@asya.knows

Неприглядная история

Как жили, любили и болели в разные эпохи

В оформлении обложки использована картина: Adriaan de Lelie «Adriaan de Lelie», 1809

© @asya.knows, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Введение

В самом начале развития блога, когда у аккаунта @asya.knows было всего 100 подписчиков – да, когда-то было и такое, – мне пришло сообщение со следующим посылом: «Кому нужна ваша история? Скучно! Никому не хочется читать то, о чем вы пишете». Сейчас же в свет выходит книга, тематика которой, я уверена, будет интересна каждому читателю.

Иногда история нас пугает, иногда – шокирует, а иногда – удивляет.

Но она никого не оставляет равнодушным. За пять следующих глав мы с вами побываем в обзорном путешествии по историческим эпохам и поговорим о том, каково это – быть мужчиной и женщиной в разные эпохи. Как рожали детей, как люди росли, развивались, вступали в брак и выстраивали отношения? Мы затронем каждую из указанных тем.

Вы можете прочитать эту книгу от начала до конца, а можете выбрать только ту тему, что интересует вас больше других. От себя могу сказать лишь то, что рассмотрение вопросов с разных сторон дает нам шанс получить целостную картину.

История полна мифов – в особенности мифов о том, как в разные времена жили обычные люди. Пройдя этот путь и опровергнув множество исторических мифов, мы с вами узнаем, как все было на самом деле.

Глава 1

Материнство и роды

В современном мире – мире, где ценность детства постоянно возрастает, – сложно воспринимать мысль, что дети могут быть «шансом» или даже «инвестицией». Логика «чем больше детей – тем больше шансов на безбедное существование» тоже не так проста для понимания. Так или иначе, все это подводит нас к мысли о Средневековье, хотя в реальности нет никаких убедительных доказательств, что люди в то время мыслили подобными категориями.

Беременность и роды

Свои особенности у средневекового общества, разумеется, были, а беременность была окутана множеством суеверий (впрочем, как и сейчас). Существует один интересный французский текст XV века – Les Evangiles des Quenouilles[1], – в котором приведены народные верования, связанные с беременностью. Рассказчик-мужчина описывает встречи шести женщин, которые собираются на протяжении шести дней, чтобы поделиться своей мудростью. Считается, что этот текст – весьма точное изложение некоторых суеверий, занимавших умы крестьянских женщин той эпохи.

Некоторые из них могут показаться крайне странными, но даже те, что звучат выполнимо, проверять не рекомендуется.

Например, там упоминается следующая гипотеза: «Убедитесь, что у вашего мужа чистые ноги, когда вы спите вместе, иначе ребенок будет вонять всю жизнь». Странно, не находите?

Также считалось, что для зачатия мальчика мужчине во время полового акта нужно повернуть лицо на восток, а женщине – сжать руку в кулак. Предпочтительное время для такого полового акта – утро. Предполагаю, что все это не самые действенные методы как вместе, так и по отдельности.

А вот следующий тезис вполне логичен: нужно было убедиться, что ребенок не от священника или монаха/монахини, – это могло привести к разного рода проблемам (хоть в тексте и предполагаются проблемы со здоровьем, с большей вероятностью имеются в виду различные нравственные ограничения).

Пищевых суеверий в этом тексте тоже было достаточно. Например, запрещалось есть рыбьи головы: это приводило к тому, что ребенок рождался со вздернутым носом. Еще нельзя было держать острые предметы (особенно мечи) рядом с беременной женщиной, но если это все же случилось, то полагалось коснуться плоской стороной меча головы беременной: чтобы ее успокоить и для придания ребенку смелости. Ну и, наверное, самый важный совет: давать беременным ту еду, которую они хотят. Актуально по сей день. Генрих VIII вот, например, потакал пищевым пристрастиям своей третьей беременной жены Джейн Сеймур, которая особенно любила перепелиное мясо.

Из советов по определению пола ребенка есть вообще удивительные: например, нужно спросить отца ребенка о том, что он чувствовал после акта зачатия.

Если ничего – будет мальчик, если же в течение нескольких дней было недомогание – девочка. Еще вариант: если мать чувствует недомогание в первом триместре, то будет девочка, если во втором – мальчик. К вполне безобидным советам можно отнести, например, интерес к рассказам о поединках и турнирах (ждать мальчика) или любовь к музыке и танцам (девочка), походку с левой ноги (девочка) или с правой (мальчик) и т. д.

Ритуал более странный: посыпать солью голову беременной женщины, когда та спит (знать об этом она не должна), а затем прислушаться к имени, которое она произнесет первым после пробуждения. Какое имя – таков и пол ребенка. А соль на голове, естественно, не вызовет подозрений, особенно учитывая сон в чепце[2].

Были в Les Evangiles des Quenouilles и советы о том, как заранее обеспечить ребенку счастливое будущее. Среди них, например, омовение головы вином после крещения, чтобы у ребенка были вьющиеся волосы, или касание его мечом или кинжалом для придания храбрости до конца жизни. При этом носить ребенка левой рукой не советовали: так он мог стать левшой. От плохой смерти спасали, положив ноги мальчика на грудь отцу после рождения. Девочку же полагалось класть на грудь матери, чтобы ее тело никогда ее не опозорило. Прикосновение к голове ребенка пуповиной гарантировало долгую жизнь, приятное дыхание, хороший голос и элегантную речь.

Все эти советы – какими бы смешными или странными они ни казались – указывают на тот факт, что женщины заботились о своих детях и хотели обеспечить себе благополучную беременность. Вопрос в том, насколько этому способствовали условия.

Из-за того, что в Средние века рождение детей считалось естественным процессом, глубоко в этом направлении медицина не развивалась.

Некоторые интересные свидетельства все же есть: так, Тротула Салернская[3], представившая основополагающий текст о женском здоровье, обсуждала возможные осложнения после родов, например разрыв между влагалищем и анусом, и рекомендовала зашивать его шелковой нитью. А Альдебрандин Сиенский[4] в XIII веке советовал матери за 2–3 недели до родов купаться в воде, настоянной на травах, и смазывать ноги, бедра и влагалище ромашковым маслом и куриным жиром, чтобы облегчить деторождение. К позднему Средневековью появлялось все больше текстов с различного рода советами. Во время родов, например, могли прикладывать к бедру орлиный камень, поскольку считалось, что он ускоряет роды. Привозили их, как говорили, с Кипра или из Африки, но их было легко найти и в Лондоне. В частности, акушерка XVII века Джейн Шарп[5] утверждала, что орлиный камень, висящий на шее, спасает от выкидышей.

Для облегчения родов существовали и религиозные амулеты. К таким относятся родильные пояса с амулетами и молитвами, которые использовались людьми абсолютно всех социальных слоев. Однако только матери королевской крови имели доступ к святейшим поясам – например, к поясу Богородицы, который хранился в Вестминстерском соборе. Этот пояс, кстати, был отправлен жене Генриха III Элеоноре Прованской[6]. Считалось, что благословленная Девой Марией реликвия уменьшала боль во время родов и при необходимости усиливала схватки.

Как ни странно, в традиционном католицизме считалось, что наибольшей силой обладало причастие, а потому епископы в тюдоровской Англии призывали женщин приходить на исповедь. Некоторые даже считали, что польза от посещения месс распространяется и на ребенка. Во второй половине XVII века причащались и перед родами, и после них: это было необходимо для успокоения души в подготовке к непредсказуемому исходу.

После Реформации церковь была неумолима к ритуалам: враждебность протестантов к отварам и амулетам объясняется целой кампанией за изменение нравов и борьбу с суевериями. В конце XVI века английских акушерок заставили поклясться не использовать никакого «колдовства» и доносить на любого, кто нарушал это правило.

Широко было распространено применение фитотерапии для ускорения или облегчения родов. В аптекарском огороде акушерки росли лилии, розы, цикламен, аквилегия, которые, как считалось, ускоряли роды и облегчали родовые муки. Травяные сборы включали средства, способствующие зачатию, для увеличения количества грудного молока, для уменьшения последа и т. д. Напечатанные сборники трав совершенствовались и переиздавались в XVI–XVII веках. Фактически это бесценные фармакологические справочники для аптекарей и врачей. В дополнение к традиционным (читать: безвредным) средствам добавился лауданум[7] (в конце Елизаветинской эпохи), а в XVII веке, например, мальдивский орех[8].

Травы являлись аналогом нынешних витаминов для беременных. Сюда относились шалфей, который женщины часто принимали, поскольку считалось, что он способствует сохранению плода. Акушерка Джейн Шарп рекомендовала прикладывать к пупку отвары пижмы[9] и мускатного ореха, другие специалисты – пить сиропы на основе пижмы и шалфея. Все это, как правило, не вредило женщине, притом значительно ее успокаивая.

Бо́льшая часть подобных практик может показаться нам смешными или странными, но очень важно в таком случае понимать, что это всегда была попытка со стороны семьи, друзей и мужа защитить женщину и предоставить ей всевозможные средства для облегчения беременности, которые они только могли найти в те времена.

Много известно о смертности во время родов: статистика показывает, что во Франции 1420-х годов роды были причиной смерти каждой пятой замужней женщины. Главной убийцей была инфекция, вызванная задержкой плаценты.

Женщины, очевидно, не всегда делали точные предположения насчет своего положения, о чем свидетельствуют акушерки. Молодые женщины, рожавшие в первый раз, обычно были невежественны в вопросах беременности, поэтому не могли сказать, зачали они или нет.

Непонимание сути беременности приводило к тому, что женщины – а иногда и некоторые врачи – были убеждены, что она может длиться больше девяти месяцев.

В этом случае справедливо говорить и о существующих приметах, указывающих на ожидание мальчика или девочки, – в дополнение к уже названным. Например, блеск правого глаза женщины, припухлость ее правой груди, румянец на правой щеке – все это означало, что будет мальчик. Анализ мочи тоже играл свою роль: красноватый оттенок указывал на мальчика, белый – на девочку. В XVII веке на эти приметы хотя и опирались, но все же перестраховывались, признавая, что точно определить пол будущего ребенка невозможно.

Как показывает история, популярность астрологии совсем не нова. В XVII веке ее также использовали для предсказания пола ребенка и диагностики начала беременности. Популяризации астрологии в этой сфере поспособствовал Николас Калпепер[10]. Разумеется, полагаться на астрологию в вопросах деторождения – не очень хорошая идея. Большая просьба: не повторяйте это в домашних условиях!

Важно понимать, что мы имеем мало достоверных данных о культуре деторождения: мужья и священники вряд ли подозревали об огромном количестве существовавших ритуалов.

Руководства по родам в Новое время, конечно, имелись, но они не отличались оригинальностью и в значительной степени повторяли друг друга, полагаясь на теории древности и Средневековья. К тому же большинство книг подобного формата были написаны с целью рекламы.

Некоторые публикации о родах были изданы женщинами, в первую очередь фирмой Энн и Сары Гриффин. Например, Сара Гриффин в 1663 году напечатала книгу Джона Оливера «Подарок для рожающих женщин».

В книгах о женской анатомии и родах было важно удерживать тонкую грань между откровенностью и пошлостью. Из-за того, что книга могла привлечь внимание мужчин и перейти черту нравственности, в работах встречается очень образное описание женской анатомии.

Вероятно, аудитория большинства работ о женской репродуктивной системе состояла преимущественно из мужчин. Одна из таких работ, The ladies dictionary («Дамский словарь»), была рассчитана в первую очередь на них, поскольку включала даже записи о женской сексуальной анатомии (что было абсолютно непристойно!). Эротизация текстов заставляла ужесточать возможные рамки обозначения естественных процессов – родов, зачатия.

Говоря о мужчинах, нельзя сказать, что муж был лишь сторонним наблюдателем процесса беременности. Его задачей было заботиться о благополучии будущей матери.

В целом для беременных существовало много ограничений: рекомендовалось соблюдать умеренную диету, избавлять себя от сильных эмоций, чрезмерных физических нагрузок и шумов, воздерживаться от труда и в первые четыре месяца даже – как советовал Джон Пэчи[11] – избегать медицинских вмешательств вроде кровопускания.

В раннее Новое время все еще считали, что парам следовало ограничивать сексуальную активность во время беременности. Популярные руководства по родовспоможению советовали исключить сексуальный контакт в первые четыре месяца беременности; шестой и восьмой месяцы также считались опасными, так как в это время отмечалась высокая вероятность выкидыша.

На седьмом и девятом месяцах сексуальный контакт, напротив, не запрещался. Считалось, что к концу девятого месяца он способен приблизить момент родов.

В данном случае было важно очень четко просчитывать сроки беременности, что, как говорилось выше, давалось в те времена с трудом.

Такая сакрализация беременности, в частности, связана с угрозой выкидыша: им заканчивалось каждое второе зачатие.

Впрочем, и для женщин роды были одной из самых опасных угроз здоровью. «Лежание» все еще оставалось практикой дородового ухода, даже если ничего не свидетельствовало об угрозе жизни матери и будущего ребенка.

Инфекция – одна из самых распространенных причин смерти женщин после родов. Мытье рук и смена белья вошли в обиход лишь с 1840-х годов, благодаря чему уровень смертности снизился в несколько раз.

Физическая сторона рождения детей отсутствует в описаниях XVIII века. Во времена Тюдоров считалось, что на беременность указывает моча, окрашенная в цвет от бледно-желтого до белого с мутной поверхностью.

Определение беременности сопровождалось большим количеством ошибок, но менструации так и не обрели статус достоверного признака.

Кстати, рвота, отвращение к мясу и тяга к странным вещам тоже считались признаками беременности. Руководства по акушерству были в этом не помощники: они обходили стороной вопрос об установлении беременности. Шотландский хирург Джон Эйткен[12] в своем трактате о физиологии послеродового периода писал, что раннюю стадию беременности (3–4 месяца) не всегда легко обнаружить. Другие мужчины-акушеры только подтверждали это мнение. Маргарет Стивен, практикующая акушерка, называла признаками беременности тошноту, частое мочеиспускание и повышенный аппетит, но все же подчеркивала, что эти симптомы могут проявляться и у женщин, не вынашивающих дитя. Все тексты сводились к одной идее: женщина должна сама распознать беременность на раннем сроке, прислушиваясь к изменениям в своем состоянии, поскольку признаки, которые мог бы отметить врач, неочевидны.

Но где эти знания взять? Конечно, в первую очередь мог помочь эмпирический опыт – рождение братьев и сестер, беременность соседей. Сюда же можно отнести участие в беседах и встречах. В некоторых общинах незамужние женщины принимали в них участие, что способствовало лучшему понимаю репродуктивного процесса. Женщины из высших слоев общества тоже наблюдали за опытом друг друга: например, в письмах Фрэнсис Ингрэм[13] и Сьюзен Стюарт содержатся новости о родовом опыте знакомых им женщин.

Самый важный момент в этом опыте – ощущение толчков ребенка. При этом женщины, которые готовились родить впервые, могли попросту не распознать это ощущение. После ощущения движений ребенка мать могла попытаться предсказать дату своих родов. Женщины сталкивались с ощущением, что плод завладел их телом, – так описывала свой опыт Фрэнсис Ингрэм. Эта идея была весьма распространена: роды в XVIII веке – это фактически часть телесного жертвоприношения матери.

Один из самых серьезных мифов, которые нужно развеять, – убеждение, что все женщины рожали в кровати. Важно, что от региона к региону существовали различные традиции, и, помимо кровати, матери могли рожать на родильном стуле, с опорой на стул, стол или кровать, а также стоя на коленях, наклонившись. Некоторые акушерки рекомендовали для удобства подкладывать под груди подушки. Использование родильного стула пропагандировалось еще с XVI века, но и к концу XVII века, по утверждению одного писателя, их использовали редко. Если женщина рожала на кровати, то та стояла так, чтобы вокруг нее можно было свободно ходить; идеально – если она будет стоять близко к камину, чтобы было тепло, но достаточно далеко от двери во избежание сквозняков. Все это общие советы, однако реальная практика их применения для нас все еще остается загадкой: слишком мало данных.

Интересно, что роды в раннее Новое время в Англии проходили в закрытой комнате с приглушенным светом, в то время как смерть сопровождалась распахиванием дверей.

Медицинские стандарты того времени гласили, что роженицу нужно защищать от холодного воздуха, а потому окна и двери комнаты должны быть плотно закрыты. Комната становилась «утробой» – теплым, темным, комфортным местом, в которое не могли «пробраться злые духи».

Большинство женщин действительно рожали дома, но некоторые из них – особенно те, кто ждал первого ребенка, – делали это в родительском доме, в комфортной для себя обстановке.

На рубеже веков многие современные достижения, которые стали для нас привычными, все еще были недоступны даже для самых привилегированных женщин начала XIX века. Эфир в качестве анестетика впервые был использован при родах только в 1847 году, а до этого времени естественные роды были единственным вариантом. Но с анестетиком следовало быть осторожным. Доктор Джеймс Симпсон[14], например, применил слишком большую дозу эфира, из-за чего рожавшая пациентка потеряла сознание и не могла выполнять команды врача. А доктор Джон Сноу[15] (принимавший в том числе роды у королевы Виктории) использовал всего несколько капель хлороформа, что позволило будущей матери избавиться от боли, но вместе с тем остаться в сознании.

Роды на самом деле выходят далеко за рамки физических требований – поставить кровать, пригласить акушерку и т. д. Поэтому сама идея о том, что о родах много не думали, маловероятна. Напротив, в разные эпохи у людей был целый список вещей для обеспечения безопасной и – насколько это возможно – комфортной обстановки во время родов. В этом процессе играли роль и знания, и физическое окружение, и вещи, и четкая последовательность действий.

После родов

Патриархальные христианские нормы – по крайней мере, те, что можно рассмотреть на примере Англии раннего Нового времени, – содержали в себе важную политику отцовства. Каждый ребенок должен знать своего отца. В практике даже бастардам позволялось получать наследство по завещанию. Отец давал ребенку имя, происхождение, положение.

К сожалению, наибольшее количество бастардов было среди слуг. Женщина, работавшая домашней прислугой, могла забеременеть от своего хозяина или от других слуг, и средний возраст такой матери – около 20 лет. На самом деле они часто были жертвами ложных обещаний или разорванных брачных соглашений. Можно говорить, что до четверти всех невест были беременны на момент бракосочетания, то есть в сексуальные отношения вступали еще до брака, а, поскольку брачное соглашение могло быть неофициальным, никаких гарантий исполнения обязательств попросту не было.

Рождение внебрачных детей вело к наказанию со стороны как светских властей, так и церковных.

Для отца это содержание внебрачного ребенка, для матери, которая, в общем-то, была пострадавшей стороной, – порка и публичное унижение. Ее наказание могли ужесточить, если она не называла отца ребенка. Акушерка в случае появления на свет незаконнорожденного ребенка стремилась выяснить имя отца (благодарности от мужчины она за это, конечно, не получала).

В процессе родов самое деликатное – перерезание пуповины. Некоторые люди даже считали, что будущий размер и объем половых органов напрямую зависит от того, насколько плотно акушерка перевязала пуповину. Пупок – показатель фертильности. Женщины после родов осматривали пупок ребенка, чтобы предсказать его будущее: по количеству морщин определяли число будущих детей. Медики, конечно, не подтверждали резонность этого суеверия. Для защиты пупка ребенка использовался порошок из алоэ и ладана. Квалифицированная акушерка осматривала ребенка, мыла его в теплой воде, пеленала и укладывала в колыбель. Врач Елизаветинской эпохи рекомендовал купать новорожденного в воде и молоке в соотношении 10:1 с добавлением масла мальвы или сладкого сливочного масла.

Только что родившей женщине полагалось отдыхать и поправляться. Уже известная нам акушерка Джейн Шарп советовала три дня оставаться в темной комнате, поскольку глаза роженицы были слабы. Врачи соглашались, что нет ничего хуже для матерей, чем холодный воздух, который мог простудить матку. Священники тоже считали, что новоиспеченной маме требуется много времени для восстановления сил.

В первые часы после родов акушерка предлагала укрепляющие напитки, бульоны и настойки, чтобы ускорить выздоровление матери, а также повязки и мази для снятия воспаления.

Одно из важных замечаний – табуированность половых органов. По сути, после родов мать не могла пожаловаться на вагинальную боль, поскольку не знала ее характеристик. Это вызывало ассоциации с чрезмерной сексуальной активностью или беспорядочными половыми связями (что зачастую не соответствовало действительности). Вместе с тем даже само название половых органов табуировалось, поскольку возможные варианты либо были нецензурными, либо подразумевали очень абстрактное название вроде «интимного места».

Об окончании успешных родов сигнализировало полное завершение всех ритуалов: мать и младенец должны быть вымыты, одеты и уложены в постели для отдыха. Некоторые акушеры использовали для этого мыло и воду, многие одобряли традиционное использование спирта. После мытья ребенка проверяли на наличие травм. Конечности и голову массировали для выпрямления: это позволяло исправлять незначительные дефекты. Пуповину заворачивали в мягкую льняную ткань и складывали на животе ребенка, после чего младенца пеленали.

О матери тоже нужно было позаботиться. Самым важным было извлечение плаценты, после чего на половые губы матери накладывали теплый компресс. Считалось, что это снимает болевые ощущения и уменьшает вероятность развития инфекций. Также одним из советов было лежание на боку с подушкой между ног, чтобы прийти в себя. Если женщина была слишком слаба, то ее могли перенести на простыне в кровать. На протяжении всего XVIII века нормальной практикой было перевязывание живота: считалось, что это необходимо для поддержки травмированной матки и предотвращения увеличения желудка после родов. Это делали с помощью полосок ткани, называемых валиками.

Важным элементом взаимного общения женщин друг с другом на протяжении многих веков было посещение друг друга после родов. И это несмотря на то, что в XVIII веке много говорилось о необходимости отдыха и уединения для обеспечения здоровья матери и ребенка (оптимальным периодом называли 10–15 дней; кто-то советовал в это время закрывать уши ватой, чтобы не отвлекаться на посторонние шумы). Получается, что визиты были неотъемлемой частью жизни новоиспеченной мамы.

Роженицы освобождались от эпистолярных условностей и в последние недели беременности могли прекратить переписку, возвращаясь к ней в среднем через две недели после родов. Для женщин, принадлежавших к высшим слоям населения, возобновление переписки означало их способность вернуться к своим публичным обязанностям.

Период лежания после родов давал женщине главное: возможность отдохнуть и восстановиться после тяжелых для организма испытаний. Отдых подразумевается не только физический, но и эмоциональный (в случае потери ребенка – возможность иметь время для скорби). Если молодая мать быстро приходила в себя после родов, то она могла вернуться к домашнему хозяйству. Так и поступила уже знакомая нам Фрэнсис Ингрэм.

Хотя секс в браке и считался приемлемым, несмотря на множество ограничений, таких как разрешенные дни, благочестивые мысли и прочее, деторождение было процессом с оттенком греха, так как начиналось всегда с похоти (вспомните хотя бы заблуждение, что женщина не может зачать без достижения оргазма). В результате рожавшим женщинам было запрещено посещать церковь, пока они не пройдут очищение. Воцерковление происходило через 40 дней после родов, и лишь тогда молодая мама снова могла посещать мессы. Это было целым ритуалом, который включал в себя встречу со священником на крыльце для окропления святой водой, подношение и собственно посещение мессы.

В Италии в XIV–XVI веках были распространены подносы для рожениц. После успешных родов роженице подносили специально изготовленный поднос, накрытый тканью и нагруженный едой (а иногда и небольшими подарками). Подносы после можно было повесить на стену как произведение искусства (и в напоминание об успешном деторождении). Лоренцо Медичи хранил поднос, подаренный его матери в честь его рождения, в личных покоях до самой смерти.

Акушерки

Роды в Средневековье было невозможно принять без помощи акушерки. При этом они выполняли не только свои прямые функции – от них ожидалась роль моральных арбитров, следящих за случаями незаконного деторождения и детоубийства. Их собственное поведение тоже подвергалось тщательной проверке. Французские и немецкие акушерки, как правило, имели профессиональную подготовку и официально нанимались городскими властями, в отличие от своих английских коллег, у которых было и меньшее жалование, и даже обвинения в колдовстве (так, в 1481 году английскую акушерку Агнесс Маршалл обвинили в использовании заклинаний). Конечно, медиков к процессу деторождения тоже привлекали, но это было уделом аристократок – и то не всегда. Бланка Анжуйская, жена Хайме II Справедливого, королева Арагона, все 10 раз рожала под наблюдением медиков (однако все равно скончалась вскоре после рождения последней дочери).

До XVIII века роды оставались исключительно женским делом, но в 1700-е годы в акушерстве произошла революция – в профессию пришли мужчины. В 1764 году даже британская королевская семья допустила мужчин к родам: Уильям Хантер был назначен акушером королевы Шарлотты.

Существовало четкое разделение обязанностей: акушерка оставалась с женщиной в случае, если роды проходили гладко, а мужчины-акушеры вызывались в основном в случае осложнений, требующих использования медицинских инструментов.

К сожалению, некоторые вмешательства подобного рода не сулили ничего хорошего. Уильям Хэй, уважаемый высококвалифицированный акушер, несколько раз был вынужден прибегать к расчленению младенца в родовых путях. Его заметки отражают всю жестокость этой процедуры. Шестого февраля 1760 года он принимал роды у жены Исаака Вуда. Ребенок был мертв, а его головка – прижата к краю таза. Он ввел два пальца во влагалище женщины и провел по ним длинными ножницами, которые вонзил в головку. После этого он использовал тупой крюк, помогая руками, чтобы проломить череп младенца. Подобного рода операции продолжались на протяжении всего XVIII века, хотя с появлением медицинских щипцов их применение существенно сократилось. Опасность такого метода заключалась в первую очередь в возможных внутренних повреждениях женщины, которые давали осложнения, в том числе и при последующих родах.

Очень часто в исторической литературе встречается демонизация акушерок, однако отождествление их работы с колдовством и похабщиной и характеристика их как некомпетентных и невежественных не соответствует действительности.

Но и попытки рассматривать их как жертв патриархата тоже в корне неверны. Акушерки не боролись с властью. Их связь с языческой религией и соответствующими обрядами тоже сомнительна: нет никаких убедительных доказательств, что дела обстояли именно так. Сюда же отнесем и ассоциацию акушерства и колдовства («все акушерки – ведьмы»): напротив, власти нанимали акушерок для осмотра тел подозреваемых в колдовстве на предмет колдовских меток. Акушерки часто оказывались нравственным стержнем, следящим за общественными приличиями. Так, в 1573 году Кентерберийский церковный суд принял решение, основываясь на свидетельстве акушерки о беременности одинокой Агнес Холлуэй.

Свидетельства об Англии эпохи Тюдоров и эпохи Стюартов говорят, что акушерки – законопослушные, респектабельные, религиозные замужние женщины или вдовы, которые высоко ценились местным сообществом. Лондонские акушерки XVII века были женами ремесленников, городских чиновников или даже аристократов. Спад статуса акушерства пришелся только на XVIII век. Большинство врачей эпохи Возрождения полагались на акушерок при обычных родах и оказании первой медицинской помощи. Жаловались ли врачи на невежественность представителей этой профессии, проверить трудно, но многие отмечали, что акушерки прекрасно справлялись со своими обязанностями.

Представительницы этой профессии заботились о состоянии роженицы: давали указания, как нужно расставить мебель, какая температура должна быть в комнате, каким должен быть свет. Акушерка, как и роженица, снимала с себя все кольца и браслеты. С ней всегда были мази, травяные настои, припарки и целый арсенал других средств, который помогал облегчить состояние ее подопечной. Акушерка купала будущую мать, обтирала, вела с ней беседы, давала ей укрепляющие напитки.

Стоит отметить, что деревенские акушерки не опирались на какие-либо трактаты: во-первых, по большей части из-за неграмотности, во-вторых – их знания основывались на опыте.

Среди городских акушерок уровень грамотности был выше, и они, несомненно, могли читать некоторые публикации, но, опять же, в первую очередь опирались на практический опыт и существовавшие обычаи. Кроме того, акушерки учились друг у друга.

Работа акушерки по большей части состояла в надзоре, потому что господствовало мнение, что нужно позволить природе самой управлять течением родов.

В Англии акушерки должны были получать лицензию на свою деятельность. Вероятнее всего, эта процедура появилась при Генрихе VIII и его дочерях. Закон 1512 года возложил на епископов функцию выдачи лицензии врачам-мужчинам. Женщины-акушерки тоже попадали под ведение церкви: чтобы получить лицензию, необходимо было убедить священников в своей религиозности и доказать хорошую репутацию, а также заплатить небольшую сумму. Лицензия не подразумевала соответствия стандартам медицинских знаний, а была способом отсеять тех, кто не придерживался существующих норм, руководствуясь суевериями. Акушерки могли крестить ребенка в экстренных случаях. Именно поэтому церкви в период правления Генриха VIII было важно упорядочить данную практику, отделив ее от суеверного наполнения. При Елизавете I мнение о допуске акушерок к крещению разделилось: одни высмеивали такую традицию, другие не желали подвергать опасности души некрещенных детей. В XVII веке крещение акушерками стало куда менее распространенным, поскольку эту роль взяли на себя священнослужители.

Акушерка тем не менее должна была придерживаться определенных правил: быть готовой помочь каждой женщине вне зависимости от ее финансового положения, не позволять ей лгать об отце ребенка, притворяться беременной или выдавать чужого ребенка за своего, а также не колдовать, не выманивать деньги, убеждаться в погребении мертворожденного и доносить на других акушерок в случае их подозрительного поведения.

Теоретически это звучит достаточно правдоподобно, но в реальности регулирование акушерства происходило беспорядочно, поскольку многие женщины работали без лицензии.

Аборты

Информация об абортах в текстах раннего Нового времени указывает, что они могли быть вызваны как естественными, так и сторонними причинами. Можно даже сказать, что это было общеизвестно: за абортацией можно было обратиться к «мудрым женщинам» или, предположительно, к акушеркам. Так, леди Грейс Милдмей[16] описала лекарство на основе тропического растения гваякум[17], подчеркивая при этом его опасность для жизни плода.

В общем и целом прибегающих к советам «мудрых женщин» было несложно найти.

Когда простолюдинка Элизабет Френсис из Челмсфорда столкнулась с нежелательной беременностью в 1560-х годах, она обратилась к некой бабушке Еве, которая велела взять определенную траву и выпить отвар на ее основе, в результате чего Элизабет спровоцировала выкидыш. Еще одна история гласит об употреблении напитка на основе драконьей травы (тархуна). Эта практика сохранялась вплоть до XIX века: в те времена в Фенленде, Кембриджшир, жила некая бабушка Грей из Литтлпорта, которая давала беременным таблетки из болиголова, мяты пеннироял и руты. Многие из перечисленных средств обладают противоэстрогенными свойствами. Некоторые аптекари – это известно из судебных протоколов XVII века – тоже продавали подобные средства. Судебный протокол от 1638 года свидетельствует о деле Лидии Даунс, которая даже прибегла к употреблению ядовитого крысиного аконита для избавления от ребенка.

Для прерывания нежелательной беременности женщины могли действовать прямо противоположно предписанным правилам. Сильно зашнуровывать корсет, подвергать себя физическим нагрузкам или стрессам – все это было частью ритуала абортации.

Практикующие врачи могли давать советы со своей стороны – кровопускание, рвота, лекарства на основе лавра, марены, перца, шалфея и можжевельника. Что интересно: врачи сначала описывали эти способы, а потом говорили о возможных угрозах и предостерегали от их использования.

Предупреждение об абортивных эффектах тех или иных трав начали появляться во многих сборниках. Среди них упоминались, в частности, молочай, боярышник, пустырник, петрушка, полынь, марена, трилистник, морозник, можжевельник. Ирис вонючий был известен как общеукрепляющее средство с абортивным эффектом: его советовали пить с вином – так он вызывает кровотечения – либо помещать в ванны, чтобы женщина могла, посидев в них, спровоцировать преждевременные роды. Цикламен[18], который использовали для облегчения сильных болей при родах, при применении на ранних сроках беременности мог иметь негативные последствия.

Общественная жизнь

Среди высших слоев населения добрачная беременность была редким явлением: во многом потому, что девочки находились под строгим контролем. В среднем классе это также встречалось нечасто. В любом случае выходов была два: быстрый брак с соблазнителем или тайные роды с последующим усыновлением ребенка. Среди рабочих многие женщины могли забеременеть вне брака, но из-за страха потерять работу беременность приходилось скрывать.

В некотором смысле для женщин Викторианской эпохи роды были актом служения своим мужьям и семье. Многие богатые семьи желали получить наследника. Для бедных дети – возможность получить рабочие руки для работы на ферме, в семейном магазине и в качестве домашней прислуги.

Отстранение от социума у беременных женщин в Георгианскую эпоху не происходило одномоментно. В первую очередь срок определялся представлениями о собственном самочувствии.

Женщины из высших и средних слоев общества имели возможность раньше отстраниться от социальных обязательств, в то время как женщины из нижних слоев работали вплоть до начала схваток.

В Викторианскую эпоху сам процесс подготовки к родам имел важную социальную составляющую для аристократических семей: совершаемая за несколько недель до уединения поездка в Лондон ставила своей целью обнародовать ожидание ребенка (а также провести время с друзьями). В это время готовился дом, в котором женщина проведет несколько недель на поздних сроках беременности и после родов.

В Лондон ездили не все, поэтому женщины могли сами отремонтировать комнаты и сменить мебель в доме, чтобы подготовиться к новому жизненному этапу. Кровати, на которых рожали, были легкими и портативными. И да, это была не супружеская кровать. Одна из причин – укрепление ценности благоразумия и придание родам духовного смысла, поскольку кровать, на которой ребенок был зачат, все же нарушает эти ценности.

Как рожали королевы

На самом деле ничего невероятного в этом не было. Более того, королевские роды – это публичное мероприятие. Известно, что на родах королевы Франции и Наварры Марии-Антуанетты присутствовало почти 200 человек. В число «очевидцев» входили чиновники и слуги, чья задача состояла в засвидетельствовании того, что никакого подлога не было и ребенок родился живым и здоровым.

Подарки от отцов на рождение ребенка – тоже стародавняя традиция. Эдуард IV, осчастливленный рождением первенца – девочки! – подарил жене Елизавете Вудвилл украшение из драгоценных камней.

Все королевство молилось о своей правительнице во время ее беременности.

Так, например, известно о печати в 1605 году около семи вариантов молитвы за королеву Анну Датскую (жену Якова I[19]) с просьбой уберечь ее от мук, связанных с родами. После рождения ребенка в том же году вышел молитвенник с благодарственными молитвами за благополучные роды. Во время правления Карла I[20] народ также просили присоединиться к молитве о королеве Генриетте Марии Французской, когда она вынашивала долгожданного здорового ребенка.

Выбор имени тогда был не менее сложной задачей, чем сейчас. Чаще всего практиковалось повторное использование королевских имен, но были и такие, что несли за собой дурную славу, например имя Иоанн (Джон), поскольку так звали Иоанна Безземельного, считавшегося одним из худших английских правителей.

А вот парные роды все-таки современный тренд. Даже в XIX – начале XX века присутствие при родах мужчины было необычным явлением. Хотя, например, считается, что принц Альберт присутствовал при родах своей супруги королевы Виктории.

Грудное вскармливание на практическом уровне было формой контрацепции: если королева хотела – и должна была – вскоре снова зачать, то грудное вскармливание не рекомендовалось. Считалось, что грудное молоко свернется, если супружеские отношения начнутся до отлучения ребенка от груди. Да и вообще, грудное вскармливание королевского ребенка – прибыльное дело. Кормилица Генриха VIII Анна Оксенбридж получала за свои обязанности 10 фунтов стерлингов в год[21]. За кормление дочери королевы Виктории кормилица получила 1000 фунтов стерлингов.

А что, если у королевы родятся близнецы? К ним применялись те же правила первородства: даже если первый ребенок старше всего на несколько минут, именно он наследовал трон. Король Шотландии Яков II (1430–1460), например, имел старшего брата-близнеца Александра, но тот умер, не дожив до своего первого дня рождения.

К сожалению, существует множество историй о том, как во время родов что-то шло не так. Ричард Крофт был ведущим акушером начала XIX века. Когда принцесса Шарлотта Августа Уэльская[22] вновь забеременела после двух выкидышей, принимать роды пригласили именно его. На время родов Шарлотта вместе с супругом решили остаться в загородной резиденции. В понедельник, 3 ноября 1817 года, в 19:00 у принцессы начались схватки – из Лондона были вызваны члены Тайного совета. Они разместились в библиотеке, примыкающей к комнате принцессы. К Крофту и акушерке вскоре присоединился личный врач принцессы Мэтью Бейли, который вызвал другого акушера, Джона Симса. Крофт не позволил Симсу стимулировать роды принцессы. Врачи согласились, что медленные роды были нормальными, а принцесса имела достаточно сил, и от использования медицинских щипцов врачи отказались.

Спустя 50 часов, в 21:00 5 ноября, принцесса родила мертвого мальчика. Его пытались реанимировать с помощью теплой ванны, но все было тщетно. Шарлотта, измотанная продолжительными родами, съела куриный бульон, тост и выпила стакан портвейна. Чуть позже пришлось снова вызывать врачей, поскольку состояние принцессы стремительно ухудшалось. Она приняла лауданум, но это не помогло: ей было трудно дышать, пульс стал нерегулярным, температура тела упала. Кроме того, у нее открылось кровотечение. В 02:30 ночи 6 ноября 1817 года принцесса Шарлотта умерла. Хотя королевская семья не винила Крофта в смерти принцессы, общественность роптала и требовала должных показаний от врачей. В конечном счете Крофт покончил с собой.

Одежда

В рамках этого рассуждения можно провести параллель между беременностью и идентичностью, выражаемой через одежду. Важно, что беременных женщин было трудно одевать. Во-первых, ткани были дорогими, а одежда шилась вручную, а потому переделка одежды была привычным явлением (в этом сериалы нам не врут). Наряды перекраивали так, что их можно было носить еще долгое время. На более поздних сроках беременности связь между телом женщины и ее одеждой нарушалась. Привычные модные силуэты, делающие акцент на женственности и фигуре, становились фактически ненужными. Женщина находилась в некой пограничной зоне, которую определяло состояние ее тела, – ее нельзя было назвать ни больной, ни здоровой. Естественно, по мере приближения родов женщины переставали использовать одежду как инструмент моделирования формы тела. Свободный крой, скрывающий беременность, заставлял будущую мать оставаться дома, а также был признаком материнской любви и самопожертвования, что демонстрировало хорошее самочувствие матери и отсутствие у нее тщеславия.

Регулировать корсет – неотъемлемую часть жизни женщины – на поздних сроках беременности удобнее всего было с помощью боковой шнуровки.

В XVIII веке женщины заказывали себе мягкие корсеты, шнуровка у которых как раз находилась по бокам и спереди. Они имели форму, которая подразумевала наличие большого живота у беременной женщины. Дело в том, что корсет – атрибут респектабельности для женщин из средних и высших слоев. Поэтому, если женщина хотела выглядеть достойно, ей было необходимо надевать корсет. А если затянуть корсет на себе было уже невозможно, то полагалось оставаться дома или наносить только неофициальные визиты семье или близким друзьям.

Эмма О’Тул в своем исследовании доказывает, что некоторые женщины носили дома ночные рубашки поверх свободно завязанных корсетов на последних сроках беременности, в то время как другие не использовали корсеты вообще: если подразумевались только неофициальные визиты в дом к беременной хозяйке, то это было допустимо.

Отношение к детям

Для англичан XV–XVI веков дети точно не были «цветами жизни». В Англии того времени к ним относились скорее с брезгливостью[23]. Определим возрастные рамки: ребенок в данном контексте – человек от 0 до 7 лет. Его место в социальной иерархии было очень низким. Сегодня поговорки, которые были в обиходе англичан, нам покажутся по меньшей мере пренебрежительными: «Мужчина не должен полагаться ни на сломанный меч, ни на дурака, ни на ребенка, ни на привидение, ни на пьяницу».

Может возникнуть вопрос: «Были ли исключением королевские дети?» Нет, если это была девочка – тогда интерес к ребенку со стороны влиятельных родственников был не слишком высоким. В качестве примера может послужить дочь Генриха VIII от Анны Болейн, будущая королева Елизавета I. Для короля рождение еще одной дочери стало национальной катастрофой. Он не посетил крестины Елизаветы, не заказывал совместные портреты – словом, был не очень любящим отцом.

Положение детей может показаться безнадежным, но это не совсем так. В Англии XV–XVI веков ребенок считался невинным существом. В обществе даже говорили такую фразу: «Львы не нападают на невинных, включая детей».

Именно поэтому похороны ребенка – особый ритуал. Его погребали в белом наряде, в белом гробу, а сам гроб несли женщины в белых одеждах, держащие ручки гроба белыми салфетками. Естественно, мертвый ребенок попадал сразу на небеса, если он был крещеным. Среди младенцев – как уже не раз упоминалось – смертность была очень высокой.

Возвращаясь к теме положения ребенка: в состоятельных семьях он становился некоторым объектом демонстрации финансового благополучия. Качество жизни ребенка напрямую зависело от того, как за ним ухаживали, а хороший уход могли себе позволить немногие – в основном аристократия и королевская семья. В работах Томаса Фаера[24] поднимается эта тема: он лечил детские заболевания и считал, что он «здесь, чтобы делать добро тем, кто больше всего в нем нуждается, то есть детям». Файр верил, что дети заслуживают самого качественного медицинского осмотра, и старался сделать «сокровища, которые есть на других языках», доступными для начинающих и малоопытных врачей. Под «сокровищами» он подразумевал арабские и европейские медицинские труды. Считая детей отличными от взрослых, Томас Файр выявил ряд психических заболеваний, которым подвержены преимущественно дети, называя их «живыми и опасными болезнями». Файр был прогрессивен в лечении и некоторыми своими открытиями опередил свое время, однако развитие педиатрии не стало преградой на пути суеверий.

Во главе воспитания детей стояла дисциплина. «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»: библейское изречение в XV веке в Англии трансформировалось в поговорку: «Тот, кто щадит Двор[25], ненавидит своего ребенка». Жены и дети считались, по сути, объектами, которыми глава семьи в лице отца мог распоряжаться как угодно. Физическое наказание было абсолютной нормой – таким образом родители рассчитывали добиться от детей послушания и уважения. Юридически отцы имели право на такой подход, поэтому случаи, в которых родители перегибали палку и просто наслаждались избиением детей, имели место. Конечно, физическое наказание и их не обходило стороной. Подобное воздействие на ребенка – естественный процесс.

Более того, большинство детей сами воспринимали физическое наказание как процесс, за который должны быть благодарны, потому что так родители старались наставить их на верный путь.

Неужели у английских детей XV–XVI веков не было детства в привычном для нас виде? Неужели они не играли в игры, не общались со сверстниками? Конечно, все это было, но в целом общество просто не задумывалось о развлечениях для детей. Чаще всего ситуация обстояла иначе: дети были приобщены ко взрослым утехам с малых лет. Изображения деревенских праздников демонстрируют нам все разнообразие развлечений среди взрослых – и дети везде находятся рядом (достаточно взглянуть на картины нидерландского живописца Питера Брейгеля Старшего, например).

Все же за период с 1399 по 1603 год взгляды на детей в Англии очень изменились: больше внимания начали уделять уходу за ребенком и его благополучию. Прежним осталось одно: привитие дисциплины и уважения к старшим.

С дефекацией и приучением ребенка к горшку в те времена возникали сложности. По большому счету никакого контроля в отношении места для справления ребенком нужды не было, даже в королевских семьях. Конечно, наследникам престола предоставляли «специальное оборудование» для этого естественного процесса, однако если погода позволяла, то ребенок вполне мог воспользоваться двором. Можно найти даже упоминания того, как дети состоятельных семей справляли свою нужду в коридорах и на лестницах помещений. Звучит, на первый взгляд, даже мифично, но это не так. Дело в том, что аристократы часто занимались спортом прямо в коридорах дворцов и замков, поэтому особой разницы между улицей и домом (мы сейчас говорим о коридорах и лестницах, естественно) они не видели.

По мере того как ребенок взрослел, одной из проблем его воспитания становился выбор вида наказания. Если традиционная порка уже не вызывала особых эмоций, то можно было рассмотреть несколько более изощренных вариантов воздействия на детей. Например, в качестве устрашения по периметру королевского двора Людовика XIII ходили пугающие фигуры в виде одноглазого рыцаря и жуткого каменщика. Рыцарю, к слову, было дозволено угрожать маленькому своевольному Луи кастрацией – естественно, няня уже объяснила мальчику, что это такое. Более хитрые методы использовались в женских монастырях: там вместо порки на них воздействовали ментально – в случае нарушения правил или непослушания на девочек надевали таблички с их пороками, награждая их такими званиями как «ленивая», «врунья», «жадная» (куда более действенно, чем просто розги).

В целом во Франции XVII века наблюдается интересная тенденция: вместо того чтобы наказать ребенка физически, на него стараются воздействовать так, чтобы он испытал чувство вины – вариант куда более гуманный с телесной точки зрения. Религиозность образования позволяла осуществить это посредством молитв. В противовес необходимости соответствовать стандартам взрослых теперь воспитание было направлено на духовное, внутреннее развитие ребенка как личности. Дисциплина, конечно же, никуда не ушла, скорее даже ужесточилась, и в школах стали внимательнее следить за манерами, поведением, мимикой и речью детей. Конечно, все это касалось эталонного подхода к воспитанию детей, чьи родители могли позволить себе их обучение в школе. Однако существовала и «темная» сторона отношений с детьми.

Бедняки, к сожалению, с детьми не любезничали. Смертность в этом слое общества была ощутимо выше, чем в более высоких. Голодные времена во Франции сильно отразились на кормящих матерях, что впоследствии сказалось и на детях. Брошенные младенцы редко выживали – в начале XVII века таких детей обычно отправляли в больницу Отель Дьё. А поскольку организация эта благотворительная, проблемы с финансами были вполне предсказуемы, и за детьми совершенно не ухаживали в должном виде – об этом говорит хотя бы тот факт, что организации не хватало медсестер. Считается, что ни один младенец из тех, что побывали в Отель Дьё, не дожил до совершеннолетия. Еще более страшная статистика: Винсент де Поль в 1638 году утверждал, что за последние 50 лет (на момент высказывания, конечно) вряд ли выжил хотя бы один брошенный младенец. В это же время дети, найденные на улицах полицейскими, обычно отправлялись в приходскую общину «Куш», а позже продавались беспризорникам и бродягам, которые использовали детей как инструмент заработка. С ребенком на руках было легче вызвать жалость. «Куш» пытался найти этим детям жилье, однако чаще они просто умирали, не дождавшись лучшей жизни. Хорошо, что во второй половине XVII века вопрос брошенных детей встал особенно остро, и государство начало способствовать борьбе за их жизнь.

Эмоционально французы не слишком переживали по поводу происходящего (хотя бы потому, что все это воспринималось как элемент фатализма). В целом чрезмерное эмоциональное влечение к ребенку считалось церковниками тем, что следует направить в пользу богослужения. Да и вообще в те времена считалось, что дети излишне обласканы родителями.

Уход за ребенком

Через 2–3 дня после рождения ребенка крестили. Во время крещения он был облачен в накидку белого цвета в форме креста, затем ее надевали на малыша в течение месяца после ритуала. Новорожденных называли в честь святых, поэтому имена часто повторялись. Томасы, Джоны, Анны, Уильямы, Маргариты и сегодня не редкость, но в XV–XVI веках на эти имена был невероятный спрос.

После рождения за ребенком требовался особый уход: тело смазывали маслом желудей, чтобы уберечь его от холода, затем мыли в теплой воде и капали масло в глаза. Няням рекомендовалось мыть детей в горячей воде зимой и теплой – летом, поглаживая их по животу. Лучшее место для новорожденного – колыбель. Голову следовало укладывать выше всего остального тела. Лучшее место для колыбели – то, где нет ни солнечного, ни лунного света. Не рекомендовалось класть ребенка в колыбель сразу после кормления: от укачивания он мог отрыгнуть молоко.

На молоке нужно остановиться подробнее: в XV–XVI веках в Англии большинство авторов считали, что грудное молоко – лучший продукт для кормления ребенка.

Хорошей кандидатурой для роли кормилицы считалась недавно родившая женщина с тщательно проверенным молоком. Молоко не должно было иметь никаких цветовых и вкусовых оттенков, то есть не быть кислым или соленым, голубоватым или розоватым.

Доктор Джонс советовал осматривать грудь кормилицы на предмет отеков, ведь «большие соски причиняют боль деснам и маленьким челюстям, потому что так детям приходится слишком широко открывать рот, чрезмерно растягивая сухожилия, что вызывает боль, очень похожую на судорогу». Плохое молоко кормилицы часто становилось причиной смерти детей, поэтому выбор женщины на эту роль был очень серьезным делом. Основную часть рациона новорожденного составляло молоко – им рекомендовалось кормить ребенка до двух лет, однако в большинстве случаев детей кормили молоком до появления первых четырех зубов, после чего в рацион вводился хлеб.

Из шокирующих медицинских подробностей: любые высыпания на коже ребенка лечились раствором из уксуса и вина с добавлением масла. Сегодня такой способ лечения сыпи может вызывать вопросы.

Кормилицы

Если переместиться во Францию, но уже XVII века, то можно увидеть интересные закономерности[26]. Не будем отходить от традиции и рассмотрим именно период младенчества. Французы считали, что важнейшую роль в вопросе выживания ребенка играют его отношения с кормилицей. Выживание действительно было сложной задачей, ведь смертность среди младенцев варьировалась в диапазоне от 25 до 75 %. Правильно подобранная кормилица была ключевой фигурой на пути формирования здоровья ребенка. Считалось, что между ними возникала особая связь, а потому няню, если ребенка вскармливала не мать, подбирали, отталкиваясь не только от антропометрических и физических данных, но и от «красоты души, потому что с молоком принц впитывает правильные привычки, а также доброту и мудрость».

Кормилица должна была быть хорошей матерью и любить ребенка, поскольку считалось, что в таком случае она будет более аккуратной с ним. К тому же считалось, что как фантазии матери во время вынашивания могли влиять на пол ребенка, так настроение кормилицы отражалось на его состоянии. У французов, однако, возникала боязнь химической несовместимости, так как в течение девяти месяцев вынашивания ребенок питался «одной кровью», а в течение последующих двух лет – другой.

Температура молока тоже была крайне важна: мальчику старались давать не слишком теплое молоко, чтобы он не стал женоподобным, а девочкам – не слишком холодное, чтобы они не вырастали излишне мужественными.

В общем, подобрать кормилицу – трудоемкая и невероятно сложная задача. Содержать ее тоже было нелегко: стоимость их услуг постоянно росла, более того, некоторые из них впоследствии становились нянями и полноценными членами семьи. Молоко женщины, родившей девочку, считалось более подходящим, чем молоко той, что родила мальчика, поэтому все больше женщин из бедных слоев населения отказывались от своих детей в пользу работы кормилицей. Это, в свою очередь, привело к формированию любопытного заблуждения: во Франции считали, что городская среда больше благоприятствует рождению девочек. По сути, эта идея связана с тем, что от девочек в городах меньше отказывались, ведь городские жители меньше нуждались в деньгах. Из интересных фактов можно выделить, например, то, что французы считали женское молозиво[27] нездоровой пищей для детей, потому что слизь, по мнению врачей, загрязняла организм ребенка.

Пеленание

Пеленать ребенка нужно было определенным образом: считалось, что это могло существенно повлиять на ребенка, ведь от качества и правильности пеленания зависело, будут ли его конечности прямыми. Укладывать части тела следовало аккуратно, поскольку конечности ребенка нежные и расти они будут в зависимости от их положения: рекомендовалось класть руки вниз, вдоль тела. Через четыре месяца разрешалось перестать пеленать руки, но живот и ноги необходимо было «закутывать» от холода в течение года после рождения.

Между тем, как пеленали ребенка во Франции, а как – в Англии, есть различия. Самое главное из них – во Франции ребенка пеленали «с головой». Вообще, в каждом регионе Франции были свои особенности пеленания, например, подкладывали планку под голову и шею младенца. Считалось, что не стоит пеленать голову слишком сильно, иначе она будет узкой и вытянутой.

Так же как и в Англии, во Франции тщательно следили за тем, как пеленают ребенка, чтобы исключить и предупредить проблемы с «кривизной» конечностей, но основным мотивом была осанка (а с 5–7 лет девочки вынуждены были знакомиться с корсетами из китового уса).

Французы считали, что сами по себе пеленки нужно кипятить 3–4 раза в день – естественно, не каждый мог себе позволить такой уход за ребенком. Поэтому, встретив на улице голого ребенка, никто не удивлялся: так бедные люди пытались экономить на стирке.

Вторая половина XVII века стала переломным моментом для жизни французского ребенка. Государство начало широкую образовательную программу для детей, которая давала возможности для обучения девочек, а также благоприятствовала открытию множества деревенских начальных школ – естественно, осуществлялось все это не без помощи церкви. Методы воспитания менялись, фокус с внешней формы семейной жизни смещался на качество отношений внутри семьи. Стал ли XVII век веком перемен для детей? Нет, качественно жизнь детей XVII века практически не изменилась. Однако предпосылки для улучшения ситуации уже начали проявляться.

Глава 2

Воспитание детей

Теплые семейные взаимоотношения и сейчас могут показаться детям (и даже взрослым) мечтой. Если рассматривать явление в общем, то с XVII века любовь и забота внутри семьи стали входить в норму. Нападки со стороны пуритан на балующих своего ребенка матерей можно рассматривать как доказательство всеобщей практики внимания к своему чаду. Неизменным и неоспоримым остается тот факт, что воспитание подразумевало воспроизводство гендерных ролей, которые в дальнейшем формировали определенное поведение и позиционирование себя в обществе.

Супружеские пары во все исторические периоды имели желание завести ребенка. Французский поэт XIV века Эсташ Дешам высказался очень радикально, сказав, что дети не приносят ничего, кроме неприятностей и беспокойства.

Дети становились утешением, о чем свидетельствуют дневники и биографии различных известных личностей – так о своей первой дочери писал, например, Ральф Джосселин[28]. Существует множество частично сохранившихся источников, которые дают нам понять, что и до 1700-х годов привязанность не была редкостью. Британский политик Эндимион Портер писал своей жене в феврале 1628 года: «Поцелуй за меня всех моих маленьких мальчиков». Сэр Томас Пелхэм вез подарки из Лондона своим детям в Сассекс в середине семнадцатого столетия – один из сыновей получил от него шляпку и барабан[29]. Родители так же, как и сейчас, верили, что их ребенок вырастет достойным человеком. Нет оснований говорить, что отцы любили своих детей меньше, чем матери, хотя они действительно меньше участвовали в заботе о них.

Болезни

Родители волновались, когда ребенок болел, писали о несчастных случаях и проявляли беспокойство не только при лихорадке, но и при обычном кашле. Аристократка леди Анна Клиффорд сделала запись в своем дневнике о том, как сильно переживала, когда ее дочь одолела лихорадка. Родители молились и просили у Бога избавления от болезни, а после записывали свою благодарность высшим силам.

Тугое пеленание, замедляюшее сердцебиение ребенка и поощряющее его больше спать и меньше плакать, также позволяло игнорировать исходящие от него неприятные запахи.

Один врач XVIII века даже писал, что некоторые считают, что чистая одежда и свежие пеленки забирают у ребенка жизненные соки[30]. К груди ребенка не прикладывали, пока у матери не начинало выходить молоко – то есть до 2–3 дней. Тем временем ребенка очищали: в Англии XVIII века рецепты включали масло миндаля, сироп на основе роз, цикорий и ревень. В континентальной Европе способы были чуть более экстремальными: сенна[31], касторовое масло или клизма.

Поскольку общеприменимой замены грудному молоку не было, у детей могли возникать проблемы с кормлением – один врач даже считал, что с этим связаны 9 из 10 детских смертей (что, впрочем, абсолютно не соответствует действительности, но дает представление о том, что с этим аспектом жизни новорожденного возникали трудности). Возможные альтернативы и дополнения: безмолочные кашки на основе крахмала и разваренный хлеб с сахаром и пряностями (панада). Шотландский врач Уильям Бьюкенен, однако, крайне не рекомендовал их использовать. Безопасной альтернативой грудному молоку он считал коровье – лучшая пища для младенцев – либо кормление напрямую от вымени козы или ослицы. Первые блюда, которые можно было дать ребенку, по его мнению, – ячменная каша, говяжий бульон с рисом или размоченные в коровьем молоке сухари. Свежие фрукты и овощи называли неподходящей для детей едой, поскольку их считали кислыми и тяжелыми для переваривания. Вероятнее всего, детские смерти, в которых винили прорезывание зубов, были вызваны цингой, обусловленной дефицитом витамина С. Врачи XVIII века приписывали им схожие симптомы: раздражение десен, ведущее к воспалению, лихорадка, судороги, гангрена и т. д. – так описывал заболевание Джон Арбетнот[32].

Прорезание зубов действительно воспринимали как проблему: в медицинских справочниках этому уделялось отдельное внимание. Уже упомянутый Уильям Бьюкенен даже советовал давать несколько капель настойки опия на одной из последних стадий. Самые тяжелые случаи решались вскрытием десен: это делалось ногтем, краем монеты или любым острым предметом, но лучше всего для этого подходил скальпель и умелые руки – в домашних условиях такое лучше не повторять. Ребенку после таких вмешательств могло стать плохо (что неудивительно). Кровопускание, кстати, тоже применялось в период прорезывания зубов (в те времена его вообще считали лекарством от всех болезней). Еще из «нескучных» средств – пиявки или слабительные средства.

Качание люльки было немаловажным процессом: в справочнике Брузе за 1755 год целых четыре страницы были посвящены только советам по качанию.

Малышам не особо разрешали ползать по полу: во-первых, из-за грязи, во-вторых, из-за намека на животную сторону человека. Чтобы этого избежать, использовали аналоги современных детских ходунков.

Тугое пеленание ушло в конце XVIII века, и на смену пришла одежда. Но отказ от пеленок означал, что настало время подумать о чистоте.

Что касается образования детей, сейчас мы бы считали их вундеркиндами: к 2–3 годам они уже знали простые цифры от 1 до 9 и их комбинации, могли повторять «Отче наш» и заучивать буквы по записной книге. Слова изучались преимущественно по Библии – специальная детская литература появилась только к середине XVIII века. Начиная с 1658 и вплоть до 1845 года любой ребенок из образованной семьи изучал книгу Orbis Sensualium Pictus[33] – в ней были картинки различных явлений и вещей окружающего мира с подписями на французском и латыни. По сути, ребенок сразу интегрировался в мир взрослых.

Дети при этом оставались детьми и не упрощали родителям жизнь: Джейн Джосселин, например, случайно вонзила ножницы в бровь брата[34]. У Ричарда Эвелина в горле застряла баранья кость, и он чуть от этого не скончался. Дети попадали во всевозможные ситуации, которые требовали от их родителей хладнокровия и сосредоточенности. Порой родителям приходилось переносить утрату детей, что давалось им весьма тяжело: система здравоохранения была крайне слабой, и это вело к высокой смертности. По этой причине традиционная медицина широко применялась и передавалась: женщины обменивались советами и имели собственные сборники с рецептами лекарственных средств. Мэри Ловетт в 1723 году согласилась, чтобы ее сына посадили на диету из ослиного молока и устроили шестимесячный постельный режим, лишь бы дать ему шанс на жизнь.

И в XVIII, и в XIX веке продолжали развиваться те представления о воспитании детей, которыми мы руководствуемся по сей день. Вклад в модель воспитания внесла концепция Джона Локка[35], который говорит о ребенке как о чистом листе – это помогло избавиться от пуританской жесткости и повысило роль родителей в воспитании детей.

Родителям было необязательно общаться друг с другом лично, напрямую – они могли это делать через письма.

Нельзя забывать, что брак вплоть до Первой мировой войны – это история не о «нас», мужчине и женщине, а о детях и их благополучии.

Английский аристократ сэр Джон Мордонт со своей женой Пенелопой проводили много времени вдали от детей, но не переставали участвовать в их жизни через письма[36]. Повседневный уход держался в основном на гувернантках и нянях, но подробности физического развития и успехов детей были интересующей их темой. Жена же писала сэру Джону, например, об одном крайне неудачном ужине в 1699 году – он был частью интеграции детей во взрослый мир. Их сын Чарльз просил бокал красного вина, подражая отцу, и отказался пить воду. А в шесть лет попросил парик.

Военный министр (и лидер Палаты общин) Генри Фокс, первый барон Холланд, очень любил своих детей и, несмотря на свою вовлеченность в политику, проводил с ними много времени. После рождения ребенка вскоре после заключенного брака они с женой Кэролайн Леннокс были без ума от нового члена семьи. Они не уставали говорить о своем ребенке как об исключительном создании – самом красивом, умном и обаятельном малыше из всех существующих. Генри Фокс действительно старался быть внимательным к своим детям. В начале 1750-х годов он уделял много времени сыну, Чарльзу Джеймсу Фоксу. Супруги часто обсуждали друг с другом своих детей и шокировали Лондон своей снисходительностью к ним. Кэролайн Фокс поощряла сыновей много читать и посещать театр с малых лет – благодаря матери Чарльз с пяти лет начал читать пьесы, а в шесть уже выучил историю Древнего Рима. Все дети научились читать к пяти годам, а с двух учили алфавит. При этом родители не хотели баловать детей: Кэролайн Фокс считала, что, если мальчики не больны и не нуждаются в помощи врачей, они должны проявлять активность и живость духа. Стью – Стивен – был грубым озорником, которому часто не везло, но Кэролайн это даже нравилось: когда сыновья резвились, она просила их отправиться в подходящее для игр место, а не наказывала. Несмотря на такой «современный» подход к воспитанию, в 1770-х годах Стивен и Чарльз проиграли большую часть состояния своего отца. Даже тогда Генри Фокс писал старшему сыну Стивену: «Никогда не показывай Чарльзу, как сильно он меня огорчает». Кэролайн же восприняла неудачи своих сыновей и их тягу к разгульному образу жизни как показатель ее неудачи как матери.

В викторианской Англии концепция воспитания детей была изменена в связи с тем, что само понимание семьи начало меняться – появился культ дома, домашнего очага. Хороший пример – семья Литтлтон[37]. Будучи представителями аристократии, они были крайне сплоченными: Люси Литтлтон в 1850-х годах писала, что ее детство прошло ясно и беззаботно. У отца семейства, четвертого лорда Литтлтона, годовой доход был равен 7000 фунтам стерлингов – не чета первому лорду Литтлтону, построившему один из самых значимых домов в палладианском стиле в Англии. Люси Литтлтон была набожной девушкой. Она вспоминала, что в детстве мать приносила им Библию, а позже, когда они стали старше, это стал делать отец – оба родителя всегда были примером для детей. Дочерей Мэри Литтлтон часто брала с собой на прогулки в экипаже с пони и приглашала детей присоединиться к ним с мужем за десертом перед сном (частая практика в XVIII–XIX веках). Иногда дети могли вместе с родителями выходить в сад, чтобы посмотреть на закат.

Лечение

Говоря о лечении детей, педиатрия до середины XVIII века находилась в тени акушерства. После того как врачи начали массово наблюдать за детьми, это стало толчком для развития книг с советами по поддержанию детского здоровья. Одной из таких книг была «Домашний лечебник» Уильяма Бьюкена 1769 года – позже она пережила 18 изданий и была переведена на русский язык. Екатерина II даже отправила доктору благодарность, сопроводив ее золотой медалью.

В 1789 году известный английский врач Майкл Андервуд написал трактат о детских болезнях: он состоял из трех частей, посвященных болезням, хирургии и общим рекомендациям по уходу за младенцем. Книга 10 раз переиздавалась в Англии и 4 – в Америке, а также была переведена на французский и немецкий языки.

Свой вклад внесли и аптекари, поскольку при появлении первых симптомов болезни к ним обращались чаще всего (обратиться за лекарством к аптекарю было дешевле, чем к врачу). Например, аптекарь Джордж Армстронг в 1767 году написал Account of the Diseases Most Incident to Children[38] – краткое и полезное пособие и для врачей, и для родителей. Он также выступал против изъятия больного ребенка у родителей, считая, что это разобьет ему сердце.

Была и типично женская литература с советами по уходу за детьми, например Essay on the Management and Nursing of Children in the Earlier Period of Infancy[39] Уильяма Мосса. Материал был специально «адаптирован» для женских умов, которые нуждались в «деликатном обращении». На фоне снижения детской смертности и сокращения числа смертельных заболеваний ребенок предстал в новом свете: теперь он – существо, обладающее правами и привилегиями по Жан-Жаку Руссо.

В деталях критиковался подход Локка: например, советы надевать на детей легкую одежду и обувь, чтобы они привыкали мокнуть, или необходимость сна на жесткой кровати для формирования привычки засыпать в любом месте.

Теория о необходимости закаливания долгое время была крайне популярна, но за повальной увлеченностью холодными ваннами, легкой одеждой и скудной пищей шли еще более «глубокие» советы: например, метание для укрепления нервов или стрельба для повышения выносливости.

Закаливание можно назвать неизбежной долей младенцев XVIII века. В первые несколько недель приучение начиналось с теплой ванны – постепенно вода становилась холоднее, и в итоге ребенок должен был наслаждаться купанием в ледяной воде. Если же он становился вялым и ослабленным, то ванны прекращались. Закаливание сопровождалось живым пением, поэтому элемент развлечения для ребенка в этом все же был.

Все руководства XVIII века по уходу за младенцем делали акцент на физическом здоровье ребенка: например, детей нужно было учить послушанию, чтобы они позволяли проводить с ними медицинские манипуляции. Локк, Руссо и продолжатели их идей, напротив, делали акцент на нравственном и интеллектуальном воспитании.

Из-за недоверия к врачам во многих руководствах содержался материал о лечении болезней, как уже было сказано выше, а это вело к тому, что женщина становилась еще и «врачом». Количество заболеваний между тем было пугающим: желтуха, гельминты, диарея, дизентерия, коклюш, чахотка, пневмония, рахит, корь, скарлатина, гангрена, судороги. Естественно, обычным людям давались рекомендации в виде слабительных и пиявок. Джон Дарволл подробно описал их применение: чтобы не пугать ребенка, пиявку нужно было спрятать в горлышко бутылки и приложить к коже. Катаральное воспаление (от которого ребенка мог умереть за несколько дней) лечилось приложением пиявок к носу. Более опасный круп[40] – восемью пиявками на шею. От коликов – пиявки на животе и прямой кишке, от инфекции мочевыводящих путей – на половых органах. Перед началом любого лечения полагалось принимать слабительные (да, даже при диарее). А еще клизмы, магнезию и ревень, печенье с касторовым маслом… При этом сам доктор Дарволл, автор подобных советов, не считал себя врачом, который назначал слишком серьезные дозировки, в отличие от коллег.

Существовала и альтернативная медицина: Лидия Чайлд[41] предлагала траволечение. Круп она рекомендовала лечить припаркой из табачных листьев, которую через время нужно было сменить на смазанную гусиным или куриным жиром и приправленную шотландским нюхательным табаком салфетку. От гидроцефалии[42] советовала накладывать припарку из тушенного с уксусом лука на бритую голову и омывать ноги водой с горчицей. От коклюша – жевать чеснок. У человека, живущего в XXI веке, может появиться скепсис по отношению к этим средствам, но все же нельзя не признать, что они были безопаснее того же опиумного сиропа или хлорида ртути, используемых в традиционной медицине.

В конце XVIII века появилась (и, надо признать, до сих пор не сдает своих позиций) гомеопатия. Ее созданию мы обязаны немецкому медику Христиану Ганеману[43]. Рекомендованные дозы были настолько маленькими, что говорить о какой-то эффективности не стоит. Однако из очевидных плюсов можно отметить убежденность Ганемана в необходимости тестировать лекарства сначала на здоровых людях, а после – на больных. Руководство Уолтера Джонсона о применении гомеопатических лекарств в лечении детей появилось в 1857 году – «О гомеопатических и гидропатических принципах». Матери перестали использовать каломель (в реальности – хлорид ртути с кумулятивным ядом типа мышьяка). Применение лауданума тоже было опасно. Матери не могли удостовериться в правильности дозировки, что влекло за собой риск развития осложнения или летальные исходы. Именно поэтому врачи стали осторожнее выражаться в своих руководствах, опуская дозировку. Таким образом, позицию лучшего врача наконец-то занял собственно врач, а не мать ребенка.

Важно также признать, что детей считали разными – и не только врачи. Дневник уэльской писательницы Эстер Трейл, образованной деловой женщины, это доказывает: она наблюдала за своими 13 детьми и откровенно говорила об их различиях. Как ни странно, ей хватило мужества признаться, что одни дети ей нравились больше, чем другие.

Подходы к воспитанию

Набожные люди считали, что детство – просто подготовка к вступлению во взрослую жизнь, а воспитание и образование нужно для моральных наставлений – никакого внутреннего интереса в этих занятиях быть не может. Им противостояли Мария и Ричард Эджуорты с их «Практическим образованием», в котором утверждалось, например, что детская комната должна быть полна игрушками, так как это поощряет детей экспериментировать[44].

Мать должна была следить за обучением и воспитанием своего ребенка: в рамках идей практического образования использовались лобзики, корзины (их плетение), мячи и т. д. После четырех лет начиналось обучение чтению.

Эджуорты также признавали ребенка личностью, а потому давали советы в духе: «как научить ребенка послушанию в удовольствие» (его стоило хвалить и проявлять терпение). Нельзя применять по отношению к детям длительное наказание – и вообще следует его индивидуализировать. К сожалению, жизнь этого духа свободы была короткой: приближался XIX век.

Однажды мадам де Сталь спросила Наполеона, как совершенствовать нравственные ценности. Он ответил ей: «Наставлять матерей Франции».

В обществе после наполеоновских высказываний существенно сменился вектор: мать стала полубожеством. Жену начали считать хранительницей очага, и, чтобы соответствовать строгому этикету и при этом не умереть от скуки, она с головой погрузилась в материнство и воспитание идеальных детей.

Теоретически отцы тоже не теряли свое положение и продолжали интересоваться детьми, но из-за того, что большинство отцов имели публичные обязанности, влияние матерей на детей было несколько значительнее (хотя на каждое правило найдется множество исключений). Одной из важных составляющих воспитания было мягкое погружение ребенка в религию и прививание ему религиозного мировоззрения.

К середине века религия и наука четко доносили идею, что нежный детский ум не стоит с самого раннего возраста нагружать переизбытком знаний – из-за стремления к ним в XVIII веке произошло переключение на воспитание в ребенке нравственности и увлечение игрушками. Родители, конечно, хотели сделать своего ребенка выдающимся, самым умным среди сверстников, а потому по мере развития общества становилось нормальным учиться читать, начиная с шести лет.

С наступлением нового века увеличилось и количество доступной литературы: к медицинским трактатам добавились брошюры и журналы: «Журнал матери», «Семейный журнал» и т. п. Советы в них были крайне разнообразными: обсуждали способы дисциплинировать ребенка, затрагивали вопрос начала прививания ребенку религиозных ценностей. В основном, конечно, обсуждение было теоретическим, но сам факт существования таких журналов явно доказывал одно: вопрос того, как воспитать ребенка хорошим, высокоморальным человеком, стоял на повестке дня.

Одним из известных произведений стало руководство по уходу за детьми врача-акушера Томаса Булла, выпущенное в 1840 году.

Булл сосредоточился на физиологической стороне воспитания, давая информацию о лечении болезней и советы по уходу. Его руководство позволяло пользоваться различными лекарствами, поскольку была прописана их дозировка, однако последующие руководства подобной тематики были более избирательны в преподнесении информации обычным людям.

Вливаясь в актуальную повестку викторианской обыденности, миссис Сара Эллис в середине XIX века написала три работы, которые подчеркивали необходимость исполнения «женского долга». Нетривиальные названия ее произведений – «Дочери Англии», «Жены Англии», «Матери Англии». А еще она думала о продолжении под названиями «Намеки мачехам» и «Утешения для старых дев». Темы там затрагивались те, что, наверное, не потеряют своей популярности и в обозримом будущем (и в обозримом прошлом). Говоря о детях, Эллис уделяла внимание их моральному воспитанию и призывала матерей следить за своими детьми вместо отвлечения на другие дела вроде утренних визитов к знакомым.

Выражение «в здоровом теле – здоровый дух» было актуально и в XIX веке. Долг матери заключался в том, чтобы взрастить здоровое тело, в котором мог бы расти и развиваться здоровый дух ее ребенка.

Произошло религиозное и научное признание важности тела: считалось, что если в нем что-то не так, то это влияет на мысли и чувства. Данную мысль выразил доктор Олкотт в «Молодой матери». Иначе говоря, мать становилась хранителем храма, в котором жила душа ее дитяти. Эти идеи нашли отражение в обстановке, которая рекомендовалась для воспитания детей, а также в еде, одежде и досуге.

Кормление и сон

Тогда же, в середине XIX века, появилась мысль, что детей следует кормить грудью. Английский публицист Уильям Коббетт заявил, что грудное вскармливание – право ребенка от рождения. Даже если матери этот опыт кажется болезненным, его нужно пройти: это произведет впечатление и на мужа, и на других детей. По сути, это героический поступок, принесение матерью себя в жертву, за что общество всегда вознаграждало. Все больше и больше матерей стали кормить ребенка собственной грудью, и такие женщины, по словам доктора Булла, были физически здоровее и привлекательнее, а также снижали риск молочной лихорадки, рака и повторной беременности. Надо признать, что руководства, направленные на обучение матери кормлению грудью, были не самыми простыми в использовании. Доктор Шавасс, например, говорил о кормлении каждые полчаса в первый месяц после рождения и строго запрещал давать любую другую пищу. Быть кормящей матерью – это сложная задача не только из-за необходимости постоянно находиться рядом с ребенком, но и из-за целого ряда упражнений, рекомендуемых врачами: физические нагрузки и холодный душ с соленой водой каждое утро. Никакого перегрева, чтения романов, «потакания бурным страстям и эмоциям» – все это грозит ребенку судорогами[45]. Писали даже о проблемах с сосками: матерям со втянутыми сосками Элиза Уоррен предложила взять два больших мускатных ореха, положить на неделю в бренди, высушить, а после натирать каждое утро грудь глицерином и класть мускатные орехи на соски. Если кормить грудью не получалось, в Англии всегда оставались кормилицы (а во Франции козье и ослиное молоко), к тому же к середине XIX века даже врачи начали рекомендовать запатентованное детское питание: доктор Шавасс рекомендовал около 17 заменителей молока, например, Mellin’s Food Works[46]. Трудности грудного вскармливания привели матерей прямиком к бутылочкам со смесями.

В начале XIX века самая распространенная бутылочка – простая керамическая или стеклянная бутылка с маленьким носиком на одном конце, к которому была привязана кожаная соска, и отверстием наверху, закупоренным пробкой с клапаном или трубкой. Из США можно было привезти настоящую экзотику – Lacteal Nurser, запатентованную в 1841 году, – стеклянную бутылку, слегка вогнутую, чтобы ее можно было расположить поверх груди. Соска была сделана из оленьей кожи, а внутри набита губкой, чтобы контролировать выливание молока. Для «подлинности» была даже прокладка телесного цвета – в воображении создателя это была почти полная имитация груди. Большинство же бутылочек имели трубку между соской и непосредственно бутылкой, что означало рассадник бактерий. С другой стороны, соска была пустышкой, а бутылку можно было прикреплять и класть сбоку от ребенка. Резиновые соски были запатентованы в Америке в 1845 году, но изначально не пользовались популярностью: вкус и запах оставляли желать лучшего, а после многоразового использования вообще были нестерпимыми. Доктор Булл продолжал советовать старые добрые кожаные соски, которые вымачивались в спирте (и делать это нужно было каждый день).

Пока велся спор о сосках, доктора не успевали прийти к консенсусу о питании детей, вышедших из младенческого возраста. В основном они сходились на обработанных фруктах, слабо обжаренных овощах, бульонах и мягких мучных блюдах. Некоторые врачи запрещали есть мясо до выпадения молочных зубов (то есть до 6–7 лет), другие разрешали бараньи отбивные после появления зубов в деснах. После двух лет разнообразия было больше. В этом смысле повезло французским детям: они ели больше спелых фруктов, а потому имели меньше проблем с кишечником. Для англичан же детская диета неизбежно вела к запорам и многочисленным рекомендациям по применению слабительных средств.

Родители не должны были баловать детей вкусной «взрослой» едой, поскольку даже еда, по мнению миссис Хорас Манн, влияла на формирование характера (настало самое время вспомнить бабушкины пирожки и пышки и думать, как это повлияло на ваш характер)[47].

Сон, к счастью, не был моральной проблемой: доктор Конквест, например, считал, что «грудь матери – естественная подушка для детей». Доктора Булл и Комб были согласны, поскольку это позволяло сохранить тепло: в XVIII веке в условиях холодного дома это было разумной мерой предосторожности.

Доктор Шавасс изначально говорил, что разумно спать с ребенком до отлучения от груди, т. е. до девяти месяцев, но позже, передумав, высказался о нескольких месяцах и предупредил об опасности удушья.

В XIX веке веяния изменились: стали говорить о необходимости раздельного сна – ребенку стоило привыкать спать одному в своей комнате.

Были споры даже об укачивании: доктор Конквест считал, что подобный механизм использовался для усмирения сумасшедших; ребенка же не нужно укачивать – если он не хочет спать, то ему холодно или он голоден. А вот «Материнский оракул», напротив, выступал за колыбель.

Если ребенок плакал, нужно было понять, в чем дело: возможно, ему не хватало физической активности, он был голоден или ему было больно. Не все были убеждены, что плач – естественное явление. Доктор Конквест, например, писал, что крики младенца – «голос природы, молящий об облегчении». Здоровый ребенок, по его мнению, почти никогда не плачет. Также он говорил, что чрезмерный плач может отразиться на характере ребенка (конечно, не с лучшей стороны). Доктор Булл считал слезы признаком раздражительности, который следует игнорировать, а доктор Комб, наоборот, говорил, что нет ничего естественнее младенческого плача.

Для нетерпеливых родителей существовали опиаты. Кормилицы смазывали ими соски, у горничных были спрятаны бутылочки с «волшебным средством», некоторые матери сами давали его детям.

Увлекательная статистика: за 1837–1838 годы было зафиксировано 72 случая отравления детей опиумом.

Ночное недержание и коляски

Подгузники – немаловажная вещь. Тогда они были сделаны из сложенной вдвое пеленки, прошитой с трех сторон, вывернутой наизнанку и зашитой в квадрат. К углам были приделаны петли и завязки (булавки – вещь небезопасная). Некоторые няни даже умудрялись зашивать ребенка в подгузник. Поверх него завязывалось теплое фланелевое одеяло. Доктор Конквест советовал заменить его на промасленный шелк, поскольку вес одеяла мог быть слишком большим для ребенка и привести к развитию паралича. Пропитанный маслом шелк делал ребенка чрезмерно влажным, из чего вытекали сложности с пониманием того, когда подгузник нужно было менять.

В XIX веке к ночному недержанию мочи относились плохо. Ребенка рекомендовали укладывать спать на соломе, подложив фланель. Его гениталии следовало часто протирать жесткой щеткой. На спину нужно было нанести компресс из бургундской смолы или же растереть живот маслом розмарина. Дважды в день Лидия Чайлд советовала принимать ванну со скипидаром и нашатырным спиртом, смешанными с мылом. Доктор Конквест заявлял, что ночное недержание мочи связано с плохим уходом и недостаточным моральным воспитание ребенка. В качестве лекарства он советовал холодный душ, бьющий в поясницу с высоты в 5–6 футов. Доктор Булл согласился с душем и предложил холодную ванну, в которую нужно было погружаться до бедер, но добавил совет: положить непромокаемую пленку между матрасом и простыней.

В ту эпоху появились первые коляски: конечно, это было предметом роскоши для богатых людей, а потому вид они имели, напоминающий миниатюрную карету.

Также существовали коляски, корпус которых был обит деревом или обшит кожей и отделан латунью. В 1850-х популярность колясок начала резко расти. Еще с 1840-х годов с ними много экспериментировали: были и трехколесные образцы, и те, которые нужно было тянуть за собой, а не толкать. В общем, полет фантазии! Привычная нам модель появилась в 1853 году – тогда был выдан первый патент. К концу 1860-х годов колясок стало куда больше, и на британском рынке возникло около 30 производителей! Естественно, внутри колясок скрывались опасности: ремни, обработанные мышьяком, или отсутствующие пружины, в результате чего прогулка становилась еще более «комфортной». Доктор Шавасс был ярым противником этого новшества, будучи убежденным, что ребенка нужно носить на руках, пока он не научится ходить. Он говорил об опасности перелома голени, вывиха лодыжки, мотания головой из стороны в сторону из-за неровной дороги и, в конце концов, сетовал на неосмотрительность гувернанток. Но прошло какое-то время, и детские коляски приняли в обществе – немалый вклад в это был сделан королевой Викторией, которая купила три коляски, о чем сообщили в Illustrated London News[48].

Образование

Образование идеального джентльмена берет свои истоки в эпохе Возрождения[49]. На протяжении XVI века идеи гуманизма играли ключевую роль в формировании концепта джентльмена. Итальянские гуманисты склонялись к тому, что женщины тоже имеют право на образование – немаловажную роль в формулировке этой идеи в Англии сыграл Эразм Роттердамский[50]. Для него хорошим примером послужили интеллектуально развитые дочери Томаса Мора[51]: он часто посещал их дом и в результате стал защитником женского образования. Большой вклад в концепцию образования для мальчиков-аристократов внес Локк: он считал, что, как только ребенок овладеет основами английского, ему стоит учить латынь – это необходимо для джентльменов. При этом учить ее стоит не наизусть, а более расслабленно, опираясь на повседневность. К тому же мальчик должен обладать хорошим почерком и уметь рисовать (так полагали до появления фотографии), чтобы делать заметки о местах, которые он посетил заграницей, и писать о происходивших в жизни событиях в дневнике. Локк также считал необходимым изучать французский, арифметику, географию, историю, геометрию, немного право и натурфилософию. Танцы, верховая езда, живопись, садоводство, фехтование, музыка – необходимые социальные активности, хоть и от последних двух сам Локк был не в восторге. Завершение образования джентльмена происходило в так называемом гран-туре – путешествии мальчика за границу (обычно в возрасте 16–21 года, но Локк говорил, что до 21 не следует отправлять его без наставника[52]).

Образование в Англии начала XVIII века контролировалось церковью: мальчики из привилегированных семей учились в государственных школах, главной задачей которых было воспитать мужчин-лидеров, способных реализоваться в публичной жизни (на церковном или государственном поприще). Классическое образование становилось бесполезным в том смысле, что джентльмену изначально не требовалось зарабатывать себе на жизнь. Поэтому классическое образование – атрибут, но не инструмент аристократа. Вестминстерская школа была известна процветанием насилия и беззакония: богатые и высокомерные молодые аристократы, которые не хотели признавать над собой чью-либо власть, учились именно там. Итон же делал ставку на классическое образование и был ведущей государственной школой: после 1760 года ему все больше покровительствовали дворяне. В Итоне мальчики играли в крикет и футбол, занимались греблей и плаванием. В школе Винчестер тоже сохранялось классическое образование и поддерживалась дисциплина. Некоторые учебные заведения не отходили от классической учебной программы – там преподавали греческий, латынь, риторику, логику, другие добавляли большее разнообразие в учебную программу, но при этом они были доступны (далеко) не только потомкам аристократов. В некоторых учебных заведениях обучали определенным специальностям, например, бизнесу или военному делу. Это были частные школы: изначально основной их контингент – дети наиболее богатых представителей среднего класса, но позже частные школы стали популярны и среди аристократии, которая хотела для своих детей менее авторитарного подхода к образованию. Несомненные преимущества таких учебных заведений заключались в том, что там были против узкопрофильного обучения и считали, что математика и естественные науки – основа образования.

Альтернатива обучению ребенка в школе – учителя, которых приглашали на дом. В некоторых семьях дети занимались перед поступлением в школу, другие считали лучшим для своих детей полный переход на частное обучение. Например, наставником сыновей графа Шелбурна был Джозеф Пристли, выдающийся ученый. Джеймс Босуэлл перешел на домашнее обучение, после того как его исключили из школы, и получил прекрасное образование, которое помогло ему поступить в Эдинбургский университет в возрасте 13 лет[53].

Образование для мальчиков имело большое значение: оно давало политическое превосходство, готовило мальчиков к предстоящей роли, которой они должны соответствовать в обществе.

По сути, классическое образование давало мальчикам возможность перенять существующие традиции и влиться в консервативную систему общества, сохранив общую цель – служить монархии.

Изучение Античности порождало любовь к ней и соответствующие добродетели: честь, сдержанность, порядок, холодность. Изучив Полибия[54], они убеждались, что дворянству была отведена стабилизирующая роль в обществе. К тому же в первую очередь образование – это налаживание связей. Укрепление тесных связей подразумевало и укрепление своего положения, сплачивало общество, даже если в реальности многие друг друга могли не выносить. Для мальчиков государственные школы становились своего рода «школой жизни», поскольку они могли научиться справляться с трудностями, столкнуться с соперничеством и закалить свой дух. Использовать контакты со школьными товарищами никто не запрещал – наоборот, это было обычной практикой.

Частное же обучение этого не давало, но позволяло расширить интеллектуальный потенциал. Оно больше подходило мальчикам со спокойным или мягким характером, в то время как для усмирения буйного нрава – по признанию самих аристократов – больше подходил Вестминстер. Более требовательные родители все же предпочитали частное обучение.

Среди частных школ самым популярным был Итон (Итонский колледж), дальше шли Вестминстер, Винчестер и Харроу. Интересные цифры приводит Джон Кэннон: доля членов парламента, обучавшихся в четырех самых известных школах, составляет 36 %[55]. Среди тех членов парламентов, которые были внуками или сыновьями английских пэров[56], доля обучающихся была почти вдвое больше – 68 %[57]. В конце концов это было отчасти оправдано: Вестминстерский университет, как и Итон, – кузница государственных деятелей того времени.

Поступление в университет тоже немаловажная часть жизни мальчика[58]. Бо́льшая часть пэрства оканчивала Оксфорд или Кембридж. Аристократы в учебных заведениях жили соответствующе – не просто так у них была слава привилегированных учебных мест. В XVIII веке юноши могли брать с собой собственных слуг, получать отдельные комнаты и обеспечивать себе снисхождение, ведь со временем можно было найти покровителя, который закроет глаза на некоторые вещи. Переписки отцов с сыновьями изобилуют осуждением чрезмерных трат – вдали от дома сыновья чувствовали себе очень вольготно.

Университеты были оснащены инфраструктурой: кофейни, таверны, политические клубы и т. п.[59] Каждый мог найти развлечение по вкусу. К тому же особой тяги к учебе у большинства дворян не отмечалось: они могли получить степень и без формального экзамена. Даже посещать лекции аристократы были не обязаны. Так, например, герцог Бекингем поступил в Королевский колледж в Оксфорде в 16 лет и проучился там всего год.

Как же обстояла ситуация с образованием у девочек? Во Франции XVII–XVIII веков власти призывали монахинь обучать девушек, но в большинстве случаев их больше учили «женским» обязанностям, нежели грамоте и счету. Особенно велика была в женском образовании – поскольку альтернатив существовало немного – роль ордена урсулинок[60], что в Италии.

В Англии к началу XVIII века было два варианта обучения для девочек: школа-пансион и частное обучение дома. Программа включала музицирование, письмо, арифметику, танцы, французский и английский, рукоделие. Упор делался не на интеллектуальное воспитание, а на моральное. Фактически образование девочки – подготовка ее к роли хорошей жены. Одно из благородных английских учебных заведений для девушек – школа Бельведер-хаус в Бате. Также владелица собственной школы в Кенсингтоне, миссис Монтегю хорошо отзывалась о пансионе в Челси, который посещала ее племянница[61].

Домашнее образование для девочки – это лотерея, так как оно не отличалось четким и структурированным наполнением. С позволения более либерального отца одна девочка могла заниматься с учителями и пользоваться домашней библиотекой, в то время как другая могла фактически не иметь более-менее достойного образования из-за патриархальных взглядов семьи. Леди Сара Леннокс, например, ставила счастье своей дочери превыше всего остального, а потому не заставляла дочь становиться выдающейся интеллектуалкой[62]. Леди Мэри Уортли Монтегю же считала, что женщины должны уметь читать греческую и латинскую классику, а также историю, философию, географию, поэзию, вместе с тем не пренебрегая рисованием и философией (не больше, чем мужчина пренебрег бы фехтованием)[63]. Мэри Уолстонкрафт, проработавшая много лет гувернанткой, полагала, что лучший учитель для девочки – ее мать, а школа-интернат должна служить ее заменой, в случае если мать не могла или не желала принимать участие в воспитании дочери. Образование не требовало от девочки выдающихся способностей и мало влияло на развитие ее интеллекта: в основном предметы нужно было «запомнить», а не «понять». Литература с советами по воспитанию в этом не помогала, поскольку была связана именно с нравственным воспитанием. В конце XVII века Фенелон написал «О воспитании девиц» (в Англии произведение перевели в 1750 году)[64]: он признавал важность женского образования, но воспринимал его как умение говорить, читать, писать и осуществлять четыре арифметические операции (сложение, вычитание, деление, умножение), а также знать основы права и истории (Древнего мира и Франции). В то же время он подтверждал, что счастье и полезность женщины ограничены природой. Говорить о необходимости менять отношение к женскому образованию и его структуру стали только к концу XVIII века.

Появившаяся благодаря веяниям романтизма сентиментализация невинности настолько повлияла на девочек, что в XIX веке привела к более закрепощенному нравственному поведению женщины из высшего общества.

Гран-тур

После завершения теоретического обучения молодой аристократ отправлялся в большое путешествие по странам, чтобы проверить и улучшить свои манеры и знания. Гран-тур был частью образовательной программы и ставил перед юношей следующие цели.

1. Овладеть современными иностранными языками.

2. Приобрести безупречные манеры и навыки вежливой беседы.

3. Изучить новую технику и технологии в области промышленности и сельского хозяйства.

4. Расширить знания и приобрести жизненный опыт[65].

В основном джентльмены отправлялись в гран-тур по окончании университета – то есть довольно рано – и это было последней ступенью их образовательной программы. Целесообразность данной ступени достаточно сомнительна: за границей молодые люди могли поддаться модным веяниям и сформировать определенные представления (оказаться под влиянием радикальных политических веяний). К тому же образовательный потенциал такой программы невысок: молодых людей с небольшим количеством знаний отправляли в другие страны неподготовленными, в связи с чем они могли оказаться неспособны до конца сформулировать те или иные идеи, которые в них пытались заложить.

В 1781 году в журнале Genteman’s Magazine[66] поднимался вопрос о путешествиях: когда мужчине стоило отправляться в путешествия и по каким причинам стоило посетить ту или иную страну? Анонимный читатель в своем письме высказал мысль, что юноше, когда он отправляется в тур в столь раннем возрасте, не удается извлечь из путешествия максимум пользы. К тому же странно предполагать, что в 18 лет парень может составить компанию состоявшемуся иностранному джентльмену, но остается неприемлемой компанией для старшего поколения в Англии. По мнению анонимного читателя, чтобы совершенствовать иностранные языки, джентльменам нужно посещать иностранные академии перед поступлением в университет, а гран-тур стоит отложить до того момента, когда аристократ точно будет к нему готов.

От теории – к практике. Гран-тур требовал тщательной подготовки и строгого планирования. Нужно было найти наставника, слугу или другого спутника (в случае если путешественник был уже взрослым человеком), заполучить рекомендательные письма, подготовить документы и получить деньги, а также приобрести соответствующий гардероб и составить маршрут.

Самая сложная задача – найти наставника или спутника. Достаточно зрелых джентльменов, знающих иностранные языки и готовых поехать в путешествие, было не так уж много. Функция наставника заключалась в том, чтобы следить за соблюдением юношей моральных и религиозных норм, а также обращать внимание юного подопечного на национальные особенности стран. Мало кто из подходящих кандидатов хотел брать на себя ответственность за такую поездку. Поэтому если наставник давал слабину, то удержать молодого аристократа становилось сложнее.

Гран-тур – не развлечение, а обучение, поэтому наставники должны были следить за образовательным процессом подопечного во время длительного пребывания в каком-либо городе и устанавливать часы для учебы, а также находить для него полезный досуг, помимо любимых юношами азартных игр и алкоголя.

Аристократы могли брать с собой слуг, но чаще всего нанимали их, когда останавливались в городе на длительный срок, поскольку от слуг многое требовалось: говорить по-французски, разборчиво писать, владеть основами врачевания. Кроме того, возить их повсюду за собой могло быть просто не очень удобно.

При выборе слуг и компаньонов следовало проследить, что у них есть официальные проездные документы – паспорт и удостоверения личности (сам по себе английский паспорт позволял только въехать во Францию и выехать из нее; не требовался паспорт лишь при въезде в Голландию)[67]. После высадки во Франции нужно было получить новые документы, чтобы отправиться в Париж или в другой город, и такая процедура – в каждой стране. В XVIII веке Европа по большей части состояла из небольших государств, поэтому в каждом городе нужно было оформить себя в качестве гостя, предъявив паспорт, справку о состоянии здоровья (могла подтвердить, что ее владелец здоров и не переносит какое-либо заболевание; в противном случае гостям могли отказать в приеме или поместить на карантин до 40 дней) и другие документы, устанавливающие личность, или рекомендательные письма.

Следующая часть – финансирование. Туры длились несколько лет, обычно около трех, и не у всех джентльменов счета ломились от денег – часто у наставников был какой-то контроль за финансами подопечного. Чаще всего его банкир с помощью рекомендательных писем просил других банкиров или коммерсантов принять снятие какой-то суммы. Проблема наличных заключалась в том, что возить их с собой было небезопасно, установление подлинности переводных векселей могло занимать много времени, оригиналы аккредитивов могли теряться и т. д.[68] Именно поэтому юноши брали немного денег у своего спутника или у британских дипломатов в других городах.

С собой требовалось взять огромное количество вещей. Молитвенники и гимны, записные книжки, оружие, камзолы, рубашки, бриджи, карманные чернильницы, носовые платки, часы и т. д. Доверять иностранным врачам было опасно, поэтому аристократы могли также брать с собой лекарства. А еще – путеводители и даже учебники. Появление в 1722 году «Карманного компаньона джентльмена для путешествий в чужие края» существенно облегчило аристократу жизнь, поскольку он включал карту континента и основные туристические маршруты. В путеводителе были даже практические разговорники на разных языках с базовыми фразами, которые могли понадобиться во время гран-тура.

Закончив сборы, юноши отправлялись в путешествие. Большинство – в соответствии с модой XVIII века – отправлялись в Париж из портов Ла-Манша[69]. Там они оставались на длительный срок и в редких случаях могли посещать другие города Франции – например, Анже и Тур, – для изучения языка. Однако в маленьких городах не было столько развлечений, сколько в Париже, а потому туристов они привлекали меньше.

Из Парижа путь обычно лежал в Италию. Если ехали через Лион, то пересечь границу предстояло через Альпы, а если хотелось отправиться морем, то приходилось прокладывать дорогу через Ниццу, очень любимую англичанами из-за мягкого климата, в Марсель или Тулон, а оттуда уже плыть на корабле в Италию, в Геную. Тем не менее морской путь занимал много времени из-за непогоды и был опасен из-за деятельности пиратов, поэтому большинство туристов выбирали путешествие через горы. Никакого удовольствия от перехода через Альпы большинство аристократов не получали: дорог было несколько, но даже в хорошую погоду они были опасными, а остановиться в роскошных условиях не представлялось возможным до конца XVIII века.

В Италии начинались свои проблемы: дороги между городами либо были очень условными, либо вообще отсутствовали. Звание страны с худшими маршрутами по праву заслужило Неаполитанское королевство.

Одним из главных городов, посещенных джентльменом, непременно был Рим (до Реформации[70] поездки имели более религиозный контекст) – столица христианства. Поездка туда позволяла глубже погрузиться в историю Римской империи и изучить памятники культуры и искусства. А вот поездка оттуда в Неаполь была наказанием: обычно экипаж разбирался и перевозился на муле. Еще одна проблема во время путешествия по Италии – пересечь реки. На многих реках паромы были единственными средствами перемещения с берега на берег. После Италии джентльмены, как правило, отправлялись в Германию, а затем в Священную Римскую империю[71]. Чтобы продемонстрировать лояльность правящей семье, в первой половине XVIII века аристократы останавливались в Ганновере (в Великобритании с 1714 года правила Ганноверская династия), но после посещения Ганновера Георгом II остальные наследники избегали это место, и маршрут вышел из моды. Заканчивался гран-тур обычно в Голландии. В Соединенных Провинциях (так называлась Голландия в конце XVI–XVIII веках) были хорошие дороги, которые часто проходили параллельно каналам, прекрасное жилье и развитый морской транспорт.

Несмотря на общую моду на маршруты, каждый опыт был по-своему уникален. Конечно, Париж – одно из любимых мест для посещения (хотя юных аристократов могли отправить и в провинциальную академию – подальше от парижских соблазнов). Некоторым, за счет мягкого климата, больше нравился юг Франции, но в целом время, проведенное в любом городе, зависело от денег, здоровья, отношений между странами и погоды. По прибытии в Париж многие аристократы не могли пройти мимо роскошных магазинов: покупали не только одежду, но и книги, подарки близким, красивые вещицы и редкости. Путешественники посещали церкви, стремились посмотреть государственные и частные коллекции произведений искусства, отправлялись в библиотеку Сорбонны, прогуливались по паркам и садам. Поездка не могла обойтись и без посещения Версаля и его окрестностей – угодья королевской семьи и придворных были крайне популярны, особенно учитывая возможность увидеть королевскую семью или поприсутствовать на торжествах французского двора. Сен-Клу, Марли, Фонтенбло – все эти места посещал английский аристократ XVIII века. Также англичане бывали на Севрском фарфоровом заводе или, например, на фабрике по производству гобеленов.

О ночном досуге тоже не забывали. Бесчисленные посещения театров (в которых можно было заприметить актрис или танцовщиц), а после – поход в кафе де Валуа или кафе де Каво. Юные аристократы после отправлялись ко сну, а те, что взрослее (или менее контролируемые), посещали публичные дома или играли в азартные игры.

Азартные игры – не просто увлекательный и рискованный досуг, но и возможность познакомиться с сыновьями французских аристократов или благородными дамами (которые, учитывая свободные нравы XVIII века, могли заводить романы, несмотря на замужество).

Родители часто писали детям о необходимости лучше следить за своими финансами, а дети отвечали им, рассказывая об очередном проигрыше и прося отправить им еще немного денег.

Родители, конечно, были не в восторге от возможных последствий таких развлечений – как физических, так и финансовых. Возможность получить венерическое заболевание ставило под угрозу дальнейшее продолжение рода, но, несмотря на опасения, с этим ничего нельзя было сделать. В конце концов, они соглашались, что лучше уж молодой человек проведет распутную молодость за пределами Англии, чем заслужит дурную славу на родине.

В городах поменьше, которые могли теряться на фоне блеска Парижа, можно было практиковать язык, заниматься рисованием и фехтованием, брать уроки у учителя танцев. В целом досуг там был более спокойным. Большинство французских городов путешественники могли посетить по пути в Италию. Некоторые выбирали зимовку на юге Франции и лишь после этого двигались дальше.

В Италии джентльмены, как правило, начинали свое путешествие с Генуи или Турина[72]. Оба города казались англичанам скучными, несмотря на живописность Генуи и ее архитектурные изыски. Из развлечений – опера по вечерам и покупка генуэзского бархата. Оттуда джентльмены держали путь во Флоренцию, Рим, Венецию и Неаполь, по пути останавливаясь в маленьких городах, но не задерживаясь в них надолго. Болонья и Милан славились коллекциями произведений искусства. Также путешественникам нравилась Сиенна. Большие города, разумеется, привлекали их куда больше: в одной Флоренции аристократ мог задержаться на год, посещая театры, скачки, церкви, наслаждаясь красотами природы и прекрасными дворцами (на которые потом непременно любовались еще и в Тоскане) и предаваясь всевозможным развлечениям.

Венеция также была крайне популярна благодаря архитектурным памятникам, коллекциям произведений искусства и многочисленным видам досуга (в частности, проституции, которой она славилась). Венецианская аристократия, однако, не отличалась гостеприимностью и в основном была достаточно отстраненной, не сильно поощряла какие-либо публичные развлечения, кроме сугубо светских или театральных. Также в Венеции были строгие правила к одежде: местная знать – и женщины, и мужчины, – одевались во все черное, а действие этого правила приостанавливалось только во время приезда особых гостей. Тем не менее развлечений было достаточно: во время Карнавала венецианцы отбрасывали строгость и предавались утехам. Венецианские театры же были известны своими постановками на любой вкус.

Следующим важнейшим пунктом назначения был Рим. Он привлекал своей историей и архитектурой. В Риме можно было посетить библиотеку Ватикана, где сохранилось письмо Генриха VIII Анне Болейн с обещанием сделать ее королевой, а также там происходили самые редкие и дорогие покупки предметов искусства, радовавших душу коллекционеров и изрядно опустошавших их кошельки. Там англичане часто делали зарисовки, стремясь передать впечатления от увиденных красот. Например, граф Кардиган приобрел в Риме коллекцию антикварных статуй и множество полотен. Роберт Адам также изрядно потратился, хотя и купил лишь коллекцию рисунков: герцог Бриджуотер отправил ему 1000 стерлингов и просьбу приобрести определенные произведения искусства и отправить их в Англию.

Главный совет аристократу, оказавшемуся в Риме, – не спорить о религии[73]. Тем не менее, несмотря на религиозное значение города, тут было достаточно борделей, которые пользовались большой популярностью у аристократов.

Жизнь в столице христианства не могла не радовать ценой на жилье и еду. Параллельно пребыванию в Риме аристократы посещали достопримечательности, расположенные поблизости, например Тиволи, Фраскати и др. Некоторые покидали Рим ради недельного путешествия в Неаполь (по той самой ужасной дороге), а оттуда – к Везувию.

Далее могло следовать путешествие в германские земли, но не все решались на него из-за непростых условий для путешествия – транспортных и жилищных.

Вена была самым популярным городом у британских путешественников, которые добирались до центральной Европы: допуск в сам город разрешался лишь после строгого допроса часовыми и проверки документов и багажа – формальностей было много. Многие считали Вену лучшим городом Европы, в том числе и потому, что там очень любили аристократов-путешественников. Англичанин был представлен во всех лучших домах, и это делало Вену местом, в котором действительно можно научиться манерам. Из достопримечательностей для посещения – императорский дворец, дворцы австрийских принцев и дома аристократов. Юноши также часто посещали старейший Венский университет. С театрами дела обстояли сложнее: их не очень одобряли, зато императорский двор производил впечатление.

Большинство туристов также посещали Саксонию и наслаждались там веселым времяпровождением и радушием саксонского двора.

Из Дрездена можно было отправиться в Лейпциг, а оттуда – в Пруссию. Некоторые посещали Потсдам, который привлекал путешественников королевским дворцом и домами аристократов. Также джентльменов привлекал Берлин. Затем следовал Гамбург – известный торговый город, который чаще всего был последней остановкой перед посещением Голландии.

Голландия – привлекательное место для путешественников, потому что с этой страной Англия состояла в дружественных отношениях. К тому же в ней было много английских гостиниц, таверн и т. д. Амстердам аристократы считали северной Венецией и бесконечно поражались его красоте. Им также нравилась архитектура Гааги. Помимо этого, юноши посещали голландские университеты и смотрели на невероятные произведения искусства – там, как и в Риме, многие ценители покупали что-то для своих коллекций.

Для большинства аристократов гран-тур заканчивался именно в Голландии[74]. Все цели к тому моменту уже были выполнены: кругозор расширен, «мир» осмотрен, новые знакомства заведены, языки выучены, а также куплено несколько произведений искусства и множество мелочей и подарков (а возможно, и обновлен гардероб). Молодой аристократ возвращался домой и готовился занять свое место в свете. В высшем обществе гран-тур давал очевидное преимущество: появлялись темы для разговора и общие интересы (так как большинство следовало одним и тем же маршрутом), появлялся опыт общения с аристократией самых разных стран, отшлифовывались недостатки образовательной системы. Молодые люди – в идеале – возвращались начитанными, развитыми, разбирающимися в искусстве и культуре и были способны приобрести статус покровителя искусств или их ценителя (что было очень респектабельно для джентльмена и являлось основой, если он вращался или хотел вращаться в модных кругах). Аристократ, приезжая домой, мог задавать тон культуре и становился знатоком.

Молодые люди приобрели жизненный опыт, поняли, каково предаваться молодежным развлечениям и позволять себе намного больше, чем дома (по возвращении пороки следовало забыть или приглушить). Однако гран-тур часто критиковали за приобщение к азартным играм и беспорядочной сексуальной жизни – все-таки некоторые молодые люди возвращались домой не с багажом новых знаний, а с приобретенными зависимостями и венерическими заболеваниями.

Досуг

В XVIII веке досуг стал разнообразным для всех слоев населения, в том числе он появился и у детей. Театр, выставки, путешествия, музеи открыли свои двери для младших поколений. Ко второй половине века дети стали частыми спутниками своих родителей, будь то поездки за границу или на море или поход в театр. Их это определенно делало счастливее.

Они также могли приобщиться к детской литературе – до этого выбор был скуден, и в основном дети читали книги, предназначенные для взрослых (так восьмилетний мальчик Генри Трэйл узнал значение слова «кастрация») либо же направленные на совершенствование их ума. Среди «взрослых» книг детям чаще всего нравились «Дон Кихот», «Тысяча и одна ночь», «Книга мучеников Фокса».

Переломным для детской литературы стал 1744 год, в который Джон Ньюбери издал A little pretty pocket book[75] – привычный детский мир наполнился мифами, баснями, историей и даже географией[76]. В дальнейшем он построил на этом прибыльный бизнес. В целом можно сказать, что изобилие детской литературы существовало уже с середины века, но многие из экземпляров не сохранились. К концу века из этой области, помимо стихов, изъяли и народные сказки. Но они ушли, чтобы вновь вернуться уже в XIX веке, поскольку наконец-таки было признано, что сказки имеют большое значение для психического развития детей. В последней четверти XVIII века коллекцию детской литературы пополнили нравоучительные произведения Марии Эджуорт, миссис Триммер и других.

Помимо книг, у детей были игрушки, которые с каждым годом расширяли существующий рынок.

Самые старые (и разнообразные) среди всех видов игрушек – куклы. Они известны человечеству еще с древности. В целом игрушки, конечно, существовали и до XVIII века, но были примитивными и не очень отличались друг от друга – волчки, свистульки, лошадки и т. п. Переход к промышленной революции внес разнообразие в эту сферу.

В Ниверне – французской провинции – дети сами делали маленькие флейты и ловушки для поимки воробьев.

До 1730-х годов приобрести игрушки можно было только на сельских ярмарках. Спустя 50 лет появились специализированные магазины, в которых продавалось все, что только можно представить: микроскопы, игрушечные дома, мини-театры с подвижными декорациями, пазлы, портативный печатный станок для детей богачей, механические игрушки и водяные мельницы. Выбор был богат. Даже для младенцев придумали в 1731 году «обезболивающее ожерелье», которое применялось во время прорезывания зубов, и частью рекламной кампании было утверждение, что таким в свое время пользовалась французская принцесса. В высшем обществе подобные приспособления, сделанные из кораллов и серебра, пользовались популярностью, так как люди верили в эффект защиты от сглаза.

Очень часто воспоминания об игрушках можно встретить в дневниках и мемуарах: взрослые люди часто вспоминают о своих детских забавах. Дети могли писать родителям из школ-пансионов и просить прислать им не только сладости, но и определенные игрушки. Недостатка в них не было, хотя провинциальная аристократия и была сосредоточена больше на деревенских развлечениях.

Во Франции существовала традиция создавать игральные карты с информацией о географии, истории и т. д. Настольные игры появились в Англии и имели образовательную цель – например, «Путешествие по Европе» 1759 года или «Королевское географическое развлечение» 1774 года. С 1760-х годов издавались пазлы, на которых часто изображали исторические сцены.

Иногда дети придумывали себе развлечения. Существовала, например, игра в Отца, Сына и Святого Духа (за которую детей леди Клайв выпороли). Игра детей в мужа и жену – тоже распространенная забава. Детей могли брать с собой на светские мероприятия, например, на званые обеды, но обычно они создавали сложности и гостям, и хозяевам, так как не знали всех правил приличий и быстро уставали. Экскурсии, театры, музеи и семейные праздники были более подходящими вариантами совместного досуга. Впрочем, иногда детей приводили даже в лондонский Тауэр или на похороны.

Кроме того, детям часто заводили домашних животных. Например, у Жозефины Саксонской был снегирь, а Сара Леннокс в 15 лет была больше сосредоточена на своих питомцах – собаке и белке, – чем на ухаживаниях принца Уэльского[77] (будущего короля Георга III).

В XIX веке подростковый возраст уже включили в границу детства и четко отделили от взрослого мира.

Гувернантки

Дети часто передавались сначала няне, а после – гувернантке на воспитание. Многих гувернанток не любили, и русские дворяне, в частности, отзывались о них не слишком восторженно: чаще всего ими становились представительницы бедных аристократических семей.

Из-за своего благородного происхождения гувернантки жили очень обособленно: они не вписывались в общество слуг более низкого происхождения. Однако зарабатывали гувернантки немного, поскольку их услуги часто недооценивались. Будущая представительница этой профессии жила в ожидании хорошей жизни, надеяться на которую на самом деле было бесполезно, и в итоге получала снисходительность по отношению к себе и становилась объектом благотворительности.

Если гувернантка была близка с детьми, это могло усложнить ее отношения с матерью семейства, так как они вступали в борьбу за внимание и привязанность ребенка.

Как было сказано выше, чаще всего труд гувернантки оплачивался низко: некоторые работали за место для ночлега и еду, другие – за 20 фунтов в год. Относительно хорошо зарабатывали совсем немногие.

Особенно ценны были гувернантки для богачей, имевших состояние, но не имя – они придавали им лоск.

Некоторым гувернанткам везло, и они устанавливали хорошие отношения с работодателями. Одной из таких счастливиц была Агнес Портер, гувернантка детей и внуков второго графа Илчестера: она ужинала с семьей, имела достаточно свободного времени и была уважаема в семье.

Работа гувернантки не равна работе няни: она отвечала за образование и воспитание детей, а не за уход за ними. Ее первоочередная задача – обучение письму, чтению и арифметике. Также гувернантка могла преподавать сложные языки, а девушек учить основным навыкам, которые позже ей следовало демонстрировать в обществе. Правила поведения, нормы морали, изучение религиозных текстов, манера держать себя – все это лежало на плечах гувернанток. А иногда к этому добавлялись танцы, французский язык и игра на фортепиано.

Положение гувернантки было уникальным, но ей нельзя позавидовать: она не прислуга, но и не член семьи. Фактически вынужденная находиться в промежуточном состоянии, она играла важную роль в доме – воспитывала детей, но притом была уязвимой для внимания извне. Гувернанток наставляли быть моральным идеалом, не позволяя дать повод усомниться в их нравственности, и если что-то шло не так, то ответственность лежала именно на них – ведь это означало, что дама позволила себе отступить от норм приличия.

Роль родителей

Нельзя сказать, что родители не принимали никакого участия в воспитании детей: иллюстрации в модных журналах и карикатуры дают нам представление об обратном. Родители в XVIII–XIX веках чувствовали привязанность к детям, старались принимать участие в их жизни и определяли ключевые вопросы воспитания. Советы в руководствах XIX века это подтверждают: в них делается акцент на роль матери как наставника и опекуна, в то время как гувернантке отдается второстепенная роль. Конечно, некоторые матери имели слишком мало свободного времени из-за общественных задач, и тогда у гувернанток было больше власти. Дети и родители питались раздельно, пока первые не становились достаточно взрослыми, чтобы прилично вести себя за столом. Тем не менее идеалом были именно тесные отношения между матерью и ребенком.

Главная цель воспитания детей – сделать их счастливыми.

Конечно, то, что подразумевалось под счастьем тогда, отличается от современной концепции, но родители старались сделать жизнь своего ребенка лучше. Под влиянием Локка и Руссо была сформирована ориентация на ребенка и на его благополучие. Часто напряженность между детьми и родителями возникала из-за брака (об этом нам свидетельствует сентиментальная литература). К концу XVIII – первой половине XIX века данную концепцию счастья можно сформулировать так: «Удовлетворять повседневные потребности ребенка, обеспечить его безопасность и счастливое пребывание рядом с родителями, быть для ребенка примером, дать ему хорошее воспитание и образование».

Для детей же было важно соответствовать идеалу, который показывали им родители. Элизабет Паркер объяснила причину своих суицидальных наклонностей и чувство отчаяния тем, что она не прислушивалась к своим родителям[78]. Не разочаровать их – огромная ответственность, но сделать ребенка счастливым еще сложнее.

Взрослые часто давали детям наставления, пытаясь передать им принципы и ценности, которые должны были определять их жизнь. Часто их советы основывались на христианских принципах добродетели, нравственности и чести. Также важную роль играли классовые добродетели – например, в низших социальных слоях рекомендовали прививать детям трудолюбие.

Образование, которое родители давали детям, тоже определяло их ожидания. Джентльмен должен был стать независимым, а девушка – бесконечно самосовершенствоваться, чтобы позже выйти замуж и занять место в обществе.

В XIX веке материнское воспитание[79] наконец выходит на первый план. Теперь женщина должна сама воспитывать детей, более того, считается, что именно у женщин есть особые качества, позволяющие это сделать. Своим примером мать наставляла детей на истинный путь. Это не значит, что фигура отца затмевалась матерью – у них были разные роли. Мать заботилась о повседневных нуждах детей, была важна, но отец был ключевой фигурой – он строг, но в то же время добросердечен и доброжелателен (та же история и с монархом: если родитель – пример для своих детей, то монарх – пример для своих подданных).

Если родители подают плохой пример своим детям, то это ведет к разрушениям и к плохому концу для семьи. Помимо того что подобные примеры иллюстрированы в литературе, известны и некоторые судебные случаи. Так, в ходе иска барона Кадогана против преподобного Купера за прелюбодеяние с его женой, адвокат Кадогана обвинил Купера в нарушении христианской и отцовской добродетели – как мужа и как отца детей, которые имеют право обращаться к нему за защитой.

Строгость к детям и тем более жестокое физическое наказание не поощрялись. В «Советах юноше»[80] 1829 года подчеркивалось, что суровая власть работает только какое-то время, но рано или поздно наступает момент, когда ей бросают вызов. Родительская тирания напрямую вела к бунту. Выбор наказания должен быть соразмерен поступку: по большей части телесные способы наказания были неприемлемы, а на первое место выходила рациональность. Мальчиков учили контролировать свой гнев и заменять его благоразумием, формируя образ «вежливой отстраненности, присущей аристократии». Родители должны были сдерживать эмоции своих детей, не разрушая их, а прививая нравственные идеалы. Задача не из легких, но подразумевалось, что родители должны общаться со своими детьми и уметь на них воздействовать. Можно было передать ребенку ценности через убеждение, простое общение или рациональное объяснение тех или иных вещей. Журнал Lady’s Magazine[81] в 1785 году писал, что родители должны быть детям товарищами, стараться общаться с ними на равных и поощрять досуг, который их развлекает и совершенствует. Иначе говоря, доброта, мягкость и убеждение – вот те методы, которые родители должны использовать по отношению к детям. И это напрямую пересекалось с концепцией мужественности и женственности: респектабельной мужественностью обладал добрый и всепрощающий отец – идеальная фигура для воспитания, женственностью же – мать, которая была примером добродетели и моральным ориентиром семьи.

Дружба с детьми имела и другие преимущества, помимо воспитания в них правильных качеств. Именно благодаря дружбе с родителями дети продолжали прислушиваться к их советам после совершеннолетия – это было механизмом «мягкой силы».

На практике воспоминания о поведении родителей разнятся. Некоторые родители, как свидетельствуют дневники и мемуары, не гнушались побоями и поркой. Мэри Саксби и Роберт Баркер писали, что их держали заключенными с цепью вокруг ног, чтобы предотвратить их совместный побег, и позже Мэри винила отца во многих своих невзгодах. А Томас Бьюик писал, что получал жестокие побои от обоих родителей; он считал, что это было бесполезно, поскольку раз за разом он лишь искал возможность уклониться от наказания или смягчить его.

Смерть одного из родителей – особенно матери – всегда наносила серьезный урон здоровью ребенка, и в первую очередь здоровью эмоциональному. Даже в высших социальных слоях это часто приводило к распаду семьи. Отец мог отказаться от ведения домашнего хозяйства и отправить дочерей в пансион, как это сделал отец Сидни Морган. Чаще всего после потери матери ответственность за ребенка перекладывалась на плечи родственников или друзей, а отец минимизировал свое участие в воспитании. Естественно, это влияло на самоощущение детей в обществе, заставляя их чувствовать себя ненужными. Вместе с тем потеря семьи влекла за собой финансовую нестабильность и дальнейшие неудачи, а также потерю социального положения.

Глава 3

Браки

Дети вырастали и готовились вступать в следующий жизненный этап – заводить семью и рожать детей. С этого момента человека в полной мере можно считать взрослым. Брак составлял неотъемлемую часть жизни любого члена общества и был сферой его развития. Но брак должен с чего-то начинаться.

Ему всегда предшествовал период ухаживаний, который заслуженно получил особую роль в книгах и в фильмах, потому что представляет собой прекрасную сказку. Что первично: брак или влечение? Как в исторические конструкции вписывается любовь? Как выстраивается путь от знакомства до брака?

Брак в Англии

У молодежи из низших классов – и это подтверждают многочисленные исследования – были расширенные рамки дозволенного, что выражалось, например, в игре «поцелуй в гульфик». Для элиты и средних слоев границы очерчивались четче, а процесс ухаживания был наиболее приемлемым путем к браку. При этом ухаживания – это в первую очередь процесс отбора, некая ярмарка. Необходимо было установить прочные связи, которые дали бы выгодный обеим сторонам союз. Мы отправляемся в Англию XV–XVII веков, чтобы разобраться, как в то время устраивались прочные браки.

Четкой точки, с которой становилось понятно, что начались ухаживания, не было, как и стандартного сценария, в соответствии с которым нужно было осуществлять определенные действия. По сути, мужчина и женщина могли встретиться при любых обстоятельствах. Но, несмотря на это, реальный путь к браку часто не изобиловал разнообразием.

Нужно понимать, что больше всего известно о жизни имущих слоев и на описания именно их жизней мы можем опираться, чтобы сделать какие-либо выводы. Конечно, индивидуальные случаи были, но нас интересует общая парадигма, в рамках которой должны были действовать будущие супруги. Низшие слои справедливо рассматривать на основании протоколов церковных судов, но в таком подходе есть существенный минус: оценка получится однобокой, только со стороны мужчин.

Условия ухаживания варьировались в зависимости от богатства и положения сторон.

Они могли вылиться в успешный брак в том числе и благодаря приданому, доли наследуемого имущества, полученного в браке, и вдовьей части наследства. Естественно, частью ритуала ухаживания было знакомство, уточнение намерений и рассмотрение дальнейших перспектив. На первом месте стоял интерес семьи, что зачастую вступало в конфликт с индивидуальным выбором и впоследствии приводило к семейным драмам.

Если рассматривать XVII век, то ухаживание метафорически связывалось с войной: Александр Никколес в A Discourse of Marriage and Wiving[82] (1615 г.) ассоциирует ухаживания со стратегической хитростью. Если такого рода сравнение вас не впечатлило, вот еще одно: «Движения любви подобны медленным и неуверенным движениям войны» – это писал уже Уильям Лоуренс, рассказывая о своих ухаживаниях за дочерью богатого аптекаря, Анной Мартин. Кроме того, там упоминались метафоры о штурме краснеющих бастионов (губ) и сдаче крепости. К середине XVII века даже появились руководства, позволяющие отточить свои навыки ухаживаний. Находились среди них и такие, которые правильнее было бы назвать справочником по соблазнению: в них говорилось, что любовниц следует атаковывать «как города, в соответствии с их укреплениями» и другими факторами – иначе говоря, авторы не предлагали универсального подхода. Получается, что некоторые из них должны быть «заминированы», другие – «подвергнуты бомбардировке», третьи – «завоеваны штурмом» или «составом», а кого-то и вовсе следовало «заморить голодом», чтобы они сдались.

Музыкант Елизаветинской эпохи Томас Уайторн сам проводил тонкую грань между заигрыванием и женитьбой, кокетством и серьезными ухаживаниями, ведущими к браку. Хотя он не проводит прямую аналогию с войной, из его автобиографии можно вычленить метафору с игрой в шахматы или охотой. В случае и с войной, и с охотой женщина воспринималась как некий объект, требующий покорения, завоевания, преследования. Томас Уайторн, уже подходя к возрасту, когда, очевидно, семья стала для него необходимостью, через знакомых сошелся с «20-фунтовой вдовой», как он сам ее охарактеризовал. Все дело было в ее вдовьей доле – 20 фунтов в год. К тому же она была на несколько лет младше и не имела детей – в общем, обладала всеми атрибутами удачной партии. Уайторн немедленно сделался ее поклонником, а она встречала его дружеским поцелуем. Когда она предложила «дружеское развлечение», он ответил в соответствии с требуемым от поклонника поведением. Необходимо было соблюсти приличия, но даже в них каждый из партнеров искал выгоду. В конце концов вдова согласилась взять Томаса Уайторна в мужья. Вот только был один нюанс: формальной церемонии вступления в брак не состоялось, а условные обещания были сначала даны через посредников, а позднее повторились лицом к лицу.

Дальше что-то пошло не так: она попыталась вернуть его подарок, что было знаком ухудшения отношений. Уайторн не мог понять, в чем его ошибка: он понимал, что фактически их связывало только дружеское обещание, а потому возмутиться из-за резкой перемены в поведении вдовы не мог. Она же настаивала, что никакой помолвки не было, а все остальное было лишь глупыми разговорами. Спустя какое-то время Томас вынужден был отступить.

Иногда родители вынужденно давали согласие на женитьбу: так поступил в 1649 году сэр Джон Огландер, отец Бриджит, давший согласие на брак дочери с сыном сэра Роберта Итона. В дневнике он выразил свое недовольство, делая акцент на назойливости его дочери, которая была полна решимости заполучить в мужья именно этого молодого человека. В дневнике сэр Огландер пишет, что умоляет Бога благословить их союз, но при этом высказывает сомнения в том, что это возможно, называя молодоженов «самой неподходящей парой».

Пожалуй, самый интересный рассказ об ухаживаниях XVII века принадлежит мелкому землевладельцу из Дербишира Леонарду Уиткрофту. Всю процедуру ухаживания, длившегося с июня 1655 года до свадьбы в мае 1657 года, он засвидетельствовал в письменном виде. Интерес Уиткрофта проявился еще до формального знакомства, когда он узнал от одного из родственников Элизабет Хоули, что она красива и мила. Родственник стал тем самым посредником, который запустил процедуру брачных ухаживаний. Леонарду было 30, и он начал прокладывать свой путь к сердцу Элизабет с помощью любовных писем. Элизабет сначала не отвечала (остается открытым вопрос о ее грамотности), а позже начала давать уклончивые ответы. Только через год у Леонарда и Элизабет получилось встретиться. С разрешения ее родителей он сопровождал ее, и порой их встречи включали объятия и поцелуи. Уиткрофт стал частым гостем в доме Хоули – однажды ему даже разрешили остаться на ночь. К более близкому контакту они перешли после назначения даты свадьбы. Элизабет приехала навестить его весной 1657 года, и, по воспоминаниям Леонарда, они были счастливы и обнимали друг друга две следующие ночи.

Пока отношения между Леонардом и Элизабет были полны романтики, семья Элизабет – отец и дядя – и приближенные Леонарда занимались финансовыми вопросами. Переговоры зашли в тупик, и можно было подумать, что свадьба сорвалась, однако пыл Леонарда было нелегко подавить – он использовал все возможности и осыпал обращениями отца Элизабет, а также ее дядьев и двоюродных братьев.

Ухаживания Леонарда тянулись многие месяцы: сам он повествует об этом в очень романтичной манере, сравнивая свой путь к сердцу Элизабет с порезами на ясене в Уинтер-табун-энд и говоря, что ради нее он проехал больше 440 миль. В конце концов отец Элизабет дал свое согласие – это произошло в октябре 1656 года. Только с этого момента пара могла считаться помолвленной.

Готовность к браку, однако, пришла только весной 1657 года, и даже тогда отец Элизабет придирался к деталям и ждал их рассмотрения адвокатом. Леонард намекнул о своем отъезде в связи с делами; в то же время встал вопрос о возможной беременности Элизабет. Тогда отец Элизабет выплатил приданое, и началась рассылка свадебных приглашений.

В конце концов, брак – это еще и инвестиция, поэтому люди чаще всего руководствовались соображениями выгоды.

Так было в случае Ральфа Торсби, йоркширского джентльмена. Первая попытка ухаживания не увенчалась успехом. В 26 лет он решил жениться, и его особенно рекомендовали госпоже Мэри Чолмли, дочери эсквайра[83]. После встречи в 1684 году он составил ее портрет, назвав ее милой, благочестивой и чопорной. Также он отметил ее значительное приданое. Семья невесты его приняла, все вопросы были урегулированы – даже был назначен день свадьбы. Все бы ничего, если бы не появление состоятельного члена парламента, обладавшего куда большим богатством, нежели Ральф. Мэри, хотя и могла отказаться от предложения члена парламента, решила руководствоваться амбициями своей семьи, но была расстроена по поводу несостоявшейся женитьбы. Ральф Торсби соблюдал все правила, но все равно оказался ни с чем. Впрочем, на брачной ярмарке всегда можно найти партнера по душе, если располагать солидным состоянием, – так и Ральф Торсби через год женился на Анне Сайкс.

Элизабет Фрик, одна из наименее признанных женщин – авторов дневников XVII века, описала интересную историю о своем сыне Ральфе. Ее муж способствовал браку Ральфа с леди Элис Мур, старшей дочерью графа Дрохеда. Элизабет Фрик считала такой брак чересчур амбициозным: леди Элис обладала красотой, прекрасным воспитанием и приданым в 3000 фунтов стерлингов, но это могло быть слишком для Ральфа, сына шерифа графства Корк. Тем не менее пара была представлена друг другу. Ральфу было 20, невесте – 15. Они провели вместе сезон в Дублине, и казалось, что их интерес взаимен – по крайней мере, Ральф сильно увлекся девушкой. Семья леди Мур захотела обратить это в свою пользу и заставить семью жениха согласиться на выгодные для них условия. Мать Ральфа отказалась ускорить брак, и в итоге он не состоялся – к большому огорчению ее сына. Разбитое сердце Ральфа не давало ему возможности рассмотреть другие кандидатуры на роль жены, и он не соглашался на прочие «хорошие предложения». В конечном счете он без согласия родителей женился на ирландке Элизе Мид, старшей дочери сэра Джона Мида, с приличным, но все же недостаточным для семьи Фрик состоянием.

Предыдущие истории так или иначе были связаны с чувствами, но так случалось далеко не всегда – и история Николаса Бланделла, также запечатлевшего в своем дневнике ухаживания за Фрэнсис Лэнгдейл во времена королевы Анны (1702–1714), – это подтверждает. Николаса Бланделла не волновала личная привлекательность – куда больше его заботили вопросы религиозности и финансов. Свою невесту до начала переговоров он не видел ни разу. Ему было 33, невесте – 17. Оба происходили из семей землевладельцев-католиков. Бланделл отправил лорду Лэнгдейлу через своего кузена Эйри, адвоката, письмо, в котором и выразил интерес к его дочери. После ответного письма от лорда он начал ухаживания. Перед посещением семьи Лэнгдейл Николас заказал себе новое черное пальто, сшитое в Ливерпуле, и купил дорогой парик (12 фунтов стерлингов). По прибытии началось обсуждение вопросов, среди которых преобладали финансовые. Когда вдовствующая леди Уэбб – бабушка невесты – зачитала положения брачного соглашения, это фактически равнялось помолвке.

В итоге от юной Фрэнсис Лэнгдейл потребовалось только ее согласие: ни к каким формальным вопросам она не имела отношения – разве что получила кольцо с бриллиантом стоимостью 14 фунтов стерлингов. В брачном соглашении было прописано приданое – 2000 фунтов стерлингов двумя частями. В случае вдовства Фрэнсис полагалось 200 фунтов стерлингов в год плюс содержание от ее бабушки – 100 фунтов стерлингов в год. Официальная брачная церемония после улаживания всех вопросов состоялась только 17 июня. Через два дня после свадьбы новобрачный отправился на рыбалку. Действительно, правильное занятие для медового месяца!

Дневник Бланделла – это скорее смета доходов и расходов от будущего брака, нежели романтическое повествование. Однако он не был в этом одинок: браки, может быть, и заключаются не небесах, но имеют вполне себе физическое и материальное воплощение, а потому позаботиться о деньгах люди не забывали.

Подводя итоги: главные составляющие брака основываются на схожести в возрасте, в воспитании, в религии, в семье и, наконец, в состоянии – лишь тогда можно ожидать возникновения искренней симпатии и любви.

Но чтобы найти подходящую кандидатуру, нужно прибегнуть к помощи: необходимы посредники или свахи, в качестве которых могли выступать друзья (в особенности вдовы) и семья.

Ни один брак не мог состояться без взаимного согласия, получить которое, однако, можно было под давлением родственников или отеческого одобрения и советов.

Многие молодые люди, соблюдая общепринятые устои, действительно слушались старших, но это не было их обязанностью и тем, чему они должны беспрекословно следовать.

Никого в Англии нельзя было законно принудить к свадьбе. На этом строилась позиция церкви: брак должен быть заключен по свободному желанию молодоженов, без принуждения.

То есть индивидуальное согласие было основополагающим, и уже после стояло родительское одобрение. История уже известной нам Элизабет Фрик началась без согласия родителей с неказистой церкви в Ковент-Гарден в ноябре 1671 года.

Выстраивание отношений между родителями и детьми были индивидуальным делом, а правила были очень гибкими и противоречивыми. Доподлинно можно сказать, что родителей, принуждавших детей к вступлению в брак, считали жестокими. Однако нельзя отрицать, что из чувства долга, любви, уважения к авторитету семьи и даже амбиций многие молодые люди и сами соглашались на браки по расчету.

В идеальном мире, который нам показывают в фильмах, подготовка к браку начиналась с переговоров между патриархами семейства, во время которых глава семьи принимал судьбоносное решение. В реальной Англии XVII века задачей отца было не приказывать, а помогать и содействовать. Действительно, никто не отменяет важность заключения союза между семьями. Роль женщины была пассивной, но она не была лишена всякой воли. Женщина имела пусть и небольшой, но все-таки выбор: возможность проявлять или отвергать привязанность, показывать свою благосклонность или неприязнь. Ее воля и даже симпатия были важными факторами. Поэтому от молодого человека ожидали нанесения визитов и соблюдения всех правил приличия.

Ухаживания – это продолжительный период подготовки к отношениям, дань социальным условностям.

За все повествование не единожды повторялось, что к браку невозможно было принудить, однако в реальности мы не можем оценить степень вмешательства третьих лиц в принятие решения. Скорее мы можем сделать вывод, что в большинстве своем пары вступали в брак по собственной воле, даже если это было следованием интересам родителей.

Конечно, помощь свахи нужна не всем. Если мы спускаемся по социальной лестнице и рассматриваем не только высшие слои, то сразу можно наблюдать возможность познакомиться без посредников. Это и ярмарки, и посещение приходской церкви, и совместная работа прислугой – реальные поводы для знакомства и определения симпатии. Среди обычных, незнатных людей было куда больше свободы, а значит, была возможность и встречаться, и ухаживать в соответствии со своими желаниями, и принимать собственные решения о грядущем браке, которые не были обременены амбициями.

Существуют очень интересные данные церковных судов (сразу следует оговориться, что нельзя беспрекословно верить каждому утверждению свидетелей, однако это помогает сложить картину воедино). В 1571 году Томас Солей познакомился с Агнес Смит через мать девушки и ее родственника, а затем они встретились и обсудили возможные перспективы совместной жизни. Мать Агнес удовлетворила кандидатура Томаса. Между молодыми людьми начали развиваться отношения, и уже летом они на целый день остались в доме одни, пока все остальные отправились на ярмарку. Они решили пожениться; по словам Томаса, он поцеловал ее и вручил ей кольцо. Казалось бы, при чем здесь церковный суд? Дело в том, что Агнес уже заключила предварительный контракт с другим поклонником за три года до этого. Им был некий Уильям Хедли из Вудсайда. Нашлись и свидетели, подтвердившие, что дело не сфабриковано. Вероятнее всего, Агнес собиралась выйти замуж за несчастного Уильяма Хедли, но перед ней замаячила лучшая перспектива в лице Томаса Солея.

Во время ухаживания важно было не дать проявиться на свет «темным сторонам». Часто уже в браке становилось понятно, что у партнера есть не только положительные черты характера.

Получается, что апогей ухаживаний – соглашение на вступление в брак, но в Англии XVII века степень формализованности этого согласия не была регламентирована. Люди могли жениться на основании частного, неофициального соглашения, а могли, наоборот, делать официальные заявления.

Добрачные соглашения иногда основывались на ритуалах. К ним относилось, например, выражение согласия, похожее на брачные клятвы, – как правило, оно было сделано по тому же образцу. Некоторые пары использовали молитвенник или прибегали к услугам священника. Такого рода предбрачная клятва являлась публичным подтверждением намерений жениха и невесты, а ритуалы в целом позволяли сохранить святость брачных уз и определяли брак как осознанный и обдуманный союз. Вышли из моды эти обычаи, однако, уже в конце Елизаветинской эпохи.

Многие заключившие брачное соглашение пары считали себя «женатыми в глазах Бога», но в реальности не имели права жить как муж и жена – иначе говоря, вступать в сексуальную связь. Пока не происходила церемония венчания в церкви, брак не считался легитимным. Формально несоблюдение этого правила и раннее вступление в сексуальные отношения считалось прелюбодеянием и наказывалось, однако в реальности многие пары могли переходить от поцелуев к половому акту задолго до венчания. Анализ источников показал, что от 20 до 30 % всех английских невест рожали в течение первых восьми месяцев брака. При этом уровень внебрачной рождаемости находился на уровне 2–4 % и в основном был связан с расторгнутыми помолвками, что возвращает к тезису о вступлении в сексуальные отношения. В период правления Якова I произошло снижение рождаемости среди новобрачных, что наводит на мысли о более жестоком контроле этой сферы. Поэт Елизаветинской эпохи Томас Уайторн, кстати, не вступал в сексуальные отношения с вдовой, за которой ухаживал, хотя тогда и считалось, что вдовы славятся своими сексуальными аппетитами.

Церковные суды действительно рассматривали дела о раннем вступлении в сексуальные отношения, неизменным пунктом в которых остается инициатива мужчины. С такой историей столкнулась Элизабет Плейстер, которая в 1606 году предстала перед церковным судом и заявила, что ее вступление в сексуальные отношения с Джоном Саймонсом основывались на уже заключенном брачном соглашении. Однако, после того как они «познали плоть», Джон ушел, а Элизабет выяснила, что беременна.

История Элизабет не единственная, и таких примеров, к большому сожалению, очень много. Мы мало знаем о происходившем в высших слоях населения: даже если они и вступали в отношения до помолвки или после нее, но до брака, то не спешили этим делиться. Вероятнее всего, они серьезно заботились о целомудрии и своем образе в обществе.

Любовь и брак

Любовь – один из животрепещущих вопросов, который волнует людей. Какое место она занимала в Англии XVII века? Похоже, что любовь так или иначе фигурировала в жизни людей. Женились зачастую действительно не по любви, но в той или иной форме она непременно зарождалась. Народная мудрость не помогает найти ответ на этот вопрос.

Согласно народным преданиям, в Елизаветинскую эпоху модно было сначала жениться, а любить уже на досуге. Одним из распространенных высказываний в то время было «любовь сильна, но деньги всемогущи», но вместе с тем было и «любовь должна создавать брак, а не брак – любовь». И все-таки определения любви могут сбить нас с толку: под ней подразумеваются не эрос или сторге, но прагма или агапе[84] – идеал христианской любви. Любовь, основанная на принятии и схожести, дружеская любовь – это понимание оставалось актуальным на протяжении веков. Поэтому нельзя сказать, что люди не любили – просто их представления об этом чувстве были иными, и нам сложно их до конца понять.

Подарки

Подарки были важной частью ухаживаний. Вне зависимости от испытываемого чувства они предписывались протоколами должного поведения. Подарок – символ интимного закрепления связи, и к ним относились монеты, кольца, ленты, перчатки и пр. В первую очередь подарки имели символическое, а не материальное значение.

В одном известном английском произведении, опубликованном в 1603 году, – The Batchelars Banquet[85] – приводится пример брачной ловушки (да, были и такие, и не только в XVII веке). Игра с подарками как раз позволяет сделать так, что партнер не успеет ничего сделать, – и вот он уже под венцом. Вначале мужчине нужно оказать хороший прием, показав ему достойный стиль поведения. Если он предложит кольцо, пояс или какую другую вещь, нужно любезно от нее отказаться, но если он будет настаивать во второй раз и в третий раз, следует сказать ему, что если он подарит это, то девушка будет носить подарок ради него. После он будет пойман в ловушку и законтрактован.

Подарок означал брачные намерения. Споры в определениях того, чем считать подарок – символом супружеского обещания или знаком доброй воли, а то и вовсе шуткой, – большой вопрос. Многое зависело от контекста, и это всегда нужно было учитывать.

Поскольку брак был важной частью жизни человека, обсуждение союза в публичной сфере было неизбежно: оно происходило на церковных службах и проповедях, содержалось в брошюрах, трактатах, руководствах по ведению домашнего хозяйства, пьесах, письмах, стихах, дневниках, судебных делах. Каждый из этих источников показывает разные грани брачных отношений. Мы мало знаем о том, чем отличались друг от друга виды брачных клятв, но формальные аспекты отлично сохранились в разного рода документации.

Причины заключения брака в Англии раннего Нового времени состояли в следующем.

1. Рождение детей.

2. Избегание греха и блуда.

3. Взаимопомощь и взаимное утешение в процветании и невзгодах.

В свадебных проповедях все эти цели назывались, но назывались разными словами. Вместе с тем, например, считалось, что брак способен направлять сексуальную энергию таким образом, чтобы не допустить блуда.

И религиозные, и светские авторы XVI–XVII веков определяют брак как нерушимые узы, узлы, связывающие пару на всю жизнь. Брак – это безусловное единение.

Когда вступать в брак

Еще со Средневековья существовало множество религиозных ограничений на вступление в брак. Церковный календарь был призван отделить священные праздники от непристойных светских, и в Англии он сохранился даже после Реформации. В то время как Римско-католическая церковь ослабила эти запреты на Тридентском соборе в 1563 году, Англиканская церковь сохранила его неизменным. Из-за переноса даты Пасхи, естественно, каждый год запреты применялись в разные дни, поэтому для решения этого создавались печатные альманахи, напоминавшие о запретных днях для вступления в брак. Со временем все большее число людей эти запреты игнорировали; более того, при Елизавете I и первых Стюартах отношение к запретам стало крайне противоречивым.

Церковь нашла новый источник дохода, который не подкреплялся написанным в Священном Писании или законах. Брак был запрещен в течение религиозных праздников и постов, но за определенную цену можно было купить разрешение на него у епископальных чиновников – таким образом, появилось официальное церковное разрешение, не влекущее за собой духовного наказания. Оно позволяло вступать в брак в спешке, когда было важно ускорить процесс, или венчаться в приходе вдали от дома, в церкви или часовне по выбору жениха и невесты, что обеспечивало им некоторое уединение. Естественно, покупкой разрешения могли пользоваться преимущественно зажиточные слои населения, и церковь на этом спекулировала (к слову, к концу XVII века к покупке прибегали чаще, особенно среди элиты, что в итоге вызвало публичный скандал). Возможно, некоторые семьи прибегали к подобной услуге, потому что это позволяло им организовать тихий брак. Иногда разрешения имели ряд ограничений. В итоге мошенничество и подделки привели к росту незаконных браков и еще больше подорвали репутацию всей системы. Вопрос о законности полученных разрешений стал основанием для сотен дел, связанных с тайными браками.

Время, в которое нельзя было вступать в брак, составляло почти треть года в общей сложности. Тем не менее браки в марте, во время Великого поста, оставались редкими и в XVIII, и даже в XIX веке.

Церемония

Брачная церемония до Реформации обычно начиналась на церковной паперти, а не у алтаря. Этот обычай позволял определить социальный статус: согласно книге по этикету эпохи Тюдоров, сын или дочь короля могли венчаться в церкви у дверей хора, прямо под алтарем. Версия этой традиции существовала и во Франции XVII века, где брак между Карлом I[86] и Генриеттой Марией Французской[87] в 1625 году состоялся у дверей собора Парижской Богоматери.

В протестантской Англии свадебная церемония в эпоху ранних Тюдоров была существенно модернизирована. Служба начиналась перед лицом церкви, в присутствии Бога, священника и народа. Женщина стояла по левую руку от мужчины, потому что была сформирована из ребра с левой стороны Адама. Перед нареканием невесты и жениха мужем и женой появлялась последняя публичная возможность возразить заключению брака. Женщина отдавалась замуж своим отцом или взрослым мужчиной – это было символической передачей полномочий и ответственности. Священник выступал посредником этого действа, друзья и члены семьи – свидетелями. Церемония обручения была торжественным ритуалом. «Сарумский миссал», например, дает очень четкие инструкции должного поведения[88].

При этом невеста не просто отдается замуж, она отдается Богу, то есть передача ее мужу служила метафорой передачи девушки от отца (или его представителя) Богу через священнослужителя.

Священник англиканской церкви в Елизаветинскую эпоху Ричард Хукер нашел в этом более гендерно окрашенный смысл: по его мнению, это заставляло женщин помнить о долге, который предопределялся глупостью их природы и пола, – быть направляемой и подчиняться.

Интересный факт о кольцах в католической церемонии: предполагалось, что мужчина должен положить кольцо вместе с денежным подношением на блюдо или книгу, а священник должен был его благословить, чтобы женщина считалась защищенной небесными силами. Благословленное священником и окропленное святой водой кольцо переходило от жениха к невесте. Мужчина должен был взять его в правую руку тремя пальцами (большим, указательным и средним), в левой руке держа левую руку невесты, и повторить за священником клятву. После нее жених надевал кольцо сначала на большой палец, говоря «во имя Отца», затем на указательный – «и Сына», на средний – «и Святого духа», а после – на безымянный палец со словом «аминь». На безымянном пальце кольцо должно было остаться, поскольку именно в нем находится вена, проходящая до сердца. Так завершался первый этап свадебной церемонии. В этот момент свадебная процессия продвигалась от порога церкви к ступеньке перед алтарем, чтобы начать брачную мессу. Молитвы и благословения напоминали всем о таинстве супружества. Протестантсткая церковь этот ритуал несколько видоизменила, но тем не менее оставила неизменным его смысл. Упрощенная церемония уже не включала в себя окропление кольца святой водой и надевание его на каждый палец.

Кольцо в Англии раннего Нового времени, как и сейчас, надевалось на безымянный палец левой руки невесты.

И если объяснение со связью вены с сердцем (которое легко разбивается об анатомию человека) кажется чем-то далеким, то практический смысл ношения кольца на безымянном пальце левой руки предложил ученый и врач Томас Браун: левая рука используется меньше, чем правая, поэтому меньше шансов кольцо испортить. Существуют, конечно, и более романтичные попытки объяснить значение кольца: в религиозном трактате XV века Dives and Pauper[89] утверждается, что вращение кольца по кругу и бесконечность его формы – знак, что любовь пары должна быть вечной и ничто, кроме смерти, не может ее разделить. В развитие этой идеи Ричард Хукер назвал кольцо залогом веры и верности. Идеи единения, неразрывной связи так или иначе фигурируют у многих авторов. Пуританин Дэниел Роджерс выразил еще одну интересную мысль: драгоценные камни, которыми украшалось кольцо, символизировали мир, смирение, чистоту и праведность. Обручальное кольцо действительно было символом, но не только брачных уз, а еще и собственности, любви и вечности. Ритуал надевания и ношения кольца метафорически запечатывал сердце от любви к другому мужчине. Кольцо на пальце показывало переход от девичества к замужеству, и его передача во время венчания равносильна возложению короны на коронации.

От романтических воззрений, однако, следует несколько спуститься в более приземленный мир, где кольцо не гарантировало верности и вечности, но действительно оставалось знаком собственности. Иначе говоря, оно было лишь яркой вывеской, говорящей, что женщина принадлежит конкретному мужчине.

На уровне народных верований обручальному кольцу приписывали и способность бороться с болезнями, и отгонять дьяволов – и это притом, что у протестантов кольцо не освящалось.

Кольца могли быть с надписями, особенно на латыни – вполне себе отсылка к современным трендам.

Развод и повторный брак

Секрет успешного брака очень интересовал жителей Англии XVIII века. Эта тема была одной из самых обсуждаемых в салонах и кофейнях. Как ни странно, именно поэтому мы оказались в той точке, где мы есть сейчас: брак, основанный на ценностях гармоничного партнерства, на взаимной любви. Как мы уже знаем, еще в XVII (да и в начале XVIII века) брак – это прежде всего союз, основанный на выгоде, если мы говорим о средних и высших слоях. Его цель – укрепить связи, приобрести землю или имущество, а уже потом некоторые задумывались о чувствах.

Детей могли обручить в младенчестве или в подростковом возрасте, часто с людьми, которых они едва знали. У писательницы Мэри Эстелл[90] в 1700 году возник резонный вопрос: «Если брак – такое благословенное положение, почему же счастливых браков так мало?» Собственно, в итоге Мэри Эстелл и осталась старой девой. Или обратим внимание на леди Мэри Пьерпонт[91], отец которой организовал ее помолвку в 1712 году (ей тогда было 23) с ирландским аристократом. Она описала свои свадебные приготовления как «ежедневную подготовку к путешествию в Ад», но в ад она так и не спустилась – сбежала и вышла замуж за своего возлюбленного Эдварда Уортли-Монтегю[92] за несколько дней до запланированного венчания.

В первой половине XVIII века организованные браки начинают поддаваться критике. Некоторые связывали с этим растущую популярность романов, а вместе с тем и рост ожиданий романтической любви.

Вторые браки считались, цитируя Сэмюэля Джонсона, «триумфом надежды над опытом». Так или иначе, молодые люди начали верить в любовь, следствием чего стали беглые браки, и это привело к принятию в 1753 году Закона о браке. Регулирование данного аспекта общественной жизни вводилось впервые. В ряд правил входила в том числе необходимость получить согласие родителей, если желающие вступить в брак не достигли 21 года. Молодых влюбленных сложно было удержать, поэтому они сбегали в Шотландию, где закон не применялся. Очевидно, это вызвало общественный резонанс. К середине XVIII века относительно немногие родители стремились навязать браки, против которых решительно выступали их дети. Женитьба по любви становилась нормой. Вступившие в брак по договоренности прагматично смотрели на свое новое положение, и их эмоциями были скорее смирение и покорность; женившиеся же по любви были овеяны новым чувством – предвкушением брачного блаженства. К несчастью, их оптимистичные ожидания часто разбивались о реальность.

Мэри Элеонора Боуз, графиня Стратмор, была дочерью богатого угольного предпринимателя Джорджа Боуза, который владел шахтами, землей и недвижимостью на северо-востоке Англии. Мэри Элеонора[93] была прекрасно образованна, получала удовольствие от аристократической жизни и имела амбиции в науке как ботаник-любитель и в литературе как поэт и драматург. У нее имелись большие планы на жизнь и возможность их реализовать: после смерти отца в 1760 году она оказалась самой богатой наследницей в Британии (а возможно, и во всей Европе) с состоянием равным, по разным оценкам, от 600 тыс. до 1,04 млн фунтов стерлингов[94]. Естественно, Мэри стала мишенью для охотников за большими деньгами. Еще будучи подростком, она получила свободный выбор на брачном рынке георгианской Англии, имея в качестве компаньонки свою пожилую тетю. Поскольку Мэри была погружена в мир романтической литературы, она, конечно, не сомневалась, что выйдет замуж по любви. В 16 лет Мэри остановила свой выбор на 28-летнем Джоне Лайонеле Боузе[95], девятом графе Стратмор. Мать Мэри изначально возражала из-за стесненных обстоятельств шотландского графа, но девушка была уверена, что он «тот самый» партнер на всю жизнь, ведь он обладал невероятной красотой, и его образ невероятно ее впечатлил. Переговоры по составлению брачного контракта заняли 18 месяцев: по нему состояние Мэри переходило к семье Стратмор в соответствии с законом; графу была также передана фамилия Боуз в соответствии с завещанием Джорджа Боуза, отца Мэри. Но еще до обмена клятвами Мэри поняла, что собирается выйти замуж не за того мужчину. Отстраненный и отчужденный граф был против ее научных и литературных интересов, запрещал ей встречаться с подругами – умными и образованными женщинами. Мэри, в свою очередь, не проявляла интереса к любимым занятиям графа: скачкам, азартным играм и алкоголю. Позже Мэри обнаружила, что они были абсолютно разными людьми. Из очевидных плюсов: Мэри стала хозяйкой сказочного дворца – замка Глэмис (где прошло детство матери королевы Елизаветы II). Однако счастливый брак из этого союза так и не вышел.

Важно уточнить один момент: если вступление в брак в Англии XVIII века было вполне простой процедурой, то его расторжение – сложная задача.

До создания суда по бракоразводным процессам в середине XIX века Англия оставалась единственной протестантской страной в Европе, не имевшей специального закона о разводе. Ирония заключается в том, что фактически в этом виноват ее король, Генрих VIII. Формально можно было запросить развод в церковном суде на основании измены или угрожающей жизни жестокости, но в таком случае запрещался повторный брак. После 1690 года развестись можно было, подав прошение в парламент, но это было долго, дорого и сложно. Тем временем с середины XVI века законодательство о разводе начинает развиваться в Германии, Скандинавии, Голландии, Шотландии и даже в некоторых английских колониях в Америке. Для подавляющего же большинства английских супружеских пар единственным выходом из отношений, полных жестокости, адюльтеров и других неприятных вещей, была смерть одного из супругов. Альтернативы, конечно, тоже развивались: побеги, двоебрачие (не в официальном смысле), продажа жены – люди подбирали способы, подходящие под их конкретные ситуации. Еще один вариант – «частное разделение», представляющее собой соглашение о раздельном проживании между обоими супругами, заключенное у нотариуса. Впрочем, это не было полностью законно.

У вас может возникнуть вопрос: «Что значит „продажа жены“?» Этот способ был наименее популярным, потому что служил незаконным способом прекращения брака. Для многих женщин это было возможностью сбежать из неудачного союза; более того, жена могла поддерживать свою продажу.

Окончательный развод был доступен только влиятельным, богатым людям с хорошими связями. 132 – столько разводов состоялось до 1800 года, и ни один из них не был инициирован женщиной. А подавать на развод на тех же условиях, что и мужья, женщины смогли только с 1923 года. Путь к равенству был тернист.

Вспомним о Мэри Элеоноре. Ее брак был разрешен самой смертью – граф умер от туберкулеза. Вот только существовала одна проблема: незадолго до смерти графа Мэри завела любовника и была от него беременна. После смерти мужа она планировала тайно выйти замуж за границей. Лихой предприниматель Джордж Грей был старше и, возможно, мудрее Мэри, а потому имел шансы стать надежным вторым мужем. Однако Мэри неожиданно попала под чары появившегося в городе ирландского солдата, красавца Эндрю Робинсона Стоуни. В случае с Мэри надежда действительно восторжествовала над опытом. Она, веселая вдова, хозяйка собственной жизни, имеющая возможность вернуться к своим научным интересам, казалось бы, усвоила урок. Но удача вновь от нее отвернулась. Когда Эндрю Стоуни вызвал на дуэль редактора газеты, выпускавшей мстительные репортажи о свободном образе жизни Мэри, она была очарована. И, поскольку Стоуни был при смерти, она согласилась исполнить его предсмертное желание. Пара поженилась 17 января 1777 года. Как ни странно, солдат почти сразу же поправился. В действительности стесненный в средствах лейтенант, который свел первую жену в могилу, на самом деле сам инициировал публикации непристойных материалов и сфабриковал дуэль. В течение следующих восьми лет он тратил состояние Мэри, подвергая ее физическому и психологическому насилию. На публике он был потакающим мужем своенравной жены, но в приватной обстановке избивал и порол Мэри, угрожал ей шпагами и ножами, контролировал каждый ее шаг, начиная с еды и заканчивая одеждой. В это же время он соблазнял и насиловал служанок, делал внебрачных детей и приглашал проституток домой.

Весь этот список поражает, но правда в том, что у Мэри не было выбора, кроме как оставаться в браке. Она была лишена самостоятельного дохода, отрезана от семьи и друзей. Крошечная надежда на развод – все, что у нее было. При помощи нескольких преданных и храбрых слуг Мэри сбежала из дома. Адвокаты защищали ее бесплатно, арендаторы и шахтеры, работавшие в принадлежащих ее семье шахтах, поддерживали, а верные слуги добровольно свидетельствовали в ее поддержку. Только поэтому Мэри нашла в себе силы вступить в судебный процесс, чтобы расторгнуть брак и вернуть свое состояние и детей. Бракоразводный процесс в церковном суде привлек широкое внимание общественности и прессы. В 1786 году Мэри одержала победу. Ее радость, однако, была недолгой. Бывший муж опротестовал решение суда, а после похитил Мэри и держал ее в заточении восемь дней, под дулом револьвера пытаясь заставить ее отказаться от судебного разбирательства. В конце концов она была спасена крестьянами и не только выиграла суд, но и вернула назад свое состояние, а также получила опеку над двумя детьми.

Офицера приговорили к заключению, но даже там он смог проявить свою натуру. Мэри уехала в деревню и так и не завела романтических отношений. В 1800 году она скончалась.

Дело Мэри Боуз стало знаковым, но, к сожалению, исключительным случаем. Закон о браке 1857 года учредил суд по бракоразводным делам, в котором представители обоих полов могли добиться развода. Единственной веской причиной была измена, и женщины все еще должны были доказывать жестокое отношение к себе, содомию или дезертирство. Развод по причине несовместимости был признан только в 1969 году. В 1839 году закон об опеке над младенцами предоставил судам право по своему усмотрению назначать опеку над детьми младше семи лет матерям, но реально равенство в правах опеки начало осуществляться только в XX веке. Тем не менее это было лишение мужчин монополии над детьми.

Замужние женщины и закон

Для XVIII века все еще актуальна концепция единства мужчины и женщины: обычное право рассматривало мужа и жену как одну личность, но правосубъектность мужа затмевала правосубъектность жены во многих отношениях.

После вступления в брак любое движимое имущество женщины переходило к ее мужу.

Если рассуждать теоретически, то муж даже не мог сделать подарок своей жене, поскольку в рамках этой концепции он сделал бы подарок самому себе (что юридически невозможно). Недвижимое имущество оставалось за женщиной, но контроль над ним переходил к ее мужу. Здесь нужна оговорка: муж не мог продать землю своей жены без ее разрешения (которое должно быть подтверждено перед судьей), но, например, мог сдавать ее землю в аренду на длительный срок. Если представить ситуацию, что муж умер, а срок аренды еще не закончился, то жена не могла расторгнуть соглашение – только продолжать сдавать землю в аренду до конца срока. Фактически способов остановить мужа от продажи недвижимости было мало, поэтому, если имущество все же было продано, после смерти мужа женщина могла потребовать его возврата. В XVIII веке жена также не могла написать завещание, если муж не дал на то разрешения.

Можно долго сокрушаться о бесправии женщин, но не стоит демонизировать эту тему: муж не только получал права, но и имел определенные обязанности. Он был привлечен к ответственности за долги своей жены и даже некоторые ее правонарушения, если они совершались в его присутствии (исключая серьезные преступления). Он также должен был поддерживать ее благополучие в соответствии с ее социальным статусом. Другой вопрос состоит в том, насколько это было закреплено в законе. Жена не могла подать в суд на своего мужа, что усложняло задачу, если он не мог ее содержать. В этом случае была лазейка: можно было приобретать предметы в кредит, и тогда ответственность за долг ложилась на мужа. Средство странное, но достаточно популярное в XVIII–XIX веках.

Важный момент, который необходим для понимания происходящего: мужчина мог требовать исполнения супружеских обязанностей вне зависимости от согласия жены (к слову, в Англии изнасилование признали преступлением только в 1991 году).

Все, с чем вам сейчас пришлось ознакомиться, может произвести удручающее впечатление – и это действительно удручает. Однако лазейка все-таки есть, и о ней мы уже знаем – вдовья доля. После смерти мужа женщина имела право на пожизненную долю в треть земель, принадлежавших мужу. Большинство мужей стремились обойти это правило, включая в брачное соглашение существенно меньший доход женщины во время вдовства. Какая проницательность!

В реальности применение этих правил было не таким жестким, а в некоторых городах замужние женщины даже могли заниматься предпринимательской деятельностью. Некоторые женщины и мужчины не до конца понимали смысл этой юридической связи, поэтому жены управляли домохозяйством, покупали и продавали товары и чувствовали себя хозяйками своих владений.

Есть еще один нюанс: можно было заключить брачное соглашение, по которому мужья еще до вступления в брак соглашались, что прописанное имущество будет передано их женам в «отдельное пользование». А чтобы нерадивый муж не попытался избавиться от этого пункта в браке, многие соглашения с конца XVIII века включали другой удивительный пункт, который не позволял замужним женщинам даже при большом желании продавать или отчуждать свою собственность в чью-то пользу. Другой выход – создать доверительный фонд в интересах жены до вступления в брак, передав имущество третьей стороне для отдельного пользования. То есть смысл в том, чтобы отделить пользование от владения. Таким образом, женщина и сохраняла свою собственность, и имела право на получение доходов от нее. Родственники тоже могли воспользоваться лазейкой: к примеру, если они хотели сделать подарок или оставить в наследство какое-то имущество, они могли прописать соответствующее условие как гарантию, что женщина сможет пользоваться этими предметами в личном пользовании. Положения в брачном соглашении тоже могли способствовать получению юридических прав: например, можно было прописать пункт о праве жены составить завещание о распоряжении своим имуществом или гарантировать приданое дочерям от предыдущего брака.

Опять же, «могло практиковаться» не равняется «было всеобщей практикой». Наоборот, лазейки могли использоваться и против женщин, чтобы минимизировать их контроль над имуществом. Здесь нам на помощь приходит неприятная статистика: в высших слоях общества женщины наследовали фамильное имущество только в 8 % случаев. Плюс ко всему создание доверительных фондов со временем становилось все сложнее и дороже, поэтому и женщин, которые могли ими обладать, оставалось все меньше.

Законы о собственности замужних женщин 1870 и 1882 годов, однако, отменили самые главные ограничения и позволили замужним женщинам владеть имуществом и управлять им отдельно от мужа. Не обошлось, впрочем, и без «но»: все же предоставляемые замужним женщинам права были у́же, чем аналогичные права одиноких женщин. Полноценные права собственности у замужних женщин появились только в 1925 году.

Кого признать незаконнорожденным ребенком в XVIII веке?[96]

Чтобы статистика незаконнорожденных детей давала полную картину, нужно четко определить, какого ребенка считали таковым. Во-первых, должен был быть совершен половой акт (очевидно), за которым следовало зачатие (не менее очевидно). Во-вторых, следовало исключить наличие брака, аборта или ситуацию детоубийства. В-третьих, ребенок должен пережить самое опасное время – первые недели или месяцы до крещения. Уже после крещения церковь должна была внести его в реестр как незаконнорожденного.

По «Закону о лучшем предотвращении тайных браков», введенному лордом-канцлером Хардвиком[97] в 1753 году, к незаконнорожденным также приписывались дети, рожденные в тайном браке. Формально брак должен быть заключен в церкви, а запись о нем внесена в приходскую книгу и подписана обеими сторонами. Это в первую очередь повлияло на бедных: их обмен обещаниями более считался недействительным, а их дети отныне становились незаконнорожденными. Данный закон – ответ со стороны знати, встревоженной распространяющейся практикой: молодые наследницы попадали в брачную ловушку, вступив в отношения с коварным соблазнителем, и родители были не в силах им помочь. Авторы этого закона не учитывали интересы народа, и в итоге для беднейших слоев брак стал слишком дорогим бременем. После резкого роста числа новорожденных вследствие принятия закона к духовенству вернулось право регистрировать детей официально и по обоюдному согласию заключенных союзов как законных.

Сбежавшие из-под опеки обычно заключали браки в приграничных деревнях, например в деревушке Гретна-Грин, находящейся прямо на границе с Шотландией, или в Спрингфилде. О сенсационных побегах писали в газетах; подобные сообщения часто разбавляли будни светского общества в XVIII–XIX веках. В этой деревушке ежегодно сочетались браком до 300 пар. В 1818 году дорога из Лондона в Гретна-Грин занимала около четырех дней, так как экипаж ехал медленно, лошадям нужны были остановки для отдыха, а сбежавшим жениху и невесте следовало хоть иногда есть и спать. Ситуация при этом была очень деликатная, поскольку если будущая невинная невеста проведет хотя бы одну ночь в дороге, то ее репутации придет конец. Да, даже если она спала в отдельной комнате и ее сопровождала прислуга. Близкий родственник мужского пола должен был догнать ее до того, как она доедет до Шотландии. Томас Эрскин[98], первый барон Эрскин, один из самых известных английских адвокатов, которому в 1818 году было 68 лет, сбежал со своей любовницей, экономкой Сарой Бак[99]. Пара взяла с собой двоих внебрачных детей, поскольку после бракосочетания в Шотландии дети станут законными. Интересно: как себя чувствовали восемь законных детей барона? Учитывая, что в погоню за отцом бросился его сын Томас, но барон успешно скрылся в деревне Спрингфилд. На целый год барон Эрскин стал мистером Томасом и оставался инкогнито, но с наступлением нового сезона его обман оказался раскрыт. Сплетни дошли до такого уровня, что говорили даже, будто Томас Эрскин надевал женскую одежду, чтобы сохранить анонимность. Брак продержался недолго: уже через некоторое время барон просил развода. После его смерти у бывшей экономки осталось мало денег и дети, о которых нужно заботиться.

Выбор партнера

В викторианской Англии брак – это в первую очередь долг[100]. Когда во главу угла были поставлены сдержанность, строгость и скромность, легкость испарилась, а на ее место пришла присущая англичанам чопорность. Поговорка «брак – это лотерея» пошла из Англии, потому что там брак зачастую был основан на случайном стечении обстоятельств. Невеста из высших слоев общества принимала брак как необходимость, с которой ей нужно было смириться, ведь среди ей подобных браки по расчету были привычным делом.

Выбор партнера на протяжении многих веков – одно из самых главных жизненных решений. Основным критерием, конечно, было равное положение, означающее равенство в состоянии, условиях жизни, образовании и т. п. Для обеспечения дальнейшего будущего это было важно, поскольку именно на основании данных критериев создавалась комфортная жизнь. Равенство позволяло не просто найти супругам общий язык, но и быть включенными в один социум. Именно поэтому сказка о Золушке – это исключение, а не правило: та самая Золушка не обладала достаточными знаниями и манерами для вхождения в высшее общество, которое попросту не приняло бы ее. Естественным образом люди находили супругов лишь в тех социальных кругах, в которых жили и к которым принадлежали.

Если равенство по всем критериям было обеспечено, то партнеры могли делать выбор, основываясь на характере и привлекательности потенциального кандидата. Мужчины действительно оценивали красоту; девушек больше волновали личные качества.

Респектабельность, положение, внешний вид – центральные идеи в жизни англичанина. В личных отношениях они были достаточно закрыты. Где им было знакомиться? Самая главная возможность – родственники или друзья, через которых молодые люди могли быть представлены друг другу. Также помогали всевозможные светские мероприятия: балы, пикники, литературные и музыкальные события. Ну и наконец, железные дороги, особенно если мы говорим о вагонах второго и третьего класса. Первая трудность, таким образом, преодолена. Теперь важно понимать, как выбрать достойного из потенциальных кандидатов.

Вопрос красоты не столько внешней, сколько внутренней, обсуждался уже давно. Что есть внешняя красота без украшений в виде изящества ума, манер, морали и интеллекта? Ориентация только на внешнюю привлекательность достойна сожаления. Это не стоит воспринимать как запрет на женитьбу по причине внешней привлекательности, если мы говорим, что другие факторы тоже совпадают. Точно так же и женитьба по расчету – «женитьба на деньгах» – не считалась злом, если между супругами существовало равенство в имущественном положении; напротив, это равенство рассматривалось как один из основополагающих элементов счастья. Женитьба на должности или звании – привлекательном статусе мужа – тоже была допустима. Один нюанс: поднять свой социальный статус за счет брака могла только женщина, а мужчина этого сделать не мог. Если описывать в целом, то качества будущего мужа примерно такие же, как и раньше: темперамент, семья, образование, возраст, репутация и т. д. Это в равной степени характерно и для брачной темы в Российской империи.

Репутация женщины стоила существенно больше, чем репутация мужчины: ее намного легче было разрушить за счет многочисленных условностей и правил, которым она была обязана следовать.

Все эти критерии определяют границы здравого смысла. Каждая семья заботилась о том, чтобы дать своему ребенку будущее, даже если мы говорим о браках по расчету, то есть о ситуациях, в которых родители всеми силами пытались продвинуть желаемую кандидатуру. В глазах современного человека это может выглядеть как ценник, который пришивался к женщине и мужчине. В глазах же человека предыдущих эпох – это возможность обеспечить себе уверенность в завтрашнем дне. Их понимание счастья сильно отличалось от нашего.

Кстати, в середине XIX века была «мода» на высоких темноволосых мужчин. Они считались очень привлекательными – можно сказать, аналог современных секс-символов. Над этим можно посмеяться, но дело в том, что так в очередной раз доказывается отличие уровня женского образования от мужского. «Байроническая лихорадка» уже прошла у мужчин, но все еще присутствовала у женщин, которые передали такое представление об идеале красоты своим дочерям. А теперь представьте, насколько часто мужчины такого типа встречались в Англии.

Развод во Франции

Для сравнения давайте переключимся на Францию и посмотрим, как обстояли дела с браком там. Первая Конституция 1791 года ввела радикальное изменение: брак стал гражданским договором, а не священным заветом. Через год Законодательное собрание проголосовало за разрешение развода. По новому закону было установлено равное наследование для всех детей, включая незаконнорожденных. Образованное общество уже было знакомо с концепцией развода благодаря просветительской мысли о браке и семье (в этой же связи брак начал рассматривать как партнерство).

Важным аргументом в пользу разрешения развода было утверждение, что это отражает человеческую свободу и обеспечивает счастье в браке. Раздельное проживание, по мнению сторонников закона, не было решением проблем для тех пар, кто сочетался браком по расчету и не мог друг друга выносить. Здесь был один нюанс: такое разделение требовало, чтобы они отрицали свои сексуальные порывы и не предавались разврату или моральной деградации. Получается, что раздельное проживание доставляло не невероятную радость, а, наоборот, абсолютное несчастье, ведь куда лучше было развестись, заключить новый брак и родить законных детей.

Не менее важным аргументом в пользу развода была возможность Франции сравняться по росту численности населения с протестантскими странами, где он был обычным делом. К тому же единого мнения относительно разводов, которое разделяли бы и Священное писание, и отцы церкви, и церковные соборы, не существовало.

Общество хотело не только допустить развод, но и обеспечить раннюю свободу вступления в брак для молодых людей и отменить приданое.

Звучит хорошо, но только пока мы не узнаем, что последнее делалось для того, чтобы женам приходилось усерднее работать для угождения мужьям. Правда, очевидные преимущества тоже были: по предложению в законе должно было быть прописано соблюдение верности мужьями и, в противном случае, разрешение жене заводить любовников.

В первые годы Великой Французской революции была издана очень интересная брошюра Du Divorce[101]. В ней, в частности, утверждалось, что закон должен разрешать развод по целому ряду причин: изгнание, бесплодие и т. д. Но самым интересным там было не это: в случае, когда требовалось определить основание для развода, следовало прибегать к собранию родственников. Родственники со стороны мужа и жены без склок и скандалов приняли бы решение и предоставили его судье в качестве рекомендации. Это же собрание помогло бы решить вопросы опеки над детьми и защиты их имущественных прав.

Дебаты по поводу закона были яркими: кто-то предлагал установить срок раздельного проживания, после которого оно может быть преобразовано в развод, кто-то опасался, что из-за права на развод женщина вырвется из-под контроля мужчины. Помимо брошюр, в революционной прессе появлялось большое количество писем и статей на тему развода, например, в Feuille du jour, Le Moniteur, Revolutions de Paris[102] и т. д.

На протяжении следующих двух лет общественный резонанс, связанный с бракоразводными процессами, только нарастал. Предложения были самими разнообразными, но, как и в случае с гражданскими (неофициальными) браками, случаи развода предшествовали принятию закона. В ноябре 1791 года гражданин Эспине развелся со своей женой на основании заверенного нотариусом акта, оформленного при свидетелях, а затем почти сразу же женился на другой. И подобное начало происходить все чаще.

Закон о разводе после долгого обсуждения был обнародован 20 сентября 1792 года. По нему было отменено раздельное проживание, а также добавлена возможность тем супругам, которые проживали раздельно, развестись. Согласно данному закону, устанавливалось три вида развода: по взаимному согласию, по причине несовместимости (по темпераменту или характеру) и по определенным основаниям (жестокость, измена, эмиграция, психическое заболевание и т. д.). По каждому из этих оснований был свой порядок расторжения брака. Вступить в последующий брак в случае развода по первым двум причинам можно было только через год. Дети от первого брака сохраняли права наследования. Мать получала право опеки над девочками и над мальчиками в возрасте до семи лет, отец – над мальчиками старше семи лет.

О вреде и пользе разводов спорили еще долго; противники идеи говорили, что он положил начало тотальной безнравственности и «легализованной проституции».

В реальности говорить о повсеместности разводов и тотальной безнравственности все-таки не приходится: многие лица преобразовали акт о раздельном проживании в развод, другие – попытались защититься от изгнания или гильотины. Жены эмигрантов использовали развод для защиты семейного имущества (собственность, которая должна была быть конфискована государством, передавалась судом женщине, поскольку пара разводилась)[103], а жены политических деятелей использовали развод, чтобы в глазах общества отделиться от мужей, признанных врагами Республики[104]. Впрочем, радоваться пришлось недолго: Гражданский кодекс 1804 года сильно ограничил легитимные причины для развода. Полностью отменили развод в 1816 году – «в интересах религии, мужчин, монархии и семьи», – и этим мы обязаны Людовику XVIII. Восстановления возможности развестись пришлось ждать до 1884 года.

Что это нам показывает? Отношение к браку было двойственным. Переход к восприятию брака как партнерства был очень медленным. С одной стороны, отношения между мужчинами и женщинами развивались: менялись ценности, ожидания, ролевое поведение. С другой стороны, брак все еще был священен и опирался на христианские каноны.

Существует мнение, что супружеская измена, распространенная в первой половине XIX века, была формой войны поколений, своего рода нападением на существующий морально-правовой порядок[105]. Сложно найти убедительные доказательства, чтобы поддержать эту гипотезу, но насчет одного сомнений нет: развод – это не только акт личной свободы, но и отражение политических изменений во французском обществе.

Образ женщины и ее сексуальность

Изменения, которые мы проследили, были обусловлены объективными причинами: понятие брака подвергалось трансформации, и идеи Просвещения, распространившиеся в XVIII веке, ускорили этот процесс. Мы увидели, что к концу XVIII века идея вступления в брак по любви начала набирать обороты. Это показало, что его рассматривали не только как определенное звено в цепочке необходимых связей для заключения политических и экономических союзов, а как частные отношения между двумя людьми. Начали пересматриваться роли мужа и жены: жена стала сентиментальным стержнем семьи, муж – экономическим. Мужчину начали воспринимать как человека, который обеспечивает семью. Стремление к счастью стало буквально узаконено. Идеи Просвещения также позволили считать брак частным договором, благодаря чему снизилось вмешательство государства и церкви.

В разных странах и даже социальных группах новые нормы принимались с разной скоростью. Если в Англии брак по любви достигает пика в 1770-е годы, то во Франции даже на рубеже веков это было новым веянием. Чаще его воспринимали как сделку, но идеи мира, счастья и любви все равно начали просачиваться в общество. В рабочем классе новое понятие брака и вовсе прижилось только к XX веку.

Идея браков по любви цвела и в России: Петр I запретил союзы по принуждению в 1724 году (правда, после его смерти об этом благополучно забыли).

Не осталась в стороне и Америка: Эбигейл Адамс, первая американская феминистка и жена президента Джона Адамса, убеждала мужа не отдавать власть в руки мужей и составить законы таким образом, чтобы они учитывали интересы женщин, поскольку «все мужчины были бы тиранами, если могли бы». Муж, впрочем, этого не оценил.

Помимо переосмысления брака, шло и переосмысление отношений между людьми. В начале XIX века на фоне революционных потрясений люди пытались понять, как выстраивать отношения между мужчиной и женщиной. Общество задавалось новыми вопросами: «Стоят ли женщины ниже мужчин? Как нужно ценить женщину?» И пришло к выводу, что женщина имела уникальную моральную ценность, которую нужно было защитить от загрязнения, то есть от вовлечения в мужские сферы жизни. Поэтому исключение женщин из политики оправдывалось знаком уважения к женщине, а не утверждением мужских привилегий. В разных аспектах эта идея развивается дальше: в начале XIX века, например, говорят, что поддержание супружеской любви зависит от поддержания различий между мужчиной и женщиной – не только половых, но и эмоциональных. Различная природа мужчин и женщин, по мнению мыслителей, делала их зависимыми друг от друга.

В совокупности с теорией о браках по любви и в принципе с понятием любви это привело не только к позитивным последствиям. Для людей низших классов все работало совершенно иначе: изменение института брака спровоцировало рост числа добрачных детей. Часто женщины из-за бедности и безвыходного положения не могли себя обеспечить, а потому прибегали к занятию проституцией. В низших классах налицо было падение морали, в то время как высшие перешли от внешних ограничений к внутренним, акцентируя внимание на женском целомудрии. Идеализация этого концепта приходится именно на XVIII век: если в Средневековье женщины считались похотливым полом, то в XVIII веке у них появляется контроль (в случае если она стремится достичь добродетели). Нельзя сказать, что у нее отсутствовали сексуальные желания, однако ее роль заключалась в другом: на ней, на ее чистоте и целомудрии держалась вся частная жизнь ее семьи. А вот говорить о том, что женщина асексуальна и ей не следует реагировать на сексуальные предложения, начали уже в XIX веке. То есть начиная с раннего Нового времени появляется контроль за женской сексуальностью, который усиливается в XVIII веке, а в XIX веке становится культом.

Внутренней чистотой, добродетелью и целомудрием должна обладать женщина, на которой мужчина может жениться. С одной стороны, такое представление улучшило репутацию женщин: прежде «порождения дьявола», теперь они становятся невинными. Чистота женщины – источник вдохновения порядочного мужчины для контроля своих низменных аппетитов. К тому же культ чистоты предполагал ослабление родительской власти, поскольку стали считать, что «хорошая» женщина никогда бы не выбрала сексуальную независимость. Он также был способом предотвратить развитие феминистских идей, не прибегая при этом к возращению строгих патриархальных пережитков.

Таким образом, развивается мысль, что брак, основанный на любви, в котором жена остается дома под защитой и поддержкой мужа, – рай на земле. Надо признать, что многих женщин это устраивало, и они нашли в этом возможность избежать борьбы за привилегии (что считалось занятием исключительно мужским) в публичной сфере и заявить о своем высоконравственном облике. Этот облик поддерживала одежда: к концу XIX века средний вес дамского туалета был около 16 килограммов. Вместе с тем женской страстью была признана любовь не к мужу, но к дому, детям и домашним хлопотам. Фригидность равнялась добродетели. Почитание любви, брака и дома вышло на небывалый уровень (и дом в данном смысле – не только домашний очаг, а также семейное древо и социальные связи).

Дом считался почти священным местом. Жена «хранила домашний очаг» и не позволяла мужчине поддаваться врожденному эгоизму.

Писатели Европы и Америки говорили об уникальной роли женщины за счет ее влияния в домашней среде. Только женщина могла открыть мужу глаза на ошибки и воззвать к его совести. Но была и обратная сторона этого процесса: женщины часто считали, что при всей их добродетели права на рассуждение и решение вопросов общественной значимости у них нет.

Женщина стала моральным компасом, ведущим за собой мужа. Если раньше на протяжении веков мужчина был главой семьи, но не ее частью (представителем семьи во внешнем мире, в публичной плоскости), то в XIX веке деятельность за пределами дома считалась морально неоднозначной, а все устремления были сфокусированы на доме, на домашнем очаге, на святилище. Что это дало? Мужчины высшего и среднего классов переосмыслили свою роль. Их деятельность получила ориентацию и на семью: появилось внимание к детям и к женам. Было переосмыслено понимание того, как должна развиваться семья. Мужская добродетель потеряла политические смыслы (характерные для XVIII века) и обрела личные. Добродетельный мужчина – тот, кто предан жене и детям и лишь потом заботится о месте в обществе.

После середины XIX века медовый месяц стал временем только для супругов, возможностью уединиться и отделиться от общества, избавиться от необходимости посещать многочисленных родственников.

Однако и тут имеются оговорки: концепция, при которой в средних и высших классах мужчина брал на себя функцию «кормильца», а женщина – «домохозяйки», требовала, чтобы бо́льшая часть низших слоев от этого отказывалась. Иначе кто будет обслуживать дома более знатных особ? Женщины, которые не могли прожить на доход своих мужей, работали домашней прислугой или становились частью дешевой рабочей силы на фабриках.

Пока что ситуация выглядит не так уж плохо, но нераскрытым остается один момент: что было с женщинами, которые не реализовывали себя как добродетельные жены и матери? Женщина, которая упала с пьедестала чистоты и целомудрия, больше не могла туда вернуться – она считалась недостойной представительницей своего пола. Существовали также консервативные заявления в духе «между домохозяйкой и проституткой нет середины». За женщиной пристально следили, и не было ни малейшего шанса, что какой-то неосторожный поступок можно было упустить. Историк Йозеф Эмер в конце XIX века говорил, что в немецком среднем классе мужчина отказывался жениться на девушке, если она разрешала ему вступить с ней в сексуальный контакт до брака. А ведь век до этого подобное уже считалось нормальным!

Любой малейший намек на сексуальность вызывал опасения. Был даже случай «девственной нимфомании», который поставил один бостонский врач.

Именно викторианская концепция брака стала революцией в отношениях между мужчиной и женщиной: были впервые предприняты попытки сделать брак ключевым событием в жизни людей, а любовь между супругами – главным центром их эмоций и обязательств. В долгосрочной перспективе это оказалось неудачной затеей, потому что стало серьезной нагрузкой для института брака.

От концепции XVII–XVIII веков, согласно которой любовь – разумное, рациональное чувство, которое возникает после того, как человек выбрал себе потенциального партнера, произошел переход к новому пониманию. Отныне любовь возвышена, она идет от сердца, в ней нет места рациональности. Партнер становился идолом, которому нужно было поклоняться.

Это спровоцировало появление определенных представлений в обществе.

Популярной фразой Викторианской эпохи стала «лучше быть одинокой, чем несчастливо замужней», – и женщины, не найдя свой романтический идеал любви, следовали этой идее.

Сторонники идеи брака по любви были и сторонниками ослабления ограничений на развод. Ведь союз без любви безнравственен, а значит, должен быть расторгнут без позора. И это действительно привело к либерализации бракоразводного законодательства.

Многие женщины считали, что их собственные браки основаны на взаимном уважении, несмотря на законную власть мужей над ними. Поскольку нравственность считалась исключительно женским качеством и люди думали, что женщин нужно защищать от порочного мира, некоторые решили развить эту мысль. Тогда некоторые женщины начали бороться за свои политические права – не потому, что были равны мужчинам, а потому, что духовно были лучше их. Женщины начали осуждать моральные недостатки мужчин. К концу века женщины-реформаторы были убеждены, что они должны применять свои навыки ведения домашнего хозяйства на благо общества и для искоренения зла в мире.

К чему все это: за концепцией святости брака и женской чистоты скрывались куда более серьезные вещи, изменившие викторианский брак и гендерные роли. При этом идея абсолютного равенства между мужчинами и женщинами получила незначительную поддержку. Немногие отказались от старых ценностей и убеждений.

Ну и самое пикантное напоследок: если сексуальность подавлялась, то нужно было куда-то выплескивать свои чувства. Поэтому более близкая дружба со своим полом не вызывала удивления, поскольку люди не понимали сексуальных оттенков, не придавали каким-то действиям особое значение. Тем временем «друзья» вырезали свои инициалы на деревьях, ревновали, держались за руки, ставили цветы перед портретами друг друга и с нетерпением ждали предстоящей встречи. Это характерно не только для женской дружбы: мужчины тоже имели больше физического контакта друг с другом, нежели сейчас, и даже могли делить постель (без сексуального подтекста). Только в конце XIX века физическое проявление привязанности стало интерпретироваться как гомосексуальность, а в начале XX века пылкие отношения между женщинами стали считаться ненормальными. В викторианском обществе о гомосексуализме знали; несмотря на всеобщее осуждение подобных контактов, признание однополой привязанности нормой позволило устанавливать более размытую близость, чем, например, в XX веке.

При всех этих допущениях и трансформации института брака, уходу от полного доминирования мужчины и расширению прав женщин викторианцы сопротивлялись: многие считали, что это поставит под угрозу саму идею брачного союза. Жены имели возможность просить у мужчины об одолжении, и порядочные мужья могли оказать им услугу – иначе у женщин не было возможности добиваться своего. И они оказались вынуждены приспосабливаться к этим реалиям. Их благополучие зависело от находившегося рядом мужчины, и, справедливости ради, действительно многие были любимы своими мужьями, а те с радостью давали им определенную свободу. Но это не отменяет того факта, что женщина вынуждена была сдерживаться и скрывать свое разочарование, поскольку тогда она могла бы расстроить мужа, в ответ на что тот ужесточил бы условия ее существования.

В этих обстоятельствах женщина должна была сдерживаться, и это неизменно отражалось на ее отношениях с мужем, вызывая чувство отчуждения. В дневниках и письмах оды семье и дому могли быть совершенно абстрактными – просто потому, что так должно было быть. Женщины писали, что плакали от одиночества. Эмоциональная близость в браке подвергалась серьезным испытаниям.

Помимо этого, культ женской чистоты привел к тому, что мужчина очень четко разделял понимание хорошего секса и хорошей женщины. Многие мужчины не могли думать о своей жене в сексуальной плане: это вызывало у них чувство вины. Многие старались бороться со своими сексуальными желаниями в связи с нравственными нормами того времени, но так или иначе за удовлетворением потребностей шли к проституткам, которых считали меньшим злом, нежели мастурбацию. Конечно, были и случаи счастливых браков, безусловно. Однако многие все же страдали от провозглашенных идеалов.

Для женщин это тоже породило проблему: они испытывали отвращение к сексу. А если они наслаждались, то чувствовали за это вину, поскольку «неумеренная страсть» унижала их достоинство. Мужчины тоже считали неестественным, если женщина получала слишком много удовольствия от секса.

Все это привело к тому, что в обществе произошел необычайный взлет порнографии и проституции. А к концу XIX века огромной проблемой мужчин среднего класса стали венерические заболевания, которые те получали от проституток.

К концу XIX века многие молодые люди из рабочего класса принялись открыто отвергать консервативные идеи, и некоторые из них начали вступать в сексуальные отношения.

Движение за права женщин также выступило с критикой существующих основ отношений между мужчиной и женщиной. В 1880-х годах радикальные сторонники движения настаивали, что тысячи женщин оказались в ловушке репрессивного брака. Улучшение правового статуса женщин начало укрепляться, движения за женские права – расти.

Традиционные патриархальные ценности подверглись нападению, и на сцену выходила новая женщина – та, что могла самостоятельно принимать решения как в браке, так и вне его.

Глава 4

Секс

Стоит признаться, что нам в XXI веке интересно, как люди раньше занимались сексом. Может, были какие-то секс-скандалы, как сейчас? Или люди экспериментировали со своей сексуальностью и пытались «найти себя»? Да и вообще был ли секс в истории? Отношение к сексу на протяжении веков было абсолютно разным.

Секс в истории, конечно, был, иначе мы бы с вами его не обсуждали.

Но уровень сексуальной активности в конце XX века все же был выше, чем, например, в раннее Новое время. Например, общий уровень гигиены был крайне низким. Известный своими мемуарами Сэмюэл Пипс[106], английский чиновник, никогда не мылся до февраля 1664 года, когда его жена попала в баню, а потом отказалась принимать его в свою постель, пока он не помоется в горячей воде. Тофэм Боклерк[107], человек остроумный и обаятельный, тоже был удивительно нечистоплотен. Его жена, леди Диана[108], спала отдельно от него и ежедневно меняла простыни. Большинство людей в XVI–XVIII веках относились к гигиене без должного внимания – по крайней мере, в привычном для нас понимании. Существует мнение, что пренебрежительное отношение к гигиене было больше распространено в Англии среди женщин высшего класса, нежели чем в другой стране, и это влияло и на восприятие их сексуальности. В середине века Джон Шеббир[109] подтверждал, что скрытые части тела англичанок более запущены, чем в регионах Италии, а Мэри Уолстонкрафт утверждала, что среди англичанок отношение к чистоте серьезно запущенно. И даже в середине XIX века доктор Уильям Эктон заявлял, что женщины моют все, кроме своих половых органов. Англичане, например, абсолютно не понимали назначения биде, которое появилось во Франции в начале XVIII века, но, скорее всего, такое отношение к гигиене было связано с моральными соображениями. Чистота, вероятно, ассоциировалась с сексуальной прелюдией и оральным сексом.

Помимо чистоты, на количество сексуальной активности влияло и здоровье. Всевозможные расстройства делали секс болезненным или неприятным: женщины страдали от гинекологических заболеваний, например от лейкореи[110] (как маркиза де Помпадур), воспалений, вагинальных язв и т. д. Есть документальные свидетельства, что среди мужчин и женщин были распространены расстройства желудка. Многочисленные кожные заболевания (экзема, гнойные язвы и пр.) тоже не добавляли сексуального желания. И, наконец, постоянный риск венерических заболеваний, которые распространялись благодаря проституции.

У бедняков сдерживающих факторов было больше: гигиена, например, была значительно хуже (вдумайтесь, постельное белье представители низов среднего класса меняли максимум три раза в год); плохое питание вело к снижению сексуального аппетита из-за дефицита калорий; многочисленные моральные табу.

Чем беднее были люди, тем менее изобретательными они были в сексе.

Сексуальная активность в период раннего Нового времени описывалась так: «мужчина сверху, женщина снизу, небольшая прелюдия, быстрая эякуляция, равнодушие к женскому оргазму». Это демонстрирует абсолютное пренебрежение к женской телесности.

Страх нежелательной беременности выступал как средство контрацепции среди представителей всех слоев населения. К тому же наиболее распространенным методом контрацепции был прерванный половой акт – опять же, сдерживающий фактор, который требовал огромного количества самоконтроля.

Подчеркнем еще и тот факт, что большинство браков до XVIII века заключалось не из чувственных соображений, а потому говорить о шансах на взаимно удовлетворяющие сексуальные отношения в некоторой мере бессмысленно.

Таким образом, сложно ответить на вопрос о количестве и качестве сексуальных отношений в ту эпоху: очевидно, даже среди элит сдерживающих факторов сексуального поведения было крайне много.

В то же время идея о безграничности женского сексуального желания существовала еще с II века н. э. А вот идея о незаинтересованности «хорошей женщины» в сексе – порождение XIX века.

На сексуальное поведение влияло много факторов: и интервал между возрастом половой зрелости и средним возрастом вступления в брак (у высших слоев этот разрыв на протяжении XVII–XVIII веков только увеличивался), и идея романтической любви, которая шла вразрез с сексуальными отношениями, но преобладала в культуре (и только к началу XVIII века начала действительно воплощаться в жизнь), и, наконец, доминирующее влияние христианства, которое стремилось ограничить функцию секса до деторождения. Вплоть до XVII века эти ограничения серьезно влияли на жизнь людей.

Информацию о сексуальных практиках в раннем Новом времени найти достаточно сложно, поэтому наиболее достоверными источниками стали медицинские трактаты и теологическая литература. Как таковых сексуальных руководств тогда не было – это скорее смесь вымысла и фактов о физиологии. Зато существовали и шутки в большом изобилии, и судебные протоколы, и эротические стихи, и трактаты по анатомии. Появление такого рода литературы – следствие развития книгопечатания. Так, Роберт Бёртон, например, обсуждал эротическое безумие в «Анатомии меланхолии»[111] в 1621 году. Самое популярное руководство по сексу – «Секреты поколения». Нужно понимать, что оно далеко от реальных пособий: виды и способы сексуальной прелюдии, позиции для половых актов или способы его продления в нем не рассматривались – все-таки это не французская порнографическая литература и не «Позы» Аретино XVI века.

Зато «Секреты поколения» полны разного рода фактов: например, начало менструации определялось возрастом 14–15 лет, а начало мужской сексуальной активности предполагалось в 16–17 лет, которая достигала пика между 45 и 55 годами. Описывались половые органы, и было отмечено, что без стимуляции «места венерического наслаждения» женщины не желают «брачных объятий». Содержались и ценные советы: например, медленно отделяться друг от друга после полового акта, чтобы не мешать процессу зачатия, или воздерживаться от кашля и чихания сразу после полового акта – по той же причине. На фоне исследования клитора появилась теория о способности женщины к множественным оргазмам: это развило идею, что женщины, хоть и слабее мужчин, в сексуальном аппетите превзойдут нескольких мужчин вместе взятых. Сексуальная ненасытность женщины могла отражаться в браке: например, по бледности мужского лица, впалым щекам и худым икрам могли сделать вывод о том, что дома мужчину часто соблазняли (предположение Афры Бен, английской писательницы XVII века). Основа такого предположения кроется в восприятии мужской спермы: она считалась необходимой для психического и физического здоровья, а потому и выходить должна была в умеренных количествах. Отсюда же, в частности, убеждение, что мужчинам не стоит рано жениться, иначе можно так ослабнуть, что жизненные силы вмиг уйдут. Швейцарский врач XVIII века Самюэль Тиссо утверждал, что потеря 1 унции спермы (около 29 мл) равна потери 40 унций крови (около 1 л крови).

Еще один аргумент в пользу умеренности заключался в том, что конституция ребенка зависела от состояния родителей в момент зачатия: сексуально истощенные отцы и изнасилованные жены производили на свет слабых детей. То есть половой акт должен был происходить между отдохнувшими людьми, находящимися в хорошем состоянии тела и духа.

На протяжении Нового времени советов об умеренности было много: рекомендовали отказ от секса в период менструации (приводило к появлению больных детей) и на последних стадиях беременности (из-за риска раздавить плод), а также абсолютное воздержание в летний период, чтобы избежать чрезмерной нагрузки.

Также не рекомендовалось заниматься сексом во время грудного вскармливания – и это было одной из причин, почему мужья заставляли отдавать детей кормилице.

Путь к успеху – умеренность. Теория Галена о четырех жидкостях[112] была крайне авторитетной, к тому же сам Гален уже в II веке н. э. заявлял, что долгое сохранение семени превращает его в яд и приводит к болезням. Врачи Нового времени придерживались этого мнения, но крайностей было не избежать. Даниель Дефо[113], например, был убежден, что чрезмерная сексуальная активность ведет к параличу, худобе, бледности, эпилепсии и импотенции в старости. А Дэниэл Роджерс в своей книге «Супружеская честь» в 1642 году предположил, что одного полового акта в неделю достаточно для хорошего здоровья. Другой вопрос состоит в том, действительно ли сексуальная сдержанность имела такие масштабы. Вероятнее всего, нет – и это можно увидеть на примере отношений в высших кругах Франции.

Многие ограничения были связаны с религиозностью: например, секс в воскресенье считался табу даже в Англии конца XVIII века.

В этот день респектабельные пары посещали церковные службы. В Викторианскую эпоху запрет на секс по воскресеньям был частью жизни среднего класса.

Теологи обращали и строгое внимание на сексуальные сценарии: отвергались любые позиции, кроме миссионерской – «мужчина сверху». Нельзя было находиться в позициях, имитирующих положение животных, или допускать, чтобы женщина становилась активным партнером, поскольку сила тяжести могла попрепятствовать шансам зачать. Церковь также запрещала анальный и оральный секс – в реальности, конечно, это не соблюдалось.

К концу XVII века литературы с советами стало больше. В 1696 году была опубликована Tableau de l’amour conjugal[114] за авторством одного врача, которого можно назвать самым популярным в Европе гидом по сексу (к 1800 году эта книга выдержала 31 переиздание на французском языке, а также была переведена на английский, немецкий, голландский и испанский языки!). Ее автор, известный французский врач Николя Венетт, наоборот, восхвалял гениталии и говорил, что они созданы Богом, а потому их надо прославлять[115]. Человека он считал самым похотливым созданием, поскольку он расположен к любовным утехам в любой час и любое время года. Он же предостерегал от аскетизма, поскольку это могло сделать гениталии непригодными для секса. Некоторые медики поддерживали идею добрачного секса – и Венетт был одним из них. Он считал, что худшее, что может случиться, – жениться на женщине, которая боится секса, поскольку это могло привести к расторжению отношений (путем акта о совместном проживании). По такой причине, по мнению Венетта, парам можно было осматривать друг друга обнаженными или назначать для этого лиц, которые бы убедились в отсутствии препятствий для продолжения рода. Он же выступал за использование эротики для возбуждения: старые или «холодные» мужчины так могли бы пробудить свою страсть – помогали гравюры, истории, картины и даже статуи. Прогресс, да и только! Еще из интересного: у Венетта смешивались изречения святого Иоанна Златоуста с весьма непристойными рассказами об африканских эротических практиках. А еще он давал советы по восстановлению девственности. Медицинские трактаты также подчеркивали, что для хорошей сексуальной жизни нужно иметь крепкое здоровье, а в качестве лечения импотенции назначали физические упражнения, правильное питание и жизнерадостность[116]. Все, чего не хватает человеку в XXI веке.

Наряду с такими текстами было еще и множество других: кто-то делал акцент на излечении венерических заболеваний (актуально!), кто-то – на гинекологических тайнах и т. д. Уже упомянутый Венетт рассматривал либидо как показатель физического и ментального здоровья. Он же считал сексуальную активность терапевтическим средством: она помогала при меланхолии, истерии и хлорозе[117] («зеленой болезни»).

Несмотря на местами позитивное отношение к сексу, нужно понимать, что половой акт в первую очередь был нацелен на рождение детей, поэтому сексуальные практики и вариации сексуального поведения одобрялись или не одобрялись в зависимости от достижения этой цели. Так, Венетт, например, предупреждал, что от позиции «женщина сверху» рождаются «карлики, калеки, горбатые, косоглазые и тупоголовые». Оральный и анальный секс и вовсе были за пределами всевозможных приличий. Одна лишь мысль об оральном сексе, что подчеркивалось в медицинских трактатах XVII века, вызывала отвращение.

В итоге трактаты о сексе, описывающие всевозможные запреты, могли служить еще и источником вдохновения, поскольку содержали подробные описания вариаций сексуального поведения.

Средоточием здоровой сексуальности была деревня, поэтому аристократы, которые заботились о сексуальном здоровье, могли обращаться за помощью к жителям сельской местности. Леди Сэвилл, например, обнаружив, что ее сын был гомосексуалом, отвезла его в деревню, чтобы он провел время со здоровыми деревенскими женщинами[118].

Что интересно: в Елизаветинский период в Англии наблюдалось огромное количество судебных дел в церковных судах, связанных с сексуальными преступлениями. Блуд, прелюбодеяние, педофилия, кровосмешение, скотоложство, двоеженство – все это можно найти в судебных актах. Никто не отменял клеветничества, но тем не менее наличие этих разбирательств позволяет сделать вывод о сексуальной распущенности общества той эпохи. И все же распущенность не была повсеместной: она сочеталась со строгим контролем и санкциями за нарушение общепринятых норм.

Наказания были не слишком суровыми: например, за добрачную беременность – открытая исповедь в церкви в воскресенье или во время заключения брака. Двоеженство в Англии, однако, не считали преступлением вплоть до 1603 года, а вот педофилия и скотоложство наказывались смертной казнью[119]. Также особо порицалось рождение внебрачного ребенка: отец должен был содержать его, а до 1700 года и мать, и отца могли раздеть до пояса и гонять плетьми.

Сочетание распущенности и целомудрия перешло и в XVIII век: невинная девушка могла бездумно, по незнанию поставить себя в щекотливое положение или же быть соблазненной беспринципным авантюристом (например, врачом-акушером). Притом девушка могла не понимать обычных жизненных реалий: красивыми словами ее соблазнял повеса, и она шла на поводу у сердца, забывая о различии между добродетелью и пороком. Благоразумие, добродетель и религиозное воспитание было слабой защитой от искусства соблазнения, лести и данных мужчиной обещаний.

Девушка, которую лишили невинности, не могла претендовать на успешный брак – это было ее главной проблемой и наказанием.

Вина за соблазнение, конечно, лежала на соблазнителе, но именно женщина становилось «испорченной», потому что в случае отказа мужчины жениться на ней она теряла свою ценность на брачном рынке. Некоторые мыслители шли дальше и утверждали, что за актом соблазнения неизбежно шло занятие проституцией, поскольку девушка, лишившись защиты своей семьи, могла оказаться в отчаянном финансовом положении, особенно если забеременела в результате внебрачной связи. Существовало представление, что соблазнение – обязательно действие, совершаемое мужчинами из высших слоев по отношению к женщинам более низкого социального ранга. Дискуссия о соблазнении велась среди мужчин, и мало внимания здесь было уделено мнению женщин, так как они не могли легитимно выразить свои страдания и зачастую романтизировали разрушившего их будущее соблазнителя.

В последней трети XVIII века началась еще одна кампания против акушеров-мужчин: один из аргументов – аморальность разрешения другому мужчине оставаться наедине с женщиной и осматривать ее половые органы[120]. Даже перемещение женщины в ее постель считалось опасным: для этого стоило позвать мужа пациентки, иначе врач мог возбудиться от прикосновения к женщине. Любые предположения, что глубоко беременные женщины могут меньше привлекать малознакомых мужчин или что профессионализм сильнее полового влечения, резко отвергались. Объяснялось это тем, что мужчина-акушер не способен оставаться безучастным к женским прелестям. Кроме того, искушению могла поддаться сама женщина. Писали и о том, как акушеры рассказывали своим друзьям о прелестях пациенток, – в общем, рассказов об опасности было много. Но самая главная опасность – мужчины-акушеры пришли в Англию из Франции, страны свободных нравов.

Во время правления Карла II внебрачная сексуальная свобода расцвела и стала крайне популярной, как и во Франции в аналогичный период. Сексуальная вседозволенность – отличительная черта, модное веяние эпохи. Супружеская измена – выражение с негативной коннотацией – было заменено на слово «галантность», ставшее эвфемизмом измены. Тогда же появилась и литература, центральной темой которой было прелюбодеяние – дань моде и времени. В течение всего XIX века измена была распространенным явлением. Жены при этом зачастую были равнодушны к изменам своих мужей. Если муж мог подать иск на того, кто соблазнил его жену, и впоследствии получить денежную компенсацию и развод, то жена не могла сделать того же – она не имела на то права. Тем не менее женщины не сдерживали себя в отношениях с мужчинами. Измены были одинаково характерны для обоих полов. Например, Эмили Лэмб[121], графиня Каупер, имела длительный роман с лордом Пальмерстоном, за которого вышла замуж после смерти мужа. Дети, которые появлялись в результате таких отношений, необязательно были изгоями общества, хотя и редко могли претендовать на долю в имуществе.

По мере изменения отношения к браку менялось и восприятие сексуальных отношений, а потому к середине XVIII века на первый план вышел чувственный идеал[122]. Английская аристократия наконец признала чувственные потребности.

Ежемесячное издание Town and Country Magazine[123] представляло своим читателям подробные отчеты о сексуальной жизни известных людей. Была в них интересная закономерность: девушки, которые в обмен на денежное пособие становились любовницами аристократов и богатых джентльменов, в большинстве своем были женщинами из состоятельных, но обанкротившихся семей. Содержание было для них практически единственным способом поддерживать привычный образ жизни. Это могли быть дочери обедневших адвокатов или священников, вдовы офицеров, дочери торговцев и врачей. Эти девушки были не просто привлекательны, но и хорошо воспитаны, а также имели хорошее образование – и они становились любовницами. Более того, в конце XVIII века авторитетные английские газеты, например The Herald[124], открыто публиковали объявления мужчин о поиске «подруги».

В высшем обществе не только мужчины могли изменять: если девушка была явно несчастна в браке, женатые мужчины и холостяки предлагали ей свое утешение.

В какой-то момент женская неверность стала скорее легким модным пороком, который охватил Европу и дошел до России. Моралисты винили в этом и иностранные веяния (бедные французы!), и упадок религии, и воспитание с акцентом на украшение женского тела (и, как следствие, сексуализацию), а также превосходство страсти над привязанностью. Жены могли спокойно принимать незаконнорожденных детей своих мужей – не только в Англии, но и в России. Незаконнорожденные и законные дети общались друг с другом, а мальчики-бастарды получали прекрасное образование и спокойно достигали социальных высот. Девочкам приходилось сложнее: очень немногие из них (как, например, Мария Уолпол, незаконнорожденная дочь сэра Эдварда Уолпола, которая второй раз вышла замуж за младшего брата короля Георга III, герцога Глостерского; король, впрочем, этим браком был крайне недоволен) могли добиться успеха в свете.

И даже в XVIII веке некоторые разговоры в Англии – после того, как дамы покидали комнату, – могли быть чрезвычайно свободны, о чем свидетельствует французский писатель Франсуа VI де Ларошфуко. Во Франции, например, такой практики не было.

Несмотря на все это, женщина конца XVIII века уже знала о наличии сексуальных желаний. Более того, из переписок можно увидеть, что сексуальная страсть стала неотъемлемой составляющей браков (благодаря концепции брака по любви) – и к неверности часто вело угасание этой страсти. В женских журналах, например в Lady’s Magazine, в 1770-х годах говорилось, что сексуальное желание, с одной стороны, эфемерно, а с другой – служит важным компонентом брака, а потому жена должна делать все возможное, чтобы его сохранить.

В XIX веке медики пошли дальше: например, появилась теория о физической опасности порнографии. Логика была такой: похотливые мысли и воображение стимулировали приток крови к половым органам, что оказывало влияние на мозг, создавая большую нагрузку на нервную систему. Иначе говоря, неизбежный результат чрезмерного сексуального желания – безумие. К концу века вклад в эти идеи внес Уильям Эктон: он был убежден, что женщины равнодушны к сексу и их безразличие предопределено божьей волей, чтобы предотвратить чрезмерное расходование жизненной силы мужчиной. Женщина соглашалась подчиниться мужу только из страха, что он бросит ее ради куртизанки. Мужчины же видели это нежелание и пытались как можно быстрее закончить половой акт – так нервная система почти не страдала. Были и еще более радикальные идеи: например, что куннилингус и фелляция вызывают рак, а анальный секс приводит к еще большим страданиям[125]. Более того, если у кого-то, кто предпочитал такие «извращения», рождались дети, то у них тоже должны были быть извращенные наклонности.

Нежная и покорная викторианская жена считалась недостаточно сексуальной. Она не знала ничего о своей физиологии и была невинна не только физически, но и духовно, воспитывалась в духе пассивности, была утончена и стремилась к духовности. Даже если женщина не испытывала отвращения к сексу, то все равно нуждалась в деликатном обращении – викторианские мужья в большинстве своем были плохо к этому подготовлены. В 1894 году доктор Элис Стокхэм сказала, что любой муж, который требует полового акта с любой другой целью, кроме зачатия детей, превращает свою жену в проститутку. В целом общее мнение было таким: муж не должен навязывать свои животные желания жене больше необходимого. Раз в месяц – предпочтительнее всего, раз в неделю – если ситуация была отчаянной и нужно было срочно зачать, и никогда – во время менструации или беременности. Поэтому многие мужчины считали, что оказывают жене услугу, если, не справившись с желанием, переносят его в другое место и прибегают к услугам куртизанок. У этого действия даже было медицинское объяснение: половой акт вреден, если он избыточен, но уже не так опасен, если он совершается просто и не требует эмоциональных затрат. То есть секс с проституткой, в котором не было страсти и любви, наносил меньший вред здоровью, чем секс с женой. Отсюда расцвет проституции: есть основания полагать, что официальная статистика была сильно искажена.

Подавленная сексуальность воплощалась не только в табуированности информации о сексе, но и в существовании двойственных взглядов на сексуальное взаимодействие. Сексуализировалась даже мебель – по этой причине в домах часто прикрывали ножки мебели. В наше время это может прозвучать странно, но в Викторианскую эпоху ножки мебели приравнивались к человеческим ногам и наделялись своеобразной сексуальной харизмой. Как результат – повышение интереса к ногам и их упоминание во всевозможной порнографии.

Секс был тайной: способы возбуждения приобрели невероятные воплощения. Например, в 1870-х годах в Стейлибридже Сэмюэл Паркинсон был привлечен к ответственности за выставление на продажу кондитерских изделий с изображенными на них непотребствами[126]. Так, на его кондитерских изделиях были обнаружены изображения мужчин и женщин в неприличных позах. Или, например, для английского рынка было изготовлено несколько непристойных часов, на которых механизм приводил в действие изображенных во время полового акта мужчину и женщину. Владельцу этих часов не повезло: у него их украли, а когда полиция нашла вора, то вынуждена была конфисковать предмет интерьера. Что уж говорить, например, о булавке для шарфа холостяка, содержащей секретные фотографии хорошеньких женщин – возили их из Бристоля. А за шесть шиллингов можно было научиться целоваться благодаря пособию «Все о поцелуях», содержащему 100 иллюстраций.

Ровно так же была распространена и проституция. Многим женщинам она виделась единственным доступным вариантом обеспечить себе достойную жизнь. Центром притяжения для девушек, желавших обеспечить себе жизнь, были Париж и Вена – и вторая, вопреки мифам, пользовалась большей популярностью. Однако именно в Париже периода Второй империи[127] были самые выдающиеся куртизанки. Полусвет на периферии императорского двора был пристанищем для девушек, которых маркиза де Помпадур сочла бы вульгарными, однако они без проблем находили любовников среди банкиров, финансистов, офицеров и аристократов. Приезжавшие русские великие князья и османские паши тоже не могли перед ними устоять. Пока викторианские жены придерживались своей морали, известнейшие куртизанки блистали в Париже.

Одной из них была Кора Перл[128], обязанная своим положением влиятельным покровителям, в частности молодому принцу Вильгельму Оранскому и принцу Наполеону – двоюродному брату Наполеона III. Она танцевала обнаженной на ковре из орхидей и купалась за ужином перед гостями в серебряной ванне с шампанским. Ее блеск затмевал и акцент, и минимальный словарный запас, и ее откровенность. В Лондоне тоже существовал полусвет, но он не шел ни в какое сравнение с парижским. Куртизанки не ожидали, что их примут в приличном обществе, – только некоторым из них удавалось под видом респектабельности сохранить свою честь.

Лишь по-настоящему блистательная девушка могла рассчитывать на собственный дом на бульварах Парижа. Рангом ниже стояли высококлассные бордели – амстердамский «Фонтан» был самым роскошным борделем XIX века. В нем, помимо частных комнат, находились ресторан, танцевальный зал, кафе и бильярдная, в которой девушки играли в обнаженном виде.

В европейских странах бордели на самом деле были похожи на тюрьму – особенно во Франции и Бельгии, – поскольку полицейские правила создавали почти непреодолеваемые условия для выхода из него[129]. В Берлине публичных домов не было: последние из них закрылись в 1844 году. В Лондоне в середине века также было относительно мало публичных домов. В Нью-Йорке работал ресторан Жозефины Вуд на Клинтон-Плейс, в котором трудились девушки в вечерних платьях, а единственным напитком было шампанское. Никому, кроме аристократов, не разрешалось переступать порог.

В Лондоне, в Вест-Энде, однако, располагались «дома отдыха», куда можно было привести клиента для времяпровождения. Туда же замужние женщины могли привести своего любовника.

Куртизанок можно было найти в театре или встретить в салоне – это самые распространенные места. Помимо этого, были еще игорные дома и разнообразные ночные заведения.

Рост проституции повлек за собой и рост венерических заболеваний. Невежественные мужчины могли не обращать внимания на первые симптомы и передавать заболевания проституткам, которые распространяли их дальше.

Медицина была бессильна: по большей части врачи даже не отличали сифилис от гонореи, принимая последнюю за раннюю стадию сифилиса. Обе болезни лечили с помощью ртути, но эффективна она была только против сифилиса. Врачи же винили в эпидемии венерических заболеваний эпидемию безнравственности. Задача поставить всех проституток на медицинский контроль была невыполнимой даже в континентальной Европе, где велся учет представительниц этой профессии. Всегда оставались «любители» и те, кто не был оформлен. В Великобритании не делалось и этого, а потому с помощью законов о заразных заболеваниях 1864, 1866 и 1869 годов они попытались решить проблему. Фактически данные законы привели к необходимости вести реестр проституток, а полиции полагалось определять, кто в нем должен фигурировать. Профессионалки и работницы борделей были более ответственны в вопросах здоровья, а потому проходили регулярный осмотр, но любительницы и уличные проститутки, которые уже были больны, этого, разумеется, не делали – у них не хватало либо денег, либо времени, либо и того и другого. Их можно было только поймать с поличным или полагаться на слухи. Последнее вело к многочисленным судебным ошибкам. После общественного протеста законы были приостановлены в 1883 году и отменены в 1886. В 1885 году внесли поправки в уголовное законодательство: в итоге нелегальной считали не проституцию, а сводничество и содержание публичных домов – до этого проституток задерживали только в случае жалоб[130]. Впоследствии, правда, организованная проституция стала преступлением, что было неизбежно, учитывая то, что ей стали промышлять преступные группировки.

Одним из следствий венерических заболеваний стало увлечение девственными проститутками (поскольку их можно считать здоровыми). Даже существовал миф, что половой акт с девственницей излечивает от венерических болезней (как вы можете понять, это приводило только к дальнейшему их распространению через недавнюю девственницу).

В начале XIX века цена за такую услугу доходила до 100 фунтов стерлингов, но уже в 1880-х годах упала до 5 фунтов, поскольку, во-первых, увеличилось предложение, во-вторых, небезосновательно появилось подозрение, что не каждая девушка была непорочной. Некоторые бордели специализировались на предоставлении девственниц, которых находили на вокзалах (поскольку туда прибывали поезда со всей страны) и в лондонских парках, а также привлекали гувернанток и продавщиц. Не все они были корыстными: некоторые до конца не осознавали, что с ними произойдет. Бордели с такой специализацией находились отдельно от других публичных домов и часто были хорошо звукоизолированными. В некоторых борделях были свои врачи, которые выдавали особо требовательным клиентам заключения о наличии девственности.

Мужчины, естественно, не знали всех тонкостей: для них показателем непорочности являлось лишь кровотечение, а потому научиться имитировать девственность было в интересах женщин (в этом, кстати, помогли средневековые трактаты Авиценны и Альберта Великого, ставшие руководством для цирюльников, владельцев бань и проституток на пенсии, которые помогали молодым имитировать девственность). Методы были просты: ввести во влагалище кусочек губки, пропитанный кровью. Более сложный вариант – наполненный кровью рыбий пузырь – давал более драматичный эффект за счет количества крови. Иногда предлагались методы страшнее: кровососущие пиявки или осколки битого стекла.

Сокращение влагалища – тоже важная часть «ритуала». Иногда приходилось его сшивать, но в большинстве своем использовались вяжущие средства, например пар от уксуса, а также настойка мирры или желудей. В некоторых публичных домах девственность восстанавливали несколько раз в неделю.

Порой мужчинам было недостаточно девственницы – они требовали еще более молодых девушек. Во Франции законы были достаточно строгими, но в Англии, например, существовали и детские бордели, в которых работали подростки 14–15 лет (близкие к совершеннолетию по меркам того времени). В течение XIX века спрос на детей, занимающихся проституцией, рос: мужчины требовали все более экзотических сексуальных сценариев. Некоторые находили особое возбуждение в том, что девушка была юна телом, но грешна душой. Кроме того, внимание мужчин привлекали и мальчики, но об этом вы прочтете чуть позже.

Некоторые особо добродетельные люди относили к проституткам не только людей, занимавшихся ею, а всех незамужних женщин, которые не были невинны. Это не значит, что история врет: дам, продающих свое тело, было более чем достаточно[131].

Самые известные места для получения услуг от дам легкого поведения в Лондоне – Ковент-Гарден и Стрэнд, хотя девушек можно было встретить и на других улицах.

Содержанка имела возможность повысить свой социальный статус – иногда любовники женились на них. Так, Чарльз Джеймс Фокс[132] женился на миссис Элизабет Армистед[133] в 1796 году, после 10 лет совместного проживания, а еще через 7 лет после женитьбы объявил об этом публично. В 1776 году она была упомянута в журнале The Town and Coutry Magazine, где ее назвали «прославленной Таис»[134], а в 1783 году этот же журнал причислил ее к светским львицам (первоклассным куртизанкам). Известной содержанкой была также Доротея Джордан[135]: у нее было несколько отношений и несколько детей, прежде чем она вступила в отношения с Его Королевским Высочеством герцогом Кларенсом, третьим сыном Георга III, в 1790 году и прожила с ним в качестве признанной любовницы 20 лет – с 1791 по 1811 год. У них было 10 общих детей, но неплатежеспособность герцога привела к тому, что миссис Джордан – как ее называли, хотя в реальности она не была замужем, – продолжила свою сценическую карьеру, чтобы иметь возможность оплачивать счета. В конце 1811 года герцог решил расстаться с любовницей ради перспективы брака с богатой наследницей Кэтрин Тилни-Лонг (ежегодный доход – 40 тыс. фунтов стерлингов), но брак не состоялся. Герцог в итоге взошел на английский престол как Вильгельм IV и дал их старшему сыну титул графа Мюнстера, младших сыновей признал как маркизов, а дочерей выдал замуж за лордов. Интересный факт: Вильгельм IV был последним членом английской королевской семьи, признавшим незаконнорожденных детей.

Двойные стандарты

Как так получилось, что женщина, с одной стороны, считалась сексуально жаждущим существом, а с другой – вынуждена была неукоснительно следовать принятым социальным нормам, которые жестко ограничивали ее сексуальное поведение? Женщина должна была вступать в брак невинной, в то время как мужчине не возбранялось иметь сексуальный опыт. Более того, женщине полагалось закрывать глаза на измены мужа, но ей прелюбодеяние было запрещено. Это было необходимо, чтобы с правовой точки зрения не возникло сомнений в законности наследников и их претензиях на титул и имущество. К тому же восприятие женщины как собственности мужчины, существовавшее до конца XIX века, подразумевало, что ее ценность уменьшается, если «собственность» используется кем-то кроме мужа.

Примером может послужить известный бракоразводный процесс между мистером и миссис Додвелл, произошедший из-за супружеской измены. Изначально мистер Додвелл потребовал в судебном порядке от Генри Бейта Дадли[136], любовника его жены, возмещение ущерба в размере 3000 фунтов стерлингов. Разгорелся нешуточный скандал: главная свидетельница обвинения, служанка Элизабет Сержант, утверждала, что первый раз застала любовников на полу во время полового акта, а через два года по состоянию белья смогла оценить, чем ее хозяйка занималась в карете с любовником. Бейт Дадли вину отрицал: сексуальные отношения между ними, может, и были, но с тех пор до начала судебного процесса прошло больше шести лет, а потому срок исковой давности уже истек. К тому же адвокат Бейта Дадли говорил, что именно мистер Додвелл поощрял жену заводить любовников, воспринимая ее только как средство для удовлетворения своих сексуальных потребностей. В итоге присяжные оправдали несчастного любовника – им потребовалось на это 12 минут. А позже Додвеллы смогли получить раздельное проживание, так как после такого унижения сложно было оправиться. Мало кто из респектабельных людей в конце XVIII века был готов пойти на дуэль, поэтому фактически единственной серьезной опасностью для джентльмена, покусившегося на честь замужней женщины, был судебный иск. Кстати, в то время даже существовала мысль, что некоторые пожилые мужчины могли жениться на молодых красавицах с целью наживы, угрожая любовникам встречей в суде.

В общем, измена женщины была скандальной и непростительной. И даже спустя четверть века, в 1825 году, сэр Джон Николлс заявил, что прощение мужем измены «было бы унизительно и бесчестно».

Мастурбация

Мастурбация сильно осуждалась церковью, но была неизбежной: возраст вступления в брак становился все выше, а стремление познать свою сексуальность оставалось. К XVIII веку церковь все еще осуждала мастурбацию, но уже не считала ее страшным грехом[137]. Эта эпоха – небольшая передышка перед усилившимся подавлением сексуальности к концу столетия и позднее в XIX веке. В 1760 году было продано 38 тыс. экземпляров девятитомного издания Onania or the heinous Sin of Self-pollution and all its frightful Consequence in both Sexes considered[138], которое имело большой успех и было переведено с английского на французский и немецкий. Очевидно, что проблема беспокоила и континентальную Европу. Уже известный нам доктор Тиссо выступал против мастурбации со знакомым аргументом – чрезмерная потеря семени. Он ссылался на ряд случаев, когда якобы в результате мастурбации юноши и девушки испытывали апатию, приступы эпилепсии, расстройства нервной и пищеварительной системы и даже, случалось, умирали. В качестве лекарств от мастурбации он предлагал скудное питание, короткий сон, энергичные физические упражнения и регулярное опорожнение кишечника. Тем не менее он, судя по всему, считал мастурбацию неизлечимым недугом. Женская мастурбация вела к тем же самым последствиям, но к ним добавлялись еще и истерические припадки, неизлечимая желтуха и маточные дрожания, которые лишали женщин порядочности и разума и делали похотливыми созданиями, к тому же больше интересующимися женщинами, нежели мужчинами.

Онанизм, как считалось, был пагубнее супружеского или добрачного блуда и вел к ухудшению умственных способностей, разрушая нервную систему.

Эти идеи, которые сейчас кажутся по меньшей мере странными, в XIX веке получили дальнейшее распространение.

На фоне роста сексуальной вольности среди взрослых в Европе проблема детской и подростковой мастурбации, наоборот, стала волновать умы людей. Это было связано с тем, что люди все чаще стремились воспитать своих детей в духе моральной чести и достоинства. Поскольку на передовой в контексте воспитания детей находилась Англия, данная проблема зародилась именно там, а затем в течение всего XVIII века распространялась по Европе. Получалось, что по мере взросления мужчины прибегали либо к мастурбации, либо к услугам проституток (средний брачный возраст мужчины был около 30 лет).

Больше всего боязнь мастурбации ударила по Германии. Тех молодых людей, которых нельзя было запугать опасностью онанизма, иногда помещали в психиатрические больницы или подвергали инфибуляции[139], в ходе которой крайняя плоть плотно завязывалась на головке пениса и крепко удерживалась железными кольцами. Не менее жестокими были и более поздние профилактические устройства от мастурбации, которые, например, запатентовывали в США.

Гомосексуалы

В Англии существовало сообщество уранианцев – викторианских поэтов, выступавших за педерастию в греческой традиции и предлагавших образованным мужчинам брать мальчиков из рабочего класса под свою защиту, помогать им, любить и направлять их. А в Нью-Йорке существовал увеселительный клуб «Золотое правило», где в уединенных кабинках сидели юноши с накрашенными лицами, высокими голосами и женственными манерами. Гомосексуальность была одним из специфических предпочтений мужчин Великобритании и США в конце XIX века[140]. Во Франции это началось раньше: гомосексуалов продолжали сжигать до 1725 года, но при Наполеоне законы были смягчены, а потому уже к середине XIX века к гомосексуальным отношениям относились с большой терпимостью (при условии, что участники таких отношений старше 21 года). В Париже были сотни жиголо, некоторые из которых зарабатывали огромные деньги (один из них по имени Андре, по свидетельствам, получал до 1800 франков в Опере во время бального сезона – для сравнения, Кора Перл зарабатывала 5000 франков за ночь). Некоторые из них носили женскую одежду и использовали накладную грудь из овечьих легких, а другие и вовсе оказывались гвардейцами.

Положение гомосексуалов в Англии было неоднозначным: с одной стороны, знакомые гомосексуалы, которых человек любил и уважал, игнорировались с точки зрения их сексуальной ориентации, в то время как по отношению к аутсайдерам и индивидуалистам (вроде Оскара Уайльда) гомосексуальность резко осуждалась.

Проблема была в отсутствии четкого определения содомии. В Англии XVIII века арестовывали и за трансвестизм, а для обвинения в содомии требовалось свидетельство третьего лица и его присутствие. В 1828 году был принят новый закон о преступлениях против личности, который, в частности, определял, что каждый человек, уличенный в педерастии, совершенной с человеком или животным, должен быть лишен жизни. То есть вопрос заключался в доказательстве проникновения – иначе говоря, анального секса. В 1861 году смертную казнь заменили тюремным заключением. Шанс сохранить жизнь подразумевал замалчивание своих сексуальных предпочтений, однако в 1885 году, несмотря на то, что закон о внесении поправок в уголовное законодательство изначально не касался гомосексуалов, была предпринята попытка добавить в закон регулирование мужской проституции. Фактически же любая связь мужчин по обоюдному согласию попадала под действие закона и вела к наказанию – лишению свободы до двух лет с возможностью приговора к каторжным работам. Следствие этого закона – не просто тюремное заключение, а опасность в один миг потерять репутацию из-за судебного разбирательства. Именно поэтому нельзя сделать вывод, что открытых гомосексуалов было невероятно много: под влиянием норм морали Викторианской эпохи бисексуалы, например, чаще всего обращались к своей гетеросексуальной части.

Со стороны христианской церкви гомосексуальность серьезно осуждалась. В реальности гомосексуальные практики не были редкостью: во Флоренции XV века многие мужчины имели сексуальные отношения с представителями обоих полов. Две трети всех флорентийцев обвинялись в содомии. Содомия во Флоренции была строго структурирована: мужчины старше 20 лет, отрастившие бороды и вышедшие из подросткового возраста, имели анальный секс с мальчиками в возрасте 14–23 лет. Эти же мужчины посещали проституток, а также в конечном счете женились на женщинах и растили детей[141].

В континентальной Европе XVI века было несколько волн преследования содомитов, которые связаны с гонением ведьм. И те и другие считались извращенцами, чье существование угрожало благополучию общества.

Уже упомянутая проблема мастурбации рассматривалась и в этом контексте: в мужских пансионах и академиях дети обычно спали в кровати вдвоем, поэтому первым сексуальным опытом могла стать взаимная мастурбация – Мэри Уолстонкрафт высказывала свое негодование по поводу совместных спален, где дети приобретают развращающие их пороки.

Проблема подростковой гомосексуальности стала активно обсуждаться в 1770-х годах, и в школах появилась новая функция: родители могли доплатить за сон в одиночных кроватях. До этого момента они не слишком беспокоились об опасности подобных отношений: так, например, в Оксфорде и Кембридже в XVI–XVII веках практиковалось совместное проживание молодого преподавателя с несколькими молодыми студентами. Естественно, нельзя точно утверждать, имели ли место какие-то связи – нет доказательств. Однако этот пример показывает, насколько родители хотели разместить сына с его наставником, ведь так можно было бы должным образом следить за его воспитанием. Доказательством наличия гомосексуальных связей среди студентов Оксфорда служат только мемуары Дэвида Бейкера: он говорил, что в 1590-е годы отношения между мальчиками были обычным делом в Бродгейт-холле.

По сути, беспокойство родителей появилось, когда практика совместного проживания преподавателей и учеников прекратилась, то есть в начале XVIII века. В 1715 году Дадли Райдер заявил, что содомия – распространенное явление в некоторых колледжах, поэтому посылать красивого молодого человека в Оксфорд опасно: это грозит его совращением.

В 1739 году в Уодхэм-колледже был крупный скандал, когда надзирателя обвинили в попытке изнасилования студента – доказательств было множество. Тогда же появились слухи и о других гомосексуальных отношениях между преподавателями и студентами.

Гомосексуальность в XVIII столетии становилась все более распространенной. Так, например, число вечных холостяков выросло с 5 % в середине XVII века до 15 % в середине XVIII века. В начале века даже существовали клубы для гомосексуалов. На этот счет было много судебных процессов, в результате одного из которых, например, в 1772 году Роберта Джонса[142] приговорили к смертной казни[143]. В целом же наказанием за попытку содомии был позорный столб, но для знатных влиятельных мужчин это было равнозначно смертной казни. Жертву могли забросать камнями, забить плетьми или подвергнуть другому способу унижения – и делали это представители низших слоев. В высших же слоях к однополым отношениям относились терпимо, но гомосексуалы все же оставались меньшинством. В течение XVIII века лондонские газеты упоминали около 500 разных мужчин, которых застали в компрометирующей ситуации[144]. В течение XIX века за содомию осудили уже 8000 мужчин.

Французы в XIX веке называли гомосексуальность le vice allemand – немецким пороком, а флагелляцию[145] – английским пороком, le vice anglais (считалось, что, поскольку розги были элементом воспитания, вырастая, мужчина продолжал желать порки для стимуляции возбуждения, – тезис крайне сомнительный).

До 1791 года, когда во Франции была декриминализирована содомия, там не было ни самосудов (как в Англии), ни безумного преследования гомосексуалов (как в Голландии). Хотя содомия была уголовным преступлением – около 40 тыс. гомосексуалов было занесено в специальный реестр – реальных казней или публичных наказаний проводилось мало. Власти, напротив, часто старались максимально опустить соответствующие дела, следуя логике, что освещение гомосексуальности может сделать ее заразной. Несмотря на это, чрезмерная открытость гомосексуальных предпочтений в высших классах не поощрялась. Однажды ночью 1722 года в Версальском дворце несколько молодых дворян занимались сексом в парке. Укромное место по каким-то причинам они искать не захотели – не будем стремиться понять их мотивы, – поэтому они решили устроить рандеву прямо рядом с дворцом: их видели и слышали несколько человек. Версии о количестве участников такого времяпровождения расходятся, но в нем оказались замешаны по меньшей мере шесть мужчин, почти все из которых недавно женились. По словам адвоката, это была история не о содомии, а о публичном удовольствии. Никто из осужденных не раскаялся, а после все отправились в свои комфортабельные поместья. В Париже этот аристократический порок набирал обороты: гомосексуалисты особенно любили Тюильри и Люксембургский сад, а также Пале-Рояль. Большинство пойманных полицией мужчин, как правило, были женаты. Уже к 1780-м годам специальное подразделение парижской полиции приводило особые патрули, выслеживая подозреваемых в содомии.

Много гомосексуалов было среди гвардейцев: стандартной практикой было дополнять жалование мужской проституцией – за это на мужчину не вешалось клеймо гомосексуала.

У любителей подобных отношений были особые места, в которых они могли не бояться быть собой: например, ордер парижан требовал, чтобы посвященные в него становились на колени, целовали гроздья фальшивых бриллиантов и клялись в верности остальным. Лондонские клубы – molly houses – были под патронажем мужчин с такими именами, как мисс Пафф, Пухленькая Нелли или Джуди. Новым членам клуба также давали женские имена, и они часто «венчались» друг с другом, а затем уходили в другую комнату и разыгрывали ритуал зачатия и рождения ребенка. Во время одного из полицейских рейдов 1785 года стражи порядка обнаружили несколько таких «матерей» с «детьми» – один из мужчин даже убедил полицейских в подлинности ребенка, который на деле был большой куклой. Государство, естественно, обо всем знало, поэтому подобные клубы находились под контролем, и только благодаря взяткам их членам часто удавалось скрываться от ответственности. Для общества само существование такого рода обществ было возмутительным, но борьба с ними требовала серьезного подхода – доказательств, которые помогли бы разоблачить гомосексуалов.

Лесбийским связям уделялось меньше внимания, нежели отношениям между мужчинами: они были частью порнографических сюжетов и нравились мужчинам за счет фантазии о пассивности женщины. Преследование за отношения между женщинами тоже было куда слабее: одна женщина была приговорена к смертной казни в Шпайере в 1477 году, другая – в Женеве в 1568 году, один случай во Франции и два – в Испании в XVI веке (женщины были казнены за использование фаллоимитаторов). Еще задокументирован прецедент, относящийся уже к 1721 году, когда была казнена женщина из Хальберштадта. Первое судебное преследование лесбиянок состоялось только в 1792 году в Амстердаме и закончилось приговором об изгнании из города.

В Англии лесбиянство никогда не было уголовным преступлением – его попросту не замечали. У мужчин, видимо, не возникало мысли, что женщина может предпочитать женщин: каждый автор подчеркивал, что наличие связи с женщиной не означало, что женщина не тяготела к мужчинам.

А, например, в Германии раннего Нового времени женская содомия была преступлением, наказание за которое с 1532 года – смертная казнь. Однако применялся этот закон редко: один из известных случаев – сожжение Катарины Линк в 1721 за проживание под видом мужчины с другой женщиной, с которой они жили как муж и жена. К слову, судебные протоколы Саксонии – там она была осуждена и казнена – обнаружили у нее как минимум девять мужских личностей, которыми она пользовалась. Линк успела побывать и проповедником христианского культа, и прорицателем, и свинопасом, и даже солдатом польской армии. Она пользовалась кожаным фаллоимитатором и яичками, сделанными из мочевого пузыря свиньи. Удерживалось это приспособление кожаным ремешком и вполне хорошо работало – Линк успела использовать его и на молодых девушках, и на проститутках, и на вдовах. Жена сообщала, что их сексуальная жизнь была активной и приносила ей удовлетворение, несмотря на редкую боль. За пределами интимной жизни все было не так удачно: Линк часто избивала свою жену. Однажды ночью Мюльхен (жена Катарины Линк) присмотрелась к своему мужу и обнаружила кожаный инструмент. Линк умоляла ее сохранить тайну: они договорились, что она больше не будет использовать это приспособление с ней. Затем вмешалась мать Мюльхен, которая с помощью другой женщины напала на Катарину, сорвала с нее брюки и конфисковала будущее судебное доказательство. Защитники Линк пытались апеллировать к тому, что эти действия нельзя считать содомией, однако суд был непоколебим, приговорив женщину к сожжению. Мюльхен была заключена в тюрьму на три года, а затем изгнана из города. Дело Катарины Линк стало последней казнью лесбиянок в Европе.

В 1770-х годах леди Элеонора Батлер и Сара Понсонби[146], молодые леди из Ирландии, вместе сбежали в Уэльс, где стали всемирно известными как леди Лланголен. Они удостоились нескольких громких заголовков – например, о них говорили в статье в St. James Chronicle[147] под названием «Необычайная женская привязанность», где Сара Понсонби описывалась как красивая светловолосая женственная леди, а леди Элеонора Батлер – как высокая и мужеподобная женщина, во всех отношениях ведущая себя как мужчина, за исключением ношения нижних юбок. Обвиняли их при этом не в лесбиянстве: по-видимому, у общества не могло возникнуть мысли, что они предпочли общество друг друга мужчинам. Предполагалось, что они не желали связи с мужчинами, а потому не желали никаких связей вообще.

В 1718 году в Англии в рамках судебного спора в деле Рекса против Уайзмана было установлено, что содомия подразумевает любое анальное проникновение – как в отношении женщин, так и в отношении мужчин. В реальности было возбуждено мало уголовных дел за анальный секс с женщинами, но эта практика была известна – по крайней мере, преподобный Уильям Додд в своем романе «Сестры» описывает, как проститутку принуждали к анальному проникновению.

Из нескольких громких дел о гомосексуалах можно выделить, например, обвинение Мервина, второго графа Каслхейвена, в 1631 году, который был обезглавлен за участие в изнасиловании леди Каслхейвен и за содомию со слугой Лоуренсом Фитцпатриком, который тоже был повешен. В XVIII веке в Англии смертные приговоры были редкостью. Помилования тоже были: так, например, Роберт Джонс, лейтенант королевской артиллерии, признанный виновным в содомизации 13-летнего мальчика, был помилован в 1777 году. Или Томас Кэннон, опубликовавший в 1749 году книгу в защиту гомосексуальности «Древняя и современная педерастия, исследованная и иллюстрированная», был сначала арестован правительством, а после освобожден под залог. К концу века смертная казнь за содомию начала казаться старомодной: в Австрии от нее отказались в 1787 году, во Франции – в 1791 году, в Пруссии – в 1794 году. В Англии с 1805 года смертные казни за содомию восстановились и практиковались в среднем по два раза в год вплоть до 1835 года. Преступлением, караемым через повешение, содомия перестала быть в 1861 году.

Сексуальные сценарии

Сексуальная свобода повлекла за собой спрос на приспособления для секса. Если в Версале были деревянные дилдо, то в 1660-х годах (опять же, спасибо Карлу II) из Италии привезли дилдо, которые вместе с первыми презервативами покупали и использовали знатные придворные дамы. Первоначально центром производства фаллоимитаторов была Венеция. Пьетро Аретино в «Раджионаменти[148]» описывал множество стеклянных фаллоимитаторов, сделанных на острове Мурано. Интересно, что стеклянные фаллоимитаторы имели отверстие для наполнения его теплой жидкостью. А во Франции был найден фаллоимитатор из слоновой кости XVII века с поршнем, который можно было использовать для имитации эякуляции. Томас Нэш[149] в 1592 году в книге The Choice of Valentines[150] пишет о стеклянном фаллоимитаторе, который можно наполнить молоком или водой и «разбрызгивать» во время использования. К концу XVII века упоминания эякулирующих фаллоимитаторов почти не встречаются, и тогда же доминировать в торговле фаллоимитаторами начинает Франция. Баллада Джона Уилмота, второго графа Рочестера, Signior Dildo[151], написанная в 1674 году, описывает фаллоимитатор как кожаное изделие. При этом были и другие модели – например, из воска, о чем свидетельствует поэма 1706 года Dildoides[152]. Вдохновением для поэмы, кстати, стал реальный случай: в 1672 году в Англии была уничтожена партия французских фаллоимитаторов.

К XVIII веку появляется описание страпонов и их использования.

У маркиза де Сада в «Джульетте» фаллоимитаторы используются в качестве страпонов, но есть одно описание автоматического механизма: за счет, видимо, какой-то пружины фаллоимитатор эякулировал каждые 15 минут. Опять же, наполнялись они, как правило, теплой водой или молоком. Но каким образом происходила эякуляция? В «Мемуарах женщины для утех» Джона Клеланда все описано: женщина, получив фаллоимитатор, просила служанку сделать ей инъекцию в момент «восторга». Не будем вдаваться в фантазии о помощи служанки для проведения «инъекций» – нам больше интересен сам механизм, который предполагал помощь второго человека. Получается, что использование такого рода фаллоимитаторов могло быть совместным – до появления пружинного механизма. Фрэнсис Гроуз в «Классическом словаре вульгарного языка» 1785 года писал, что фаллоимитаторы использовались монахинями, ученицами пансионов и теми, кто боялся беременности или был обязан соблюдать целибат.

Ремарка о монастырях: это не только место, где женщины искали свой путь к Богу. Например, в монастырь могли отправить дочь, которую не получилось выдать замуж, так как судьба монахини казалась предпочтительнее жизни незамужней женщины. Или, например, родители просто не могли позволить себе выдать дочь замуж – не хватало приданого. Также причиной могло быть психическое расстройство или бунтарское поведение – в общем, вариантов много. К тому же качественные фаллоимитаторы с поршнем для эякуляции стоили больших денег.

Может возникнуть один логичный вопрос: зачем кому-то покупать фаллоимитатор, цель которого – просто имитировать эякуляцию? Вполне возможно, что эякуляцию считали особенно эротичной. Также нужно учитывать табуированность женской телесности и женского удовольствия, из-за которой женщина не могла воспринимать свое удовольствие в отрыве от удовольствия мужчины. Использование фаллоимитаторов позволяло, с одной стороны, защитить себя от возможных опасностей в виде нежелательной беременности или заболевания, а с другой – преодолеть определенные запреты, пройдя через табуированный половой акт и реализовать общепринятый сексуальный сценарий.

В XVIII веке фаллоимитаторы ассоциировались с крайней чувственностью и высоко ценились в Англии, в которой были даже особые магазины для их продажи: историки пишут о магазине некой миссис Филлипс на Лестер-сквер, в Лондоне.

В отличие от Парижа, где фаллоимитаторы продавались в частном порядке, в Англии доступ к ним осуществлялся почти свободно. Иван Блох[153] утверждал, что среди них в середине XIX века были даже фаллоимитаторы из индийского каучука, а также «интересные» экземпляры двойных фаллоимитаторов, которые могли использоваться сразу двумя людьми.

Презервативы были крайне неудобными: их делали из овечьих кишок или мочевого пузыря, а закреплялись они красной лентой, завязывавшейся вокруг мошонки. Мадам де Севилье называла их «броней против наслаждения» – очевидно, что такие презервативы были не самым любимым атрибутом соития.

Конечно, к XVIII веку появились и народные средства – знания об абортивных средствах не только пережили несколько столетий, но и стали более доступными. В XVII веке в кулинарных книгах появились зашифрованные рецепты[154]. Вот, например, Ханна Вулли публиковала советы по ведению домашнего хозяйства и рецепты – казалось бы, ничего примечательного, однако между рецептами можно было обнаружить советы деликатного характера – способы аборта или стимуляции менструации. Факт включения подобного «рецепта» в книгу позволяет убедиться, что аборты (и их последствия) считались распространенной женской проблемой. В XVII веке женщина формально не считалась беременной до первых заметных признаков шевеления плода, поэтому к аборту можно было прибегнуть, не афишируя свое положение. Но Ханна Вулли и ее советы не новшество. Растений с абортивным действием в то время знали множество, и информация об их свойствах была общедоступна. Ингредиенты для приготовления состава продавались в аптеке или даже росли в садах.

Лондон и Париж во второй половине XVIII века были единственными городами в Европе, где презервативы использовались в профилактических целях, а также открыто рекламировались и продавались. В магазине уже упомянутой миссис Филлипс презервативы тоже были в продаже: Ричард Гордон в «Тревожной истории медицины» писал, что в ассортименте имелись даже ароматизированные экземпляры. Они были вручную созданы владелицей с помощью стеклянных форм и в длину составляли 8 дюймов (около 20,3 см).

Из Франции поступала порнографическая литература, и, хотя в Англии и прежде существовала своя эротическая поэзия, расцвет порнографии пришелся, опять же, на конец 70-х – начало 80-х годов XVII века, то есть на окончание правления Карла II. Эротические памфлеты имели тесную связь с политикой и в Англии, и во Франции, потому что осуждали действия монархов, их сексуальную жизнь и распутство придворных. Двор в них представал центром сексуального разврата и средоточием морального падения.

Основным источником порнографии «для всех» стала пресса. В ней можно было найти и рассказы об импотенции какого-нибудь аристократа, и материал о похождениях его жены. Печатались протоколы судебных заседаний и отчеты о судебных процессах по делам о сексуальных домогательствах. Собрание признаний, данных сексуальными преступниками тюремному священнику, было издано под названием The Ordinary of Newgate, His Account of the Behavior Confession, and Dying Words of the Malefactors Who Were Executed at Tyburn[155]. Но ничто не могло сравниться с материалами издателей с Граб-стрит: они крали чужие записи, легкой рукой приукрашивали судебные процессы парой пикантных подробностей – в общем, делали все, чтобы заработать.

Так, в 1714 году Эдмунд Кёрл написал свое главное произведение – отчет о французском судебном процессе в двух томах, рассказывавший о том, как жена-аристократка добивалась развода из-за неспособности супруга исполнять свои непосредственные обязанности вследствие импотенции. В этом издании были и «медицинские заключения», и специальные разделы о девственности, и «примеры естественной импотенции». В общем, информация на любой вкус и цвет. А за шесть лет до этого, в 1708 году, он издал книгу The Charitable Surgeon[156], в которой предлагал лекарство от «венерической чумы» – и продавал его прямо в своем книжном магазине. Удобно!

Кёрл пошел дальше и выпустил сборник английских судебных отчетов об импотенции и сексуальных извращениях (в том числе судебные материалы дела известного педераста и насильника предшествовавшего столетия – графа Каслхейвена[157]).

Особо отметившаяся книга в английской порнографии – «Мемуары женщины для утех» Джона Клеланда. Более того, эта книга даже была признана не оскорблявшей приличия. К 1770-м порнография стала модной, особенно в части использования гравюр. На обложке невероятно известного произведения Trial for Adultery: Or, the History of Divorces. Being Select Trials at Doctors Commons, for Adultery, Cruelty, Impotence, etc.[158] читателя уверяли, что его ждет полная история частной жизни, интриг и любовных похождений. С 1773 года издание The Covent-Garden Journal[159] опубликовало провокационные истории и размещало рекламу проституток и борделей с указанием цен (полгинеи за ночь со жрицей любви). С 1795 года издавался журнал The Ranger’s Magazine, or the Man of Fashion’s Companion[160], который позиционировал себя как журнал, публиковавший списки проституток, пикантные подробности судебных процессов по обвинению в супружеской измене или соблазнении и прочие распутные истории. За несколько лет до этого началась публикация «Списка дам Ковент-Гарден», ежегодного справочника девушек по вызову с ценами, фирменными услугами и описаниями внешности с особой анатомической точностью.

В 80-х годах XVIII века произошел известный скандал, также широко освещавшийся в прессе. Сэр Ричард Уорсли[161] подал иск на 20 тыс. фунтов стерлингов против одного из любовников его жены, Джорджа М. Биссета. Уорсли выиграл дело, но как… Присяжные ему не сочувствовали, а потому и выиграл он всего один шиллинг. Все улики были против него: муж любил демонстрировать свою раздетую жену[162] друзьям, в том числе и тому самому любовнику, против которого он подал иск. Также сэр Ричард Уорсли поощрял подглядывать за его женой в ванной через трещину в стене. Описания процесса были настолько подробными, что повлекли за собой графические иллюстрации.

Для французской порнографической литературы переломным моментом стал 1857 год. Гюстав Флобер отвечал перед судом за «Госпожу Бовари», а Шарль Бодлер – за «Цветы зла». Как результат, у Флобера – строгое предупреждение, у Бодлера – удаление нескольких стихов из сборника. В рамках процесса по «Госпоже Бовари» ключевым было отсутствие явных, подробных описаний половых актов. Однако же роман описывал моральную слабость женщин, и именно женщина, в первую очередь незамужняя девушка, была основным читателем романа. Пример Эммы Бовари, как рассуждало обвинение, мог подтолкнуть женщин к греховному поведению. В романе не было персонажей, которые бы убедительно доказывали мысль, что супружеская измена неправильна. Адвокат Флобера говорил, что автор изобразил порок, чтобы показать его в плохом свете, заставить читателя увидеть его недопустимым. В конце концов Флобера оправдали, а публикацию книги разрешили. Судебный процесс сделал его знаменитым. В случае с Бодлером дело обстояло иначе: считалось, что поэзию во Франции середины XIX века читали в основном мужчины, а их моральный дух было сложнее сломить, и по этой причине его нельзя было обвинить в осквернении нежной женской души. Как результат, шесть наиболее эротизированных стихотворений Бодлера были запрещены. На самом деле было бы опрометчиво верить, что в середине XIX века во Франции цензоры пропустят стихотворение À celle qui est trop gaie (Тому, кто слишком весел), в котором поэт угрожает капнуть яд на половые губы.

Помимо порнографической литературы, были и гравюры. Еще в 1675 году в Оксфорде несколько молодых преподавателей попытались напечатать «Позы» Аретино, но были пойманы.

Однако уже в начале XVIII века порнографические гравюры стали крайне популярны, а к середине века некоторые даже попали в модные гостиные. Известный карикатурист Томас Роулендсон издавал гравюры для особых клиентов, например для принца-регента, будущего Георга IV.

Порка, например, не просто так была названа английским пороком. В викторианской Англии порка была, можно сказать, в моде. Французский философ Ипполит Тэн винил в этом алкоголь и красное мясо, но в реальности, конечно, причины были далеки от названных: викторианские нравы подавляли сексуальность, а потому острая физическая боль и могла стимулировать чувственный отклик у человека – и получить эту дозу удовольствия можно было в борделе или у независимой проститутки. Создавались даже специальные руководства, которые дамы или владельцы борделей могли использовать, чтобы наверняка удовлетворить потребности клиента. Кстати, эти дамы в основном не обнажались полностью: пособия рекомендовали им надевать меха или шелковые наряды. В начале XIX века одной из самых известных женщин, специализирующихся на данном пристрастии, была миссис Коллет. Позже ее вытеснила с пьедестала Тереза Беркли, у которой были и заостренные наконечники для хлыстов, и наконечники с иглами, и толстые кожаные ремни, и даже ремни из воловьей кожи с гвоздями. Для особых любителей летом была крапива – сезонный продукт. Но главное даже не это: ее изобретением стала «лошадь Беркли» – регулируемая лестница с удобной подкладкой. Клиента привязывали так, чтобы лицо оставалось в одном отверстии, а гениталии – в другом. Одна женщина осуществляла порку, в то время как другая ублажала клиента. Спрос на такие развлечения действительно был: чистая прибыль создателя за восемь лет составляла 10 тыс. фунтов стерлингов – немалая сумма по тем временам.

О садистах, мазохистах и вуайеристах писали еще в 1788 году в произведении «Венера-учительница», а потому все это совсем не нововведение современности.

Подобным развлечениям был придан частично формализованный характер: в конце XVIII века существовали клубы, посвященные порке или, например, групповой мастурбации. Чрезмерная эротизация проявлялась в самых разных сферах: балы-маскарады, искусство и т. д. По сути, в XVIII веке доминировал девиз «наслаждение без ограничений».

Если рассмотреть судебные протоколы, то можно увидеть большое количество разнообразных подробностей и иллюстраций – они усиливали вуайеристическое содержание и позволяли человеку узнать те или иные события и практики «изнутри». Существовало немало литературы, в которой давались советы сексуального содержания: от методов достижения коитального оргазма до использования фаллоимитаторов, кукол в натуральную величину, зелий, наркотиков, а также порки для возбуждения и поддержания либидо. Переживание сексуального удовольствия – главная цель этих медицинских и псевдомедицинских изданий.

В XVIII веке появляется все больше обвинений в зоофилии. В Швеции за 1630–1770 годы более 600 человек были обезглавлены и сожжены за насилие над коровами, кобылами, овцами и т. д.

Такие случаи, однако, не предавались огласке: в Англии тоже казнили за скотоложство, но обвиняли в зоофилии в основном рабочих.

В середине XVIII века появилась история о женщине-трансвестите: о ней был опубликован один достаточно грязный памфлет, который затем перевел на английский язык порнограф Джон Клеланд. В центре внимания – итальянка Катерина Виццани. С раннего возраста Катерина переодевалась в мужскую одежду и следила за девушками. Чтобы показать себя как мужчину-повесу, она даже обращалась к врачу по поводу венерических заболеваний, полученных от «заразных женщин» – проституток. Катерина назвалась Джованни Бордони, завоевала сердце знатной женщины и сбежала с ней в Рим, чтобы обвенчаться. По пути их догнал капеллан, посланный дядей невесты. Виццани сдалась, но ее подстрелили, и в рану попала инфекция. Из-за усилившейся лихорадки она потеряла контроль и сняла «кожаное приспособление», которое держала прикрепленным ниже живота, и через несколько дней скончалась в возрасте 25 лет. Врачей шокировал найденный прибор. Более того, после осмотра тела Виццани они обнаружили, что она была, во-первых, женщиной, а во-вторых – невинной. Никаких физических признаков неестественных желаний Виццани не было. Никакого судебного разбирательства по этому делу тоже не проводилось, поскольку девушка скончалась. Однако большинство горожан считали, что факт того, что она защищала свою девственность, делал ее почти святой.

Следует упомянуть и еще об одной сексуальной девиации, которая практиковалась в Европе – об эротической асфиксии, или удушении. С начала XVII века в Англии оно рекомендовалось как средство от импотенции. В ходе наблюдений люди пришли к таким причинно-следственным связям: у мужчин перед смертью в конвульсиях, возникающих при удушении, появлялась эрекция, иногда доводящая его до эякуляции, а значит, удушение исцеляло сексуальную дисфункцию. Конечно, ни о каком сексуальном удовольствии в реальности речь не идет – все дело в повреждении мозга, но тогда люди об этом не знали.

Вследствие такого «развлечения» в 1791 году умер чешский композитор Франтишек Коцвара, который пришел к проститутке Сюзанне Хилл с необычной просьбой – повесить его на пять минут, естественно, не бесплатно. Сюзанна Хилл повесила его на двери на двух тонких шнурах, но по прошествии пяти минут, когда секс-работница его сняла, он был уже мертв. Хилл обвинили в непредумышленном убийстве, и общественный резонанс постарались унять, чтобы не вызвать особого внимания к деликатному делу. Конечно, все было не так просто: показания Сюзанны Хилл напечатали в журнале Modern Propensities[163], а в Bon-Ton[164] решили поразмышлять о практике эротического удушения. Смерть Коцвары не ослабила спрос на эротическую асфиксию: Bon-Ton написал о позитивном опыте джентльмена из Бристоля с эректильной дисфункцией, которому повезло больше, поскольку работница при первых тревожных симптомах его освободила.

Сложно говорить о том, сколько людей умерло из-за неосторожности в подобных практиках, тем более учитывая, что даже при соблюдении всех мер предосторожности гарантировать успешный результат крайне сложно. Однозначно можно говорить лишь о моде на такую практику наряду с поркой: в Лондоне было открыто несколько секс-заведений для мужчин, которые гарантировали (впрочем, безосновательно) безопасность подобной практики. Мотив был иным – выйти за пределы привычного состояния и погрузиться в эйфорический сон, усилив сексуальное удовольствие.

Истерия

Истерия как «женская» болезнь существовала не одно столетие. Этим термином мы обязаны Гиппократу. Но история истерии началась раньше: аргонавт Мелампод усмирил восстание аргосских дев, которые отказались почитать фаллос и бежали в горы – их поведение посчитали безумным. Мелампод нашел лечение с помощью морозника и призвал их вступить в сексуальную связь с молодыми и сильными мужчинами – так девы исцелились и восстановили рассудок.

Женское безумие, как предполагали, вызывается тем, что матка отравляется ядами из-за отсутствия оргазмов и «маточной меланхолии».

В трагедии Еврипида «Вакханки» можно увидеть представление древних о коллективном способе излечения меланхолии матки – вино и оргии. В состоянии транса (а вакханки достигли катарсиса) они излечивались и разрешали свой связанный с сексуальностью конфликт. Эта мысль развивается и в дальнейших представлениях о «блуждающей матке», которые развил Гиппократ. Согласно теории о четырех жидкостях, женское тело – холодное и влажное (в отличие от сухого и теплого мужского). Поэтому матка предрасположена к подобному заболеванию – ей не хватает секса и детей. Особенно заболеванию подвержены одинокие или бесплодные женщины, а также девственницы и вдовы. Их матка не удовлетворена и потому блуждает по телу, выделяя ядовитые пары, что вызывает беспокойство, чувство удушья, дрожь, судороги и паралич. Решение по Гиппократу – выйти замуж и вести сексуально насыщенную жизнь. А если болезнь уже найдена, то следовало лечиться окуриванием гениталий и лица, чтобы вернуть матку на место.

Гален, древнеримский медик, писал, что симптомы истерии разнообразны, но все проявления болезни неизбежно указывают, что дело в матке. Лечиться Гален предлагал морозником, мятой, настойкой опия, экстрактом белладонны и валерианой, а также, опять же, вступлением в брак. С этими предложениями не соглашался Соран Эфесский, убежденный, что причина женских расстройств – тяготы при рождении детей, и предлагавший лечиться сексуальным воздержанием; вечная девственность с такой точки зрения и вовсе считалась залогом идеального здоровья женщины. Для профилактики он советовал принимать горячие ванны и заниматься физическими упражнениями, а от окуривания и примочек стоило отказаться ввиду их неэффективности.

Благодаря двум средневековым врачам – Авиценне и Маймониду – в Средневековье эти идеи распространились и в Европе.

В Средние века одним из используемых средств лечения была мелисса – за счет ее успокоительного эффекта. Тротула Салернская также рассматривала сексуальное воздержание как причину болезни и рекомендовала использовать успокаивающие средства, например мускусное масло или мяту. Хильдегарда Бингенская пыталась совместить науку и религию, а потому в происхождении черной желчи (одна из четырех жидкостей по гуморальной теории) обвинила первородный грех (при этом ответственность за первородный грех в равной степени разделяют Адам и Ева). Она считала, что меланхолия неизлечима, и ей поддаются и мужчины, которые становятся извращенными и уродливыми, и женщины, которых меланхолия делает забывчивыми и бесплодными.

По мере борьбы церкви с ересью психические заболевания рассматривали как непристойную связь между женщиной и дьяволом. «Истеричных» женщин подвергали экзорцизму, пытаясь изгнать демоническое присутствие, а истерию путали с колдовством. Во всем винили дьявола, который находил слабого человека с нестабильной психикой и манипулировал им. Истерия в представлении средневекового общества – исключительно женская болезнь.

В эпоху Возрождения появляется новый взгляд на человека, но медицинское понимание истерии осталось неизменным.

Акушерки заботились об истеричных женщинах, вводя пальцы в их половые органы, чтобы облегчить состояние больной при помощи эякуляции.

В XVII веке Томас Уиллис определил, что причина заболевания не в матке, а в работе нервной системы. Это же подтверждал Томас Сиденхэм. Несмотря на явный прогресс, демонологическая концепция все же не лишилась своих сторонников. В 1748 году Джозеф Раулин писал, что истерия вызвана загрязнениями воздуха (поэтому болезнь чаще диагностировали в больших городах) и сложной общественной жизнью, а также что женщины более подвержены истерии из-за лени и раздражительности.

В XVIII веке окончательно установилось мнение, что причины истерии кроются в работе мозга и нервной системы[165]. Появившийся в конце века месмеризм[166] стал популярен как метод лечения. Лечение гипнозом рассматривали и другие врачи, например, Жан Шартен Марко, утверждавший, что истерия возникает из-за наследственной дегенерации нервной системы.

Викторианцам очень нравилось классифицировать нервные заболевания. Неврастения казалась им респектабельной болезнью, а потому была распространенной жалобой среди представителей высшего класса и приносила много денег медикам. В сравнение с этим истерия была болезнью, по отношению к которой врачи занимали радикальную позицию. Во время приступа женщину советовали поливать холодной струей воды в течение нескольких минут, а также рекомендовали ставить ей горчичники у основания позвоночника. Не рекомендовалось использовать насильственные средства с целью прекратить приступ.

В континентальной Европе врачи были убеждены, что истерия – продолжение женской сущности, ее природы. Врач Э. Крепелин считал, что 70 % взрослых женщин подвержены этому заболеванию. Чаще всего истерию диагностировали женщинам старше 30 лет. От нее советовали лечение гальваническим поясом или фарадизацией, принимать стрихнин, белладонну, камфору, мышьяк, цинк, индийскую коноплю, рыбий жир и даже кумыс – и большинство из этих средств были «лекарствами-убийцами». Некоторые врачи придерживались мнения, что лучшее средство – холодная ванна, и, учитывая смертоносный список лекарств, возможно, они были правы: так вред здоровью наносился минимальный.

Если мужчины могли найти выражение подавленному сексуальному желанию, то женское освобождение могло стать неловким и опасным. Кроме того, в большинстве случаев они не понимали причин своего поведения и своих чувств.

Врач Роберт Картер в 1853 году отметил, что выходом из этого положения для девушек могла быть истерия. Он написал работу по патологии и лечению истерии, в которой утверждал, что девушка может имитировать эту болезнь, благодаря чему привлекает к себе внимание окружающих и, возможно, даже человека, который занимает в мыслях девушки центральное место. Приступы такого рода, по его убеждению, можно было отличить по отсутствию триггера, то есть по тому, что они никогда не случаются при обстоятельствах, которые реально угрожают жизни женщины. К тому же, как правило, такие приступы были строго срежиссированы: учитывались мелкие детали, вроде красивого беспорядка на голове и тщательно подобранного места. Врач также оказался поражен тем, на что готовы пойти женщины ради разыгрывания такой сцены: например, могли сажать в рот пиявок для вызова кровотечения или носить тугие повязки, чтобы у них раздувались суставы. Но больше всего Картера потрясла готовность девушек продемонстрировать врачу свои половые органы – особенно он был против использования гинекологического зеркала, которое доводит молодых незамужних женщин «до умственного и морального состояния проституток».

На самом деле притворство в данном случае – способ преодолеть существующие запреты. Благодаря заболеванию женщины получали возможность на некоторое время ослабить контроль за своим поведением. Такие лжеприступы помогали снять внутреннее напряжение, давали возможность компенсировать свою сексуальность, дать ей некий выход, пусть и в неодобряемом медиками формате.

Женщины, действительно страдавшие от истерии, были подавлены и нуждались в постоянной стимуляции, в том числе с помощью тонизирующих средств. Их утомляло буквально все – шитье, чтение, письмо, прогулки.

Когда все средства переставали работать, врачи назначали опиум, хлорал или бромиды. Для многих женщин выходом – сублимацией сексуального желания – был резкий уход в «благие дела». По сути, это олицетворяло стремление к идеалу мудрости, сдержанности и самоконтроля.

В связи с тотальной закрепощенностью и врачебными советами родители должны были внимательно следить за сексуальным темпераментом своих детей. Его можно было распознать через беспокойный застенчивый взгляд и изменившийся цвет лица в присутствии противоположного пола, а также нервозность и неловкость движений[167].

Пьер Жанет считал, что истерия – результат того, что собственные представления о патологии пациент воплощал в физическую дисфункцию, то есть думал, что ее причина лежала в подсознании. Впоследствии это повлияло на теории Брейера, Юнга и Фрейда, который совершил революцию в понимании этого диагноза.

Секс-скандалы

Скандалов с участием того или иного знатного человека хватало во все времена. Как мы уже выяснили, они часто становились достоянием общественности: за этими увлекательными шоу можно было наблюдать вечно. О многих из них нам известно. Давайте попробуем взглянуть на них глазами человека XVIII столетия.

В марте 1769 года премьер-министр Великобритании Огастес Генри Фицрой, третий герцог Графтон, развелся со своей женой Анной, которая незадолго до этого родила ребенка от своего любовника. Герцога считать святым тоже не стоит: у него на протяжении пяти лет была связь с куртизанкой Нэнси Парсонс. Премьер-министра называли Черным герцогом и утверждали, что он пренебрегал страной ради личных удовольствий. Одна газета описывала его как человека, растратившего сокровища нации на лошадей и женщин. Особо злостные нападки зафиксированы в газете Public Advertiser[168]. Свою любовницу он не только держал у себя дома, но и посещал ее за границей – что это, если не моральное разложение? Во время бракоразводного процесса он расстался с Нэнси Парсонс (она нашла нового любовника, герцога Дорсетского). Несколько газет, в том числе упомянутая выше, напечатали письмо герцога к своей любовнице, в котором он, не скупясь на комплименты ее персоне, подвел итог их связи. С этим нужно было что-то делать, и так появилась серия законопроектов, ставящих целью сохранить основы семьи, предотвратить супружеские измены и следовавшие за ними разводы. Попытки признать супружескую измену преступлением в Англии были и в 1770-х, и в 1800-х годах, но все они потерпели неудачу.

Граф Ричард Гровенор[169], богатейший человек Англии, тоже развелся с женой в 1770 году. В ходе бракоразводного процесса выяснилось, что он заплатил проститутке намного больше, чтобы она разделась – что некоторые делали крайне неохотно, – чем платили за обычный половой акт. И девушка, что согласилась это сделать, почувствовала боль из-за трения об одежду лорда, что заставило того снять и бриджи, и обувь. Затем он подошел к ней и «издевался над ней», после чего девушка просидела на его коленях почти четверть часа, а далее лорд снова над ней «издевался». Пресса, естественно, нашла чем поживиться: у нее появилась возможность раскрыть моральные преступления истеблишмента.

Вся грязь об этой встрече была выставлена на всеобщее обозрение, после того как граф Гровенор подал иск против брата короля Георга III, герцога Камберленда[170], за роман с его женой Генриеттой (решение, признаться, опрометчивое). Роман был действительно страстный – с обилием тайных свиданий и последовавшим разоблачением. Любовники были пойманы во время совокупления у леди Камиллы д’Онхофф, которая и оказалась свидетельницей этого действия. Она увидела любовников на кушетке: у леди Гровенор были подняты нижние юбки, а герцог Камберленд лежал на ней с расстегнутыми штанами. Это не единственное их свидание: окончательно пара была поймана в гостинице «Уайт Харт» – дворецкий просверлил отверстие в двери для слежки за ними. Чем не сенсация?

Конечно, газетчики сходили с ума: сексуальные пристрастия высшего света – более чем интересный материал. Пикантность таких дел обеспечивала рост продаж, но вместе с тем и подрывала основы существующего строя, ведь таким образом разрушался авторитет сильных мира сего, а также ставилось под вопрос уважение семейных ценностей и морального долга.

Хэрриет Уилсон, известная куртизанка, в 1825 году опубликовала свои мемуары, имевшие невероятный успех.

Она была одной из самых желанных женщин Лондона. До публикации она пыталась шантажировать интимными подробностями отношений своих любовников, но не все имевшие власть любовники поддались на провокации. Для большего заработка мемуары были выпущены в 12 частях. Перед публикацией каждой части она отправляла «весточки» своим известным клиентам, предлагая заплатить за вычеркивание их имен из книг. Некоторые из упомянутых в мемуарах лиц подали в суд на издателя: помимо общественного резонанса, один из клиентов («жертв») Хэрриет отправил письмо в Times[171], где оно и было опубликовано. Герцог Веллингтон, будучи в молодости постоянным клиентом Хэрриет, тоже получил письмо с требованием денег, но не захотел платить бывшей любовнице – к тому моменту он уже был видным политиком. Хэрриет в ответ рассказала, что его заслуги на военном поприще не пересекались с заслугами в постели – дамские нужды он совершенно не удовлетворял.

Еще один громкий скандал связан с британским политиком Эдвардом Лоу, первым графом Элленборо. В 1829 году ему одобрили развод актом парламента. Слушания были открытыми, и газета «Таймс» освещала это дело. Развод был предоставлен без соблюдения всех юридических формальностей – вопиюще! Сам граф Элленборо тоже был не слишком приятным человеком: высокомерен, холоден, привилегирован. Его красивая молодая жена Джейн Дигби завела роман сначала со своим кузеном, а после – с австрийским дипломатом Феликсом Шверценбергом. Газеты подробно описывали тайные встречи Джейн с ее любовником, но смысл этих статей был в обвинении графа Элленборо: мол, все дело в том, что он пренебрегал своей женой. Даже сообщили, что уже через неделю после свадьбы его видели с проституткой. Впрочем, после развода у Джейн Дигби была насыщенная жизнь с последующей чередой любовников.

Подобного рода скандалов было много: чего только стоит история о маркизе Блэндфорде (будущем пятом герцоге Мальборо), который соблазнил леди Мэри Энн Стюарт. Ее муж предъявил ему иск. В прессе высмеивали его способ общения с возлюбленной: любовные письма он прятал в сыре пармезан. Интересный способ общения! Берем на заметку.

Все эти секс-скандалы означали, что пришло время перемен. Аристократы больше не были в обществе главной силой – и в этом они могли винить только самих себя.

Страна любви и удовольствия. Порнография во Франции

В XVI веке во Франции появляется порнографическая литература, и даже тогда пикантность и непристойность находили своих поклонников. Франсуа Рабле, автор романа «Гаргантюа и Пантагрюэль», на самом деле сочинил эту сатиру по просьбе издателя: его медицинские работы плохо продавались, а потому задачей стало написать популярное произведение. Книга изобличала пороки католического духовенства, что сильно порицалось, но она понравилась Франциску I[172] – он смеялся над романом. Рабле не стремился к непристойности: все же его роман не имел цели возбудить чувственное наслаждение. Но вместе с тем некоторые из глав его романа содержат такую порнографическую лексику, которой, возможно, до сих пор нет равных – так автор пытался описать людей.

Помимо того, что Рабле высмеивал духовенство, он также выражал презрение к женщинам, особенно ярко высказываясь против их безнравственности (и это – напоминаю – в XVI веке!). Например, у него можно встретить рассказ о женском клиторе, настолько длинном, большом и толстом, что он может опоясать женское тело пять или шесть раз.

В «Серии» Гийома Буше предлагаются 50 галантных шуток (фацетий), которые можно использовать в обществе. В них рассказывается и о муже, который хочет войти в уборную, но не может открыть дверь, поскольку его жена проводит там время с любовником, и о даме, которую во время справления нужды в ночной горшок укусил за интимное место рак.

Анекдот (фацеция) XVI века

Молодожены легли спать: муж похвалил жену за ее целомудрие – она не дала себя соблазнить во время их помолвки, чего он страшно желал.

Она ответила:

– Да, дорогой, я очень старалась сдерживать себя, несмотря на то что очень тебя желала. Меня уже слишком много раз обманывали в подобных вопросах.

Еще одно значимое произведение, помогающее понять нравы людей XVI века, – Erreurs populaires et propos vulgaires touchant la médicine et la régime de santé[173] Лорана Жубера, написанное в 1578 году. Темы, затронутые в работе, очень своеобразны: как женщина может родить девять детей, можно ли достоверно определить девственность девушки и т. д. В общем, на любителя.

Сифилис

На протяжении многих веков эта болезнь внушала людям естественный страх. Историки считают, что в наибольших масштабах сифилис бушевал в Европе XV века. Изначально никто не понимал, как охарактеризовать новое заболевание, а потому враждующие страны начали обвинять в этом друг друга – и это отразилось в многочисленных названиях недуга. Во Франции сифилис называли итальянской или неаполитанской болезнью, а итальянцы, в свою очередь, винили французов. Англичане тоже винили в болезни французов, но называли ее французской оспой. Бельгийцы и голландцы были уверены, что во всем виноваты испанцы. Русские нарекли недуг польской болезнью, а поляки – турецкой. Турки же обобщили своих противников, назвав сифилис христианской болезнью. В общем, в реальности сложно сказать, откуда действительно пришла болезнь. В 1527 году Жак де Бетанкур сказал, что, так как это заболевание становится следствием незаконной любви, ее следует называть болезнью Венеры, или венерическим заболеванием. В связи с этим в Европе пытались контролировать проституцию, вводили строгие правила для общественных бань, в частности запрещая совместное купание.

Самое сложное в случае с сифилисом – диагностировать его.

Сифилис способен находиться в организме человека несколько лет, никак о себе не заявляя, а человек в это время заражал других. За это сифилис и прозвали Спящей красавицей.

Сама болезнь протекает в несколько этапов: сначала заметными становятся ранки, язвы или сыпь, после проявляются лихорадка и головные боли, а на последней стадии возникают симптомы, близкие к проказе, и даже сумасшествие. Конечно же, люди боялись сифилиса. К тому же вплоть до середины XIX века гонорею и сифилис часто путали.

В эпоху Возрождения сифилис считали божественным наказанием, а Венеру-Оспу противопоставляли Деве Марии – Спасительнице. С целью предупреждения и профилактики сифилиса выпускались гравюры, помогающие информировать население о большой опасности в виде вспышки заболевания в стране.

Врачи винили во всем женщин: проститутка, акушерка, кормилица – все находились под подозрением. Разумеется, первым досталось больше других: во Франции времен правления Людовика XIV проституток, следующих за военнослужащими, жестоко наказывали.

Зачастую мужья передавали болезнь своим женам, а значит, аристократов сифилис тоже не обошел стороной. Арман де Бурбон-Конти, принц крови, в 1654 году женился на Анне Марии Мартиноцци и передал ей сифилис – крайне неудачный свадебный подарок. Герцог Вандомский, посещавший все публичные дома Парижа XVIII века, тоже болел сифилисом. Помимо этого, у него были жуткие проблемы с гигиеной, поэтому его состояние постоянно только ухудшалось.

Поскольку к XIX веку проституция достигла огромных масштабов, ее, как уже упоминалось, попытались взять под контроль. Во Франции жриц любви обязывали проходить медицинский осмотр, но тем не менее среди индивидуальных работниц и представительниц подпольной проституции медицинские осмотры почти не проводились – до них полиция добраться не сумела. В борделях сутенеры тщательно маскировали проявления сифилиса, нанося макияж на гениталии девушки или маскируя лицо, на котором виднелись язвы. Это помогло им вернуться к работе и не попасть в женскую тюремную больницу (например, в больницу Сен-Лазар), где в XIX веке содержали и больных преступниц, и больных проституток. Качество лечения в таких местах соответствовало низкому социальному статусу пациенток.

До середины XX века лечения сифилиса как такового не существовало, а потому единственное, что было у больных, – ртуть. Формально в начале XVI века в качестве средства для лечения еще использовали гваякум, но вскоре медики сошлись на мнении, что он неэффективен. В частности, о его бесполезности высказывался врач эпохи Возрождения Парацельс[174]. Ртутью сифилис лечили уже на протяжении 400 лет: среди методов были и таблетки на основе ртути, и ртутные ванны, и ингаляции, и примочки, и даже окуривание (плиту с углями ставили у ног больного и закладывали внутрь ртуть). Целью таких манипуляций было насыщение организма для победы над болезнью. Вместо победы, однако, людей ждали выпадение волос, зубов, истощение и даже смерть. Даже если на время болезнь удавалось купировать, вскоре она непременно возвращалась. Лечение длилось годами и породило поговорку: «Ночь с Венерой – жизнь с Меркурием»[175]. Фактически выход был один – смерть.

Врачи также пробовали применять йодную терапию, используя йодид калия с небольшими дозами ртути[176]. Этот метод предложил Уильям Уоллис, но и он не показал необходимую эффективность. В конце XIX века пробовали применять и другие металлы, например золото, платину и ванадий, однако это тоже оказалось неэффективно.

Глава 5

Гигиена

Приближаясь к самой грязной – с точки зрения истории – теме, давайте начнем с простого вопроса. Что такое гигиена? Если у вас есть дети, то вы, вероятно, скажете что-то о чистоте и опрятности; если вы микробиолог, то ваш ответ обязательно будет содержать слова «микробы» или «болезни». Спросите, что такое гигиена для историка, и он вам ответит, что это в первую очередь здоровье, тема которого становилась с течением времени все более частной и специфичной.

Гигиена в Средние века – весьма пугающая для современного человека вещь. Обычно мы представляем испражнения, разбросанные по улицам и порождающие зловоние, и средневековый город, над которым разве что не летает зеленое облако. Давайте начистоту: преувеличенность средневековых гигиенических «ужасов» не вызывает сомнений.

Принятие ванн

Люди понимали важность гигиены рук и лица, о чем говорят медицинские трактаты. При этом купание считалось занятием очень серьезным: например, бытовало мнение, что ванны могут облегчить пищеварение или остановить диарею (при этом неправильно принятые холодные ванны могли навредить). В одном медицинском трактате – Secreta Secretorum[177] – говорилось, что летом ванн стоило избегать, а весна и зима, напротив, были благоприятными сезонами для купания. В другом трактате – Mediolanensis[178] – приводится более 57 рецептов для купания и даже список правил, который по объему точно занимал бы значительную часть этой главы.

Для некоторых мест были особые правила принятия ванны: например, прежде чем посетить целебные ванны в городе Бурми, в Италии, человек должен был вести не слишком активную половую жизнь, но и не воздерживаться, а также не мыть голову.

Отдельные ванны – безусловно, очень редкое явление. Однако короли могли себе их позволить: записи говорят, что короли пользовались ваннами и даже могли добавлять в них разные травы для целебного эффекта[179].

А члены королевских семей в Европе даже использовали ванну как развлечение и как средство, которое могло произвести впечатление: например, Карл Великий мог принимать ванну вместе с сотней других людей – сыновьями, друзьями, а иногда даже со слугами.

В остальных местах существовали общественные бани, в целом распространенные по всей Европе. К XIII веку в Париже насчитывалось более 30 бань.

Церковь, кстати, была против подобных заведений: объясняли это тем, что мужчины и женщины могли видеть друг друга обнаженными – и не только видеть. Но священнослужители все-таки не могли быть сильнее людских пороков, поэтому люди действительно пользовались общественными банями не только по назначению: в банях не просто занимались сексом – там была распространена проституция. Многие бани в Саутуарке – районе Лондона – служили прикрытием для публичных домов[180].

В XVI веке общественные бани начали закрывать. Тому было множество причин: и влияние нравственных ценностей, и болезни, в том числе быстро распространившийся сифилис.

В целом в XVI–XVII веках вопросы гигиены продолжали развиваться, и не последнюю роль в этом сыграл протестантизм с его идеями чистоты и здоровья. Остановимся подробнее на еще одном влияющем факторе – гуманизме.

В XVI веке выстраиваются наиболее известные европейские дворцы. У лиц королевской крови и аристократов популярным предметом роскоши были… стационарная ванна и туалет. Например, у герцога Федерико да Монтефельтро во дворце в Урбино стояла ванна из камня, а французский король Франциск I установил ванны на первом этаже в своих покоях в Фонтенбло так, чтобы во время мытья смотреть через окна в прекрасный сад.

За гигиеной следила и английская королева Елизавета I: она в принципе очень заботилась о своем здоровье, потому что не любила болеть. По сравнению с современниками она часто принимала ванну – примерно раз в месяц (некоторые историки связывают это с менструацией).

В начале правления Елизаветы I Англия значительно оставала от уровня развития, которого достигли итальянцы (в Венеции изобрели косметические средства для отбеливания кожи – белила). 50 лет спустя, в начале XVII века, ситуация кардинально изменилась: английский двор стал помешан на косметике и париках. В это время, кстати, дела лучше всех шли у цирюльников и аптекарей. То есть можно сказать, что с конца XVI века наметилась тенденция на более тщательный уход за кожей (на что повлияло возращение к моде на глубокое декольте и даже обнаженную грудь).

В моде начинает доминировать эротизм, и множество модных аксессуаров тому способствуют: веера, перчатки, носовые платки, кружева.

Гигиенический аспект этих вещей нельзя проигнорировать: перчатки сохраняли руки в чистоте, носовые платки помогали вытереть грязь, веера – убирали (теоретически) неприятный запах.

В моде в Европе стала смена белья. Так, ежедневная смена рубашки для мужчин стала нормой к концу XVI века, а одна переписка французских придворных дам показывает, что тогда же появилось и внимательное отношение к чистоте нижнего белья. При этом мылись действительно редко: Людовик XIV, «король-солнце», ванну принимать не любил, хоть ванные комнаты в Версале и были в достатке. Но перед тем, как вы возмутитесь его поразительной нечистоплотности, одно важное уточнение: слуги протирали его душистыми льняными салфетками, меняли ему сорочки на ночь, переодевали его несколько раз в день – королю были крайне важны комфорт и чистота. Большая часть населения при этом, конечно, довольствовалась грубыми нижними рубашками, а не мягким льном.

Революция в вопросе гигиены произошла из-за чумы: борьба с ней требовала ухода не только за своим телом, но и за окружающей обстановкой – чистые улицы и помещения, а также свежий воздух стали необходимостью. В XVI веке известный ученый-гуманист сэр Томас Элиот в своем трактате «Замок здоровья» говорил о постыдности протекания естественных процессов – менструации, дефекации и потоотделения, – а потому и избегал их упоминаний; ванны он рекомендовал только в очень умеренных дозах, а вот физические нагрузки, наоборот, советовал (конечно, о спорте в привычном понимании речь еще не шла, но охота и танцы тоже таковыми являлись). А в 1587 году вышло руководство по плаванию Эверарда Дигби. Пассивные нагрузки, о которых писал Элиот, включали в себя сидение в лодке или прогулку на лошади.

С середины XVI века снова начали говорить о пользе бальнеологии[181]: минеральные и термальные источники были описаны в книге De Balneis Omnia[182]. Во-первых, воду из источников пили, что изображено на иллюстрациях европейских курортов XVII века; во-вторых, модным стал курорт в Арденнах.

Помимо бальнеологии, во Франции, например, купание в реке приобрело популярность при дворе.

Кстати, в середине XVII века доктор Питер Чемберлен попытался открыть в Лондоне общественные бани, но получил решительный отпор. Официальная причина: бани были причиной многих заболеваний и негативно влияли на нравы. Вообще, в Англии даже в частных домах существовало предубеждение против горячих ванн – вплоть до XIX века. Зато о пользе холодной воды говорили с конца XVII века, в том числе о получаемой благодаря ей бодрости. Поэтому среди мужчин было популярно плавание в реке и посещение холодных источников.

Если в целом характеризовать XVII век, понимание чистоты заметно изменилось. Доминировала триада «хладнокровие – чистота – невинность» – это, к слову, пришло из протестантизма. В следующем столетии чистота приобрела более понятный нам оттенок: из религиозных объяснений люди перешли к рациональному мнению, что гигиена необходима для профилактики разного рода заболеваний – эту идею пропагандировали медики-просветители.

Первая половина XVIII века – это все-таки история об изменениях в частной жизни. В публичной же сфере изменения произошли только во второй половине столетия, и особенно это касается Англии, Франции и Германии. Чистота становится признаком хорошего воспитания и условием красоты и элегантности. В знаменитых письмах лорда Честерфилда своему сыну, которые были популярны в том числе в дворянской среде Российской империи как образец воспитания, тоже затрагивается гигиенический аспект: лорд Честерфилд[183] говорит, что необходимо быть безупречно чистым и содержать руки, зубы и одежду в идеальном состоянии.

Письма Честерфилда к сыну

(отрывок)

Пусть твой лакей научится у самого лучшего friseur[184], как укладывать волосы, ибо это очень существенная часть туалета. Смотри, чтобы чулки твои были хорошо подтянуты, а башмаки как следует застегнуты, ибо человек, который не обращает внимания на свои ноги, выглядит особенно неряшливо. Ты с головы до ног должен иметь чистый и опрятный вид, а зубы, руки и ногти должны содержаться в образцовой чистоте; если человек не следит за своим ртом, то он потом жестоко за это поплатится: неминуемо погибнут зубы, и ему предстоит терпеть невыносимую боль; кроме того, это крайне неприятно для всех его знакомых, ведь зачастую изо рта отвратительно пахнет. Поэтому я требую, чтобы утром, как только встанешь, ты прежде всего в течение 4–5 минут чистил зубы мягкой губкой, употребляя для этого теплую воду, а потом раз 5–6 полоскал рот. Мутон – а я хочу, чтобы ты послал за ним по приезде в Париж, – привезет тебе настойку опия и жидкость, которые тебе иногда надо будет употреблять. Помни, что грязные руки и безобразные, обкусанные ногти – первый признак человека необразованного, неотесанного и грубого. Я, правда, не думаю, чтобы у тебя была постыдная и несуразная привычка грызть ногти, но этого мало; надо, чтобы кончики ногтей у тебя были гладкие и чистые, без черной каймы, какая обычно бывает у простолюдинов. Кончики ногтей должны иметь закругленную форму, что легко достигается, если ты будешь аккуратно их обстригать; каждый раз, когда ты приводишь в порядок руки, подчищай кожицу вокруг ногтей, отодвигая ее назад, чтобы не давать ей отрасти и укорачивать ногти.

Что же касается чистоты остального твоего тела, которая, кстати сказать, очень важна для здоровья, то ты будешь следить за ней, время от времени посещая бани. Откровенно говоря, я вдаюсь в эти подробности, ибо у меня есть подозрение, что напоминать о них тебе в какой-то степени необходимо – ведь когда ты учился в школе, ты был в классе самым большим неряхой. Должен сделать тебе еще одно предостережение: ни в коем случае не ковыряй пальцем в носу или в ушах, как то делают многие. Это самая последняя, самая постыдная и возмутительная степень невоспитанности, какую только люди могут позволить себе в компании. Это отвратительно до тошноты. Что до меня, то я готов скорее простить человека, который совал пальцы в штаны, чем того, который ковырял ими в носу. Тщательно чисти уши по утрам и старайся хорошенько высморкаться в платок всякий раз, когда к этому представится случай, но не вздумай только потом в этот платок заглядывать.

Во Франции XVIII века тяга к чистоте только усилилась, а туалетные столики запестрели разнообразными предметами (которые иногда даже преподносились в качестве романтических подарков). Французская косметика и парфюмерия была невероятно желанной: аристократы хвастались ими по всей Европе.

Очень часто говорят о духах, которые использовались, чтобы скрыть немытое тело. Здесь нужно сделать важное уточнение: отдушка была у разных предметов – и пастилок для рта, и увлажняющих кремов. В это время в моду вошла депиляция тела и выщипывание бровей, а также всевозможные оттенки румян.

За прекрасными образами, однако, скрывалась ужасающая картина: вши, ужасные запахи и вред от косметики никуда не исчезли, как бы их не пытались скрыть.

Ползающие по парику насекомые, к сожалению, не вымысел, поэтому проблемы с гигиеной из-за одежды и париков особенно беспокоили людей того времени.

Регулярное принятие ванн пришло из Франции: для французских аристократок ванна стала неотъемлемой частью туалета. При этом материал ванн впечатляет: и мрамор, и бронза, и даже хрусталь. Эротизацией ванны мы тоже обязаны Франции: очень немногих посетителей принимали в cabinet de bain[185], что было явным проявлением сексуальности. Французское биде было изобретено в конце XVII века, но точная дата и имя создателя неизвестны. Биде использовалось и мужчинами, и женщинами. Более того, его брали с собой в путешествия и в военные походы – его использование особенно чтилось среди аристократических верхов. В Англии биде прижилось только во второй половине XX века, до того момента считаясь неприемлемым.

Англия, как уже упоминалось, в вопросах косметики и гигиены была на несколько шагов позади: чрезмерный макияж здесь не одобряли, а об экзотике вроде депиляции в среде добродетельных людей не знали. Открытые части тела должны были содержаться в чистоте, но более интимные части игнорировались – скорее всего, из-за христианского целомудрия. Такому же замалчиванию в Англии подвергалась и менструация, но об этом чуть позже.

Постепенно «ванный» вопрос начал проникать и в Англию: королева Каролина Бранденбург-Ансбахская привезла с собой привычку немцев купаться и даже заказала полный набор ванн для всей королевской семьи (ванны для ног, маленькие ванны и т. д.). Дворяне, конечно, приняли это совсем не сразу: к началу века теоретически у многих из них уже могли быть ванны с проточной водой и туалеты, но этими технологиями попросту не пользовались до конца века.

Хотя туалету с усовершенствованным смывом, стоит признаться, мы обязаны как раз англичанам: унитазы стали доступны в 1778 году, а уже к 1797 году количество их вариаций достигло (по словам создателя Джозефа Брама) 6000. Если вы уже устали от цифр, то вот интересный факт: во Франции их называли les lieux à l’anglaise («места в английском стиле») – сразу видна взаимная любовь!

Подытожим: благодаря Франции в XVIII веке отношение к гигиене изменилось, а к концу века ванна стала незаменимым предметом для французских аристократов. Постепенно, в 1790-х годах, англичане тоже начинают «оттаивать»: в Лондоне «революционные» стандарты французской гигиены становятся модными, и англичане начинают мыть интимные части тела.

Холодная вода и закаливание тоже стали частью повседневной жизни англичан. Многие из них никак не пытались бороться с холодом, а некоторые даже никогда не носили пальто.

Холодная вода фактически стала средством от всех болезней. При любых заболеваниях, в том числе при раке, рекомендовалось пить холодную воду и принимать холодные ванны. Подобным увлекались не только взрослые: богатые люди сделали холодное купание детей почти ритуалом.

Великая Французская революция придала гигиеническим вопросам новые смыслы: гигиена была принята в качестве одного из прав здорового гражданина в 1793 году. На рубеже XIX века начало доминировать мнение, что кожа – один из важнейших органов человека. Тогда же медики одобрили теплые ванны. Они стали считаться универсальным общеукрепляющим средством, достойным называться одним из самых мощных.

Детей рекомендовалось мыть в теплой воде ежедневно, мыться взрослым – раз в неделю. Полезным считалось добавить к этому 3 или 4 унции мыла (примерно 85–113 граммов). Стандарты гигиены устанавливались высокие, но ее реальный уровень среди большинства населения был невероятно низким.

В этот же период возобновилась дискуссия об общественных банях (тех самых, что негативно влияют на общественные нравы). Главный аргумент «за» – возможность для бедных заботиться о своем здоровье. Гигиена уже пришла, осталось самое важное – распространить ее.

Сложность заключалась в господствующем принципе волюнтаризма: законы позволяли проводить изменения, но не требовали их – это ложилось на плечи меценатов. Распространение образования религиозными евангелическими женщинами-реформаторами, однако, помогло рассказать людям, как важно уделять внимание чистой коже, одежде и нравственности.

В течение XIX века начались разговоры о том, что многие из известных болезней возникают из-за грязи и человеческих экскрементов и распространяются через миазмы. Смерть принца Альберта только подчеркнула важность поддержания чистоты в доме: он болел брюшным тифом, и это связывали со старой канализацией Виндзорского замка.

Фобия, которая может появиться у вас после прочтения этой главы, – отравление птомаином[186]. Считалось, что разложение пищи внутри организма крайне негативно отражается на здоровье. В дальнейшем эти исследования привели к развитию бактериологии: микробы сравнивали с невидимыми семенами, которые летали повсюду, питаясь ослабленным человеческим организмом.

Вследствие появившихся страхов изменились и правила поведения: поцелуи и объятья даже с членами семьи начали ассоциироваться с риском, рукопожатие – считаться опасным (поэтому женщинам рекомендовали носить перчатки), но самым большим страхом стали публичный кашель и плевки (а необходимостью – чистый носовой платок). Внешний мир стал крайне опасным: помимо клопов, вшей и прочих насекомых, проблемой стали мухи. Из-за этого еду и напитки начали накрывать кружевными салфетками, детские кроватки – муслином, а также начались кампании против уличного мусора и навозных куч. Люди принялись искать новые средства для борьбы с неистовыми насекомыми (например, парафин).

Влияние на общество

Повышения уровня гигиены добивались с помощью национальных и местных комитетов, многочисленных брошюр, плакатов и газет: все это привело к тому, что чистота стала наиболее важным словом в доме.

В 40-х годах XIX века санитарный вопрос обострился: ежедневно в Темзу попадало около 250 тонн фекалий (а еще через 20 лет ежедневные поступления будут оцениваться тысячами тонн). По городам буквально текли реки из нечистот, и люди начали обращать внимание на грязь.

Из-за мусорных куч, нечистот, отсутствия воды (в первую очередь) и общей посуды бедные оказались склонны к разным кожным заболеваниям – проказе, сыпи и т. д. Из-за недоедания у девочек развивался маленький таз, что затрудняло роды; был распространен рахит.

Необходимость решения данного вопроса была почти осязаема, и британская реформа здравоохранения этому способствовала. Началось распространение прачечных, первая из которых была открыта Liverpool Corporation в 1842 году, а в 1844 году в Лондоне создали ассоциацию по пропаганде чистоты среди населения, которая продолжила строительство прачечных.

К проблеме общественных бань привлекли церковь, которая связала моральную чистоту и чистоту телесную, добавив веса своему тезису о необходимости соблюдения гигиены. Для протестантов это особенно актуально: разговор о чистоте, выдержке, трезвости – это, по сути, разговор о религиозных добродетелях. Внешнее и внутреннее взаимозависимы, а потому если человек претендовал на признание его моральной добродетели, то он должен был содержать в чистоте и свое тело.

Так называемая «Чистая партия» набирала обороты, создав ассоциацию по открытию общественных бань и прачечных. Она следила в том числе за соблюдением законов 1846–1847 годов, согласно которым любой район мог строить общественные бани в случае согласия налогоплательщиков. У «Чистой партии» были противники – «Грязная партия», которая выступала против строительства. В конечном счете бани стали проблемой: строительство и использование их было куда сложнее, чем предполагалось; зимой они простаивали, а летом были переполнены; во время эпидемий их почти не посещали; обслуживание требовало больших затрат. Реальную пользу бани принесли лишь после новой волны строительства в 1870-х годах.

Казалось бы, кто мог состоять в «Грязной партии»? Противники гигиены и ревнители нечистот? Были и те, кто считал, что грязь – жертва во имя процветания. Но были и люди с более адекватными аргументами: некоторые считали, что строительство приведет к увеличению расходов, а те – к потере рабочих мест. К тому же мелкие предприниматели боялись повышения налоговых ставок.

В английской бытовой жизни появилось новое слово – «комфорт», золотая середина между богатством и бедностью. В 1830-х годах к умывальнику добавились ящики и полки для туалетных принадлежностей. Начали появляться переносные металлические душевые кабины и деревянные переносные ванны с колесами и сливом (с 1850-х годов под ними устанавливалось газовое отопление!). Для желающих сэкономить были и более дешевые жестяные ванны: они производились в большом объеме самых разных размеров, от привычной глубокой ванны до «сидячей» с высокой спинкой и подлокотниками.

Косметические тенденции тоже изменились: началась мода на чистую кожу и блестящие волосы. Красить губы стало моветоном, не одобрялись румяна. Из допустимого – лишь легкий макияж глаз и немного пудры. Замужние женщины же вообще не должны были наносить макияж, если обладали скромностью и добродетелью.

Неуклонно росло производство мыла. Изменилась мода и на духи: предпочтение отдавали цветочным ароматам, а ароматизированное мыло стало новым трендом.

Туалеты и канализация

В Средневековье действительно действовал принцип «сходить в туалет там, где вижу», в том числе на обочине дороги, но соседям такой перформанс мог не понравиться, а в городах справление нужды в общественных местах не приветствовалось. К периоду позднего Средневековья люди уже начали задумываться о гигиене – так, в Лондоне появились общественные туалеты. Один из первых был поставлен еще в XII веке, а к XV веку в Лондоне их было уже более 10. Самое интересное: чаще всего они размещались на мостах, чтобы было проще сбрасывать отходы в реку. Река, конечно, чище от этого не становилась. Через Лондон протекает не только Темза, но еще и несколько ручьев, которые в те времена ожидаемо загрязнились – выбросы в них регулировались строже[187]. Помимо этого, туалеты располагались на рыночных площадях или, например, около ворот – иначе говоря, в самых оживленных местах.

Поскольку в Средневековье в принципе отсутствовало понятие «личное пространство», это касалось и туалетов; люди в них сидели рядом друг с другом, ничуть – ну или почти – не смущаясь.

Например, один лондонский общественный туалет имел два ряда по 64 места в каждом. А в конце XX века археологи нашли трехместное дубовое туалетное сиденье, как раз относящееся к позднему Средневековью. Из первоисточников известно, что почти в каждом населенном пункте Англии был общественный туалет. Финансирование поступало от властей, но частные лица тоже не оставались в стороне, жертвуя деньги на строительство и ремонт туалетов, а также завещая их на благоустройство территории. Считалось, что такого рода жест будет вознагражден духовными благами.

Кроме того, местные власти могли сдавать уборные в аренду частным инвесторам, которые брали плату за посещение туалета. Один такой инвестор арендовал туалет аж на 99 лет.

Частные туалеты по большей части были распространены в богатых домах, и среди них наблюдалось заметное разнообразие. Существовал, например, ночной горшок, при этом горшком могли называть нечто от ведра до любого другого подходящего для справления нужды сосуда.

Кстати, главный миф, рапространенный в массовой культуре, заключается в представлении, что содержимое ночных горшков выбрасывалось через окно прямо на улицу. Такие случаи, конечно, имели место, но более подходящими вариантами, если вы хотите сохранить отношения с соседями, были, например, навозная куча (на ферме), выгребная яма или река. Согласитесь, желание настроить против себя окружающих есть не у всех. Кстати, за выбрасывание содержимого ночного горшка на улицу можно было получить штраф.

Также существовал и туалетный стул – стул с отверстием в сиденье, под которым был закреплен горшок. Более комфортный способ.

В сельской местности создать отдельное помещение под туалет было куда проще, тогда как в городах такие помещение могли строиться в задней части участка – так все жители здания могли пользоваться туалетом. Испражнения попадали в выгребную яму, которая находилась под уборной или с которой уборная соединялась канализационной трубой.

Был даже такой случай: в 1326 году Ричард де Ракьер во время своего похода в туалет упал в выгребную яму и утонул – доски не выдержали. Еще одна фобия в копилку.

Были и такие частные туалеты, которые находились на втором или третьем этаже здания (их прозвали «гардеробными») и даже имели прекрасный вид на улицу из окна. Теоретически механика была такая же: канализационная труба, по которой все лишнее уходило в выгребную яму. Естественно, находились и люди, которые позволяли всем отходам отправляться на землю – их не пугали даже штрафы.

С выгребными ямами тоже могли быть проблемы: например, яма могла протечь и создать проблемы на участке соседей. Местные власти Лондона предпринимали попытки регулирования этой проблемы, устанавливая минимальное допустимое расстояние от соседнего участка, на котором могла располагаться выгребная яма. Кстати, археологи нашли даже выгребные ямы из дерева – требование использовать камни для выкладки ям появилось только в XIII веке.

У вас мог возникнуть вопрос: «А что со средневековыми замками?» Большие средневековые замки могли иметь до 20 уборных, и самое интересное – иногда они были трех- или четырехместными. Личное пространство – это, опять же, не для людей из эпохи Средневековья.

Еще один щекотливый момент – использование туалетной бумаги. Привычная для нас туалетная бумага появилась только в 1857 году. В Средневековье чаще всего использовались палочки, мох и растения, но археологи обнаружили и небольшие кусочки ткани в выгребных ямах монастырей Ирландии и Норвегии, что добавляет в список еще один способ. Позже люди могли использовать бумагу из книг: известно письмо английского дворянина XVIII века своему сыну, где он рекомендовал при необходимости использовать любую книгу и отмечал, что это даже будет благоприятно влиять на его ум.

Предметный разговор: бурдалю

Вы наверняка когда-то встречались с изображениями этих таинственных предметов (рисунок 1), похожих на соусники, но на самом деле являющихся горшками. Они использовались женщинами для справления нужды. Бурдалю были роскошными: из фаянса или фарфора, с росписью внутри и/или снаружи. Многие из них даже были позолочены, а некоторые делались из серебра. Легенда о создании бурдалю гласит, что священник-иезуит Луи Бурдалу прославился и стал читать проповеди перед двором Людовика XIV, но Бурдалу был настолько невероятным оратором, что слушать его можно было часами, не пропуская ни слова. Проповеди, как правило, читались без перерыва, а туалетов в церквях не было. Получается, что длинные затянутые проповеди и невозможность справить нужду и привели к созданию «дневных ваз», позволяющих разобраться с проблемой здесь и сейчас. Говорят, что женщины во время его месс сидели с бурдалю, подложенным под платье. Здесь, однако, есть нюанс: женщины могли справлять нужду либо сидя на корточках, либо стоя. Но можем ли мы представить настолько впечатляющую проповедь, что та заставляла знатных женщин справлять нужду в церкви рядом с другими прихожанами?

Рисунок 1. Бурдалю производства Севрской фарфоровой мануфактуры, 1831 год

От легенд к фактам: бурдалю имел продолговатую форму, на одном конце был выступ, на другом – ручка; это обеспечивало комфорт для интимных частей тела и позволяло не испачкать юбки. Женщина вполне могла самостоятельно справить нужду и отдать вазу горничной, а через некоторое время получить ее обратно – они были вполне компактными и закрывались крышкой.

В церкви сходить в туалет можно было и не перед прихожанами: достаточно отойти, например, в боковую комнату; в театре тоже можно было найти укромное место. Бурдалю брали в собой в поездки и на светские мероприятия. Его использовали на протяжении всего XVIII и большей части XIX века, но с появлением большего количества туалетов необходимость в бурдалю постепенно отпала.

Элизабет Патерсон-Бонапарт, жена младшего брата Наполеона Жерома Бонапарта, возила с собой в дальние поездки (из Мэриленда в Европу) переносное биде для личной гигиены. В ее коллекции был и бурдалю – очень изящный, из парижского фарфора. Существует забавная история, что изначально музейные сотрудники перепутали его с соусником, а лишь затем предположили, что на самом деле его место – не на столе.

Привычные для нас туалеты – венец творения XVI века. Но иметь в то время собственный унитаз едва ли легче, чем в XXI веке иметь частный самолет. Первое устройство, отдаленно напоминающее унитаз, было разработано Томасом Брайтфилдом в 1449 году, но первое специфицированное устройство появилось лишь в 1596 году, и представил его писатель и придворный Джон Харрингтон.

Поговорим об устройстве. Оно достаточно простое: горшок с сиденьем и бак, наполненный водой. После поворота ручки все смывается в выгребную яму. Таких устройств было всего два: одно у самого Джона Харрингтона, а второе – у королевы Елизаветы I в Ричмондском дворце.

Вытекающий вопрос: почему эти устройства были труднодоступными? После смыва отходов ощутимо увеличивается их объем, а значит, возникает проблема – канализация. И вот теперь следует обратиться к следующему незаслуженно забытому герою – Джозефу Уильяму Базэлджету.

Описать его заслуги можно так: он не просто без малого спас тысячи жизней, но и значительно улучшил их качество. Это имя стоит запомнить, ведь Джозеф Базэлджет создал в Лондоне полноценную современную канализацию! Его вклад в развитие общества был неоценим, хоть он и не кажется сейчас чем-то значительным. В 1849 году он был назначен членом Столичной комиссии по канализации Лондона – очень статусное назначение! Обратимся к статистике: в 1810 году 200 тыс. выгребных ям обслуживали 1 млн человек. В течение следующих 40 лет население удвоилось, но увеличилось ли количество выгребных ям? Нет.

Все закончилось тем, что ямы переполнялись и «выходили» в дома и улицы. В середине XIX века отходы сбрасывали в коллекторы (закрытые реки), которые впадали в Темзу. Стоит ли тут говорить о гигиене?

С вводными разобрались – теперь о героизме. В 1831 году холера унесла жизни 6500 человек, в 1848–1849 годах – еще 14 тыс. Причиной распространения болезни стала в том числе и грязная вода. В 1848 году комиссия по канализации (представьте себе, и такая существовала) объявила конкурс на план по улучшению дренажной системы: предложений пришло десятки – ни одно не было одобрено. А потом наступил 1858 год. Тогда случилось то, к чему государство попросту было не готово – жара.

Уровень Темзы упал, и все… всплыло. Запах стоял невыносимый настолько, что члены парламента даже думали уехать из Лондона. Началась Великая вонь.

Базэлджет предложил свое решение проблемы. План заключался в том, что 1100 миль уличных коллекторов, проходящих параллельно Темзе, должны были выводить отходы на 12 миль от города вниз по течению.

План нехитрый, но по тем временам очень дорогостоящий. Лондону он обошелся примерно в 4,2 млн фунтов (в сегодняшнем эквиваленте примерно 500 млн фунтов) – впечатляет! – но, даже несмотря на сумму, план был принят всего за несколько недель. Завершили его выполнение, однако, лишь в 1875 году.

В 1874 Базэлджет был посвящен в рыцари – вполне заслуженно. Холера и брюшной тиф больше не вредили городу, речной ландшафт Лондона преобразовался, здоровье населения улучшилось – эффективность плана сложно переоценить.

Менструация

Наиболее табуированной темой, однако, оставалась не гигиена, а менструация. В XVI веке женщины считались физиологически отличными от мужчин – более «холодными» по природе и менее нравственными, в то время как мужчины отличались интеллектом, силой и высоким уровнем морали, а также были «горячими». Для традиционного общества это виделось наиболее простым объяснением, почему детей рожают женщины, а не мужчины. В горячей и сухой земле семя не укоренится, в то время как холодная и влажная почва позволит ему вырасти.

Гуморальная теория отвечает и на вопрос, почему у женщины происходит менструация: из-за холодности женщины не могли полностью переваривать пищу в гумор, из-за чего образовывались остатки, которые должны были выйти для поддержания здоровья – это и есть менструация. То есть из женщины выходили некие гнилостные отложения, с которыми организм не справлялся самостоятельно.

Сам термин menstruation[188] появился только в 1761 году во французском трактате о женских болезнях – Traité des Maladies Des Femmes[189], – который включает в себя большой хронологический каталог на тему женских болезней. В целом можно сказать так: тема менструации была настолько же табуированной, насколько и интересной. Опасения по поводу менструации были всегда: ее сравнивали со спермой, потом и даже геморроем.

Неоднозначное отношение к менструальной крови проистекало из непонимания естественных процессов и сопровождалось демонизацией, а за сексуальный контакт в период менструации в Средневековье мужчина вообще наказывался.

Еще из ужасов: из-за неоднозначности темы советы и приметы были сомнительны, а потому, например, считалось, что женщине во время менструации запрещено смотреть в зеркало, так как оно могло треснуть.

Интимность темы заранее определяет серьезную ограниченность источников; индивидуальный опыт мы изучить не можем – приходится довольствоваться медицинскими трактатами. К тому же менструация не была достаточно важной, чтобы ее захотели вписать в историю.

При этом некоторые вещи мы все же знаем: так, в 1699 году Керстин Персдоттер, шведская служанка, предстала перед судом за колдовство за создание приворотного зелья и попытку привлечь им мужчину. Она сослалась на некую пожилую женщину, которая посоветовала ей использовать менструальную кровь и лобковые волосы для совершения ритуала.

Менструации у женщин были менее регулярными, чем сегодня: это связано с недоеданием и частыми родами. Кстати, в раннем Новом времени считалось, что наибольший шанс зачатия наступает сразу после менструации.

Нужно понимать, что тема менструаций всегда сопровождалась эвфемизмами, и от региона к региону они различались. Иногда их называли просто болезнью или недомоганием, а в XVII веке вообще доминировала «цветочная» тема – hold les fleurs.

В XVIII веке начали все больше задумываться о природе менструаций и даже высказывали гипотезу, что вирусы могут выводиться из женского организма через менструальную кровь. История демонизации менструальной крови в это время подходит к концу.

Противники «прогресса», конечно, существовали: Джеймс Дрейк, например, писал, что менструальная кровь настолько злокачественна, что раздражает кожу мужчин при малейшем контакте. В меньшей степени, но все же сохранились такого рода теории и в XIX веке, о чем дает понять Британский медицинский журнал. В 1878 году в нем опубликовали несколько писем, в которых высказывалась гипотеза о том, что женщина может испортить мясо, если у нее менструация. Вероятно, это объясняется предположением о существовании токсинов, которые женщина может передать пище. В противовес этому в 1807 году Томас Денман в работе «Введение в практику акушерства» описал операцию по устранению девственной плевы, мешавшей менструации, и отметил, что кровь там не была «гнилой» или «свернувшейся».

В первой половине XVIII века появилась еще одна теория, на этот раз за авторством Джона Кука. Он утверждал, что менструация связана с лунными циклами. Впрочем, сторонников данной теории мы знаем крайне мало – и это к лучшему.

Есть несколько интересных моментов о менструации в георгианскую эпоху: женщины, тяжело переносившие этот аспект жизни, обматывали бедра повязкой и подкладывали муслиновую салфетку со вшитой гигиенической прокладкой. Эти прокладки затем кипятили и использовали повторно.

Француженки для таких целей брали кусок льняной ткани и обмакивали его в уксус. Из-за отсутствия белья, естественно, могли страдать и сорочки. Однако существовало мнение (например, его поддерживал акушер XVIII века Пьер Дионис), что использовать гигиенические прокладки при относительно легком течении менструации не нужно. У крестьянок и монахинь из-за особенностей питания менструальный цикл мог быть нерегулярным – это тоже нужно учитывать.

Тампоны – тоже знакомая современному человеку вещь. В Георгианскую эпоху тампоны делались из льняной ткани, причем они бывали как одноразовыми, так и многоразовыми[190]. В последнем случае их проваривали в кипятке. Тем не менее тампоны были не слишком популярны – вероятно, это связано со взглядами на «проникновение». По этой причине использование ткани было, во-первых, более распространено, а во-вторых – выгодно, потому что с середины XVII века импорт хлопка стал значительно дешевле. В анонимно опубликованной энциклопедии Dictionnaire Portatif Des Arts et Métiers[191] есть сноска с кратким описанием изготовления прокладок – chauffoir – и указание на то, как их складывать и закреплять вокруг тела «лентой». Это очень похоже на описание повязки для послеродового кровотечения.

Для лечения менструальных болей использовали всё те же средства на травах.

В понимании менструального цикла XVIII век сильно зашел вперед – мы с вами уже это определили. Как минимум отход от гуморальной теории – важный момент в развитии медицины.

Слово «менопауза» тоже придумали французы: первым его упомянул французский врач Шарль-Пьер-Луи де Гарданн в сочинении De la ménopause, ou de l’âge critique des femmes[192] в 1821 году. Говорить о менопаузе начали немногим раньше: в начале XVIII века отмечалось, что после прекращения менструации появляются различные заболевания, упадок сил и т. д. В литературе Нового времени встречается термин «хлороз» (сейчас это называют анемией) – с этой болезнью связывали много различных состояний. Де Гарданн же связывает менопаузу с такими болезнями, как эпилепсия, гепатит, рак, геморрой, истощение и т. д. Эдвард Тилт пошел дальше и утверждал, что менопауза может вызывать алкоголизм, манию и жестокость. Он рассмотрел симптомы и пришел к выводу, что менопауза – критическое состояние нервного возбуждения, однако по его окончании здоровье приходит в норму.

В XVIII и XIX веках менопаузу обвиняли в полнокровии и нервных заболеваниях. Как гормональную проблему ее начали рассматривать только в XX веке, уже после появления эндокринологии. Исчезло представление о том, что по окончании менопаузы женщины станут здоровыми и помолодевшими. Вокруг жизни с менопаузой появилось множество домыслов: в интересах фармацевтических компаний было сделать из нее зло, серьезную болезнь. В середине XX века менопаузу начали связывать с депрессией, в частности благодаря Фрейду.

Интересный момент: табуированность темы менструации одновременно влияла и на эротизацию темы. Женщина, с одной стороны, считалась грязной, что связано с образом порочной соблазнительницы, а с другой – была недоступной, поскольку сексуальные отношения в этот период были под запретом.

Существовало даже мнение, что кровотечение во время первого полового акта – это менструальное кровотечение, поскольку расширение влагалища «высвобождало» менструальную кровь. Это повлекло за собой утверждение, что целомудренная женщина будет держать «проклятие» в страхе, а сексуально активная получала менструацию в качестве «наказания».

Чистка зубов

Если мы говорим о гигиене, то сюда же нужно отнести гигиену полости рта. Мода на улыбку пришла только в конце XVIII века: согласно формальной традиции, до этого времени все портреты были серьезными. Все дело во всеобщей проблеме: гнилые зубы и неприятный запах изо рта были очень распространены и только усугублялись с ростом импорта сладостей и сахара, из-за чего прежние методы очистки зубов (палочки, тряпочки и мягкие листья) уже не работали. Всевозможные способы отбеливания и очищения включали золу, а также порошки с трудноизмельчаемыми веществами (мел, соль, сода), которые стирали эмаль и раздражали десны. Париж в середине XVIII века был мировым центром стоматологии, и только к концу XVIII века ситуация с зубами начала улучшаться и за пределами Франции: появились более мягкие зубные щетки и щадящие зубные порошки.

Уход за зубами в ту эпоху был элементарным, а зубная боль беспокоила очень многих. Особенно плохое состояние зубов, как ни странно, наблюдалось у состоятельных людей.

В XVII веке было распространено мнение, что зубная боль появляется из-за неких зубных червей.

Конечно, существовали способы профилактики: один из них – смесь уксуса, меда и соли для отбеливания зубов. Для ежедневного ухода использовали кору дерева – деревянные палочки – или жевали травы, например петрушку, для очищения зубов и свежести дыхания. Серийное производство зубных щеток началось в конце XVIII века (первая была изготовлена Уильямом Аддисом в 1780 году). Первой страной, взявшейся за распространение зубных щеток, стала Франция – еще на рубеже XVII и XVIII веков.

В числе средств от зубной боли, как ни странно, упоминаются корни белены, сваренные в уксусе. Этот способ рекомендовала миссис Корлион в 1606 году. В качестве бонуса к избавлению от зубной боли – галлюцинации.

Еще один способ убийства зубных червей – небезызвестная ртуть (да, и здесь она тоже была). Ртутные пломбы потенциально приводили к целому ряду проблем: три драхмы (11,2 грамма) ртути растирались и помещались в стеклянную бутылку. Пациенту нужно было «закапывать» ртутные гранулы внутрь больного зуба три раза в день на протяжении 2–3 дней. Гарантированный результат – избавление от зубной боли (а заодно и в принципе от зубов).

Вырывать зубы в Англии XVII века не любили, поэтому некоторые медики обращались к средствам для расшатывания зубов: брали немного бузины или чернильных орешков и растирали ими зубы и десна, чтобы зубы можно было ослабить и достать.

Без сомнения, ряд врачей были готовы пойти на удаление зубов, но в числе желающих избавить от больного зуба были и кузнецы. Только представьте металлические инструменты кузнецов – неудивительно, что мы до сих пор боимся стоматологического приема. И в XVIII веке кузнецы часто выполняли роль дантистов. Горячие угли, веревка, щипцы, плоскогубцы – к сожалению, они использовались достаточно часто.

Ведущий английский дантист Томас Бердмор (как-никак дантист самого короля Георга III) в 1768 опубликовал, по-видимому, первый английский учебник по стоматологии, в котором высказал предположение о вреде сахара для зубов. Наблюдением о вреде курения мы тоже обязаны ему.

Интересный факт о сахаре: количество потребляемого сахара в Великобритании увеличилось в четыре раза с 1700 по 1800 год. Повысившийся на фоне этого спрос на стоматологов не кажется удивительным.

Учитывая, что на анестезию рассчитывать не приходилось, удаление зубов в XVIII веке было крайне болезненным. Если у вас были деньги, которые решали все проблемы, то можно было рассчитывать на «донорский» зуб. Вариантов при этом было два: либо «мертвый» зуб, либо «живой». Из очевидных проблем – заранее предугадать возможные болезни человека, зуб которого кто-то хочет позаимствовать, крайне сложно. Но если такой расклад не пугал, то всегда можно было вставить новый зуб и удерживать его с помощью серебряной проволоки. Доноров искали с помощью газет, и бедняки пользовались этим, так как за зубы платили очень хорошие деньги. Еще из возможных вариантов – фарфоровые зубы (француз Николя Дюбуа де Шеман получил на них патент в 1789 году) или протезы из слоновой кости, которые, впрочем, были крайне неудобными. Минусы фарфора – слишком яркий цвет и хрупкость.

Если же никаких вариантов не оставалось, то зуб вырывали: избавлю вас от кровавых подробностей этого процесса, но скажу, что если инструмент под названием «зубной пеликан» использовался неверно, то зуб ломался, и его приходилось доставать по частям.

Хорошая новость: если зубы находились в хорошем состоянии (а сахар и табак не стали лучшими друзьями пациента, что не удивительно), то можно было приобрести специальный ополаскиватель. Свойства у него были заявлены невероятные: и излечение зубной боли и боли в деснах, и устранение неприятных запахов.

В газете London Intelligencer[193] в 1769 году дантист Джейкоб Хемет (следил за зубами королевы Шарлотты, принца Уэльского и принцессы Амелии) рекомендовал общественности средство для чистки зубов с жемчугом, что, как он обещал, сохранит их в идеальном состоянии до самой старости.

Отец стоматологии Пьер Фошар пошел дальше и рекомендовал использовать человеческую мочу при первых признаках кариеса. Естественно, повторять в домашних условиях не рекомендуется.

На проходившей в Лондоне выставке в 2019 году о женщинах-горожанках XVIII века была представлена интересная карточка женщины-стоматолога.

Кэтрин Мэдден работала дантистом с 1790 по 1799 год, и, судя по всему, ее лечение было настолько эффективным, что она гарантировала лечение раз и навсегда (рисунок 2). Вы уже успели задуматься, что она была исключением из правил? А вот и нет: есть еще одно объявление, датированное 1738 годом. Помимо этого, существовала миссис Левис, которая консультировала дам, а ее муж – джентельменов. Миссис де Сент-Рэймонд славилась своей легкой рукой. Миссис Хантер часто помогала дамам с их стоматологическими проблемами и была против удаления зубов; она же лечила детей. Всё еще уверены, что Кэтрин Мэдден была исключением?

Рисунок 2. Объявление Кэтрин Мэдден, хранящееся в Британском музее

К середине XIX века среди стоматологов появилось много шарлатанов. Вместе с тем прогресс не стоял на месте: в 1824 году в зубной порошок было добавлено мыло, а к 1850-м годам – мел. В 1860-х годах в рецепт домашней зубной пасты входил молотый древесный уголь. Зубные порошки состояли из нескольких компонентов: абразивных веществ (мел, корень ириса, карбонат магния или кости каракатицы), антисептиков, а также мыльных и вяжущих средств (настойка мирры, лавровые листья и т. п.). Для свежести дыхания часто добавляли ароматические средства, например кардамон, гвоздику, мяту перечную и т. д. Нарастала популярность конфет из аниса, тмина и семян фейхеля, служивших той же цели. Для их создания использовали огромное количество сахара, и каждый слой сахара должен был затвердеть перед нанесением следующего слоя. Дело в том, что при пережевывании раздавливались семена фенхеля или аниса – отсюда и свежесть, державшаяся на протяжении 15–30 минут. Прогресс не стоял на месте, и в XIX веке стоматология активно развивалась. Начали использовать закись азота и эфир для обезболивания. А в самом конце XIX веке изобретение рентгенографии и вовсе помогло видеть зубы пациентов изнутри, вслед за чем началась разработка новых зубных порошков и паст.

Заключение

Мы с вами постарались охватить необъятное и почувствовать себя людьми из другого времени. Пусть наша машина времени не всегда показывала нам выигрышные стороны того или иного явления, а иногда и раскрывала самые неприятные подробности, теперь вы многое знаете о той части истории, о которой обычно не говорят.

Я благодарю вас, дорогие читатели, за то, что вы прошли этот путь и, надеюсь, узнали много нового. Иногда история предстает перед нами в неприглядном свете и дает нам представления о фактах, о которых нам не хотелось бы знать, но одно можно сказать точно: без этого мир не был бы таким, каким является, а мы бы не были сами собой. Люди, которые жили до нас, проделали большой путь: они любили, заботились, были эмоциональными и, наоборот, холодными, не понимали многих вещей, которые привычны для нас, но понимали и признавали то, что для нас является шокирующим и даже ужасающим. Они жили в соответствии с нормами и ценностями той или иной эпохи, формировали представление о мире, росли, развивались, теряли и приобретали. История – это люди.

Благодарности

Путь к написанию и изданию этой книги был очень долгим и сложным. Хочется поблагодарить нашу большую семью за вашу поддержку, сопереживание и помощь.

Спасибо Поляковой Оксане Александровне за неоценимую поддержку и переживания (из-за которых часто начинала переживать и я). Я надеюсь, что плакать от счастья мы с тобой будем еще много раз. Самое важное слово в мире – мама.

Спасибо Бугаевой Анне Марковне за то, что сделала возможным написание этой самой книги и направляла в трудные моменты, за поддержку. Твоя поддержка неоценима. Спасибо, мам!

Отдельная благодарность Николаю Михайловичу Полякову, моему примеру и образцу для подражания. Я росла с мыслью, что хочу быть похожей на тебя, и продолжаю жить с невероятным примером перед глазами. Когда-то ты подписывал мне книги и говорил, что знания – это важно: это были бесчисленные энциклопедии, классика и все, о чем я могла только мечтать. Ты привил мне любовь к знаниям, всегда поддерживал меня и гордился мной. Сегодня пришел мой черед сказать тебе спасибо и не просто подписать, а посвятить тебе книгу. Спасибо, что ты верил и продолжаешь верить в меня! Ты вложил всего себя не только в то, чтобы делать добро для других людей, но и в то, чтобы воспитать всех нас хорошими людьми. Твоя ласточка уже летает сама. Спасибо тебе за твой вклад, мой невероятный дедушка!

И благодарность всей нашей большой женской семье: Поляковой С. И., Метелице Т. М., Мапельман В. М., Дегтяревой Р. Я., Метелице С. Е.

Спасибо прекрасным, умным, начитанным и разносторонне развитым читателям за ваш интерес, ваши сообщения и ежедневную поддержку. Без вас не было бы этой книги и самого блога. С кем-то мы знакомы меньше, с кем-то – больше, но каждый из вас для меня очень важен! Спасибо за вашу веру и за вашу любознательность! Вместе мы становимся только лучше!

Конечно, прекрасный пушистый помощник по имени Тайпи никогда не сможет прочитать эту книгу, но именно он скрашивал тяжелую рабочую рутину и загораживал экран в самые неподходящие моменты.

Использованные источники

Anthony Fletcher/ Growing up in England: the Experience of Childhood, 1600–1914. New Haven: Yale University Press, 2008. – 456 p.

Antony Fletcher. Gender, Sex and Subordination in England, 1500–1800. New Haven: Yale University Press, 1996. – 464 p.

Arnold Harvey. Sex in Georgian England: Attitudes and Prejudices from the 1720s to the 1820s. London: Palgrave Macmillan, 1994. – 205 p.

Carole Rawcliffe. Urban Bodies: Communal Health in Late Medieval English Towns and Cities. Woodbridge: Boydell Press, 2019. – 445 p.

Cecilia Tasca, Mariangela Rapetti, Mauro Giovanni Carta and Bianca Fadda. Women And Hysteria In The History Of Mental Health // Clin Pract Epidemiol Ment Health. – 2012. – Vol. 8. – Pp. 110–119.

Charles Baudelaire. A Celle Qui est Trop Gaie.

Christina Hardyment. Dream Babies: Child Care from Locke to Spock. London: Jonathan Cape Ltd, 1983. – 352 p.

Christopher Hibbert. The Grand Tour. London: Methuen Publishing Ltd, 1987. – 256 p.

Dorothy Gardiner. English Girlhood at School: A study of Women’s Education through 12 centuries. London: Oxford UP, 1929. – 501 p.

Dr. Joanne Baley. Parenting in England, 1760–1830: Emotion, Identity, and Generation // American Journal of Ophthalmology. – Vol. 118. – № 3. – P. 928–929.

Edward Tilt. Uterine and Ovarian Inflammation, 1862.

Elizabeth Wirth Marvick. Nature Versus Nurture: Patterns and Trends in Seventeenth-Century French Child-Rearing // Lloyd DeMausse. The History of Childhood: Harper & Row, 1975. – Pp. 259–303.

Eric Berkowitz. Sex and Punishment: Four Thousand Years of Judging Desire. Berkeley: Counterpoint, 2013. – 352 p.

F. J. Harvey Darton. Children’s Books in England: Five Centuries of Social Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1932. – 359 p.

Frederic A. Pottle, James Boswell. The Earlier Years 1740–1769. New York: McGraw-Hill, 1966. – 606 p.

G. R. M. Devereux. The Etiquette of Engagement and Marriage: Describing Modern Manners and Customs of Courtship and Marriage, and giving Full Details regarding the Wedding Ceremony and Arrangements. Glasgow: Good Press, 2019. – 126 p.

Geoffrey Trease. The Grand Tour: A History of the Golden Age of Travel. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1967. – 272 p.

Henry Fox, Lord Holland. The Life and Letters of Lady Sarah Lennox, 1745–1826, Daughter of Charles, 2nd Duke of Richmond. London: Wentworth press, 2019. – 366 p.

Henry L. Marchand. The Erotic History of France. Frankston: TGS Publishing, 2009. – 284 p.

Horace Mann, Elizabeth Peabody. Moral Culture of Infancy, and Kindergarten Guide. Legare Street Press, 2022. – 226 p.

Jeremy Black. The British Abroad: The Grand Tour In The Eighteenth Century. Stroud: Sutton Publishing, 2003. – 412 p.

Johanna Maria van Winter. Spices and Comfits: Collected Papers on Medieval Food. Totnes: Prospect Books, 2007. – 440 p.

John Cannon. Aristocratic Century: the Peerage of Eighteenth Century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. – 204 p.

John Fleming. Robert Adam and his Circle, in Edinburg & Rome: Harvard University Press, 1962. – 393 p.

John M. Riddle. Eve’s Herbs: A History of Contraception and Abortion in the West. Cambridge: Harvard University Press, 1999. – 352 p.

Josephine Kamm. Hope Deferred: Girls’ Education in English History. Abington: Routledge, 2010. – 352 p.

Laura Carter Langford. The Mothers of Great Men and Women, and Some Wives of Great Men. Brisbane: Arkose press, 2015. – 672 p.

Lawrence Stone. The Family, Sex and Marriage in England, 1500–1800. New York: Harper Perennial, 1983. – 464 p.

Lucy Inglis. Georgian London: Into the Streets. London: Penguin Books, 2013. – 419 p.

Lydia Child. The Mother’s Book. Carlisle: Applewood Books, 1989. – 184 p.

M. J. Tucker. The Child as Beginning and End: Fifteenth and Sixteenth Century English Childhood // Lloyd DeMausse. The History of Childhood: Harper & Row, 1975. – Pp. 229–259.

Mary Dobson. Disease: The Story of Disease and Mankind’s Continuing Struggle Against It. London: Quercus, 2007. – 256 p.

Mikuláš Teich, Roy Porter. Sexual Knowledge, Sexual Science: the History of Attitudes to Sexuality. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. – 421 p.

Minister of the Interior to National Convention, October 16, 1792, AN, D III 361.

Nicholas Venette. Conjugal Love Revealed. Glasgow: Gale ECCO, Print Editions, 2010. – 536 p.

Patricia Mainardi. Husbands, Wives and Lovers: Marriage and It’s Discontents in Nineteenth-Century France. New Haven: Yale University Press, 2003. – 324 p.

Peter Laslet. Family Life and Illicit Love in Earlier Generations: Essays in Historical Sociology. Cambridge: Cambridge University Press, 1977. – 277 p.

Peter Orlando Hutchinson. Chronicles of Gretna Green; Volume 2. London: Wentworth press, 2019. – 292 p.

Pye Henry Chavasse. Counsel to Mothers. Ulan Bator: Ulan Press, 2012. – 236 p.

Randolph Trumbach. The Transformation of Sodomy from the Renaissance to the Modern World and Its General Sexual Consequences // Signs: Journal of Women in Culture and Society. – 2012. – Vol. 37. – № 4. – P. 832–847.

Reay Tannahill. Sex in History. New York: Stein and Day, 1955. – 480 p.

Robert Shackleton. The Grand Tour in the Eighteenth Century // Studies in Eighteenth-Century Culture. – 1972. – Vol. 1. – P. 127–142.

Ronald Pearsall. The Worm in the Bud: the World of Victorian Sexuality. London: Weidenfeld & Nicolson, 1969. – 560 p.

Roy Porter, Lesley Hall. The Facts of Life: The Creation of Sexual Knowledge in Britain, 1650–1950. New Haven: Yale University Press, 1995. – 428 p.

The New Lady’s Magazine, Or, Polite and Entertaining Companion for the Fair Sex, Vol. 6. London: Royal Authority, 1791. – 632 p.

Thomas Sheridan. British Education. Glasgow: Gale ECCO, Print Editions, 2018. – 424 p.

Vern L. Bullough. Sex, Society, and History. Cambridge: Science History Publications, 1976. – 185 p.

Virginia Smith. Clean: A History of Personal Hygiene and Purity. Oxford: Oxford University Press, 2008. – 457 p.

Werner Schreiber, Friedrich Karl Mathys. Infectio: Infectious Diseases in the History of Medicine. Reading: Hoffmann, 1987. – 232 p.

William Cobbet. Advice to Young Men, and (Incidentally) to Young Women. Charlestone: Nabu Press, 2011. – 274 p.

William Edward Mead., The Grand Tour in the Eighteenth Century. Whitefish: Kessinger Publishing, LLC, 2007. – 492 p.

Примечания

1

Les Evangiles des Quenouilles (в пер. на рус. «Евангелия от прялки») – сборник средневековых сказаний, записанных Фукаром де Камбрэ, Антуаном Дювалем и Жаном д'Аррасом и опубликованных в 1480 году.

2

Чепец для женщин выполнял те же функции, что и ночной колпак для мужчин – согревал голову во время сна.

3

Тротула Салернская, или Тротула де Руджеро, – женщина-врач, работавшая в Салерно, Италия. Написала множество работ о женских болезнях и их лечении, а также о косметике. В средневековой Европе ее тексты служили основным источником информации о женском здоровье.

4

Альдебрандин Сиенский – итальянский врач XIII века, автор трактата Le Régime du corps (Диета для тела). Работал в Италии и во Франции.

5

Джейн Шарп (1641–1671) – английская повитуха XVII века. Стала первой англичанкой, опубликовавшей книгу по акушерству The Midwives Book: or the Whole Art of Midwifery Discovered (в пер. на рус. «Книга акушерки, или Полное раскрытие искусства акушерства»).

6

Элеонора Прованская (1223–1291) – вторая дочь графа Прованса Раймунда Беренгера. Королева Англии (1236–1272). После смерти мужа осталась при дворе и занималась воспитанием внуков. Ушла в монастырь, где скончалась в 1291 году.

7

Лауданум – опиумная настойка на спирту.

8

Мальдивский орех, или Сейшельский орех, или Морской кокос, или Коко-де-Мер, – гигантский кокосовый орех, символ Сейшельских островов. Пальма с этими плодами изображена на гербе страны.

9

Пижма до сих пор используется в фитотерапии и в народной медицине для лечения заболеваний печени, ЖКТ и нервных расстройств, для лечения гепатита и эпилепсии, как глистогонное средство.

10

Николас Калпепер (1616–1654) – английский фармацевт, ботаник, врач, а также автор и переводчик ряда работ по астрологии и медицине.

11

Джон Пэчи (1655–1716) – детский врач.

12

Джон Эйткен (1839–1919) – доктор медицины и первый заочный преподаватель медицинских предметов в Эдинбурге с момента основания Эдинбургской медицинской школы в 1726 году. Он внес изменения в способ фиксации акушерских шипцов, упрощая их использование для врачей и минимизируя вероятность летального исхода во время родов.

13

Фрэнсис Ингрэм (1734–1807) – незаконнорожденная дочь богатого спекулянта, вышедшая замуж за виконта Ирвина в 1758 году. Была влиятельной аристократкой, несмотря на удаленность от центра жизни высшего света – Лондона. Имела переписку с различными влиятельными членами общества, в том числе с несколькими премьер-министрами и их женами.

14

Сэр Джеймс Янг Симпсон (1811–1870) – шотландский акушер, гинеколог и хирург, профессор акушерства в Эдинбурге. Он был вторым человеком, применившим эфир в качестве наркоза во время операции.

15

Джон Сноу (1813–1858) – английский врач, отец эпидемиологии. Внес вклад в развитие анестезиологии, исследовав применение эфира и хлороформа.

16

Грейс, леди Милдмэй (1552–1620) – английская дворянка, мемуаристка и практикующий врач. Занималась врачеванием членов своей семьи и многих других, а также обладала обширными знаниями медицинской теории. В список ее трудов входят мемуары и медицинские статьи.

17

Растение, произрастающее в Западной Индии, Южной и Центральной Америке. Эфирное масло этого дерева зачастую применяется в гомеопатии, оно обладает противовоспалительным, антиаллергическим, успокаивающим, слабительным, отхаркивающим и прочими лечебными свойствами.

18

Цикламен, или альпийская фиалка, или дряква, – многолетнее клубневое травянистое растение семейства Первоцветные.

19

Король Шотландии (1567–1625) и первый король Англии из династии Стюартов (1603–1625).

20

Карл I – король Англии и Шотландии из династии Стюартов, правивший в 1625–1648 гг.

21

Примерно 5000 фунтов стерлингов на сегодняшний день, что эквивалентно приблизительно 420 тыс. рублей.

22

Августа Уэльская – дочь Георга, принца Уэльского, (будущего Георга IV) и Каролины Брауншвейгской. Единственная законнорожденная внучка Георга III. Ее смерть стала национальной трагедией.

23

M. J. Tucker. The Child as Beggining and End: Fifteenth and Sixteenth Century English Childhood.

24

Томас Фаер (также пишется Файр, Файер) (ок. 1510 – 12 августа 1560) был английским юристом, педиатром и писателем.

25

Двор в значении своей собственности, земли, а не как мера измерения.

26

Elizabeth Wirth Marvick. Nature Versus Nurture: Patterns and Trends in Seventeenth-Century French Child-Rearing.

27

Молозиво – секрет молочной железы, вырабатываемый в последние дни беременности и в первые дни после родов. По составу содержит меньше жира, лактозы и воды по сравнению с молоком.

28

Fletcher A. Growing up in England: the experience of childhood, 1600–1914.

29

Fletcher A. Growing up in England: the experience of childhood, 1600–1914.

30

Cadogan. An Essay upon Nursing.

31

Кассия остролистная (сенна) – это многолетний полукустарник до 1 метра высотой с ветвистым стеблем.

32

Шотландский врач, сатирик и эрудит эпохи Просвещения. Приобрел известность благодаря своим сочинениям по математике и остроумию.

33

«Наблюдаемый мир в картинках» – детский учебник, написанный чешским педагогом Яном Амосом Коменским. Был опубликован в 1658 году и стал образцом детских учебников на несколько веков.

34

Fletcher A. Growing up in England: the experience of childhood, 1600–1914.

35

Джон Локк – английский педагог и философ, представитель эмпиризма и либерализма. Полагал, что воспитание играет ключевую роль в формировании личности ребенка.

36

Fletcher A. Growing up in England: the experience of childhood, 1600–1914.

37

Fletcher A. Growing up in England: the experience of childhood, 1600–1914.

38

В пер. на русский: «О болезнях, наиболее характерных для детей».

39

В пер. на русский: «Эссе об уходе за детьми в период раннего младенчества».

40

Круп – это синдром, характеризующийся сужением просвета гортани в результате отечности, которая возникает при различных инфекционно-воспалительных заболеваниях дыхательных путей.

41

Лидия Мария Чайлд (1802–1880) – видная представительница американского аболиционизма, активистка движения за защиту прав женщин, борец за права индейцев, писательница и журналистка.

42

Гидроцефалия, или водянка головного мозга, – это скопление лишней спинномозговой жидкости в желудочках (полых пространствах) внутри головного мозга.

43

Христиан Фридрих Самуэль Ганеман (1755–1843) – немецкий медик, основатель гомеопатии, направления альтернативной медицины.

44

Ричард Эджуорт (1744–1817) – англо-ирландский политик и писатель, отец 22 детей. Его дочь Мария Эджуорт с юношества помогала отцу в написании педагогических статей, а после его смерти уже самостоятельно развивала идеи правильного воспитания детей, включавшего хорошее образование. По ее мнению, лень – один из основополагающих факторов, останавливающих детей и подростков на пути развития, поэтому с ранних лет нужно поощрять их тягу к знаниям и показывать это в увлекательном для них виде.

45

Child L. The Mother’s Book.

46

Английский производитель детских смесей для питания.

47

Mann H. Moral Culture of Infancy and Christianity in the Kitchen.

48

«Иллюстрированные лондонские новости» – первый в мире еженедельный новостной журнал, основанный 14 мая 1842 года. Выходил еженедельно до 1971 года, затем выпуски стали появляться реже. В конце концов журнал прекратил свое существование в 2003 году.

49

Cannon J. Aristocratic century: the peerage of eighteenth-century England.

50

Эразм Роттердамский (1466–1536) – голландский философ, теолог и писатель, которого прозвали «князем гуманистов». Его сатирическое произведение «Похвала глупости», опубликованное в 1511 году, – одно из самых известных на сегодняшний день.

51

Томас Мор – английский юрист, государственный деятель, философ, писатель-гуманист.

52

Hardyment C. Dream babies: child care from Locke to Spock.

53

Pottle F. A. James Boswell: The Earlier Years 1740–1769. New York: McGraw-Hill, 1966.

54

Полибий (200 г. до Рождества) – древнегреческий историк, государственный деятель и военачальник. Автор 40 томов «Всеобщей истории», которые охватывают события в Риме, Греции, Македонии, Малой Азии и других регионах с 220 по 146 г. до н. э.

55

Cannon J. Aristocratic century: the peerage of eighteenth-century England, 1984.

56

Пэрство – система дворянских титулов, существующая в Великобритании, часть Британской системы наград.

57

Cannon J. Aristocratic century: the peerage of eighteenth-century England, 1984.

58

Hardyment C. Dream babies: child care from Locke to Spock.

59

Sheridan T. British Education, 1756.

60

Урсулинки – католическая женская монашеская конгрегация, основанная в 1535 году Анджелой Меричи в Италии. Первоначально это не было монашеским обществом и объединяло молодых девушек, посвятивших себя Богу, но оставшихся в миру. Вместо монашеских обетов урсулинки давали торжественное обещание жить в бедности и целомудрии. Главным направлением их деятельности было создание школ и приютов для девочек и девушек.

61

Gardiner D. English Girlhood at School: A study of Women’s Education through 12 centuries (London: Oxford UP 1929).

62

The life and Letters of Lady Sarah Lennox 1745–1826 ed. The Countness of Ilchester and Lord Stavordale.

63

Kamm J. Hope deferred: Girls education in English history (London: Methuen 1965).

64

Сочинение французского священнослужителя Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелона, который настаивал на том, что женщина – это прежде всего мать. По его мнению, она должна воспитывать сыновей на пользу королю и отечеству.

65

Black J. The British and the Grand Tour.

66

«Журнал для джентльменов» – английский ежемесячный журнал, созданный Эдуардом Кейвом в январе 1731 года.

67

Hibbert C.The Grand Tour.

68

Black J. The British and the Grand Tour.

69

Mead W. E. The Grand Tour in the Eighteen Century.

70

Реформация в Англии – процесс церковных преобразований XVI века, начатый королем Генрихом VIII Тюдором в ходе роста популярности в Английском королевстве идей европейской реформации и снижения авторитета папы римского и католической церкви, приведший к созданию англиканской церкви.

71

Священная Римская империя, Священноримская империя, с 1512 года – Священная Римская империя германской нации – надгосударственный союз итальянских, немецких, балканских, франкских и западнославянских государств и народов, существовавший с 962 по 1806 год.

72

Shackleton R. The Grand Tour in the Eighteen Century.

73

Fleming R. A.

74

Trease G. The Grand Tour.

75

«Маленькая хорошенькая карманная книжечка» – детская книга, состоящая из простых стихов для каждой буквы алфавита. Чтобы книга лучше продавалась, к ней прилагался мяч (для мальчика) или подушечка для иголок (для девочки).

76

F. J. Harvey Darton. Children’s Books in England: Five Centuries of Social Life.

77

Lennox. Life and Letters.

78

Elizabeth Parker’s ‘Sampler’.

79

Bailey J. Parenting in England, 1760–1830: emotion, identity, and generation.

80

Cobbet W. Advice to Young Men.

81

«Женский журнал», или «Развлекательный компаньон для прекрасного пола, предназначенный исключительно для их использования и развлечения», – один из первых британских журналов для женщин, издававшихся ежемесячно с 1770 по 1847 год.

82

«Рассуждение о женитьбе и замужестве» – произведение, в котором автор дает советы мужчинам о том, как найти хорошую жену и научиться понимать противоположный пол.

83

Эсквайр, сквайр (англ. esquire от лат. scutarius «щитоносец») – почетный титул в Великобритании (первоначально, в раннем Средневековье, этим титулом награждался оруженосец рыцаря); впоследствии титул присваивался чиновникам, занимающим должности, связанные с доверием правительства (прим. ред.).

84

Типы любви, которые различали в древнегреческой философии. Эрос – чувство, основанное на физическом влечении к человеку; сторге – любовь, напоминающая родительскую нежность и ласку; прагма – «практическая» любовь, основанная на четком и осмысленном подборе партнера; агапе – альтруистическое чувство, в глубине которого лежит сильная и нежная привязанность.

85

«Банкет в Батчеларах». На русском языке не издавалась.

86

Карл I – король Англии, Шотландии и Ирландии, правил с 1625 по 1649 годы.

87

Генриетта Мария Французская – младшая дочь короля Франции Генриха IV, королева Англии, Шотландии и Ирландии, жена английского короля Карла I.

88

Богослужебная книга Уильяма Кэкстона, известная как «Сарумский миссал» (Сарум – римское название города Солсбери, миссал – собрание текстов для католической мессы). «Сарумский миссал» использовался в английской литургической практике до последней трети XVI века. Сейчас эта книга существует в единственном экземпляре. С марта 2009 года «Сарумский миссал» выставляется в замке Лайм-парка.

89

«Дайвз и Попер» – это комментарий и изложение Десяти заповедей, написанные в форме диалога между богатым мирянином и набожным бедняком. Личность автора неизвестна, но предполагается, что текст был написан монахом-францисканцем.

90

Мэри Эстелл (1666–1731) – английская писательница-феминистка и ритор, «первая английская феминистка», выступала за предоставление равных образовательных прав.

91

Леди Мэри Монтегю, в девичестве Пьерпонт, (1689–1762) – английская писательница и путешественница, автор «Турецких писем», первого произведения светской женщины о мусульманском Востоке. Впервые привезла в Европу технику прививания оспы. Жена посла Британской империи в Османской империи.

92

Эдвард Уортли-Монтегю (1678–1761) – английский политик. Посол Британской империи в Османской империи, муж писательницы леди Мэри Уортли Монтегю, отец писателя и путешественника Эдварда Уортли-Монтегю

93

Мэри Элеонора Боуз – графиня Стратмор и Кингхорн (1749–1800), известная как «Несчастная графиня». Одна из первых защитниц прав женщин на развод. Дело о разводе со вторым мужем, Эндрю Робинсоном Стоуни, стало сенсацией.

94

Сегодня это состояние равнялось бы 115–214 млн долларов.

95

Джон Боуз, 9-й граф Стратмор и Кингхорн (1737–1776) – шотландский пэр. Был известен своей красотой, из-за которой получил прозвище «прекрасный граф Стратмор».

96

Laslet. Family life. Рp. 106–108.

97

Филипп Йорк, 1-й барон Хардвик (1690–1764) – лорд-канцлер Великобритании с 1737 до 1756 годы.

98

Томас Эрскин, 1-й барон Эрскин (1750–1823) – один из самых знаменитых и успешных лондонских адвокатов Англии конца XVIII и начала XIX века. Либерал, соратник Ч. Дж. Фокс и Р.Б. Шеридана. Последнее его громкое дело – защита королевы Каролины от обвинений в супружеской измене со стороны Георга IV.

99

Hutchinson P. O. Chronicles of Gretna Green: In two volumes, Volume 2.

100

«whom to marry, when to marry, and how to be married» by the Author of «Courtship and Marriage Etiquette».

101

«О разводе». На русском языке не издавалась.

102

«Лист дня», «Наблюдатель», «Парижские революции» – французские периодические издания.

103

Minister of the interior to National Convention, October 16, 1792, AN, D III 361.

104

Daubian to Council of Five Hundred, 8 frimaire Yr. 5.

105

Mainardi P. Husbands, Wives and Lovers: Marriage and It’s Discontents in Nineteenth-Century France.

106

Семюэл Пипс (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор дневника о повседневной жизни лондонцев периода Стюартовской Реставрации. Его дневник был расшифрован в начале XIX века и впервые издан в 1825 году. Друг И. Ньютона, Р. Бойля.

107

Тофэм Боклерк (1739–1780) – знаменитый остроумец, правнук короля Карла II. Был женат на леди Диане Сент-Джон, виконтессе Болингброк, бывшей камеристке королевы Шарлотты.

108

Леди Диана Сент-Джон, графиня Болингброк (1734–1808) – дочь Чарльза Спенсера, 3-го герцога Мальборо. Первый муж – Джордж Сент-Джон, 3-й виконт Болингброк, с которым она развелась.

109

Джон Шеббир (1709–1788) – британский писатель-сатирик и политический деятель.

110

Лейкорея – белые выделения у женщины, которые носят неестественный характер и сопровождаются зудом, болями в пояснице, икрах ног, низу живота.

111

«Анатомия меланхолии» – одно из самых известных произведений английской прозы эпохи барокко, разделенное на три части: в первой описываются виды меланхолии, во второй – виды ее лечения, третья же содержит анализ любовной и религиозной меланхолии.

112

Гуморальная теория заключается в том, что в теле человека текут четыре основные жидкости (гуморы): кровь, флегма (слизь), желтая желчь и черная желчь. Отсутствие баланса между ними приводит к различным заболеваниям.

113

Даниель Дефо – английский писатель и публицист. Известен главным образом как автор романа «Робинзон Крузо».

114

В пер. на русский: «Картина супружеской любви».

115

Venette N. Conjugal Love Revealed.

116

Porter and Hall. The Facts of Life.

117

Хлороз – заболевание системы крови, в основе которого лежит недостаток железы и нарушение функции половых желез.

118

Fletcher A. Gender, Sex and Subordination in England, 1500–1800.

119

Lawrence S. The family, sex and marriage in England, 1500–1800.

120

Reay T. Sex in history.

121

Эмили Темпл, виконтесса Пальмерстон (1787–1869) – жена Генри Джона Темпла, 3-го виконта Пальмерстона, премьер-министра Великобритании. Вступила с ним в отношения, еще будучи замужем.

122

Sexual knowledge, sexual science: the history of attitudes to sexuality.

123

«Журнал Город и деревня» издавался в Лондоне с 1769 по 1796 год. В нем каждый месяц публиковались рассказы о скандалах в лондонском высшем обществе.

124

«Глашатай» – широкоформатная шотландская газета, основанная в 1783 году. Восьмая старейшая ежедневная газета в мире.

125

Bullough V. L. Sex, society, and history.

126

Berkowitz E. Sex and punishment: four thousand years of judging desire.

127

Период правления во Франции императора Наполеона III (1852–1870), пришедшего к власти в результате государственного переворота, ликвидировавшего Вторую республику. Ранее Луи Наполеон Бонапарт был первым президентом Второй республики (1848–1852).

128

Кора Перл (1836–1886) – английская актриса и оперная певица, куртизанка, дама полусвета, мемуаристка.

129

Reay T. Sex in history.

130

Pearsall R. The worm in the bud: the world of Victorian sexuality.

131

Harvey A. D. Sex in Georgian England: attitudes and prejudices from the 1720s to the 1820s.

132

Чарльз Джеймс Фокс (1749–1806) – английский политик и парламентарий, вождь левого крыла партии вигов, идеолог британского либерализма, министр иностранных дел Великобритании (1782, 1783, 1806), лидер Палаты Общин (1782).

133

Элизабет Армистед (1750–1842) – английская куртизанка. Была любовницей принца Уэльского, будущего Георга IV. Стала любовницей Чарльза Джеймса Фокса после 10 лет платонической дружбы.

134

Таис – древнегреческая гетера IV века до н. э., пользовавшаяся благосклонностью Александра Македонского.

135

Доротея Джордан (1761–1816) – английская актриса, спутница жизни герцога Кларенса, будущего короля Вильгельма IV.

136

Преподобный Генри Бейт Дадли, первый баронет (1745–1824) – британский министр и драматург. Владел и управлял газетой Morning Herald.

137

Harvey A. D. Sex in Georgian England: attitudes and prejudices from the 1720s to the 1820s.

138

В пер. на русский: «Онания, или Гнусный грех самоосквернения и все его ужасные последствия для обоих полов».

139

Инфибуля́ция (от лат. fibula – застежка, фибула) – калечащая операция на гениталиях, создающая препятствия для полового акта.

140

Tannahill R. Sex in history.

141

Trumbach R. The Transformation of Sodomy from the Renaissance to the Modern World and Its General Sexual Consequences.

142

Роберт Джонс, также известен как Капитан Джонс, артиллерист, популяризатор фигурного катания и автор первой книги о нем. Был приговорен к смертной казни за содомию, но был помилован королем Георгом III.

143

Приговор решили пересмотреть, и в итоге его помиловали, так как мальчик, с которым у него был половой акт, был согласен на него.

144

Trumbach R. The Transformation of Sodomy from the Renais-sance to the Modern World and Its General Sexual Consequences.

145

Флагелляция – психоэротическая практика, заключающаяся в порке «нижнего» партнера «верхним» при помощи различных длинных и гибких предметов.

146

Леди Элеонора Батлер (1755–1831) и Сара Понсонби (1739–1829). Вели активную переписку с внешним миром, в частности с сэром Вальтером Скоттом, леди Каролиной Лэм, герцогом Веллингтоном и др. В 1787 Саре Понсонби была пожалована пенсия от короля Англии Георга III.

147

«Сент-Джеймс Хроникал» – английское периодическое издание.

148

Рассуждения (разговоры) куртизанок.

149

Томас Нэш (1567–1601) – ведущий английский прозаик Елизаветинской эпохи, один из предшественников литературы барокко, публицист, драматург. Автор плутовского романа «Злосчастный путешественник, или Жизнь Джека Уилтона» (1594).

150

«Выбор Валентина» – эротическое произведение, написанное в форме стихотворения.

151

В пер. на русский: «Синьор фаллоимитатор».

152

В пер. на русский: «Фаллоимитаторы».

153

Иван Блох (1872–1922) – немецкий врач, дерматолог, венеролог и сексолог. Один из основателей сексологии.

154

Riddle J. M. Eve’s Herbs: A History of Contraception and Abortion in the West.

155

«Обыкновенный Ньюгейт, или Сведения о признаниях и предсмертных словах преступников, казненных в Тайберне». На русском языке не издавалось.

156

В пер. на русский: «Благотворительный хирург».

157

Сэр Мервин Туше, 12-й барон Одли, 9-й барон Туше, 2-й граф Каслхейвен и 2-й барон Одли из Орье. Был обвинен женой и сыном в содомии с двумя слугами и изнасиловании, осужден и обезглавлен. По словам его сына, Джеймса Туше, граф сделал своими любовниками двух слуг, одаривая их деньгами и имуществом, и призывал слуг вступать в сексуальный контакт с его женой. Графиня поддержала обвинения, заявив, что муж удерживал ее во время акта изнасилования со стороны его любовника.

158

В пер. на русский: «Суд за прелюбодеяние: или История разводов. Избранные судебные процессы, проходившие в общинах докторов, за супружескую измену, жестокость, импотенцию и т. д.».

159

Журнал «Ковент-Гарден».

160

«Журнал „Рейнджер“, или Спутник модного мужчины».

161

Сэр Ричард Уорсли, 7-й баронет (1751–1805) – британским политик, член Лондонского общества антикваров, член Королевского общества. Известный коллекционер.

162

Сеймур Дороти Флеминг, леди Уорсли (1758–1818). Будучи несчастной в браке, заводила любовников, от одного из которых, Мориса Джорджа Биссета, родила ребенка, которого ее муж признал своим. В ноябре 1781 года бежала с Биссетом. В ходе заседание утверждалось, что Уорсли показал свою жену обнаженной Биссету в бане в Мейдстоне, что разрушило его иск. После расставания с Биссетом стала дамой полусвета и стала жить за счет богатых покровителей.

163

«Современные склонности» – английское периодическое издание.

164

«Бон-Тон» – французское периодическое издание.

165

Tasca C., Rapetti M., Giovanni M. C., Fadda B. Women And Hysteria In The History Of Mental Health.

166

Месмеризм (животный магнетизм) – гипотеза немецкого врача и астролога эпохи Просвещения, Франца Месмера о том, что некоторые люди обладают «магическим магнетизмом» и способны излучать телепатическую энергию.

167

Tilt E. On Uterine and Ovarian Inflammation, 1862.

168

«Общественный рекламодатель» – английская газета, издававшаяся в XVIII веке.

169

Ричард Гровенор, 1-й граф Гровенор (1731–1802) – британский политик и аристократ, коллекционер произведений искусства.

170

Генри, герцог Камберленд и Стратерн (1745–1790) – британский принц, младший брат короля Георга III. Его брак с простолюдинкой Энн Хортон стал причиной принятия Акта о королевском браке 1772 года, который запрещал потомкам короля Георга II вступать в брак без согласия правящего монарха. Любой брак, заключенный без согласия монарха, считался недействительным.

171

«Таймс», или «Времена», – ежедневная газета в Великобритании, одно из самых известных мировых изданий.

172

Франциск I – король Франции, правивший с 1515 по 1547 годы.

173

В пер. на русский: «Народные заблуждения и вульгарные высказывания о медицине и здоровом образе жизни».

174

Schreiber W., Mathys F. K. Infectio. Basle: Editione Roche, 1987.

175

Dobson M. Disease. London: Quercus, 200.

176

Schreiber W., Mathys F. K. Infectio. Basle: Editione Roche.

177

«Тайная тайных» – собрание житейских наставлений по различным вопросам.

178

В пер. на русский: «Магниний Миланский».

179

Van Winter, Johanna Maria. «Medieval Opinions about Food and Drinking in Connection with Bathing», Spices and Comfits: Collected Papers on Medieval Food.

180

Smith, Virginia. Clean: A History of Personal Hygiene and Purity.

181

Бальнеотерапия – физиотерапевтическая процедура, заключающаяся в лечении минеральными водами, а также лечебными грязями (пелоидотерапия).

182

В пер. на русский: «Все о ваннах».

183

Филип Дормер Стэнхоуп, 4-й граф Честерфилд (1694–1773), до смерти отца известен как лорд Стэнхоуп, – британский государственный деятель, дипломат и писатель, автор «Писем к сыну», лидер Палаты лордов (1746–1748).

184

Парикмахера.

185

Ванной.

186

Птомаины – группа азотсодержащих химических соединений, образующихся при гнилостном разложении белков мяса, рыбы, дрожжей и пр.

187

Rawcliffe C. Urban Bodies: Communal Health in Late Medieval English Towns and Cities.

188

Менструация.

189

В пер. на русский: «Лечение женских болезней».

190

Inglis L. Georgian London: Into the Streets.

191

В пер. на русский: «Портативный словарь искусств и профессий».

192

В пер. на русский: «О менопаузе, или О критическом возрасте женщин».

193

«Лондонский вестник» – английское периодическое издание.

Content

@asya.knows
Неприглядная история
Как жили, любили и болели в разные эпохи

Введение

Глава 1 Материнство и роды

Беременность и роды

После родов

Акушерки

Аборты

Общественная жизнь

Как рожали королевы

Одежда

Отношение к детям

Уход за ребенком

Кормилицы

Пеленание

Глава 2 Воспитание детей

Болезни

Лечение

Подходы к воспитанию

Кормление и сон

Ночное недержание и коляски

Образование

Гран-тур

Досуг

Гувернантки

Роль родителей

Глава 3 Браки

Брак в Англии

Любовь и брак

Подарки

Когда вступать в брак

Церемония

Развод и повторный брак

Замужние женщины и закон

Кого признать незаконнорожденным ребенком в XVIII веке?

Выбор партнера

Развод во Франции

Образ женщины и ее сексуальность

Глава 4 Секс

Двойные стандарты

Мастурбация

Гомосексуалы

Сексуальные сценарии

Истерия

Секс-скандалы

Страна любви и удовольствия. Порнография во Франции

Сифилис

Глава 5 Гигиена

Принятие ванн

Влияние на общество

Туалеты и канализация

Менструация

Чистка зубов

Заключение

Благодарности

Использованные источники

Примечания