через минуту солдаты и граждане, офицеры и знать столпились позади зодангской стражи, пытаясь пробиться к Трону Справедливости. Сотни людей высыпали на площадку, сотни мечей зазвенели у моих ног. Зат Аррас и его офицеры пришли в бешенство, но были бессильны что-либо сделать. Один за другим подносил я мечи к своим губам и снова отдавал их владельцам.

– Идемте! – сказал Кантос Кан. – Мы проведем Джона Картера в его собственный дворец!

Мои приверженцы собрались вокруг нас, и мы направились по ступенькам, ведущим к нефу Надежды.

– Стойте! – вскричал Зат Аррас. – Солдаты Гелиума, пусть ни один пленный не покидает Трона Справедливости!

Солдаты Зоданги были единственным организованным корпусом гелиумского войска, допущенным в храм, так что Зат Аррас мог быть уверен, что его приказ будет выполнен; но я не думаю, что он предвидел бурю, которая поднялась в ту минуту, когда солдаты двинулись к трону.

По всему амфитеатру засверкали мечи. Граждане бросились к зодангцам. Кто-то крикнул: «Тардос Морис умер – да здравствует Джон Картер, джеддак Гелиума!» Когда я это услышал, я понял, что только чудо могло предотвратить бунт и неминуемую затем гражданскую войну.

Я вскочил на пьедестал Правды и воскликнул:

– Стойте! Пусть никто не двигается с места, пока я не закончу! Достаточно одного удара меча сегодня, чтобы толкнуть Гелиум в кровавую войну, результатов которой никто не может предвидеть. Брат пойдет на брата, и отец на сына. Нет человека, жизнь которого стоила бы стольких жертв! Лучше мне подчиниться несправедливому приговору Зата Арраса, чем быть причиной кровавой распри в Гелиуме. Пусть каждая из сторон уступит другой в некоторых пунктах; пусть дело останется незавершенным до возвращения Тардоса Мориса или Мориса Каяка, его сына. Если ни один из них не вернется в течение года, может быть назначен новый суд; такие случаи бывали не раз.

И затем, повернувшись к Зату Аррасу, я тихо сказал:

– Если ты только не совсем дурак, то воспользуешься, пока еще не поздно, возможностью, которую я тебе открываю. Стоит мне сказать слово, и твои солдаты будут зарублены народом. Никто на Барсуме, даже сам Тардос Морис, не сможет предотвратить последствий этой резни. Что ты скажешь на это? Говори скорее!

Джед Зоданги, повысив голос, обратился к гневному морю собравшихся:

– Остановитесь, люди Гелиума! – закричал он дрожащим от бешенства голосом. – Приговор суда уже произнесен, но день возмездия еще не назначен. Я, Зат Аррас, джед Зоданги, приняв во внимание связи пленника и его былые заслуги, даю отсрочку на год или до возвращения Тардоса Мориса или Мориса Каяка в Гелиум. Можете спокойно разойтись по домам. Идите!

Никто не двинулся. Народ стоял в напряженном молчании, с глазами, устремленными на меня, как будто ожидая сигнала для атаки.

– Очистить храм! – тихо приказал Зат Аррас одному из офицеров.

Опасаясь, как бы это не разъярило толпу еще больше, я шагнул к краю площадки и, указав толпе в направлении главного входа, приказал ей разойтись. Она послушно повернулась и прошла, молчаливая и угрожающая, мимо солдат Зата Арраса, которые смотрели, дрожа от бессильной ярости. Кантос Кан и другие поклявшиеся мне в верности все еще стояли рядом со мной у Трона Справедливости.

– Идем! – сказал мне Кантос Кан. – Мы проведем тебя в твой дворец, мой принц! Идемте, Карторис и Ксодар! Идем, Тарс Таркас!

Презрительно взглянув на Зата Арраса с высокомерной усмешкой на губах, он повернулся и сошел со ступеней трона у нефа Надежды. Я со своими спутниками и сотней преданных нам гелиумцев последовал за ним. Ни одна рука не поднялась, чтобы остановить нас, хотя взгляды, полные ненависти, следили за нашим триумфальным шествием по храму.

На улице стояла толпа народа, но она расступилась перед нами, и, пока я проходил через город к своему дворцу, стоявшему на окраине, множество мечей было брошено к моим ногам. Когда я вошел во дворец, мои старые невольники упали на колени, приветствуя мое возвращение. Им было все равно, откуда я вернулся! Достаточно знать, что я с ними.

– О господин! – воскликнул один из них. – Если бы только наша божественная принцесса была здесь, что это был бы за день!

Слезы выступили у меня на глазах, и я вынужден был отвернуться, чтобы скрыть свое волнение. Карторис открыто плакал, в то время как слуги теснились вокруг него, выражая свою преданность и горюя о нашей общей утрате.

Тарс Таркас лишь теперь узнал, что дочь его, Сола, ушла с Деей Торис в последнее странствие. Я не решился передать ему раньше, что мне рассказал Кантос Кан. Со стоицизмом, свойственным зеленым марсианам, он ни единым знаком не выдал своей душевной боли, но я знал, что горе его – такое же острое, как и мое. В нем, в отличие от его соплеменников, были сильно развиты лучшие из человеческих чувств – любовь, доброта и преданность.

Грустное общество село в тот день за празднично накрытый стол в большом обеденном зале принца Гелиума. Нас было более ста человек, не считая членов моего маленького двора, так как Дея Торис и я держали штат, соответствовавший нашему достоинству.

Мой стол имел, по обычаю марсиан, треугольную форму, так как наша семья состояла из трех человек. Карторис и я сидели каждый в центре по сторонам стола, а с третьей стороны резное кресло с высокой спинкой, принадлежащее Дее Торис, стояло пустым. Оно было задрапировано пышным свадебным убором и украшено драгоценностями. Позади него стоял раб, как в те дни, когда госпожа занимала за столом свое место, а он ожидал приказаний.

Так было принято на Барсуме, и я выносил эту пытку, хотя сердце мое разрывалось на части при виде пустого стула, на котором должна была сидеть моя оживленная, смеющаяся принцесса, наполняя зал звоном своего веселого смеха.

По правую руку от меня сидел Кантос Кан, а справа от пустого места Деи Торис перед возвышенной частью стола, построенного мною много лет назад, сидел в огромном кресле Тарс Таркас. Почетное место за марсианским столом – по правую руку от хозяйки; Дея Торис всегда сохраняла его для великого тарка, который бывал в Гелиуме частым гостем.

Хор Вастус занимал почетное место около Карториса. Разговоров было немного; это был тихий, печальный обед. Потеря Деи Торис была так свежа в наших душах! Всех глодал страх за жизнь Тардоса Мориса и Мориса Каяка и беспокойство за дальнейшую судьбу Гелиума, лишенного своего великого джеддака.

Внезапно наше внимание привлек отдаленный рев толпы, но мы не могли разобрать, были ли то крики радости или гнева. Шум приближался. Вдруг в залу ворвался невольник, крича, что у больших дворцовых ворот теснится множество народа. Вслед за первым ворвался и другой невольник, смеясь и плача, как сумасшедший.

– Дея Торис найдена! – кричал он. – Прибыл посланник от Деи Торис!

Я не стал слушать дальше. Большие окна зала выходили на дорогу, ведущую к главным воротам. Окна были на другом конце зала, причем стол отделял их от меня. Не теряя времени на обход, я одним прыжком миновал стол и обедавших и выскочил на балкон.

Тридцатью футами ниже лежала лужайка с ярко-красным дерном, на которой множество людей столпились вокруг большого тота. Всадник, сидевший на нем, смотрел в направлении дворца.

Я соскочил на мох и быстро побежал к всаднику. Подойдя ближе, я увидел, что на тоте сидит Сола.

– Где принцесса Гелиума? – вскричал я.

Зеленая девушка соскользнула с могучего тота и подбежала ко мне.

– О мой принц! О мой принц! – воскликнула она. – Принцесса ушла навсегда! Может быть, сейчас она в плену на меньшей луне. Ее похитили черные пираты Барсума!

18. Рассказ Солы

Я привел Солу в обеденный зал. Она торжественно поздоровалась со всеми – и отдельно со своим отцом по установленному ритуалу Барсума – и начала свою повесть о странствиях и пленении Деи Торис.

– Семь дней тому назад, после свидания с Затом Аррасом, Дея Торис попыталась ночью ускользнуть из дворца. Хотя я и не знала, о чем шел разговор с джедом Зоданги, но видела, что случилось нечто, причинившее ей страшную душевную боль. Поэтому, обнаружив исчезновение принцессы, я сразу поняла, куда она направилась.

Я поспешно созвала дюжину самых верных ее телохранителей и поведала свои опасения. Мы сговорились идти за нашей возлюбленной принцессой даже к священной Иссе или в долину Дор. Мы нагнали ее неподалеку от дворца. С ней не было никого, кроме верного Вулы. Дея Торис сперва рассердилась и приказала нам сейчас же вернуться во дворец, но мы отказались. Когда она поняла, что мы все равно не отпустим ее одну в последнее странствие, принцесса расплакалась, обняла нас всех, и мы вместе пошли в темноте ночи.

На следующий день мы встретили небольшое стадо тотов и с тех пор ехали верхом. Мы двигались очень быстро и зашли далеко на юг, когда утром пятого дня увидели большую флотилию военных судов, летящих на север. Аэропланы заметили нас, и через несколько минут мы были окружены ордой чернокожих. Телохранители принцессы благородно исполнили свой долг, но вскоре все до единого были перебиты. В живых остались только Дея Торис и я.

Поняв, что она попала в руки черных пиратов, принцесса хотела лишить себя жизни, но один из чернокожих успел вырвать у нее кинжал. Они связали нас так, что мы не могли двигать руками.

Забрав нас в плен, флотилия продолжала путь к северу. Она состояла из двадцати крупных военных судов и значительного числа небольших быстроходных крейсеров. В этот вечер один из малых крейсеров, шедший далеко впереди флотилии, вернулся с пленницей – молодой красивой женщиной, которую, по их словам, подобрали под самым носом у трех военных судов красных марсиан.

Из обрывков разговоров, долетавших до нас, стало очевидно, что черные пираты преследуют отряд беглецов, ускользнувших от них несколько дней назад. Они, по-видимому, считали очень важным захват женщины; это было ясно из долгого и серьезного допроса, который учинил ей начальник флота. Затем ее связали и поместили в ту же каюту, где находились Дея Торис и я.

Новая пленница была очень красивой девушкой. Она рассказала Дее Торис, что много лет тому назад покинула двор своего отца, джеддака Птара, и ушла в добровольное странствие. Ее звали Тувия, принцесса Птара. Потом она спросила Дею Торис о ее имени, и когда услышала его, то упала на колени и начала целовать ее связанные руки. Тут она рассказала, что еще утром видела Джона Картера, принца Гелиума, и его сына Карториса.

Вначале Дея Торис не могла ей поверить, но когда девушка рассказала обо всех чудесных событиях, случившихся со времени встречи с Джоном Картером, и передала историю о приключениях в стране перворожденных, которую ей поведали Джон Картер, Карторис и Ксодар, Дея Торис поняла, что героем не мог быть никто иной, кроме принца Гелиума.

– Кто же еще, – сказала она, – на всем Барсуме мог бы совершить такие подвиги, кроме Джона Картера? – А когда Тувия рассказала Дее Торис про свою любовь к Джону Картеру и про его верность принцессе, Дея Торис не выдержала и разрыдалась, проклиная Зата Арраса и жестокую судьбу, вырвавшую ее из Гелиума всего за несколько дней до возвращения возлюбленных супруга и сына. – Я не осуждаю тебя за то, что ты любишь его, Тувия! – сказала она. – Я верю, что твое чувство к нему искренно и чисто: откровенность твоего признания это подтверждает.

Флотилия стремилась на север и добралась почти до самого Гелиума. Но прошлой ночью, поняв, что Джон Картер от них ускользнул, они опять взяли курс к югу. Вскоре в нашу каюту вошел сторож и потащил меня на палубу.

– В стране перворожденных нет места для зеленокожей! – сказал он и одним сильным ударом сшиб меня с палубы. Очевидно, такой способ казался ему наиболее удобным, чтобы освободить судно и одновременно убить меня.

Но милостивая судьба пришла ко мне на помощь, и я отделалась лишь легкими ушибами. Когда я падала, сердце мое сжалось от ужаса при мысли, что я разобьюсь: днем флотилия летела на высоте в тысячу футов. Но, к моему крайнему удивлению, я упала на мягкую растительность не более чем в двадцати футах от палубы судна! Киль корабля почти задевал поверхность Барсума.

Всю ночь пролежала я неподвижно. Утро объяснило счастливую случайность, спасшую меня от ужасной смерти. Когда взошло солнце, я увидела обширную панораму морского дна с цепью холмов, лежащих передо мной. Я упала на высочайшую вершину горного хребта.

В нескольких милях от меня поблескивал большой канал. Достигнув его, я, к своей радости, узнала, что он принадлежит Гелиуму. Здесь мне достали тота. Остальное вам известно…

В течение нескольких минут никто не проронил ни слова. Дея Торис – во власти перворожденных! Я содрогнулся при одной мысли об этом; но вдруг во мне вспыхнул старый огонь непобедимой веры в себя.

Я выпрямился и, подняв меч, дал обет найти мою принцессу, спасти и отомстить за нее. Тотчас же в воздухе блеснули сотни мечей, и сотни воинов, вскочив на стол, поклялись отдать мне свои жизни. Мой план был уже составлен.

Я поблагодарил каждого из преданных друзей и, оставив Карториса с гостями, удалился в аудиенц-зал с Кантосом Каном, Тарсом Таркасом, Ксодаром и Хором Вастусом для совещания.

Здесь мы долго обсуждали подробности экспедиции. Ксодар готов был поклясться, что Исса изберет обеих – Дею Торис и Тувию – чтобы они служили ей в течение года.

– На этот период времени они, по крайней мере, в сравнительной безопасности, – сказал я, – и мы будем знать, где их искать.

Вопросы снаряжения флота для похода в Омин взяли на себя Кантос Кан и Ксодар. Они решили, что необходимо немедленно доставить в доки те суда, которые мы выберем для экспедиции. Ксодар взялся приспособить их для плавания и снабдить водяными пропеллерами. Наш черный друг уже много лет занимался ремонтом захваченных в плен военных судов, чтобы приспособить их для работы в водах Омина. Он хорошо знаком с конструкцией пропеллеров, переборок и других приспособлений.

Мы рассчитали, что потребуется не менее шести месяцев, чтобы приготовиться, ведь осуществлять проект придется в величайшей тайне от Зата Арраса. Кантос Кан был уверен, что честолюбивый джед метит в джеддаки Гелиума.

– Я сомневаюсь даже, – добавил Кантос Кан, – будет ли он рад возвращению Деи Торис. Это приблизит к трону другого. Ничто не помешает ему добиться звания джеддака, если ты и Карторис сойдете с его пути. Поверь, что, когда Зат Аррас станет у власти, ни один из твоих друзей не будет в безопасности!

– Я знаю несколько слов, – промолвил Хор Вастус, – которые преградили бы ему путь раз и навсегда!

– Какие же это слова? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Я только шепну их здесь, но наступит день, когда я буду стоять под куполом храма Возмездия и кричать их громко на радость народу. Джон Картер – джеддак Гелиума, – произнес Хор Вастус медленно и тихо.

Улыбки радости осветили лица моих верных друзей, у всех загорелись глаза. Они вопросительно глянули на меня, но я покачал головой.

– Нет, друзья мои! – сказал я. – Я благодарю вас, но этого не следует делать. По крайней мере, пока мы доподлинно не выясним, что Тардос Морис и Морис Каяк ушли навеки. Если я никуда не денусь, то пойду и стану следить, чтобы народ Гелиума свободно избрал следующего джеддака. Тот, кого он изберет, сможет рассчитывать на мою преданность и поддержку; но я не буду искать этой чести для себя. Но пока Тардос Морис по-прежнему джеддак Гелиума, а Зат Аррас – его заместитель.

– Как тебе угодно, Джон Картер! – сказал Хор Вастус. – Но что это такое? – прошептал он, указывая на окно, выходившее в сад.

С этими словами Хор Вастус выскочил на балкон.

– Вот он! – возбужденно закричал он. – Стража! Там внизу! Стража!

Мы стояли сзади и успели заметить фигуру человека, быстро пробежавшего через газон и скрывшегося в кустах.

– Он был на балконе, когда я увидел его! – закричал Хор Вастус. – Скорее! Догоним его!

Мы побежали в сад и вместе со стражей тщательно обыскали каждый куст, но не нашли никаких следов ночного посетителя.

– Что ты скажешь об этом, Кантос Кан? – спросил Тарс Таркас.

– Это шпион, подосланный Затом Аррасом. Он всегда прибегает к таким способам!

– Он передаст много интересного своему господину, – со смехом прибавил Хор Вастус.

– Надеюсь, что он слышал только наш разговор относительно нового джеддака, – промолвил я тревожно. – Если он подслушал наши планы спасения Деи Торис, это приведет к гражданской войне. Зат Аррас станет мешать нам, а в данном случае я не потерплю помехи! Тут я пошел бы против самого Тардоса Мориса, если бы это оказалось необходимым. Даже если это погрузит весь Гелиум в кровавую распрю, я не изменю своего решения спасти принцессу. Ничто не остановит меня, кроме смерти, и если я умру, клянетесь ли вы, друзья, продолжать мои поиски и вернуть Дею Торис ко двору ее деда?

– Клянемся! – воскликнул каждый из них и поднял свой меч в знак клятвы.

Затем было решено, что корабли, требующие ремонта, будут отправлены в Хастор, гелиумский город, расположенный к юго-западу. Кантос Кан полагал, что доки в Хасторе, выполняя свою регулярную работу, смогут одновременно подготовить по меньшей мере шесть военных судов. Главнокомандующему флотом будет нетрудно затребовать эти суда для ремонта, а затем содержать обновленный флот в отдаленных частях государства, пока мы готовимся к экспедиции на Омин.

Наше совещание закончилось поздно ночью, были распределены обязанности, а общий план разработан до мельчайших подробностей.

Кантос Кан и Ксодар отвечали за ремонт судов. Тарс Таркас должен был войти в контакт с тарками и выяснить, как там народ отнесется к его возвращению из долины Дор. Если отношение народа окажется благоприятным, он немедленно отправится в Тарк и поднимет большую орду зеленых воинов, которых мы наметили послать прямо в долину Дор и храм Иссы, в то время как корабли войдут в Омин, чтобы разгромить флот перворожденных.

На Хора Вастуса возложили трудную миссию – организовать секретный отряд летчиков, поклявшихся следовать за Джоном Картером, куда бы он ни направился. Мы полагали, что потребуется около миллиона бойцов для тысячи больших военных судов, которые мы собирались отправить на Омин. Судам предстоит организовать транспортировку зеленокожих. Ясно, что Хору Вастусу поручено нелегкое дело.

После ухода друзей я пожелал спокойной ночи Карторису, прошел в свои апартаменты, принял ванну и лег на спальные меха; я надеялся, что мне удастся наконец хорошо выспаться в первый раз после моего возвращения на Барсум. Но и на этот раз я обманулся.

Не знаю, как долго я спал. Внезапно проснувшись, я увидел около себя с полдюжины сильных людей. Мне заткнули рот и крепко связали руки и ноги. Они проделали все это так быстро и ловко, что я оказался не в силах сопротивляться, даже когда вполне проснулся.

Они не произнесли ни слова, а кляп, которым был заткнут мой рот, мешал поднять тревогу. Подняв меня, они направились к дверям. Когда меня проносили мимо окон, сквозь которые дальний месяц бросал свои яркие лучи, я увидел, что каждый имел на лице нечто вроде шелковой маски, чтобы я не смог никого узнать.

В коридоре они подошли к секретному ходу, ведущему в подвалы дворца. Я был уверен, что никто, кроме моих домашних, не знает об этом проходе. Однако предводитель шайки ни минуты не колебался. Он прямо подошел к той части стены, где была скрыта пружина, и нажал ее; когда дверь открылась, он следил, как его сообщники выносят меня. Затем он закрыл дверь и последовал за нами.

Мы спустились в подвалы и пошли по длинному извилистому коридору, которого я сам никогда не исследовал. Мы шли все дальше и дальше, и я убедился, что мы оставили далеко за собой границы дворцовых земель, когда дорога вынырнула на поверхность.

Отряд остановился перед голой стеной. Предводитель трижды ударил по ней острием своего меча. Затем, после небольшой паузы, стукнул еще дважды. В следующий миг стена раскрылась, и меня втолкнули в ярко освещенную комнату, в которой сидели трое богато одетых мужчин. Один из них обернулся ко мне с сардонической улыбкой на устах. Это был Зат Аррас!

19. Черное отчаяние

– А-а! – протянул Зат Аррас. – Какой счастливой звезде я обязан видеть здесь принца Гелиума?

Когда он заговорил, один из стражей вынул кляп из моего рта, но я не ответил. Я стоял спокойно, глядя глаза в глаза джеду Зоданги. И не сомневаюсь, что на моем лице он ясно прочел презрение, которое я к нему испытывал.

Взоры присутствующих перемещались то на меня, то на Зата Арраса, пока наконец краска гнева не разлилась у него по лицу.

– Джон Картер! – сказал он. – Согласно требованию обычая и закона Барсума, согласно приговору беспристрастного суда – ты должен умереть. Народ тебя не спасет. Один я могу это сделать. Ты в моей власти: я могу убить тебя, могу дать свободу. И если бы я решил убить тебя, не было бы поступка разумней.

Если ты будешь спокойно жить в Гелиуме в течение года, народ, наверное, не даст привести приговор в исполнение. А это совершенно недопустимо. Вот что я предлагаю: ты можешь свободно уйти отсюда через две минуты при одном условии. В течение года Гелиум должен избрать нового джеддака. Ни Тардос Морис, ни Морис Каяк, ни Дея Торис никогда не вернутся в Гелиум. Зат Аррас будет джеддаком Гелиума. Скажи, что ты будешь защищать мое дело. Это цена твоей свободы. Я закончил!

Я стал размышлять. Свободный, я мог бы продолжать поиски Деи Торис…

Я знал, что Зат Аррас задался целью уничтожить меня. Если бы я умер, он легко стал бы джеддаком Гелиума. Но тогда мои храбрые товарищи едва ли смогут осуществить наши планы. Отказывая Зату Аррасу, я не мешал ему стать джеддаком Гелиума, но приговаривал Дею Торис к ужасной смерти в храме Иссы! Что предпринять? Я пребывал в нерешительности, но всего минуту. Гордая дочь тысячи джеддаков предпочла смерть унизительному союзу с Затом Аррасом; Джон Картер должен сделать для Гелиума не меньше, чем его принцесса!

Я повернулся к Зату Аррасу и решительно сказал:

– Соглашения между изменником Гелиума и принцем дома Тардоса Мориса быть не может. Я не верю тебе, Зат Аррас! Мое мнение – великий джеддак не умер.

Зат Аррас пожал плечами.

– Джон Картер! – сказал он. – Тебя скоро перестанет интересовать собственное мнение, поэтому сейчас думай, что тебе угодно! Зат Аррас еще напомнит тебе о великодушном предложении, которое сделал. Сегодня ночью ты вступишь в темноту и безмолвие тюрьмы. Если не согласишься с моими требованиями, то никогда не выйдешь из темноты. Ты даже не узнаешь, в какую минуту рука с кинжалом потянется к тебе сквозь мрак и лишит тебя последнего шанса вновь почувствовать тепло и радость внешнего мира.

Кончив говорить, Зат Аррас хлопнул в ладоши. Появилась стража. Зат Аррас указал на меня рукой.

– В погреб! – приказал он.

Четыре воина вывели меня из комнаты и повели вниз через туннели, казавшиеся бесконечными. Наконец они остановились в довольно большом погребе. В каменные стены были вделаны кольца. К ним были приклепаны цепи, в которых висели человеческие скелеты. Воины отбросили в сторону один скелет и, открыв громадный замок, скреплявший цепь вокруг того, что некогда было человеческой ногой, обвили железным кольцом мою ногу. Затем они ушли, унеся с собой радиофонарь.

Вокруг – полная тьма. Несколько минут еще доносился звон их оружия, но все слабей и слабей, пока наконец не наступила полная тишина. Я был один с моими печальными товарищами – костями умерших здесь людей, которых постигла печальная судьба, вероятно, ожидавшая и меня.

Не знаю, долго ли я стоял, прислушиваясь во мраке: безмолвие ничем не прерывалось. Я опустился на твердый пол моей тюрьмы и уснул, прислонившись головой к каменной стене. Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем я проснулся от яркого света. Передо мной стоял какой-то молодой человек. В одной руке он держал фонарь, во второй – посуду, наполненную массой вроде каши – обычным кушаньем заключенных в тюрьмах Барсума.

– Зат Аррас шлет тебе привет, – сказал молодой человек, – и велит передать тебе, что, хотя он хорошо осведомлен о заговоре, имеющем целью сделать тебя джеддаком Гелиума, он все же не склонен отказаться от того предложения, которое сделал накануне. Чтобы стать свободным, стоит только известить Зата Арраса, что ты принимаешь его условия.

Я молча покачал головой. Юноша ничего больше не сказал; он поставил пищу на пол рядом со мной и вышел, захватив с собой светильник.

В течение многих недель юноша два раза в день приходил в мою камеру с пищей и с тем же приветствием от Зата Арраса. Я долго старался втянуть его в разговор о других волнующих меня вещах, но он не хотел разговаривать, и я наконец отступился.

Целые месяцы я напряженно думал, как бы известить Карториса о том, где я нахожусь. Целые месяцы я скоблил одно из звеньев массивной цепи, державшей меня, в надежде протереть его, выйти вслед за юношей по извилистому коридору и как-нибудь выбраться на свободу.

Я был вне себя от беспокойства за исход экспедиции, которая должна была спасти Дею Торис. Я знал, что Карторис не оставит наш проект, если он на свободе, но прекрасно понимал, что и он мог оказаться пленником в погребах Зата Арраса.

Я понимал, что шпион Зата Арраса подслушал наш разговор относительно избрания нового джеддака, но ведь несколькими минутами раньше мы обсуждали подробности плана спасения Деи Торис. Скорее всего, и эти планы ему известны! Может быть, мои друзья уже пали жертвами Зата Арраса? Может быть, все они уже давно заключены в тюрьму?

Я решил еще раз попытаться выведать что-нибудь и прибегнул на этот раз к хитрости. Я заметил, что юноша, приходивший ко мне, был довольно красив, приблизительно одного роста и возраста с Карторисом. Я также заметил, что его жалкие лохмотья совсем не подходили к полной достоинства благородной осанке. В следующий его визит я начал переговоры:

– Ты был очень добр ко мне во время моего заключения, – сказал я ему. – И так как я чувствую, что жить мне осталось немного, я хотел бы, пока еще не поздно, дать тебе вещественное доказательство моей благодарности за все, что ты делал, чтобы облегчить мою участь. Ты каждый день аккуратно приносил мне пищу, следя за тем, чтобы ее было достаточно. Ты никогда ни словом, ни делом не пытался злоупотребить моим беззащитным положением, оскорблять или мучить меня. Ты всегда был вежлив и внимателен к одинокому пленнику, и я глубоко благодарен тебе за это! Мне хочется подарить тебе что-нибудь на память.

В кладовых моего дворца много красивых украшений. Пойди туда и выбери себе полное обмундирование: оно будет твоим! Я прошу только, чтобы ты всегда носил его. Скажи, что ты это исполнишь!

Пока я говорил, глаза мальчика заблестели от радости, и я видел, как он перевел взгляд со своей бедной рваной одежды на мой великолепный наряд.

В продолжение минуты он стоял в нерешительности, а я так волновался, что мое сердце, кажется, перестало биться… Как много зависело от его ответа!

– Если я пойду во дворец принца Гелиума с такой просьбой, там просто высмеют меня и в придачу вышвырнут на мостовую. Нет, это невозможно, хотя я благодарю тебя за предложение. Если бы Зат Аррас подозревал, что я говорю с тобой, он бы приказал вырвать мое сердце.

– Это не причинит тебе никакого вреда, мой мальчик! – убеждал я его. – Ты можешь войти в мой дворец ночью с запиской от меня к Карторису. Прочти записку перед тем, как передать ее, и ты узнаешь, что она не содержит ничего опасного для Зата Арраса. Мой сын никому ничего не скажет: об этом будем знать только мы трое. Это такой безобидный поступок, что его никто не осудит!

Он опять помолчал, по-видимому, охваченный внутренней борьбой.

Я продолжал:

– Там есть короткий меч, усыпанный драгоценными камнями. Я снял его с трупа одного северного джеддака. Когда ты будешь брать вооружение, пусть Карторис даст тебе этот меч. Тогда в Зоданге не будет юноши, вооруженного лучше тебя! Когда ты в следующий раз придешь сюда, захвати с собой принадлежности для письма, и через несколько часов мы увидим тебя одетым, как подобает твоей наружности и происхождению.

Все еще раздумывая и не отвечая ни слова, юноша повернулся и оставил меня. Я не мог догадаться, какое решение он принял, и страшно беспокоился.

Если он примет письмо к Карторису, это будет означать, что Карторис еще жив и свободен. Если юноша вернется в доспехах и с мечом, я буду знать, что Карторис получил мое письмо и узнал, что я жив. Тот факт, что носителем письма явился зодангский юноша, укажет Карторису, что я захвачен Затом Аррасом.

Когда на следующий день юноша вошел в мою камеру, я едва мог скрыть свое волнение, но ничего не сказал ему, кроме обычного приветствия. Ставя пищу на пол, он положил возле меня принадлежности для письма.

Мое сердце было готово выпрыгнуть от радости! Я выиграл дело! С минуту я смотрел на письменные принадлежности с притворным изумлением, затем, как будто вспомнив, в чем дело, взял перо и бумагу и написал краткое приказание Карторису выдать Партаку доспехи по его выбору и короткий меч, который я описал. Это был весь текст письма. Но для меня и Карториса это означало очень многое.

Я оставил письмо открытым на полу. Партак поднял его и ушел, не проронив ни слова.

Я томился уже около трехсот дней. Если можно еще что-то сделать для спасения Деи Торис, нужно было спешить. Ведь избранные богиней Иссой живут только один год!

На следующий день, заслышав шаги Партака, я сгорал от нетерпения. Он был в моем дворце, видел моего сына, его блестящие доспехи молчаливо укажут мне, что Карторис извещен о моей судьбе. Представьте мое разочарование, когда я увидел, что принесший мне пищу был не Партак!

– Что случилось с Партаком? – спросил я его, но сторож не ответил и, опустив мою пищу на пол, тотчас же повернулся и вышел.

И снова потянулись за днями дни. Новый тюремщик никогда не говорил мне ни слова и даже не отвечал на самые простые вопросы. Я мог только догадываться о причинах исчезновения Партака. Более чем вероятно, что оно было связано с письмом, врученным мною.

После всех надежд оказалось, что мое положение не только не улучшилось, но даже стало хуже, чем раньше. Я не знал даже, жив ли Карторис, так как, если Партаку захотелось выслужиться перед Затом Аррасом, он мог мне позволить написать письмо к сыну, а затем отнести его к своему господину в доказательство своей бдительности и преданности.

Прошло тридцать дней с тех пор, как я передал письмо юноше триста тридцать – с тех пор, как меня заперли в погребе. По моему подсчету, оставалось приблизительно тридцать дней до исполнения кровавого ритуала Иссы над Деей Торис.

При этой страшной картине, ярко встававшей в моем воображении, я закрывал лицо руками и лишь с большим усилием подавлял подступавшие слезы. Подумать только, что жестокие когти белых обезьян будут рвать прекрасное тело моей принцессы! Неумолимый рассудок говорил мне, что через тридцать дней моя несравненная Дея Торис окажется на арене перворожденных во власти диких зверей, что они будут таскать по грязи и пыли ее окровавленное, измученное тело, пока наконец часть его, спасенная для пира черной знати, не будет подана на стол!

Я думаю, что сошел бы с ума, если бы время от времени не раздавались шаги моего тюремщика. Это отвлекало меня от ужасных образов, всецело завладевших моим воображением.

Однажды жестокий замысел блеснул в моей голове. Я решил сделать сверхчеловеческое усилие и бежать отсюда.

За мыслью моментально последовало действие. Я бросился на пол моей камеры близ стены, в напряженной судорожной позе, как будто умер в припадке конвульсий. Когда сторож наклонится надо мной, мне нужно будет только схватить его рукой за горло и нанести сильный удар концом цепи, которую я крепко зажал в правой руке.

Ближе и ближе подходил приговоренный человек. Теперь я услышал, как он остановился передо мной. Раздалось неясное восклицание, и затем он шагнул ближе. Я почувствовал, как он стал на колени рядом со мной, и крепче сжал цепь. Он нагнулся ко мне совсем близко. Теперь мне нужно было открыть глаза, найти его горло, схватить его и нанести ему один могучий, смертельный удар.

Все произошло так, как я рассчитал. Момент между открытием глаз и падением цепи был так короток, что я не сумел остановиться, хотя в этот краткий миг успел разглядеть, что лицо, так близко склонившееся ко мне, было лицом Карториса…

Боги! Что за лукавая и жестокая судьба придумала этот страшный конец? Что за удивительная цепь событий привела моего мальчика как раз в тот момент, когда я мог убить его? В эту минуту великодушное провидение затмило мой разум, и я упал без сознания на безжизненное тело моего единственного сына.

Придя в себя, я почувствовал, что на лоб мне легла твердая прохладная рука. В течение минуты я не открывал глаз. Я старался собрать обрывки мыслей, скользивших в моем усталом, переутомленном мозгу.

Наконец в сознании всплыла жестокая действительность, и тогда я не посмел открыть своих глаз – из страха увидеть того, кто лежал рядом. Меня удивляло, что кто-то старается привести меня в чувство. Кто это мог быть?

Вероятно, Карторис привел с собой товарища, которого я не заметил. Что же! В конце концов я должен увидеть неизбежное! И я со вздохом открыл глаза.

Надо мной склонился Карторис с большим кровоподтеком на лбу в том месте, где ударила цепь, но живой, слава богу, живой! С ним никого не было. Раскрыв объятия, я заключил в них моего мальчика, изнемогая от счастья, безумного счастья, которое сразу охватило меня.

Того краткого мига, за который я увидел и узнал Карториса, хватило, чтобы ослабить силу удара. Он сказал, что пролежал без сознания некоторое время, но как долго – не знал.

– Но как ты вообще попал сюда? – спросил я, удивленный, что он нашел меня без проводника.

– Благодаря находчивости, с которой ты известил меня через Партака о своем заключении. До того как он пришел за своими доспехами и мечом, мы считали тебя мертвым. Прочтя твое письмо, я сделал, как ты приказал, то есть позволил Партаку выбрать доспехи и потом принес ему драгоценный короткий меч, но как только я выполнил обещание, которое ты, очевидно, дал ему, мои обязательства закончились. Я начал расспрашивать его о твоем местопребывании, но он ни за что не хотел отвечать; он был глубоко верен Зату Аррасу.

Я потребовал указать место твоего заключения, но он продолжал упорствовать, отказываясь сообщать что бы то ни было. В отчаянии я велел отвести его в подвал, где он теперь и находится. Никакие угрозы, никакие подкупы, даже баснословные, его не трогали. Единственный его ответ на все наши домогательства таков: «Когда бы ни умер Партак, сейчас или тысячу лет спустя, никто не сможет сказать, что в долину Дор ушел изменник!»

Наконец Ксодар, который бывает находчив как бес, придумал способ вырвать из него необходимую нам информацию. Он предложил Хору Вастусу надеть вооружение зодангца и дать заковать себя в цепи в камере Партака. Благородный Хор Вастус в течение пятнадцати дней томился в подвале, но не напрасно. Мало-помалу он завоевал доверие и дружбу Партака, и сегодня наконец Партак, думая, что говорит со своим близким другом, объяснил ему, в какой камере ты заключен.

Мы отыскали в архиве планы гелиумских погребов, но найти тебя оказалось все же делом нелегким.

Отверстия, ведущие из колодцев, непосредственно связанных с погребами, расположены под правительственными зданиями и всегда охраняются. Поэтому, когда я спустился к выходу у дворца, который занимает Зат Аррас, я нашел там зодангского солдата, несущего караул. Я там же и оставил его, проходя мимо, но оставил мертвым. А сюда я подоспел как раз вовремя, чтобы быть укокошенным тобою, – заключил он со смехом свой рассказ.

Рассказывая все это, Карторис возился с замком моих кандалов и через минуту с радостным восклицанием сбросил их на пол. Я с облегчением поднялся. Наконец я освободился от ужасного железного кольца, которое натирало мою кожу столько времени.

Мой сын принес и мне длинный меч и кинжал. Вооруженные таким образом, мы пустились в обратный путь к нашему дворцу.

У выхода из колодцев Зата Арраса мы нашли мертвое тело часового. Его еще не обнаружили, и, чтобы отдалить поиски и сбить с толку преследователей, мы унесли тело с собой и скрыли его в маленькой камере главного коридора, выходящего на соседний участок.

Через полчаса мы подошли к шахте, расположенной под нашим собственным дворцом, и вскоре вошли в комнату для совещаний, где застали Кантоса Кана, Хора Вастуса и Ксодара, ожидавших нас с большим нетерпением.

Мы не тратили времени на бесплодные повествования о тюремном заключении. Единственное, что меня интересовало, так это насколько удались планы по подготовке экспедиции, которые мы выработали.

– Их выполнение заняло гораздо больше времени, чем мы ожидали, – ответил Кантос Кан. – Мы были вынуждены соблюдать строжайшую тайну, и это нас страшно стесняло. Шпионы Зата Арраса рассеяны повсюду. Тем не менее, насколько мне известно, до этого негодяя не дошло ничего из наших истинных замыслов. Сегодня на больших доках в Хасторе уже стоит в полной боевой готовности флот из тысячи могущественнейших военных единиц, какие когда-либо ходили вдоль берегов Барсума. Каждое из этих судов снабжено экипажем для плавания как в воздухе Омина, так и в его водах.

На каждом военном корабле имеется пять крейсеров, на десять человек каждый, десять разведочных судов, на пять человек каждое, и сто легких судов для одиночных разведчиков. Всего, таким образом, имеется сто шестнадцать тысяч судов, снабженных как воздушными, так и водяными пропеллерами.

– В Тарке стоит транспорт для зеленых воинов Тарса Таркаса, в составе девятисот больших десантных кораблей и судов, конвоирующих их. Уже семь дней тому назад все было готово, но мы выжидали в надежде, что успеем вовремя тебя освободить и ты возьмешь на себя командование экспедицией. Мы хорошо поступили, мой принц!

– Тарс Таркас, – спросил я, – как примирились люди Тарка с твоим возвращением?

– Они отправили сюда ко мне делегацию из пятидесяти вождей для переговоров, – отвечал Тарс Таркас. – Мы – народ справедливый. Поэтому, когда я рассказал им историю всех событий, они единогласно решили, что поступят со мной так же, как Гелиум поступит с Джоном Картером. По их просьбе я должен был вернуться на свой трон и войти в переговоры с соседними ордами относительно доставки сухопутных войск для нашей экспедиции. Я выполнил мою задачу. Призваны двести тысяч бойцов; они представляют собой тысячу различных общественных единиц из различных племен, кочующих от Северного до Южного полюса.

Сегодня вечером они должны собраться в столице Тарк. Они готовы по моему зову идти в страну перворожденных и биться там, пока я не прикажу им остановиться. Они просят только позволить им захватить с собой добычу и унести ее в собственную страну, когда кончатся бои и грабеж! Я закончил!

– А ты, Хор Вастус? – спросил я. – Каковы твои успехи?

Он ответил мне:

– Миллион бойцов-ветеранов с узких каналов Гелиума посажены на военные корабли и конвойные суда: каждый из них произнес присягу верности и соблюдения тайны. Все они – надежные люди.

– Прекрасно! – вскричал я. – Каждый из вас исполнил свой долг. Не могли бы мы немедленно, еще до восхода солнца, отправиться в Хастор?

– Мы не будем терять времени, принц, – отвечал Кантос Кан. – Население Хастора уже расспрашивает о цели снаряжения столь значительного флота, наполненного бойцами. Меня поражает, что слух об этом не дошел до Зата Арраса! Крейсер ждет тебя на крыше твоего собственного дома. В дорогу!

Залп выстрелов, донесшихся из дворцовых садов, оборвал его речь.

Мы бросились на балкон как раз в тот момент, когда человек двенадцать из моей дворцовой стражи побежали к кустам, преследуя кого-то, спасавшегося бегством. Прямо под нами на багровой лужайке кучка стражников окружала неподвижно распростертое тело.

По моему приказанию тело перенесли в комнату, где мы держали совет. Когда его опустили к нашим ногам, мы увидели, что это был краснокожий молодой человек. Его вооружение было просто, как вооружение рядового солдата или же человека, желавшего скрыть свою личность.

– Еще один из шпионов Зата Арраса, – воскликнул Хор Вастус.

– По-видимому, да! – заметил я и, обращаясь к стражникам, прибавил: – Унесите прочь это тело!

– Постойте, – сказал Ксодар. – Соблаговоли, принц, приказать, чтобы принесли кусок сукна и небольшой сосуд с маслом.

Я кивнул одному из солдат, который вышел из комнаты и тотчас же вернулся с предметами, затребованными Ксодаром. Чернокожий встал на колени возле тела и, обмакнув кусок сукна в масло, слегка потер им лицо убитого. Затем он с улыбкой обернулся ко мне и показал результат своей работы. На лице оказалось пятно кожи – белой, как моя собственная. Тогда Ксодар схватил в руку черные волосы и резким движением сорвал их прочь: под ними был лысый череп!

Стражники и офицеры тесно окружили труп, распростертый на мраморном полу. Не было конца возгласам изумления.

– Это младший жрец! – прошептал Тарс Таркас.

– Боюсь, что гораздо хуже, – возразил Ксодар. – Посмотрите!

С этими словами он вытащил кинжал и вскрыл запертый кошелек, висевший на доспехах мертвого; он извлек оттуда золотой ободок, украшенный большим драгоценным камнем. Это было украшение под стать тому, что я взял у Сатора Трога.

– Это был святой жрец, – сказал Ксодар. – К счастью для нас, ему не удалось уйти.

В эту минуту в комнату вошел взволнованный офицер.

– Принц, имею доложить, что товарищ этого молодца скрылся от нас. Полагаю, что это произошло не без попустительства одного или нескольких людей, приставленных к воротам. Я приказал арестовать их всех.

Ксодар передал ему масло и сукно.

– С помощью этого средства ты сможешь обнаружить шпионов, – сказал он.

Я немедленно распорядился о проведении секретных розысков в городе, где каждый марсианский сановник имеет собственную полицию. Полчаса спустя офицер стражи снова явился с докладом. На этот раз худшие опасения подтвердились: половина стражников у ворот оказалась жрецами, выкрашенными под гелиумцев.

– Идемте! – воскликнул я. – Дорога каждая минута! Идемте сейчас же в Хастор. Если жрецы попытаются задержать нас, это приведет к крушению всех планов и полному расстройству экспедиции.

Десять минут спустя мы неслись в ночной тьме к Хастору, готовясь нанести первый удар для спасения Деи Торис.

20. Воздушный бой

Через два часа после того, как мы покинули дворец в Гелиуме, то есть около полуночи, Кантос Кан, Ксодар и я прибыли в Хастор. Карторис, Тарс Таркас и Хор Вастус отправились прямо в Тарк на другом крейсере.

Транспортные суда должны были тотчас же двинуться в путь. Им было приказано немедленно идти к югу. Военный флот нагонит их утром второго дня.

В Хасторе все уже было готово. Кантос Кан так продумал все детали кампании, что через десять минут после нашего прибытия первый корабль уже выплыл из дока, а затем каждую секунду корабли один за другим плавно поднимались в темное небо. Образовалась длинная линия, тянувшаяся к югу.

Только когда мы вошли в каюту, я спросил Кантоса Кана, какое нынче число. Я так и не знал наверняка, сколько времени провел в темнице Зата Арраса. Кантос Кан ответил, и сердце мое сжалось в смертельной тоске. Я просчитался во времени! Триста шестьдесят пять дней уже прошли – было слишком поздно спасать Дею Торис.

Я не сказал об этом Кантосу Кану, не сказал ему, что если мы даже войдем в храм Иссы, то вряд ли найдем там принцессу Гелиума. Ее уже могли убить, ведь я не знал точно числа, когда она впервые увидела Иссу.

Но к чему было смущать друзей предчувствием личного горя? Они и так уже разделили в прошлом все мои опасности и волнения. Отныне я хотел один нести свою печаль, а поэтому никому не сказал о том, что мы опоздали.

Если экспедиция не могла спасти Дею Торис, она могла покарать ее убийц! Кроме того, польза такого набега для народов Барсума могла быть огромной: они должны были воочию убедиться в жестоком обмане, в котором их держали долгие века.

Еще больше пользы принесла бы экспедиция, если бы открыла красным людям путь в прекрасную долину Дор. В стране потерянных душ между утесами гор Оц и ледяными горами лежало много земель, которые и без орошения давали бы богатый урожай.

Это была самая плодородная местность на всей поверхности умирающей планеты. Только здесь бывали дожди, падала роса, только здесь вода имелась в изобилии. И все это находилось во власти жестоких и злобных существ, а остальным барсумцам доступ в эту прекрасную плодородную страну преграждали остатки некогда могучих рас. Если бы только мне удалось сломить преграду религиозных суеверий, которая удерживала красных людей вдали от этого Эльдорадо! Я достойно увековечил бы этим память моей бесценной Деи Торис. Я снова послужил бы Барсуму, и мученичество Деи Торис не было бы напрасным.

На следующее утро, при первых проблесках рассвета мы увидели вдали транспортные средства и вскоре обменялись сигналами. Должен заметить, что радиограммы очень редко употребляются в военное время для передачи секретных сообщений. Как только одна нация придумает секретный шифр или изобретет новый инструмент для беспроволочной передачи, соседние народы немедленно прилагают все усилия, чтобы перехватить и расшифровать сообщения. Таким образом, практически невозможно ими пользоваться, и ни одна армия не решается передать важные сообщения по радио.

Тарс Таркас сообщил, что на кораблях все благополучно. Военные суда прошли вперед, и соединенный флот немедленно поплыл над Южным полюсом, держась ближе к поверхности – из боязни быть обнаруженным раньше времени. Мы уже приближались к владениям жрецов.

Далеко в авангарде шла цепь воздушных разведчиков, оберегая нас от неожиданного нападения. Такая же защита имелась с флангов и в арьергарде; весь наш флот растянулся на протяжении двадцати миль. Таким строем мы несколько часов двигались ко входу в Омин, когда один из авангардных разведчиков вернулся с донесением, что показалось отверстие горы. Почти в ту же минуту с левого фланга отделился другой разведчик, летя к нам с бешеной скоростью.

Быстрота его передвижения говорила о важности донесения. Кантос Кан и я ожидали его на маленькой передней палубе, которая соответствует капитанскому мостику на морских кораблях. Едва небольшой аэроплан опустился на палубу нашего судна, как разведчик вбежал к нам по лестнице.

– Большой флот военных кораблей на западе! – закричал он. – Их, должно быть, около тысячи, и все направляются прямо к нам.

– Шпионы жрецов не напрасно проникли во дворец Джона Картера, – заметил Кантос Кан. – Ждем твоих приказаний!

– Послать десять военных кораблей для охраны входа в Омин, чтобы не выпускать и не впускать ни одно вражеское судно. Мы закупорим флот перворожденных. Остальные военные суда строятся в виде большого «Y» с острием, направленным прямо на юго-восток. Транспортные суда в непосредственной близости следуют за кораблями, пока острие «Y» не войдет в неприятельскую линию; тогда «Y» разогнется у основания в обе стороны, и каждая должна напасть на врага и оттеснить его так, чтобы получилась брешь. Транспортные суда должны ринуться в эту брешь и как можно быстрее занять позицию над храмами и садами жрецов. Здесь высадятся десантники и зададут святым жрецам такой урок, который те не забудут до конца веков. Мы не будем отвлекаться от главной цели экспедиции, но нам необходимо произвести это нападение, не то жрецы не оставят нас в покое, пока наш флот находится вблизи долины Дор, и станут всячески мешать нашему возвращению во внешний мир.

Кантос Кан немедленно повернулся, чтобы передать мои приказания своим помощникам. В несколько минут флот перестроился; десять кораблей, предназначенных для охраны входа в Омин, поспешили к месту назначения, а транспортные суда заняли положение за боевыми кораблями.

Приказ – идти с наибольшей скоростью. Флот помчался по воздуху, как стая борзых собак, и через минуту оказался на виду у неприятеля. Он представлял собой длинную извилистую линию. Наша атака была неожиданна, как гром среди ясного неба, и застигла врагов врасплох.

Все части плана были выполнены блестяще. Наши огромные суда пробились через линию неприятельского флота. Затем «Y» разомкнулся, и транспортные суда проскочили к храмам жрецов, которые отчетливо виднелись, залитые лучами солнца. К тому времени, когда флот жрецов оправился от неожиданности и принял бой, сто тысяч зеленых воинов уже наводнили сады в тылу у неприятеля, а сто пятьдесят тысяч других воинов на низко летящих транспортных судах метко били в защитников храмов и укреплений.

Оба огромных флота сцепились в титаническом бою высоко над роскошными садами жрецов. Медленно соединились фланги гелиумского флота и образовали круг, он вращался внутри расположения неприятельских судов – это характерный прием военного искусства на Барсуме.

Под командованием Кантоса Кана корабли кружились, развивая все большую и большую скорость, что очень затрудняло действие вражеской артиллерии. Неприятель старался прорвать линию воздушных кораблей, но это было так же трудно, как остановить голыми руками электрическую пилу.

С моего места на палубе я видел, как неприятельские суда одно за другим падали в бездну. Медленно продвигался наш круг смерти, пока не повис над садами жрецов, где сражались зеленые воины. Вниз ушел приказ – вновь садиться на корабли, которые затем заняли позицию в центре круга.

Между тем огонь со стороны неприятеля прекратился. Жрецам так попало, что они рады были отпустить нас с миром. Но не так-то легко удалось нам уйти. Едва мы двинулись ко входу в Омин, как опять увидели далеко на севере черную линию. Это мог быть только военный флот.

Чей флот и каково его назначение? Мы терялись в догадках. Вскоре радиотелеграф нашего судна принял депешу. Кантос Кан получил ее и передал мне.

«Кантос Кан! Именем джеддака Гелиума, приказываю тебе сдаваться, спастись не удастся.

Зат Аррас».

Жрецы, очевидно, перехватили эту радиограмму, потому что немедленно возобновили свои враждебные действия, надеясь на скорую помощь.

Зат Аррас еще не приблизился к нам на расстояние выстрела, а мы уже были вовлечены в новую схватку с флотом жрецов. Вскоре и Зат Аррас начал осыпать нас градом снарядов из тяжелых орудий. Один за одним выбывали из строя наши корабли под ураганным огнем.

При таких обстоятельствах борьбу нельзя было затягивать. Я приказал зеленым воинам снова высадиться в садах жрецов.

– Бейтесь изо всех сил, – просил я своих таркианских союзников, – потому что к ночи не останется никого, кто бы отомстил за вас.

Вдруг десять военных кораблей, которые блокировали вход в Омин, оказались поблизости. Они шли к нам полным ходом, почти непрерывно отстреливаясь. Очевидно, их преследовал новый неприятельский флот! Положение – хуже не придумаешь. Экспедиция была обречена на гибель. Ни один человек, принявший в ней участие, не вернется к себе на родину через страшное ледяное поле! Как страстно желал я хотя бы на миг очутиться лицом к лицу с Затом Аррасом, прежде чем смерть настигнет меня! Он был виновником нашего поражения.

Быстро приближались десять кораблей. За ними гнался огромный флот. В первый момент я не верил своим глазам, но наконец убедился, что нашу экспедицию постигло самое страшное из возможных бедствий. Весь флот перворожденных, который я считал блокированным в подземном Омине, приближался к нам! Сколько неудач и несчастий! Какая страшная судьба нависла надо мной и какие удары наносила она из-за каждого угла! Может быть, я действительно отмечен печатью проклятия Иссы?! Не обитало ли какое-нибудь злобное божество в отвратительном теле? Я не хотел в это верить и бросился на нижнюю палубу, чтобы принять участие в битве. Один из кораблей жрецов сцепился бок о бок с моим кораблем, враги хлынули на нашу палубу, и закипел бой. В дикой рукопашной схватке ко мне снова вернулась обычная неустрашимость. Один жрец за другим падали под ударами моего меча, и мне начинало казаться, что, несмотря на наше видимое поражение, мы все-таки в конце концов победим.

Мое присутствие так зарядило команду, что нам удалось быстро оттеснить врага, а через минуту самим занять палубу смежного корабля, и вскоре неприятельский командир спрыгнул вниз в знак поражения и сдачи.

Затем я снова присоединился к Кантосу Кану, который сверху следил за общим течением боя. За минуту перед тем ему в голову пришла новая мысль. Он передал приказание одному из своих помощников, и вскоре флагманское судно выкинуло со всех сторон вымпелы правящего дома Гелиума. Экипаж нашего корабля приветствовал этот акт громкими радостными криками, которые были подхвачены и другими судами нашей экспедиции. И вскоре все наши суда расцвели вымпелами и флагами Гелиума.

Тогда Кантос Кан приказал дать нашему флагманскому судну сигнал, понятный для каждого моряка всех флотов, вовлеченных в эту жестокую бойню:

«Люди Гелиума! За принца Гелиума, против всех врагов его!» – гласил сигнал.

Спустя короткое время на одном из кораблей Зата Арраса появился такой же вымпел, затем еще и еще. Видно было, как на некоторых судах происходили ожесточенные бои между зодангцами и гелиумцами, составляющими экипаж. Вскоре над каждым кораблем флота Зата Арраса развевался вымпел Гелиума – мой вымпел. Только флагманское судно Зата Арраса не сдалось.

Зат Аррас привел с собой пять тысяч судов. На большом расстоянии не было видно неба, оно почернело от огромных кораблей. О маневрировании нечего было и думать, сражение сводилось к одиночным боям.

Флагманское судно Зата Арраса очутилось поблизости. Я мог его различить с того места, где стоял. Мы яростно перестреливались. Все ближе и ближе подходили друг к другу суда. У бортов лежали абордажные крючья. Мы готовились к смертному бою с нашим заклятым врагом.

Между огромными кораблями оставалось около трех футов, когда полетел первый абордажный крюк. Как только суда столкнулись, я пробился сквозь ряды солдат и первым вскочил на палубу Зата Арраса. За мной с громкими проклятиями кинулись лучшие бойцы Гелиума. Никто не мог противостоять их бешеному натиску.

Зодангцы были сметены этой бурной волной, и нижняя палуба вскоре очистилась от врагов. Я кинулся наверх, где стоял Зат Аррас.

– Ты мой пленник, Зат Аррас! – крикнул я. – Сдавайся, и тебя ждет пощада!

Минуту он стоял в нерешительности, как бы не зная, принять ли мое предложение или встретить меня с обнаженным мечом. Затем, отбросив оружие, он повернулся и побежал к противоположной стороне палубы.

Прежде чем я смог его настигнуть, он перепрыгнул через перила и ринулся вниз головой в страшную глубину.

Так бесславно закончил свою жизнь Зат Аррас, джед Зоданги!

Грандиозное сражение все продолжалось, причем, к счастью, жрецы и чернокожие не объединили своих сил. Каждый раз, когда корабль перворожденных встречался с кораблем жрецов, завязывался ожесточенный бой, и в этом я видел наше спасение. Где только появлялась возможность сигнализировать нашим судам, я повторял приказ, чтобы все как можно скорее выходили из сферы боя и занимали позицию к югу и юго-западу от сражающихся. Я послал разведчика к зеленым воинам, бьющимся в садах жрецов, с приказом грузиться на транспорт и присоединяться к нам.

Кроме того, командирам судов, занятых битвой с неприятелем, была дана инструкция оттягивать суда к кораблям чернокожих, искусным маневрированием заставлять их вступать в бой друг с другом, а самим спешно отступать к назначенному пункту. Стратегический план был выполнен великолепно, и перед самым закатом солнца я с удовлетворением увидел, что остатки моего могучего флота собрались в двадцати милях к юго-западу от линии все продолжающейся битвы между жрецами и чернокожими.

Я перевел Ксодара на другой корабль и послал его во главе транспортных судов и пяти тысяч кораблей прямо к храму Иссы. Карторис, Кантос Кан и я с остатками нашего флота направились ко входу в Омин.

Наш план состоял в том, чтобы на рассвете следующего дня атаковать храм Иссы одновременно с двух сторон. Тарс Таркас со своими зелеными воинами и Хор Вастус с красными войсками под командованием Ксодара должны были высадиться в садах Иссы или на прилегающей равнине. Между тем Карторис, Кантос Кан и я провели бы наши меньшие силы через подземный проход, находящийся под храмом, который был так хорошо знаком Карторису.

Я теперь знал причину отступления моих десяти кораблей от отверстия Омина. Оказалось, что, когда они подлетали к возвышенности, оттуда как раз поднимался весь флот перворожденных. Вылетело уже двадцать кораблей, и хотя наши вступили в бой, стараясь помешать остальному флоту, но силы были так неравны, что скоро они были вынуждены бежать.

С большой осторожностью под покровом темноты приблизились мы к отверстию. На расстоянии нескольких миль от входа я приказал флоту остановиться и выслал на разведку Карториса на одноместном аэроплане. Через полчаса он вернулся с донесением, что не встретил нигде ни одной сторожевой лодки, а потому мы бесшумно и быстро двинулись к Омину.

У входа в Омин мы снова на минуту задержались, чтобы дать возможность судам занять предназначенные им места, а затем я на флагманском судне быстро опустился в черную пропасть. Один за другим последовали за мной остальные суда.

Весь план был рассчитан на то, что мы достигнем храма через подземные ходы. Я решил не оставлять сторожевых кораблей у отверстия: это все равно не помогло бы, потому что у нас не было достаточного перевеса, чтобы противостоять огромному флоту перворожденных, если бы он вернулся.

Успех плана зависел главным образом от нашей дерзости. Мы рассчитывали, что пройдет некоторое время, пока стража на Омине сообразит, что в пещеру спустился не их флот, а неприятельский.

Так оно и случилось. Четыреста наших кораблей из пяти сотен успели опуститься на поверхность Омина, прежде чем прозвучал первый выстрел. Произошел горячий короткий бой. Исход был ясен с самого начала: перворожденные, уверенные в неприступности своего подземного убежища, оставили для охраны огромной гавани всего несколько устаревших негодных судов.

По совету Карториса мы загнали пленных на несколько островов и оставили их там под стражей. Затем мы на буксире подтянули к выходу корабли перворожденных и забили ими вход в Омин.

Теперь мы чувствовали себя сравнительно спокойно. Должно было пройти немало времени, пока флот перворожденных сможет пробиться к поверхности Омина, а за этот промежуток мы рассчитывали добраться до храма Иссы. Мы спешно заняли остров, на котором находилась подводная лодка. Немногочисленная стража не оказала сопротивления, и остров перешел в наши руки.

Лодка оказалась в бассейне, и я приставил к ней сильную охрану. Сам я тоже остался на острове в ожидании прихода Карториса и других.

Среди пленников был Эрстед, командир подводной лодки. Он узнал меня, так как трижды возил в лодке в храм Иссы и обратно.

– Счастье повернулось к тебе спиной, – сказал я. – Как чувствуешь ты себя в положении пленного своего бывшего пленника?

Он улыбнулся, но улыбка его не предвещала ничего доброго.

– Не надолго, Джон Картер! – ответил он. – Мы ждали тебя и приготовились к твоему приходу.

– Что-то не видно! – процедил я насмешливо сквозь зубы. – Вы все точно приготовились стать моими пленниками, даже и без боя.

– Флот, вероятно, разошелся с тобой, – возразил он, – но он вернется в Омин, и тогда все будет по-другому.

– Не знаю, разошелся ли флот со мной, – ответил я.

Но он, конечно, не понял значения моих слов и удивленно взглянул на меня.

Я спросил его:

– Многих пленников пришлось тебе перевозить к Иссе на твоем мрачном судне, Эрстед?

– Очень многих!

– Может быть, ты помнишь одну пленницу, которую люди называли Деей Торис?

– Да, конечно, я помню ее. Во-первых, из-за красоты, а затем еще потому, что она жена первого смертного, который убежал от Иссы за все века ее божественного владычества. Говорят, что Исса тоже помнит, что Дея Торис – жена и мать тех, кто подняли руку на богиню вечной жизни.

Я задрожал при мысли о страшной мести, которую Исса, вероятно, излила на невинную Дею Торис за кощунство ее сына и мужа.

– Где она сейчас? – спросил я, весь холодея.

Я знал, что он произнесет непоправимое слово, но я так измучился неизвестностью, что не смог удержаться от желания услышать хоть какое-нибудь известие о моей любимой из уст человека, который недавно видел ее. Мне казалось, что так я ближе к ней.

– Вчера праздновали ежемесячный ритуал Иссы, – ответил Эрстед, – и я видел Дею Торис сидящей на своем обычном месте у ног богини.

– Как? – воскликнул я. – Она жива?

– Да, конечно, – ответил чернокожий. – Ведь не прошло еще года с того дня, когда она в первый раз удостоилась взглянуть на лучезарный свет божества.

– Не прошло года? – прервал я его.

– Конечно нет, – повторил Эрстед. – Она не может умереть раньше трехсот семидесяти или трехсот восьмидесяти дней.

Мне все стало ясно. Как я был глуп! Я едва мог удержаться от внешних проявлений огромной радости. Я совершенно забыл, что между земным и марсианским годом такая большая разница! Десять земных лет, которые я провел на Барсуме, составляют всего пять лет и девяносто шесть дней по марсианскому времени! День на Барсуме на сорок одну минуту длиннее нашего, и в году шестьсот восемьдесят семь дней!

Я прибыл вовремя! Вовремя!! Слова эти как звон колокола раздавались у меня в мозгу, и, вероятно, я наконец громко произнес их, потому что Эрстед в сомнении покачал головой.

– Вовремя, чтобы спасти свою жену? – И, не дожидаясь ответа, продолжал: – Ну нет, Джон Картер, Исса не выпускает своей добычи! Она знает, что ты придешь, и, если даже нога твоя вступит в пределы храма, да сохранит нас от подобного бедствия великая Исса, Дея Торис будет отправлена в такое укромное место, откуда нет спасения.

– Ты хочешь сказать, что ее убьют мне назло? – спросил я.

– Нет, не то, – ответил он. – Слыхал ли ты о храме Солнца? Вот туда-то и поместят Дею Торис. Этот храм лежит далеко во внутреннем дворе храма Иссы, и его тонкий шпиль высоко возвышается над всеми шпилями и минаретами окружающих его больших храмов. Под этим шпилем, в подвале, скрыт главный корпус храма Солнца. Он состоит из шестисот восьмидесяти семи изолированных круглых комнат. Ко всем этим комнатам ведет через массивную скалу только один подземный ход.

Исса помещает туда тех, на кого гневается, но пока не хочет казнить. Весь храм Солнца совершает одно полное обращение в год, соответствующее обращению Барсума вокруг Солнца, но только раз в год вход в каждую комнату приходится против отверстия коридора, который является единственным сообщением с внешним миром.

Иногда Исса наказывает перворожденного, сажая его на год в комнату храма Солнца. Впрочем, часто она заключает вместе с осужденными и палача, назначая смерть на какой-то определенный день. В комнату ставится пища, достаточная для поддержания жизни на столько дней, сколько Исса назначила для нравственных пыток.

Такой смертью умрет Дея Торис, и первая вражеская нога, которая переступит порог храма, убьет ее.

…Значит, меня в конце концов все-таки ждало поражение! Несмотря на чудеса храбрости, несмотря на то, что я находился всего-то в нескольких минутах ходьбы от моей обожаемой принцессы, я на самом деле был от нее так же далек, как если бы стоял на берегу Гудзона в сорока восьми миллионах миль от Барсума!

21. Через огонь и воду

Сообщение Эрстеда убедило меня, что нельзя терять времени. Я должен был тайком проникнуть в храм Иссы прежде, чем силы под командой Тарса Таркаса произведут нападение на рассвете. Только бы пробраться внутрь ненавистного храма! Я был уверен, что сумею одолеть стражу и унести Дею Торис, тем более что за моей спиной оказалась бы значительная поддержка.

Как только Карторис и остальные присоединились ко мне, мы начали переправлять наш отряд через подземный канал к туннелю Иссы.

Много раз пришлось маленькой подводной лодке проделать этот путь туда и обратно, прежде чем все мы оказались в сборе. Нас было пять тысяч человек, но все – испытанные бойцы самого воинственного народа красных людей Барсума.

Только Карторис знал расположение подземных проходов, и мы не могли разделиться и атаковать храм одновременно с нескольких сторон. Поэтому было решено, что он выведет нас к центру храма.

Мы уже собирались покинуть бассейн и войти в коридоры, когда один из моих начальников обратил внимание на волны бассейна. Вода как будто кипела. Сперва нам показалось, что движение производит какой-то предмет; я предположил, что приближается другая подводная лодка. Но вскоре понял, что поднимается уровень воды – не слишком быстро, но неуклонно, так что скоро она должна перелиться через край и затопить пол.

В первую минуту я не понял опасности, но Карторис сразу оценил значение и причину ее.

– Живей! – вскричал он. – Если мы будем медлить, погибнем! Они остановили насосы Омина! Нас затопят, как крыс в ловушке. Нужно добежать до верхних коридоров, пока вода не настигла, или мы никогда не дойдем! Скорее!

– Веди нас, Карторис! – крикнул я. – Мы пойдем за тобой!

Юноша прыгнул в один из коридоров, и все последовали за ним. Солдаты шли по два в ряд. Каждая рота вступала в коридор только по приказанию своего командира.

Когда последняя рота вышла из пещеры с бассейном, вода доходила уже до щиколотки, и солдаты, видимо, нервничали. Совершенно не привыкшие к большому количеству воды, красные марсиане не могли превозмочь ужас, но природная храбрость и железная дисциплина заставляли их неустрашимо идти вперед.

Я покидал помещение самым последним. Вода почти уже доходила до колен. В коридоре она стояла на такой же высоте, потому что он шел на том же уровне, и не было видно никакого подъема.

Отряд быстро продвигался вперед, но такому количеству людей невозможно стремительно перемещаться по узкому проходу. Скорость была недостаточной, чтобы опередить преследующий нас поток.

Идя в арьергарде, я скоро заметил, что вода начала подниматься все быстрее. Причина была ясна: по мере того как воды Омина поднимались к своду пещеры, скорость подъема увеличивалась обратно пропорционально сужающемуся своду. Гораздо раньше, чем последняя рота успеет достичь верхних уровней, где мы будем в безопасности, воды хлынут в таком количестве, что половина отряда утонет.

Я ломал себе голову, как спасти обреченных, когда внезапно заметил направо от себя боковой коридор, который круто взбирался вверх. Вода уже доходила мне до пояса.

Паника овладевала людьми, шедшими впереди.

Нужно было немедленно что-то предпринять. Еще секунда – и в безумном страхе они бросятся вперед, произойдет свалка, и масса народу погибнет.

Я громко приказал:

– Отзовите назад последние двадцать пять рот, здесь есть путь к спасению. Вернитесь и следуйте за мной.

Приблизительно три десятка рот последовали моему приказанию и ернулись; около трех тысяч человек поспешило к коридору, который я указал.

Я предупредил командира первой роты ожидать моей команды и ни под каким видом не выходить наружу, прежде чем я окажусь рядом, чтобы выйти первым.

Я прибавил:

– Если я не найду вас, вы будете знать, что я умер, прежде чем смог дойти.

Командир поклонился и пошел. Солдаты спешили мимо меня. Вода поднялась до груди. Люди спотыкались, барахтались, падали. Многих мне удалось схватить и вновь поставить на ноги, но я был один перед этой непосильной задачей, и многих солдат унес бурлящий поток.

Наконец командир десятой роты занял пост со мной рядом. Это был храбрый солдат по имени Гур Тус; он помог мне поддерживать подобие порядка среди совершенно перепуганных солдат и спасать утопающих.

Затем к нам присоединились еще два офицера, и после этого ни один человек не погиб из последних сотен, которые заходили из главного коридора в боковой.

Шла последняя рота. Вода доходила до шеи, но мы схватились за руки и оставались на посту, пока последний солдат не исчез в боковом проходе. В нем пол круто поднимался, так что уже через несколько футов мы вышли из воды.

Мы быстро продвигались, и я надеялся, что ход скоро выведет нас в храм Иссы. Внезапно далеко впереди я услышал крик: «Пожар!» За ним сразу раздались вопли ужаса и громкая команда офицеров, старавшихся, очевидно, вывести людей из опасного положения. Вскоре можно было различить крики: «Они подожгли проходы! Мы окружены огнем и водой! Спаси нас, Джон Картер! Мы задыхаемся!» Вслед за этим клубы густого удушливого дыма заволокли туннель, и мы принуждены были отступить.

Оставалось только искать новый выход. Огонь и дым были в тысячу раз страшнее воды, поэтому я кинулся в первую попавшуюся галерею, где можно было вздохнуть.

Я снова стал у входа и следил, как солдаты спешили мимо меня в новый коридор. Пробежало около двух тысяч человек, но я не знал наверняка, все ли спаслись, и, желая в этом убедиться, побежал вверх по направлению к пламени, тусклый блеск которого виднелся впереди.

Было нестерпимо душно, но огонь достаточно освещал коридор, чтобы я мог убедиться, что ни один солдат не лежит между мной и завесой пламени. Что было за ней, я не знал, сейчас ни один человек не мог бы пройти живым через этот огненный ад.

Успокоив чувство долга, я повернул назад, чтобы вернуться к коридору, через который спаслись мои солдаты. Однако, к моему ужасу, обнаружил, что массивная стальная решетка, очевидно, спущенная сверху, перегородила проход.

Несомненно, перворожденные следят за нашими передвижениями. Это доказывает хотя бы факт нападения их флота накануне. Не случайны остановка насосов и пожар как раз в том коридоре, по которому мы продвигались.

Чувствовался хорошо продуманный план.

Спуск стальной решетки, чтобы загнать меня между огнем и водой, указывал, что некие таинственные глаза неотступно следят за нами. Как мог я надеяться спасти Дею Торис! Мне приходилось бороться против невидимых врагов, от которых не ускользало ни одно мое движение. Как я бранил себя за то, что рискнул пуститься в подземные туннели! Я должен был догадаться, что это ловушка! Теперь я видел: следовало не разъединять наши силы, а произвести общее нападение на храм со стороны долины! Весьма возможно, что мы бы давно уже победили перворожденных и освободили Дею Торис.

Дым и огонь гнали меня все дальше и дальше к воде, журчание которой я уже различал в темноте. Мрак был полнейший. Солдаты унесли с собой факелы, а коридор этот не освещался фосфорическим блеском, как те, что лежали на более низком уровне и были высечены в светящейся породе. Но это обстоятельство убедило меня, что я недалеко от верхних галерей, лежащих непосредственно под храмом.

Наконец я почувствовал под ногами холодное прикосновение воды. Густой дым настигал меня сзади. Страдания мои были невообразимы. Оставалось выбрать более легкую смерть, а потому я двинулся по коридору, пока воды Омина не сомкнулись вокруг меня, и поплыл в полнейшем мраке. Куда?

Инстинкт самосохранения силен в человеке даже тогда, когда он чувствует, что неотвратимая смерть висит над его головой. Я продолжал медленно плыть, каждую минуту ожидая, что моя голова коснется потолка коридора. Это означало бы, что я достиг своего предела – того места, где мне суждено навеки погрузиться в безвестную могилу.

К моему удивлению, я достиг главного коридора, и все еще между поверхностью воды и потолком оставался воздух. Я повернул вверх по главному коридору, куда полчаса назад прошел Карторис с головной колонной. Я знал, что приближаюсь к месту, где опять почувствую почву под ногами. Снова надеялся я достичь храма Иссы и прекрасной пленницы, томившейся в нем.

Но как раз в ту минуту, полную надежд, я ударился головой о верхние своды. Случилось самое худшее, что могло приключиться. Я попал на одно из тех редких мест, где туннель внезапно опускался на более низкий уровень. Я знал, что где-то впереди он снова должен подняться, но что мне было до этого? Я ведь не знал, как далеко он до верха затоплен водой.

Был один слабый шанс, и я с отчаянием ухватился за него. Наполнив легкие воздухом, я нырнул в глубину затопленного коридора. Время от времени я поднимался с протянутой рукой и исследовал свод над собой, но каждый раз убеждался, что вода доходит до самого свода.

Мои легкие отказывались служить. Я чувствовал, что долго не выдержу, а о возвращении обратно нечего было и думать. Я знал, что вернуться назад, к месту, где я нырнул, сил у меня не хватит.

Смерть глядела мне прямо в глаза. Никогда не чувствовал я так близко ее ледяные объятия.

Собрав остатки быстро убывающих сил, я предпринял последние отчаянные усилия. В изнеможении поднялся в последний раз. Я уже совсем задыхался. Легкие не выдерживали. Я глубоко вздохнул, ожидая, что вода хлынет в них и наступит конец, но вместо этого почувствовал живительное дыхание свежего воздуха. Я выплыл!

Несколькими бросками достиг я места, где мои ноги смогли коснуться пола. Вскоре я совсем выбрался из воды и как безумный бросился вдоль стены коридора. Если я не мог спасти Дею Торис, то решил по крайней мере отомстить за нее. Удовлетворить мое чувство мести могла только смерть Иссы, злобная сила которой – причина всех страданий на Барсуме.

Наконец я очутился перед какой-то дверью, которая могла быть выходом в храм.

Она медленно подалась внутрь, и я одним прыжком очутился в комнате. Рассвет еще не наступил, но помещение было ярко освещено. На низком ложе в дальнем углу комнаты лежала спящая фигура. Судя по роскоши драпировки и богатой обстановке, можно было предположить, что это помещение каких-то жрецов, быть может, самой Иссы.

При этой мысли кровь закипела у меня в жилах. Что, если судьба так милостива ко мне, что сама отдает в руки эту отвратительную старушонку? Имея ее заложницей, я могу заставить перворожденных принять все мои требования. Осторожно направился я к лежащей фигуре. Я подходил все ближе и ближе, но не прошел и половины комнаты, как спящая вздрогнула, приподнялась и взглянула мне прямо в лицо. Я подскочил к ней.

Сперва черты женщины, очутившейся передо мной, отразили ужас, затем изумленное недоверие, наконец – надежду и радость.

Сердце стучало у меня в груди, к глазам подступили слезы. Слова, готовые сорваться горячим потоком, замерли у меня на устах. Я раскрыл объятия и прижал к груди ту, которую я так обожал, – мою несравненную Дею Торис!

22. Победа и поражение

– Джон Картер! Джон Картер! – повторяла она, положив голову на мое плечо и прерывая слова рыданиями. – Даже теперь я еле верю своим глазам. Когда Тувия рассказала мне, что ты вернулся на Барсум, я слушала ее и не понимала. Я не могла поверить, что такое счастье выпало на мою долю. Наконец, когда я поняла, что это правда, и узнала, в каком страшном месте нахожусь в плену, я начала сомневаться, что даже ты сможешь меня выручить. Дни шли, проходил месяц за месяцем, не принося никаких известий о тебе, и я уже покорилась своей судьбе. А теперь ты здесь! Я едва могу верить этому. Час тому назад я услышала шум борьбы внутри дворца. Я не знала, что он обозначает, но в глубине души надеялась, что это гелиумцы под предводительством моего Джона Картера; но скажи мне, что с нашим сыном?

– Он был со мной час назад, – ответил я. – Вероятно, это его отряд сражается в пределах храма. А где Исса? – спросил я внезапно.

– Она послала меня под охраной в эту комнату как раз перед началом боя и сказала, что пришлет за мной. Она казалась очень разгневанной и как будто объятой ужасом. Я никогда не видела ее такой нерешительной и растерянной. Теперь я понимаю: вероятно, она узнала, что приближается Джон Картер, принц Гелиума, чтобы потребовать у нее ответа за пленение своей принцессы.

Шум борьбы, бряцание оружия, крики и топот ног доносились со всех сторон. Я знал, что мое присутствие необходимо, но никак не мог оставить Дею Торис одну и не решался взять ее с собой в сумятицу и опасность сражения.

Наконец я вспомнил о подземных галереях, откуда только что вышел. Почему бы не спрятать ее до тех пор, пока я вернусь и увезу ее навсегда из этого страшного места? Я объяснил ей свой план. Она прижалась ко мне еще крепче.

– Я не перенесу даже минуты разлуки с тобой, Джон Картер, – сказала она. – Мне так страшно оставаться здесь, где меня может найти это ужасное существо. Ты ее знаешь! Никто не может и представить себе всей ее свирепой жестокости, если не был свидетелем ее поступков в продолжение более полугода. Я не могла верить даже тому, что видела собственными глазами!

– В таком случае я не покину тебя, моя дорогая, – ответил я ей.

Минуту она молчала, затем притянула меня к себе и поцеловала.

– Иди, Джон Картер! Там наш сын и солдаты Гелиума сражаются за меня. Где они, там должен быть и ты. Мне не следует думать о себе. Спрячь меня в пещеру и иди.

Я повел ее к двери, через которую вошел из нижнего коридора. Здесь прижал ее к себе и, хотя сердце мое разрывалось, полное мрачных предчувствий, еще раз крепко поцеловал и закрыл за ней дверь.

Без дальнейших колебаний бросился я из комнаты туда, откуда доносился грохот сражения. Едва пробежал я шесть комнат, как угодил в битву. Чернокожие столпились у входа в большой зал и старались преградить путь отряду красных людей во внутренние пределы храма.

Выйдя изнутри, я оказался у них в тылу и, не думая о численности врагов и о безрассудной своей отваге, быстро перебежал комнату и набросился с мечом на их задние ряды.

– За Гелиум! – крикнул я громко, нанося первый удар, а затем на пораженных воинов как дождь посыпались удар за ударом. Звук моего голоса поднял боевой дух красных, и с криками: «Джон Картер! Джон Картер!» – они так успешно усилили свой натиск, что, прежде чем чернокожие смогли оправиться от замешательства, их ряды были прорваны, и красные люди ворвались в зал.

Сражение, происходящее там, достойно быть запечатленным на скрижалях барсумской истории. Пятьсот человек бились здесь, красные против черных. Никто не просил пощады, и никто не давал ее.

Я думаю, все понимали, что от исхода этого боя будет зависеть положение обеих рас на Барсуме. Это была борьба между старым и новым миром, но я ни разу не усомнился в ее исходе. Я сражался за торжество красных людей Барсума и за полное освобождение от рабства безобразного суеверия.

Пол был залит кровью и так завален убитыми, что приходилось становиться на трупы, чтобы продолжать бой. В разгаре борьбы мне пришлось повернуться к большим окнам, выходящим в сады Иссы, и я затрепетал от радости.

– Взгляните, перворожденные! – вскричал я торжествующе. – Взгляните!

На минуту бой прекратился. Все глаза обратились туда, куда я указывал, и перворожденные увидели картину, которая, вероятно, показалась им плодом дикой фантазии.

Поперек сада, от края до края, стояли колеблющиеся ряды чернокожих, которых теснила огромная орда зеленых воинов верхом на могучих тотах. В это время один тарк вырвался вперед из задних рядов и громко отдал какой-то приказ своему устрашающему легиону.

Это был Тарс Таркас, джеддак Тарка. Он взял наперевес свое огромное сорокафутовое копье, и воины его сделали то же. Тогда мы поняли значение его команды. Всего несколько саженей отделяло теперь зеленых воинов от черных рядов. Еще одно слово великого тарка – и с диким боевым кличем кочевников зеленые воины бросились в атаку. С минуту перворожденные выдерживали натиск, но только с минуту, а затем страшные звери со своими не менее страшными всадниками промчались сквозь ряды.

За ними следовали пешие отряды красных людей. Зеленые воины оцепили храм, а красные вошли внутрь его. Мы обернулись, чтобы продолжать бой, но врага больше не было. Чернокожие скрылись!

Моя первая мысль была о Дее Торис. Я закричал Карторису, что обнаружил его мать, и бросился к комнате, где ее оставил. Карторис следовал за мной. За нами шли те воины из нашего маленького отряда, кто уцелел после кровавого боя.

Как только я вошел в комнату, сразу увидел, что кто-то был здесь после меня. Шелковая накидка лежала на полу. Ее раньше здесь не было. Тут же валялись кинжал и украшения, как будто их сорвали во время борьбы. Но хуже всего было то, что дверь, которая вела в подвал, куда я спрятал Дею Торис, была открыта.

Одним прыжком очутился я возле двери и бросился в коридор. Дея Торис исчезла! Несколько раз звал я ее по имени, но ответа не было. Думаю, что в эту минуту я был близок к сумасшествию. Я не помню, что говорил, что делал, но знаю, что мной овладела безудержная ярость.

– Исса! – завопил я. – Исса! Где Исса? Обыщите храм и найдите ее, но пусть никто не тронет, кроме Джона Картера. Карторис, где помещение Иссы?

– Сюда! – крикнул юноша и бросился сломя голову к центру храма. Он летел, но и я не отставал и даже торопил его.

Наконец мы подбежали к большой резной двери и через секунду очутились в обширном зале. Здесь я увидел сцену, свидетелем которой мне однажды уже пришлось быть. Я увидел трон Иссы, окруженный рабами и рядами солдат.

Мы так быстро набросились на них, что не дали возможности опомниться. Одним ударом я сразу сразил двух солдат в переднем ряду, тяжестью своего тела пробился сквозь два оставшихся ряда и вскочил на возвышение с резным троном.

Отвратительная старуха, дрожа от страха, пыталась ускользнуть в потайной ход, но на этот раз я не дал себя одурачить и успел схватить ее за руку. Стража приготовилась ринуться на меня со всех сторон, но, выхватив кинжал, я приставил его к мерзкой старушонке и приказал им остановиться.

– Стойте! – закричал я. – Стойте! Или мой кинжал пронзит сердце Иссы!

Они остановились в нерешительности. В это время из внешнего коридора вслед за моим маленьким отрядом в тронный зал ворвались тысячи воинов во главе с Кантосом Каном, Хором Вастусом и Ксодаром.

– Где Дея Торис? – закричал я Иссе.

Ее глаза дико блуждали по залу. Я думаю, она не сразу поняла истинное положение вещей – не могла осознать, что ее храм пал под натиском людей из внешнего мира. Когда наконец она осознала это, то увидела, что для нее это означает потерю власти, унижение, разоблачение обмана, в котором она так долго держала свой народ.

Она не могла поверить реальности картины, стоящей у нее перед глазами, когда к ней подошел великий священнослужитель, ее первый министр и высшее лицо в государстве.

– Исса, богиня смерти и вечной жизни! – воскликнул он. – Восстань в могуществе своего справедливого гнева и одним мановением всемогущей руки порази насмерть этих богохульников! Не дай спастись ни одному! Лучезарная Исса, твой народ уповает на тебя. Дочь меньшей луны, ты одна всемогуща! Ты одна можешь спасти нас. Мы ждем твоей воли. Порази их!

И тут она сошла с ума. В моих руках извивалась жалкая безумная женщина. Она визжала и лепетала бессвязные слова. Она кусалась и царапалась в бессильной ярости и хохотала зловещим страшным смехом, от звука которого стыла кровь. Рабыни в ужасе закричали и отшатнулись. Она хотела прыгнуть за ними, скрежетала зубами и плевала на них. Боже, что это была за отвратительная картина!

Я потряс ее, надеясь хоть на минуту привести в себя.

– Где Дея Торис? – заорал я ей в ухо.

Страшная ведьма начала бормотать непонятные слова, но затем внезапно в ее отвратительных глазах проснулось сознание и засветился хитрый огонек.

– Дея Торис? Дея Торис? – И затем снова раздался визгливый нечеловеческий хохот. – Да! Дея Торис! Знаю, знаю, – бормотала она. – И Тувию, и Файдору, дочь Матаи Шанга! Все они страх как любят Джона Картера. Ха-ха-ха! Вот потеха! Они смогут все вместе год размышлять о своей любви в храме Солнца, вот только, пожалуй, пищи у них будет маловато! Ха-ха! Какое божественное угощение! – И она облизала пену со своих жестоких губ. – Кончится пища, они могут съесть друг друга. Ха-ха-ха!

Ужас почти парализовал меня. Вот, значит, к какой судьбе приговорило Дею Торис страшное существо, находящееся в моих руках. Я дрожал от ярости и тряс ее изо всех сил.

– Отмени свой приказ! – орал я. – Отзови осужденных! Живее, или ты умрешь!

– Поздно! Ха-ха-ха! – И она снова начала бормотать и визжать.

Почти невольно занес я свой кинжал над ненавистной старухой, но что-то вовремя остановило мою руку; и я был рад этому. Было бы недостойно убить эту женщину своей рукой. Я приготовил другую судьбу для «божественной» Иссы.

– Перворожденные! – закричал я, обернувшись к стоящим в зале чернокожим. – Вы видели бессилие Иссы, а боги ведь всемогущи! Исса не богиня! Она – жалкая, злобная старушонка, обманывавшая вас и игравшая вами. Берите ее! Джон Картер не желает пачкать своих рук ее кровью!

С этими словами я столкнул с пьедестала бешеное животное, которому поклонялся весь Барсум как божеству всего полчаса тому назад. Внизу ее ожидал обманутый народ, горящий жаждой мщения.

Отыскав глазами Ксодара среди начальников красных людей, я подозвал его и приказал немедленно вести меня к храму Солнца. Даже не оглянувшись, чтобы посмотреть, как встретят перворожденные свою «богиню», я выбежал из зала с Ксодаром, Карторисом, Хором Вастусом, Кантосом Каном и другими красными военачальниками.

Чернокожий быстро провел нас через залы храма во внутренний двор – огромную круглую площадь, вымощенную мрамором поразительной белизны. Перед нами возвышался золотой храм, отделанный алмазами, рубинами, сапфирами, бирюзой, изумрудами и тысячами безымянных драгоценных камней Марса, которые красотой и блеском превосходят самые дорогие камни Земли.

– Сюда! – вскричал Ксодар, повернув ко входу в тоннель.

В это время из храма Иссы раздался оглушительный шум, а затем из ближних дверей выбежал командир пятой роты, крича нам, чтобы мы вернулись.

– Черные подожгли храм, – кричал он, – горит со всех сторон! Спешите к наружным садам, или вы погибли!

Мы оглянулись. Из больших окон, выходивших на храм Солнца, вырывались густые клубы дыма: высокий минарет храма весь был окутан дымом.

– Ступайте назад! – вскричал я тем, кто сопровождал меня. – Ксодар, проведи их и уходи. Я один пойду за своей Деей Торис.

– Следуй за мной, Джон Картер! – ответил Ксодар и, не дожидаясь ответа, стрелой бросился в туннель.

Мы пробежали через несколько ярусов галерей, пока наконец он повел меня по ровному коридору, в конце которого я различил освещенную комнату.

Массивная решетка преградила нам дальнейший путь, но за ней я увидел свою несравненную Дею Торис и с ней Тувию и Файдору. При виде меня она бросилась к решетке, которая нас разделяла. Комната уже повернулась настолько, что только часть ее приходилась против загороженного конца коридора. Медленно, но неуклонно уменьшалось отверстие; скоро останется только узкая щель, а потом и она закроется, и целый барсумский год комната будет медленно вращаться, пока снова на один короткий день отверстие ее пройдет мимо коридора!

Но какие ужасы могут произойти внутри комнаты за это время!

– Ксодар! – вскричал я. – Разве нельзя как-нибудь остановить это страшное вращение? Разве нет человека, который знает секрет этой ужасной решетки?

– Боюсь, что нет никого, кого мы успели бы захватить вовремя. Во всяком случае, я пойду и попытаюсь что-нибудь разузнать. Обожди здесь.

После его ухода я стоял у решетки и говорил с Деей Торис. Она протянула через перекладины решетки свои прелестные руки, чтобы я держал их в своих до последней минуты.

Тувия и Файдора тоже подошли, но Тувия, заметив, что мы желаем остаться одни, деликатно отошла в дальний угол комнаты. Дочь Матаи Шанга поступила иначе.

– Джон Картер! – сказала она. – Сегодня ты видишь нас в последний раз. Скажи, что ты любишь меня, и я умру счастливой.

– Я люблю только свою жену, Дею Торис, – ответил я спокойно. – Мне жаль тебя, но другого я сказать не могу.

Она закусила губу и отвернулась, предварительно бросив злобный взгляд на Дею Торис.

После этого она встала немного в стороне, но не так далеко, как я этого желал, потому что мне нужно было многим поделиться со своей возлюбленной после долгой разлуки.

Несколько минут стояли мы, тихо разговаривая. Все у´же и у´же становилось отверстие. Скоро оно станет таким узким, что даже стройная фигурка Деи Торис не сможет пройти сквозь него. О, почему Ксодар так медлит! Сверху донеслись слабые отзвуки далекого гула. Это черные, красные и зеленые люди пробивали себе дорогу сквозь пылающий храм Иссы.

Ветерок донес струи дыма. По мере того как шло время, дым становился все гуще и гуще. Вскоре мы услышали в дальнем конце коридора крики и приближающиеся шаги.

– Вернись назад, Джон Картер! Вернись назад! – кричал кто-то. – Горят подземные ходы!

Через минуту несколько человек пробились сквозь густой едкий дым. Здесь были все мои друзья: Карторис, Кантос Кан, Хор Вастус, Ксодар и те немногие, кто последовал за мной во двор храма.

– Надежды нет, Джон Картер! – воскликнул Ксодар. – Сторож решетки убит, и ключей на нем не оказалось. Нам остается только потушить этот пожар и довериться судьбе, что через год ты найдешь Дею Торис живой и невредимой. Я принес достаточно пищи. Когда щель закроется, дым перестанет проникать к ним, и если нам удастся затушить пламя, то, я думаю, несчастные узницы все же останутся живы!

– В таком случае ступай и забери с собой остальных! – решительно ответил я. – Я останусь здесь, около своей возлюбленной, пока милосердная смерть не освободит меня от страданий. Мне жить больше незачем.

В это время Ксодар торопливо бросал в комнату через перекладины решетки огромное количество жестянок. Скоро щель стала не более дюйма. Дея Торис еле виднелась. Она шептала мне слова ободрения и умоляла спастись самому.

Внезапно я увидел позади нее красивое лицо Файдоры, искривленное выражением злобной ненависти. Глаза наши встретились, и она заговорила:

– Не думай, Джон Картер, что так легко оттолкнуть любовь Файдоры, дочери Матаи Шанга. И не надейся, что тебе удастся когда-либо вновь обнять свою Дею Торис! Жди год, долгий год, но, когда он пройдет, тебя встретят объятия Файдоры! Деи Торис не будет в живых! Смотри, она умирает!

При этих словах я увидел, что она подняла кинжал и занесла его над головой моей принцессы.

В ту же секунду я увидел и другую фигуру. Это была Тувия. Она метнулась к моей возлюбленной. Что было дальше – не знаю. Густые клубы дыма застлали трагедию, разыгравшуюся в страшной комнате. Раздался крик, пронзительный крик умирающей.

Дым наконец разошелся, но перед нами была глухая стена. Щель закрылась.

Целый год тайна комнаты будет скрыта от человеческих глаз.

Мои спутники торопили меня:

– Через минуту будет поздно, – кричал Ксодар. – Я приказал пустить в ход насосы, и очень скоро подземные ходы будут затоплены. Если мы не хотим утонуть, как крысы в ловушке, мы должны спешить наверх и проскочить через горящий храм!

Я отвечал:

– Идите, идите скорее! Дайте мне умереть около Деи Торис! Для меня нет надежды, нет счастья. Когда через год унесут ее тело из этого ужасного места, пусть найдут у решетки и тело ее мужа.

У меня осталось смутное воспоминание о том, что случилось потом. Кажется, я с кем-то боролся, от кого-то отбивался, но наконец меня подняли с пола и унесли. Я никого не спрашивал, и никто ни о чем не напоминал мне, чтобы не растравлять моих ран. Ах! Если бы только я мог знать! Какая тяжесть была бы снята с моих плеч! Но только время покажет, чью грудь пронзил кинжал Файдоры!

Владыка Марса

1. На реке Исс

В тени леса, окаймляющего багряную долину Дор, при переменчивом свете быстро бегущих лун Марса я крался следом за темной фигурой по берегу мертвого озера Корус. Настойчивость, с которой этот человек избегал света, указывала на его недобрые намерения. Уже в продолжение шести долгих марсианских месяцев бродил я по соседству с ненавистным мне храмом Солнца, в медленно вращающемся корпусе которого, глубоко под поверхностью Марса, находилась в заточении моя Дея Торис. Живая или мертвая – этого я не знал. Поразил ли кинжал злобной Файдоры сердце моей возлюбленной? Только время могло раскрыть эту тайну.

Шестьсот восемьдесят семь марсианских дней пройдет, прежде чем дверь темницы совпадет с дверью в тоннеле, где я в последний раз видел сквозь быстро сужавшуюся щель свою прекрасную Дею Торис.

Половина этого срока уже истекла, вернее, истечет утром. Однако последнее свидание стоит перед глазами так ярко, как будто это случилось вчера. Живо вижу я перед собой красивое лицо Файдоры, дочери Матаи Шанга, перекошенное ненавистью, в тот момент, когда она с поднятым кинжалом бросилась на мою жену. Вижу красную девушку Тувию из Птарса, бросившуюся вперед, чтобы предотвратить злодеяние.

Дым пылающего храма скрыл на минуту картину трагедии, но в моих ушах еще звучал чей-то пронзительный крик. Затем наступило молчание, а когда дым рассеялся, вращающийся храм уже спрятал от нас комнату с тремя прекрасными марсианками.

Много важных событий произошло после этого страшного дня, но он ни на миг не покидал моей памяти. Каждую свободную минуту я проводил вблизи мрачного склепа, где томилась мать моего Карториса.

Работы у меня было достаточно – надо было обустраивать государства перворожденных после того, как мы победили их на суше, на воде и в воздухе.

Раса перворожденных в продолжение многих веков поклонялась Иссе, считая ее богиней жизни и смерти. После того как я изобличил ее во лжи, народ чернокожих оказался в состоянии полнейшего упадка. Привыкшим к самопоклонению и владычеству над всеми расами Марса, перворожденным пришлось испить горькую чашу унижения.

Божество их пало, а вместе с ним рухнул весь сложный организм их религии. Хваленый флот их был разбит наголову красными людьми Гелиума, дикие свирепые зеленые кочевники с пересохшего морского дна затоптали священные сады храма Иссы, а Тарс Таркас, джеддак тарков, самый свирепый из них всех, воссел на трон Иссы и правил перворожденными, пока союзники решали судьбу побежденного народа.

Почти единодушным было желание, чтобы на древний трон черных людей вступил я, но я отказался. Моя душа не лежала к народу, который так недостойно обошелся с моими женой и сыном. Взамен себя я предложил другую кандидатуру – джеддаком перворожденных стал мой друг Ксодар. Он сам был перворожденным и занимал высокое положение датора до того времени, пока Исса его не разжаловала. Более подходящего человека найти было трудно.

После основания нового государства зеленые воины рассеялись по своим пустынным равнинам, а мы, гелиумцы, вернулись в нашу страну. Здесь мне снова был предложен трон, потому что об исчезнувших джеддаке Гелиума Тардосе Морисе и его сыне Морисе Каяке, отце Деи Торис, по-прежнему не было никаких вестей.

Прошло уже больше года, как они отправились в экспедицию к Северному полюсу в поисках Карториса.

Шли смутные слухи об их гибели, и опечаленный народ наконец смирился с этим.

Но я опять отказался от трона, потому что не хотел верить, что могучий Тардос Морис и его сын умерли.

– Пусть правит вами потомок их, пока они не вернутся! – сказал я собравшимся сановникам.

Я стоял в это время у пьедестала Правды в храме Возмездия на том самом месте, где стоял год тому назад, когда Зат Аррас вынес мне смертный приговор.

Выступив вперед, я положил свою руку на плечо Карториса.

Единодушные крики восторга встретили мое предложение. Десять тысяч мечей взметнулись над головами собравшихся. Славные бойцы древнего Гелиума приветствовали Карториса, джеддака Гелиума.

Он был избран пожизненно или до возвращения своего деда. Устроив таким образом к общему удовлетворению дела Гелиума, я на следующий же день пустился в обратный путь к долине Дор, чтобы оставаться вблизи храма Солнца до того дня, когда откроется дверь в темницу моей возлюбленной.

Кантоса Кана, Хора Вастуса и других моих надежных друзей я оставил с Карторисом. Своей честностью, смелостью и мудростью они помогут мальчику выполнять трудную задачу, которая на него возложена. Только Вула, мой марсианский пес, сопровождал меня.

Этой ночью верное животное бесшумно следовало за мной. Величиной с шотландского пони, с безобразной головой и страшными клыками, с десятью короткими сильными лапами, Вула казался ужасным чудовищем, но для меня он был воплощением преданности и любви.

Темная фигура впереди принадлежала Туриду, датору перворожденных. Я заслужил вечную ненависть Турида в тот день, когда голыми руками победил его – его, знаменитого воина и силача! – и, что было верхом позора, связал ему руки его же собственным ремнем на глазах соплеменников.

Подобно большинству его товарищей, он внешне примирился с изменившимся положением вещей и присягнул новому правителю Ксодару. Но я знал, как он ненавидел меня, и был уверен, что в глубине души он также питал ненависть к Ксодару и завидовал ему. Поэтому я не переставал тайно следить за ним и наконец убедился, что он замышляет какую-то интригу.

Несколько раз я уже замечал, как после наступления темноты он тайно уходит из обнесенного стеной города перворожденных в страшную долину Дор, куда честное дело не может завести человека.

Этой ночью он быстро шел вдоль опушки леса, а потом свернул на ярко-красную поляну к берегу мертвого озера. Лучи ближнего месяца, низко плывущего над долиной, зажигали многоцветные искры на драгоценных камнях его доспехов, а черная кожа отливала, будто атлас. Дважды он подозрительно озирался, как злоумышленник, желающий удостовериться, что его никто не видит.

Я не отважился следовать за ним по открытой, ярко освещенной луной поляне. Не следовало нарушать его планов: чтобы узнать, какое темное дело влечет сюда ночного хищника, надо было позволить ему спокойно достичь цели.

Я оставался в тени деревьев, пока Турид не скрылся за крутым берегом озера в четверти мили от меня. Тогда я пустился бегом через поляну вслед за черным датором.

Могильная тишина лежала над таинственной долиной. Вдали могучей стеной вздымались Золотые Скалы. Драгоценный металл сверкал в ярком свете обеих лун.

Позади меня темной полосой тянулся лес, похожий на парк, потому что деревья в нем казались подстриженными. На самом деле их общипывали растительные люди.

Передо мной блестело озеро Корус, а дальше вилась серебряная лента таинственной реки Исс, вытекающей из-под Золотых Скал и несущей свои воды в Корус, к мрачным берегам которого в течение стольких веков тянулись вереницы несчастных обманутых паломников.

Растительные люди с их отвратительными руками, высасывающими кровь, и чудовищные белые обезьяны, из-за которых долина Дор днем становилась столь опасной, ночью попрятались в свои логовища.

Сторожевой святых жрецов не стоял больше на выступе Золотой Скалы и не созывал зловещим криком чудовищ на жуткий пир, начинавшийся, когда по реке Исс приплывали жертвы.

Флоты Гелиума и перворожденные очистили от жрецов крепости и храмы после того, как те отказались сдаться и покориться добровольно новому порядку, который не признавал их религию, построенную на лжи и обмане.

Жрецы сохранили свое влияние только в некоторых дальних странах. Сам Матаи Шанг, отец святых жрецов, их хеккадор, был изгнан из своего храма. Ему удалось бежать с несколькими приверженцами и где-то укрыться от нас. Мы пытались найти его, но все усилия оказались тщетны.

Подойдя осторожно к краю низкой скалы, нависающей над мертвым озером Корус, я увидел на зеркальной воде озера Турида в маленьком челноке. Это был один из тех челноков причудливой формы, которые с незапамятных времен строили жрецы. Их можно было встретить тут и там по всему течению Иссы: так жрецы облегчали последнее путешествие своих несчастных жертв.

На берегу лежало еще с дюжину таких лодочек; в каждой из них имелся длинный шест, один конец которого заканчивался веслом, а другой – острием. Турид держался берега, и как только он скрылся за ближним мысом, я спустил один из челноков на воду и, подозвав Вулу, оттолкнулся от берега.

Мы плыли к устью Иссы. Дальняя луна над самым горизонтом и скалы, окаймляющие озеро, бросали на воду широкую полосу тени. Ближняя луна, Турия, только что закатилась и должна была взойти снова не раньше чем через четыре часа; я вполне мог рассчитывать на то, что темнота скроет меня.

Черный воин продолжал плыть вперед. Он находился теперь против устья Иссы. Не останавливаясь, он двинулся вверх по мрачной реке, все время стараясь держаться берега, где течение было не так сильно. За ним следовал я с Вулой. Черный был так занят борьбой со стихией, что я смог приблизиться к нему, не боясь быть замеченным.

Вскоре он подплыл к темной пещере в Золотых Скалах, из которой, как из гигантской пасти, вытекала вода. Сюда-то он и направил свою лодку. Следовать за ним в эту беспросветную тьму, где я не мог увидеть даже собственной руки, казалось делом безнадежным. Я уже собрался отказаться от своего намерения и повернуть обратно, как вдруг при неожиданном повороте увидел впереди слабое сияние.

В сводчатый потолок пещеры были вделаны большие куски фосфорической каменной массы, испускавшие тусклый, но ровный свет. Было достаточно светло, чтобы я без затруднений мог продолжать преследование.

Это было мое первое путешествие по реке Исс, и то, что я увидел, навеки запечатлелось в моей памяти. Но, как ни страшны были проходившие передо мною картины, они являлись, вероятно, только слабым отражением тех трагедий, которые разыгрались здесь до того, как Тарс Таркас, Ксодар и я разоблачили прелести долины «мира, счастья и любви» и спасли от добровольной смерти миллионы людей из внешнего мира.

Даже теперь низкие острова, усеивавшие широкую реку, были завалены скелетами и изглоданными трупами тех, кто от страха или предчувствия истины останавливался здесь, не дойдя до цели своего паломничества. Вокруг бродили какие-то жалкие тени, которых ждала голодная смерть.

Почти на всех этих зловонных островах визжали, бормотали и дрались одичалые безумцы и яростно боролись за жалкие остатки страшного угощения. Там, где оставались только обглоданные кости, люди бились друг с другом, и более слабый служил пищей более сильному.

Турид, видимо, привык к этим сценам. Он не обращал ни малейшего внимания на жалких воющих существ, которые обращались к нему то с угрозами, то с мольбой, и продолжал спокойно подниматься по реке. Проплыв с милю, он причалил к левому берегу и втащил свой челн на нижний выступ, находящийся почти на одном уровне с водой.

Я остановился у противоположной стены под отвесной скалой, бросающей густую тень на воду. Отсюда я мог незаметно следить за Туридом.

Чернокожий стоял на выступе у лодки недалеко от меня и смотрел вверх по реке, словно ожидая кого-то.

Сильное течение все время относило мой челн к середине реки, так что я с трудом удерживался в тени скал. Я отплыл немного дальше и попытался найти удобное место, где мог бы причалить. Но такого места не было, и, чтобы не потерять из вида Турида, я вынужден был остаться там, стараясь веслом удерживать лодку.

Вдруг Турид приподнял обе руки над головой – это был жест обычного марсианского приветствия – и тихо, но внятно проговорил: «Каор». Я обернулся в сторону, куда он смотрел, и увидел длинную ладью, в которой сидели шесть человек. Пятеро из них гребли, а шестой – очевидно, главный – восседал на корме, богато украшенной дорогими шелками.

Белая кожа, развевающиеся желтые парики, прикрывающие голые черепа, роскошные диадемы в виде золотых обручей – все указывало на святых жрецов. Когда они подъехали к выступу, где их ожидал Турид, тот, который сидел на корме, встал, чтобы выйти на берег, и я увидел, что это не кто иной, как Матаи Шанг, отец жрецов.

Сердечность, с которой он обменялся приветствиями с датором перворожденных, вызвала у меня изумление. Черные и белые люди Барсума – извечные враги, и никогда не видел я до этой минуты, чтобы двое из них встречались иначе кроме как в бою.

Очевидно, тайный союз между этими двумя людьми был результатом превратностей судьбы, пережитых обоими народами, – союз против общего ненавистного врага. Теперь я понял, почему Турид так часто отправлялся по ночам в долину Дор, понял, что интрига его касается меня и моих друзей.

Как мне хотелось быть поближе к заговорщикам, чтобы услышать их! Но о переправе через реку нечего было и думать, и потому я продолжал оставаться на своем месте. Они и не предполагали, как недалеко от них находится их враг и как легко они могли бы его убить!

Несколько раз Турид рукой указывал в моем направлении, но я не думаю, что его жесты имели какое-то отношение ко мне. Вскоре он и Матаи Шанг вошли в большую лодку, которая, повернувшись кругом, поплыла по направлению ко мне.

По мере их приближения я двигал мой челн все дальше и дальше к крутому берегу, но вскоре стало очевидно, что их лодка держится того же курса. Она шла с такой скоростью, что мне пришлось налечь на весла. Каждую минуту я ожидал, что нос лодки ударится о береговую скалу, но ее все еще не было видно. Вместо непроглядной тьмы передо мною забрезжил свет. Тогда я наконец понял, что плыву по подпочвенной реке, которая впадает в Иссу как раз в том месте, где я прятался.

Ладья была совсем близко от меня. Правда, плеск моего весла заглушался шумом их весел, но каждую минуту они могли меня заметить. Я повернул свой челн направо и остановился у скалистого берега. Матаи Шанг и Турид приближались, держась середины реки. Наконец до меня донеслись их голоса.

– Я уверяю тебя, жрец, – вкрадчиво говорил черный датор, – что желаю только отомстить Джону Картеру, принцу Гелиума. Никакой ловушки для тебя тут нет. Что мне от того, что я выдам тебя тем, кто разорил мой народ и меня?

– Хорошо! Остановимся здесь! Рассказывай план, – отвечал хеккадор. – Мы вместе обсудим свои действия и взаимные обязательства.

Гребцам был отдан приказ причалить к берегу, и их лодка встала в десяти шагах от того места, где я находился.

Если бы они остановились ниже, они, конечно, увидели бы меня из-за света. Но теперь я был в такой же безопасности, как если бы нас разделяли несколько миль.

Те фразы, которые я уловил, разожгли мое любопытство. Я жаждал узнать, какую месть замышляет Турид против меня, и слушал с напряженным вниманием.

– Ни о каких обязательствах не может быть и речи, святой отец, – продолжал перворожденный. – Туриду, датору Иссы, не нужно награды. Когда дело будет сделано, я буду рад, если при твоем содействии меня примут, как подобает моему древнему роду и высокому положению, при дворе какого-нибудь народа, еще оставшегося верным твоей религии. Я не смогу вернуться в долину Дор или в другое место, которое находится под властью Гелиума. Впрочем, я не требую даже этого – все будет зависеть от твоего желания!

– То, что ты просишь, будет исполнено, датор, – ответил ему Матаи Шанг. – Но это еще не все. Я не пожалею для тебя никаких богатств, если ты вернешь мне мою дочь Файдору и передашь в мои руки Дею Торис, принцессу Гелиума. О! – продолжал он со злобной усмешкой. – Пусть человек Земли искупит все несчастья, которые навлек на святая святых! Самых гнусных пыток будет слишком мало для его жены. Если бы только я мог заставить его быть свидетелем унижения и позора его краснокожей!

– Скажи только слово – и она будет в твоей власти раньше, чем пройдет день, – промолвил Турид.

– Я слышал о храме Солнца, датор, – сказал Матаи Шанг, – но никогда не слышал, чтобы пленников освобождали раньше, чем пройдет назначенное им время. Как же сможешь ты выполнить невозможное?

– В каждую комнату храма Солнца есть доступ в любое время, – ответил Турид. – Только Исса знала это, но не в ее интересах было раскрывать свои тайны. Случайно после ее смерти мне попался в руки старинный план храма, и на нем было подробно указано, как проникнуть в камеры. В прошлом многие люди проходили туда по поручению Иссы, чтобы принести пленникам смерть или мучения. Но те, которые узнавали секретные ходы, таинственно умирали, едва успев вернуться и доложить об исполнении ее приказа.

– В таком случае будем действовать! – воскликнул после некоторого молчания Матаи Шанг. – Я доверяюсь тебе, но помни, что нас шестеро против тебя одного!

– Я не боюсь, – ответил Турид. – Наша ненависть к общему врагу – достаточная гарантия для честного отношения друг к другу, а после того, как мы расправимся с Деей Торис, поддерживать наш союз будет просто необходимо, если только я не ошибаюсь в характере ее мужа!

После этого краткого разговора Матаи Шанг сделал знак гребцам, и лодка медленно двинулась вверх по притоку.

С трудом удержался я, чтобы не наброситься и не убить этих гнусных заговорщиков. Но понял все безумие подобного поступка: это был единственный человек, который мог указать путь к темнице Деи Торис раньше, чем длинный марсианский год завершит свой бесконечный круг.

Если Турид может провести Матаи Шанга в камеры храма Солнца, то он проведет туда и Джона Картера, джеда Гелиума!

Тихо, едва касаясь воды веслом, следовал я за большой лодкой.

2. Под горами

Река, по которой мы плыли, рождалась в глубинах горы Оц, проходила под Золотыми Скалами и несла свои темные воды в мрачную Исс. Слабый свет делался все ярче и ярче и наконец превратился в сияние.

Река разливалась и становилась похожа на озеро, а сводчатый потолок пещеры, освещенный фосфорическими скалами, сверкал алмазами, сапфирами, рубинами и всеми бесчисленными безымянными камнями Барсума. За освещенным озером стоял густой мрак. Что скрывалось за ним, я не мог догадаться.

Плыть прямо за лодкой жрецов и оказаться в освещенных водах было бы страшной неосторожностью. Поэтому, как ни боялся я хотя бы на минуту выпустить Турида из вида, я вынужден был переждать в тени, пока большая лодка не достигнет противоположного берега. Только тогда поплыл я по блестящей поверхности озера в том же направлении.

Это путешествие казалось мне вечностью. Наконец я доплыл до верхнего края озера и увидел, что река втекает через круглое отверстие в скале. Оно было так низко, что я должен был приказать Вуле улечься на дно челнока, а сам согнулся в три погибели, чтобы не удариться головой о скалу.

За входом потолок стал снова подниматься, но путь уже не был так ярко освещен, как на озере. Небольшие куски фосфорического камня, рассеянные кое-где, излучали слабое сияние. Я попал в небольшую пещеру, в которую река попадала через три сводчатых отверстия. Турида и жрецов нигде не было видно. В каком из этих темных отверстий они исчезли? Я никак не мог этого узнать и потому наобум выбрал среднее.

Путь шел теперь в полнейшем мраке. Поток был извилистый и узкий, такой узкий, что я постоянно натыкался то на одну, то на другую скалистую стену. Далеко впереди себя я услышал глухой рев, который усиливался по мере моего продвижения вперед и перешел в оглушительный грохот, когда я выплыл из-за крутого поворота. Прямо передо мной, с высоты нескольких сот футов, река низвергалась могучим водопадом, заполняя собой все низкое ущелье. О! Этот оглушительный рев падающей воды, отдающийся грохотом в скалистой пещере! Даже если бы водопад не преграждал мне дороги и не указывал, что я на ложном пути, мне кажется, я убежал бы отсюда только из-за этого адского шума!

Турид и жрецы не могли проехать здесь. Я потерял их след, и они теперь настолько опередили меня, что я смогу настигнуть их слишком поздно, если вообще разыщу их! Мое путешествие вверх по потоку заняло несколько часов; потребуется еще несколько часов для возвращения обратно, хотя путь вниз по течению, конечно, намного быстрее.

Со вздохом развернул я челн вниз и помчался по узкому извилистому каналу, пока не вынырнул в пещеру, в которую река вливалась тремя рукавами.

Оставалось еще два неисследованных пути. И снова я не знал, какой из них выбрать, какой приведет меня к заговорщикам. Насколько я себя помню, никогда в своей жизни не страдал я так от нерешительности, как в эту минуту!

Часы, которые я потерял, могли решить судьбу моей Деи Торис, если вообще она еще в живых. Потратить еще несколько часов, а может быть, дней на бесполезные исследования другого неверного пути! Новая ошибка, без сомнения, будет иметь роковые последствия.

Я несколько раз въезжал в правое отверстие и вновь возвращался обратно. Как будто какое-то чутье предостерегало меня от этого пути. Наконец я остановил свой выбор на левом канале. Однако перед тем, как повернуть лодку, я бросил последний нерешительный взгляд на темные воды, вытекающие из-под правого свода.

И тут я увидел, как из темноты канала потоком вынесло скорлупу большого сочного плода сорапуса.

Я едва сдержал громкий крик радости при виде этого молчаливого и безразличного вестника, проплывавшего мимо меня. Теперь я знал, что впереди меня есть люди! Кто-то ел чудесный плод и выбросил скорлупу за борт. Это могла быть только та компания, которую я искал!

Я отбросил всякую мысль о левом проходе и уверенно повернул направо. Поток вскоре расширился. Навстречу попадались фосфорические скалы, которые освещали мне путь.

Я очень спешил, потому что почти на день отстал от тех, кого преследовал. Вула и я не ели с предыдущего дня. Что касается собаки, то это не имело особого значения: все животные Марса, родина которых – высохшее дно моря, могут невероятно долго обходиться без пищи.

Я тоже не особенно страдал. Вода реки была холодная, вкусная и не зараженная разлагающимися трупами, подобно водам реки Исс. А что касается пищи, то одна мысль о том, как близок я к своей любимой Дее Торис, не давала мне думать ни о чем.

Река становилась все у´же, а течение – все быстрее и бурливее, так что я с трудом мог проталкивать свою лодку вперед. Думаю, что сделал не более двухсот футов в час, когда при повороте увидел перед собой пороги, через которые, бурля и пенясь, перекатывалась река!

Сердце мое похолодело. Ореховая скорлупа сорапуса обманула меня. Мое внутреннее чувство подсказывало мне верный путь. Мне следовало выбрать левый канал!

Будь я женщиной, заплакал бы. По правую руку от меня медленно вращался большой водоворот. Я пустил в него свой челнок, чтобы дать хоть немного отдохнуть моим усталым мускулам.

Я был совсем убит. Снова нужно было потерять полдня, чтобы вернуться назад и поехать по единственному оставшемуся неисследованному каналу! Какая дьявольская сила заставила меня выбрать из трех возможных путей два неправильных?!

Пока медленное течение тихо несло мой челн по периферии водоворота, он дважды ударился о скалистый берег. Когда он ударился опять, то звук был другой – это был удар дерева о дерево.

Я встрепенулся: в этой подпочвенной реке не могло быть дерева, кроме того, которое принесли сюда люди. Я протянул руку, и пальцы мои нащупали борт другого судна. Я весь окаменел и напряженно всмотрелся в темноту, стараясь разглядеть, занята ли лодка.

Возможно, что в лодке находились люди, которые не догадывались о моем присутствии. Лодка ударялась одной стороной о береговые скалы, и мягкий удар моего челнока мог пройти незамеченным.

Было так темно, что, несмотря на все мои старания, я не мог ничего разглядеть. Мне почудился было звук дыхания; я прислушивался, но нет, кроме шума воды и мягкого трения лодок, я не расслышал больше ничего.

Как обычно, у меня очень быстро созрел план действий. На дне моего челна лежала свернутая веревка. Я ее поднял, привязал одним концом к бронзовому кольцу на носу моего челнока и осторожно перелез в соседнюю лодку. В одной руке я держал меч, в другой веревку, чтобы лодка с Вулой вместе случайно не уплыла.

Лодка слегка качнулась под моей тяжестью, удар моего челна об ее борт мог вызвать тревогу у пассажиров. Но все было тихо, и минуту спустя, обыскав лодку от носа до кормы, я выяснил, что она пуста.

Я ощупал руками скалу, у которой она была привязана, и нашел узкий выступ. Это оказалась дорога! По ней, вероятно, должны были пройти те, которые приехали раньше меня. Размер и форма лодки убедили меня в том, что здесь были лодка, Турид и жрецы.

Позвав Вулу, я встал на выступ. Большое дикое животное с ловкостью кошки прыгнуло за мной. Перелезая в лодку жрецов, Вула издал глухое рычание, а когда он подошел ко мне и я положил на его шею руку, то почувствовал, как его короткая грива встала дыбом от злости. Мне кажется, что он бессознательно почувствовал присутствие врага, потому что я до сих пор не пытался рассказать ему о цели наших поисков.

Это было упущение, которое следовало исправить. По способу зеленых марсиан я объяснил своему псу то внушением, то словами, что мы выслеживаем людей, сидевших недавно в большой лодке. Легкое мурлыканье означало, что Вула понял меня. Я собрался было повернуть направо, но почувствовал, что Вула потянул меня в противоположном направлении, и тогда последовал за ним: он был прекрасной ищейкой и вряд ли ошибался.

Сквозь полный мрак вел он меня вдоль узкого уступа над бурным потоком. Мы вышли из-под нависших скал, и при тусклом свете я увидел, что тропинка была выбита в массиве скалы и вела вдоль реки за пороги.

Более часа двигались мы по берегу темной речки. Судя по направлению, мы находились под долиной Дор, а может быть, под морем Омин. Теперь, вероятно, я был недалеко от храма Солнца.

Едва эта мысль пришла мне в голову, как Вула внезапно замер около сводчатого прохода в скале, отполз от него и притаился в расщелине. Даже словами он не мог бы сказать мне яснее, что где-то поблизости нас подстерегает опасность. Я осторожно пододвинулся к нему и поверх его головы заглянул в отверстие.

Там оказалось просторное помещение, которое, судя по обстановке, служило сторожевой комнатой. В одном углу стояли ружейные козлы, а по стенам были нары для воинов. В помещении находились два жреца из тех, которые были с Туридом и Матаи Шангом. Жрецы были заняты серьезным разговором и совершенно не подозревали, что их могут подслушать.

– Повторяю тебе, – проговорил один из них, – я не доверяю этому черномазому. Не было никакой необходимости оставлять нас здесь якобы для того, чтобы охранять путь. От кого, скажи на милость, защищать нам эту давно забытую тропинку? Поверь, это просто хитрость с его стороны, чтобы разделить нас. Потом он уговорит Матаи Шанга оставить других где-нибудь, тоже под тем или иным предлогом, а сам нападет на нас со своими товарищами и перебьет всех.

– Я согласен с тобой, Лакор, – ответил другой. – Между жрецами и перворожденными не может быть ничего, кроме ненависти и измен. А что думаешь ты обо всей этой сказке про свет? «Пусть, – говорит, – свет горит с силой трех радиоединиц в продолжение пятидесяти секунд, а затем в продолжение одной минуты с силой одной радиоединицы и, наконец, в продолжение двадцати пяти секунд с силой девяти радиоединиц». В точности так он и сказал. Подумать только, старый мудрый Матаи Шанг слушал такую чепуху!

– Действительно, это глупо, – ответил Лакор. – Разве таким способом что-нибудь откроешь? Должен же был он что-нибудь ответить, когда Матаи Шанг напрямик спросил его, что он сделает, когда дойдет до храма Солнца. Вот он и выдумал наскоро какой-то ответ. Бьюсь об заклад на диадему хеккадора, что он сам не в состоянии повторить все это снова.

– Чего нам здесь оставаться, Лакор? – проговорил другой жрец. – Может быть, если бы мы поспешили за ними, мы бы успели спасти Матаи Шанга и отомстить черному датору. Как ты думаешь?

– Никогда за всю свою долгую жизнь, – ответил Лакор, – я не ослушался ни одного приказа отца святых жрецов. Если он не вернется и не прикажет мне покинуть пост, я умру здесь на месте.

Товарищ его покачал головой.

– Я твой подчиненный, – промолвил он наконец, – и ничего не могу сделать без твоего согласия. Но все же, думаю, мы совершаем большую глупость, оставаясь здесь.

Я тоже считал, что они делают глупость, потому что мне нужно было пройти через комнату, в которой они находились. У меня не было причин питать особую нежность к этой расе обожествляющих самих себя демонов, однако я не причинил бы им вреда, если бы это было возможно. Во всяком случае, следовало попробовать пройти мирным путем. Борьба могла задержать меня или даже положить конец моим поискам: лучшие люди, нежели я, бывали иногда побеждены менее способными воинами, нежели жрецы.

Дав знак Вуле следовать за мной, я решительно шагнул в комнату и очутился перед обоими жрецами. При виде меня они обнажили свои мечи, но я жестом руки остановил их.

– Я ищу Турида, черного датора, – сказал я. – У меня с ним счеты, а не с вами. Дайте мне мирно пройти, потому что, если я не ошибаюсь, он такой же враг вам, как и мне, и у вас нет повода защищать его.

Они опустили мечи, и Лакор заговорил:

– Я не знаю, кто ты такой. У тебя белая кожа жреца и черные волосы перворожденных. Если бы речь шла только о безопасности Турида, ты мог бы пройти и мы бы тебе не помешали. Скажи нам: кто ты и по чьему поручению ты здесь? Может быть, тогда мы позволим тебе исполнить то, что и сами хотели бы совершить.

Поразительно было то, что никто из них не узнал меня. Я думал, что известен каждому жрецу на Барсуме лично или понаслышке и что меня могут немедленно опознать в любой части планеты. Действительно, я был единственным белым человеком на Марсе с черными волосами и с серыми глазами – за исключением моего сына Карториса.

Объявить свое имя означало бы вызвать немедленное нападение: каждый жрец на Барсуме был моим потенциальным врагом, потому что каждый из них знал, что именно мне обязаны они падением своей вековой власти над душами людей. С другой стороны, моя репутация исключительного бойца могла заставить их пропустить меня.

По правде сказать, я не обманывал себя этой последней надеждой. На воинственном Марсе нет трусов: всякий – будь он джеддак, жрец или простой смертный – гордится каждым поединком, каждым сражением. А потому я крепче обхватил рукоятку меча, когда обратился к Лакору.

– Я думаю, вы сами понимаете, что разумнее пропустить меня с миром, – сказал я. – Если вы вступите со мной в бой, то ничего не добьетесь. Вы умрете бесславной смертью в недрах Барсума, а для чего, спрашивается? Чтобы защитить наследственного врага вашей нации Турида, датора перворожденных! А то, что вы умрете, если вздумаете противиться мне – этому порукой бесчисленные трупы великих барсумских воинов, павших от моего меча. Я – Джон Картер, принц Гелиума!

В первую минуту это имя, казалось, парализовало жрецов, а затем младший с громкими проклятиями кинулся на меня с обнаженным мечом.

Во время наших переговоров он стоял немного впереди своего товарища, и теперь Лакор схватил его за пояс и оттащил назад.

– Стой! – прогремел Лакор. – У нас еще будет время сразиться, если мы захотим это сделать. Конечно, каждый жрец на Барсуме жаждет пролить кровь богохульника и святотатца – и причин тому достаточно, но мы не дадим ненависти омрачить наши рассудки. Джон Картер собирается исполнить то, что мы сами за минуту до этого хотели сделать. Так пусть же он пойдет и убьет черного. Мы же останемся здесь и преградим ему путь обратно. Таким образом мы избавимся сразу от двух врагов и вместе с тем не нарушим приказа отца святых жрецов.

Пока он говорил, я заметил коварство в его глазах и, несмотря на видимую логичность его рассуждений, чувствовал, что словами он пытается прикрыть какие-то темные намерения. Второй жрец повернулся к нему, видимо, пораженный, но Лакор шепнул ему что-то на ухо, и он, кивнув головой, спокойно отошел в сторону.

– Иди, Джон Картер, – сказал Лакор. – Но знай, что если Турид тебя не уложит, то здесь будут ждать двое, которые сделают все, чтобы ты никогда больше не увидел света солнца. Иди!

Во время нашего разговора Вула ощетинился, рычал и терся об меня. Иногда он заглядывал мне в глаза и умоляюще выл, как бы прося позволения броситься на врагов. Он тоже чувствовал коварство, скрытое гладкой речью жреца.

В задней части комнаты было несколько дверей, и на одну из них, крайнюю справа, указал Лакор.

– Эта дорога ведет к Туриду, – сказал он.

Но, когда я подозвал Вулу, чтобы отправиться указанным путем, он завыл и не двинулся с места. Затем он быстро перебежал к первой двери налево, остановился и начал лаять, как бы приглашая меня следовать за ним.

Я пытливо взглянул на Лакора и сказал ему:

– Мой пес редко ошибается. Я, конечно, не сомневаюсь в твоей осведомленности, но все же, думаю, будет лучше, если я послушаюсь не тебя, а инстинкта моего пса, которым руководит преданность.

Я усмехнулся, чтобы он знал, что я не доверяю ему.

– Как хочешь, – ответил он, пожав плечами. – В конце концов, это то же самое!

Я повернулся и шагнул за Вулой в левый проход. Жрецы остались позади. Я чутко прислушивался, чтобы понять, не преследуют ли они меня, но все было тихо.

Коридор тускло освещался редкими радиолампами – самыми обычными для Барсума осветительными приборами. Лампочки, которые я видел, горели, быть может, в этих подземных проходах уже многие века; они расходовали минимальное количество энергии и не требовали никакого ухода.

Скоро нам стали попадаться поперечные коридоры, но Вула ни разу не колебался в выборе пути. Вдруг из одного бокового прохода до меня донесся звук. Мне сразу стало ясно, что это такое. Это был металлический звон – лязганье боевых доспехов. Он раздавался недалеко где-то справа от меня.

Вула тоже услышал его. Он остановился, ощетинился и обнажил свои блестящие клыки, растущие в три ряда. Я жестом приказал ему молчать, и мы неслышно отступили в другой боковой коридор.

Здесь мы замерли в ожидании. И вскоре увидели на полу главного коридора тени двух мужчин. Они двигались, по-видимому, очень осторожно: случайный звон, привлекший мое внимание, больше не повторялся.

Они появились, тихо ступая, из коридора напротив нас. Я ничуть не удивился, признав в них Лакора и его товарища. В правой руке каждого из них сверкнул хорошо отточенный меч.

– Неужели они уже опередили нас? – сказал Лакор.

– Может быть, животное повело его по неверному следу? – ответил другой. – Тот путь, по которому шли мы, гораздо короче – конечно, для того, кто его знает. Но для Джона Картера он был бы только короткой дорогой к смерти. Жалко, что он не пошел по нему, как ты ему советовал!

– Да, – сказал Лакор, – никакое умение драться не спасло бы его от вращающейся плиты! Он наверняка лежал бы теперь на дне колодца! Проклятый калот предостерег его от той дороги.

– Ничего! Он свое еще получит, – сказал товарищ Лакора. – Ему не так-то легко будет избежать остальных ловушек, даже если удастся спастись от наших мечей.

– Много бы я дал, чтобы увидеть, например, каким образом он выкрутится, если неожиданно залезет в комнату…

Я тоже много бы дал, чтобы узнать конец разговора и чтобы знать подробнее об опасностях, ожидающих меня впереди. Но тут вмешалась судьба: в эту минуту, самую неподходящую из всех минут, я чихнул.

3. Храм солнца

Теперь оставался только один выход – бой! На моей стороне не было никаких преимуществ. Надо же было так по-идиотски чихнуть! Когда я выскочил в коридор с мечом в руке, жрецы уже приготовились встретить меня.

Никто из нас не произнес ни слова. Да и к чему были слова?

Одно их появление здесь уже ясно говорило о предательстве. Было очевидно, что они хотели неожиданно напасть на меня и что я понял их тактику.

В ту же минуту закипел бой, и, хотя я ненавижу само слово «жрец», должен признать, что они отважные и сильные противники. Эти двое не были исключением.

Мною овладело, как всегда, радостное опьянение. Дважды спасся я от смертельного удара только благодаря особой быстроте и ловкости моих земных мускулов. Но все же в тот день, несмотря на все мое проворство, я был на волосок от смерти в этом мрачном коридоре, глубоко под поверхностью Барсума. Лакор сыграл со мной такую шутку, которой мне ни разу не приходилось видеть за всю свою боевую жизнь на обеих планетах.

Я бился в это время с другим жрецом и теснил его, нанося ему легкие раны, так что кровь сочилась у него из десятка порезов. Но он защищался прекрасно, я никак не мог выбрать момент для решающего удара. Вот тогда-то Лакор отстегнул свой пояс и, пока я был полностью поглощен борьбой с его товарищем, закинул один конец ремня вокруг моей левой лодыжки так, что она оказалась крепко обвитой, затем быстро дернул за другой конец и повалил меня на спину.

Как пантеры ринулись они тогда на мое распростертое тело. Но они не рассчитывали на вмешательство Вулы. Верный пес, рыча, как тысяча дьяволов, бросился им наперерез. Представьте себе, если сможете, чудовищного десятинога, вооруженного могучими когтями и огромной пастью, в которой зловеще поблескивают три ряда длинных белых клыков. Потом снабдите это чудовище свирепостью голодного бенгальского тигра, силой двух быков – и вы будете иметь лишь слабое представление о том, что такое разъяренный Вула.

Раньше, чем я успел его отозвать, он раздавил Лакора в лепешку одним ударом своей могучей лапы и буквально разорвал на куски другого жреца. Однако, когда я приказал ему отойти, он боязливо съежился, как провинившийся ребенок. Я никогда не наказывал Вулу за все долгие годы, с того первого дня на Марсе, когда зеленый джед тарков приставил его ко мне в качестве сторожа, но я думаю, что он безропотно снес бы всякую жестокость с моей стороны – так велика была его привязанность.

Золотой обруч с драгоценным камнем на лбу Лакора указывал на то, что он был святым жрецом. По украшениям его товарища было понятно, что и он достиг уже девятого цикла, непосредственно предшествующего циклу святых. Стоя над растерзанными телами жрецов, я вспомнил, как однажды нарядился в парик, диадему и доспехи святого жреца Сатора Трога, убитого Тувией. Мне пришло в голову, что не мешало бы и теперь воспользоваться украшениями Лакора для той же цели.

Недолго думая, я сорвал желтый парик с его лысой головы и возложил его на свою собственную. Вула не одобрил метаморфозы. Он долго обнюхивал меня и зловеще рычал. Только когда я погладил его по его огромному лбу и ласково поговорил с ним, он успокоился и покорно отправился со мной в путь.

Теперь я двигался еще осторожнее: шел все время рядом с Вулой, рассчитывая на то, что наши четыре глаза скорее заметят опасность. И какое счастье, что я оказался предупрежден!

Мы дошли до нескольких узких ступеней. Тут коридор круто заворачивал назад, а потом снова делал резкий поворот в прежнем направлении и превращался в большую, плохо освещенную пещеру. Весь пол ее оказался сплошь покрытым отвратительными ядовитыми змеями!

Попытка пересечь пещеру привела бы к немедленной смерти. Я упал было духом, но вовремя вспомнил, что Турид и Матаи Шанг собирались же каким-то образом пройти сквозь эту пещеру, и сообразил, что существует какой-то обход.

Если бы мне не повезло подслушать разговор жрецов, мы бы, наверное, спокойно вошли в грот и ступили в эту кишащую массу. Хватило бы одного шага, чтобы погибнуть.

Эти змеи были первыми пресмыкающимися, которых я встретил на Барсуме. Только в музеях Гелиума я видел окаменелые остатки вымерших, как предполагали, пород, живые экземпляры которых сейчас ползали передо мной. Более омерзительных чудовищ мне не приходилось видеть. Было бы бесполезно описывать их земным людям, потому что ничего общего не было у них ни с одним когда-либо живущим на Земле существом прошлого и настоящего времени. Их яд – неслыханной силы, так что по сравнению с ними наша кобра казалась бы безвредной, как дождевой червь.

Едва увидев нас, они бросились ко входу, где мы стояли, но ряд радиоламп заставил их остановиться. Они, очевидно, не смели преодолеть этот световой барьер. В коридорах ни одного пресмыкающегося нам не встретилось, значит, их удерживал именно свет.

Я оттащил Вулу немного назад и тщательно осмотрел пещеру. Когда мои глаза привыкли к тусклому свету, мне удалось различить в дальнем конце помещения низкую галерею, от которой начиналось несколько коридоров. Подойдя поближе к порогу, я увидел продолжение галереи и понял, что она огибает весь грот. Взглянув наверх, я, к своей радости, заметил, что над нами, на высоте не более фута над головой, открывается вход в галерею. Я немедленно вскочил туда и позвал за собою Вулу.

В галерее пресмыкающихся не было, путь до противоположного края ужасной пещеры был свободен. Мы быстро прошли ее и благополучно спрыгнули в нижний коридор.

Минут через десять мы оказались в огромном круглом помещении, выложенном белым мрамором. Стены его были сплошь покрыты странными золотыми иероглифами перворожденных, в середине возвышалась гигантская круглая колонна, упиравшаяся в высокий купол. Разглядывая ее, я заметил, что она медленно вращается. Мы достигли оси храма Солнца!

Где-то надо мной находились Дея Торис, Файдора, дочь Матаи Шанга, и Тувия, красная девушка из Птарса. Но как добраться до них – оставалось все еще неразрешимой загадкой.

Медленно начал я обходить колонну, выискивая какой-нибудь вход в нее. Обогнув половину колонны, я увидел на полу небольшую радиозажигалку. Откуда в таком скрытом, почти недоступном месте могла взяться зажигалка? Я поднял ее. На ней был вырезан герб дома Турида. «Значит, я на верном пути!» – подумал я радостно и сунул безделушку в небольшую сумку на поясе. С новым рвением принялся я искать вход в колонну. Вскоре я действительно наткнулся на небольшую дверцу, так искусно замаскированную, что менее внимательный наблюдатель прошел бы мимо нее.

Эта дверь вела внутрь темницы, но как открыть ее? Не видно было ни замка, ни кнопки. Я несколько раз тщательно осмотрел каждый дюйм ее поверхности, но не нашел ничего, кроме крошечного отверстия почти в самом центре. Оно было немногим больше булавочной головки и казалось случайной царапиной.

Я старался заглянуть в эту дырочку, но никак не мог понять, проходила ли она насквозь (по крайней мере, никакого света за ней не было видно). Затем приложил к ней ухо и прислушался: ни одного звука. Вула не спускал глаз с двери. На его чутье можно было положиться. Я решил окончательно удостовериться, что нахожусь на верном пути, и, притворяясь, что отхожу от двери, позвал Вулу и приказал ему следовать за собой. Минуту он колебался, а затем прыгнул, визжа и дергая меня за пояс. Я сделал еще несколько шагов, чтобы посмотреть на его реакцию.

Он потащил меня обратно прямо к загадочной двери и снова занял свое место перед гладким камнем, не сводя глаз с его блестящей поверхности. Целый час я промучился над загадкой этой двери.

Сначала я стал тщательно перебирать в памяти все обстоятельства преследования Турида. Турид пришел этой дорогой и проник за эту дверь, которая теперь преграждала путь мне. Но как он сделал это? Затем я вспомнил о приключениях в таинственной пещере в Золотых Скалах в тот день, когда освободил Тувию. Тогда она вставляла тонкий ключ, наподобие иглы, в замочную скважину, очень похожую на ту, которая была передо мной. Она открыла этой иглой дверь в таинственную комнату, где Тарс Таркас бился насмерть с дикими бенсами.

Не попробовать ли мне ввести какое-нибудь острие в эту маленькую дырочку? Я поспешно высыпал на пол все содержимое своей сумки. Если б только мне найти тонкую стальную проволоку!

Среди всевозможных предметов, которые можно найти в сумке марсианского воина, мне попалась радиозажигалка черного датора. Я хотел отложить ее в сторону, но вдруг случайно заметил странные знаки, выцарапанные, по-видимому, недавно на золотом футляре. Простое любопытство заставило меня рассмотреть поближе эти знаки, но то, что я прочел, в первую минуту ничего мне не сказало. Это был какой-то шифр или код, написанный в три ряда, один под другим:

3 – 50 с.

1 – 1 м.

9 – 25 с.

Смысла в этих цифрах я не усмотрел и намеревался уже сунуть зажигалку обратно в сумку, когда в моей памяти всплыл разговор между Лакором и его товарищем. Я отчетливо вспомнил, как младший жрец, издеваясь, приводил слова Турида: «А что ты думаешь об этой странной истории со светом? Пусть свет горит с силой трех радиоединиц в продолжении пятидесяти секунд» – ведь это первый ряд знаков на футляре!

Вся формула подходила как нельзя лучше, но что бы это могло значить?

Вдруг мне показалось, что я понял, и, выхватив из сумки сильное увеличительное стекло, принялся тщательно исследовать мрамор вокруг отверстия. Я едва удержался от торжествующего восклицания! Поверхность была усеяна едва заметными частицами обуглившихся электродов, которые осыпаются с зажигалок! Очевидно, радиозажигалка прикладывалась к этому отверстию в продолжение многих веков. Для чего? Ответ был ясен: механизм замка приводился в действие световыми лучами, и я, Джон Картер, держал в руках описание секретного шифра, нацарапанное рукою моего врага на его собственной вещи!

В золотой браслет на моей руке был вставлен барсумский хронометр, отмечавший секунды, минуты и часы марсианского времени. С необычайной тщательностью приступил я к операции: приложил зажигалку к отверстию и регулировал силу света посредством небольшой пружины, находящейся сбоку от футляра.

Сперва в продолжение пятидесяти секунд я осветил отверстие тремя радиоединицами, затем в течение одной минуты дал ток в одну радиоединицу, наконец, на двадцать пять секунд включил девять радиоединиц. Эти последние двадцать пять секунд были самыми долгими секундами в моей жизни: откроется ли замок по истечении этого бесконечного времени или нет?

Двадцать три! Двадцать четыре! Двадцать пять!

Я потушил свет. Семь секунд ждал. С замком не происходило никаких изменений. Неужели все усилия оказались тщетными? Но что это? Вызвало ли нервное напряжение галлюцинацию или дверь действительно шевельнулась? Медленно и беззвучно сдвигался в сторону массивный камень: нет, это не галлюцинация!

Дальше и дальше отъезжала дверь, пока не открылся узкий коридор, который шел параллельно наружной стене. Едва проход освободился, я и Вула проскочили внутрь, и затем дверь бесшумно закрылась за нами.

За поворотом я увидел слабый свет. Мы кинулись туда и очутились в небольшой круглой ярко освещенной зале. В самом центре храма Солнца. Вверх мимо внутренних стен камер вела спиральная лестница. Где-то надо мной была Дея Торис, если только Турид и Матаи Шанг не успели ее похитить.

Я стал подниматься по лестнице, но Вула внезапно начал вести себя так, что я подумал, будто он взбесился: он прыгал взад и вперед, дергал меня за руки и за пояс. Я оттолкнул его и снова ступил на лестницу, но он схватил зубами мою руку и потащил обратно. Ни крики, ни удары не помогали, он не выпускал меня, я был во власти дикого животного. Конечно, я мог бы левой рукой нанести ему удар кинжалом, но не было сил убить старого друга.

Он потащил меня обратно в зал, к стороне, противоположной той, откуда мы вошли. Оказывается, там была другая дверь, которая вела в коридор, круто спускавшийся вниз. Вула без колебаний повлек меня и остановился. Встав между мной и дверью, он глянул мне в лицо, как бы спрашивая, хочу ли я добровольно следовать за ним или он должен будет снова прибегнуть к силе.

Взглянув на правую руку, на которой ясно выступали следы его страшных клыков, я решил идти за ним. В конце концов, его необыкновенное чутье могло быть точнее, чем мой человеческий разум.

Какое счастье, что я послушался его! Пройдя немного, мы внезапно попали в освещенный лабиринт проходов, отделенных друг от друга хрустальными перегородками. Сперва мне показалось, что это одно обширное помещение, так прозрачны были стены коридоров. Однако я быстро убедился в обратном и стал осторожнее после того, как несколько раз ударился о прочные стеклянные стены.

Мы прошли несколько футов, как Вула вдруг издал страшное рычание и кинулся на перегородку слева от нас.

Отзвуки этого ужасного воя еще отдавались в подпочвенных коридорах, когда я разглядел то, что вызвало возбуждение верного пса. Далеко слева, как бы в тумане, сквозь множество толстых стен смутно проступали фигуры восьми людей – трех женщин и пяти мужчин.

В ту же минуту, очевидно, испуганные воем Вулы, они остановились и оглянулись. Внезапно одна из женщин протянула ко мне руки, и даже на таком большом расстоянии я увидел, что губы ее зашевелились, – это была Дея Торис, моя вечно прекрасная, вечно юная Дея Торис! С ней были Тувия, Файдора, ее отец, Турид и трое жрецов. Турид издали погрозил мне кулаком, а двое жрецов грубо схватили за руки Дею Торис и Тувию и повлекли их за собой. Минуту спустя они скрылись в каменном коридоре за стеклянным лабиринтом.

Говорят, что любовь слепа. Но такая великая любовь, как любовь Деи Торис, позволила ей узнать меня сквозь туманную даль хрустального лабиринта даже под личиной жреца!

4. Потайная башня

У меня нет желания пересказывать вам события тех монотонных, утомительных дней, когда Вула и я совершали свой путь сквозь стеклянный лабиринт, сквозь темные, извилистые ходы в глубине Золотых Скал и долины Дор, пока наконец не вышли на склоны горы Оц, как раз над долиной Потерянных Душ. Это жалкое чистилище Барсума населено несчастными, которые не решились продолжать паломничество в долину Дор и уже не могли вернуться во внешний мир.

Здесь след похитителей Деи Торис вел вдоль подножия гор, через крутые обрывы, по краю страшных пропастей, иногда заводил меня опять в долину, где мне еще не раз пришлось воспользоваться своим мечом.

Наконец мы подошли к узкому ущелью, которое с каждым шагом делалось все круче и непроходимее и заканчивалось могучей крепостью, смыкавшейся с высокими скалами. Это было тайное убежище Матаи Шанга, отца жрецов. Здесь, окруженный горсткой правоверных, жил хеккадор древней веры, некогда властвовавшей над всем Барсумом. Отсюда посылал он свои духовные наставления тем немногим народам, которые упорно держались старой религии.

Солнце садилось, когда мы достигли неприступных стен старой крепости. Опасаясь быть замеченным, я спрятался с Вулой за гранитную глыбу в зарослях колючего красного кустарника, который покрывает бесплодные склоны Оца. Мы лежали, пока не наступила полная темнота, затем выползли и приблизились к крепостным стенам.

По небрежности ли или из сознания полной неприступности убежища, массивные ворота оказались приоткрытыми. За ними виднелась группа стражников, весело смеющихся и занятых одной из непонятных мне барсумских игр. Ни один из них не принадлежал к партии, сопровождавшей Матаи Шанга и Турида. Поэтому, вполне полагаясь на свой маскарадный костюм, я смело прошел сквозь ворота и остановился перед ними.

Люди прекратили игру и взглянули на меня без признаков подозрения. Точно так же взглянули они на Вулу, недовольно ворчавшего.

– Каор! – произнес я марсианское приветствие.

Воины встали и поздоровались со мной.

– Я только что прибыл с Золотых Скал, – продолжал я, – и мне необходима аудиенция у хеккадора Матаи Шанга. Где я могу найти его?

– Следуй за мной, – сказал один из стражников и повел меня через внешний двор ко второй крепостной стене.

Удивительная легкость, с которой мне удалось обмануть их, почему-то не вызвала у меня никаких подозрений. Вероятно, мои мысли полностью были заняты мимолетным видением возлюбленной, ни о чем другом я думать тогда не мог и поэтому добровольно и так беспечно последовал за своим провожатым прямо в объятия смерти. Позже я узнал, что шпионы за несколько часов предупредили жрецов о моем приходе. Ворота были оставлены открытыми нарочно, чтобы заманить меня. Стражники великолепно сыграли свою роль. И я, опытный воин, преодолевший столько опасностей, попал, как мальчишка, в расставленную мне ловушку!

В дальнем углу двора виднелась узкая дверь; сторож вынул ключ и отворил ее, затем, отступив назад, он жестом пригласил меня войти и сказал:

– Матаи Шанг во внутреннем дворе.

Я спокойно вошел с Вулой в открытую дверь. Она быстро захлопнулась за нами, щелкнул замок. Насмешливый хохот, донесшийся в этот момент из-за толстой стены, был первым предупреждением о том, что все не так гладко, как мне представлялось.

Я очутился в маленькой круглой комнате внутри стены. Передо мной была дверь, которая, по всей вероятности, вела во внутренний двор. Минуту я колебался. У меня возникли подозрения. Однако, пожав плечами, я открыл дверь и шагнул во внутренний двор, освещенный факелами.

Прямо против меня возвышалась массивная башня высотой в триста футов. Это был прекрасный образец архитектуры в новом барсумском стиле; вся поверхность ее была покрыта сложным, вычурным орнаментом. На высоте тридцати футов находился широкий балкон, на котором действительно стоял Матаи Шанг. Его окружали Турид, Файдора, Тувия и Дея Торис – обе последние были закованы. Несколько воинов-жрецов охраняли их.

Когда я вышел во двор, глаза всех находившихся там устремились на меня. Злая усмешка искривила тонкие губы Матаи Шанга. Турид бросил мне какое-то оскорбление и с фамильярным видом положил руку на плечо моей возлюбленной. Я увидел, как с яростью тигрицы обернулась она к нему и сильно ударила его своими цепями.

Он, наверное, прибил бы ее, если бы не вмешался Матаи Шанг. Я сразу же заметил, что оба союзника были не слишком дружески расположены друг к другу. Матаи Шанг надменно и властно объяснил перворожденному, что принцесса Гелиума является его личной собственностью и никто другой трогать ее не смеет. В отношении Турида к бывшему хеккадору тоже не было заметно особого почтения.

После этого Матаи Шанг обратился ко мне.

– Человек Земли, – сказал он, – ты заслужил гораздо более страшную казнь, чем та, к которой наша слабая власть может приговорить тебя. Но чтобы смерть твоя сегодня была вдвойне горше, знай, что, как только ты умрешь, твоя вдова сделается на целый марсианский год женой Матаи Шанга, хеккадора жрецов. К концу же этого срока, как полагается по нашему обычаю, она будет смещена. Но она не станет вести спокойную и почетную жизнь высшей жрицы в какой-нибудь святой обители, как это обычно бывает. Она сделается предметом забавы моих помощников и, может быть, твоего врага датора Турида.

Он ожидал, очевидно, взрыва ярости с моей стороны, что сделало бы его месть еще слаще. Но я не доставил ему такой радости, а, наоборот, вызвал досаду, и это лишь усилило его ненависть ко мне. Я был уверен, что в случае моей смерти Дея Торис найдет способ умереть раньше, чем им удастся опозорить ее.

Из всех предметов, которые почитают жрецы, самым святым является для них желтый парик, прикрывающий их лысую голову, и золотой обруч с драгоценным камнем, обозначающим принадлежность к десятому циклу. Зная это, я снял парик и обруч и с пренебрежением бросил их на плиты двора. Затем я спокойно вытер ноги о желтые кудри, а когда с балкона раздались крики бешенства, плюнул прямо на священную диадему.

Матаи Шанг затрясся от гнева, но на губах Турида промелькнула довольная улыбка. Для него эти вещи не были священными. Я не хотел, чтобы мой поступок доставил ему слишком много удовольствия, и воскликнул:

– Я поступил так же со святынями Иссы, вашей шарлатанской богини вечной жизни, перед тем как швырнул ее саму на растерзание толпе.

Эти слова прекратили веселье Турида. Он был одним из любимцев Иссы.

– Покончим с этим богохульником! – вскричал он, обернувшись к отцу жрецов.

Матаи Шанг встал и, перегнувшись через перила балкона, издал зловещий клич. Подобный клич в былые времена раздавался в Золотых Скалах с маленького выступа, выходящего на долину Дор: жрецы таким образом созывали полчища белых обезьян и растительных людей на кровавый пир, жертвами которого были несчастные, плывущие по таинственной реке Исс к мертвому озеру Корус.

– Выпустите смерть! – закричал отец жрецов.

Немедленно внизу башни открылись двенадцать дверей, и двенадцать злобных бенсов выскочили во двор.

Не в первый раз встречался я лицом к лицу со свирепым марсианским львом, но мне никогда не приходилось видеть перед собой целую дюжину: несмотря на помощь Вулы, у такой неравной борьбы мог быть только один итог.

Ослепленные факелами, звери на минуту остановились. Но вскоре глаза их привыкли к свету, они увидели меня и Вулу и, ощетинив гривы, с глухим ревом приблизились к нам, размахивая своими сильными хвостами.

В последнюю минуту своей жизни я бросил прощальный взгляд на Дею Торис. Ее прекрасные черты исказились ужасом. Глаза наши встретились, она протянула ко мне руки и бросилась бы вниз, если бы стражники силой не удержали ее. Когда бенсы были уже близко, она отвернулась и закрыла лицо руками.

Внезапно мое внимание привлекла Тувия из Птарса. Прекрасная девушка перегнулась через перила балкона, глаза ее возбужденно сверкали. Через минуту бенсы набросятся на меня, а в лице Тувии не было и толики печали. Я не понимал загадочного взгляда красной девушки. Она не могла радоваться при виде страшной трагедии, которая должна была вскоре разыграться, ее действия имели какой-то тайный смысл.

На долю секунды у меня в голове мелькнула мысль положиться на свои земные мускулы и прыгнуть на балкон. Но как оставить на съедение страшным зверям своего верного Вулу? Бросать товарища в беде на Барсуме не принято, да это и не в моих правилах.

Я только тогда понял причину возбуждения Тувии, когда с ее губ сорвался тихий мурлыкающий напев. Однажды я уже слышал его: так Тувия созывала свирепых бенсов и повлекла их за собой, как пастушка ведет стадо послушных ягнят. При первых звуках странной мелодии бенсы остановились и обернулись, желая найти источник знакомого зова. Вскоре они увидели красную девушку на балконе и радостно заурчали.

Стражники подскочили к Тувии, чтобы оттащить ее, но она успела сказать что-то зверям. Все как один, они повернули назад и спокойно направились в свои помещения.

– Тебе нечего их больше бояться, Джон Картер! – прокричала она. – Они не причинят никакого вреда ни тебе, ни Вуле.

Это все, что мне нужно было знать! Теперь ничто не мешало мне прыгнуть на балкон. Я взял разбег, высоко подскочил и ухватился за нижний выступ балкона. На балконе поднялось дикое смятение. Матаи Шанг отшатнулся, а Турид подскочил с обнаженным мечом, чтобы столкнуть меня вниз.

Снова Дея Торис размахнулась своими тяжелыми оковами и отогнала его. Тогда Матаи Шанг грубо схватил ее за талию и потащил в башню.

Минуту Турид колебался, но затем, как бы боясь, что отец жрецов убежит от него с Деей Торис, тоже бросился за ними следом.

Одна Файдора сохранила присутствие духа. Она приказала двум стражникам скорее увести Тувию, остальным она велела остаться и помешать мне следовать за Деей Торис. Потом она обернулась ко мне и воскликнула:

– Джон Картер! В последний раз Файдора, дочь святого хеккадора, предлагает тебе свою любовь. Прими ее – и твоя принцесса будет возвращена ко двору ее деда, а тебя ожидает счастье. Ты не можешь спасти ее теперь. Откажись – и Дею Торис постигнет судьба, уготовленная ей моим отцом. Они уже там, куда даже ты не сможешь добраться. Если ты отвергнешь меня – тебя ничто не спасет! Дорога в крепость святых жрецов была для тебя легкой, но отсюда тебе выхода нет. Отвечай же!

– Ты уже знала мой ответ, Файдора, – сказал я, – еще раньше, чем произнесла свои слова. Дорогу! – закричал я стражнику. – Джон Картер, принц Гелиума, хочет пройти!

С этими словами я перепрыгнул через низкую балюстраду балкона и замер с обнаженным мечом, ожидая врагов.

Их было трое. Файдора, вероятно, догадалась, каков будет исход битвы. Она повернулась и убежала в ту минуту, когда я отказался от ее предложения. Стражники не ожидали нападения. Они бросились на меня все трое одновременно, и в этом было мое спасение. Узкий балкон не позволял им развернуться, они толкались и мешали друг другу. А первый из них сам напоролся на мой меч.

Вид крови пробудил во мне боевой пыл. Меч летал по воздуху с быстротой и точностью, которая приводила в отчаяние двух оставшихся жрецов. Когда наконец я поразил одного из них, другой опрометью бросился бежать. Надеясь, что он побежит вслед за Матаи Шангом, я не стал его удерживать и поспешил за ним. Лестница привела нас в небольшую комнату с единственным окном, выходящим на скалы Оца и долину Потерянных Душ.

Обезумевший от ужаса жрец подскочил к стене, противоположной окну, и стал отчаянно царапать ее. Я сразу понял, что здесь должен быть потайной выход из комнаты, и помедлил, чтобы он смог открыть дверь. Мне не нужна была смерть этого несчастного слуги – я хотел только найти путь к Дее Торис.

Но несмотря на все его усилия, стена не поддавалась, и он наконец отступился и повернулся ко мне.

– Иди своей дорогой, жрец, – сказал я ему, указывая на лестницу. – У меня нет злобы на тебя, и твоя жизнь мне ни к чему. Ступай!

Вместо ответа он бросился на меня с мечом. Это было так неожиданно, что я чуть не упал от первого удара. Мне ничего другого не оставалось, кроме как дать ему то, что он искал, и как можно скорее. Ведь в это время Матаи Шанг и Турид убегали с Деей Торис и Тувией!

Жрец был искусным бойцом, а главное, необыкновенно хитрым и неразборчивым в средствах. Казалось, он никогда не слышал, что существуют определенные правила поединка, переступить которые не осмелился бы ни один честный барсумский воин. Он даже стащил со своей головы священный парик и бросил его мне в лицо, чтобы ослепить меня перед решающим нападением.

Но это ему не удалось – я вывернулся. Мне не раз приходилось сражаться со жрецами, и, хотя никто из них не рисковал прибегнуть к этому трюку, я хорошо знал об их вероломстве, а потому всегда был настороже в ожидании какого-нибудь нового дьявольского приема.

Но наконец он перешел всякие границы. Он вытащил свой кинжал, метнул его, как копье, а сам бросился на меня с мечом. Простым круговым движением я поймал летящий кинжал и отбросил его далеко назад, так, что он со звоном ударился о стену. Сам же я отскочил в сторону и, когда мой противник стремительно пронесся мимо меня, нанес ему смертельный удар. Меч вонзился в тело жреца по самую рукоятку, и он с отчаянным воплем рухнул на пол.

Я бросился к стене, которую жрец пытался открыть. Мне нужно было во что бы то ни стало разгадать секрет замка, но все попытки были тщетны. В отчаянии я решил разбить камень, но он мог выдержать какие угодно натиски. В непоколебимом упорстве безжизненной материи чудился какой-то осмысленный вызов. Действительно, я готов был поклясться, что услышал из-за стены слабый насмешливый хохот.

Смирившись с бесплодностью своих усилий, я подошел к единственному окну комнаты.

На склонах горы Оц и в далекой долине не происходило ничего интересного. Мое внимание привлекли уходящие в небо стены башни, сплошь покрытые орнаментом. Где-то внутри этой каменной громады скрывали от меня Дею Торис! Может быть, эта стена – единственный путь, по которому я могу к ней прийти. Риск был большой, но ведь речь шла о судьбе самой замечательной в мире женщины.

Я глянул вниз. Огромные зубчатые глыбы гранита лежали, будто парапет, на краю страшной пропасти, над которой высилась башня. Стоило сделать одно неловкое движение, стоило пальцам на секунду ослабнуть – верная смерть ждала меня или на гранитных глыбах, или на дне пропасти!

Однако другого пути не было! Должен сознаться, что слегка вздрогнул, когда переступил на внешний выступ окна и начал свой отчаянный подъем. К своему ужасу, я понял, что, в отличие от орнаментов гелиумских зданий, края всех линий в орнаменте этой башни были закруглены, так что держаться за них было очень неудобно.

В пятидесяти футах надо мной начинались ряды каменных рустов. Они опоясывали башню на расстоянии двух футов друг от друга. Так как каждый руст выступал на четыре или пять дюймов за поверхность башни, они представляли сравнительно легкий путь для подъема. Если б только мне удалось достичь первых рядов!

Медленно, с трудом карабкался я все выше, стремясь добраться хотя бы до ряда нижних окон. Там я надеялся найти более простой путь. Иногда я так слабо держался за толстые круглые края орнамента, что случайный кашель, чиханье или легкое дуновение ветерка могли сбросить меня в глубину.

Наконец мои пальцы коснулись оконного карниза. Я уже собирался вздохнуть с облегчением, когда сверху из раскрытого окна до меня донеслись голоса.

– Он никогда не сможет разгадать секрет дверного замка, – это был голос Матаи Шанга. – Идем скорей к верхнему ангару. Нам нужно быть далеко на севере раньше, чем он найдет другой путь, хотя последнее кажется мне невозможным.

– Все возможно для этого проклятого калота, – ответил другой голос, в котором я узнал голос Турида.

– Тогда поспешим, – сказал Матаи Шанг. – Но на всякий случай я оставлю здесь двух стражников, которые должны будут охранять эту лестницу. Потом они сядут на другой аэроплан и догонят нас в Каоле.

Мои руки так и не ухватились за оконную раму. При первых звуках голосов я весь сжался, судорожно вцепившись в выступ руста. Если бы меня сейчас увидел Турид! Ему стоило только высунуться в окно и острием меча столкнуть меня в бездну.

Вскоре звук голосов сделался слабее, и я снова возобновил свой рискованный подъем. Он стал еще труднее, потому что теперь я должен был старательно избегать окон.

Матаи Шанг упомянул об ангаре и аэроплане – это значит, что местом моего назначения должна была стать крыша здания, и я бодро принялся карабкаться к этой далекой цели. Самая опасная часть пути была уже позади, и я с облегчением преодолевал последние ряды рустов.

В десяти футах от крыши стена слегка наклонялась внутрь. Ползти наверх стало легче, и вскоре мои усталые пальцы ухватились за верхний карниз. Я приподнялся немного над поверхностью крыши и увидел, что аэроплан уже готов к отлету. На палубе находились Матаи Шанг, Файдора, Дея Торис, Тувия и несколько жрецов-воинов. Турид стоял рядом с аэропланом и собирался перейти на палубу.

Он был не более чем в десяти шагах от меня и смотрел в противоположную сторону, но вдруг случайно обернулся. Наши глаза встретились, на его лице появилась злорадная ухмылка, и он подскочил ко мне, пока я пытался перелезть через карниз. Дея Торис, очевидно, тоже увидела меня, потому что она испустила пронзительный крик предостережения. В ту же минуту Турид размахнулся ногой и ударил меня прямо в лицо. Я пошатнулся, как сраженный бык, и полетел вниз.

5. По дороге в Каол

Если судьба и бывает ко мне жестока, то, вероятно, все же есть и милосердное провидение, которое оберегает меня. Я падал в страшную бездну и считал себя уже погибшим. Турид, очевидно, думал так же, потому что даже не потрудился взглянуть вниз, а повернулся и сразу же сел в поджидающий его аэроплан.

Но я пролетел всего лишь десять футов: петля моего ремня зацепилась за один из выступов руста, и я повис в воздухе. Я долго не мог поверить в чудо, которое спасло меня от неминуемой смерти, и продолжал болтаться на ремне почти без памяти, обливаясь холодным потом.

Наконец осторожно, с неимоверными усилиями, я снова ухватился за камень. Однако подыматься я не решался, ведь наверху меня мог поджидать Турид. Но вскоре послышалось жужжание пропеллера. С каждой секундой оно становилось все слабее и слабее: аэроплан взял направление на север, и наверняка Турид улетел вместе со всеми.

Я бесшумно полез обратно на крышу, но должен сознаться, что в тот момент, когда мне снова пришлось поднять голову над карнизом, ощущение было не из приятных. К моему облегчению, на этот раз крыша оказалась пуста, и через минуту я уже стоял на взлетной площадке.

Добежать до ангара и вывести из него единственный стоящий там аэроплан было делом нескольких минут. И когда оба жреца-воина, которых Матаи Шанг оставил для предупреждения всяких случайностей, показались на крыше, я, посмеиваясь, пролетел над ними. Затем я быстро нырнул во внутренний двор, где оставил Вулу. К моей огромной радости, верное животное было еще здесь. Все двенадцать бенсов лежали на пороге своего логовища, глядя на него и зловеще рыча, но они не ослушались приказания Тувии. Я благодарил судьбу, которая сделала ее укротительницей бенсов в Золотых Скалах и одарила особой способностью привязывать к себе этих свирепых зверей.

При виде меня Вула начал прыгать от радости и вскочил на палубу аэроплана, едва он коснулся плит двора. Пес так бурно проявлял свой восторг, что аэроплан чуть не ударился о каменную стену.

Провожаемые злобными криками стражников, мы вихрем поднялись над последним оплотом святых жрецов и помчались к северо-востоку, на Каол, куда направлялись Матаи Шанг и другие.

Поздно вечером я заметил далеко впереди маленькое пятнышко, в котором я опознал аэроплан. На нем была моя возлюбленная и мои враги!

За ночь я значительно нагнал неприятельское судно. Зная, что они, вероятно, заметили мой аэроплан и поэтому огней не зажгут, я нацелил на них свой «компас назначения». Этот поразительный марсианский прибор, один раз сориентированный на какой-либо предмет назначения, всегда указывает на него, независимо от его местоположения.

Всю ночь мы летели над низкими холмами и высохшими морями, над мертвыми городами и современными деревнями красных марсиан, над полосами культивированной почвы, которые идут вдоль водных путей и которые на Земле называют каналами Марса. На рассвете я увидел, что расстояние между нами значительно сократилось. Их аэроплан был больше моего и не такой быстрый, но все же он проделал огромный путь с тех пор, как началась погоня.

Смена растительности внизу свидетельствовала о том, что мы быстро движемся к экватору. Я был теперь так близко к неприятелю, что мог бы пустить в ход пушку, но боялся стрелять в судно, на котором находилась Дея Торис, хотя и видел, что ее на палубе нет.

Турид не был уверен в том, что преследую их именно я, но в самом факте чьей-то погони он не мог сомневаться. Своими руками наставил он на меня орудие, и минуту спустя радиоснаряд прожужжал над палубой моего аэроплана. Следующий выстрел черного оказался более метким: он попал в нос машины, разворотил резервуары и привел двигатель в негодность. Я едва успел привязать Вулу к палубе и прикрепить свой пояс к кольцу лафета, как аэроплан клюнул носом и начал падать.

Резервуары, находившиеся на корме, не были повреждены, поэтому машина снижалась медленно. Но Турид продолжал непрерывно стрелять, стараясь взорвать и их. Снаряд за снарядом пролетали они мимо или попадали в мой корабль, но каким-то чудом ни Вула, ни я не пострадали, а задние резервуары оставались целыми. Однако такое везение не могло продолжаться бесконечно. Я был уверен, что Турид успокоится только тогда, когда увидит меня мертвым. Поэтому, дождавшись разрыва следующего снаряда, я отпустил перила, за которые держался, и повис на поясе, раскачиваясь, как мертвое тело. Хитрость удалась. Турид прекратил стрельбу. Вражеский аэроплан начал быстро удаляться, и я понял, что снова спасен.

Поврежденная машина мягко коснулась почвы. Я освободил себя и Вулу, и мы покинули обломки нашего судна. Оказалось, что мы сели на опушку настоящего леса. Лес на умирающем Марсе – настолько редкое явление, что я до сих пор видел лес только в долине Дор, у мертвого озера Корус.

Из книг и рассказов путешественников я знал о загадочной стране Каол, которая лежит вдоль экватора, далеко на восток от Гелиума. Она расположена в глубокой котловине и отличается тропическим климатом. Населяют ее краснокожие, по виду, обычаям и образу жизни похожие на остальные красные народы Барсума. Я вспомнил, что этот народ принадлежал к числу тех немногих, которые продолжали упорно сохранять религию святых жрецов. Матаи Шанг должен был найти у них ласковый прием и убежище, а Джон Картер мог рассчитывать только на позорную смерть.

Изолированность каолян от прочих народов объясняется тем, что ни один водный путь не соединяет Каол с другими странами. Они и не нуждаются в воде, потому что их низинная почва достаточно сырая, чтобы давать жизнь роскошной тропической растительности. Эта страна со всех сторон окружена суровыми возвышенностями и пустынями, которые некогда были морским дном. Международной торговли на воинственном Барсуме не существует, и каждый народ живет сам по себе. По этим причинам сведения о дворе джеддака Каола были очень скудны и почти ничего не было известно о многочисленных странных племенах, которыми он управлял.

Случайные охотничьи экспедиции забредали иногда в этот забытый уголок Барсума, но туземцы всегда так враждебно встречали их, что даже дикие неведомые звери в каольских джунглях не привлекали в последние годы отважных искателей приключений.

Где-то на границе этой неведомой страны очутились мы с Вулой. Но в каком направлении искать Дею Торис? Как далеко идти? Обо всем этом я не имел ни малейшего представления.

Однако с Вулой дело обстояло не так. Едва я его развязал, как он, высоко подняв голову, принялся кружить по опушке леса. Вскоре он остановился и, обернувшись, чтобы удостовериться, что я иду за ним, бросился прямо в дебри в том направлении, которого мы держались во время полета.

Я бежал за Вулой, спотыкаясь на каждом шагу. Огромные кроны деревьев колыхались высоко над нами, густая листва совершенно закрывала небо. Понятно, почему каоляне обходились без воздушного флота! Их города, спрятанные в самой чаще этого могучего леса, были совершенно невидимы сверху. К ним могли спускаться только самые маленькие аэропланы, да и те рисковали разбиться.

Я не представлял себе, как Турид и Матаи Шанг приземлятся в этом лесу. Только потом я узнал, что в каждом большом городе Каола возвышается сторожевая башня, верхняя платформа которой находится на уровне вершин деревьев. На этих башнях днем и ночью дежурят дозорные и следят, не приближается ли к ним какой-нибудь враждебный флот. К одной из таких башен и пришвартовался хеккадор святых жрецов.

Чащу пересекал овраг. Когда мы с Вулой дошли до его дна, почва сделалась такой хлипкой, что мы еле-еле вытаскивали ноги. Вокруг буйно разрослась высокая трава, напоминавшая папоротник с красными и желтыми листьями; высота ее превышала мой рост на несколько футов. Мириады ползучих растений грациозными фестонами перекидывались с дерева на дерево: среди них я заметил несколько разновидностей странного марсианского растения «человек-цветок», цветы которого снабжены глазами и руками. С их помощью растения различают и ловят насекомых, служащих им пищей.

Здесь же я увидел отвратительное дерево-калот. Каждая ветка этого хищного растения величиной с большой куст и заканчивается сильными челюстями. Оно хватает и пожирает ими довольно крупных животных. Эти прожорливые чудовища несколько раз нападали на нас с Вулой.

Иногда встречались лужайки с более твердой почвой, где мы могли отдохнуть от утомительной ходьбы по душной трясине. На одной из таких лужаек я решил расположиться на ночь. В лесу в изобилии росли различные плоды. Я набрал их, и, так как марсианские калоты всеядны, мы вместе с Вулой отлично поужинали. Затем я улегся рядом с моим верным псом и крепко заснул.

Лес был уже окутан непроницаемым мраком, когда глухое рычание Вулы разбудило меня. Отовсюду мягкие звуки шагов крупных животных, то тут то там поблескивали злые зеленые глаза. Я вскочил, обнажив свой меч, и стал ждать.

Внезапно почти рядом со мной раздался дикий рык. Как было глупо с моей стороны выбрать для нас с Вулой такое ненадежное убежище на ночь! Следовало бы устроиться на ветках какого-нибудь дерева. Днем было сравнительно легко каким-нибудь образом поднять Вулу наверх, но теперь было слишком поздно. Не оставалось ничего другого, как стоять на месте и ожидать развития событий. Первый рык, казалось, был сигналом; после него начался оглушительный концерт. По-видимому, мы были окружены сотнями, а может быть, и тысячами свирепых хищников.

Весь остаток ночи мы провели под звуки этой адской музыки. Я так и не смог понять, почему звери не нападают. Наиболее вероятное объяснение – они почему-то никогда не отваживаются выходить на открытые поляны, заросшие красной травой.

На рассвете они все еще кружили вокруг нас, однако не пересекали границы поляны. Трудно было представить себе более страшное сборище свирепых чудовищ, чем то, которое оказалось перед нашими глазами.

Вскоре после восхода солнца они начали уходить в джунгли поодиночке и парами. Когда последний зверь наконец исчез, Вула и я снова отправились в путь.

В течение дня нам несколько раз приходилось видеть этих хищников, но, к счастью, всегда неподалеку оказывалась лужайка, на которой мы спасались, как на острове.

К полудню мы добрели до хорошей дороги, которая шла в нужном направлении. По всей видимости, она была проложена искусными строителями и казалась старинной, но вместе с тем не заброшенной: движение по ней, очевидно, бывало весьма оживленным. Из всего этого я сделал вывод, что она ведет, вероятно, в один из главных городов Каола.

Только мы ступили на нее из джунглей, показалось огромное чудовище, которое бешено помчалось по дороге навстречу нам. Вообразите себе, если можете, шершня величиной с быка, и вы будете иметь лишь слабое представление о свирепом виде того чудовища, которое налетело на меня.

Мой меч казался жалкой игрушкой по сравнению с его ужасными челюстями и ядовитым жалом на хвосте. Я не надеялся, что мне удастся спастись от его молниеносных движений или спрятаться от сотни его глаз, покрывающих три четверти его отвратительной головы. Этими глазами страшное существо могло смотреть одновременно во всех направлениях.

Даже мой сильный и грозный Вула оказался беспомощен перед этим кошмаром, как котенок. Бежать было бесполезно, так что я остался на месте, решив умереть в бою.

Огромный шершень уже налетел на нас. Если бы мне удалось поразить ядовитые железы, питающие жало, борьба была бы не столь неравной. Поэтому я приказал Вуле броситься на голову чудовищу и по возможности не выпускать ее. Могучие челюсти десятинога сомкнулись на безобразной голове врага, а блестящие клыки вонзились в огромные глазные отверстия. Одновременно я нырнул под грузное туловище, которое приподнялось, стараясь жалом поразить Вулу.

Положение было крайне опасно и грозило немедленной смертью, потому что увернуться от жала было трудно; но я размахнулся мечом и отрубил смертоносное оружие врага по самое туловище. В ту же минуту одна из сильных задних ног чудовища как тараном ударила меня в грудь и отбросила за широкую дорогу в заросли. Я упал, тяжело дыша. Тело ныло, и все же мне повезло, что я пролетел мимо деревьев. Если бы я ударился об одно из них, то наверняка был бы тяжело ранен, а может быть, и убит – с такой силой пнул меня этот монстр.

Я едва держался на ногах, но, шатаясь, побрел на помощь Вуле. Чудовище кружило в десяти футах от земли и бешено размахивало всеми шестью конечностями, стараясь стряхнуть вцепившегося Вулу. Никогда, даже во время неожиданного падения с аэроплана, я не выпускал меча из рук. Теперь я подбежал к дерущимся и стал снизу колоть шершня острием меча. Он мог свободно улететь, но, очевидно, он так же не привык отступать перед опасностью, как Вула и я: он стремительно опустился и, прежде чем я успел отскочить, ухватил меня за плечо и поднял в воздух.

Страшилище било меня ногами и, вероятно, скоро превратило бы меня в лепешку, если бы не одно обстоятельство, положившее конец этой стычке.

Поднятый на несколько футов в воздух, я мог окинуть взором дорогу до ее поворота на восток. И вдруг, уже потеряв всякую надежду на спасение, я заметил, как из-за кустов показался красный воин. Он ехал не торопясь на великолепном тоте той породы, которую используют для передвижения красные люди, и в руках у него блестело длинное копье.

Увидев нас, он поскакал галопом. Длинное копье направилось в нашу сторону, и, когда всадник промчался под чудовищем, копье вонзилось в его туловище.

Шершень судорожно вздрогнул, челюсти его разжались, и я упал. Животное накренилось набок и рухнуло на землю вместе с Вулой, который так и не выпускал окровавленной головы.

В то время как я вставал и отряхивался, красный воин повернул к нам. Вула осознал, что враг лежит неподвижно, и выпустил его, затем по моему приказанию выполз из-под тела, придавившего его, и встал рядом.

Я подошел к незнакомцу, чтобы от всего сердца поблагодарить его, но он решительно перебил меня.

– Кто ты? – спросил он. – Как осмелился ты вступить в страну Каол и охотиться в лесах джеддака?

Но, заметив сквозь покрывавшие меня пыль и кровь белую кожу, он раскрыл глаза в изумлении и прошептал изменившимся тоном:

– Неужели ты святой жрец?

Я мог бы обмануть его, как обманывал многих других; но ведь я оставил свой желтый парик и диадему на камнях Матаи Шанга. В любом случае мой новый знакомый скоро узнал бы, что я не жрец.

– Я не жрец, – признался я откровенно и, отбросив всякую осторожность, прибавил: – Я - Джон Картер, принц Гелиума, чье имя, быть может, немного знакомо тебе.

Если глаза его расширились при мысли, что я святой жрец, то теперь они чуть не выскочили из орбит.

Я крепче сжал рукоятку своего меча, ожидая немедленного нападения. Однако его не последовало.

– Джон Картер, принц Гелиума, – тихо повторил он, как будто не мог поверить в истинность моих слов. – Джон Картер, самый могучий воин на Барсуме.

Он слез со своего тота и положил руку мне на плечо, что на Марсе означало дружеское приветствие.

– Моей обязанностью было бы убить тебя, Джон Картер, – сказал он, – но я всегда в глубине души восхищался твоей смелостью и верил в твою искренность. Я сам сомневаюсь в религии святых жрецов. Если бы при дворе Кулана Тита подозревали об этом, то мне грозила бы смерть. Если тебе понадобится помощь Торкара Бара, двара Каолянской дороги, только позови – и я приду!

Честность и благородство озаряли лицо воина, и я не мог не доверять ему. Титул двара Каолянской дороги объяснял его присутствие в этом диком лесу. Все проезжие дороги на Барсуме всегда охраняются самыми уважаемыми воинами, и служба эта считается очень почетной.

– Я уже в большом долгу перед тобой, Торкар Бар! – ответил я, указывая на труп чудовища, из которого торчало его длинное копье.

Красный человек улыбнулся.

– Счастье, что я подоспел, – сказал он. – Сита можно убить, только воткнув отравленное копье в его сердце. В этой части Каола мы всегда носим с собой длинные копья, острия которых пропитаны ядом самого сита. Ни один яд не действует на ситов так быстро, как их собственный. Смотри, – продолжал он, вытаскивая свой кинжал.

Он сделал надрез на трупе животного, немного повыше жала, и вытащил две железы, каждая из которых содержала в себе пять мер ядовитой жидкости.

– Таким образом мы пополняем наши запасы. Яд сита используется и в производственных целях. К счастью, сейчас эта страшная порода вымирает. Мы встречаем их сравнительно редко. В старые же времена ситы представляли собой настоящее бедствие для Каола. Эти чудовища целыми стаями налетали на города и уносили женщин, детей и даже воинов!

Пока он говорил, я размышлял о том, как объяснить этому человеку, что привело меня в его страну. Но тут он сам дал мне понять, что всякие объяснения излишни.

– А теперь несколько слов о тебе, Джон Картер, – сказал он. – Я не спрашиваю, зачем ты здесь. Можешь мне ничего не рассказывать. У меня есть глаза и уши. Вчера утром я видел компанию, которая прибыла в Каол с юга на небольшом аэроплане. Я прошу у тебя одного: дай мне слово, Джон Картер, что ты не замышляешь ничего плохого ни против народа Каола, ни против его джеддака.

– В этом я даю тебе слово, Торкар Бар, – ответил я.

– Мой путь лежит вдоль Каолянской дороги, далеко от города Каола, – продолжал он. – Я ничего не видел, слышишь? Джона Картера – меньше всего! Ты тоже не видел Торкара Бара и не слышал о нем. Понял?

– Вполне, – ответил я.

Он еще раз положил руку на мое плечо и сказал:

– Эта дорога ведет прямо в город Каол. Желаю тебе удачи!

И, вскочив на тота, он умчался, даже не оглянувшись назад.

Приближалась ночь, когда сквозь деревья я увидел высокую стену, окружавшую город. После встречи с Торкаром Баром мой путь обошелся без приключений. Редкие прохожие с удивлением смотрели на огромного калота, но я не вызывал у них подозрений, потому что предварительно покрыл все тело красной краской.

Как войти в хорошо охраняемый город Кулана Тита, джеддака Каола? На Марсе ни одного человека не пустят за ворота, если он не даст о себе правдивых и подробных сведений. Я не тешил себя надеждой, что у меня получится провести начальников стражи у городских ворот. Моим единственным шансом было пробраться в город тайком, под покровом темноты, а затем спрятаться в каком-нибудь густонаселенном квартале, где обнаружить меня будет очень трудно.

Я начал обходить высокую стену, выискивая способ перебраться на ту сторону. Вокруг стены все деревья из предосторожности были вырублены. Несколько раз пытался я вскарабкаться прямо на стену, но даже мои крепкие мышцы не могли справиться с этим хитро построенным укреплением. На тридцать футов вверх стена была скошена наружу, затем шла перпендикулярно на протяжении тридцати футов и, наконец, наверху была скошена внутрь. Поверхность ее была гладкая, как полированное стекло. После долгих попыток я вынужден был признать, что все-таки нашел барсумскую крепость, которую не способен одолеть.

Я печально удалился в лес и залег у широкой дороги, которая вела в город с востока.

6. В Каоле

Было уже светло, когда я проснулся от какого-то неясного звука. Казалось, будто кто-то пробирается сквозь чащу леса. Вула, ощетинившись, смотрел в сторону дороги, скрытой за густым кустарником.

Через некоторое время я и сам заметил, как между красными, желтыми и малиновыми листьями мелькает что-то зеленое и лоснящееся. Я приказал Вуле лежать спокойно и пополз на разведку. Спрятавшись за ствол толстого дерева, я принялся разглядывать длинную колеблющуюся линию зеленых воинов, скрывающихся в густых зарослях вдоль дороги. Линия тянулась, насколько хватало взгляда, и, по-видимому, доходила до самого Каола.

Это могло означать только одно: зеленые воины ожидали выступления отряда красных войск, чтобы неожиданно наброситься на них из засады.

Я не присягал джеддаку Каола, но он принадлежал к той же красной расе людей, что и Дея Торис, и я не мог равнодушно смотреть, как его воины будут перебиты жестокими демонами барсумских пустынь.

Осторожно вернулся я к тому месту, где оставил Вулу, и знаком приказал ему тихо следовать за мной. Пришлось сделать большой крюк, чтобы не попасть в руки зеленым воинам, и в итоге я благополучно вышел к городской стене.

Направо, всего в двухстах футах от меня, находились ворота, откуда, очевидно, должно было выступить войско краснокожих; но путь к ним преграждали зеленые воины. Если бы они заметили меня, мой план предупреждения каолян об опасности сразу потерпел бы крушение. Поэтому лучше было бежать к другим воротам, которые находились слева в миле от меня.

Я понимал, что известие, которое я несу, послужит мне лучшим пропуском в Каол. Должен сознаться, что причиной всех моих действий было скорее стремление пробраться в город, чем желание предотвратить столкновение зеленых с красными. Хотя я и люблю сражения, нельзя же вечно думать об одних удовольствиях! У меня было более важное и спешное дело, чем проливать кровь незнакомых мне воинов.

Только бы мне пробраться в город! Там, в суматохе, которую вызовет мое известие, я надеялся проникнуть как-нибудь во дворец джеддака. Я был уверен, что Матаи Шанг с его пленниками поселились именно там.

Но едва я сделал сотню шагов к дальним воротам, как услышал из-за стены мерный шум марширующего войска, бряцание оружия и визг тотов. Я понял, что войско каолян уже движется к ближайшему выходу.

Каждая минута была дорога! Сейчас ворота распахнутся, красные воины выступят на дорогу и, ничего не подозревая, попадут прямо в лапы зеленой смерти.

Я повернул обратно и быстро помчался вдоль края просеки. Я мчался своими знаменитыми прыжками, которые впервые принесли мне известность на Барсуме. Прыжки в тридцать, пятьдесят, сто футов – ничто для мускулов сильного земного человека в условиях слабой гравитации Марса.

Зеленые воины поняли, что их хитрость не удалась. Ближайшие вскочили, желая помешать мне. В тот же момент огромные ворота раскрылись и показались первые ряды краснокожих. Десяток зеленых воинов попытались перерезать мне дорогу, но они не подозревали, с кем имеют дело.

Я ни на йоту не уменьшил своей скорости и ринулся на них, нанося удары направо и налево. Я не мог не вспомнить тогда тех памятных боев, когда Тарс Таркас, джеддак тарков, самый могучий зеленый воин Барсума, стоял плечом к плечу со мной и мы вместе косили врагов, пока вокруг нас не выросла куча тел высотой с человеческий рост.

Когда зеленые воины перед воротами Каола начали сильно теснить меня, я перелетел через них и, на манер растительных людей, нанес одному из них смертельный удар по голове сверху.

Красные воины бежали из города по направлению к нам, а из джунглей навстречу им неслась дикая орда зеленых людей. Через минуту я очутился в центре жестокого кровавого побоища.

Каоляне были отважны, да и зеленые экваторианские воины оказались не менее воинственными, чем их жестокие сородичи умеренного пояса. Не раз бывали моменты, когда одна из сторон могла с честью отступить и таким образом прекратить сражение, но они неизменно возобновляли борьбу с тем же безумным ожесточением. И я понял, что бой кончится только полным уничтожением той или другой стороны.

Я, как всегда, отдался радости битвы. Мои подвиги не остались незамеченными каолянами – об этом свидетельствовали возгласы радостного одобрения, которыми они меня приветствовали.

Если вам иногда кажется, будто я слишком горжусь своими подвигами, вспомните, что война – мое призвание. Положим, ваше призвание – подковывать лошадей или писать картины. Если вы делаете это лучше ваших товарищей, то должны гордиться вашим превосходством над другими, иначе вы просто глупец. Итак, я откровенно горжусь, что на обеих планетах нет более великого бойца, чем Джон Картер!

В этот день я превзошел самого себя. Мне хотелось продемонстрировать свое боевое искусство туземцам Каола, чтобы завоевать их сердца и доступ в город. И я не разочаровал их.

Мы сражались весь день, пока дорога не оказалась пропитанной кровью и заваленной трупами. Бой все время велся на дороге, то ближе, то дальше от города, но ворота в Каол ни разу не подверглись серьезной опасности. Бывали минуты передышки, и я разговаривал с красными людьми, в рядах которых сражался. Один раз ко мне подошел сам джеддак Кулан Тит, положил руку на мое плечо и спросил мое имя.

– Я – Дотар Соят, – ответил я, вспомнив имя, которое дали мне тарки много лет тому назад. По их обычаю, это имя было составлено из имен первых двух воинов, убитых мною.

– Ты могучий воин, Дотар Соят! – сказал джеддак. – Когда битва кончится, я поговорю с тобой в большой зале для аудиенций.

Вокруг нас снова закипел бой и увлек нас в разные стороны, но я был доволен тем, что добился своего. С новыми силами и с радостной душой ринулся я в гущу событий и сражался до тех пор, пока последний зеленый воин не отступил к своим пустыням.

Только тогда я узнал, куда собиралось выступить в тот день красное войско. Оказалось, что Кулан Тит ожидал могущественного северного джеддака, единственного союзника каолян. Он хотел подобающим образом встретить гостя на расстоянии дневного перехода от Каола.

Теперь выступление оказалось отложенным до следующего утра. Кулан Тит не вызвал меня сразу после боя, но послал ко мне одного из дваров, который отвел меня в специально отведенную мне комнату в той части дворца, где жили начальники гвардии.

Здесь мы с Вулой провели спокойную ночь. Вула тоже сражался со мной весь день, как настоящая марсианская боевая собака. Такие собаки очень часто сопровождают на войне диких зеленых воинов.

Мы оба порядком пострадали в бою, но чудесные целебные мази Барсума оказали за ночь свое действие, и мы проснулись свежими и бодрыми.

Я позавтракал с несколькими каолянскими командирами и решил, что они такие же гостеприимные хозяева, как красные люди Гелиума, которые славятся вежливостью и прекрасным воспитанием. Едва мы закончили завтракать, как прибыл посланник от Кулана Тита с приглашением явиться к нему.

Когда я вошел в великолепный зал для аудиенций, джеддак поднялся со своего трона и пошел ко мне навстречу. Это было высшее отличие, которого удостаивались только чужеземные правители.

– Каор, Дотар Соят! – приветствовал он меня. – Я просил тебя прийти, чтобы передать тебе благодарность моего народа. Ты герой вчерашней битвы. Если бы ты не предупредил нас вовремя, мы наверняка попали бы в ловушку. Расскажи мне о себе: из какой ты страны и какое дело привело тебя ко двору Кулана Тита?

– Я из Хастора, – ответил я.

У меня действительно был небольшой дворец в этом южном городке, принадлежавшем Гелиуму.

– Мое присутствие в стране Каол, – добавил я, – вызвано несчастным случаем: мой аэроплан потерпел крушение на южной окраине вашего леса. Я искал вход в город Каол и заметил зеленых воинов, поджидающих в засаде ваши войска.

Может быть, Кулан Тит и удивился про себя, зачем моему аэроплану понадобилось подлетать к самой границе его владений, но он был настолько любезен, что не вдавался в дальнейшие расспросы.

Во время нашего разговора вошли еще какие-то посетители. Я не видел их лиц до тех пор, пока Кулан Тит не направился к ним, чтобы представить их мне. Я повернулся и с трудом смог сохранить спокойствие: передо мной стояли мои злейшие враги и слушали, как Кулан Тит расточал мне хвалебные речи.

– Святой хеккадор святых жрецов! – сказал джеддак. – Благослови Дотара Соята, доблестного чужеземца из далекого Хастора, чей чудесный подвиг и поразительная храбрость спасли вчера Каол.

Матаи Шанг шагнул вперед и положил руку мне на плечо. Лицо его не дрогнуло: очевидно, моя красная кожа вновь, как уже было однажды, сделала меня неузнаваемым. Он ласково поговорил со мной и представил меня Туриду. Черный тоже, по-видимому, ничего не заметил. Затем Кулан Тит, к моему удовольствию, занялся подробным рассказом о подвигах, которые я совершил на поле сражения. Самое большое впечатление на него произвела моя подвижность, и он снова и снова расписывал, как я ловко раскроил противнику череп, перелетая через него.

Мне показалось, что в этот момент глаза Турида расширились от удивления, и он несколько раз принимался пристально разглядывать меня. Не пробуждались ли у него подозрения? А затем Кулан Тит вздумал еще некстати упомянуть дикого калота, который сражался рядом со мной, и я увидел, что в глазах Матаи Шанга тоже мелькнуло какое-то беспокойство. Или мне это только почудилось?

В завершение аудиенции Кулан Тит пожелал, чтобы я сопровождал его в поездке навстречу гостю, и поручил командиру подобрать мне приличные доспехи и подходящего тота. Я попрощался. Матаи Шанг и Турид, казалось, искренне выразили удовольствие, что имели случай познакомиться с таким замечательным воином. Я вышел из зала и вздохнул с облегчением. Конечно, только нечистая совесть заставила меня подумать, что враги разгадали мою истинную личность!

Полчаса спустя я выехал из городских ворот с отрядом войск, сопровождавших Кулана Тита. Несмотря на мое страстное желание узнать что-нибудь о Дее Торис и Тувии из Птарса, ни во время моей аудиенции у джеддака, ни во время моих прогулок по двору я не видел их и ничего о них не слышал. И все же они должны быть где-то в этом огромном запутанном здании, и я много бы дал, чтобы каким-нибудь образом остаться во дворце в отсутствие Кулана Тита.

К полудню мы наконец увидели гостей. Великолепный караван сопровождал иностранного джеддака; он растянулся на целые мили по широкой белой Каолянской дороге. Авангард состоял из кавалерии. Доспехи, украшенные драгоценными камнями и металлом, ярко блестели на солнце. Следом ехали тысячи богато разукрашенных повозок, запряженных огромными зитидарами.

Эти низкие удобные колесницы двигались по две в ряд, а с обеих сторон гарцевали всадники. На спине у каждого чудовищного зитидара сидел юноша-возница. Повозки были полны детей и женщин, разряженных в пестрые шелка. В моей памяти всплыли те времена, когда я только появился на Барсуме, двадцать два года назад, и впервые увидел живописный караван зеленых тарков.

Я никогда до этого не видел зитидаров на службе у красных людей. Эти необычайно крупные животные, напоминающие допотопных мастодонтов, кажутся громадными даже рядом с великанами-зеленокожими и их исполинскими тотами. В сравнении же с относительно небольшими красными людьми и мелкой породой их тотов величина зитидаров поражает.

На животных были надеты блестящая сбруя и яркие шелковые попоны, усеянные бриллиантами, жемчугами, рубинами и изумрудами. Каждая повозка была украшена шелковыми знаменами, флагами и вымпелами, развевающимися на ветру. Сам джеддак ехал на белоснежном тоте очень редкой породы, а за ним следовали бесконечные ряды копьеносцев, меченосцев и стрелков. Это была действительно величественная картина!

Караван двигался почти беззвучно. У тотов и зитидаров вместо копыт – плоские мягкие ступни, а широкие ободья колес на Марсе делаются из упругой массы, не издающей никакого шума. Изредка раздавался звон доспехов, случайный визг тота или глухой гортанный клекот зитидара. Иногда звенел веселый женский смех или слышалась детская болтовня. Красные марсиане – веселый, общительный народ в противоположность угрюмым, замкнутым зеленым людям.

Церемония встречи обоих джеддаков заняла целый час, а затем мы повернули и двинулись обратно в Каол. Как раз перед наступлением темноты авангард достиг ворот, но последние ряды успели вступить в город только к утру.

К счастью, я находился в первых рядах и после банкета, показавшегося мне бесконечным, смог удалиться на покой. В эту ночь во дворце изнутри и снаружи царила такая суматоха и суета, что я не посмел начать розыски Деи Торис и вернулся к себе.

Проходя вдоль коридоров между банкетным залом и моей комнатой, я внезапно почувствовал, что за мною следят. Быстро оглянувшись, я успел заметить какую-то фигуру, которая мгновенно юркнула в открытую дверь. Я немедленно побежал туда, но человек исчез бесследно. Однако я готов был поклясться, что в тот короткий миг, когда он промелькнул перед моими глазами, я заметил белое лицо и длинные желтые волосы.

Этот случай заставил задуматься. Если меня не обманули мои глаза, значит, Матаи Шанг и Турид не клюнули на мой маскарад. А если это так, то даже огромная услуга, которую я оказал Кулану Титу, не спасет меня от религиозного фанатизма.

Но беспокойство о будущем никогда не мешало мне отдыхать, поэтому и в тот вечер я бросился на шелковые одеяла и немедленно заснул крепким сном без сновидений.

Калотам входить во дворец не дозволялось, и я поместил Вулу в конюшне для тотов джеддака. У него было удобное, даже роскошное помещение, но я многое бы отдал за то, чтобы он оставался со мной. И если бы он оставался со мной – не случилось бы того, что случилось в эту ночь.

Я не проспал, вероятно, и четверти часа, когда холодное и липкое прикосновение к моему лбу внезапно разбудило меня. Я мгновенно вскочил на ноги и протянул руки вперед. Мои пальцы коснулись человеческого тела. Я бросился на него, но в темноте запутался в одеялах и упал на пол.

Пока я снова встал, нашел выключатель лампы и зажег свет, мой посетитель успел скрыться. Тщательный осмотр комнаты не дал мне ничего. Кто же был этот ночной гость и по какому делу ему вздумалось искать меня в такой неурочный час?

Так как на Барсуме воровства не существует, то я не мог предположить, что это вор. Убийство, правда, очень распространенный предлог, но это казалось маловероятным в данном случае: ведь неизвестный мог легко убить меня во сне. Я терялся в догадках и собирался уже заснуть снова, когда десяток вооруженных стражников вошли в мое помещение. Дежурным командиром был один из тех любезных хозяев, с которыми я завтракал утром. Но теперь на его лице не было никаких признаков дружелюбия.

– Кулан Тит приказал мне привести тебя к нему, – сказал он сурово. – Идем!

7. Новые союзники

Окруженный стражниками, я шагал по коридорам дворца Кулана Тита, джеддака Каола, к большой зале для аудиенций, находившейся в центре огромного здания.

Все взоры устремились на меня, когда я вошел в ярко освещенное помещение, переполненное знатью Каола и свитой иностранного джеддака. В дальнем конце на большом возвышении стояло три трона, на которых сидели Кулан Тит и его два гостя: Матаи Шанг и чужеземный джеддак.

В гробовом молчании миновали мы центральный проход и остановились у подножия трона.

– Выступи со своими обвинениями, – промолвил Кулан Тит, обернувшись к кому-то, стоявшему среди его свиты.

Вышел Турид, черный датор перворожденных, и оказался лицом к лицу со мной.

– Благородный джеддак, – начал он, обращаясь к Кулану Титу, – у меня сразу возникло подозрение насчет этого инопланетянина. Твое описание его дьявольской ловкости очень напоминало злейшего врага истины на Барсуме! Но чтобы не произошло ошибки, я послал к нему священнослужителя твоей религии. Смотри на результат! – И Турид указал пальцем на мой лоб.

Все взгляды устремились на меня. Казалось, я один не понимал, какой роковой знак запечатлен на моем лбу.

Начальник, стоящий со мной рядом, догадался о моем недоумении. Он вынул из своей сумки небольшое зеркальце и поднес его к моему лицу. Я взглянул – и мне сразу все стало понятно! На лбу моем красовалось белое пятно! Красная краска стерлась – это было делом рук коварного жреца, пробравшегося ко мне ночью.

Брови Кулана Тита сдвинулись и глаза засветились угрозой, когда он взглянул на меня.

Турид на минуту замолк, желая усилить драматический эффект разоблачения. Затем он продолжал:

– Перед троном твоим, о Кулан Тит, – воскликнул он, – стоит тот, кто осквернил храмы богов Марса, тот, кто поднял целый мир против древней религии! Перед тобой, благородный джеддак Каола, находится сам Джон Картер!

Кулан Тит посмотрел на Матаи Шанга, как бы ища поддержки этих обвинений. Святой жрец кивнул головой.

– Это действительно тот самый святотатец, – сказал он. – Он последовал за мной в твой дворец, Кулан Тит, с единственной целью – убить меня. Он…

– Он лжет! – перебил я его. – Кулан Тит, выслушай меня, если хочешь знать правду! Я скажу тебе, зачем Джон Картер последовал за Матаи Шангом в твой дворец. Выслушай меня, как выслушал я их, а затем ты сможешь судить, насколько мои поступки соответствуют барсумской чести.

– Молчать! – заревел джеддак, вскочив с трона и схватившись за меч. – Молчать, богохульник! Кулан Тит не позволит осквернить воздух своего дворца кощунственной ересью, которую изрыгает твоя нечестивая глотка! Мне нечего судить тебя. Ты уже сам себя осудил. Остается только определить род твоей смерти. Даже то, что ты оказал услуги войску Каола, не поможет тебе. Это была низкая хитрость, попытка вкрасться ко мне в доверие и добраться до святого человека, на жизнь которого ты посягаешь! В пещеру его! – закричал он, обращаясь к начальнику стражи.

Хорошее положение, нечего сказать! Что я мог поделать против целого народа? Как мог я надеяться на милость со стороны фанатика Кулана Тита, имевшего таких советников, как Матаи Шанг и Турид? Чернокожий злорадно расхохотался мне прямо в лицо.

– На этот раз тебе уже не ускользнуть, человек Земли, – насмехался он.

Стражники подступили ко мне. Красный туман застлал мне глаза. Пылкая кровь моих виргинских предков закипела в моих жилах. Мною овладела безумная жажда борьбы.

Одним прыжком очутился я возле Турида. Дьявольская усмешка не успела исчезнуть с его лица, как я размахнулся и ударил его кулаком по зубам. Добрый американский кулак сделал свое: черный датор отлетел на десять футов и упал у подножия трона, захлебываясь собственной кровью. Затем я обнажил меч и встал, готовый померяться силами с целым народом.

Стражники налетели на меня со всех сторон, но прежде чем зазвенели мечи, громовой голос перекрыл крики воинов, и гигантская фигура, спрыгнув с возвышения, бросилась между мной и моими противниками. Это был чужеземный джеддак.

– Стой! – вскричал он. – Если ты дорожишь моей дружбой, Кулан Тит, дорожишь вековым союзом, который связывал наши народы, – отзови своих меченосцев! Знайте, что, где бы ни напали на Джона Картера и кто бы ни нападал на него, рядом с ним до самой смерти будет биться Туван Дин, джеддак Птарса.

Крики смолкли, мечи опустились, и тысячи изумленных глаз устремились сперва на Тувана Дина, а затем на Кулана Тита. Джеддак Каола побледнел от ярости, но овладел собою и обратился к Тувану Дину спокойным тоном, каким подобает разговаривать двум дружественным джеддакам. Он медленно, обдумывая слова, начал:

– Туван Дин должен иметь необычайно сильные мотивы, чтобы так попирать ногами древний обычай Барсума. Он забыл, что он гость и что я его хозяин! Чтобы и мне не забыться так, как это случилось с моим великим другом, я предпочитаю молчать, пока джеддак Птарса не разъяснит нам причин его неслыханного поступка и не убедит меня в своей правоте.

Я видел, что джеддак Птарса был готов швырнуть свой меч в лицо Кулана Тита, но он тоже пересилил себя.

– Нет никого, – сказал он, – кто бы лучше Тувана Дина знал законы, управляющие поступками людей во владениях дружеской державы. Но Туван Дин знает также и высший закон – закон благодарности. Ни перед одним человеком на Барсуме не находится он в таком долгу, как перед Джоном Картером!

Много лет тому назад, Кулан Тит, – продолжал он, – во время твоего последнего посещения ты был очарован красотой моей единственной дочери Тувии. Ты видел, что я обожал ее, а впоследствии ты узнал, что по какому-то неведомому капризу она предприняла последнее добровольное паломничество к берегам таинственной реки Исс. Ты понимал, в каком я был горе!

Несколько месяцев назад я впервые услышал о походе Джона Картера против Иссы и святых жрецов. До меня дошли неясные слухи о жестокостях и надругательствах, которым подвергались в течение бесчисленных веков несчастные, приплывающие в долину Дор. Тысячи пленников были освобождены, но не многие решились прийти обратно в свои города, боясь жестокой смерти, которая ждала вернувшихся из долины Дор.

Первое время я не особенно верил всем этим слухам о вероломстве жрецов и молился, чтобы моя дочь Тувия умерла прежде, чем совершила кощунство, вернувшись во внешний мир. Но затем отцовская любовь пересилила благочестие, и я поклялся скорее заслужить вечное осуждение, чем оттолкнуть свою дочь, когда она вернется ко мне.

Я посылал гонцов в Гелиум и на юг, ко дворцу Ксодара, джеддака перворожденных. И ото всех я слышал одну и ту же историю о бесчеловечных зверствах святых жрецов.

Многие бывшие пленные видели и знали мою дочь. Приближенные Матаи Шанга, отказавшиеся от старой религии, рассказали мне о тех оскорблениях, которым он лично подвергал ее. Как я обрадовался, узнав, что Матаи Шанг у тебя в гостях! Я все равно отыскал бы его, хотя бы на это потребовалась часть моей жизни!

Многое еще поведали мне гонцы: о рыцарском отношении Джона Картера к моей дочери, о том, как он сражался за нее, как освободил ее и спас от диких южных варунов.

Будешь ли ты удивляться теперь, что я готов рисковать своей жизнью, миром своего народа, даже твоей дружбой, которую я ставлю выше всего, вступаясь за Джона Картера?

Кулан Тит молчал. По выражению его лица было видно, что он смущен. Затем он заговорил.

– Туван Дин, – молвил он, и голос его звучал дружески, но печально. – Могу ли я судить своего ближнего? В моих глазах отец жрецов – святой, и религия, которую он исповедует, – единственная истинная религия. Но если бы передо мной стояла такая же задача, как перед тобой, я не сомневаюсь, что чувствовал и поступал бы совершенно так же, как и ты.

Что касается Джона Картера, то его в сохранности доставят к границе моих владений; он будет освобожден и сможет идти, куда ему будет угодно. Но под страхом смерти ему навсегда будет запрещено показываться в пределах моей страны.

По отношению к тебе и Матаи Шангу я могу выступить только в качестве примирителя. Но если дело дойдет до ссоры, то, я думаю, вы и без меня поймете, что она может быть решена только после того, как вы оба покинете Каол. Удовлетворен ли ты, Туван Дин?

Джеддак Птарса кивнул головой, но злобный взгляд, который он бросил при этом на отца жрецов, не предвещал этому поверженному кумиру ничего доброго.

– Но совсем не удовлетворен Джон Картер! – воскликнул я, грубо нарушая с трудом налаженный мир. – Пока я преследовал Матаи Шанга, смерть десятки раз подстерегала меня. А теперь, когда я достиг цели, ценой неимоверных усилий и нечеловеческой борьбы, меня хотят увести от нее и думают, что я покорно поплетусь, как одряхлевший тот на бойню?

Туван Дин, джеддак Птарса, тоже не будет удовлетворен, если он выслушает меня до конца. Знаете ли вы, зачем я преследовал Матаи Шанга и черного датора Турида от лесов долины Дор, зачем я прошел полсвета?

Вы думаете, что Джон Картер унизится до убийства? Неужели Кулан Тит настолько глуп, что может поверить низкой лжи, которую ему нашептали святой жрец и Турид? Я преследую Матаи Шанга не для того, чтобы убить его, хотя, видит бог моей планеты, у меня чешутся руки вцепиться в его поганое горло. Я преследую его, Туван Дин, потому что с ним – две пленницы: моя жена Дея Торис и твоя дочь Тувия!

Думаешь ли ты теперь, Туван Дин, что я позволю выдворить себя из Каола, прежде чем мать моего сына не будет сопровождать меня, а твоя дочь не будет возвращена тебе?

Туван Дин обернулся к Кулану Титу. В глазах его сверкнула ярость, но он опять огромным усилием воли овладел собой и заговорил ровным голосом:

– Знал ли ты это, друг мой Кулан Тит? Знаешь ли ты, что моя дочь содержится пленницей в твоем доме?

– Он не мог этого знать, – прервал Матаи Шанг, побледнев от страха. – Он не мог знать, потому что это ложь!

Я хотел убить его на месте, но тяжелая рука Тувана Дина опустилась на мое плечо и остановила меня.

– Подожди, – сказал он мне, а затем обратился к Кулану Титу: – Это не ложь. Джон Картер никогда не лжет. Ответь мне, Кулан Тит.

– Три женщины прибыли с отцом жрецов, – ответил джеддак Каола, – Файдора, его дочь, и еще две, как мне сообщили, ее рабыни. Но если это неправда, если эти женщины – Дея Торис и Тувия, то они завтра же будут возвращены вам.

При этих словах он взглянул на Матаи Шанга – не так, как верующий на первосвященника, а как правитель смотрит на человека, которому отдает приказания.

Отцу жрецов, должно быть, стало ясно, как стало ясно и мне, что наше разоблачение очень ослабило веру Кулана Тита. Малейшего повода достаточно, чтобы обратить могучего джеддака в открытого врага жрецов. Но так сильны в людях предрассудки и суеверия, что даже великий Кулан Тит не решался сразу порвать со своей древней религией.

У Матаи Шанга хватило ума сделать вид, что он охотно подчиняется приказанию своего духовного сына. Он обещал завтра привести обеих пленниц в зал аудиенций.

– Теперь уже утро, – сказал он, – и мне не хотелось бы прерывать сон моей дочери. Иначе я сразу доставил бы женщин, чтобы Джон Картер мог убедиться, что он ошибается.

Последнее слово он подчеркнул, желая оскорбить меня, но так тонко, что мне не к чему было придраться.

Я собирался протестовать против отсрочки и требовать, чтобы Дея Торис была приведена ко мне немедленно, но Туван Дин счел такую поспешность излишней.

– Мне страстно хотелось бы видеть мою дочь сейчас же, – сказал он, – но я не буду на этом настаивать, если Кулан Тит даст мне гарантию того, что ночью никто не покинет дворец и что ни Дее Торис, ни Тувии из Птарса не будет причинено никакого вреда.

– Никто не покинет дворец, – ответил джеддак Каола, – а Матаи Шанг даст нам слово, что обе женщины будут доставлены в этот зал в безопасности.

Жрец в знак согласия кивнул головой. Кулан Тит объявил аудиенцию законченной, и Туван Дин пригласил меня в свои апартаменты. Мы просидели с ним до рассвета, и я рассказал ему обо всех своих похождениях на Барсуме и все, что случилось с его дочерью в тот промежуток времени, который мы провели вместе.

Отец Тувии пришелся мне по сердцу, и наша беседа положила начало дружбе, которая с течением времени все крепла. Но все же моим лучшим другом продолжал оставаться мой первый знакомый на Барсуме – Тарс Таркас, зеленый джеддак тарков.

С первыми лучами солнца пришли гонцы от Кулан Тита с приглашением явиться в зал аудиенций. Здесь Туван Дин после долгих лет должен был встретить свою дочь, а мне суждено было вновь увидеть свою любимую Дею Торис после почти двенадцати лет разлуки.

Сердце мое так билось, что я в смущении оглядывался кругом, предполагая, что все окружающие должны слышать этот стук. Все мое существо рвалось к Дее Торис, вечная молодость и красота которой были только внешними проявлениями ее дивной души.

Наконец вернулся гонец, посланный за Матаи Шангом. Я вытянул шею, чтобы скорее увидеть, кто за ним следует, но гонец возвратился один.

Остановившись перед троном, он обратился к джеддаку громким голосом, который зазвенел во всех концах зала.

– О Кулан Тит, могущественнейший из джеддаков, – произнес он, – твой гонец возвращается один. Когда он пришел в апартаменты отца жрецов, то нашел их пустыми, пусты были также комнаты его свиты!

Кулан Тит побледнел.

Глухое рычание сорвалось с уст Тувана Дина, который не взошел на трон, а стоял рядом со мной. Гробовая тишина воцарилась в зале.

Кулан Тит, джеддак Каола, первым прервал молчание. Он спустился с возвышения и порывисто подошел к Тувану Дину. Слезы блестели в его глазах, когда он положил обе руки на плечи своего старого друга.

– О Туван Дин, – воскликнул он, – и это несчастье должно было случиться с тобой здесь, во дворце твоего лучшего друга! Собственными руками задушил бы я Матаи Шанга, если бы догадался, что таится в его низкой душе! В прошлую ночь моя вера была поколеблена – теперь она разбилась вдребезги, но увы, слишком поздно, слишком поздно! Стоит тебе только приказать – и весь Каол, все силы моего могущественного народа в твоем распоряжении. Мы сделаем все, чтобы вырвать твою дочь и жену этого доблестного воина из лап хищников. Что нужно сделать? Скажите!

Я выступил вперед и обратился к нему:

– Во-первых, нужно уличить тех из твоих подданных, кто помог бегству Матаи Шанга и его свиты. Без содействия со стороны дворцовой стражи он не смог бы уйти. Ищи виновных и узнай от них, каким образом бежали жрецы и в каком направлении.

Прежде чем Кулан Тит отдал приказ о расследовании, из толпы вышел молодой офицер с красивым открытым лицом и сказал:

– О Кулан Тит, могущественнейший из джеддаков! Я один несу ответственность за это печальное происшествие. В последнюю ночь стражей командовал я. Во время ночной аудиенции я дежурил в другой части дворца и ничего не знал о том, что здесь произошло. Поэтому, когда отец жрецов вызвал меня и сказал, будто ты хочешь, чтобы он скорее покинул город из-за присутствия смертельного врага, который покушается на его жизнь, я беспрекословно повиновался. Ведь отец жрецов повелевал всеми нами: власть его была даже выше твоей власти, могущественнейший из джеддаков! Пусть же последствия отразятся на мне, потому что я один виноват. Другие стражники, которые способствовали бегству, только выполняли мое приказание.

Кулан Тит взглянул сначала на меня, а затем на Тувана Дина, как бы спрашивая наше мнение об этом человеке. Неумышленные действия молодого командира были так очевидны, что никто из нас не вздумал требовать его наказания.

– Как бежали они, – спросил Туван Дин, – и в каком направлении?

– Они покинули Каол тем же путем, как и прибыли, – ответил командир, – на собственном аэроплане. Я следил за огнями корабля после того, как они взлетели, и видел, что они направились на север.

– Где на севере Матаи Шанг может рассчитывать на убежище? – спросил Туван Дин у Кулана Тита.

Тот опустил голову и на несколько мгновений погрузился в глубокое раздумье. Затем лицо его внезапно прояснилось.

– Знаю! – воскликнул он. – Вчера еще Матаи Шанг рассказывал мне о народе, совершенно непохожем на нас и живущем далеко к северу. Он говорил, что святые жрецы давно знают этот набожный народ и что это верные последователи древней религии. Он говорил, что среди них он отыщет убежище, где никакие еретики его не найдут. Я уверен, что он направился туда!

– И во всем Каоле не найдется ни одного аэроплана, на котором можно было бы за ним последовать! – воскликнул я с отчаянием.

– Аэроплан ты найдешь не ближе чем в Птарсе, – ответил Туван Дин.

– Постойте, – воскликнул я. – Там, на южной границе этого большого леса, лежит поврежденный аэроплан, на котором я сюда прилетел. Если вы дадите мне людей, я починю его в два дня.

Вначале я не особенно доверял искренности внезапного вероотступничества джеддака Каола, но он с такой готовностью пошел мне навстречу, что все мои сомнения рассеялись.

Два дня спустя аэроплан, готовый к отлету, стоял на крыше сторожевой башни. Оба джеддака предлагали мне помощь. Миллионы воинов были в моем распоряжении. Но на моем аэроплане, кроме Вулы и меня, было место только для одного человека. Когда я взошел на судно, Туван Дин стал рядом со мной. Я с изумлением взглянул на него. Он повернулся к начальнику своего войска, который сопровождал его в Каол, и сказал:

– Я доверяю тебе отвести мою свиту обратно в Птарс, и пусть мой сын правит в отсутствие джеддака. Джон Картер не поедет один в стан врагов. Я сказал! Прощайте!

8. Через пещеры Кариона

Днем и ночью летел наш аэроплан прямо на север. Наш «компас назначения» все еще был направлен на судно врага с того момента, как я установил его, вылетев из крепости жрецов. На вторую ночь воздух стал заметно свежеть: мы приближались к северной арктической области.

Теперь приходилось соблюдать величайшую осторожность. Бесчисленные экспедиции, которые пытались исследовать эту неизвестную страну, не смогли вернуться обратно из-за огромного ледяного барьера, вздымавшегося вокруг всей арктической области. Что случилось с ними – не знал никто. Люди навсегда исчезали в этой угрюмой и таинственной полярной стране.

Расстояние от барьера до полюса было не очень велико: быстроходный аэроплан мог бы преодолеть его в несколько часов. Поэтому считалось, что какая-то страшная катастрофа ожидает всех тех, кто попадает в «запретную страну», как начали называть эту область марсиане.

Поэтому при приближении к стене я уменьшил скорость. Надо было осторожно продвигаться над ледяной массой, чтобы не попасть в ловушку и заметить обитаемую страну. Только здесь, думал я, может быть то место, где Матаи Шанг чувствует себя в безопасности от Джона Картера.

Мы медленно плыли на высоте нескольких футов от почвы, буквально на ощупь. Ночь стояла необыкновенно темная. Обе луны зашли, а небо было окутано облаками, которые на Марсе концентрируются около полюсов.

Внезапно прямо перед нами выросла огромная белая стена. Я круто повернул руль и дал задний ход, но было уже поздно. Мы с треском врезались в препятствие. Аэроплан дрогнул и закачался, двигатель остановился, и мы рухнули с высоты двадцати футов. К счастью, никто не пострадал. Показалась меньшая луна, мы вылезли из-под груды обломков и увидели, что находимся у подножия огромной стены. Она состояла изо льда вперемешку с гранитными глыбами, которые не давали льду сползать вниз.

Какая насмешка судьбы! Потерпев крушение почти в конце путешествия, упасть по эту сторону неприступной преграды! Я взглянул на Тувана Дина. Он только печально пожал плечами.

Мы провели остаток ночи в глубоком снегу, дрожа от холода. С наступлением утра мое подавленное настроение сменилось обычной бодростью, хотя надо сознаться, надежды на спасение почти не было.

– Что нам делать? – спросил Туван Дин. – Как сможем мы пройти через этот непреодолимый барьер?

– Мы должны прежде всего оставить мысль, что стена непроходима, – ответил я. – Я только тогда признаю поражение, когда обойду ее кругом и приду на это же самое место. Чем скорее двинемся мы в путь, тем лучше, потому что другой дороги нет, а путешествие по этой пустыне займет не меньше месяца.

Пять дней шли мы по замерзшему снегу, страдая от холода и лишений. Свирепые северные звери нападали на нас и днем и ночью.

Самым опасным из них оказался апт. Это огромное животное, покрытое белой шерстью, имеет шесть конечностей. Четыре из них служат ему ногами, а две другие оканчиваются безволосыми ладонями. Ими апт хватает свою добычу. Голова его похожа на гиппопотамью, только на нижней челюсти имеется большой рог, слегка загнутый вниз. Огромные овальные глаза вызвали у меня живейший интерес.

Величиной они почти во всю голову, так что кажется, будто рога вырастают из нижней части глаз. Каждый глаз состоит из нескольких маленьких глазков, каждый из которых снабжен собственным веком, и поэтому апт может открывать и закрывать столько глазков, сколько ему пожелается.

Такое строение глаза показалось мне сперва слишком сложным для животного, которое охотится на ослепительно-белой снежной равнине; но потом я сообразил, что большую часть своей жизни он проводит в темных пещерах.

Вскоре мы наткнулись на самого крупного апта из всех, которых мы видели. Он достигал восьми футов в высоту, шерсть его была гладкая, лоснящаяся. Он стоял и глядел на нас, пока мы шли прямо на него. Мы решили, что избегать этих чудовищ бессмысленно, так как они инстинктивно нападают на каждое живое существо, даже если не голодны. Поэтому я был несказанно удивлен, когда огромный апт, вместо того чтобы наброситься, отвернулся от нас и спокойно удалился.

Мне показалось, что на нем был золотой ошейник. Туван Дин тоже заметил его, и это обстоятельство пробудило в нас обоих какую-то неопределенную надежду.

Только человек мог надеть на апта ошейник. Так как ни одна известная нам раса никогда не пыталась приручить этих свирепых животных, значит, где-то поблизости должен жить какой-то другой, неведомый народ. Быть может, это и есть мифическая желтая раса Барсума, некогда сильная, а теперь считающаяся мертвой, хотя иногда допускали возможность ее существования где-то на далеком Севере.

Мы пошли по следу апта. Я объяснил Вуле наши намерения и что мы не собираемся догонять зверя. К тому же это было бы совершенно бесполезно, принимая во внимание тот факт, что апты способны развивать очень большую скорость.

Около двух часов мы шагали вдоль барьера, затем след внезапно повернул прямо к нему. Местность сделалась непроходимой. Огромные гранитные глыбы преграждали нам дорогу на каждом шагу; глубокие трещины во льду грозили поглотить нас при малейшей неосторожности, а легкий ветерок доносил с севера неописуемый смрад, от которого мы почти задыхались.

Нам понадобилось целых два часа, чтобы преодолеть расстояние в несколько футов. Затем, обогнув последнюю скалу, мы вышли на ровную площадку у самого основания ледяной стены и увидели прямо перед собой темный вход в пещеру.

На нас пахнуло удушливым зловонием. Оглянувшись кругом, Туван Дин остановился и с удивлением воскликнул:

– Клянусь предками, я никогда не думал, что мне придется самому убедиться в существовании мифических пещер Кариона! Если это действительно они, то мы нашли путь сквозь ледяной барьер! Древние летописи Барсума, такие древние, что мы считали их мифами, – продолжал он, – повествуют о великом переселении желтой расы под натиском зеленых полчищ. Это случилось в те времена, когда высыхали океаны. Остатки некогда господствующего народа были изгнаны из своих городов и странствовали по Барсуму, преследуемые племенами зеленых, пока наконец не нашли путь сквозь северную ледяную стену к плодородной долине около полюса.

У входа в этот проход произошла великая битва. Желтые оказались победителями. Они завалили тоннели, ведущие в их новую страну, целыми горами трупов, чтобы жуткий запах гниющих тел удержал их врагов от дальнейшего преследования.

И с того самого дня всех умерших в этой мифической стране относят в пещеры Кариона, чтобы и в смерти служили они родине и ограждали ее от нашествия неприятелей. Легенда гласит, что сюда свозят отбросы со всей страны, дабы зловоние не ослабевало ни на день. Кроме того, в этих пещерах находятся логовища свирепых аптов. Это страшная дорога, но она одна ведет к нашей цели!

– Значит, ты уверен, что мы нашли путь в страну желтых людей?

– Насколько можно быть уверенным, руководствуясь только древней легендой, но смотри, как точно совпадают все детали!

– Если это правда и дай бог, чтобы это было правдой, – сказал я, – то мы, быть может, откроем тайну исчезновения Тардоса Мориса, джеддака Гелиума, и его сына Мориса Каяка. Многочисленные экспедиции в течение двух лет прочесали Барсум и исследовали все «белые пятна», кроме этого. Последние вести от них были откуда-то с севера.

В это время мы дошли до входа в тоннель, и, переступив порог, я перестал удивляться тому, что ужасы этих пещер остановили в древности зеленых кочевников. Гора скелетов на полу первой пещеры достигала человеческого роста, а сверху ее покрывал пласт гниющего мяса, сквозь который апты пробили себе дорогу ко входу во вторую пещеру. Следует заметить, что температура в пещерах по какой-то причине была значительно выше, чем снаружи, поэтому тела не замерзали, а разлагались.

Зловоние было так сильно, почти осязаемо здесь, под низкими сводами, что хотелось взять меч и прорубить себе дорогу к свежему воздуху.

– Разве может человек дышать этим смрадом и не умереть? – спросил Туван Дин, задыхаясь.

– Думаю, что долго дышать им нельзя, – ответил я, – и потому поспешим. Я пойду первым, ты позади, а Вула в середине. Идем!

И с этими словами я бросился вперед сквозь вонючую массу.

Мы прошли, не встретив препятствий, семь пещер разной величины, мало отличающихся друг от друга по силе и по роду запаха. Но восьмая пещера оказалась берлогой аптов. Два десятка огромных зверей расположились в ней. Некоторые спали, другие разрывали мясо недавно убитой добычи или дрались между собой.

Здесь стало понятно назначение их огромных глаз: внутренние пещеры погружены почти в полный мрак.

Пытаться проскользнуть мимо стада лютых животных даже мне казалось полным безумием, и я предложил Тувану Дину отправиться вместе с Вулой во внешний мир. Они вдвоем могли найти дорогу назад, а затем вернуться сюда с подкреплением, сил которого хватит не только на то, чтобы перебить аптов, но и на то, чтобы сломить все возможные преграды, лежавшие на нашем пути.

– За это время, – продолжал я, – быть может, найдется способ проникнуть в страну желтых людей, а если мне не удастся этого сделать, то погибнет всего одна жизнь. Ведь если мы все пойдем вперед и умрем, то не останется никого, кто мог бы привести сюда экспедицию для спасения твоей дочери и Деи Торис.

– Я не вернусь назад и не оставлю тебя одного, Джон Картер, – решительно ответил джеддак Птарса. – Пойдешь ли ты к победе или к гибели, джеддак Птарса останется с тобой. Я сказал!

По его тону было понятно, что спорить бесполезно, а потому я пошел на компромисс и решил послать обратно Вулу с запиской в металлическом футляре, привязанном к его шее. Я приказал верному псу бежать в Гелиум и разыскать Карториса, и, хотя между нами лежало полсвета и на пути его подстерегали бесчисленные препятствия, я был уверен, что если только будет хоть малейшая возможность, Вула исполнит поручение. Природа одарила Вулу удивительной быстротой, выдержкой и свирепостью, он был способен справиться в единоборстве с любым врагом, а его смышленость и инстинкт могли помочь ему успешно выполнить задание.

Вула не ослушался моего приказания, но покинул нас с явной неохотой. Я не мог удержаться, чтобы не обнять на прощание верного друга. Он потерся своей щекой о мою и через мгновение уже мчался к внешнему миру.

В записке я дал подробные указания относительно местоположения пещер Кариона. Я подчеркнул, что проникнуть в страну можно только этим путем и не стоит пытаться преодолеть ледяной барьер с помощью флота. Не могу даже представить себе, писал я Карторису, что лежит за восьмой пещерой, но уверен, что где-то по ту сторону барьера находится его мать во власти Матаи Шанга, а может быть, его дед и прадед, если они еще живы.

Далее я советовал ему обратиться к Кулану Титу и к сыну Тувана Дина с просьбой предоставить ему воинов и корабли. Экспедиция должна быть настолько мощной, чтобы обеспечить успех с первого же удара.

«И постарайся привести с собой Тарса Таркаса, – закончил я. – Если я буду жив, когда вы прибудете, для меня будет большой радостью сражаться плечом к плечу с моим старым другом».

После того как Вула покинул нас, Туван Дин и я, спрятавшись, стали строить разные планы, как пройти через восьмую пещеру. Из нашего укрытия было видно, что драка между аптами стихала, и многие улеглись спать. Вероятно, скоро они все мирно заснут, а тогда у нас появится возможность, хотя и очень рискованная.

Один за одним сонные звери растягивались на липкой массе из гнили и костей, покрывающей пол в их берлоге. Не лег только один: он беспокойно бродил по пещере, обнюхивая своих товарищей и отвратительную подстилку. Иногда он останавливался то у одного, то у другого входа в пещеру. По всему было видно, что он сторожевой.

Через некоторое время мы убедились, что он не ляжет, пока спят другие, а потому начали придумывать, каким бы образом его провести. Наконец мы разработали план действий и принялись за дело.

Туван Дин тесно прижался к левой стене около входа в пещеру, а я тем временем умышленно показался апту. Затем быстро прыгнул вправо от входа и тоже прижался к стене.

Не издав ни одного звука, огромный зверь стремительно двинулся к нам, чтобы посмотреть, какое дерзкое существо вторглось на его территорию. Он просунул голову в узкое отверстие, соединяющее пещеры, но здесь с двух сторон его ожидали острые мечи. Он не успел издать ни единого звука, как голова его покатилась к нашим ногам.

Быстро заглянули мы в восьмую пещеру – никто из аптов не проснулся. Мы перелезли через огромную тушу, загородившую нам дорогу, и осторожно вошли.

Апты беспорядочно развалились по всей пещере, и нам надо было осторожно обходить их грузные тела, так чтобы не разбудить их. Иногда только раздавался плеск, когда нога попадала в лужу разлагающейся жидкости. Когда мы были посередине пещеры, один из аптов беспокойно зашевелился. Как раз в ту минуту я собирался перешагнуть через него и занес ногу над его головой. Затаив дыхание и балансируя на одной ноге, я сжал меч правой рукой и направил его острие в то место, где билось сердце огромного хищника.

Но апт успокоился, глубоко вздохнул и снова погрузился в глубокий сон. Я перешагнул через его голову и благополучно пошел дальше.

Через минуту мы очутились у противоположного выхода.

Пещеры Кариона состоят из двадцати семи смежных гротов, которые, по-видимому, были когда-то промыты большой рекой, протекавшей здесь.

В остальных девятнадцати пещерах нам не встретилось никаких приключений.

Впоследствии мы узнали, что только один раз в месяц все апты собираются в одной пещере. Обычно они бродят парами или в одиночку по всему подземному коридору. Только раз в месяц они высыпаются целые сутки, и наша счастливая звезда привела нас сюда как раз в такой день!

Наконец мы вышли на унылую равнину, покрытую снегом и льдом и сплошь заваленную огромными каменными глыбами, так что разглядеть можно было лишь небольшой участок пути перед собой. Часа через два, обойдя огромную скалу, мы увидели крутой склон, который вел в долину.

В нескольких шагах от нас стояли несколько человек. Их кожа была лимонного цвета, и у всех росли черные бороды.

– Желтые люди Барсума! – воскликнул Туван Дин. Даже теперь ему с трудом верилось, что эта раса действительно существует.

Мы поспешно спрятались за ближайшую глыбу, чтобы проследить за ними. Они столпились у подножия другой глыбы, спиной к нам. Их было человек шесть, все одеты в красивые полосатые шкуры, черные с желтым. Один из них выглядывал из-за камня, как бы выслеживая кого-то, кто должен был подойти с другой стороны. Вскоре появился еще один желтокожий: он был в белоснежной шкуре апта.

Каждый человек был вооружен двумя мечами и коротким дротиком. На левой руке на металлическом браслете висел круглый вогнутый щит не больше тарелки, причем вогнутая сторона была обращена к противнику. Щиты показались мне бесполезной игрушкой, которой нельзя было защитить себя от меча, но потом я увидел, с какой поразительной ловкостью владеют ими желтые люди.

Как я уже сказал, каждый воин имел при себе два меча. Один из них сразу обратил на себя мое внимание. Я называю это оружие мечом за неимением другого слова, но, в сущности, оно представляет собой острое лезвие, конец которого загибается крючком. Другой меч, прямой и обоюдоострый, почти такой же длины, как оружие с крюком. Кроме этого, я разглядел у каждого воина на поясе кинжал.

При приближении человека в белой шкуре остальные крепче сжали свои мечи: прямой меч в правой руке, оружие с крюком – в левой.

Когда одинокий воин подошел к глыбе, все шестеро бросились на него с диким ревом, напоминающим боевой клич американских индейцев. Воин немедленно выхватил оба своих меча, и мы стали свидетелями интересного боя. Сражающиеся старались крюками захватить противника, который быстро подставлял свой щит, чтобы крюк попадал в его вогнутую поверхность. Один раз одинокому воину удалось поймать своим крюком одного из врагов; он притянул его к себе и ударил мечом.

Но бой был неравен. Хотя одинокий воин, несомненно, выделялся отвагой и защищался отлично, я понимал, что его гибель – только вопрос времени.

Мои симпатии всегда были на стороне слабейшего, а потому, хотя я и не знал причин драки, не мог равнодушно наблюдать, как падет храбрый воин, подавленный численностью врагов.

Полагаю однако, что главным мотивом моего вмешательства в бой была просто моя любовь к войне. Я не смог преодолеть соблазн. Не успел Туван Дин опомниться, как я уже стоял рядом с человеком в белой шкуре и сражался как сумасшедший с его пятью противниками.

9. Желтые люди Барсума

Туван Дин очень быстро присоединился ко мне, и, хотя оружие с крюком было для нас необычно и дико, мы втроем скоро справились с пятью бородатыми воинами.

Когда битва окончилась, наш новый знакомый снял с руки щит и протянул его мне. Я не знал смысла этого жеста и решил, что это форма выражения благодарности. Позднее я узнал, что передача щита – символ предложения своей жизни в ответ на какую-нибудь большую услугу. И я инстинктивно поступил правильно, отказавшись от него.

– Тогда прими от Талу, джеда Марентины, этот знак благодарности.

Он вынул браслет из своего широкого рукава и надел его мне на руку. То же самое проделал он и с Туваном Дином.

Затем он спросил, кто мы и откуда родом. Оказалось, он был прекрасно знаком с географией внешнего мира. При упоминании Гелиума он приподнял бровь.

– А! – сказал он. – Вы, верно, ищете своего правителя и его партию?

– Ты что-нибудь знаешь о них? – поспешно спросил я.

– Знаю только, что они были взяты в плен моим дядей Салензием Оллом, джеддаком джеддаков, правителем всего Окара. Но о дальнейшей их судьбе я ничего не знаю: мы с дядей находимся в состоянии войны. Он все время пытается подорвать мою власть в Марентине.

Воины, от которых вы только что спасли меня, были подосланы им, чтобы подстеречь меня и убить. Салензий Олл знает, что я часто отправляюсь один охотиться на священных аптов, которых он так почитает. Он меня и ненавидит отчасти из-за того, что я презираю его религию. Но, кроме того, дядюшка боится моего растущего влияния. В стране образовалась сильная партия, которая хочет, чтобы я стал джеддаком джеддаков Окара вместо него.

Он – жестокий тиран, возбудивший всеобщую ненависть. Я мог бы за одну ночь поднять против него целую армию. Смести тех немногих, которые остались ему верны, легко. Мой собственный народ предан мне, и Марентина уже целый год не платит дань Салензию Оллу.

Он не может подчинить нас силой: в долину Марентины ведет один узкий проход, который способны защитить десять человек от целой армии. Но довольно обо мне. Перейдем к вашим проблемам. Чем могу помочь я вам? Мой дворец в вашем распоряжении, если вы пожелаете оказать мне честь своим посещением.

– Когда мы выполним наше намерение, мы с удовольствием примем твое предложение, – ответил я. – Но теперь ты можешь помочь нам, указав туда, где находятся наши друзья.

Талу неодобрительно посмотрел на наши гладкие, безбородые лица, на красную кожу Тувана Дина и на мою, белую.

– Вы должны сперва отправиться в Марентину, – сказал он. – Вам необходимо изменить вашу внешность, прежде чем отправиться в какой-нибудь город Окара. У вас должны быть желтые лица и черные бороды, ваша одежда и снаряжение не должны вызывать ничьих подозрений. У меня во дворце есть человек, который сумеет сделать из вас желтых людей, не хуже Салензия Олла.

Его совет показался нам очень разумным. Другого способа обеспечить себе доступ в Кадабру, столицу Окара, не было. Мы отправились с Талу, джедом Марентины, в его маленькую, окруженную горами страну.

Дорога была почти непроходимая. Становилось понятным, почему в стране, где не было ни тотов, ни аэропланов, ни одно войско не могло воевать против Марентины.

Наконец мы пришли. С небольшого возвышения нам открылся прекрасный вид. Город лежал в небольшой котловине и был накрыт одним огромным стеклянным куполом. Вокруг лежали снег и лед, но на куполе их не было.

Желтые люди победили суровую полярную природу и жили в роскоши и комфорте среди вечных льдов. Их города были настоящими оранжереями, и я преисполнился восхищения научными познаниями и строительным искусством этой древней расы.

Как только мы вошли в город, Талу снял свою меховую одежду, и я увидел, что его наряд мало чем отличается от наряда красных людей Барсума. Если не считать кожаных лат, богато украшенных золотом и драгоценными каменьями, он был совсем голый, да никакой одежды и нельзя было носить под стеклянными сводами этой теплицы.

Мы гостили три дня у джеда Талу, и все это время он осыпал нас знаками внимания. Он показал нам все, что было интересного в его владениях.

В Марентине имеется большая атмосферная фабрика, которая способна бесконечно долго поддерживать жизнь в городах у Северного полюса, когда жизнь в остальных частях Марса замрет окончательно. Талу показал нам систему отопления, принцип работы которой состоял в том, что солнечные лучи накапливаются в огромных резервуарах, находящихся под поверхностью города. Требуется очень немного лучей, чтобы поддерживать ровную летнюю температуру в этом полярном раю.

Широкие улицы покрыты ярко-желтой травой – это то же растение, которое сплошь затянуло высохшее морское дно Барсума. По желтым улицам бесшумно снуют легкие изящные автомобили, несколько напоминающие аэропланы. Иных способов передвижения здесь нет. Широкие шины этих оригинальных машин, полые внутри, наполнены восьмым лучом Барсума. Восьмой луч, или луч двигательной силы, – одно из поразительных открытий марсиан. Собранный и заключенный в резервуары, этот луч дает возможность судам держаться в воздухе.

Автомобили в Марентине содержат такое количество лучей, которого достаточно, чтобы двигать машину вперед, но маловато, чтобы поднять ее в воздух. В задней части имеется небольшой пропеллер.

Ездить на этих элегантных машинах невыразимо приятно. Улицы окаймлены ярко-красными лужайками и тенистыми деревьями, усыпанными чудесными цветами, которыми так богата марсианская флора.

К концу третьего дня придворный цирюльник – я не могу придумать более правильного названия для этого художника – сотворил с Туваном Дином и со мной нечто такое, что даже наши собственные жены не узнали бы нас. Кожа сделалась лимонной, большие черные бороды и усы прочно приклеились к лицам. Полное снаряжение воинов Окара дополняло иллюзию. Каждому из нас вручили одежду из полосатой шкуры орлука для странствий за пределами обогреваемых городов.

Талу дал нам подробные указания относительно нашего путешествия в Кадабру, столицу всех желтых людей. Наш добрый друг даже сопровождал нас часть пути, а затем, пообещав и впредь помогать чем может, попрощался с нами.

Напоследок он дал кольцо оригинальной работы с черным матовым камнем, похожим на кусочек угля; это был самый драгоценный камень на Барсуме.

– От большого камня, который находится в моем владении, – сказал он, – было отколото только три кусочка кроме того, который я тебе даю. Их носят те из моих приближенных, которые пользуются полным моим доверием. Все они сейчас посланы с тайными поручениями ко двору Салензия Олла.

Если ты случайно окажешься на расстоянии пятидесяти футов от кого-либо из них, ты почувствуешь в пальце, на котором надето кольцо, быструю пульсацию. Каждый человек, который носит подобное кольцо, испытывает те же ощущения. Эта пульсация вызвана электрическими разрядами, которые возникают в камнях, вырезанных из одного куска, когда они попадают в сферу взаимного влияния. При помощи этого кольца ты узнаешь, что рядом с тобой есть друг, к которому в случае нужды ты можешь обратиться за любой помощью.

Зато если другой обладатель одного из этих камней обратится за помощью к тебе, не отказывай ему, а если тебе будет угрожать смерть, проглоти кольцо, но не давай ему попасть в руки врагов. Береги камень как зеницу ока, Джон Картер: может случиться, что он будет иметь для тебя огромное значение.

После этих наставлений наш друг повернул обратно в Марентину, а мы направились в Кадабру, ко двору Салензия Олла, джеддака джеддаков всего Окара.

В тот же вечер мы подошли к городу. Он тоже оказался обнесенным стеной и покрытым стеклянным куполом. Кадабра лежала в котловине у полюса и была окружена скалистыми возвышенностями, покрытыми вечным снегом. С того горного прохода, через который мы попали в долину, открывался чудесный вид на северную столицу. Ее хрустальные купола сияли в ослепительных лучах солнца, возвышаясь над стеной, запорошенной инеем.

Стена длиной в сто миль опоясывала весь город; на равных расстояниях друг от друга находились большие ворота. С того места, где мы стояли, было видно, что все ворота закрыты. По совету Талу мы не стали пытаться войти в город вечером, а отложили это до следующего утра.

Как он и говорил, в ближайших холмах оказалось много пещер. В одной из них мы и устроились на ночь. Благодаря одежде из меха орлука нам было очень тепло. Мы прекрасно выспались и проснулись, когда солнце уже взошло.

В городе началось оживленное движение. Из ворот выходили группы людей. Точно следуя указаниям нашего друга, мы несколько часов скрывались в пещере, пока партия из нескольких воинов не проследовала мимо нашего убежища по той дороге, по которой мы пришли накануне.

Дав им время скрыться из виду, Туван Дин и я выползли из пещеры и побежали за ними. Мы нагнали отряд, когда он уже вступил в горы.

Я громко окликнул воинов, и вся компания остановилась и обернулась в нашу сторону. Наступил решающий момент. Если нам удастся обмануть этих людей, то остальное будет уже делом сравнительно легким!

– Каор! – закричал я, подойдя к ним ближе.

– Каор! – ответил начальник отряда.

– Мы из Иллада, – продолжал я, называя небольшой и очень отдаленный город, который почти не поддерживает сообщения с Кадаброй. – Мы прибыли только вчера, а сегодня утром начальник ворот сказал нам, что вы идете охотиться на орлуков. В наших местах такой охоты нет, и нам очень хотелось бы принять в ней участие. Мы просим вас взять нас с собой.

Начальник любезно разрешил нам сопровождать их. Дорога, по которой мы шли, вела в обширные долины, где водятся орлуки – гигантские пушные звери, похожие на слонов. По этой дороге обычно ходили только охотники.

Охота оказалась совсем неудачной: мы так и не видели ни одного орлука. Впрочем, нам это послужило только на пользу, желтые люди не захотели вернуться в город через те же ворота, через которые они вышли утром: оказывается, они хвастались перед начальником ворот своим искусством в этой опасной охоте.

Поэтому мы приблизились к Кадабре с другой стороны и тем избежали щекотливых расспросов и объяснений с начальником ворот, про которого я сказал, что он направил нас к охотникам.

Мы были уже совсем близко к городу, когда я заметил высокий черный столб, возвышавшийся на несколько сот футов над поверхностью почвы; вокруг него валялись груды каких-то обломков, частью засыпанных снегом.

Я не решался расспрашивать из боязни обнаружить мое полное незнание местных правил. Но прежде чем мы вошли в город, мне пришлось ознакомиться с назначением этого сооружения и узнать, что за обломки лежали вокруг него. Около самых ворот один из охотников окликнул своих товарищей и указал на юг. Взглянув туда, я различил корпус большого корабля, быстро несущегося из-за гребня окружающих гор.

– Снова безумцы, которые хотят разгадать тайну запретного Севера! – сказал начальник вполголоса. – Неужели они никогда не прекратят свои роковые попытки?

– Нужно надеяться, что нет, – возразил другой. – Иначе откуда мы брали бы рабов и кто бы нас развлекал?

– Это-то так, но все же какое дурачье! Упорно лезть в страну, откуда еще никто не вернулся!

– Обождем и полюбуемся, чем все это кончится! – предложил один из охотников.

Начальник взглянул на город и сказал:

– Часовой их уже заметил. Останемся здесь; может быть, мы понадобимся.

Я посмотрел на городскую стену и заметил, что из ближних ворот выступило несколько сот воинов. Они шли не спеша, как будто им некуда торопиться. Так оно и было, как мне вскоре пришлось убедиться.

Затем я снова посмотрел на корабль. Он летел быстро, но пропеллеры его не двигались. Он несся прямо на зловещий столб. Я видел, как судорожно заходили огромные лопасти, чтобы дать машине задний ход, но корабль продолжал неуклонно мчаться вперед, словно притягиваемый какой-то неодолимой силой.

На палубе царило полное смятение. Люди растерянно бегали туда-сюда, собираясь спустить маленькие одноместные аэропланы, целая флотилия которых находилась на каждом военном марсианском корабле. Все ближе и ближе подлетало судно к черному столбу; в следующее мгновение оно должно было удариться о него. Тогда был поднят сигнал «Спасайся, кто может!», и сотня маленьких аэропланов, как рой бабочек, отделилась от палубы. Но едва они успели оказаться в воздухе, как нос каждого из них круто повернулся по направлению к столбу, и все они с неимоверной быстротой понеслись в том же направлении, что и большой корабль.

Минуту спустя произошло крушение. Люди срывались с палубы и разлетались во все стороны как спички, а корабль рухнул на груду обломков у подножия столба. За ним градом посыпались маленькие аэропланы: каждый из них со всего размаху ударился о столб.

Я заметил, что поврежденные аэропланы при падении все время касались столба, но падали они не так быстро, как этого можно было ожидать. Внезапно я понял тайну столба, понял, почему ни один корабль, перелетевший через ледяной барьер, не вернулся обратно.

Столб представлял собой сильнейший магнит. Он неудержимо притягивал к себе сталь, из которой делаются все барсумские суда. Как только корабль попадал в радиус его притяжения, ничто не могло предотвратить катастрофы.

Мне объяснили впоследствии, что столб установлен как раз над магнитным полюсом Марса, но не знаю, усиливало ли это обстоятельство его магнитные свойства. Я не ученый, а воин.

Наконец-то я мог объяснить долгое отсутствие Тардоса Мориса и Мориса Каяка! Эти отважные смельчаки не испугались неведомых северных опасностей и отправились на поиски Карториса, а сами погибли!

Как только упал последний аэроплан, чернобородые желтые воины, как саранча, окружили обломки. Они забирали в плен оставшихся в живых и иногда добивали мечом тех раненых, которые, казалось, не были настроены мирно сносить насмешки и оскорбления.

Несколько красных людей мужественно дрались с жестоким врагом, но многие были так подавлены ужасной катастрофой, что покорно дали надеть на себя цепи.

Заковав последнего пленника, наш отряд вернулся в город, у ворот которого мы встретили стадо аптов с золотыми ошейниками. Каждый из них выступал между двумя воинами, державшими его на золотой цепи. За воротами воины выпустили лютых зверей, и они бросились к зловещему черному столбу. Мне не нужно было спрашивать, для какой цели! Если бы в городе Кадабра не было тех, кому моя помощь была нужней, чем этим несчастным, умирающим на обломках, я кинулся бы на страшных чудовищ, которые были посланы, чтобы раздирать и пожирать людей.

У меня была другая задача, и мне пришлось, с поникшей головой, последовать за желтыми воинами и благодарить судьбу, которая помогла мне так легко проникнуть в столицу Салензия Олла.

Очутившись в городе, мы без труда отделились от наших попутчиков и направились в гостиницу.

10. Новый соперник

Гостиницы на Барсуме, как мне пришлось убедиться, почти все на один лад. Отдельные комнаты существуют только для семейных.

Если мужчина приходит один, его проводят в общую комнату. Пол здесь обычно сделан из белого мрамора или толстого стекла и содержится в безукоризненной чистоте. В комнате есть несколько небольших возвышений, заменяющих кровати, на которые гости кладут свои шелковые и меховые одеяла. Если у гостя нет своих одеял, то хозяин гостиницы приносит их ему, всегда чистые и свежие.

С момента, когда вошедший кладет свои вещи на одно из возвышений, он считается гостем, и место это принадлежит ему, пока он не уйдет. Вещи в полной безопасности лежат в этой общей комнате без замков, потому что на Марсе совсем нет воров.

Но убийства случаются так часто, что обычно хозяева гостиницы содержат вооруженную стражу, которая днем и ночью обходит спальные комнаты. По числу стражников и богатству их доспехов можно судить об уровне гостиницы.

Рядом со спальной комнатой имеется ванная. Каждый гость обязан ежедневно принимать ванну, иначе он должен покинуть гостиницу.

Как правило, на втором или третьем этаже есть большая спальня для одиноких женщин; убранство ее немногим отличается от мужских комнат. Стражники, охраняющие женщин, остаются в смежных комнатах, а спальни обслуживают рабыни.

Я с удивлением заметил, что стража гостиницы, где мы остановились, состояла сплошь из красных людей. Оказалось, что это были рабы, которых хозяин гостиницы покупает у правительства. Человек, несший службу в нашей комнате, был прежде командующим флотом одной великой марсианской державы. Судьба занесла его флагманское судно за ледяной барьер, и оно попало в радиус притяжения магнитного столба. С тех пор уже много томительных лет состоит он в рабстве у желтых людей.

Он рассказал мне, что среди рабов, прислуживающих желтой расе, имеется много джедов и даже джеддаков. Но когда я спросил его, не слышал ли он что-нибудь о судьбе Тардоса Мориса и Мориса Каяка, он покачал головой. Он никогда не слышал, чтобы они были взяты в плен, хотя имена их были ему хорошо известны. Он ничего не слышал также и о прибытии в Окар отца жрецов и черного датора перворожденных, но поспешил объяснить мне, что ему вообще мало известно из того, что происходит при дворе. Он немного удивился тому, что желтый человек интересуется какими-то красными пленниками и вместе с тем так несведущ в обычаях своей расы.

Увлеченный расспросами, я совсем забыл о своем маскараде, и только выражение изумления на лице стражника вовремя предупредило меня. В мои планы совсем не входило без всякой нужды раскрывать свою личность первому встречному. Этот несчастный ничем не мог быть мне полезен, но я надеялся, что впоследствии мне удастся помочь ему и тысячам других пленников, томящимся в рабстве у желтокожих.

Этой ночью, сидя на шелковых и меховых одеялах среди сотни желтых людей, Туван Дин и я долго шепотом обсуждали наши дальнейшие действия. Мы говорили тихо, но так как в гостиницах этого требует элементарная вежливость, то мы не вызывали никаких подозрений.

После долгого разговора мы вынуждены были признать, что все наши рассуждения бесполезны, пока нам не удастся как следует исследовать город и привести в исполнение план, который нам подсказал Талу, а потому, пожелав друг другу спокойной ночи, мы улеглись спать.

На следующее утро, после завтрака, мы отправились осматривать город. Благодаря щедрости джеда Марентины наши кошельки были доверху наполнены расхожими окарскими монетами, и мы смогли нанять себе автомобиль-аэроплан. В Марентине мы научились управлять им и теперь посвятили весь день осмотру города.

Поздно вечером, по словам Талу, служащие бывали в учреждениях, поэтому мы, не привлекая излишнего внимания, остановились у великолепного здания на площади напротив дворца и смело прошли вовнутрь мимо вооруженной стражи. Нас встретил краснокожий раб, который спросил, чего мы желаем.

– Скажи Сораву, твоему господину, что два воина из Иллада желают получить место в дворцовой охране.

Сорав был начальником дворцовых войск, и Талу был уверен, что нас охотно примут на службу в дворцовую стражу. Салензий Олл не доверяет своим подданным, которые постоянно принимали участие в заговорах и интригах, а потому охотно берет на службу людей из удаленных городов Окара, в особенности из Иллада.

Талу рассказал нам то, что необходимо было знать, чтобы выдержать экзамены перед Соравом. После этого нам предстояло еще одно испытание, в присутствии самого Салензия Олла, который должен был оценить наше боевое искусство и ловкость.

Мы еще не освоились со странным оружием желтых людей – крючковатым мечом и чашевидным щитом – и сомневались, что пройдем окончательную проверку. Мы рассчитывали только на то, что джеддак джеддаков найдет для нас время не раньше чем через несколько дней, а мы пока успеем поупражняться.

После нескольких минут ожидания нас ввели в приемную Сорава. Чернобородый, свирепого вида начальник принял нас вежливо. Он спросил наши имена, общественное положение в нашем городе, и, по-видимому, наши ответы удовлетворили его. Затем он задал нам еще несколько вопросов, которые Талу предвидел и к которым нас подготовил.

Экзамен продолжался не более десяти минут, после чего Сорав вызвал помощника и приказал ему записать нас кандидатами и проводить в специальное помещение во дворце.

Помощник повел нас в контору, где кандидатов одновременно фотографируют, взвешивают и измеряют при помощи хитроумного прибора. Пять отпечатков немедленно воспроизводятся в пяти различных учреждениях государства, причем два из них находятся в нескольких милях от Кадабры. Затем помощник повел нас через двор к главному зданию охраны и передал дежурному начальнику.

Здесь мы снова были подвергнуты краткому допросу, после чего солдат проводил нас в комнату. Она находилась на втором этаже дворца, в угловой башне здания. Мы спросили, почему нас поместили так далеко. Солдат ответил, что, по традиции, старые члены охраны всегда заводят ссоры с кандидатами. В результате бывало много смертельных исходов, так что количество стражников постоянно снижалось. Вследствие этого Салензий Олл отдал приказание помещать кандидатов отдельно и запирать их для пущей безопасности.

Это расстроило все наши планы. Мы фактически делались пленниками во дворце, пока Салензию Оллу не заблагорассудится подвергнуть испытанию нашу боеспособность.

А мы как раз рассчитывали на этот промежуток времени, чтобы использовать его на поиски Деи Торис и Тувии! Наше разочарование было безмерно, когда солдат защелкнул замок снаружи.

С искаженным от злости лицом повернулся я к Тувану Дину. Мой товарищ только печально покачал головой и направился к одному из окон в дальнем конце комнаты.

– Смотри! – сказал он, указывая вниз на сад.

Я взглянул туда и увидел двух женщин, гулявших в закрытом саду.

В то же мгновение я узнал их: это были Дея Торис и Тувия из Птарса! Это были те, которых я искал по всей планете, от одного полюса до другого! Всего десять футов и массивная металлическая решетка отделяли меня от них.

Я криком привлек их внимание и, когда Дея Торис взглянула вверх, прямо мне в лицо, сделал ей любезный жест, который принят на Барсуме.

К моему ужасу, она гордо откинула голову и с выражением полнейшего презрения повернулась ко мне спиной. Мое тело покрыто шрамами от старых ранений, полученных в боях, но никогда за всю мою жизнь ни одна рана не доставляла мне таких страданий, как сердечная рана от этого холодного взгляда любимой женщины.

Я со стоном отошел от окна и закрыл лицо руками. Туван Дин громко позвал Тувию, но минуту спустя его удивленное восклицание доказало мне, что дочь тоже не признала отца!

– Они и слушать нас не хотят, – горько сказал Туван Дин. – Обе зажали уши и убежали в другой конец сада. Слышал ли ты когда-нибудь о таком невероятном случае, Джон Картер? Их, вероятно, обеих околдовали.

Я набрался мужества и снова приблизился к окну. Я так любил ее. Хотя она и отвергла меня, я не мог оторвать глаз от ее божественного лица. Она заметила, что я смотрю на нее, и снова отвернулась.

Я терялся в догадках. Пусть Дея Торис меня разлюбила, но почему Тувия избегает отца? Это было так нелепо, так невероятно! Неужели они все еще верны той отвратительной религии, от которой я освободил почти весь Барсум? Возможно ли, что Дея Торис смотрит на меня с негодованием потому, что я выходец из долины Дор или потому, что я осквернил святые храмы и особы святых жрецов? Неужели?..

Ничем другим я не мог объяснить ее странного поведения, а между тем невероятное свершилось. Такая любовь, как любовь Деи Торис ко мне, оказалась не выше расовых и религиозных предрассудков!

В то время, как я грустно смотрел в спину любимой женщине, в противоположном конце сада открылась калитка, и вошел мужчина. Он обернулся и сунул что-то в руку желтому стражнику, стоящему за ней. Я понял, что вошедший подкупил сторожа, чтобы пройти в сад. Затем он повернулся к обеим женщинам. Это был не кто иной, как Турид, черный датор перворожденных!

Он близко подошел к ним и заговорил. Я видел, как при звуке его голоса они обернулись и как отшатнулась от него Дея Торис.

С гадким выражением на лице он подступил к ней ближе и снова заговорил. Я не мог расслышать его слов, но ее ответ донесся до меня.

– Внучка Тардоса Мориса скорее умрет, – сказала она, – чем согласится жить на условиях, которые ты предлагаешь!

Черный негодяй упал на колени, ползал в пыли у ее ног и о чем-то ее умолял. Я слышал только часть того, что он говорил. Было видно, что он находится в сильнейшем возбуждении, но боится повысить голос.

– Я спас бы тебя от Матаи Шанга, – долетели до меня его слова. – Ты знаешь, какую судьбу готовит он тебе? Разве ты не предпочтешь меня?

– Я не выбрала бы ни одного из вас, даже если бы была свободна, – гордо ответила она. – А ты знаешь отлично, что я замужем!

– Ты свободна! – закричал он. – Твой муж умер!

– Я не верю этому. Но даже если бы он и умер и мне нужно было бы выбрать другого мужа, то я скорее предпочла бы растительного человека или большую белую обезьяну, чем Матаи Шанга или тебя, черный калот! – страстно вскричала она.

Внезапно грубое животное потеряло всякую власть над собой. С проклятиями и ругательствами бросился Турид на нежную женщину и сдавил ей горло своими грубыми пальцами. Тувия взвизгнула и подскочила на помощь подруге. Я обезумел от ярости и начал так трясти перекладины окна, что вырвал их, как будто они были из тонкой проволоки.

Я спрыгнул в сад и оказался в ста футах от того места, где черный душил мою Дею Торис. Одним прыжком очутился я возле них. Молча оторвал я его цепкие пальцы от прекрасной шеи и так же молча отбросил его на двадцать футов от себя.

С пеной у рта Турид вскочил на ноги и бросился на меня, как взбесившийся бык.

– Желтокожий! – вопил он. – Ты посмел дотронуться до меня своими нечистыми руками, и теперь ты узнаешь, что значит оскорбить перворожденного!

Он бросился на меня, стараясь вцепиться мне в горло, но я сделал то же, что сделал когда-то в саду Иссы. Я пригнулся под его вытянутой рукой и, когда он пролетел мимо меня, нанес ему сильный удар в челюсть. И он сделал то же, что тогда в садах Иссы. Повернувшись кругом, как волчок, он грохнулся к моим ногам. В эту минуту за мною раздался голос.

Это был властный голос человека, привыкшего повелевать. Я обернулся и очутился лицом к лицу с гигантским желтым человеком. Нетрудно догадаться, что это был сам Салензий Олл. По правую руку от него стоял Матаи Шанг, а за ними виднелись десятка два стражников.

– Кто ты? – сурово повысив голос, спросил он. – Что это значит, ты ворвался в женский сад? Я не помню твоего лица! Как ты вошел сюда?

Я совсем забыл, что принял личину желтого человека, и готов был брякнуть, что я Джон Картер, но последний вопрос заставил меня опомниться, и я указал на вырванные перекладины верхнего окна.

– Я кандидат, желающий поступить в дворцовую стражу. Меня заключили в башню в ожидании окончательного испытания. Из этого окна я увидел, как этот скот, – я указал на Турида, – напал на женщину, и не мог, о джеддак, равнодушно наблюдать, как такая мерзость происходит в твоем саду.

Мои слова, по-видимому, произвели на него хорошее впечатление. Он обернулся и обратился к Дее Торис и Тувии, и, когда они обе подтвердили мои слова, мрачно взглянул на Турида.

Я видел, как глаза Матаи Шанга злобно засверкали, когда Дея Торис пересказывала то, что произошло между ней и Туридом. Когда она дошла до моего вмешательства, было видно, что она очень тронута и благодарна, но в глазах ее застыл какой-то вопрос.

Я не удивлялся, что в присутствии других людей она обращалась со мной как с чужим, но того, что она отреклась от меня, когда они с Тувией были одни в саду – того вынести я не мог.

В то время как шел допрос, я заметил, что Турид смотрел на меня широко раскрытыми от удивления глазами, а затем внезапно расхохотался мне в лицо.

Минуту спустя Салензий Олл грозно обратился к нему:

– Что можешь ты сказать в свое оправдание? Как смеешь ты желать ту, которую выбрал отец жрецов, ту, которая могла бы быть даже женой самого джеддака джеддаков?

И при этих словах бородатый тиран бросил сладострастный взгляд на Дею Торис. Мне показалось, что у него зародилось какое-то грязное намерение.

Турид собирался ответить и со злобной усмешкой уже ткнул пальцем в мою сторону, но последние слова Салензия Олла остановили его. В глазах Турида мелькнул хитрый огонек, и я видел по выражению его лица, что он произнес не то, что сперва намеревался сказать.

– О, могущественнейший из джеддаков, – начал он, – мужчина и женщина оба лгут. Он хотел помочь им бежать. Я был за стеной и все слышал. Когда я вошел, женщина завизжала, а мужчина прыгнул на меня и чуть не убил. Что ты про него знаешь? Он чужой тебе, и я смею уверить, что ты найдешь в нем врага и шпиона. Предай суду его, Салензий Олл, а не твоего друга и гостя Турида, датора перворожденных.

Салензий Олл, видимо, был смущен. Он обернулся и пристально посмотрел на Дею Торис. Турид близко подошел к нему и прошептал ему на ухо что-то, чего я не расслышал.

Желтый джеддак обернулся к одному из начальников стражи.

– Заключите этого человека в тюрьму, – приказал он, – и так как решетка его не удержит, закуйте в цепи.

Затем он повернулся и ушел из сада, захватив с собой Дею Торис и положив свою руку ей на плечо. Турид и Матаи Шанг пошли следом за ним, но около калитки черный обернулся и снова громко захохотал мне в лицо.

Что значила его внезапная реакция на меня? Как он угадал мою личность? Вероятно, меня выдал мой удар, который он испытал на себе уже во второй раз.

Стражники потащили меня в тюрьму. Сердце мое ныло. К двум безжалостным врагам, которые так давно травили мою возлюбленную, прибавился третий, еще более могущественный! Я был бы слепым глупцом, если бы не заметил внезапной страсти к Дее Торис, которая зародилась в груди Салензия Олла, джеддака джеддаков, правителя всего Окара.

11. Танталовы муки

Три дня протомился я в темнице Салензия Олла. Я лежал, закованный в массивные цепи, и размышлял о судьбе Тувана Дина, джеддака Птарса.

Мой храбрый товарищ последовал за мною в сад, когда я напал на Турида. После того как Салензий Олл удалился с Деей Торис и с другими, но не взяв Тувию, Туван Дин тоже остался в саду. По своему наряду он ничем не отличался от стражников, и, по-видимому, на него не обратили внимания.

Когда меня уводили, я успел еще заметить, что он стоял и ждал, чтобы сопровождавшие меня воины закрыли за собой калитку: он хотел остаться наедине с дочерью. Неужели им удалось бежать? Трудно было этому поверить, но я всем сердцем желал, чтобы это было так.

На третий день моего заключения в темницу вошли двенадцать воинов, которые повели меня в тронный зал, где сам Салензий Олл должен был вершить правосудие. Зал был переполнен знатью Окара, в толпе я увидел Турида, но Матаи Шанга не было.

Дея Торис, сияя красотой как всегда, восседала на небольшом троне рядом с Салензием Оллом. Сердце мое отчаянно сжалось при виде безнадежного отчаяния на ее прелестном лице.

Ее посадили рядом с джеддаком джеддаков! Это не предвещало ничего хорошего ни для нее, ни для меня, и я твердо решил, что не уйду из этого зала живым, не вырвав ее из цепких лап желтого тирана.

Мне приходилось убивать и более сильных людей, чем Салензий Олл, причем голыми руками. Я поклялся, что убью его, если это окажется единственным путем к спасению Деи Торис. Я понимал, что это означало бы, вероятно, и мою немедленную смерть, но я не жалел своей жизни; меня беспокоило только то, что в этом случае Дея Торис лишилась бы моей помощи. Поэтому я охотнее избрал бы другой путь, ведь смертью Салензия Олла я не вернул бы Дею Торис ее народу. Я решил дождаться приговора суда и затем действовать сообразно с ним. Едва меня привели, как Салензий Олл вызвал Турида.

– Датор Турид, – сказал он, – ты сделал мне странное предложение, обещав, что оно послужит исключительно моим интересам. Я решил его принять. Ты сказал мне, что оглашение некоего факта приведет к изобличению пленника и в то же время даст возможность для исполнения моего самого пламенного желания.

Турид кивнул головой.

– В таком случае я оглашаю его здесь, перед лицом всей моей знати, – продолжал Салензий Олл. – Уже год, как на троне рядом со мной не сидит королева. Я решил взять в жены ту, которая справедливо считается самой прекрасной женщиной на Барсуме, и никто не осмелится отрицать истинность этого утверждения! Люди Окара, обнажите мечи и приветствуйте Дею Торис, будущую королеву Окара. К концу положенных десяти дней она сделается женой Салензия Олла.

Все обнажили мечи и по старинному обычаю высоко подняли их над головой.

Но в эту минуту Дея Торис соскочила с трона и, высоко подняв голову, закричала звонким голосом, заставившим замолкнуть приветственные крики:

– Я не могу быть женой Салензия Олла, потому что я уже жена и мать. Джон Картер, мой муж, еще жив. Я знаю, что это так! Я сама слышала, как Матаи Шанг рассказывал своей дочери Файдоре, что он видел моего мужа в Каоре при дворе Кулана Тита. Джеддаки не берут в жены замужних женщин, и Салензий Олл не захочет нарушить закона!

Салензий Олл злобно посмотрел на Турида.

– Так вот сюрприз, который ты приберег для меня? – вскричал он. – Ты меня уверял, что между мною и этой женщиной нет препятствий, которых нельзя было бы легко устранить. Что это значит? Что ты можешь сказать?

– А если я отдам в твои руки Джона Картера, о Салензий Олл, не будешь ли ты доволен и не найдешь ли ты, что я сделал больше, чем обещал? – вкрадчиво спросил Турид.

– Нечего валять дурака, – заорал взбешенный джеддак, – я не ребенок, чтобы со мной играли!

– Я говорю как человек, который знает наверняка, что сможет исполнить обещанное!

– Тогда найди мне Джона Картера, найди мне его в течение десяти дней, или тебя самого ожидает то, что я приготовил бы ему, будь он в моей власти, – сказал джеддак, грозно хмуря брови.

– Тебе не нужно ждать десять дней, Салензий Олл, – ответил Турид и, внезапно повернувшись ко мне, указал на меня пальцем и воскликнул: – Вот стоит Джон Картер, муж Деи Торис!

– Дурак! – зарычал Салензий Олл. – Идиот! Муж Деи Торис – белый человек, а этот такой же желтый, как я! Лицо Джона Картера гладкое – Матаи Шанг описал мне его, а у этого пленника борода, как у любого окарца! Живо, стража, бросьте черного безумца в подвал! Пусть он заплатит жизнью за то, что осмелился шутить над вашим правителем!

– Подождите! – закричал Турид и, прежде чем я успел что-то сделать, подскочил ко мне, сорвал мои бороду и парик, обнажив гладкую белую кожу и черные коротко остриженные волосы.

В тронном зале поднялся невообразимый шум. Воины с обнаженными мечами теснились, думая, что я замышляю убийство джеддака джеддаков. Другие толпились и давили друг друга из любопытства, чтобы взглянуть на человека, имя которого гремело от одного полюса до другого.

Когда моя личность была раскрыта, Дея Торис в изумлении вскочила. Раньше, чем кто-либо смог помешать ей, она пробила себе дорогу сквозь толпу вооруженных воинов и через мгновение стояла передо мной с протянутыми руками. Глаза ее сияли невыразимой любовью.

– Джон Картер! Джон Картер! – воскликнула она, когда я прижал ее к своей груди.

И тут я понял, почему она отреклась от меня в дворцовом саду. Каким я был простофилей! Она просто не узнала меня из-за искусного грима! Она меня не узнала, а когда увидела, что какой-то желтокожий лезет к ней с объяснениями в любви, оскорбилась и пришла в страшное негодование.

– И это ты, – шептала она, – говорил со мной из башни! Но как я могла предположить, что под страшной бородой и желтой кожей Окара скрывается мой любимый виргинец!

Она называла меня «мой виргинец», зная, что мне нравится слышать название моей страны, и это слово звучало в тысячу раз прекраснее, когда произносилось ее милыми устами. Теперь, когда после стольких лет я вновь услышал это ласкательное прозвище, глаза мои наполнились слезами и голос дрогнул от волнения.

Но только одну минуту я прижимал к груди свою возлюбленную. Салензий Олл, дрожа от ревности и злобы, протискивался к нам.

– Вяжите этого человека! – приказал он воинам, и сотня грубых рук оторвала меня от Деи Торис.

Счастье для придворных Окара, что Джон Картер в тот миг был безоружен! Но все же многим из них пришлось почувствовать тяжесть моего кулака, пока я пробивался к трону, куда Салензий Олл утащил Дею Торис.

У самых ступеней трона, однако, я пал под натиском полусотни врагов. Но раньше, чем я потерял сознание, до меня долетели слова Деи Торис, которые вознаградили меня за все страдания. Стоя перед гигантским тираном, который пальцами вцепился в ее руку, она указывала туда, где я боролся один против сотни воинов.

– Неужели ты думаешь, Салензий Олл, – вскричала она, – что я, жена такого человека, как он, позволю обесчестить его память, даже если он тысячу раз умрет, и выйду замуж за низшего смертного? Существует ли в мире другой такой человек, как мой муж? Существует ли другой такой человек, который пробился бы через всю планету, сражаясь с дикими животными и людьми из-за любви к женщине? Я, Дея Торис, принадлежу ему навсегда. Он за меня сражался и завоевал меня. Если ты храбр, ты должен уважать его храбрость. Сделай из него раба, если хочешь, но пощади его жизнь! Я соглашусь лучше быть женой такого раба, как он, чем королевой Окара!

– Ни королева, ни рабыня не осмеливаются приказывать Салензию Оллу, – ледяным тоном ответил джеддак джеддаков. – Джон Картер умрет естественной смертью в яме Изобилия, и в этот день ты станешь моей женой.

Я не слышал ее ответа, потому что потерял сознание. Когда я пришел в себя, у меня сильно болела голова. Тронный зал уже опустел, и только несколько стражников стояли возле меня. Увидев, что я открыл глаза, они начали тыкать в меня мечами и приказали встать. Затем меня повели по длинным коридорам во внутренний двор. В середине двора была глубокая яма, возле которой стояли другие стражники, ожидавшие меня. Один из них держал в руках длинную веревку, которую он начал разматывать при нашем приближении.

Мы были на расстоянии пятидесяти футов от этих воинов, когда внезапно я почувствовал странную пульсацию в одном из пальцев руки. В первую минуту я не знал, чем это объяснить, но затем вспомнил о кольце Талу, джеда Марентины. Я бросил взгляд на группу людей, к которым мы приближались, и немедленно поднял левую руку к лицу, чтобы кольцо было заметно тому, кто его искал. Почти одновременно один из ожидавших воинов тоже поднял левую руку, как бы желая пригладить волосы, и на одном из его пальцев я увидел такое же кольцо, как мое.

Мы быстро переглянулись, затем я отвернулся и больше не глядел на него, чтобы не возбудить подозрений у других окарцев.

Меня поставили на краю ямы. Я посмотрел в нее: она была очень глубока. Человек, который держал веревку, накинул ее на меня таким образом, чтобы ее можно было снять сверху. Затем все воины ухватились за нее, меня толкнули, и я свалился в зияющую пустоту.

После резкого рывка я повис на веревке, и они быстро, но осторожно спустили меня на дно. За минуту до того, как меня спихнули, пока двое или трое воинов были заняты обматыванием веревки вокруг меня, один из них шепнул мне на ухо:

– Мужайся!

Яма, которая представлялась бездонной моему воображению, была на самом деле не более ста футов в глубину, но стены ее были отполированы, как стекло. Без чьей-либо помощи я не мог рассчитывать выбраться из нее.

Целый день я сидел в темноте. Затем внезапно яркий свет осветил мою странную темницу. К этому времени я порядочно проголодался, так как не ел и не пил с предыдущего дня. К моему удивлению, я увидел, что в стенах ямы, которые я считал гладкими, были полки, уставленные самыми изысканными яствами и напитками, которые только существуют в Окаре. Я с радостным возгласом подскочил к ним, чтобы выбрать себе что-нибудь съестное, но раньше, чем я достиг их, свет потух, яма снова погрузилась в темноту. Ощупью обошел я яму по периметру, но руки мои, как и в первый раз, нащупали лишь ровную, гладкую стену.

После того как соблазнительные яства были так близки от меня и, казалось, так доступны, я немедленно почувствовал приступ голода и стал безмерно страдать. Стояла полная тишина, только где-то во тьме прозвучал насмешливый хохот.

На следующий день не произошло ничего, что прервало бы монотонность моего заключения или облегчило бы муки голода. Понемногу мучения становились менее острыми, так как продолжительные голод и жажда ослабили деятельность некоторых нервных центров. Внезапно снова вспыхнул свет, и передо мной опять как по волшебству возникли соблазнительные блюда, большие сосуды с чистой водой и бутылки с вином.

С бешенством голодного зверя я бросился вперед, чтобы схватить кушанья, но, как и раньше, свет померк, и я очутился перед гладкой поверхностью стены. И снова прозвучал насмешливый хохот.

Яма Изобилия!

Какой дьявол изобрел эту адскую пытку? День за днем повторялась та же история, приводившая меня к умопомешательству. И тогда, как много лет назад в подвале у варунов, я взял себя в руки и подавил первые приступы безумия.

Огромным усилием воли мне удалось снова овладеть своим помутившимся разумом и принудить себя к спокойствию. Мои усилия увенчались успехом, и когда в следующий раз зажегся свет, я остался сидеть и равнодушно смотрел на соблазнительные кушанья. Это дало мне возможность разрешить загадку исчезновения яств.

Видя мое безразличие, мучители оставили свет гореть в надежде, что я в конце концов не выдержу и снова потешу их своими бесплодными попытками. Но я сидел спокойно и безучастно смотрел на полки, ломившиеся под грудой деликатесов. И вдруг понял, в чем дело! Фокус был так прост, что я удивился, как не догадался раньше. Стены моей темницы сделаны из прозрачного стекла, а за ним выставлялись кушанья, причинявшие мне танталовы муки.

Прошло восемь дней. Я ослаб от жажды и голода, но уже не страдал. И вот на девятый день сверху из темной пустоты к моим ногам упал небольшой сверток.

Без энтузиазма начал я искать его, полагая, что это какое-то новое измышление моих тюремщиков, еще одна попытка увеличить мои страдания. Наконец я наткнулся на маленький бумажный пакетик, висевший на конце тонкой, но крепкой бечевки, и развернул его. На пол упало несколько лепешек. Я собрал их, ощупал, понюхал и решил, что это галеты – один из видов концентрированной пищи, распространенной по всему Барсуму.

«Яд, вероятно», – подумалось мне.

Но что же из этого? Почему не положить конец моим беспрерывным мучениям, вместо того чтобы тянуть еще несколько жалких дней в этой промозглой яме?

Медленно поднося ко рту одну из галет, я прошептал:

– Прощай, Дея Торис! Я жил для тебя, для тебя сражался, а теперь исполнится и другое мое желание – я умру за тебя!

И, взяв кусок в рот, я его съел.

Я съел их все, одну за другой. Это была самая вкусная пища, которую мне доводилось есть за всю жизнь – по крайней мере, так мне тогда казалось. Я жевал их с убеждением, что эти невинные с виду галеты содержат в себе, вероятно, зародыш какой-нибудь страшной мучительной смерти. Ожидая конца, я сидел на полу моей темницы, когда рука моя случайно коснулась бумаги, в которую были завернуты лепешки. Машинально взял я бумажку и стал ее складывать, перебирая в уме прошлое, вспоминая перед смертью многие счастливые моменты моей яркой жизни, полной необычайных приключений. Внезапно я почувствовал на гладкой поверхности бумаги, похожей на пергамент, какие-то странные выпуклости.

Сначала эти выпуклости казались мне случайными и не имеющими значения, но затем я обратил внимание на их странную форму и осознал, что они образуют одну линию, строчку, как в письме. Заинтересованный этим открытием, я начал пальцами ощупывать их. На бумаге были четыре отдельные ясно различимые комбинации выпуклых линий. Неужели это были четыре слова и они предназначались мне?

Чем больше я об этом думал, тем сильнее меня охватывало возбуждение. Мои пальцы суетливо двигались, ощупывая загадочные знаки на этом клочке бумаги.

Но мне никак не удавалось в них разобраться, и я наконец понял, что это нервное состояние мешает разгадать тайну. Тогда я заставил себя водить рукой медленно и методично. Несколько раз пришлось мне обвести указательным пальцем первую из комбинаций.

Очень трудно описать словами марсианское письмо – это нечто среднее между стенографией и иероглифами. Письменный язык марсиан очень сильно отличается от разговорного. На всем Барсуме принят один разговорный язык. Все расы, все нации говорят на нем, и в настоящее время он такой же, каким был в незапамятные времена, когда человеческая жизнь только начала зарождаться на этой планете. Вместе с ростом человеческих познаний и появлением научных изобретений развивался и язык, но его структура настолько универсальна, что новые слова для выражения новых мыслей образуются сами собой. Ни одно слово не могло бы лучше объяснить вещь, чем именно то слово, которое естественно составляется из уже существующих, и поэтому, как бы далеки ни были две нации или расы, их разговорный язык всегда остается совершенно одинаковым.

Но не так обстоит дело с письмом. На Барсуме не существует двух наций, которые имели бы одинаковый письменный язык. Часто даже города одной нации пользуются различными знаками. Поэтому мне и было так трудно разгадать значение выпуклостей на бумаге. Но наконец я понял первое слово. Это было «мужайся», и оно было написано марентинскими знаками.

«Мужайся!» – то самое слово, которое прошептал мне на ухо желтый стражник, когда я стоял у ямы Изобилия! Весть была от него, и я знал, что он был мне другом!

Окрыленный надеждой, я принялся разбирать остальные слова, и наконец мои труды увенчались успехом; я прочел следующее:

«Мужайся! Следуй за веревкой!»

12. «Следуй за веревкой»

Что бы это могло означать?

«Следуй за веревкой». Какая веревка?

Я вспомнил о бечевке, которая была привязана к пакету, и ощупью снова нашел ее. Она спускалась откуда-то сверху, и, подергав ее, я понял, что она прикреплена к чему-то.

Веревка была хоть и тонкая, но прочная и, вероятно, могла выдержать вес человека. Затем я сделал другое открытие: на высоте моей головы было прикреплено еще одно письмо. Эту записку я расшифровал гораздо быстрее: у меня уже был ключ.

«Возьми веревку с собой. За узлами – опасность».

Это было все. Очевидно, вторая записка была составлена наспех и представляла, так сказать, постскриптум первой.

Теперь нельзя было тратить времени даром. Хотя значение последнего наставления «за узлами – опасность» было не совсем ясно, я видел, что передо мной путь к спасению, и чем скорее я им воспользуюсь, тем с большей вероятностью смогу завоевать свободу. Во всяком случае, трудно попасть в худшую ситуацию, чем сейчас.

Однако, прежде чем выбраться из этого проклятого колодца, я убедился, насколько мое бегство оказалось своевременным. Когда я взобрался по веревке на высоту пятидесяти футов, сверху послышался какой-то шум: крышку ямы отодвинули, и в дневном свете наверху показалось несколько желтых воинов.

Неужели я поднимаюсь только для того, чтобы попасть в новую ловушку? Неужели письма – подложные, присланные с провокационной целью? И вот в ту минуту, когда меня уже покинула всякая надежда, перед моими глазами возникла такая картина.

Во-первых, через край колодца осторожно спускали вниз огромного рычащего апта, а во-вторых, в стене было отверстие, из которого свешивалась веревка и до которого я почти добрался.

Я едва успел вползти в нору, когда апт, судорожно болтаясь на веревке, проплыл мимо. Он протянул ко мне свои огромные лапы, щелкнул челюстями, взвыл и зарычал самым страшным образом.

Теперь я увидел, что приготовил мне Салензий Олл! После мучительной пытки голодом он приказал спустить в мою темницу апта, чтобы закончить дело.

А затем другая мысль осенила меня – прошло девять дней из тех положенных десяти, которые должны были истечь, прежде чем Салензий Олл мог сделать Дею Торис своей женой. Апт призван обеспечить мою смерть до исхода десятого дня.

Я чуть не рассмеялся при мысли о том, как ошибся в расчетах Салензий Олл. Ведь апт скорее даже способствовал моему спасению! Когда мои враги увидят на дне ямы апта одного, они, конечно, подумают, что он сожрал меня целиком, а потому никто ничего не заподозрит, и мне не надо будет опасаться погони!

Подтянув веревку снизу, я смотал ее. Но она тянулась еще дальше вперед, и я понял тогда значение слов «следуй за веревкой».

Туннель был низок и темен. Я, должно быть, прополз несколько сот футов, когда под руками возник узел. «За узлами – опасность» – вспомнил я предостережение.

Теперь я двигался с величайшей осторожностью, и через минуту крутой поворот привел меня к двери в большое, ярко освещенное помещение. Поскольку пол туннеля все время слегка подымался, я решил, что помещение передо мною должно находиться или на первом этаже дворца, или непосредственно под ним.

На противоположной от входа стене висело много странных инструментов, а в середине комнаты стоял длинный стол, за которым сидели два человека, занятые серьезным разговором.

Тот, кто сидел лицом ко мне, был желтокожим – маленький, дряблый старикашка с большими глазами. Его собеседник был черным, и мне не нужно было видеть его лица, чтобы угадать, что это был Турид, так как другого перворожденного к северу от ледяного барьера не было.

Когда я подполз ближе, то услышал голос Турида. Он говорил:

– Солан, поверь мне, риска здесь нет никакого, а награда будет большая. Ты же ненавидишь Салензия Олла, ты всегда говорил, что ничто не может доставить тебе большего удовольствия, чем расстроить какой-нибудь план, который он лелеет. А ведь сейчас его самое страстное желание – взять в жены прекрасную Дею Торис. Но я надеюсь, что с твоей помощью сумею овладеть ею. Подумай! От тебя ничего другого не требуется, как уйти на минуту из этой комнаты. Я сам сделаю все остальное, а потом ты сможешь вернуться и поставить большую стрелку на место – и все будет по-прежнему. Мне нужен час – один час времени, чтобы выбраться благополучно за пределы действия дьявольской силы, которой ты управляешь из этой комнаты. Посмотри, как просто!

И с этими словами черный датор встал со своего стула, прошел через комнату и положил руку на большой полированный рычаг, выступающий из стены.

– Нет! Нет! – закричал старичок, с диким визгом подскочив к нему. – Только не этот! Это кран от резервуаров с солнечными лучами. Если ты повернешь его слишком сильно, вся Кадабра окажется спаленной жаром, прежде чем я успею повернуть его обратно. Ступай прочь! Ты не понимаешь, чем играешь! Вот рычаг, который нужен тебе. Запомни хорошенько – белый знак на его черной поверхности.

Турид внимательно осмотрел рукоятку рычага.

– А, магнит! – сказал он, как бы про себя. – Запомню. Значит, решено, ты согласен, – вновь обратился он к старику.

Тот колебался. На его далеко не прекрасном лице сменялись выражения страха и алчности.

– Удвой сумму, – сказал он наконец. – Даже и тогда она будет слишком мала в сравнении с услугой, которую ты просишь. Ведь я рискую своей жизнью, даже просто принимая тебя здесь, в этих секретных помещениях моей станции. Узнай об этом Салензий Олл, он бросил бы меня аптам раньше, чем сядет солнце!

– Ты сам прекрасно знаешь, Солан, что он никогда не посмеет сделать это! – возразил черный. – В твоих руках сила, которая означает жизнь и смерть Окара, и Салензий Олл не рискнет даже угрожать тебе смертью. Прежде чем его слуги дотронутся до тебя, ты можешь схватить вот этот самый рычаг, от которого ты меня предостерегал, и уничтожить весь город.

– И себя самого в придачу, – сказал Солан, содрогнувшись.

– Во всяком случае, если бы тебе нужно было умереть, ты нашел бы в себе мужество сделать это!

– Да, – пробормотал Солан, – мне часто приходили в голову такие мысли. Ну, так как же, перворожденный, стоит ли принцесса столько, сколько я прошу за услугу, или ты хочешь уйти без нее и видеть ее завтра вечером в объятиях Салензия Олла?

– Ты получишь, сколько требуешь, желтолицый, – выругавшись, ответил Турид. – Половину – теперь, остальное – когда исполнишь договор.

С этими словами датор швырнул на стол туго набитый кошель-сумку.

Солан открыл его и дрожащими руками пересчитал содержимое. Глаза его горели от жадности. Нечесаная борода и усы нервно подергивались. Видно было, что Турид правильно угадал его слабость: каждое движение его крючковатых пальцев свидетельствовало об алчности.

Удостоверившись в том, что сумма правильная, Солан всыпал деньги обратно и поднялся из-за стола.

– Ну, а теперь, – сказал он, – уверен ли ты, что знаешь путь к свободе? Ты должен дойти до пещеры и затем оттуда к великой силе не более чем за час; больше этого времени я дать не могу.

– Я повторю тебе путь, – сказал Турид, – чтобы доказать, что знаю его.

– Говори! – ответил Солан.

– Мне нужно выйти через эту дверь, – начал Турид, указывая на дверь в дальнем конце помещения. – Потом я пойду по коридору мимо трех боковых ответвлений по правую руку и заверну в четвертый правый коридор. Оттуда прямо до пересечения трех коридоров, потом опять по правому коридору, плотно держась левой стенки, чтобы не попасть в колодец. В конце коридора будет винтовая лестница, по которой я должен идти вниз, а не наверх. После этого – путь совсем прямой. Правильно?

– Все правильно, датор, а теперь уходи скорее! Ты уже и тем искушал судьбу, что оставался так долго в запретном месте.

– Значит, сегодня ночью или завтра жди сигнала, – сказал Турид, вставая.

– Сегодня ночью или завтра, – повторил Солан.

Когда дверь закрылась за гостем, старик вернулся к столу, продолжая что-то бормотать. Он снова высыпал содержимое денежной сумки и долго перебирал кучу блестящих монет. Он укладывал их в столбики, считал, пересчитывал, любовался своим богатством и что-то вполголоса напевал.

Но затем пальцы перестали играть монетами, глаза его устремились на дверь, через которую вышел Турид, и расширились еще больше. Благодушное мурлыканье перешло в сердитое бормотание, а затем в злобное шипение.

Старик вскочил из-за стола и, повернувшись к двери, потряс кулаком. Он заговорил громче, и его слова донеслись до меня.

– Вот дурак! – бормотал он. – Неужели ты воображаешь, что Солан отдаст жизнь за твое счастье? Ведь если ты убежишь, то Салензий Олл поймет, что я помог тебе! Тогда он пошлет за мной. И что же ты посоветуешь мне сделать? Превратить город и себя в пепел? Ну нет, голубчик! Я знаю способ получше: и деньги свои сохраню, и отомщу Салензию Оллу.

Он издал подленький смешок.

– Несчастный дурак! Верти, верти большую стрелку, которая должна привести к свежему воздуху, а затем отправляйся со своей краснокожей принцессой к свободной смерти. Что может помешать Солану переставить стрелку туда, где она была до того, как ты тронул ее своими гнусными руками? Ничто! И тогда Страж Севера потребует тебя и твою женщину, а Салензий Олл, увидя ваши мертвые тела, догадается, что вы хотели бежать.

Затем его речь снова перешла в неясное бормотание, которого я не мог разобрать, как ни напрягал слух. Однако услышанного было уже достаточно, чтобы догадываться о многом. Как благодарить провидение, приведшее меня в эту комнату как раз в тот момент, когда обсуждалось такое важное дело!

Мне нужно было пройти мимо старика. Веревка, почти невидимая на полу, тянулась прямо через помещение к двери в дальнем углу.

Другого пути я не знал, да и не мог ослушаться приказа моего неизвестного друга: «Следуй за веревкой!» Значит, пройти через комнату нужно было позарез, но каким образом это сделать так, чтобы меня не увидел старик, я никак не мог представить!

Конечно, можно было наброситься на него и голыми руками принудить его к вечному молчанию, но это не входило в мои планы. Убить старика было бы даже невыгодно. Его место занял бы другой, и Турид не пришел бы сюда с Деей Торис, как он намеревался.

Я прятался в тени туннеля, ломая голову над каким-нибудь исполнимым планом, и в то же время зорко следил за каждым движением старика. Он взял кошель и прошел в другой угол комнаты, где, встав на колени, начал возиться с панелью в стене. Очевидно, здесь был тайник, в котором он хранил свои сокровища.

Пока он стоял наклонившись, спиной ко мне, я на цыпочках прокрался в комнату, надеясь дойти до противоположной стены раньше, чем он спрячет свои деньги.

Нужно было сделать всего тридцать шагов, но моему расстроенному воображению казалось, что до двери целые мили. Наконец я добрался, ни разу не отведя взгляда от старого скряги, который все еще копошился в своем углу. Моя рука легла уже на кнопку двери, когда он встал и повернулся, но, к счастью, в противоположную сторону. Я вышел и аккуратно прикрыл дверь.

Стоя в коридоре, я взглянул сквозь замочную скважину, чтобы убедиться, что он ничего не заметил. Все было тихо. Я повернулся и пошел по коридору, следуя за веревкой и наматывая ее на руку.

Веревка обрывалась у места, где встречались пять коридоров. Что мне было делать? Какой дорогой идти? Похоже, я оказался в тупике.

Мне пришло в голову тщательно осмотреть конец веревки. Она оказалась перерезанной! Мозг усиленно работал, как всегда в минуты опасности. Я вспомнил слова о том, что за узлами ждет опасность, и решил, что веревку перерезали уже после того, как мой друг протянул ее. Я миновал только один узел, а между тем их должно было быть, очевидно, два или больше.

Итак, я оказался в незавидном положении: не знал, по какому коридору идти и где меня ждет опасность. Ничего не оставалось, как выбрать наугад один из коридоров, потому что оставаться на месте было бессмысленно.

Я выбрал центральный коридор и с трепетом вошел в полумрак. Пол туннеля быстро поднимался, и минуту спустя коридор оборвался перед тяжелой дверью.

Оттуда не доносилось никаких звуков, и я со своей обычной смелостью толкнул дверь… и оказался в комнате, полной желтых воинов.

Первый воин, увидевший меня, широко открыл глаза от изумления, и в тот же момент я почувствовал в пальце пульсирование, указывающее на присутствие друга. Десять других воинов сразу признали меня, так как все они состояли в дворцовой страже, и все одновременно бросились в мою сторону.

Первым подбежал обладатель таинственного кольца и, подойдя вплотную, шепнул: «Сдайся мне!», а затем, размахивая двумя мечами, громко закричал:

– Белый человек, ты мой пленник!

И Джон Картер покорно сдался, сдался одному противнику! Остальные окружили нас, осыпая меня вопросами, но я никому не отвечал, и наконец мой завоеватель объявил, что он отведет меня назад в темницу.

Начальник приказал нескольким другим воинам сопровождать его, и мы отправились обратно той же дорогой, по которой я только что пришел. Мой друг шагал рядом и задавал такие неинтересные вопросы о моей стране, что его товарищи скоро потеряли всякий интерес к его болтовне.

Постепенно он понижал голос, так что наконец стал говорить со мной шепотом, совершенно не привлекая к себе внимания. Талу не ошибся в способностях этого человека, поручив ему такое ответственное задание, – хитрость удалась.

Когда он убедился, что другие стражники не слушают нашего разговора, он спросил меня, почему я не следовал за веревкой. Я ответил, что веревка, вероятно, оборвалась. Он предположил, что кому-нибудь просто понадобился кусок веревки, и он его срезал.

– Здешний народ глуп и ни за что не догадался бы о ее назначении, – добавил он.

Когда отряд дошел до перекрестка пяти коридоров, мой марентинский друг сумел устроить так, что мы с ним вдвоем оказались позади остальных; тогда он остановился и прошептал:

– Беги в первый коридор направо! Он ведет в сторожевую башню южной стены. Я направлю погоню в следующий коридор.

С этими словами он толкнул меня в темноту туннеля, а сам упал на пол, громко крича и притворяясь, что я его сильно ударил. Позади меня раздались возбужденные голоса стражников, но постепенно они становились слабее и слабее. Шпион Талу повел их по ложному пути.

Если бы кто-нибудь видел в то время, как я несся по подземельям дворца Салензия Олла, то, вероятно, удивился бы, что лицо мое, несмотря на серьезность положения, расплывалось в улыбке при воспоминании о ловкой проделке стражника.

Коридор, по которому я бежал, был прямым и оканчивался у винтовой лестницы. Взобравшись наверх, я оказался в круглом помещении первого этажа башни.

Двенадцать красных рабов сидели тут и занимались починкой и полировкой оружия для желтых людей. Стены комнаты были сплошь увешаны сотнями мечей, кинжалов и металлических дротиков. Это был, очевидно, арсенал. Только три желтых воина охраняли рабочих.

Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить обстановку. Оружия было здесь предостаточно! Здесь же находились мускулистые красные воины, чтобы овладеть им!

И сюда входил Джон Картер, который нуждался и в оружии, и в воинах!

Когда я шагнул в помещение, стражники и пленники сразу вскинули головы. У самого входа висели мечи, и, когда моя рука схватила рукоятку одного из них, я разглядел лица двух пленников, работавших бок о бок.

Один из стражников бросился ко мне.

– Кто ты? – вскричал он. – Что тебе нужно?

– Я пришел за Тардосом Морисом, джеддаком Гелиума, и за его сыном, Морисом Каяком, – громко сказал я, указывая на двух красных пленников, которые вскочили и с изумлением смотрели на меня.

Все остальные пленники тоже были гелиумцами.

– Подымайтесь, красные люди! Оставим память о себе во дворце тирана Окара! Впечатаем наши имена в историю Кадабры во славу Гелиума!

Первый стражник бросился на меня, и бой закипел. Но едва он начался, я к ужасу своему заметил, что красные воины не могут прийти мне на помощь – крепкие цепи приковывали их к полу!

13. Магнитная стрелка

Желтокожие не беспокоились о своих пленниках, потому что красные люди не могли уйти дальше чем на три фута от больших колец, к которым они были прикованы. Поэтому стражников ничуть не смутил тот факт, что каждый красный схватил оружие, над которым работал в ту минуту, как я вошел, и стоял, готовый присоединиться ко мне, если бы только мог.

Желтолицые обращали внимание только на меня и вскоре убедились, что их троих недостаточно, чтобы защищать арсенал от одного Джона Картера. Будь у меня в этот момент мой собственный меч, я бы еще больше удивил их, но даже так, с непривычным оружием желтых людей, мне удалось показать себя!

Первое время мне приходилось старательно увертываться от коварных крюков, но минуты через две, когда я сорвал со стены второй прямой меч, чтобы парировать удары моих противников, то почувствовал себя гораздо более уверенно.

Все трое набросились на меня одновременно, и, если бы не одно исключительно счастливое обстоятельство, мне скоро наступил бы конец. Меня уже приперли к стене, и тут стоящий впереди стражник сделал выпад в мою сторону своим крюком, но я отскочил и поднял руку так, что его оружие, слегка коснувшись моего бока, попало в кучу дротиков, стоявших у стены, и застряло в них. Этот воин был проткнут мечом, прежде чем освободился, а затем я пустил в ход тактику, которая не раз спасала меня в горячих схватках. Я набросился на двух оставшихся воинов, тесня их назад и осыпая градом ударов, пока наконец не нагнал на них смертельного страха. Один из них начал звать на помощь, но было уже поздно. Они оказались в безвыходном положении. Я гонял их вокруг арсенала, пока не прижал к закованным, но вооруженным рабам. Через мгновение оба лежали мертвыми на полу.

Их призывы о помощи были, однако, не совсем напрасными. Вскоре послышались ответные крики, топот бегущих людей, звон оружия и команды начальников.

– Дверь! Живее, дверь, Джон Картер! – вскричал Тардос Морис. – Живее, загороди дверь!

Через дверь был виден двор, и там уже показалась несущаяся к нам стража. Через несколько секунд они будут в башне. Одним прыжком очутился я у тяжелой двери и с громким треском захлопнул ее. Дверь была металлической с деревянными вставками.

– Засов! – заорал Тардос Морис.

Я старался задвинуть огромный засов, но он не поддавался.

– Приподними его, чтобы он попал в защелку! – закричал один из красных.

Было слышно, как желтые воины бежали по плитняку у самой двери. Засов приподнялся и сдвинулся с места в тот миг, когда первый стражник толкнул дверь с противоположной стороны.

Засов держался! Я на одну секунду опередил воина.

Теперь мое внимание переключилось на пленников. Я подбежал к Тардосу Морису и спросил его, где ключи от их цепей.

– У начальника стражи, – ответил джеддак Гелиума, – а он среди тех, кто нас штурмует. Придется перерубить оковы.

Большинство пленников уже работали над этим. Желтые люди таранили дверь дротиками и топорами. Я нагнулся над цепью Тардоса Мориса и попытался перерезать ее острым мечом, а в дверь так и сыпались удары.

Наконец мне удалось перерубить одно звено и освободить Тардоса Мориса, но небольшой кусок цепи продолжал болтаться на его ноге.

Кусок дерева, отколовшийся от двери, ясно дал понять, что враг скоро вторгнется к нам. Тяжелая дверь дрожала и прогибалась под бешеным напором рассвирепевших желтолицых.

Красные рубили свои оковы, и в арсенале стоял оглушительный грохот. Как только Тардос Морис освободился, он начал помогать другим пленным, а я принялся за цепь Мориса Каяка. Мы должны были очень поторопиться, если хотели перерубить оковы раньше, чем стражники выломают дверь. Уже одна панель треснула, и кусок упал внутрь. Морис Каяк кинулся к отверстию, чтобы задержать наступавших, пока не освободили остальных. Он схватил со стены дротик и буквально косил передних желтолицых. Пока мы сражались по эту сторону двери, положение еще не было особенно серьезным.

Наконец все пленники были свободны, кроме одного, но в это время железная дверь с грохотом упала под могучими ударами тарана.

– Бегите в верхние комнаты! – закричал красный, все еще прикованный к полу. – Бегите в верхние комнаты! Там вы сможете защищать башню от всех воинов Кадабры! Не задерживайтесь из-за меня. Я не желаю себе другой смерти, нежели смерть за Тардоса Мориса и Джона Картера!

Но я не хотел покинуть ни одного красного человека, и в особенности этого героя, который просил нас оставить его.

– Рубите его цепи! – приказал я двум гелиумцам. – А мы постараемся задержать врага!

Теперь нас было десять, и я ручаюсь, что древняя башня Кадабры не видела в своих мрачных стенах более горячего боя.

Первая волна желтолицых откатилась назад под ударами десяти мечей. Дюжина трупов окарцев загородила проход, но через этот страшный барьер хлынул новый отряд, издавая дикие крики.

Мы встретились на этом валу из тел, и закипел рукопашный бой. Иногда было так тесно, что мы не могли размахнуться, и тогда в ход шли кинжалы. К страшным крикам окарцев примешивался теперь боевой клич: «За Гелиум!», клич, который в течение бесчисленных веков воодушевлял на подвиги отважных героев этой страны.

Последний из красных людей был наконец освобожден. Нас было теперь тринадцать, и мы бодро встретили новый натиск солдат Салензия Олла. Среди нас вряд ли можно было найти хотя бы одного, у которого не текла бы кровь из ран, но все были живы.

В дверной проем было видно, как все новые и новые силы врагов вливались во двор, а из нижнего коридора, откуда я вошел в арсенал, доносились вопли и звон оружия. Через минуту мы были бы атакованы с двух сторон и, несмотря на всю нашу доблесть, не могли рассчитывать на то, что выдержим неравный бой, к тому же нам пришлось бы сражаться на два фронта.

– Наверх! – громовым голосом вскричал Тардос Морис, и мы начали отступать к винтовой лестнице.

Но желтолицые успели ворваться в арсенал и бешено кинулись нам наперерез. Тогда один из нас пал. Это был храбрый воин, потеря которого тяжело сказалась на боеспособности нашего маленького отряда. Мы все же пробились к лестнице и бросились наверх. Я остался внизу, чтобы сдерживать врага и дать нашим время добраться до верхнего этажа.

В тесном проходе винтовой лестницы воины могли нападать на меня только поодиночке, так что было нетрудно их удерживать. Затем, медленно отступая, я начал подниматься по лестнице.

Весь путь до верхнего этажа башни теснили меня желтые стражники. Стоило одному пасть под ударом моего меча, другой вырастал за ним, карабкался через мертвого товарища и занимал его место.

Так, отступая шаг за шагом, я дошел до огромной сторожевой башни Кадабры, стены которой были сделаны из стекла.

Мои товарищи столпились около лестницы, чтобы занять мое место и дать мне отдохнуть. Пока они отражали атаки неприятеля, я отошел в сторону.

С башни открывался вид на несколько десятков миль вокруг. К югу до самого снежного барьера тянулась белая пустыня. На востоке, западе и очень далеко на севере маячили контуры других окарских городов, а совсем близко передо мной, как раз за стенами Кадабры, высился мрачный магнитный столб.

Затем я бросил рассеянный взгляд на улицы города. Каковы же были мои изумление и радость, когда я понял, что город охвачен внезапной паникой! Кое-где сражались, а за городскими стенами шли на приступ большие колонны вооруженных войск. Удар, вероятно, был направлен на ближайшие ворота.

Я пристально всмотрелся, едва смея верить глазам. Но сомнений быть не могло, и я испустил крик ликования, который странно прозвучал среди проклятий и рева сражающихся людей.

Громко подозвав Тардоса Мориса, я указал ему вниз на улицы Кадабры и на приближающиеся войска, над которыми в морозном воздухе развевались знамена Гелиума.

Минуту спустя все мои товарищи попеременно наслаждались этой необычной картиной, и старая башня огласилась такими радостными криками, какие не раздавались в ней за все время ее существования.

Но все же мы должны были продолжать сражаться! Хотя наши войска и вступили в Кадабру, город был еще далек от капитуляции и дворец держался.

Мы разделились на две группы: пока одна билась с неприятелями, упорно влезающими наверх по узкой лестнице, другая любовалась нашими доблестными соотечественниками, бившимися далеко под нами.

Вот они бросились на дворцовые ворота! Подвезены огромные тараны, чтобы пробить брешь в крепких стенах. А вот их отбивают посредством смертельного града дротиков, пущенных сверху!

Снова бросаются они в атаку, но желтолицые целой лавиной скатываются со стены. Вылазка удается, и они опрокидывают передние ряды штурмующих. Люди Гелиума отступают под напором превосходящих сил противника.

Дворцовые ворота широко распахиваются, и отряд личной гвардии джеддака, цвет окарской армии, устремляется вперед, чтобы добить расстроенные полки гелиумцев. Кажется, ничто уже не может предотвратить полное поражение; но вот появляется благородная фигура верхом на могучем тоте – не на маленьком тоте красных людей, а на одном из огромных полудиких тотов с высохшего морского дна.

Стройный воин прорубает себе дорогу сквозь гущу врагов, а за ним собирается ободрившееся войско Гелиума. Он высоко поднимает голову, и я вижу его лицо. Сердце мое трепещет от гордости и счастья, когда красные воины кидаются следом за своим вождем и отвоевывают обратно позицию, которую только что потеряли. Вождь на могучем тоте – мой сын, Карторис из Гелиума.

Рядом с ним сражается огромная марсианская военная собака, и я с первого взгляда узнаю Вулу – верного Вулу, который так хорошо исполнил свое рискованное поручение и так вовремя привел помощь.

Вовремя ли?

Быть может, они все-таки опоздали и уже не смогут спасти нас, но во всяком случае смогут отомстить! Непобедимая гелиумская армия воздаст окарцам по заслугам! Я невольно вздохнул при мысли, что мне, быть может, не суждено дожить до этой минуты.

Я снова повернулся к окну. Красные не прорвались еще сквозь внешние дворцовые стены, но храбро бились с лучшими воинами Окара, которые отстаивали каждую пядь земли.

Мое внимание привлекло движение за городской стеной: там появился новый корпус воинов, намного превосходящих ростом красных людей. Это были огромные зеленые союзники Гелиума – дикие кочевники с высохшего морского дна с далекого юга.

В мрачном молчании неслись они к воротам. Бесшумно двигались их огромные тоты. Когда они ворвались в обреченный город и повернули на площади ко дворцу джеддака джеддаков, я увидел впереди могучую фигуру моего верного друга – Тарса Таркаса, джеддака тарков.

Значит, мое желание исполнено! Я снова вижу в бою моего старого друга, и хотя мне не придется сражаться с ним плечом к плечу, я все же сражаюсь здесь, в башне Окара, за то же дело, что и он!

В узкой комнате сторожевой башни бой тем временем не прекращался ни на минуту. Наши враги были неутомимы. Прибывали все новые и новые силы и протискивались через горы тел, нагроможденные у входа. Иногда наступало краткое затишье, во время которого они оттаскивали трупы, после чего со свежими силами бросались вперед, чтобы испить чашу смерти!

Настала моя очередь защищать вход в наше убежище, когда Морис Каяк, наблюдавший за уличным боем, испуганно вскрикнул. В его голосе звучал такой ужас, что я сразу кинулся к нему, оставив вместо себя другого отважного воина. Он указал мне на снежную пустыню в южном направлении.

– Боже! – вскричал он. – Как ужасно знать, что их ожидает страшная судьба, и не иметь возможности предупредить их или помочь!

Я взглянул туда, куда он указывал, и увидел могучий воздушный флот, который величественно выплывал из-за ледяного барьера. Корабли неслись вперед со все возрастающей скоростью.

– Зловещий столб, который они называют Стражем Севера, уже тянет их к себе, – печально сказал Морис Каяк. – Он так же притянул Тардоса Мориса и его флот. Посмотри на жалкие обломки нашей славной экспедиции – это памятник могучей разрушительной силе, которую ничто не может остановить!

Я увидел столб и обломки, и перед моим мысленным взглядом внезапно встала иная картина: потайное помещение в подвале, по стенам которого были размещены сложные приборы и рычаги. В середине стоял длинный стол, а за ним сидел маленький старикашка с выпученными глазами и жадно пересчитывал деньги; но яснее всего я видел большую стрелку на стене, на черной ручке которой был белый знак.

Я взглянул на быстро приближающийся флот. Через пять минут могучая армада погибнет, и обломки ее усеют подножие столба. Желтая орда будет выпущена из городских ворот и набросится на тех немногих, которые переживут крушение; затем настанет черед аптов. Я содрогнулся при этой мысли, потому что живо представил себе всю страшную сцену.

Я всегда быстро решаюсь и быстро действую. Импульс, который двигает мною, и само действие почти не расходятся во времени, и если мой разум и принимает участие в решении, то, вероятно, настолько бессознательно, что я этого не замечаю.

При сложившихся обстоятельствах быстрота была единственной возможностью достичь успеха в деле, на которое я решился.

Сжав крепче мой меч, я закричал гелиумцам, стоявшим у винтовой лестницы, чтобы они посторонились.

– Дорогу Джону Картеру! – заорал я, и, прежде чем пораженные желтые люди, стоящие на верхних ступеньках, успели опомниться, я бросился вниз, как взбесившийся бык, на тех, которые стояли поодаль.

– Дорогу Джону Картеру! – кричал я, пробивая себе путь сквозь толщу пораженных стражников Салензия Олла.

Работая мечом направо и налево, я спускался все ниже и ниже, пока наконец перепуганный отряд желтолицых, опасаясь нападения целой армии, не повернул и не бросился в бегство.

Арсенал был пуст – так что никто не видел, как я повернул к нижнему коридору. Здесь я помчался со всех ног по направлению к перекрестку пяти коридоров, а затем бросился по тому из них, который вел на станцию старого скряги.

Я ворвался в комнату, как вихрь. Старик спокойно сидел за столом. Увидя меня, он вскочил и выхватил меч.

Не удостаивая его взглядом, я прыгнул к большой стрелке, но каково же было мое изумление, когда я понял, что старикашка очутился здесь раньше меня! Непонятно, как он сумел сделать это, так как марсианин не способен превзойти быстроту и силу моих земных мускулов!

Как тигр бросился он на меня, и я понял тогда, почему Солан был избран на такой ответственный пост. Никогда за всю мою жизнь не приходилось мне видеть такого искусства и такого сверхъестественного проворства! Он, казалось, был в сорока местах одновременно, и, прежде чем я понял, какого опасного соперника повстречал, он чуть не уложил меня.

Удивительно, как опасность пробуждает в человеке новые силы и возможности! В этот день в потайной комнате под дворцом Салензия Олла я впервые узнал, что бой на мечах может быть настоящим искусством и какого мастерства могу достигнуть в этом искусстве я, если противником моим будет такой колдун, как Солан.

Сначала преимущество было явно на его стороне, но затем мои скрытые способности проснулись, и я начал биться. Мне и не снилось, что человек может биться так, как бился я.

Мне показалось едва ли не мировым бедствием, по крайней мере на Барсуме, где войне уделяют столько внимания, что этот блестящий, уникальный поединок произошел где-то в подвале, без единого свидетеля, который мог бы оценить его!

Я сражался за то, чтобы передвинуть стрелку, Солан – за то, чтобы помешать мне, и, хотя мы стояли не более чем в трех футах от стрелки, я не мог приблизиться к ней ни на дюйм, а он не мог ни на один дюйм сдвинуть меня назад. Так прошли первые пять минут.

Я знал, что, если в течение следующих нескольких секунд мне не удастся передвинуть стрелку, флот погибнет. Поэтому я пустил в ход все лучшие наступательные приемы. Но с таким же успехом я мог нападать на стену – Солан не трогался с места, а я сам едва не напоролся на острие его меча.

Но правда была на моей стороне, и я думаю, что это чувство всегда придает человеку большую уверенность и силу в борьбе.

У меня такая уверенность была. Когда я снова напал на Солана, я был убежден, что он должен будет повернуться, чтобы отразить мой удар. И я не ошибся – он действительно повернулся, так что большая стрелка оказалась на расстоянии вытянутой руки от меня.

Оставить грудь без защиты хотя бы на один миг означало мгновенную смерть, но риск был необходим: ведь только таким способом я мог спасти целый флот, летевший к гибели. И вот я протянул свой меч в сторону и острием его повернул большую стрелку.

Солан был так поражен и пришел в такой ужас, что забыл нанести мне удар. Вместо этого он повернулся к стрелке с громким визгом, но это был его последний крик: раньше, чем рука его дотронулась до рычага, острие моего меча пронзило его сердце.

14. Бой в тронном зале

Предсмертный крик Солана не остался без последствий: минуту спустя дюжина стражников ворвалась в комнату. К счастью, я успел так согнуть большую стрелку, что ее уже нельзя было вернуть в изначальное положение.

Я ускользнул от стражников в первый попавшийся коридор. К моему разочарованию, он оказался совершенно незнакомым.

Стражники, вероятно, слышали или догадались, куда я пошел, потому что я не пробежал и сотни шагов, как услышал за собой шум погони. Задержаться здесь и биться с этой кучкой людей, когда в городе шло большое сражение! Там я был гораздо нужнее! Мне было страшно досадно.

Погоня все приближалась, и так как я совсем не знал дороги, то вскоре понял, что меня все равно нагонят, если мне не удастся где-нибудь спрятаться. Я хотел дать преследователям пройти, а затем вернуться в башню той дорогой, которой пришел, или, если возможно, пробраться на городские улицы.

Коридор круто поднимался вверх, а затем шел прямо. Он был хорошо освещен, и, если бы мои преследователи добрались до этого места, они неминуемо увидели бы меня – я уже не смог бы скрыться.

По обе стороны коридора начинались ряды одинаковых дверей, и я попробовал войти наудачу в первую из них. Я очутился в небольшой, богато обставленной комнате, которая, очевидно, служила прихожей перед каким-нибудь приемным залом дворца.

Напротив была другая дверь, задрапированная тяжелым занавесом, и из-за нее доносился шум голосов. Я прошел через комнату и, раздвинув занавес, заглянул в зал.

Передо мной оказалась группа человек в пятьдесят придворных, нарядно одетых, стоявших перед троном, на котором сидел Салензий Олл. Джеддак джеддаков обращался с речью к своим подданным.

– Назначенный час пришел, – услышал я, подойдя к занавесу, – и хотя враги Окара в стенах города, ничто не остановит воли Салензия Олла! От большой церемонии придется отказаться, чтобы не снимать ни одного лишнего человека с позиций, и только пятьдесят свидетелей, требуемых обычаем, будут присутствовать на провозглашении новой королевы Окара. Через несколько минут мы все вернемся на поле битвы, а новая королева сможет с высоты башни взирать на уничтожение своих бывших соотечественников и на величие своего повелителя.

Затем, повернувшись к одному из придворных, он тихим голосом отдал ему какой-то приказ.

Придворный поспешил к небольшой двери в дальнем конце зала и, широко распахнув ее, торжественно провозгласил:

– Дорогу Дее Торис, будущей королеве Окара!

В дверях появились два дюжих стражника, тащивших за собой отбивающуюся «невесту». Руки несчастной были закованы за спиной, очевидно, для того чтобы предотвратить самоубийство. Ее растрепавшиеся волосы и тяжелое дыхание доказывали, что, несмотря на цепи, она оказывала своим палачам нечеловеческое сопротивление.

При виде ее Салензий Олл встал и обнажил меч. Все пятьдесят придворных высоко подняли свой мечи, образуя ими коридор, под которым должна была пройти моя бедная принцесса.

Жестокая улыбка искривила мои губы при мысли о разочаровании, которое ожидало правителя Окара; рука моя нервно сжимала рукоятку огромного меча.

Процессия медленно двигалась к трону. Она состояла из нескольких священнослужителей, Деи Торис и двух стражников. В то время как я смотрел на нее, из-за драпировок за возвышением, на котором стоял Салензий Олл в ожидании своей невесты, выглянуло какое-то черное лицо.

Стражники втолкнули Дею Торис на ступеньки и грубо потащили ее к трону Окара. Кровь застучала у меня в висках. Священнослужитель открыл книгу и начал бормотать что-то нараспев. Салензий Олл потянулся, чтобы взять невесту за руку.

Сначала я собирался было дождаться какого-нибудь благоприятного момента, чтобы вмешаться. Ведь даже если вся церемония и окажется выполненной, брак все же считался бы недействительным, пока я жив. Моей задачей было освободить Дею Торис и увести ее, если возможно, из дворца Салензия Олла; но когда – до или после шутовской церемонии – значения, в сущности, не имело.

Однако я не выдержал, когда увидел, что мерзкая лапа Салензия Олла тянется к руке моей возлюбленной. Не успели придворные Окара сообразить, что случилось, как я прорвал их узкие ряды и очутился на возвышении рядом с Деей Торис и джеддаком.

Подняв меч, я ударил им плашмя по его гнусной руке и, схватив Дею Торис, спрятал ее за своей спиной. Передо мной стояли тиран и его воины.

Джеддак джеддаков был гигантом, превышающим меня на несколько голов; это было наглое, грубое и сильное животное. Его лицо дергалось от ярости, и я легко представляю себе, что менее опытный воин мог задрожать при виде него.

Рыча от гнева, бросился он на меня с обнаженным мечом, но мне не пришлось узнать, умел ли Салензий Олл хорошо биться или нет. Дея Торис была за моей спиной, и я сам был уже не человеком, а сверхчеловеком – никто не мог противостоять мне. С тихим восклицанием: «За Дею Торис!» – я проткнул своим мечом прогнившее сердце правителя Окара, и Салензий Олл с искаженным лицом покатился по ступенькам к подножию своего брачного трона.

Минуту в свадебном зале царило молчание, а затем пятьдесят придворных дружно набросились на меня. Мы сражались бешено, но все преимущества были на моей стороне. Я сражался за самую дивную женщину в мире, за великую любовь – и легко отражал со своего возвышения атаки копошившихся внизу врагов.

Из-за моего плеча звучал серебристый, дорогой голос, напевая боевую песнь Гелиума, которая поется женщинами, когда их мужья шествуют к победе. Одного этого было достаточно, чтобы воодушевить меня, и я думаю, что я победил бы в тот день все пять десятков желтых воинов, присутствовавших на свадебной церемонии, если бы мне не помешали.

Шел бешеный бой. Придворные вскакивали на ступеньки трона, но сразу же падали от удара меча. Казалось, что рука моя приобрела какую-то волшебную силу после поединка с искусным Соланом. Вдруг я услышал позади себя какое-то движение. Звуки боевой песни смолкли, но в это время меня так теснили два воина, что я не смог сразу оглянуться. Может быть, Дея Торис собиралась занять место рядом со мной? Героическая дочь героического мира! Это было так похоже на нее: схватить меч и сражаться рядом с тем, кого она любила! Хотя женщины Марса не обучаются военному искусству, но дух у них воинственный, и известны бесчисленные примеры, когда они принимали участие в боях.

Но она не встала рядом, и я был рад этому, так как мне пришлось бы удвоить усилия, чтобы защищать ее. Я решил, что она, вероятно, придумывает какой-нибудь стратегический маневр, и спокойно сражался в уверенности, что моя божественная Дея Торис находится в безопасности, стоя позади меня.

Минимум полчаса дрался я против придворных Окара, и ни одна нога не вступила на тронное возвышение. Оставшиеся в живых решились на последний натиск. Едва они двинулись вперед, как дверь в дальнем углу зала распахнулась и запыхавшийся гонец влетел в комнату.

– Джеддак джеддаков! – кричал он. – Где джеддак джеддаков? Город пал перед полчищами, прибывшими из-за барьера, воины юга уже овладели дворцовыми воротами и хлынули в священные пределы. Где Салензий Олл? Он один может поднять ослабевший дух наших войск. Он один может спасти Окар! Где Салензий Олл?

Придворные расступились перед мертвым телом правителя, и один из них молча указал на труп. Гонец отшатнулся, как будто от удара в лицо.

– Тогда бегите, придворные Окара! – закричал он. – Ничто не может спасти нас! Слушайте! Они идут!

И действительно, мы услышали из коридора глухой рев людей, звон металла и лязг мечей.

Не обращая больше внимания на меня, ставшего теперь зрителем этой трагической сцены, придворные повернулись и побежали из зала через другой выход. Почти немедленно вслед за этим в той двери, через которую пришел гонец, появился отряд желтых воинов. Они отступали в зал спиной, упорно сопротивляясь горсти красных людей, которые медленно, но верно теснили их.

Стоя на возвышении, я мог узнать через головы сражающихся лицо моего старого друга Кантоса Кана. Он со своим маленьким отрядом пробил себе дорогу в самое сердце дворца Салензия Олла.

Я мгновенно сообразил, что, напав на окарцев сзади, внесу расстройство в их ряды и положу конец их сопротивлению. С таким намерением я прыгнул с возвышения, крикнув через плечо Дее Торис несколько слов объяснения. Я не боялся оставить ее одну возле трона – ведь я продолжал прикрывать ее от врагов, а Кантос Кан со своими воинами приближались с другой стороны.

Мне хотелось, чтобы люди Гелиума увидели меня и узнали, что их любимая Дея Торис тоже здесь. Это должно было воодушевить их на новые подвиги!

Пересекая зал, чтобы атаковать врагов сзади, я увидел, что небольшая дверь медленно открылась и, к моему удивлению, в ней показались отец жрецов Матаи Шанг и его дочь Файдора. Они быстро оглядели помещение, на минуту их глаза, широко открывшись от ужаса, остановились на мертвом теле Салензия Олла, на груде придворных, валяющейся возле трона, на сражающихся воинах у другой двери и, наконец, на мне.

Они не пытались проникнуть в зал, но, стоя у дверей, ощупали взглядом каждый его уголок. Выражение злобы показалось на лице Матаи Шанга, и змеиная улыбка заиграла на губах Файдоры. Затем они удалились, но перед уходом Файдора обернулась и ядовито усмехнулась мне прямо в лицо. Я не понял причину ярости Матаи Шанга, как не понял и причину радости Файдоры, но знал, что ни то ни другое не предвещает мне ничего хорошего.

Несколько минут спустя я уже был за спиной у желтолицых, и когда красные люди Гелиума увидели меня через плечи своих противников, то раздались радостные возгласы, покрывшие собой общий шум битвы.

– За Джона Картера! – закричали они. – За джеда Гелиума! – И, как голодные львы, набросились на ослабевших желтых воинов.

Те попали между двух огней и сражались так, как сражаются люди в абсолютно безнадежном положении. Так сражался бы и я на их месте, желая уложить перед смертью как можно больше противников.

Это был славный бой, но его итог казался предопределенным, когда внезапно со стороны коридора показался новый большой отряд желтых воинов. Теперь счастье изменило нам. Теперь люди Гелиума оказались между двумя жерновами и были обречены на гибель. Они были вынуждены развернуться, чтобы встретить новых врагов, предоставив разбираться с воинами в тронном зале мне.

Ну и задали мне дела! Моментами я сомневался, что смогу справиться. Медленно теснили они меня обратно в зал, и, когда все вошли в него, один из них захлопнул дверь и закрыл ее на засов.

Это был хитрый маневр: меня таким образом отрезали от своих, и я остался один с двенадцатью противниками, а красным людям в коридоре преграждали путь к отступлению.

Однако мне не раз приходилось встречаться лицом к лицу и с более страшными врагами. Поэтому я продолжал спокойно и уверенно работать мечом. Мои мысли постоянно возвращались к Дее Торис. Я жаждал скорее закончить битву, чтобы заключить ее в свои объятия и услышать снова слова любви, которых я был лишен столько лет! Во все время боя у меня не было ни одной свободной секунды, чтобы украдкой кинуть взгляд назад, туда, где она стояла около трупа убитого правителя. Я удивлялся только, почему она не воодушевляет меня больше воинственной песней Гелиума!

Не стану пересказывать все перипетии этого утомительного боя: как мы сражались вначале у дверей, затем вдоль всего зала, наконец, у самого подножия трона, где упал мой последний противник, пронзенный мечом.

Тогда с радостным криком, с распростертыми объятиями повернулся я, чтобы прижать к сердцу возлюбленную. Эта минута должна была вознаградить меня сторицей за все страдания, за все опасности, через которые я прошел ради моей любимой.

Но радостный крик замер на губах, руки безжизненно упали. Шатаясь, как смертельно раненный, взобрался я на ступеньки, которые вели к трону: Дея Торис исчезла!

15. Награда

Только сейчас у меня появилось подозрение, что в непостижимом исчезновении Деи Торис может быть замешан тот темный человек, который промелькнул за драпировками позади трона Салензия Олла. Почему вид этого злобного лица не заставил меня быть более осторожным? Почему я так беспечно отнесся к тому, что моей принцессе грозит опасность?.. Увы! Все мои сожаления были напрасны, я не мог повернуть время впять.

Снова Дея Торис попала в лапы Турида, этого черного дьявола. Снова все мои старания пропали даром! Я понял теперь причину ярости Матаи Шанга и жестокой радости Файдоры. Они знали или догадывались об истине. Хеккадор святых жрецов, возжелавший Дею Торис для себя самого и, очевидно, явившийся сюда с намерением уличить Салензия Олла в вероломстве и помешать ему, вдруг понял, что Турид выкрал добычу. А Файдора злорадствовала потому, что понимала, какой жестокий удар нанесли мне. Ее чувство ревности и ненависти к Дее Торис было удовлетворено.

Я метнулся к драпировкам позади трона, потому что именно там заметил Турида, рванул роскошную ткань и увидел перед собой узкий проход. У меня не было ни тени сомнения, что именно этой дорогой бежал Турид. К тому же на полу в коридоре я заметил небольшое, усыпанное драгоценными камнями украшение. На этой безделушке был изображен герб Деи Торис, и я, прижав ее к губам, как безумный помчался по извилистому коридору, который спускался в нижние галереи дворца.

Очень скоро я оказался около Солана. Его мертвое тело все еще валялось там, где я его оставил. Никаких признаков того, что кто-то проходил здесь после меня, я не заметил. Однако Турид и Дея Торис должны были пройти здесь!

С минуту я стоял в недоумении. Какой из бесчисленных тоннелей выведет меня к моей любимой? Я упорно напрягал память, чтобы вспомнить те указания, которые при мне повторял Турид Солану, и медленно, как будто сквозь густой туман, воскресли слова перворожденного: «Идти по коридору, миновать три боковых хода направо, затем войти в четвертый правый ход и идти до того места, где встретятся три коридора. Снова идти направо, держась левой стены, чтобы не попасть в колодец. В конце этого пути – винтовая лестница, которая выводит вниз, а не наверх, после этого дорога ведет прямо». И я сразу вспомнил дверь, на которую он указал.

Не теряя ни минуты, бросился я по этому незнакомому пути; я бежал, не принимая никаких мер предосторожности, хотя меня могли ожидать впереди серьезные неприятности.

Сначала коридор был погружен в полнейшую тьму, но большая его часть оказалась довольно сносно освещена. Темнее всего было в том месте, где приходилось держаться левой стороны, чтобы не попасть в колодец, и я был уже у самого края пропасти, когда заметил опасность. Узкая полоса не более четырех футов была оставлена вдоль стены, чтобы посвященный в тайну мог пройти; те же бедолаги, которые не знали о ловушке, неминуемо попадали в нее. Я счастливо миновал ее и бежал дальше уже по освещенной дороге.

В конце последнего коридора я неожиданно вышел на дневной свет и очутился в поле, покрытом снегом и льдом. Я был одет в легкую одежду, и внезапная резкая перемена температуры оказалась весьма болезненной. Но хуже всего было сознание того, что я, почти голый, не смогу выдержать такого сильного мороза и погибну раньше, чем успею нагнать Дею Торис и Турида.

Почему судьба ставила мне такие непреодолимые препятствия? Съежившись от холода, я отпрянул обратно в теплый туннель.

Никогда, кажется, я не был так близок к отчаянию, но отнюдь не отказывался от своего намерения. Если бы это было нужно, я пошел бы вперед, но я понимал, что погибну раньше, чем смогу достичь цели, и хотел спокойно обдумать положение и постараться найти более целесообразный путь к спасению Деи Торис.

Едва я вернулся в туннель, как споткнулся обо что-то мягкое и пушистое, будто бы прикрепленное к полу у самой стены. В темноте я ничего не мог разглядеть, но, ощупав руками, догадался, что это меховая одежда, прижатая закрытой дверью. Я толкнул ее и очутился на пороге небольшого чулана, по стенам которого была развешаны полные комплекты одежды желтых людей.

Это помещение, расположенное у самого выхода, очевидно, служило гардеробной для придворных вероятно, Турид знал о существовании этого хранилища и оделся сам и заставил одеться Дею Торис, прежде чем отважился выйти на мороз. Второпях он раскидал ненужные ему вещи, и мех, валявшийся в коридоре, подсказал мне то место, которое он вряд ли хотел мне выдавать! Всего несколько секунд понадобилось мне, чтобы облачиться в полную полярную одежду из меха орлука, одной из неотъемлемых частей которой являются высокие меховые сапоги.

Снова я вышел из туннеля и огляделся. На только что выпавшем снегу ясно выделялись свежие следы Турида и Деи Торис. Теперь задача значительно упростилась. Правда, ходьба по глубоким сугробам была крайне утомительна, но меня, по крайней мере, не мучил вопрос, куда идти, и не подстерегали в темноте неведомые ловушки.

Следы шли по засыпанному снегом рву к вершине невысокого холма, потом опять спускались в другой ров, а через четверть мили вновь подымались и вели к проходу между скалистыми холмами.

Следы Деи Торис были смазаны, потому что чернокожий силой тащил ее за собой. А в некоторых местах глубоко проступали только его следы: вероятно, она не хотела идти дальше, и он нес ее. Я ясно представил себе, как она боролась с ним на каждом шагу.

Обогнув скалу, я увидел картину, которая заставила быстрее биться мое сердце: в небольшой котловине перед черным отверстием пещеры стояли четыре человека, а рядом с ними на блестящем снегу гудел аэроплан, очевидно, только что вытащенный из пещеры. Это были Дея Торис, Файдора, Турид и Матаи Шанг. Мужчины жарко спорили, отец жрецов, видимо, грозил, а чернокожий над ним насмехался.

Желая подойти к ним как можно ближе, прежде чем они меня заметят, я начал осторожно продвигаться вперед. Мужчины в конце концов пришли к какому-то соглашению, потому что оба они, с помощью Файдоры, втащили сопротивляющуюся Дею Торис на палубу аэроплана. Там они ее привязали, а затем оба спустились опять, чтобы закончить приготовления к отлету. Файдора вошла в небольшую каюту на корме корабля.

Мне оставалось до них с четверть мили, когда Матаи Шанг заметил меня. Он нервно схватил Турида за плечо и указал на меня рукой.

Теперь мне нечего было скрываться, и я изо всех сил помчался к аэроплану.

Они удвоили свои усилия, пытаясь приладить на место пропеллер, который до этого сняли, видимо, для того чтобы починить. Они сделали это раньше, чем я покрыл половину расстояния, и оба бросились к веревочной лестнице, ведущей на палубу.

Турид первым добежал до нее и с проворством обезьяны вскарабкался на палубу. Здесь он нажал кнопку, управляющую подъемной силой, и судно поднялось вверх, однако не с той скоростью, которой отличаются обычно аэропланы. Я был еще в сотне футов от них.

Позади, у города, лежал могучий флот, огромные корабли Гелиума и Птарса, которые я спас в тот день от гибели; но прежде чем я успею дойти до них, Турид будет уже далеко.

Пока я бежал, Матаи Шанг с трудом карабкался на палубу, а над ним склонилось злобное лицо Турида. Вдруг я вздрогнул: веревка, свешивающаяся с корабля, еще тянулась по земле. Только бы мне добежать до нее раньше, чем она поднимется слишком высоко над моей головой! Может быть, мне все же удастся взобраться по ней на палубу?

А с аэропланом творилось что-то неладное. Во-первых, ему не хватало подъемной силы; во-вторых, Турид уже дважды судорожно поворачивал двигательный рычаг, а аэроплан продолжал висеть в воздухе, лишь чуть-чуть подгоняемый дувшим с севера легким ветерком.

Матаи Шанг был теперь у самого шкафута. Длинные крючковатые пальцы протянулись, чтобы ухватиться за металлические поручни. Турид наклонился к нему ниже.

Внезапно в поднятой руке чернокожего блеснул кинжал, направленный в лицо отца жрецов. С криком безумного страха вцепился святой хеккадор в руку, державшую кинжал.

Я почти добежал до свешивающейся вниз веревки. Аэроплан продолжал медленно подниматься, и ветер постепенно относил его от меня, но тут я случайно поскользнулся на обледенелой дороге и упал, сильно ударившись головой о мерзлую глыбу. Веревка, конец которой как раз теперь отделялся от почвы, болталась над самой моей головой, но я не мог ухватиться за нее: в голове шумело, и я потерял сознание.

Вероятно, я пролежал без чувств несколько секунд. Когда я открыл глаза, Турид и Матаи Шанг все еще боролись, а аэроплан отнесло всего на двести футов к югу, но веревка была уже в добрых тридцати футах от земли.

Озлобленный новой неудачей, постигшей меня в ту минуту, когда успех был почти в моих руках, я побежал вперед и, очутившись под самым концом раскачивавшейся веревки, напряг всю силу своих земных мускулов и прыгнул.

Прыжок оказался удачен: я поймал веревку одной рукой на фут выше ее конца и крепко сжал ее. Но замерзший канат скользил в ладонях. Я попробовал поднять свободную руку, чтобы ухватиться за него обеими руками, но от этого съехал еще ниже.

Я чувствовал, что канат медленно выскальзывает из моих рук. Через минуту все, чего я достиг, было бы потеряно, но в последний момент пальцы мои крепко зажали узел у самого конца и больше уже не разжимались.

Немного отдышавшись, я начал карабкаться вверх, к палубе корабля. Турид и Матаи Шанг не были видны, но я слышал шум и поэтому знал, что они все еще боролись: жрец – за свою жизнь, а датор – за то, чтобы увеличить подъемную силу аэроплана, освободившись от лишнего пассажира.

Если Матаи Шанг погибнет прежде, чем мне удастся взобраться наверх, то шансы оказаться на палубе будут очень малы. Стоит черному датору обрезать веревку, и он избавится от меня навсегда: в это время корабль как раз пролетал над краем бездонной пропасти.

Наконец рука моя ухватилась за перила аэроплана, и в тот же самый миг подо мной раздался страшный вопль. Кровь застыла у меня в жилах, и я с ужасом взглянул вниз, где визжащая фигурка, переворачиваясь в воздухе, стремительно падала в бездну. Это был последний полет святого хеккадора Матаи Шанга, отца святых жрецов.

Обернувшись, я увидел склонившегося надо мной Турида с кинжалом в руке. Он стоял спиной к переднему концу каюты, в то время как я старался вскарабкаться на борт у кормы корабля. Нас разделяло всего несколько шагов. И никакая сила не могла поднять меня на палубу раньше, чем рассвирепевший чернокожий набросится на меня.

Мой конец наступил. Я знал это, и если у меня еще оставались иллюзии, то торжествующая усмешка на злобном лице датора должна была их рассеять. Позади Турида я видел Дею Торис; ее глаза были широко раскрыты от ужаса, она билась в своих оковах, как пойманная птица. То, что Дея Торис принуждена была стать свидетельницей моей страшной смерти, удваивало мои мучения.

Я больше не пытался перелезть через шкафут. Вместо этого я крепко схватился левой рукой за перила и вытащил свой кинжал. По крайней мере, я умру так, как жил, – сражаясь!

Турид был уже около двери каюты, когда новое действующее лицо приняло участие в мрачной трагедии, которая разыгрывалась на палубе сломанного аэроплана Матаи Шанга.

Это была Файдора. С разгоревшимся лицом и с растрепанными волосами, с заплаканными глазами, вовсе не похожая на ту гордую богиню, какой она всегда себя считала, Файдора выскочила на палубу как раз передо мной. В ее руке был тонкий стилет. Я понял! Улыбаясь, бросил я последний взгляд своей возлюбленной, взгляд человека, приговоренного к смерти, и смело повернул лицо к Файдоре, ожидая удара.

Никогда не видел я это удивительное лицо более прекрасным, чем в эту минуту. Казалось невероятным, что такая красота может таить в себе столько жестокости и бессердечия. Но в этот день в ее прекрасных глазах появилось новое выражение, которого я в них никогда не видел – какая-то необычная мягкость и страдание.

Турид был уже возле меня и оттолкнул ее, чтобы нанести мне первый удар. Но произошло то, чего я совершенно не ожидал, и произошло так быстро, что я не мог сперва даже понять, что же случилось.

Левая рука Файдоры крепко охватила датора, державшего кинжал, а правая высоко поднялась, и в ней блеснуло острое лезвие.

– Вот тебе за Матаи Шанга! – крикнула она и глубоко вонзила лезвие в грудь датора. – Вот тебе за то зло, которое ты хотел причинить Дее Торис! – снова острая сталь вонзилась в окровавленное тело. – А вот тебе еще, еще и еще, – пронзительно кричала она, – за Джона Картера, джеда Гелиума! – и при каждом своем слове она втыкала стилет в уже безжизненное тело датора. Затем она с презрением отшвырнула труп перворожденного с палубы.

Я был так поражен драмой, разыгравшейся передо мной, что потерял способность двигаться и не пытался взобраться на палубу. Следующий поступок Файдоры снова удивил меня – она протянула мне руку и помогла подняться. Я встал на палубу, глядя на нее с нескрываемым изумлением.

Легкая усмешка мелькнула у нее на губах, но не жестокая улыбка высокомерной богини, которая была мне знакома.

– Ты удивляешься, Джон Картер, – сказала она, – и не понимаешь, что произвело во мне такую перемену? Я тебе скажу. Это сделала любовь – любовь к тебе.

Я нахмурил брови, но она подняла руку.

– Постой, – сказала она. – Я не говорю о своей любви. Это любовь твоей жены Деи Торис к тебе показала мне, чем может быть истинная любовь, чем она должна быть и как далека была от настоящей любви моя дикая страсть.

Теперь я стала другой. Теперь я могла бы любить тебя так, как любит тебя Дея Торис. Теперь мое единственное счастье в том, чтобы знать, что ты и она снова будете вместе, потому что она одна может подарить тебе счастье.

Но меня мучат воспоминания о зле, которое я совершила. Много грехов нужно мне искупить, и, хотя я и считаюсь бессмертной, всей моей жизни было бы для этого мало.

Но есть другой путь к спасению, и если Файдора, дочь святого хеккадора, согрешила, то сегодня она уже частично искупила свой грех, а чтобы ты поверил в ее искренность, она докажет ее единственным возможным для нее способом: Файдора спасла тебя для другой и уходит с вашей дороги.

С этими словами она стремительно повернулась и бросилась с палубы корабля в бездонную пропасть.

Крик ужаса вырвался у меня. Я подбежал к перилам, желая спасти жизнь той, которую еще совсем недавно мечтал видел мертвой. Но было уже слишком поздно. С глазами, полными слез, я отвернулся, чтобы не видеть ее смерти.

Минуту спустя я разрезал путы, связывавшие Дею Торис, и, когда ее прелестные руки обвились вокруг моей шеи и ее дивные губы прижались к моим, я сразу позабыл все ужасы, свидетелем которых мне пришлось стать, и все страдания, которые я перенес.

16. Владыка Барсума

Аэроплан, на палубе которого я очутился вдвоем с Деей Торис, оказался совершенно неуправляемым. Резервуары с лучами подъемной силы дали течь, и двигатель работал с перебоями. Мы беспомощно висели над полярными льдами.

Ветер медленно гнал корабль сперва над пропастью, где лежали трупы Матаи Шанга, Турида и Файдоры, а затем над низкой грядой холмов. Я открыл предохранительные клапаны, и мы медленно опустились.

Как только аэроплан коснулся почвы, Дея Торис и я сошли с палубы и рука об руку отправились обратно через снежную пустыню по направлению к Кадабре.

Мы вернулись в тот самый туннель, по которому я недавно бежал в диком отчаянии. Мы шли медленно – нам нужно было так много сказать друг другу!

Она поведала мне о той страшной минуте несколько месяцев тому назад, когда дверь ее вращающейся темницы внутри храма Солнца медленно заходила за стену; как Файдора бросилась на нее с поднятым кинжалом, и Тувия закричала, когда поняла злобное намерение дочери святого жреца. Это был тот крик, который звучал в моих ушах долгие месяцы. Только теперь я узнал, что Тувия успела вырвать кинжал у Файдоры, прежде чем он коснулся Деи Торис или ее самой.

Она поведала мне о томительных днях своего заключения, о злобной ненависти Файдоры, о нежной любви Тувии. Когда мрачное отчаяние овладело ими, то они обе – Тувия и Дея Торис – утешались одной и той же надеждой, что Джон Картер найдет способ освободить их.

Вскоре мы добрались до комнаты Солана. Мы были беспечны и не принимали никаких мер предосторожности; я считал, что город и дворец находятся в руках моих друзей.

Таким образом, войдя в комнату, мы очутились лицом к лицу с десятью придворными Салензия Олла. Они хотели скрыться из дворца теми же коридорами, через которые мы только что прошли.

Они остановились, и предводитель их злобно усмехнулся и воскликнул, указывая на нас:

– Нам везет! Смотрите, вот виновник всех наших бедствий! Пусть нас победили, но мы отомстим за джеддака и за весь город! Сладок час мести! Пусть победители найдут здесь изуродованные трупы Джона Картера и его жены. Пусть увидят они, как умеют мстить желтые люди! Готовься к смерти, Джон Картер, но чтобы она была более горькой, знай, что я, быть может, не приговорю Дею Торис к милосердной смерти, а сохраню ее для себя и для забавы своих приближенных!

Я стоял у той самой стены, где находились все рычаги. Дея Торис стояла рядом со мной. Она взглянула на меня с удивлением: воины приблизились к нам с обнаженными мечами, а мой меч все еще оставался в ножнах, и я ожидал их приближения с улыбкой на губах.

Желтые воины тоже воззрились на меня с изумлением. Моя неподвижность смущала их, и они остановились в нерешительности, опасаясь какой-нибудь хитрости. Когда они подошли почти на расстояние длины меча, я поднял руку, положил ее на полированную рукоятку большого рычага и, продолжая зловеще улыбаться, посмотрел в глаза своим врагам.

Они стали как один, бросая испуганные взгляды на меня и друг на друга.

– Стой! – завопил их предводитель. – Ты не знаешь, что делаешь!

– Ошибаешься, – ответил я спокойно. – Джон Картер знает, что делает. Он знает, что, если один из вас подступится к Дее Торис, то я поверну рычаг, и она и я – мы умрем вместе, но поодиночке мы не умрем!

Придворные отпрянули и несколько минут шептались друг с другом. Наконец предводитель повернулся ко мне.

– Ступай своей дорогой, Джон Картер, а мы пойдем своей, – сказал он.

– Пленные не идут своей дорогой, – возразил я, – а вы мои пленные.

Прежде чем они смогли ответить, дверь в противоположном конце комнаты отворилась, и отряд желтых людей хлынул в помещение. Придворные, казалось, вздохнули с облегчением, но скоро их лица опять омрачились: во главе желтых людей шел Талу, мятежный джед Марентины. Приближенные Салензия Олла знали, что им нечего ждать пощады от его руки.

Талу с первого же взгляда оценил положение и улыбнулся.

– Правильно, Джон Картер! – закричал он. – Ты обращаешь против них их же силу! Какое счастье для Окара, что ты оказался здесь и помешал их бегству! Они – сброд величайших негодяев Севера, а этот, – он указал на предводителя, – хотел провозгласить себя джеддаком джеддаков вместо убитого Салензия Олла. Если бы это случилось, у нас был бы еще более гнусный правитель, чем тиран, павший от твоего меча.

Придворные принуждены были молчаливо покориться и дать себя связать; сопротивление не принесло бы им ничего, кроме смерти. Сопровождаемые воинами Талу, мы отправились в большой тронный зал. Здесь проходило большое собрание воинов. Рядом с красными людьми Гелиума и Птарса стояли желтые люди Севера и черные перворожденные, прибывшие ко мне на помощь под предводительством Ксодара. Здесь были дикие зеленые воины с высохшего морского дна на дальнем юге и небольшие отряды белокожих жрецов, которые решили отказаться от своей религии и присягнули Ксодару.

Здесь были Тардос Морис, и Морис Каяк, и статный сын мой Карторис в своих блестящих военных доспехах. Увидя нас, все трое бросились к Дее Торис, и, хотя у марсиан не принято бурно проявлять свои чувства, они чуть не задушили ее в своих объятиях.

Здесь были Тарс Таркас, джеддак тарков, и Кантос Кан, и здесь же был мой дорогой Вула, совсем обезумевший от счастья, прыгавший на меня и дергавший меня за доспехи.

Гром приветственных криков огласил зал: раздался оглушительный звон металла, когда воины всех марсианских народов высоко подняли свои мечи, приветствуя нас, и скрестили клинки в знак успеха и победы. Я прошел сквозь густые ряды ликующих воинов, джедов и джеддаков, но сердце мое не радовалось. Среди этой толпы не хватало двух любимых лиц, и я много дал бы, чтобы видеть их в эту минуту. В тронном зале не было Тувана Дина и его дочери Тувии.

Я всех расспрашивал о них, и наконец один желтый пленный рассказал мне, что они были опознаны и захвачены начальником дворцовой стражи, когда пробирались к яме Изобилия.

Мне не нужно было спрашивать, зачем шли туда отважный джеддак и его мужественная дочь. Военнопленный сказал, что они были заключены в одну из многочисленных темниц, где должны были ожидать приговора северного тирана.

Я немедленно выслал отряды, которые обыскали дворец сверху донизу, и мое счастье стало полным, когда Туван Дин и Тувия вошли в зал, сопровождаемые почетным эскортом. Тувия бросилась к Дее Торис, и искренность, с которой они обняли друг друга, была ясным доказательством их дружбы.

В этом переполненном шумном зале молчаливо и одиноко стоял пустой трон Окара. Многое перевидал старый трон с тех пор, как на него взошел первый джеддак джеддаков, но я думаю, что никогда не видел он более странной сцены. Размышляя о прошлом и будущем этой изолированной расы чернобородых желтых людей, я видел для них возможность более светлого и полезного существования в великой семье дружественных народов, которая расселилась почти по всей планете: от Южного полюса до их барьера.

Двадцать два года тому назад я попал в этот странный мир. Все расы и нации вели тогда беспрерывные войны друг с другом.

Теперь, благодаря силе моего меча и преданности друзей, которых приобрел мой меч, черные, белые, красные и зеленые люди бок о бок жили в мире и дружбе. Все расы Барсума не составляли еще одного целого, но большой шаг в этом направлении уже был сделан, и если бы мне удалось присоединить к общей семье народов свирепую и замкнутую желтую расу, то я чувствовал бы, что мною совершено великое дело. Я выплатил бы Марсу по крайней мере часть огромного долга, который лежал на мне за то, что он дал мне Дею Торис.

Я видел только один путь к воплощению этой мечты, и только один человек подходил для этого. И, как всегда бывает со мной, я поступил так, как привык поступать – без долгих размышлений и предварительных совещаний.

Те, которым не нравятся мои планы и мой способ их проводить в жизнь, всегда могут мечами выразить свое несогласие и недовольство; но, кажется, на этот раз не было ни одного несогласного, когда я, схватив Талу за руку, подвел его к трону Салензия Олла.

– Воины Барсума! – вскричал я. – Кадабра пала, и вместе с ней пал ненавистный северный тиран. Но самостоятельность Окара должна быть сохранена. Красные люди управляются красными джеддаками; зеленые воины древних морей признают только зеленого правителя, перворожденными Южного полюса правит черный Ксодар. И ни желтые, ни красные люди не получили бы ничего хорошего, если бы красный джеддак вступил на трон Окара. Среди вас есть воин, достойный носить древний титул джеддака джеддаков Севера. Люди Окара, поднимите ваши мечи в честь вашего нового правителя – Талу, мятежного джеда Марентины.

Свободные люди Марентины и пленные Кадабры встретили радостными криками мое заявление. Все они думали, что красные люди захотят удержать то, что они захватили силой оружия, как это было принято в прежние времена на Барсуме. Они были уверены, что им придется жить под гнетом иноземного джеддака.

Победоносные воины из войска Карториса присоединились ко всеобщему ликованию.

Среди дикого шума и счастливых криков мы с Деей Торис тихо ускользнули в роскошный сад джеддака, расположенный во внутреннем дворе дворца. За нами следовал Вула, но на резной скамейке в беседке из дивных красных цветов мы увидели двоих, которые опередили нас, – Тувию из Птарса и Карториса из Гелиума.

Красивая голова юноши низко склонилась над лицом прекрасной девушки. Я, улыбаясь, взглянул на Дею Торис и, притянув ее к себе, прошептал:

– Почему бы нет?

Действительно, почему нет? Что значат годы в стране вечной юности?

Мы оставались в Кадабре в качестве гостей Талу, пока он формально не был введен в управление страной, а потом отплыли со всем большим флотом, который мне посчастливилось спасти от гибели. Но перед нашим отъездом мы стали свидетелями того, как согласно приказанию нового джеддака был уничтожен страшный магнитный столб.

– Отныне, – объявил он, когда от столба ничего не осталось, – флоты красных и черных людей могут так же свободно летать над ледяной страной, как над своими собственными. Пещеры Кариона будут очищены, чтобы и зеленые люди могли приходить к нам. Охота на священных аптов будет разрешена, и мы станем даже поощрять ее, чтобы на Севере не осталось ни одного чудовища.

Мы с истинным сожалением распрощались с нашими желтыми друзьями и отплыли в Птарс. Здесь мы целый месяц гостили у Тувана Дина. Я видел, что Карторис охотно остался бы здесь навсегда, не будь у него обязанностей в Гелиуме.

Затем мы сделали остановку над дремучими лесами Каола и ждали разрешения лесного джеддака приблизиться к его сторожевой башне, где затем целый день до самой ночи корабли высаживали войска каолян. Мы пробыли несколько дней в Каоле, чтобы закрепить узы дружбы между ним и Гелиумом, и наконец отправились домой, чтобы после долгого отсутствия увидеть издали высокие башни Гелиума.

Словарь марсианских терминов

Апт – крупное арктическое животное, хищник.

Барсум – местное название Марса.

Бенс – свирепый хищник, сродни льву.

«Ванатор» – крейсер Гохана.

Варуны – племя зеленых людей, врагов тарков.

Вула – калот Джона Картера.

Гелиум – государство, принадлежащее Дее Торис.

Гозава – покойная жена Тарса Таркаса.

Гур Тус – жрец культа Иссы.

Дарсин – пресмыкающееся, похожее на хамелеона.

Датор – солдат.

Дотар Соят – марсианское имя Джона Картера, происходящее от имен первых двух знатных воинов, убитых им.

Двар – капитан.

Дея Торис – принцесса Гелиума, жена Джона Картера.

Джед – ступень, предшествующая джеддаку.

Джеддак – король.

Джетан – настольная игра, разновидность шахмат.

Джор Кантос – сын Кантоса Кана.

Зат Аррас – джед Зоданги.

Зитидар – марсианское рабочее животное.

Зитихад – датор в карауле Иссы.

Иллад – город Окара.

Исса – богиня смерти.

Картер Джон – Главнокомандующий Марса.

Карторис – сын Джона Картера и Деи Торис.

Калот – марсианская собака.

Кантос Кан – падвар во флоте Гелиума.

Каол – марсианское государство.

Каор! – приветствие.

Кар Комак – двар стрелков Лотара.

Карад – марсианский градус.

Корад – мертвый город Марса.

Корус – мертвое море долины Дор.

Кулан Тит – джеддак Каола.

Лакор – жрец культа Иссы.

Лотар – древний город Марса.

Марентина – область по соседству с Окаром, населенная желтыми людьми.

Матаи Шанг – верховный жрец культа Иссы.

Морис Каяк – джед Малого Гелиума, отец Деи Торис.

Од – марсианский фут.

Одвар – командир или генерал.

Окар – земля желтых людей.

Омин – подземное море.

Орлук – арктическое животное.

Оц – горы, окружающие долину Дор и море забвения Корус.

Падвар – лейтенант.

Пантан – «солдат фортуны».

Партак – житель Зоданги, приносивший Джону Картеру в тюрьму пищу.

Перворожденный – чернокожая раса.

Птарс – марсианское государство.

Растительные люди – раса, населяющая долину Дор.

Саб Тзэн – принц Зоданги.

Саган Тал – повар в доме Картериса.

Сак – прыжок.

Салензий Олл – джеддак Окара.

Сан Тотис – командир крейсера «Ванатор».

Сатор Трог – жрец культа Иссы.

Силиан – пресмыкающееся, обитающее в море Корус.

Сит – огромное животное, похожее на гигантского шершня.

Скилл – твердое дерево Марса.

Сола – молодая зеленая девушка Марса.

Солан – слуга во дворце Окара.

Сорак – домашнее животное, размером с кошку.

Соран – принц, возглавляющий флот Птарса.

Сорапус – твердое марсианское дерево.

Такис – главный помощник Иссы.

Тал – марсианская секунда.

Тал Хаджус – джеддак Тарка.

Талу – джед Марентины, позже – джеддак Окара.

Тан Гама – воин варунов.

Тардос Морис – джеддак Гелиума, дед Деи Торис.

Тарк – столица государства тарков.

Тарки – племя зеленых людей.

Тот – зеленая марсианская лошадь.

Ториан – вождь мелких жрецов.

Торид – офицер караула.

Торкар Бар – двар дороги Каола.

Торквас – покинутый город.

Трокус – самый обширный среди пяти древних океанов Марса.

Туван Дин – джеддак Каола.

Тувия – принцесса Птарса.

Турид – черный датор.

Турия – ближняя луна Марса.

Файдора – дочь Матаи Шанга.

Хаад – марсианская миля.

Хал Вас – сын Вас Кора, двар дороги.

Хастор – звание верховного жреца.

Холи Терис – религиозный культ.

Хор Вастус – падвар флота Гелиума.

Хорц – вымерший город Гелиума, Гринвич Марса.

Храм Возмездия – храм в Гелиуме.

«Харвариан» – военный корабль Гелиума.

Хат – марсианская минута.

Цад – воин Тарка.

Цод – марсианский час.

Шадор – остров в Омине, где расположена тюрьма.

Content

Эдгар Райс Берроуз
Джон Картер – марсианин

Принцесса Марса

Предисловие

1. В горах Аризоны

2. Избавление от смерти

3. Мое вступление на Марс

4. Пленник

5. Я ускользаю

6. Битва, одарившая меня друзьями

7. Дети марсиан

8. Небесная пленница

9. Я изучаю язык

10. Победитель и вождь

11. Дея Торис

12. Пленник, облеченный властью

13. Ухаживание на Марсе

14. Борьба насмерть

15. Сола рассказывает мне

16. Мы надеемся бежать

17. Счастливое освобождение

18. В плену у урухунцев

19. Сражение на арене

20. На атмосферной фабрике

21. Воздушный разведчик

22. Я нахожу Дею

23. Заблудился в пространстве

24. Тарс Таркас находит друга

25. Зодангская добыча

26. От сражений к радости

27. От радости к смерти

28. В пещере Аризоны

Боги Марса

К читателю

1. Растительные люди

2. Битва в лесу

3. Таинственная комната

4. Тувия

5. В подземном лабиринте

6. Черные пираты Барсума

7. Древо жизни

8. В глубинах Омина

9. Исса, богиня вечной жизни

10. В плену на острове Шадор

11. Когда разверзается ад

12. Приговоренные к смерти

13. Путь к свободе

14. Глаза в темноте

15. Бегство и погоня

16. Под арестом

17. Смертный приговор

18. Рассказ Солы

19. Черное отчаяние

20. Воздушный бой

21. Через огонь и воду

22. Победа и поражение

Владыка Марса

1. На реке Исс

2. Под горами

3. Храм солнца

4. Потайная башня

5. По дороге в Каол

6. В Каоле

7. Новые союзники

8. Через пещеры Кариона

9. Желтые люди Барсума

10. Новый соперник

11. Танталовы муки

12. «Следуй за веревкой»

13. Магнитная стрелка

14. Бой в тронном зале

15. Награда

16. Владыка Барсума

Словарь марсианских терминов