Марганита Ласки

Малыш пропал

Часть первая

Исчезновение

Глава первая

Рождественским днем 1943 года Хилари Уэйнрайт узнал, что его сын исчез.

Увитая гирляндами мерцающей мишуры, блистающая подарками Рождественская елка сияла во тьме. На конце каждой ветки покачивались, мягко светясь, розовые свечки. В их слабом свете Хилари всматривался в лица вокруг — матери, сестры, маленьких племянника и племянницы. Глаза детей восторженно блестели, шумную веселость сестры смягчила нежность, и можно было даже вообразить, будто в лице матери, обращенном к нему сейчас, не холодная враждебность, всегда вызывавшая в нем горечь, но участие и любовь, в отчаянной жажде которых он и приехал сюда вновь.

А мое лицо, подумалось ему? Преобразился ли и я в этом волшебном свете? Если они взглянут на меня сейчас, возможно ли, что они увидят не чужака, ненавистного интеллектуала, вызывающего опасливое презренье, но веселого дядюшку, любящего брата, почтительного сына?

Маленькие свечки быстро истаивали. Сиянье меркло, и вот уже дети рвутся к елке — раздеть ее, разворошить подарки. Придет день, подумал Хилари, когда волшебство продлится, день, когда Джон, наконец, будет с ним… И в этот миг в его воображении между двумя радостно возбужденными ребятишками возник третий, его сын, такой, каким он ему представлялся.

— Опять включаем свет! — распорядилась миссис Уэйнрайт.

Виденье рассеялось. Электрический свет в розовой алебастровой чаше затмил неровное пламя гаснущих свечек, и теперь, среди столов орехового дерева и тяжелых, обитых бархатом стульев, елка казалась неуместной. Дети вздорили, разглядывая подарки.

— Я четвертый хотел, четвертый набор, а дядя Хилари второй подарил, — бурчал Родни.

И Хилари, который пробивался среди рождественских толп в магазинах игрушек и покупал подарки с мыслью о другом ребенке, подумал, что Джон не стал бы так капризничать, и опять страстно затосковал о малыше, которого еще никогда не видел.

— Пора увозить ребятишек домой, — сказала наконец Эйлин. — Приятно было повидать тебя, Хилари. Есть там у тебя время на твоей секретной работе писать свои мудреные стихи? — с хохотом спросила она, влезая в ондатровую шубу. — Едем, неслухи, — позвала она детей и, пропуская их перед собой, вышла из дому.

— Прелестная парочка, правда? — сказала миссис Уэйнрайт, возвращаясь от дверей. — Надеюсь, ты заметил, как сильно они изменились? Ты ведь миллион лет не приезжал повидаться с нами. — И она резко оборвала себя.

— Что было толку? — хмуро сказал Хилари, и оба они, и мать и сын, в смятении замолчали.

— Я подумала, после такого обильного чая плотно ужинать нам вряд ли захочется, — поспешно заговорила она. — Я велела Энн оставить нам просто несколько бутербродов. Они на сервировочном столике, если ты не прочь, поди привези.

Они сели в кресла по обе стороны электрического камина, принялись за бутерброды и, осторожно выбирая слова, рассуждали о том, как Хилари повезло, что его отпустили на Рождество, и как было бы замечательно, если бы муж Эйлин, Джордж, тоже получил назначение в Англию.

Потом, пока в кофейнике фильтровался кофе, миссис Уэйнрайт пришла удачная мысль принести альбом старых фотографий.

— Это твои самые ранние снимки, — сказала она. — Здесь тебе ровно три недели.

И память о всепоглощающей любви, которую она способна была питать к младенцу-сыну, объяла обоих сладостной тоской.

— Вот удачная фотография твоего отца перед тем, как мы поженились, — сказала она, и в полном энергии молодом человеке, который стоял, прислонясь к солнечным часам, и вовсе не предвидел, что его смерть посеет семена раздора между женой и сыном, чудесным образом угадывался старый доктор.

— О, а здесь и старый дом, — сказал Хилари, беря из рук матери альбом, и в его душе вновь пробудилась безрассудная обида на мать за то, что она не стала играть роль, которую он ей предназначил, — роль исполненной достоинства вдовы в доме времен королевы Анны, что у соборной площади, — и предпочла ей партии в бридж и пустую болтовню лондонского предместья. Но сегодня вечером миссис Уэйнрайт не ощетинилась в ответ на безотчетную враждебность сына, а взяла у него альбом и перелистнула несколько страниц назад.

— Посмотри, — сказала она, — помнишь тот праздник в Клифтонвиле?

На снимке весело, уверенно улыбался пятилетний Хилари в отличных серых шортах и курточке, отличных коричневых башмачках, подходящих носочках и нахлобученной на широко раскрытые смеющиеся глаза круглой серой фетровой шапочке.

Мать быстро искоса глянула на Хилари и пробормотала:

— Хотела бы я знать, так ли он выглядит сейчас — малыш Джон?

— Да, я тоже, — от всего сердца отозвался Хилари.

И мать опасливо сказала:

— Я так надеюсь, что эта ужасная война скоро кончится и ты сможешь поехать и забрать его домой.

Хилари не верил своим ушам. Неужто он и вправду все-таки не зря приехал? Неужто возможно вычеркнуть из памяти годы гневного непонимания и отныне она будет относиться к нему с участием, которого ему так отчаянно недостает? Быть может, если б только ему удалось начать делиться с ней своей тоской по сыну… — подумал он, и тут раздался звонок в дверь.

— Это еще кто? — раздраженно сказала миссис Уэйнрайт.

— Энни ведь ушла, да? — спросил Хилари. — Я открою.

Он встал и пошел к двери.

У порога стоял незнакомец. Его поношенный плащ был в талии туго перетянут поясом, вокруг шеи туго обмотан вязаный шарф. Почти одних с ним лет, такой же высокий, сухощавый, но светловолосый, и глаза ярко-голубые и безмерно усталые.

Едва Хилари открыл дверь, незнакомец подался вперед, будто готов был сразу сунуть ногу в просвет, будто привык силой втискиваться в двери, которые, едва его видели, мигом захлопывали у него перед носом, и хотя Хилари тотчас это понял, но подумал, что тот, кто постарался бы не впустить этого человека, был бы не прав. С этой мыслью он растворил дверь пошире и ждал.

— Vous êtes Hilary Wainwright? — спросил незнакомец и, к удивлению Хилари, продолжал по-французски, торопливо и едва слышно: — Если вы один, можно войти поговорить с вами? Это важно, не то я так не нагрянул бы.

Но вопреки интуитивной приязни, которую в нем вызывал незнакомец, Хилари не вправе был забывать об осторожности.

— Не скажете ли, что за дело привело вас сюда? — спросил он. — Я, знаете ли, в отпуске.

К удивлению Хилари, усталая настороженность на лице француза сменилась улыбкой.

— Ваш адрес я получил от бригадного генерала X., — сказал он и назвал имя его генерала. Потом прибавил: — Вы Жанну помните? Я был ее женихом.

Хилари вздрогнул, и вдруг его непроизвольно затрясло. С самого начала он, не задумываясь, решил, что визит француза как-то связан с его работой, и упоминание имени генерала лишь подтвердило его догадку. Теперь же — сразу поверил незнакомцу, хотя тот не предъявил в подтверждение никакого документа.

— Входите, — сказал Хилари, и из гостиной раздался голос матери:

— Кто там, Хилари?

Он оставил незнакомца в холле и поспешил к двери в гостиную.

— Это по делу, из моей части. Могу я провести его в столовую?

— О Господи, неужто нельзя оставить тебя в покое хотя бы на Рождество? — ответила миссис Уэйнрайт. — Да, я думаю, в столовую можно, там прибрано.

Хилари затворил дверь в гостиную и мимо нее провел незнакомца в столовую.

— Снимите пальто, — сказал он. — Я принесу что-нибудь выпить.

Он открыл сервант и достал бутылку пива и два стакана.

Француз снял пальто, шарф и буквально рухнул в кресло в торце стола. Лицо у него было изможденное, и, пока они разговаривали, глаза то закрывались, то открывались слишком широко, словно он все время изо всех сил старался быть настороже.

— Лучше я вам сразу скажу: в Англии я пробуду всего сутки, и никому, кроме тех, с кем я приехал встретиться, не следует знать, что я здесь. Кстати, мое имя Пьер Вердье, но пока идет война, пожалуйста, забудьте его. Что я приехал сюда — возмутительно, это прямое нарушение дисциплины и моего долга, но, когда договорю, вы поймете, почему я пренебрег этим и приехал. Только я должен быть уверен, что вы никому не скажете об этой нашей встрече, о ней знает ваш генерал, но больше никто.

— Если вы жених Жанны, я, вероятно, видел вас у нее, но я вас не помню.

— Нет-нет, — сказал француз, — мы обручились, когда война уже началась, а после этого мы с вами, конечно же, не бывали в Париже одновременно. К тому же помолвка не была официальной. Но после падения Франции мне все равно иногда удавалось видеться с Жанной и, случалось, с вашей женой тоже.

Он замолчал, напряженно-вопросительно посмотрел на Хилари, но тот застыл на стуле, тупо уставясь перед собой.

— Вы знаете?.. Не мне первому приходится вам сказать? — с трудом проговорил незнакомец.

— Я знаю, что Лайзы нет в живых, — хрипло произнес Хилари. — Я получил письмо из Министерства иностранных дел.

Он открыл бумажник, достал письмо и протянул человеку, сидящему напротив. Сугубо канцелярским языком в нем сообщалось, что из неточно установленных источников до них дошли сведения о гибели Лайзы Уэйнрайт от рук гестапо в Париже в декабре 1942 года. Мужу сообщалось также, что в настоящее время никакая другая информация им недоступна, но, если что-нибудь станет известно, ему напишут.

Пьер медленно прочел письмо, вернул Хилари и спросил:

— И написали?

— Ну, как сказать. Когда я получил это письмо, я им написал и спросил, известно ли что-нибудь о младенце, но в ответ получил всего несколько слов, что им ничего не известно, но опять было сказано, что, если что-нибудь станет известно, мне дадут знать. С тех пор ничего, кроме… — Во рту мучительно пересохло, он оборвал себя, трудно глотнул.

Пьер ждал.

— Я получил письмо от Лайзы, — наконец с усилием вымолвил Хилари. — С тех пор, как мы расстались в Париже в тысяча девятьсот сороковом, это третий раз я получил от нее весточку. Вскоре после моего возвращения в Англию пришла открытка Красного Креста — всего пять слов, но я узнал, что она и ребенок живы и здоровы. Месяца через три нового письма я не получил, но пришел человек из Военно-воздушных сил Великобритании. Я жил здесь, у своей матери, — когда я выбирался из Франции, меня ранило в ногу, она плохо заживала, а деваться мне больше было некуда… — Хилари чувствовал себя обязанным объяснить незнакомцу, почему он тогда оказался у матери, но тому эти подробности ничего не говорили. — Этого человека из ВВС сбили во Франции, а когда он пробирался оттуда в Англию, он переночевал в нашей… в лайзиной квартире, и она попросила его повидаться со мной. Он был не очень разговорчив, она не передала с ним записку, опасалась, вдруг его схватят, и только и сказал, что они живы и здоровы. Вскоре я увидел его имя в списке погибших, раненых и пропавших без вести. Потом я больше ничего о них не знал. — Голос, которому он до сих пор не давал воли, вырвался из-под контроля, в нем зазвучало неистовое волненье. — Ничего, совсем ничего, пока не пришло это письмо из Мининдела.

— А последнее письмо, от Лайзы? — мягко спросил Пьер.

Сидя на обитом гобеленом стуле в материнской столовой, Хилари опять повторил в уме последнее письмо Лайзы:

«Любимый мой, дорогой Хилари», — начиналось оно. Эти слова были написаны по-английски. Все остальное — по-французски.

«Я уверена, что это письмо дойдет до тебя, правда, ни в чем другом я уже не уверена. Теперь я понимаю, что поступила по отношению к тебе совершенно недопустимо. После того, как ты оставил нас здесь, в Париже, мне, наверно, надо было думать только о том, чтобы сохранить нас для тебя. Когда я оправилась, мы еще могли перебраться на неоккупированную землю, затаиться там и ждать, хотя даже там меня наверняка могли интернировать, оттого что я по рождению полька, или, с таким же успехом, оттого, что замужем за англичанином. Как знать. Во всяком случае, тогда мне казалось, что надо ждать тебя дома, а позднее — что надо продолжать свою работу. Я знала, что Ральф благополучно вернулся в Англию, значит, он с тобой увидится и ты узнаешь, какая у меня работа. Я не сомневалась, что должна выполнять эту работу, хотя бы эту, и, если мы достойны того, чтобы выжить, мы должны быть готовы рисковать. Но, оказывается, я трусиха и мне страшно за тебя и за нашего малыша.

Может быть, все еще в порядке, но мы так не думаем, мы думаем, что нас раскрыли, а это конец; однако уехать я не могу — если все в порядке, попытаться исчезнуть значит признать слишком многое. Я отправила Джона к Жанне. В мою работу она не вовлечена и позаботится о его безопасности, пока этот ужас не кончится, и тогда ты сможешь приехать и забрать его.

Милый мой, дорогой, стараюсь писать спокойно, стараюсь сказать тебе все, что непременно хочу сказать, но мне нестерпимо больно, и оттого не удается выразить все это на бумаге. Нестерпимо больно терять тебя навсегда. Мы были так счастливы, мы могли бы быть так же счастливы снова. Я оглядываю свою квартиру. И вижу Бинки[1]: сидит на пустой детской кроватке, одно розовое бархатное ухо вверх, другое такое же вниз, и мне вспоминается, как ты выиграл его для меня на ярмарке в Карпентере, и слишком мучительно даже писать об этом. Все эти годы, лежа одна в постели, я часто думала о ферме твоего дяди, о том, как мы могли бы рано или поздно там поселиться не только с нашим сынишкой, но и с другими детьми, которых всегда хотели иметь, и я была бы женой фермера, а ты писал бы стихи, а потом мы бы вместе состарились.

Ты, несомненно, понимаешь, что я чувствую, что хочу сказать о нас с тобой. Но тебе неведомо наше дитя, и я не смею оставить невысказанным то, что сейчас напишу. Ты должен его спасти, Хилари. Как только будет безопасно, ты должен приехать и забрать его у Жанны, и научить английскому языку, и воспитать таким, каким подобает быть твоему сыну. Я могу вынести все, даже расставанье с тобой навсегда, но мне не вынести, если наше дитя окажется без нас, без любви, которую можем ему дать только мы. Знай, Хилари, если наше дитя в безопасности, я могу выдержать все.

Л.»

Хилари медленно расцепил руки, с усилием вернулся в сегодняшний день, к Пьеру, который ждал, положив на стол крепко сжатые руки.

— А последнее письмо? — донеслись до него слова Пьера. — Письмо Лайзы?

— Что-то было странное в том, как оно пришло, — сказал Хилари. — В конверте, надписанном почерком Лайзы, и с английской маркой. Адресовано было сюда и препровождено в мою часть. Увидев почерк Лайзы и эту английскую марку, я испытал чудовищный шок. Пока не вскрыл письмо, даже решил, что Министерство иностранных дел совершило ужасную ошибку, что она жива и в Англии. Но, конечно, когда прочел письмо, все понял.

— Когда оно было написано? — спросил Пьер.

— Она не поставила ни месяца, ни числа, — ответил Хилари, будто говорил сам с собой. — Вероятно, как раз перед тем, как ее схватили, и передала кому-то, кто, как она знала, отправляется в Англию. Она сказала, что мальчика Жанна уже забрала. — Хилари поднял глаза, и вдруг вцепился в Пьера взглядом напряженным и вопросительным.

— Да, — сказал Пьер. — Вот почему я здесь.

Мгновенье он молчал, глаза были закрыты. Потом открыл их и сказал будто ненароком:

— Я ведь уже говорил, из-за своей работы я не имел права приезжать. Не имею права, разумеется, и рассказывать вам то, что должен рассказать, чтобы все было ясно, но теперь это уже неважно.

Вы знаете, конечно, что Жанна и Лайза были подругами с тех пор, как учились вместе в Сорбонне, и, естественно, когда мы с Жанной обручились, я часто виделся с Лайзой. В ту пору она ждала ребенка, а вы были на фронте. Забавно, однако у нас с вами никогда не совпадали увольнительные.

— Но теперь я действительно помню, — медленно произнес Хилари, — помню, Лайза однажды сказала мне о вас и Жанне — просто сказала, а я потом не держал это в голове.

— Вскоре после Перемирия Лайза стала членом организации, помогающей британцам бежать из плена. Я знаю, Жанна считала, что она не права, но Лайза говорила: это ее долг, а в те дни нам ничего не оставалось, как делать то, что мы считали своим долгом. У Жанны было другое занятие. — Он замолчал было, потом продолжал с невеселым смешком: — Я уже столько вам рассказал, с таким же успехом могу сказать все. Жанна помогала издавать нелегальную газету.

— А вы? — спросил Хилари.

— Я был и остаюсь в подполье, — сухо ответил Пьер. — Из-за моей работы мне иногда еще приходилось видеться с Жанной и дважды, очень накоротке, в кафе, с Лайзой.

Хилари видел: Пьеру нестерпимо больно рассказывать об этом, он явно только того и хочет, чтобы покончить с этим разговором, и все-таки не мог не прервать его и не спросить:

— Как она выглядела?

Пьер ответил очень мягко, без напряжения:

— Она была прелестна, выглядела даже лучше чем до того, как появился маленький. Такая крохотная, хрупкая — мы все, по-моему, ни за кого так не боялись, как за нее, но сама она всегда казалась спокойной, безмятежной и бесстрашной. Я всегда с удовольствием думаю о ней — синеглазой, с прямыми золотыми волосами и прелестным овалом лица.

— Благодарю вас. Простите, что перебил. Пожалуйста, продолжайте.

— Последний раз я виделся с Жанной у нее дома, вечером того дня, когда Лайзу схватило гестапо. Ваш сын спал у Жанны в спальне — она забрала его двумя днями раньше. Мы все считали, что Жанна еще в безопасности, что гестапо раскрыло только организацию спасателей.

На сей раз Хилари не смог перебить Пьера, задать вопрос, который сам просился на язык.

— Мы долго говорили в тот вечер, — медленно продолжал Пьер. — Хотя мы верили, что пока еще находимся в безопасности, но каждая встреча могла оказаться расставаньем навсегда, и эта была пронизана ощущением, что мы подошли к краю. Жанна итожила проделанную работу так, будто вся она уже окончена. Она сказала, она думает, что заблуждалась, и все мы глубоко заблуждались в главном. «Мы годами руководствовались понятиями движений и групп и никогда понятиями отдельного человека, — сказала она. — Мы принимали суждения групп и подчиняли им свою мораль. — И еще она сказала: — Теперь я знаю, что это заблужденье. Истинное добро только то, которое мы можем сотворить своими собственными руками, руками отдельной личности, и верить мы можем только в свою собственную добродетель, добродетель отдельной личности. Как члены группы мы часто творим зло ради грядущего добра, но очень часто добро так и не свершается, а бессмысленно свершенное нами зло уже не исправишь».

Вы поймете, что во Франции в такое время это была непрактичная, идеалистическая точка зрения, — продолжал Пьер. — Все, что делал я лично, по определению Жанны было злом — шпионаж, разрушение, убийство, а я верил, как и все мы, что это необходимо и правильно, не само по себе, разумеется, но потому, что в конце концов послужит добру. Ну, и я спорил с Жанной, но она совершенно переменилась, чуть ли не перешла в другую веру, так сказать. «Никогда нельзя быть уверенным, каков будет конец, уверенным можно быть только в средствах, значит, средства должны нести добро, — говорила она. — Никогда нельзя быть уверенным ни в чьих мотивах, только в своих собственных и в тех, которые можно самому проверить и убедиться, что они безупречны. Несомненно, кажется, лишь то, что творить добро надо поблизости от себя, чтобы видеть, к чему оно привело, и тогда будешь знать, что сделано что-то хорошее. — Потом она кивнула в сторону комнаты, где спал малыш, и сказала: — Вот почему мне кажется, что самое важное сейчас сохранить в безопасности малыша Лайзы и возвратить его отцу. Если мне это удастся, я буду знать, что сделала что-то безусловно правильное».

«А как же тогда газета?» — спросил я. И она ответила: «Малыш важнее».

Я опять заспорил, ведь для нашего движения газета, конечно же, очень важна, но она сказала, она знает, что ради газеты многие идут на смерть, и уверена, что это неправильно. А вот сохранить жизнь ребенку, спасти его — безусловно, правильно, этим она и намерена заниматься.

Пьер поднял глаза и посмотрел прямо в глаза Хилари.

— Я здорово на нее разозлился, — с глубокой печалью произнес он. — Сказал ей, что она трус, предатель Франции, позор для всех французских патриоток. Я спорил с ней яростно, в конце концов выскочил вон из квартиры… вы знаете, как это бывает, когда влюблен… думал, завтра вечером вернусь и все улажу. Но было уже слишком поздно. Назавтра днем пришло гестапо. Ее, конечно, убили, — сказал он ровным голосом. — Я обвинял ее в трусости, а она умерла под пыткой, так и не назвала ни одного имени. Мы ошибались: мы думали, гестапо выследило только группу по организации побегов, а оказалось, это широчайшая облава, и сам я ускользнул каким-то чудом.

— А мальчик? — ухитрился выдавить из себя Хилари.

— На следующий вечер, перед тем, как я вынужден был покинуть Париж, мне удалось повидаться с Жанниной консьержкой. Она сказала, что утром, до того, как они явились, мадемуазель уходила вместе с мальчиком, а вернулась без него. Наверно, мадемуазель отвела его к кюре на углу улицы Вессо. Я спросил, для чего мадемуазель могла бы это сделать, но она вдруг замолчала, будто язык проглотила, потом говорит: видно, не то она сказала, да и вообще не ее это дело. У меня не было времени для дальнейших поисков, надо было как можно быстрей убираться из Парижа, и с тех самых пор я там не был.

— Когда вы в тот вечер были в Жанниной квартире, вы мальчика видели? — очень осторожно спросил Хилари.

— Нет, не видел, — огорченно сказал Пьер. — Понимаете, когда я пришел, он спал, и, откровенно говоря, я думал только о том, чтобы увидеть Жанну. Нет, мальчика я никогда не видел.

— А я его видел только раз, — сказал Хилари, — назавтра после того, как он родился.

Пьер сидел молча, совершенно обессиленный, и Хилари чувствовал: между рассказом Пьера и чем-то еще, что он пришел сказать, ему требуется минуту-другую передохнуть, помолчать. А потому сам стал рассказывать умолкшему, явно отрешенному Пьеру. Рассказал, что как раз перед началом войны они с Лайзой решили, что он поедет в Англию поступать на военную службу, а она останется в своей квартире в Сен-Клу.

— Мы все думали, что британцы будут воевать во Франции, — сказал он. И, с его отличным французским, его в самом деле мигом отправили обратно, теперь офицером связи при французском батальоне, близ Седана; ему удалось заполучить довольно надолго увольнительную в Париж, тем самым время странной войны казалось вполне терпимым. Они оба пришли в восторг, узнав, что в июне у них появится ребенок.

— По тому, как все рассказывают сегодня, мы, вероятно, были единственными в Европе, кто не понимал, что должно произойти, — сказал он.

Вскоре после прорыва батальон, к которому был прикомандирован Хилари, был разбит и рассеян. Путь к британской армии через север оказался перекрыт. Вырваться можно было только через юго-запад. Хилари решил прежде сделать бросок в Париж. Он попал туда за день до немцев, через день после рождения сына.

Лайза лежала на большой двуспальной кровати очень бледная и очень ослабевшая. Роды были трудные, сказала Жанна, которая за ней ухаживала, Лайза ведь такая миниатюрная.

— Доктор хотел, чтобы она легла в больницу, но она отказалась — а вдруг приедет Хилари. — И вот он приехал, и сидит у кровати, и держит ее за руку, а по ее щекам скатываются крупные бессильные слезы.

«Вам надо уходить, Хилари, — убеждала Жанна. — Немцы вот-вот будут здесь. Вам надо уходить, пока не поздно». А Хилари в отчаянии кричал, что Лайзу надо завернуть в одеяло, найти машину, увезти отсюда в Англию — спасти.

Но Жанна сказала: это невозможно, и ее поддержал доктор, который как раз пришел.

«У мадам непременно начнется серьезное кровотечение, — возражал он. — Нет, мсье, вам лучше уехать. В конце концов, это ненадолго. Генерал Вейган, без сомненья, удержится на Луаре, и вы с мадам очень, очень скоро воссоединитесь».

Короче говоря, он поддался уговорам и уехал. Но прежде обвел комнату взглядом и с удивлением заметил, что Бинки, розовый плюшевый щен с глазами-бусинками, сидит не на знакомом месте на каминной полке, а в незнакомой плетеной колыбели в ногах большой кровати. Он осторожно отогнул уголок розового одеяла. «Во Франции розовое — для мальчиков, — говорила ему Лайза, — для девочек — голубое, цвет покрова Пресвятой Богородицы, а у нас сын». И едва разглядел черноволосого, краснолицего запеленутого в платок младенца. Потом поцеловал Лайзу в темно-голубые заплаканные глаза и уехал.

— Теперь вы понимаете: младенца я видел всего один раз.

Пьер медленно приходил в себя, усталость отступала. Он вновь поднял голову, глаза были уже широко открыты, взгляд на удивленье ясный. Он распрямлялся и, казалось, собирался с силами, чтобы сказать самое главное, то, ради чего, в сущности, приехал.

— Прошу вас, позвольте мне отыскать, вернуть вам вашего сына, — сказал он.

— Как? — безотчетно отозвался Хилари, но Пьер будто не слышал. Он уже говорил горячо, напористо:

— Вы знаете не хуже меня, у любого из нас есть хоть какое-то будущее только в том случае, если будет открыт Второй фронт, после чего Франция вскоре вновь станет свободна. Тогда я вернусь в Париж — до тех пор другого дела у меня нет. У вас же сейчас работа. Не знаю, приведет ли она вас во Францию? — полувопросительно проговорил он, и Хилари замотал головой. Нет никаких резонов, чтобы до окончания войны он был отозван из своего сборного домика из гофрированного железа.

— Нет, конечно, я никак не надеюсь попасть во Францию, — сказал он.

И Пьер торопливо продолжал:

— Ну, а если и попадете, вы по сравнению со мной окажетесь в невыгодном положении, чтобы вести расспросы. После освобождения Франции народ будет испытывать разные чувства, а вы, хоть и жили во Франции, все равно иностранец. Вас могут даже намеренно направить по ложному следу — в последние годы наш народ наловчился в этом. Но я привык задавать вопросы, привык понимать или докапываться, правду ли мне говорят. Если кто и сможет разыскать, вернуть вам сына, так это я. — Он умолк, подался вперед, пристально, с мольбой, не отрываясь смотрел на Хилари.

Только теперь Хилари полностью осознал, что его сын пропал. После смерти Лайзы он непрестанно мечтал, что в один прекрасный день обретет счастье с малышом, которого, однако, пока еще представлял не как живое существо, но лишь как некий уцелевший знак их с Лайзой любви. И, казалось, нет надобности впускать в душу этого недосягаемого, живущего в безопасности во Франции символического малыша — глубокая, неослабевающая тоска может быть полна одной Лайзой.

Но вот является этот француз и говорит Хилари, что для него потеряна не только Лайза, но и малыш, настоящий малыш, не воображаемый, а значит, боль станет неведомо насколько сильнее, и неведомо насколько дольше придется ждать успокоения и счастья. С ужасом он обнаружил в себе лишь острое желание избавиться от этой новой стадии страдания, обнаружил, что думает про себя: если мальчик потерян, пусть уж на этом все и кончится. Не в силах он представлять себе, какие муки могут выпасть на долю потерянного ребенка.

Но на него по-прежнему был устремлен горящий странным желанием взгляд Пьера, будто у Хилари есть что-то очень для него драгоценное, что он мог бы ему дать, и Хилари почувствовал это и мягко спросил:

— Почему вы так хотите этим заняться?

— Вы, конечно, сможете понять, — ответил Пьер голосом, намеренно лишенным каких бы то ни было эмоций. — Я вам рассказывал, что Жанна сказала о мальчике и как я смеялся над ней и ссорился с ней. Я знаю, она бы простила меня… нет, неверно: я чувствую, она-то меня простила… а вот сам я… сам я смог бы себя простить, только если бы мне удалось сделать то, что хотела сделать она.

— То есть вы теперь согласны с тем, что она говорила? — спросил Хилари.

— Нет, — устало ответил Пьер, — совершенно не согласен. В это верят святые или женщины в мирные времена. Но раз я не согласен, мне кажется, даже еще важнее сделать это для нее.

— Понимаю, — согласился Хилари. Довести до конца дело, в которое верил кто-то другой, чтобы таким образом покарать себя за то, что незаслуженно его обидел, — это могло и на взгляд Хилари принести своего рода облегченье. Но от собственного бремени он так освободиться не мог. Не было у него груза вины за что-то, что он совершил в прошлом; ему все еще предстояло в будущем, начиная с этой самой минуты, когда будет установлена цель, и отныне каждый его шаг будет либо способствовать ее достижению, либо противодействовать.

— Вы должны простить меня, если вам кажется, будто я в замешательстве, — сказал он. — Видите ли, пока вы не пришли, я не знал, что мальчик пропал, и до меня это еще толком не дошло.

Пьера снова отпустило. С лица спало напряжение, теперь он выглядел почти спокойным.

— Может, конечно, оказаться, что найти его будет совсем просто, — сказал он. — Многие семьи берут еврейских детей и других тоже, которых иначе забрали бы немцы. Кюре, о котором говорила консьержка, вероятно, пристраивает их, и тогда он, конечно, будет знать, где мальчик, и нам останется только поехать и взять его.

— Это в лучшем случае, — мрачно сказал Хилари. — А в худшем?

— Не знаю, — ответил Пьер. — Не знаю. Не могу вам сказать, как я намучился, задаваясь этим вопросом. Если бы он попал в руки немцев… нам известно, они многих детей нагими загружали в вагоны с гашеной известью на полу, так что, когда поезда прибывали в газовые камеры, получалось вполне экономно — почти все дети были уже мертвы. В Париже они убивали детей в штаб-квартире гестапо — сыпали кислоту на их обнаженные тела. Мне говорили, на цементных стенах, за которые они хватались, видны следы их скрюченных рук — сперва, по-видимому, больших рук, мужских, высоко на стене, потом ниже, поменьше — женских, среди них, возможно, Жанны и Лайзы, а еще ниже, ниже идут маленькие следы детских рук.

— Бога ради, замолчите! — крикнул Хилари.

— Вам это в новинку, — почти холодно сказал Пьер. — Оттого и непереносимо. А когда побудешь одним из нас чуть дольше, обнаружишь, как и мы, что легче позволить своему воображению представить всевозможные ужасы, чем стараться не думать о них.

— Нет! — воскликнул Хилари.

— Это так, уверяю вас, — сказал Пьер. — Право слово, это так же верно, когда речь идет о душевной боли, как и в случае боли физической. Я помню одного человека в марсельском госпитале. У него была почти отстрелена рука и все время гноилась. Он обычно лежал с закрытыми глазами, никогда не глядел на руку: просто часами лежит в напряжении — подавляет в себе желание поглядеть на нее. В конце концов доктор, мудрый старик, настоял, чтобы он открыл глаза и посмотрел на нее. Зрелище было ужасное, его рука, скажу я вам, я ее видел. Там белые черви ползали… Но после того, как он на нее посмотрел, а можете мне поверить, произошло это очень не скоро, он просто стал на нее смотреть, а не разглядывать. И она начала заживать.

Хилари слушал Пьера, не давая ему понять, вникает ли в суть его слов. Когда тот кончил, он спросил:

— А другие возможности есть?.. Я имею в виду мальчика?

— Понимаете, могло и еще одно случиться, — ответил Пьер. — По нашим сведениям, немцы в каждой оккупированной стране отбирают некоторое количество детей и растят их как немцев: берут совсем маленьких, дают им другие имена и распределяют по немецким семьям. Берут, конечно, только белокурых — истинно нордического типа. — Он прервался и вопросительно посмотрел на Хилари.

— Мой мальчик был темноволосый… по крайней мере, при рождении, — сказал Хилари.

— Дети сильно меняются, — с сомнением проговорил Пьер. — А Лайза была такая белокурая.

Потом оба сидели молча, казалось, долгое, долгое время, напряжение спадало, и молчание было пронизано взаимной симпатией. Наконец Пьер поднялся, на вид уже не такой усталый, и сказал:

— Я столько обо всем этом думал — вы уж меня простите, для экономии времени я сразу выложу вам планы, которые разработал. Прежде всего я озаботился, чтобы вам сообщили, если меня убьют. Тем самым, если сообщение не поступит, знайте: когда Париж снова будет наш, я начну поиски мальчика. И как только смогу, напишу вам.

Пьер протянул руку, и Хилари задержал ее на минуту, черпая успокоение в сдержанном сочувствии, которое исходило от Пьера. Однако отнюдь не отношение к Хилари привело сюда Пьера — просто так случилось, что тот оказался связанным с его долгом перед самим собой, и, к облегчению обоих, безусловная взаимная приязнь, которую они ощущали, была не мимолетной и совсем иного рода, чем те душераздирающие чувства, что привели их друг к другу.

Хилари вернулся в гостиную, и мать спросила:

— Где же твой друг? По-моему, вежливость требовала, чтобы ты завел его на минутку сюда и представил мне, тебе не кажется?

— Ему пришлось торопиться, — ответил Хилари, взяв в руки зеленого фарфорового кролика, глянул на него безо всякого интереса и вернул на место.

— Так что же это заставило его мчаться к тебе в рождественский день? — недовольно спросила она.

— Он приехал сказать, что Джон потерян, — ответил Хилари, пристально глядя на нее, дрожа от обуявшей его жажды, чтобы она чудом обратилась в кого-то, кто успокоил бы его, только успокоил.

— Ты хочешь сказать… умер? — прошептала миссис Уэйнрайт.

Хилари все не отрывал от матери взгляда, всматривался в ее лицо. Потом с отчаянием ответил:

— Да… умер.

Часть вторая

Поиски

Глава вторая

В 1945-м, через три года после того, как малыш пропал, отец в поисках его приехал во Францию.

Сидя в обветшалом автобусе у аэропорта, Хилари удивленно спрашивал себя, куда подевалось то поразительное волнение, тот небывалый подъем духа, которые прежде он испытывал всякий раз, как приземлялся во Франции. Часто ли бывало, что в недавние годы, когда он был лишен этой возможности, он не тосковал, страстно, почти чувственно, по Франции, по ее солнцу, по обсаженным деревьями дорогам, по незабываемой городской атмосфере, с ее мягким, душистым воздухом. «De voir France, que mon cueur amer doit»[2], повторял он про себя, как часто повторял прежде, но слова утратили былую магию. Это не та Франция, какою он ее помнил, — разбомбленный аэропорт, безымянная пригородная дорога, британские военные грузовики, остановившиеся тут же. Коммивояжер, с которым он болтал в аэропорту, теперь влез в автобус. Ему, совершенно ясно, захочется сесть рядом, продолжить в чужой стране приятную английскую беседу, но Хилари человеконенавистнически положил на соседнее место свое пальто и пачку книг и газет.

— Вам есть где остановиться, когда приедем? — спросил коротышка, он стоял возле Хилари, рассчитывая, что тот пригласит его сесть, но Хилари ответил холодно:

— Я полагаю, меня встретит друг, — и взял газету. Он начинал новую жизнь, и незачем ему даже самые мимолетные прежние знакомцы; разочарованный коммивояжер постоял и прошел дальше.

Надеюсь, Пьер ждет меня, с тревогой думал Хилари. Эта Франция была ему незнакома, чуть ли не враждебна, ему было одиноко, он чувствовал себя отделенным от всех и вся. На память пришли собственные объяснения в ответ на первое, неуверенное, исполненное нетерпенья письмо Пьера, в котором тот приглашал Хилари в Париж в надежде поделиться с ним своими планами поисков. Нет, ему не удастся получить на это разрешение, пока он еще в армии, ответил Хилари. И покривил душой. Послал по просьбе Пьера результаты своего анализа крови — они могли оказаться полезны; фотографию же свою в пятилетием возрасте, которая тоже была нужна, найти не смог. Чтобы ее достать, пришлось бы ехать к матери, оправдываться, выслушивать упреки, советы, догадки — все то, чего он хотел избежать, когда солгал ей. С тех пор, как Пьер впервые написал ему, прошел почти год, и вот уже неделю назад Хилари демобилизовался и его объяснение потеряло силу; к тому же недавно Пьер написал, что надо приезжать возможно скорей, не то как бы не было поздно.

А Хилари ни в коем случае не желал, чтобы Пьер распознал его глубокое нежелание приступать к поискам.

Мальчик пропал так давно, говорил он себе. У меня было больше двух лет, чтобы стать неуязвимым для чувств. Теперь мне уже не нужна ничья помощь, успокоиться я сумел сам. Вполне могу жить своими воспоминаниями. Лишь бы никто не мешал погружаться в них — это важней всего.

Вот если бы мальчик уже нашелся, думал Хилари, я уже был бы женат на Джойс, жизнь шла бы заведенным порядком, совесть уже не мучила бы меня, былым очарованьям пришел бы конец. Но достичь этого можно, только если самому их прикончить, претерпеть муки их кончины, которая будет концом нашего с Лайзой совместного счастья. Мне не хватает мужества. Я уклоняюсь от страданий, неизбежных при расставании с прошлым. Но Пьер не должен этого знать.

Хлынул дождь, неукротимые белесые струи с шумом разбивались об окна автобуса. Было холодно. Хилари озяб, жаждал, чтобы автобус тронулся, проклинал формальности, из-за которых они задержались в Ле Бурже, где их просеивали некомпетентные чиновники.

Наконец все были в автобусе, и он рывком двинулся по дороге в Париж. Теперь в душе пробуждалось робкое волнение при появлении каждого воскрешенного в памяти ориентира — Baptêmes de l’Air[3] на обветшалой доске в поле у аэродрома, ограда, на которой вопреки переменам и завоеваниям все еще красуется выведенный крупными белыми буквами запрет, цитирующий не утратившую силу Конституцию 1875 года: «Défense d’afficher»[4]; шаркают по тротуарам женщины с длинными батонами под мышкой, в черных одеяниях, черных шлепанцах, черных платках, из-под которых выбиваются спутанные седые пряди. Да, все это опять знакомо — пока автобус не заскрипел мимо разбомбленной фабрики, временного моста, поверженных, ржавеющих локомотивов, и англичане в автобусе со стыдом стали перешептываться: «Неужели это наших рук дело?» и спрашивали себя, может ли сохраниться дружба между разрушителем и потерпевшим.

Дальше и дальше тарахтел автобус по узким неприбранным улицам, между грязносерых обветшалых домов, мимо переполненных витрин магазинов одежды и пустых витрин мясных лавок. «Да, вот это помню, — то и дело говорил себе Хилари. — Сейчас приедем». И всякий раз обманывался; а дальше открывался и вовсе незнакомый вид, и от непрестанного ожидания, что они сию минуту окажутся на месте, и самой поездке, и Парижу, этой маленькой закрытой столице, казалось, не будет конца.

Даже когда автобус остановился у офиса на узкой улочке в стороне от Итальянского бульвара, он не был толком уверен, где они находятся. Растерянный, он вместе со всеми вывалился из автобуса, озирался в поисках багажа, в поисках Пьера, шел, направляемый усердными чиновниками, к офису, через офис, к последней проверке, последнему контролю, к первой возможности снова говорить по-французски во Франции — объясняя, что всех денег у него сто английских фунтов и двадцать тысяч франков на аккредитиве.

Теперь наконец все позади, чиновники оставили его наедине с багажом посреди зала.

— Не взять ли нам вместе такси? — прошептал коммивояжер, подобострастно приблизившись к нему.

— Не знаю, — сказал Хилари, лихорадочно обшаривая взглядом комнату, стеклянные двери, улицу за ними. На его плечо легла рука, его окликнули по имени, и наконец они с Пьером снова стоят лицом к лицу.

— Как же хорошо! — от души сказал Пьер, и Хилари сжал его руку и, глядя на него, чувствовал, как же и вправду хорошо, что они встретились. Эти, вне всяких сомнений, отношения взаимного расположения и симпатии не имели ничего общего с обстоятельствами, в которых они родились.

— Я раздобыл фиакр, — сказал Пьер. — У вас вещей много?

— Нет, только вот этот чемодан, — ответил Хилари, подхватил застегнутый на молнию чемодан, теперь уже любезно сказал «прощайте» коротышке коммивояжеру и последовал за Пьером на улицу.

Там их ждала немыслимо ветхая пародия на наемный экипаж — изодранный серый брезентовый верх был натянут на полуразвалившийся деревянный каркас; понурив голову, стояла жалкая тощая коняга.

— Настоящие такси, можно сказать, недоступны, — извиняющимся тоном сказал Пьер, откинул брезент, чтобы Хилари мог забраться, и последовал за ним. — Мне повезло, что раздобыл его.

Ощутив странноватый затхлый запах конской гривы, Хилари отозвался:

— Страхолюдная колымага. Ей бы катить с призрачным кучером по вымышленной дороге в ад.

— Вы увидите, что, как всем призрачным кучерам, ему требуется солидный куш, — сказал Пьер. — Я думаю, вам известно, какие в Париже цены?

Хилари кивнул и попытался выглянуть из-под болтающегося брезента.

— Мы как раз пересекаем площадь Оперы, — сказал Пьер. — Я снял номер в Лувре. Пытался поместить вас в Скриб, там есть горячая вода, но вы, наверно, знаете, его заняла пресса, так что ничего не удалось. Сейчас в Париже комнаты на вес золота.

— А сами вы где живете? — спросил Хилари.

— В сущности, нигде. Просто у друзей, то здесь, то там, — неопределенно ответил Пьер.

Они пересекли площадь Пале-Рояль, и экипаж остановился перед отелем.

Это невероятно, я хожу там, где шагали немецкие завоеватели, думал Хилари, когда проходил по холлу, возносился на лифте, шел по коридорам. Портье, который так любезно предложил мне заполнить карточку, он что же — исполнял те же обязанности при немцах и кланялся безо всякой ненависти во взгляде, даже без ненависти в душе? А может быть даже, он ненавидит меня, а не немцев?

— Неужели при встрече с каждым незнакомым человеком вы не задаетесь вопросом, что он делал во время оккупации? — выпалил Хилари, обращаясь к Пьеру, едва швейцар внес его чемодан и закрыл за собой дверь.

— Еще бы, — тотчас ответил Пьер, — но машинально, ответ меня не волнует. Этот ярлык — «коллаборационист» — в качестве оскорбления мне надоел. Под немцем каждый из нас делал то, на что способен, а на что он способен, было определено задолго до их прихода.

Хилари подошел к окну, рывком распахнул его. В комнате было душно, не продохнешь, и, к его удивлению, оказалось, что батарея центрального отопления пышет жаром.

— Вы, по-моему, сказали, тут нет горячей воды, — заметил он, и Пьер отозвался сухо:

— Это просто нелепый способ использовать тот малый запас топлива, которым мы располагаем. В ванной вода ледяная, сами увидите.

— Странно, — сказал Хилари и, помолчав, снова заговорил: — Но оккупация, по крайней мере, показала каждому человеку, на что он способен. Это ведь немало — иметь возможность понять такое, вам не кажется?

— Нет, почему же? Одни поняли, что они лучше, чем думали, другие, что хуже. В нашей повседневной жизни у нас все время есть такая возможность.

— Но в обычное время мы не всегда отдаем себе в этом отчет, — возразил Хилари. Казалось, мысль эта почему-то очень важна для него. — Конечно же, оккупация, битва или что-нибудь подобное неизбежно вынуждают нас это понять — это своего рода приговор, вынесенный суровым испытанием.

— И вы этого жаждете, — мягко сказал Пьер.

Хилари вздрогнул и промолчал.

Все совсем не так, как он себе представляет, размышлял Пьер. Испытания никогда не оказываются такими, как ожидаешь. Обычно, когда те, которые ожидаешь, наконец приходят, все ясно и так, а испытания решением выпадают на твою долю совсем в других случаях. Он посмотрел на Хилари, заметил внезапную бледность вокруг рта и задумался. Неужели эти поиски стали тем испытанием, по которому тот будет выносить себе приговор? Надо понять, так ли это, сказал он себе, потом улыбнулся и спросил:

— В дороге вам удалось поесть? Вы очень голодны?

Хилари тоже улыбнулся, но то была внезапная улыбка человека, увидевшего друга в том, в ком опасался встретить врага.

— По правде говоря, я здорово проголодался. Как у вас тут обстоят дела с чаем?

— С чаем… — повторил Пьер. В шутливом замешательстве он схватился за голову. — Я надеялся быть гостеприимным хозяином, — огорченно сказал он, — а едва вы приехали, оказался несостоятелен. Не знаю я, как обстоят дела с чаем.

— Как насчет Рамплмейера? — несмело предложил Хилари. И прибавил: — Называя этот ресторан, я чувствую себя этаким Рип ван Винклем. Вероятно, вы готовы ответить, что однажды повстречались со стариком, который помнил, где когда-то стоял Рамплмейер.

— Что ж, пойдем посмотрим, — решительно сказал Пьер.

На ступенях отеля он сказал:

— Боюсь, нам придется идти пешком, разве что вы предпочтете метро. В Париже пока считанных два автобуса.

— Я предпочитаю пешком. — Хилари стоял здесь и уже опять медленно пьянел от Парижа. — Неужели вам невдомек: мне все еще не верится, что это правда, что я опять в Париже и он источает все тот же аромат? Отправляемся, идем пешком.

Они зашагали по улице Сент-Оноре; Хилари, весь нетерпение, устремился вперед.

— Странная штука, — сказал он немного погодя. — Как в памяти все ужимается. Я думал, я отлично помню эту улицу, а она, оказывается, вчетверо длиннее, чем я представлял. Я ожидал, мы сейчас будем на Рю Ройяль, а мы еще и до Вандомской площади не дошли. У вас бывает такое чувство?

— Нет, — ответил Пьер. — В Алжире мы вечерами иной раз играли в такую игру: делаем вид, будто идем по Буль Миш, и смотрим, кто всех верней перечислит одну за другой каждую лавку, каждую улочку. А то примемся называть станции метро.

Он говорил, и голос его невольно был связан в памяти Хилари с тем вечером у матери, но, пристально посмотрев на Пьера, он увидел, как сильно тот изменился. От усталости, изнеможения и неотступной всепоглощающей боли не осталось и следа. Даже голос стал иным. И только в минуту, когда Хилари вновь услышал этот голос, он заметил, что перед ним другой человек — сильный, уверенный в себе, надежный, одним словом, счастливый человек, в замешательстве подумал Хилари.

— Сюда, — сказал Пьер, когда они свернули на улицу Риволи, и вот он перед ними, ресторан Рамплмейера, именно там, где помнил Хилари. — Видали, — в шутливом отчаянии произнес Пьер. — Всегда одно и то же, про наш собственный город мы узнаем от иностранцев.

Они растворили двери ресторана и вошли.

Официантка принесла еду: чай без молока и сахара, несколько ломтиков тостов и плошку неестественно розового джема. Хилари и Пьер с улыбкой переглянулись. В таких пустяках они достаточно хорошо понимали друг друга, одному не нужно было извиняться за то, что во Франции еда такая скверная, а другому — за то, что в Англии она много лучше. Согретый этой улыбкой, Хилари решился спросить:

— Так что же? — И в молчании, последовавшем за его вопросом, прибавил: — Что вы хотели мне рассказать?

Пьер отвечал очень медленно, почти неохотно:

— Я нашел мальчика, который, я думаю, может оказаться вашим.

— Где он? — хрипло спросил Хилари. Спросил неосознанно, еще не успев подумать; очевидно, вопрос сорвался с губ из-за напряжения, в котором он находился, и для него самого был лишен смысла.

— Сейчас я вам все расскажу. Я вернулся из Северной Африки месяцев девять назад, — начал Пьер, и оборвал себя, и отбросил это начало, что скорее подошло бы для вступления к длинному, подробному повествованию. И сказал безо всякого перехода: — Есть одна женщина, она знает больше других. Когда выпьем чай, хочу вас к ней повести.

— Но послушайте, прежде чем тащить меня к какой-то женщине, вы мне хоть расскажите, что к чему. Это ведь… — «несправедливо» — было на уме у Хилари, но он тоже оборвал себя: произнести такое было бы явным ребячеством.

Он посмотрел на Пьера и увидел с внезапным сожаленьем, что лицо того напряглось, будто он чего-то опасался. Хилари было невдомек, что это его самого опасался Пьер: не знал, как тот примет его рассказ. В первое мгновенье Хилари подумал, уж не предстоит ли ему услышать от Пьера что-то невыносимо страшное, но это только в первое мгновенье, чуть погодя он уже сказал:

— Пожалуйста, расскажите мне все. — И голос его звучал мягко, Пьер внушал ему симпатию.

Хилари как-то само собой отпустило, и Пьеру полегчало. Теперь он смог закурить, выпустил дым из ноздрей и как бы невзначай заговорил:

— Помните, я вам рассказывал про Жаннину консьержку, она еще сказала мне в то утро, мол, мальчика мог взять кюре на углу улицы Вессо?

Хилари кивнул.

— Она тогда больше ничего не смогла сказать, — продолжал Пьер, — явно до смерти перепугалась, что и это сказала. Но, когда я начал поиски мальчика, к ней я отправился одной из первых. — Он вздохнул. — Весь этот розыск был словно проклят, — в сердцах произнес он, забыв о своей тревоге за Хилари. Потом продолжал голосом, намеренно лишенным всякого чувства. — Эта проклятая тетка уехала, поселилась у своих родственников в Пюи-де-Дом, и прошло немало времени, прежде чем я смог к ней поехать. А до тех пор чего только ни пытался делать, и в разного рода организации обращался, но ничто, кажется, не привело ни к чему дельному. — Он замолчал, хмуро задумался о некоторых своих попытках.

— А консьержка? — тотчас спросил Хилари.

— Теперь, когда война закончилась, она охотно рассказала, — отвечал Пьер. — Она женщина добросердечная… Я это знал… Жанна мне часто говорила. Да вот беда — консьержка мало что знала. Тот кюре, очевидно, раз или два заходил к Жанне, и однажды, когда он выходил из ее квартиры, какая-то подружка консьержки, с которой та сплетничала, увидела его и сказала ей: он, мол, работает с подпольщиками, скрывает от гестапо еврейских детишек. И когда консьержка увидела, что Жанна вышла из дому с малышом, ей так или иначе взбрело в голову, хотя никто, разумеется, ей этого не говорил, что та повела его к кюре, чтобы спрятать.

— Хотел бы я знать, не потому ли у нее появилась эта идея насчет кюре и еврейских детей, что мой мальчик был темноволосый, — задумчиво сказал Хилари. — Вряд ли ей это пришло бы на ум, если бы она увидела Жанну с белокурым голубоглазым малышом, вам не кажется?

— Возможно, — согласился Пьер. — Но она, разумеется, знала или догадывалась, что Жанна участвует в Сопротивлении, а такие люди берут к себе детей не ради удовольствия. Жанна взяла с собой малыша, и уже одного этого было довольно, чтобы предположить, что малыша прячут, а отсюда и ее идея насчет кюре.

— Вероятно, — согласился Хилари. Впервые он сознательно попытался представить лицо своего неведомого сына, но только и видел, что пустой овал под одной из тех серых фетровых шапочек, какие носят английские мальчики на побережье. — Полагаю, вы после этого отправились к кюре, — сказал он.

— Кюре умер, — огорченно сказал Пьер. — Это была еще одна неудача. Умер примерно через три недели после ареста Жанны. Нет, в его смерти, кажется, не было ничего зловещего, — сказал он в ответ на вопросительно поднятые брови Хилари. — Он был глубокий старик и однажды ночью мирно скончался во сне просто от старости.

— Конец, возможно, и мирный, да только чертовски несвоевременный, — заметил Хилари.

— Что-нибудь о нем разузнать оказалось отчаянно трудно, — сказал Пьер. — Он удалился от дел лет за двадцать до того — у него, видно, были небольшие сбережения, — жил один в своем убогом домишке и углубленно толковал какую-нибудь незначительную особенность вероучения. Вот и все, что мне удалось почерпнуть от его соседей и от доктора, который его лечил. И, похоже, не было никаких свидетельств, подтверждающих рассказ о том, что он укрывал детей от гестапо. Обратите внимание, — сказал Пьер, как профессионал, оценивающий работу, исходя из самых высоких критериев, — если он и правда укрывал детей, никаких свидетельств и не должно быть. А если бы были, значит, никуда он не годился.

— Неужели у него не было домоправительницы или кого-то в этом роде? — попытался подсказать ему Хилари.

— Нет, не было. Приходила на несколько часов в день полупомешанная девчонка. Я с ней виделся, толку чуть, она явно слабоумная. Бывала только по утрам и ничего не знала ни про кого, кто мог заходить в другое время. В одном только была уверена: никогда, ни разочку не видала там ни единого дитенка.

Пьер широко, торжествующе улыбнулся — он показал Хилари долину глубоко в горах, окруженную непреодолимой на вид стеной скал, но опытный проводник непременно обнаружит проход в следующую долину.

Хилари история эта казалась занимательной, как любая другая из тех, что рассказывали ему, прикованному к одному месту, скитальцы военной поры.

— Как же вы действовали дальше? — спросил он с искренним, но лишенным всякого волнения интересом, полагая, что сейчас услышит, как была найдена тропа, как скалистая стена была преодолена.

— Я исколесил всю улицу Вессо, с кем только не разговаривал: с почтальоном, с торговцем канцелярскими товарами, с владельцем кафе — с людьми, которые могли бы мне рассказать о контактах старика. На поверку выходило, что не было у него никаких контактов. Не было решительно ничего, что давало бы основание связать его с рассказом Жанниной консьержки. И однако как раз это и заставляло меня упорствовать, убеждало, вопреки всякой логике, что он не только вел подпольную работу, но вел ее на редкость умело.

Однажды, когда я выпивал в кафе напротив дома кюре, ко мне подошла жена хозяина и сказала, что мадам Трийо, владелица овощной лавки в соседнем доме, думает, что она знает кое-что, что может мне быть интересно. Разумеется, всем, кого я расспрашивал, я говорил, что именно ищу. Я не хотел вызывать у них подозрительность или враждебность, и, как и следовало ожидать, они отнеслись ко мне чрезвычайно участливо и очень хотели помочь.

Хилари стало не по себе. Он никак не ожидал, что его тайная боль может стать предметом общего сочувствия. Пьер заметил, что он как-то отдалился, замкнулся, и продолжал спокойно:

— Мы должны быть очень благодарны мадам Трийо. Она единственная высказала дельное предположение. Она сказала, чтобы я обратился к мадам Кийбёф в Импас де ла Помп.

— И кто она такая? — спросил Хилари.

Но Пьер уже указал тропу, по которой надо идти. До надлежащего времени он не станет знакомить с маршрутом, каким она поведет по следу меж скрытых облаками пиков.

— Мадам Кийбёф — та, к кому я сейчас вас поведу, — сказал Пьер. — Не стану рассказывать вам о ней. Хочу, чтобы вы отнеслись к ее словам без всякой предвзятости. Она нас ожидает. Допьете чай и пойдем.

— Я готов, — сказал Хилари. Он жаждал выкачать из Пьера всю историю целиком, знать ее, отфильтрованную от восприятия Пьера. Он страшился этого бесповоротного задуманного Пьером движения вперед, к той минуте, когда принимать решение придется наконец ему самому.

Глава третья

Они вышли из ресторана, и Хилари спросил:

— Пешком туда не слишком далеко?

— Если вы не против идти пешком, нет, не слишком, — с сомнением сказал Пьер.

— Совсем не против, наоборот. Вы забыли, ведь последние пять лет, пока вы, молодцы, колесили по всему свету, я безвылазно сидел в офисе. К тому же я, в сущности, сельский житель, — прибавил он вдруг.

— Правда? Вы выросли за городом?

— В сущности, нет, — пояснил Хилари, — но у моего дяди, брата отца, была ферма в Глостершире; там девятьсот акров земли, и всякий раз, как дяде удавалось уговорить мою мать отпустить меня, я жил там у него. Он умер, когда я закончил Оксфорд, ферму он завещал мне. Я, разумеется, сдаю ее и чертовски рад этому доходу, благодаря ему я могу себе позволить выбирать работу по вкусу, даже если за нее платят гроши, вроде моего теперешнего места редактора, я только-только к нему приступил. Но мы с Лайзой всегда предполагали сами там поселиться рано или поздно.

— Вот оно что, — сказал Пьер, словно его вдруг осенило. — Теперь понятно.

— Что именно?

— В Каире я читал одну вашу книжку, — сказал Пьер, крупными шагами ступая по тротуару.

— Какую же? — спросил Хилари, как, разумеется, поинтересовался бы любой другой автор.

— Она называется «Восточная жемчужина», — ответил Пьер, варварски коверкая английские слова. — Не забывайте, я далек от литературы, очень далек, не то, что вы. В жизни не читал французских стихов, не говоря уже об английских. Но увидел эту книжку, и мне стало любопытно — я ведь знал, в один прекрасный день мне непременно предстоит к вам явиться. И скажу вам правду, Хилари, это первые современные стихи, которые мне понравились.

— Почему? — требовательно спросил Хилари.

— В ней столько счастья, — сказал Пьер. — Мне нравится представлять себе английский сельский край таким, как вы его описали. Нет ничего приятнее, чем возможность наслаждаться им вместе с любимой женщиной. У вас современная любовь выглядит аркадской идиллией, вместо столичной сделки, какова она обычно в действительности.

— Я писал эту книгу весной 1939, — жестко сказал Хилари. — Я был тогда очень молод. — С горьким удивлением размышлял он о воображении этого более молодого, чем он, человека, сумевшего объединить любовь, которой он тогда наслаждался, с сельским краем, который, однако, в реальности никогда ему не принадлежал. — Даже моя любовная лирика была основана скорее на иллюзии, а не на нашей с Лайзой реальной жизни, — подумал он.

— Когда я читал вашу книжку, у меня в голове, естественно, сложился ваш образ. Мне казалось, вы широкоплечий, а не сухощавый, белокурый, а не темноволосый, румяный, а не бледный, и радостный… то есть, способный радоваться… — Он оборвал себя, в ужасе от того, что сказал.

Они шли молча, последние слова Пьера ужаснули и Хилари. Способность радоваться, вероятно, предполагает способность предугадывать будущее, в котором может найтись место для радости. Но Пьер увидел в нем противоположную способность. Не значит ли это, что он стоит лицом к прошлому, что для него будущее всего лишь время, через которое хочешь не хочешь придется пройти, хотя оно неизменно тащит его все дальше и дальше от единственной радости, которую он знал, а возможно, и единственной, которую ему вообще суждено узнать? Или, быть может, он все-таки смотрит в будущее, но способен только страдать?

Предположим, мальчик и вправду найден, сказал он себе в панике. Неужели и это не даст ему возможности радоваться?

Внезапно в голову ворвались первые две строки стихотворения. С глубоким удовлетворением он повторял их про себя снова и снова, вслушиваясь в звучание каждого слова, каждого слога. Они переплыли реку, и он принялся за поиски третьей и четвертой строк прежде, чем осознал, что стихотворение это — свидетельство гордого смирения.

— Первое ваше стихотворение сильно отличается от других, верно? — сказал Пьер. — Правда, оно единственное о Франции, может, поэтому мне так и показалось. О каких местах вы думали, когда его писали?

— Кассис, — ответил Хилари. — Это там я впервые встретился с Лайзой, — объяснил он, после чего они в молчании продолжали путь по Бульвару Сен-Жермен. Но ссылка на единственное в его книге стихотворение, целиком основанное на подлинном событии, незаметно вернула Хилари к мыслям о прошлом. Знаю, сказал он себе, теперь мне следует не вспоминать, а предвкушать, и опять он сказал: нет, не сегодня, обо всем этом я подумаю позже, немного позже. Сейчас мне еще необходим мой наркотик из воспоминаний о былом счастье, и он вновь вернулся в весенний Кассис, где впервые встретился с Лайзой.

В Кассис его привез Томас. Когда они закончили Оксфорд, Томас убедил его, что год в Париже невероятно разовьет их литературные способности. Итак, они сняли меблированную студию под крышей разрушающегося дома на острове Сите, и Томас изредка писал критические статьи об искусстве для весьма дорогих английских журналов, а Хилари публиковал стихи, которые неизменно делали еще более прочной его раннюю, сложившуюся уже в Оксфорде, репутацию. Но прежде всего оба они стремились завязать новые связи, в те дни это была их главная цель, и благодаря одному из новых знакомств Томаса весной 1938 года Хилари оказался в Кассисе.

Они поселились в полуразрушенной вилле близ Средиземного моря вместе с одним русским скульптором. Этот скульптор и представил Хилари Лайзе, которая жила в самом респектабельном отеле Кассиса с двумя своими тетушками, мадемуазель Дориа и мадемуазель Ритой, как того требовали правила приличия.

Оба, Хилари и Лайза, влюбились друг в друга с первого взгляда. Ни у нее, ни у него не было ни малейшего сомнения, что им следует пожениться и всю оставшуюся жизнь провести вместе.

Ничто этому не препятствовало. Тетушки были в восторге, что их племянница выйдет замуж за англичанина. В дни их юности, когда они жили в Польше, истый английский джентльмен был самой шикарной партией, ничего лучше они и вообразить не могли, а Хилари частенько с превеликим удовольствием разыгрывал как раз эту роль, и обе стороны были очарованы друг другом. Тетушки Воротски были единственными опекунами Лайзы и единственными ее близкими родственниками. Ее родителей убили, когда в России в 1917 году они безрассудно попытались объехать с визитами соседние усадьбы, а тетушки Лайзы сумели вывезти младенца в Париж, где все они с тех пор и жили.

Итак, в августе 1938 года Лайза и Хилари вступили в брак в Британском консульстве в Париже, и тетушки, переполненные бьющей через край, кипучей энергией, тотчас укатили в Буэнос-Айрес, чтобы поселиться там со своей кузиной Элен.

— Это они тактично предоставили нам возможность по своему разумению пытаться строить нашу совместную жизнь? — спросил Лайзу Хилари. — Мне кажется, странно, что они уехали с такой радостью, ведь они, вне всякого сомнения, обожают тебя.

— Нет, они меня обожали, пока должны были заботиться обо мне, а до того, кто может сам о себе позаботиться, им нет никакого дела, — объяснила Лайза. — Кузина Элен только что потеряла мужа, и у нее на глазах катаракта.

Итак, тетушки удалились, исчезли из их жизни настолько бесследно, что Хилари даже ни разу не пришло в голову написать им, рассказать, что теперь и Лайза безвозвратно потеряна.

Никакие самые толковые и подробные указания не смогли бы помочь Хилари самому отыскать Импас де ля Помп. После того, как они миновали Сен-Сюльпис, Пьер повел его через лабиринт узких улочек, пока наконец они не остановились в мощенном булыжником проходе, по которому рядом могли пройти лишь двое. Он протянулся между высокими стенами на пятьдесят ярдов, и вдруг высокая стена преградила путь. Казалось, в стенах нет никаких дверей, и только виднелись над ними голые деревья.

— Какое удивительное место, — сказал Хилари, стоя у входа и глядя на растущую между булыжниками траву. — Это не Париж, это какой-то обветшалый поселок в стороне от routes nationales[5]. — И прибавил чуть ли не с восторгом: — Для начала поисков это замечательно романтическое место.

— Ведь правда? — сказал Пьер с удовлетворением, какое мы неизменно испытываем, когда друзья одобряют наши открытия. — В сущности, мы находимся между садами, которые принадлежат нескольким домам, а дома эти расположены на соседних улицах и окружают нас плотным кольцом. Поначалу это были городские особняки богатой аристократии — одни такими и остались, но другие опустились до каких-то издательств и прочего в этом роде, а один даже стал владением маляра.

— Ну, а где же обиталище мадам Кийбёф? — с мнимой серьезностью спросил Хилари.

— Увидите, — сказал Пьер и пошел по узкому проулку.

В дальнем конце он расширился и образовал крохотную круглую площадь футов восьми в диаметре. С одной ее стороны из булыжников поднималась полуразрушенная водонапорная труба, последний остаток помпы, которая и дала название проулку. Напротив нее в стене оказалась железная калитка, прикрытая листом ржавого железа, которую не увидишь, пока не подойдешь к ней вплотную.

— Нам сюда, — сказал Пьер и прошел первый.

Их глазам открылся крохотный оштукатуренный домик, вроде вытянутой в длину будки. В самой середине — дверь, с каждой стороны к ней примыкает по удлиненному арочному окну поразительно красивых пропорций. Никаких других окон нет. Изящная зеленая деревянная решетка, которую некогда облицовывала штукатурка, теперь уже осыпающаяся и грязная, во многих местах оторвалась, треснула и свисает до земли. Две тощие бурые курицы клюют у порога.

Хилари зачарованно смотрел на эту картину.

— Это… это павильон? — спросил он. Название будто вспыхнуло у него в уме.

— Вы правы, — сказал Пьер, радуясь, что доставил Хилари удовольствие. — Это был павильон в саду дома, который теперь заведение маляра, я вам говорил. Эта прелестная игрушка оказалась ему ни к чему, и он сдал ее мадам Кийбёф. Идемте, познакомлю вас с ней.

По узенькой дорожке, все еще обложенной по сторонам остатками сломанных раковин, они прошли к павильону, и Пьер постучал в дверь.

Мгновение — и дверь отворила старуха, такая высоченная и широкоплечая, что Хилари стал удивленно в нее вглядываться. Она явно скорее крестьянка, чем парижанка. Худое, побуревшее под извечным солнцем лицо прорезают глубокие бурые морщины; ноги в шлепанцах стоят на пороге упористо и прямо, будто она готова преградить путь любому незваному гостю. Но при виде Пьера ее крупный крючковатый нос и квадратная челюсть сошлись в широкой улыбке, и она сказала хриплым голосом:

— Значит, воротились со своим дружком, мсье. Входите! — Она посторонилась, пропуская их вперед, и быстро захлопнула за ними дверь.

Похоже было, в павильоне только и есть, что комната, в которую они вошли. А сейчас ничего в ней привлекательного: стены оклеены бурыми обоями с грубым кубистским рисунком, скудная мебель вся темная, тяжелая, безвкусно разукрашенная. В глубине один угол завешен чем-то вроде белого стеганого истрепанного одеяла. И надо всем — сырой неприятный запах, знакомый запах, но определить его Хилари не смог. Мадам Кийбёф пододвинула для них к маленькому круглому столику два стула, обитых зеленым рельефным плюшем, а сама стала перед ними, свободно сложив руки на черном сатиновом фартуке.

— А почему бы, мадам, — сказал Пьер таким тоном, какого Хилари никогда еще у него не слышал, сказал неспешно, снисходительно, будто уговаривал, — почему бы вам первым делом не рассказать моему другу, как началось ваше знакомство с кюре?

Хилари вопросительно посмотрел на Пьера, словно спрашивая, вправду ли это необходимо, и Пьер едва заметно кивнул. Я привык задавать вопросы, говорил он в Лондоне. Наверно, он понимает, что мадам Кийбёф легче начать рассказ с того, что ей попроще, да и, как она знает, истинная правда.

— Выходит, пятьдесят годков уже минуло, как я познакомилась с нашим кюре, — заговорила она. — Я как раз только замуж вышла, мой муж служил тогда садовником у мсье виконта. Кюре приехал в его деревню, а мсье виконт почти в это самое время потерял все свои деньги. Ну, тогда, значит, мой муж пошел служить у мсье Бодена, у фермера, а жили мы в доме у кюре, и с той поры я двадцать пять лет пробыла у него в домработницах, а муж вечерами у него садовничал.

— Расскажите мсье, почему вы приехали в Париж, — сказал Пьер все так же мягко, словно увещевая.

— Ну, с мужем моим беда эта приключилась, — сказала мадам Кийбёф, — как раз вскорости, как кюре вышел в отставку и уехал в Париж, и школьный учитель написал ему за меня письмо, мол, прошу дать совет. А он всегда добрый был, наш мсье кюре, и он знал про этот домик, — такой дешевый домик, мсье, вы не поверите, — и он предложил, мол, приезжайте и станете зарабатывать стиркой и шитьем. Ну, и мы очень даже справляемся, только вот последние годы пальцы у меня скрутило — не пошьешь, осталась одна стирка, много не заработаешь, а цены, сами знаете, растут. А все одно лучше, чем быть бедными в Нормандии, мой муж оттуда, там-то каждая женщина сама стирает, не то что эти парижские, — последние слова она произнесла с долей презренья и кинула быстрый взгляд на Хилари, похоже — хотела посмотреть, разделяет ли он ее насмешливое настроение.

Так вот что это за странный, неприятный запах, подумал Хилари, стирка день за днем, нескончаемыми годами.

Интересно, что же с ее мужем случилось, но спрашивать не хотелось. Хилари с радостью предоставил Пьеру возможность вести расспросы в надежде, что в конце концов ему что-то расскажут о сыне. Но он хотел соответствовать атмосфере, которую, как он понимал, старается создать Пьер, и в ответ на взгляд мадам Кийбёф изобразил весьма неестественную, по его ощущению, усмешку. Но Пьер, кажется, был доволен, вслед за мадам Кийбёф он тоже слегка повеселел.

— Во время оккупации ваша стирка оказалась очень полезной множеству парижан, — сказал он с весьма многозначительным намеком.

— Да уж, — сказала мадам Кийбёф, — да уж. — Уперев руки в колени, она наклонилась вперед и загоготала в восторге от понятной обоим шутки.

— Но мсье ничего про это не знает, — сказал Пьер, повернувшись к Хилари, словно только что о нем вспомнил. — Не расскажете ли ему, мадам, как вы обыкновенно обходились с бельем для стирки во время оккупации?

— Я, как приехала в Париж, всегда стирала на господина кюре, — сказала мадам Кийбёф. — Он, конечное дело, платить мне не мог, но белья-то у него было всего ничего, да и не вовсе ж человек забывает о благодарности. Каждую неделю я, бывало, обойду всех клиентов вокруг улицы Вессо, а потом иду к нему со своей большой корзиной, и у него всегда находился для меня стаканчик вина и доброе слово о моем старике. Потом засуну его сверток в корзину, поднимаю ее и пошла — до следующей недели. Так оно и было год за годом. Будто часы — каждый вторник в пять, чуток пораньше, чуток попоздней, прихожу со своей корзиной в дом кюре. А потом, в один вторник, тогда в Париж только вошли боши, господин кюре приготовил для меня совсем другой сверток.

Она замолчала, глянула на Пьера с вопросительной полуулыбкой, и он в ответ от души, ободряюще рассмеялся.

Впервые мадам Кийбёф обратилась к Хилари:

— Вы не поверите, мсье, какой сверток поджидал меня у господина кюре в тот вторник. — Хилари, уже понимая, что старой женщине для ободренья необходим какой-то отзыв аудитории на ее слова, в непритворном недоумении покачал головой. — Мальчонка это был, — торжествующе произнесла мадам Кийбёф. — Мальчонка в белой ночной сорочке с кружевами крепко спал в шкафу.

Хилари в страхе метнул пронзительный взгляд на Пьера, и тот едва заметно мотнул головой. «Подождите», сказали его губы, и тотчас на лице выразилось восторженное недоверие, какого и требовала драматическая пауза рассказчицы.

— Вот оно что, — удовлетворенно сказала мадам. — Мальчонка там лежал, годика два ему, голова вся в золотых кудрях, ну будто ангел Божий. «Мадам, — сказал мне господин кюре, — если мы с вами не спасем дитя, эти проклятые злодеи убьют его». А я говорю: нет, mon père, никто, даже немцы, не убьют такое дитя, — а было это в самые первые дни, как они пришли, и тогда мы еще не знали, на что они способные. Но господин кюре, он заверил меня, мол, если они найдут мальчонку, ему не миновать смерти, из-за хорошего человека, из-за его отца. И под конец я сказала: ладно, mon père, а что ж я могу сделать, чтоб спасти его? «Вы можете унести его в вашей корзине под бельем и сохранять его в безопасности, пока я не пришлю кого-то за ним». — «А что как он по дороге проснется да завизжит, будто молочный поросенок?» — спросила я. «Я ему кое-что дал, чтобы он проспал до полуночи», — сказал господин кюре. «А что как эти свиньи придут и станут обыскивать мой дом — может, я чего прячу?» — сказала я. «Вы живете у себя дома, вы сами, ваш муж и сын вашего вдового сына, который в Алжире», — сказал господин кюре, знал он, что наш дорогой Исидор уж пятнадцать годов, как помер, он там водителем автобуса был в компании Женераль Трансатлантик.

Она замолчала, надо было перевести дух.

— Очень практично вы повели себя: прежде, чем браться за дело, подумали обо всех этих трудностях, — мягко сказал Пьер.

— Это уж как пить дать, практичная я, — сказала мадам Кийбёф с заслуженной гордостью, — практичная и умею держать язык за зубами, потому господин кюре и выбрал меня для этой трудной и опасной работы. Да, — продолжала она, — забрала я с собой мальчонку, и три дня он у нас жил в одной только своей белой ночной сорочке, не во что мне было его одеть. Но господин кюре, он замечательный был человек, он обо всем наперед подумал. На третий день вечером — это что у нас было… сейчас скажу… ну да, в четверг — сразу как стемнело подошел к моей двери молодой человек. «Мадам, — говорит, — я пришел спросить, не постираете ли вы моей теще?» И, знаете, мсье, это в точности те слова были, какие, мне господин кюре говорил, он должен сказать. А мне надо было сказать: «А где она живет, ваша теща?» Я так и сказала, а он в ответ, как и должен был: «Всего в пяти минутах от Приюта в Отей».

Каждый раз кто ни приходил за детишками, не всегда тот же молодой человек… а все одно эти самые слова говорили. Тогда, в первый-то раз, молодой человек вытащил из карманов пальто порточки, рубашонку, сандалики, одели мы мальчонку, сказали, к маме он едет, он и поехал, как солнышко рассиялся.

— Его действительно к матери повезли? — спросил Хилари.

— Ох нет, мать уже убили. Мы так сказали, только чтоб в дороге он спокойный был, слушался.

— Все было продумано, — нахмурясь, поспешил вмешаться Пьер; по взгляду Хилари он сразу понял, как тот возмущен.

— Мы всегда так им говорили, когда их забирали, — сказала мадам, явно довольная. — Скажешь им, они к маме едут, — они тогда спокойные, слушаются.

— А куда ж все-таки их везли? — спросил Хилари.

— Не знаю, — решительно ответила мадам, — и не спрашивала. Чем меньше знаешь об чужих делах, тем лучше. Надо надеяться, их в хорошие католические семьи отдавали, ведь многие детишки, которых я в своей корзине приносила, были евреи.

Ужасная бабища, с невольным восхищеньем говорил себе Хилари. Не было для него ничего труднее, чем понять истинную цену человека, в котором равно очевидны свойства хорошие и дурные; он еще допускал, хотя и не слишком охотно, что у хорошего человека могут быть кое-какие грешки, а у плохого кое-какие добродетели, но по-настоящему разобраться во всем этом ему мешала неспособность определить, по какую же сторону этого нравственного водораздела находится он сам.

— Мсье хотел бы послушать о самом последнем ребенке, — услышал он слова Пьера.

У него перехватило дыхание — он ждал.

— Ах, — мягко, с безмерной нежностью произнесла мадам, — маленький мой Бубу.

— Это его имя? — тотчас спросил Хилари.

— Это я его так звала. Его настоящее имя я не знала, мне никто не говорил. Бубу — так я своего Исидора звала, когда он такой же был, от горшка два вершка.

Не может быть, чтоб она говорила о моем мальчике, подумал Хилари. Мой мальчик никогда не мог бы ей напомнить этого ее гренадера Исидора. Хилари даже не осознал, что впервые ощутил своего незнакомого ребенка не как некий символ, но как живое существо, которое необходимо защитить от возможной враждебной критики.

— Расскажите мсье, как Бубу впервые у вас появился, — сказал Пьер.

— Ну, как все остальные, так и появился, крепко спал в моей корзине для белья. Ничего особенного. Принесла его домой, как всех других, а поутру он проснулся и говорит: «Где моя мама?», все они так спрашивали, и я сказала: мама скоро его заберет, я им всем так говорила, и он золотой был мальчонка. Тихо так сидит час за часом и глядит на моего старика.

— Почему? — прорвалось у Хилари невольное любопытство.

— А вы сами, мсье, поглядите, — сказала она, прошла в угол и отдернула белое стеганое покрывало.

За ним на большой латунной кровати лежал старик. Волосы и борода белые, кожа белая до неправдоподобия, открытые глаза бессмысленно уставились куда-то в неописуемую даль. Он лежал совершенно неподвижно. Ничто вокруг него не двигалось, только, пока они смотрели, в уголке рта медленно скапливались большие пузыри слюны, лопались и струйкой стекали по подбородку, а тем временем все так же медленно образовывались новые пузыри.

— Да, мальчонка сидел на кровати рядом с ним и часами глаз с него не сводил, — сказала мадам, и в ее голосе звучала гордость равно за мужа и за малыша.

Хилари замутило. Это безжизненное лицо было ему отвратительно.

— И давно он такой?

— Четыре года, — бесстрастно ответила женщина, опустив покрывало. Пьер и Хилари опять сели у стола. — До того у него только одна сторона была парализованная. Копать он уж не мог и, конечно, другое такое делать, а какие полегче работы вокруг дома, это он справлялся — кур там покормить или что еще по мелочи. А после последнего удара такой вот он стал, сами вы видели. Теперь чем ему поможешь, только покормишь да в чистоте содержишь.

Хилари представил эти ее обязанности, и его еще больше замутило. Прелестный, скрытый от всех глаз домик стал ему казаться зловонным и отвратительным, он жаждал распрощаться и с ним, и с делом, которое привело его сюда. Тошнота подступала к горлу, ее с трудом удавалось подавить, и он с отчаянием впился глазами в Пьера, который, по воле случая, в эту самую минуту говорил, как повезло мадам, что, раз уж маленький Бубу застрял у нее так надолго, его можно было без труда развлечь.

— Да ведь никак я такого не ждала! — с чувством сказала мадам. — Детишек всегда забирали, еще недели не проходило, иногда тем же вечером, а иногда через три дня, через четыре, а уж до следующего вторника это завсегда. Я не знала, что и думать. В следующий вторник — как раз перед Рождеством это было — пошла я на улицу Вессо, и мне говорят, мол, помер господин кюре, во сне он помер, в тот самый день, как забрала я моего маленького Бубу. Не знала я, чего ж теперь делать. Воротилась со своей корзиной домой, стала ждать, может, кто придет к двери, попросит постирать его теще.

Две недели, мсье, три, месяц — никто не идет, а мальчонка мне все милей да милей. Сказала я ему, мол, я его бабушка и смотрю за ним, пока мама не приехала, и он звал меня бабулей. Я вроде и сама поверила, будто он моего Исидора сынок, — а Господь, он знает, Исидор-то мой неженатый был, — и стала надеяться, что теперь уж никто ко мне в дверь не постучит.

Она замолчала, подняла край своего черного фартука и утерла слезы, скопившиеся в уголках ее усталых покрасневших глаз.

Хилари прошептал Пьеру через стол:

— Вероятно, старик умер, не успев распорядиться о дальнейших действиях.

— Надо думать, — мягко сказал Пьер, и оба стали ждать, чтобы старуха снова заговорила.

— Не могло так дальше продолжаться, — угасшим голосом сказала она. — Два месяца прошло, и поняла я это. Нельзя дитя всю жизнь взаперти держать, будто он арестант, на волю его не выпускать, бояться — вдруг кто услышит, как он позовет меня. А еще не по карману мне это. Тогда у меня и работы, считай, почти не было, а дитю, ему молоко надо, и масло, мясо хорошее, красное, и сколько ж оно все на черном рынке будет стоить, это и вообразить нельзя. Потом расти он станет. Из своих одежек вырастет, а новые с неба не свалятся.

Сидела я за этим вот столом одну ночь, другую, думала да гадала, выход искала, как оставить его у себя, и не смогла найти.

У Хилари в голове складывалась картина — склонилась над столом старая усталая женщина, отчаянно пытается найти возможность выполнить то, чего жаждет ее душа, а старик муж лежит на никелированной кровати, и малыш…

— А малыш где спал?

— Да там, с нами, — в удивленье она показала на потрепанное покрывало. — Где ж еще ему было спать? Мы согревали друг друга.

— О Боже, — шепотом произнес Хилари, жалость и отвращенье боролись в нем, пока он представлял эту картину.

— Когда дети вырастают из своей одежды, это и правда проблема, — сказал Пьер. — Как был одет малыш Бубу, мадам, когда он у вас появился?

— Ах, сразу видать было, что это дитя любили, — сказала мадам. — Строчка такая красивая на его рубашонке, ручной работы, а поверх бледно-голубой вязаный свитерок. И маленькие шерстяные бриджи, и носочки шелковые! Грязное все тогда было, мятое, но прачка все одно хорошую вещь да ручную строчку всегда узнает.

— А пальто у него было? — спросил Пьер.

Мадам Кийбёф покачала головой.

— Нет, пальтеца не было. Скажу вам по правде, я сама удивилась, увидала ведь я его впервой в декабре, а потом говорю себе: ладно, подо всем этим бельем угреется он, да и пробудет только день, ну, два — верила я тогда в это, вы понимаете. А господин кюре бледный такой был, озабоченный, не хотела я его этим беспокоить, хотя и не думала тогда, что это он тень смерти на себе чует.

Пьер вздохнул.

— Итак, после того, как Бубу пробыл у вас пару месяцев… — подсказал он.

— Не могло так дальше продолжаться, — сказала мадам как о решенном деле. — С какого боку ни глянь, ясно было — верно я решила. Хочешь не хочешь, а надо найти моему Бубу хорошую семью.

В краткий миг, пока мадам не заговорила вновь, в голове Хилари промелькнул воображаемый ход событий. Среди своих клиентов мадам знала одну богатую женщину, которая потеряла единственного сына; она взяла малыша Бубу, окружила его всяческим любовным вниманием, и было бы жестокостью забрать его у нее…

— И наконец я подумала, — сказала мадам, — об сиротском приюте в городе А…, где я родилась.

Пьер тотчас с опаской глянул на Хилари, который, хоть сам и не ощутил в себе никаких перемен, вдруг замер на стуле.

— Я сразу поняла, хорошо я надумала, — сказала мадам. — Но сразу ничего не получится. Сперва много чего надо сделать. Взять вот плату за проезд. Богатому это просто. Достает кошелек, спрашивает сколько и выкладывает денежки. С нами по-другому. Каждого су всегда две дырки дожидаются. И, бывает, годами не выпадет случай чего ни то отложить. Наконец я продала часы — сотворила благое дело.

Теперь соображать стала, как одеть мальчонку: не только пальтецо ему надо для холодных мартовских ветров, — а еще как же в поезде я поеду, ведь под пальтецом люди увидят, что он одетый, как богатых детишек одевают. Наконец решила я, чего делать. Уложила его спать в мужниной сорочке, а потом выстирала, починила, прогладила каждый шовчик всего, в чем он ходил. Уж и не знаю, сколько он времени все это носил. Не скажу, мол, такие они стали, какие были, когда принесла я его к себе. А только сделала я с ними все, что только смогла, и утром пошла и продала их.

Она посмотрела на Хилари с вызовом, непостижимым для него, который он не смог истолковать. Пьер же, казалось, все понял.

— Если бы родственники малыша когда-нибудь узнали, что вы продали вещи, мадам, — мягко сказал он, — они, безусловно, сказали бы, что вы поступили совершенно правильно.

— Ну, так уж я сделала, — сказала она, немного расслабившись, но еще готовая отстаивать свою правоту. — Продала я те вещи, а вместо них купила, что подходит мальчонке из простых. Не новое купила. Врать не буду. Зато все нужное, и поглядели бы вы, какой гордый мальчонка сделался, когда оделся. На другой день мы пошли на станцию спозаранку, пока соседей не видать. Не хотела я своего старика оставлять на целый день — ни разу раньше не оставляла, а что делать; к счастью, в порядке он был, хотя знала я: когда ворочусь, работы мне с ним много больше будет. Тяжело было мать-настоятельницу уговорить, чтоб приняла мальчонку, но под конец поняла она все. «Приходите навещайте его, сколько захотите», — сказала мне на прощанье, да где ж возьмешь на это денег. Три года минуло… — она замолчала, стояла неподвижно, губы сжаты с выражением мучительной боли.

— Мадам, я пока не знаю, того ли ребенка я ищу, о котором вы нам рассказали, — вдруг услышал Хилари свои слова, — но позвольте мне от лица родителей того малыша вознаградить вас хотя бы за деньги, которые вы расходовали на него. — Тут он замолчал, в ужасе от самого себя. Слова вырвались у него в неосознанном порыве благодарности, потребности утешить ее, но, предложив вознагражденье за то, что было отдано свободно, без всякого расчета, не погубил ли он красоту ее дара?

Но мадам Кийбёф смотрела на это иначе. Ее отпустило, губы разжались.

— Мсье очень добрый, — сказала она. — Не буду врать, бывало и впрямь надеялась, может, когда дождусь… — И продолжала чуть не в отчаянье: — Такая у меня нужда в деньгах, уж и не сказать.

Хилари поспешно достал бумажник, вытащил купюру в тысячу франков и с сомненьем посмотрел на Пьера, тот одобрительно кивнул. Хилари отдал ее старухе, она мигом сунула купюру в карман под фартуком и сказала торжественно:

— Да благословит вас Бог, мсье.

— Вы хотели бы до нашего ухода спросить еще о чем-нибудь? — прошептал Пьер.

Хилари трудно глотнул и, старательно, четко выговаривая слова, спросил:

— Он… мальчик не говорил что-нибудь о своей семье… о своей матери?

Старая женщина подумала с минуту.

— Не больно много времени у меня было с ним разговаривать, — сказала она наконец, — да еще, сколько ж их у меня перебывало, иной раз и путаю, чего один сказал, чего другой. Только вот знаю, хорошо его воспитывали — ел всегда с закрытым ртом, а один раз говорю ему: вытри, мол, нос, а он мне: носового платка, говорит, у меня нет. Она улыбнулась своему воспоминанию и повторила слова мальчика: «Носового платка у меня нет».

— Вряд ли вы узнаете от нее что-нибудь еще, — тихонько сказал Пьер. — Я уже пытался прощупать ее с этой стороны, но ничего важного для нас она не помнит.

Он встал, по всем правилам поблагодарил старую женщину за любезный прием, и Хилари вторил ему, стараясь не ударить лицом в грязь. Наконец они вышли из ветхого павильончика, из узкого, скрытого от глаз проулка и вновь оказались на шумной улице.

— А теперь, — весело предложил Пьер, — не выпить ли нам?

Глава четвертая

— Хорошая мысль, — сказал Хилари. — Вы знаете какое-нибудь тихое местечко… где мы могли бы все обсудить?

— Это потом, — сказал Пьер, поторапливая Хилари. — А пока я хотел бы повести вас в один маленький бар. Кое-кто из моих друзей часто заглядывает туда, и с одним-двумя я хотел бы вас познакомить.

Хилари в замешательстве позволил Пьеру увлечь себя за ним. Разумеется, было бы лучше высказать все сейчас, говорил он себе, пока мы еще подобающим образом настроены. Не мог он понять, почему отношение Пьера вдруг так изменилось и бережная нежность, с которой он обращался к мадам Кийбёф, уступила место столь явной веселости. Впервые с тех пор, как они познакомились, он не испытывал ни малейшего расположения к Пьеру.

Но десять минут спустя, потягивая перно в маленьком баре близ церкви Сен-Сюльпис, он начисто забыл про мадам Кийбёф и обветшалый кукольный домик. Когда они пришли, друзья Пьера были уже там. Эдуард Ренье, редактор одного из наиболее уважаемых литературных ежемесячников, которых издавалось бессчетное множество. Приземистая, широкая в плечах женщина с сильным беспокойным лицом — по словам Пьера, еще недавно она преданно, с полной отдачей участвовала в Сопротивлении, а теперь осталась без дела и совершенно растеряна. Молодой, аристократической наружности химик-исследователь и неряшливый черноволосый человек, пишущий политические передовицы для какой-то левой ежедневной газеты.

С этими людьми Хилари сразу же и с облегчением почувствовал себя как дома.

Это были его собратья, его избранное общество. В какую страну ему ни случалось попасть, круг подобных людей рано или поздно непременно обнаруживался, и тогда он оказывался среди своих. Все они оказывались вместе по собственному выбору; у всех у них были схожие дома; можно войти в комнату любого из них в Праге или Будапеште, в Париже или Лондоне, и, оглядывая бледно окрашенные стены, тяжелые тканые занавеси, большое потертое кресло, забавную фарфоровую фигурку на каминной полке, вы понимали: это комната европейского интеллигента определенного поколения, который придерживается определенных, вполне знакомых вам взглядов. В каждой такой комнате на стеллаже стояли одни и те же книги, и благодаря этому, когда вам случалось где-то повстречаться, тотчас завязывался разговор о множестве предметов, интересных вам всем. Уже не приходилось беседовать о погоде, старательно искать общих знакомых или вытаскивать фотографии своих детей: раз принадлежность к одному кругу установлена, никаких преград не существовало.

Друзья Пьера все были наслышаны о Хилари. Они рады «наконец-то» с ним познакомиться, говорили они, словно он был тем самым другом их общего знакомого, о котором давно шла речь. У них были к нему вопросы, обоснованные и интересные, и его мнение могло оказаться конструктивно полезным. Накопились и у него вопросы, и мнения этих людей в свою очередь могли стать ответами, которых он искал. И, когда Пьер наконец повел Хилари обедать, Эдуард Ренье и женщина, которую все звали Бобби, пошли с ними. Они обедали поблизости в маленьком, темном, запущенном ресторанчике, которым заправлял, конечно же, участник Сопротивления — как и любой знакомый Пьера, о ком он заводил речь. Столы были покрыты американскими скатертями в пятнах, стулья — темного грубого дерева; не видно никаких попыток сделать ресторан привлекательным для случайного посетителя, которому в надежде пообедать вздумалось бы открыть дверь и заглянуть туда.

Но в этой запущенной комнатушке Хилари провел два таких счастливых часа, каких не было в его жизни с тех самых пор, как он покинул Париж.

Начать с того, что еда была неправдоподобно роскошная. Белый хлеб, большущие кровавые бифштексы в 2,5 сантиметра толщиной, в придачу масло. Меренги со взбитыми сливками, выдержанный бри, превосходное красное вино, изысканный арманьяк. Когда-то — но как же давно! — Хилари знал толк в пище. Он обращался со своим нёбом, как с драгоценным инструментом удовольствия, и баловал его изысками, ведомыми лишь посвященным. Но было это в столь далекие времена, что те ощущения выветрились у него из памяти.

Уже столько лет еда была скучной регулярной необходимостью и, если говорить об удовольствии, доставляла еще меньше радости, чем действия кишечника, ради которых она и существует.

И так случилось, что стоило пробудиться вкусовым луковицам, о которых Хилари начисто забыл, как тотчас проснулась чувственная память о прошлых удовольствиях. Он вспомнил запах жарких трав Прованса, и запах дорогих духов, исходящий от женщин в хороших ресторанах, и смолистый запах вина, которое пил в Греции. Вспомнил стрекот цикад жаркими вечерами на юге, и песни цыган, которые слышал в Хортобаджи, и шум голосов на рыночных площадях Италии. Увидел, как въяве, осиянные солнцем черные дороги Франции, и творимый на них мираж осиянных вод, и зубчатую цепь высоких гор на фоне освещенного синего неба. Он забыл, что в прошлом, когда все это было ему дано, ему даны были также молодость, и свобода, и предвоенный мир; он понимал лишь, что в предстоящей жизни вдруг обнаружились возможности для радостей, которые он совершенно не принимал в расчет, когда размышлял о ней.

За кофе и бренди беседа приняла практический оборот. Не напишет ли Хилари статью о работе английских поэтов-эмигрантов во время войны, спросил Эдуард Ренье. Не приедет ли немного погодя, чтобы прочесть несколько лекций об английской литературе? Его имя хорошо известно молодым писателям Франции; Ренье мог бы пообещать ему большие и интересные аудитории. Хилари, в свою очередь, предложил, чтобы Ренье прислал ему статьи о французских писателях-коллаборационистах. Заговорили о художниках Франции и Англии, и теперь оживленно и с пониманием разговор поддержала Бобби. Речь шла о спонтанном ренессансе декоративного искусства в Италии, обсуждали его исторические и социологические последствия. Все это время Пьер молча сидел, откинувшись на спинку стула, и благожелательно улыбался. Казалось, нет никакой необходимости втягивать его в беседу. Милый Пьер, он не интеллектуал, подобная беседа мало что значит для него, промелькнуло в голове у Хилари, и в своей мимолетной презрительной жалости он не оценил по достоинству умение Пьера разбираться в людях, благодаря которому он выбрал среди своих знакомых именно этих двух и пригласил их пообедать с Хилари.

Потом до него дошло, что Ренье и Бобби любовники. Он заметил, что Бобби пожирает взглядом обросшие черными волосами руки Ренье, а тот принимает ее близкое соседство без малейшего напряжения. Постепенно его бездумное наслаждение этим вечером превратилось в ностальгическую романтическую печаль, при которой мы легко принимаемся рыдать, не из-за нас самих и нашего нынешнего горя, но из-за нашей более серьезной трагедии в нашем трагическом мире.

— Нам пора двигать, — сказал Пьер безо всяких объяснений и извинений. Он уже так чутко улавливал настроения Хилари, как мать настроения своего единственного ребенка. Когда они вышли из ресторана, он сказал: — Боюсь, я оказался невнимателен. Наверно, у вас тут старые друзья, с которыми вы хотели бы повидаться?

— Нет, — резко ответил Хилари.

В их с Лайзой жизни в Париже не было друзей, которых он мог бы надеяться увидеть все еще, после войны и оккупации, наверняка обитающими у себя дома. Прежде, живя тут, он думал, будто полностью слился с Францией и с жизнью французов. Теперь осознал, что все тогдашние его знакомые были такие же, как он, эмигранты, интеллектуалы-экспатрианты — англичане, поляки, американцы, немцы, — и война разметала их во все стороны.

— Тогда мы пойдем посидим в «Café de la Paix», — решительно сказал Пьер. — Вы иностранный турист, а я всегда знаю, что требуется иностранному туристу.

Выбор был отличный. Подле них кружил шумный человеческий водоворот. За соседним столиком бородатый мужчина подхватил белокурую проституточку; две смуглые, безукоризненно ухоженные дамы играли в привычную игру с двумя своими безукоризненными кавалерами. Недавнюю задумчивость Хилари как рукой сняло, он с жадным вниманием глядел по сторонам.

Только тогда Пьер спросил:

— Что вы скажете о рассказе мадам Кийбёф?

«Я привык задавать вопросы», — сказал как-то Пьер, но Хилари этого не помнил. Он не сознавал, что благодаря тому, как Пьер задумал и организовал для него сегодняшний вечер, он испытал катарсис и потому мог теперь без напряжения или глубоко укоренившегося нежелания обсуждать то, о чем тот его спрашивал. Он спросил Пьера о том, что его озадачивало:

— Почему вы так добивались, было ли на ребенке пальто?

Пьер вздохнул.

— Консьержка Жанны сумела довольно подробно описать пальто, в котором был мальчик, когда Жанна его уводила. Если бы мадам Кийбёф видела то же пальто, это было бы решающим доказательством.

— А так, как сейчас?

— Я думаю, это ваш мальчик, — твердо сказал Пьер.

Когда они уходили от мадам Кийбёф, Хилари был убежден, что, рассказывая ему о малыше Бубу, она рассказывала о его собственном ребенке. Теперь его убежденность начали затмевать рациональные возражения.

— Бесспорного доказательства, что это он, не существует, — сказал он.

— Да, — согласился Пьер. — Но есть очень большая степень вероятности. Мы знаем, Жанна была знакома с кюре. По-видимому, ей было известно, что он уже помещал других детей в безопасные места, и когда она поняла, что дальше держать мальчика у себя опасно, а на его устройство остается совсем мало времени, она, естественно, обратилась к кюре. Время примерно совпадает.

Мадам Кийбёф не очень уверена, когда именно забрала ребенка, но по тому, что она говорит, это было за неделю-две до Рождества. Ну вот, Жанну арестовали десятого декабря, и если предположить, что ребенок пробыл у кюре неделю до того, как старуха его забрала, так оно в общем и выходит. И еще одно: я попросил сделать анализ крови ребенка, и его группа крови совпадает с вашей. Согласен, это не решающее доказательство, но вместе со всем остальным заставляет очень серьезно задуматься.

— Слишком многое неясно, — упрямо возразил Хилари. — Например, вопрос о пальто. Не забудьте, была середина зимы. Мы знаем, когда Жанна уводила моего ребенка, он определенно был в пальто, — почему же в холодное время кюре отправил его из дому без пальто?

— Мне приходит на ум множество причин, — сказал Пьер. — Возможно, кюре подумал, что пальто мог бы опознать кто-то, кто видел ребенка с Жанной, и, если гестапо искало его, это вполне могло случиться. Возможно, мальчик попал под дождь и пальто намокло — не наденешь. Или, и это скорее всего, когда кюре дал мальчику транквилизатор, чтобы он не плакал и не шумел, он был без пальто, а потом, попозже, пришла мадам Кийбёф, и кюре просто забыл про пальто — он ведь старый был. Помните, первый ребенок, которого она взяла у кюре, был в одной только ночной рубашонке, а нужную одежду приносили, когда детишек у нее забирали.

— Все это вполне правдоподобно, — нехотя согласился Хилари. Ему почему-то отчаянно хотелось спорить со своей недавней уверенностью, что это его сын. — Беда в том, что хотя, он, может быть, и мой мальчик, но также может быть, что не мой. Мне приходит на ум столько других вероятностей. Например, кюре мог переправлять таких детей не только через мадам Кийбёф, у него могли быть и другие контакты. Потом, мы ведь не знаем наверняка, что Жанна отвела моего мальчика к кюре. Она могла отвести его совсем в другое место. Он даже мог попасть в руки гестапо и, быть может, умер в одном из тех поездов, о которых вы рассказывали, или превратился в счастливого представителя нордической расы в каком-нибудь немецком семействе. Вам это не приходило в голову? — вызывающе прибавил он.

Пьер терпеливо вздохнул.

— Конечно, приходило. Но если что-то такое и случилось, вы никогда этого не узнаете и никогда его не найдете. Единственное, из чего мы можем исходить, что в руки гестапо он не попал. Лично я уверен, что не попал. Жанна отлично знала свое дело, и уж если она повела мальчика в безопасное место, значит, место и впрямь было безопасное.

— И все-таки уверены вы быть не можете.

— Не могу.

— Даже если исходить из того, что он, безусловно, во Франции, — продолжал спорить Хилари, — не хочу я предъявлять права на этого ребенка, а вдруг потом где-то еще найдется мой собственный.

— Не будет этого, — сказал Пьер. — Уверяю вас. Поверьте мне, Хилари, если этот мальчик не ваш, своего вам не найти.

Если только я смогу этому помешать, прибавил он мысленно. Через него никогда Хилари не узнает о мальчике, который гримасничает и распускает слюни в сумасшедшем доме в Туре и по датам, анализам крови и по всему прочему, что о нем известно, может быть сыном Хилари. Не расскажет и о другом мальчике, единственном утешении пары, живущей близ Лиона; их двух сыновей поймали гестаповцы, и они умерли под пытками. Если малыш Бубу, который прошел такими извилистыми путями, что теперь уже никому не дано их проследить, не сын Хилари, значит, его сын навсегда так и останется ненайденным. Пьер представил себе уверенно счастливое лицо одного ребенка, слабоумное слюнявое лицо другого и отогнал их от себя. Он искренне верил, что из всех трех детей тем, кого они ищут, скорее всего может быть малыш Бубу.

— Вы сами видели этого ребенка? — спросил Хилари.

— Нет. Я думал, вы захотите, чтобы мы завтра поехали в А…

— Если бы только я мог быть уверен, — сказал Хилари.

— По-моему, единственная возможность увериться — поехать и самому посмотреть на мальчика. Что касается меня, я очень верю в инстинкт. Если он и вправду ваш сын, вы это почувствуете, как только глянете на него. И даже если инстинкт вас подведет, — а это с ним бывает, когда мы чересчур цивилизованны, чересчур интеллектуальны, — остается еще возможность обнаружить бесспорные доказательства, которые собрать можете только вы. Вы знаете вашу семью: может быть, вы заметите у него какие-то повадки, свойственные исключительно вашей матери, или он окажется похож на фотографии вашего дяди в его возрасте. И не только это: если вы познакомитесь с мальчиком и немного с ним поговорите, он может вспомнить что-нибудь о своей прошлой жизни и окружении — такое, что, кроме вас, никому ничего не скажет.

— В ваших словах много правды, — согласился Хилари, — но я сильно сомневаюсь, чтоб он способен был что-то вспомнить. Когда мальчика забрали, ему было всего два с половиной года, а теперь ему пять с лишним. В маленьких детях я плохо разбираюсь, но вот сам я совсем не помню, что со мной происходило до трех лет.

— Но вы взрослый, — возразил Пьер, — и сейчас вы не знаете, что помнили, когда вам было пять.

— Верно, — задумчиво сказал Хилари. Допустим, Пьер прав, и, увидев этого мальчика, он каким-то образом поймет, его это сын или нет; и тут же у него в голове промелькнула мысль: если Пьер будет с ним, он не сумеет отвергнуть ребенка. По-новому, с опаской взглянул он на Пьера — он осознал, что тот как-никак может оказаться его противником.

— Скажите, что вы собираетесь делать с ребенком, если он действительно ваш сын? — каким-то совсем другим голосом спросил Пьер. — Вам есть куда его взять, или у вас по-прежнему нет собственного пристанища?

— Пристанище есть, меня на прошлой неделе демобилизовали, — ответил Хилари, — но все равно я не очень понимаю, что стану делать с ребенком. Сейчас мы с Томасом снимаем квартиру в довольно красивом доме неподалеку от Риджент-парка — Томас мой друг, мы жили с ним вместе в Париже до того, как я женился, — но в такой квартире ребенка держать не станешь. — Хилари с удовольствием представил красивый небольшой дом, в котором они сняли квартиру, книги, граммофонные пластинки, уединенность, одиночество. Жизнь, конечно же, без всяких треволнений, ведь они с Томасом всегда спокойно и с уважением относились к успехам друг друга… Даже подумать невозможно, чтобы в это убежище вторгся ребенок. — Кроме того, за ним некому ухаживать, — прибавил он.

— А как насчет вашей матери? — предложил Пьер. — Опыт говорит, бабушки обычно еще как хотят заботиться о детях сына.

— Боюсь, тут это не получится. Мы с матерью не очень ладим. — Хилари был глубоко оскорблен предложением Пьера. Он и вообразить не мог, что с каким-либо ребенком, воспитанным его матерью, можно когда-либо обрести счастье.

Он вздрогнул, с подлинным ужасом представив, что его по рукам и ногам связывают обывательские путы.

— Простите, Хилари, если я назойлив, — сказал Пьер. — Но вы не подумывали о том, чтобы опять жениться?

Хилари поднял пепельницу и снова ее опустил как раз посредине между их стаканами.

— Подумывал, — намеренно без всякого выражения ответил он, но так жаждал, чтоб его утешили, что почти тотчас спросил нетерпеливо и испуганно: — Вы не против, если я расскажу вам об этом?

— Буду рад, — ответил Пьер.

— Ее зовут Джойс. Мы познакомились во время войны — она была пресс-атташе при моем полковнике. Уже побывала замужем за одним журналистом, вышла за него совсем еще девчонкой, как только окончила Оксфорд. Вероятно, брак оказался неудачный, во всяком случае она очень скоро получила развод. Ей двадцать восемь.

— Чем она теперь занимается? — спросил Пьер. Он считал, что когда речь идет об англичанке, которая училась в Оксфорде и сейчас не замужем, это уместный вопрос.

— Работает на Би-Би-Си, — ответил Хилари. — Получила очень хорошую работу.

— А сама она какая?

— Очень мила, — восхищенно и вместе с тем презрительно сказал Хилари. — Она разумная, хорошо образованна, толковая, хорошая, добрая. Каждую неделю читает «-Нью Стейтсмен» и со знанием дела интересуется политикой. И еще влюблена в меня.

— Но все это замечательно, — сказал Пьер, испытывая в душе невероятное облегченье. — Представляю, какая счастливая жизнь может быть у вас с ней.

— Каждый бы так подумал, не правда ли? — с горечью согласился Хилари.

— Говорю вам прямо, Хилари, я не понимаю, — резко сказал Пьер. — Что в будущем браке с Джойс может быть такого, что, кажется, так вам неприятно?

Хилари опять поднял пепельницу, поставил было ее туда, сюда. И, все еще не выпуская ее из рук, тихонько проговорил:

— Три года назад вы пришли и сказали, что Джон пропал. — Он помолчал с минуту, потом, все еще не поднимая глаз от стола, прошептал: — Как раз перед вашим приходом я так мечтал, чтобы он оказался со мной. Было Рождество, помните? У нас стояла елка, я смотрел на нее и думал о мальчике… не могу вам сказать, как мне недоставало его тогда.

Едва он начал объяснять, он уже не в силах был остановиться. Даже если будет ясно, что он объясняет не другу, а недругу, поток слов уже не удержать.

— Это было дважды, — сказал он, — дважды за год. Сперва не стало Лайзы, и это была мука… вы-то знаете, какая это была мука, — сказал он осуждающе, вдруг подняв глаза на Пьера. Потом опять уставился на пепельницу, все продолжал бесцельно водить ею по столу. — Когда не стало Лайзы, можно было надеяться, что рано или поздно я вновь обрету немного тепла и покоя, ведь мальчик жив. Он был наш с Лайзой, частица нас обоих, нечто, сотворенное благодаря единственной защите, которая была дана мне в жизни. Потом вы сказали, что мальчика тоже нет, и у меня не осталось ничего впереди — ни тепла, ни любви, совсем ничего.

— У меня было три года, чтобы разучиться что-либо чувствовать, — с отчаянием сказал он. — Не мог я последовать вашему совету — представить, как умирала Лайза, не мог я об этом думать. Не мог думать и о том, что происходило с мальчиком, как он пытался понять, что с ним случилось, не мог представить, как жестоко могли с ним обойтись, как одинок он был… — Хилари обратил на Пьера страдальческий взгляд. — Не в силах я был об этом думать, Пьер, — признался он. — И теперь не хочу об этом думать.

— Но, может быть, все это уже позади, — мягко сказал Пьер. — Может быть, мальчик нашелся.

— Слишком поздно, — безжизненным голосом сказал Хилари. — Я уже больше не хочу ничего чувствовать. До того, как я познакомился с Лайзой, я никогда не испытывал ничего похожего на нежность или любовь. Моя мать… — Он не договорил и начал снова: — Мне казалось, я никогда не смогу почувствовать ничего подобного, а потом встретил Лайзу, и вы знаете, как счастливы мы были, как это было замечательно. Когда вы ушли, я подумал: лучше бы мне никогда не быть счастливым, никогда не знать ни нежности, ни любви, ни всего другого, чем все это узнать и потерять.

— Если вы обретете мальчика, вы и все остальное опять обретете, — мягко сказал Пьер.

— Не нужно мне это, — решительно заявил Хилари. Он наговорил уже куда больше, чем намеревался, но замолчать не мог. — Обойдусь и так. Не перенес бы я новых страданий, уж лучше вообще ничего не чувствовать. Детей я, в сущности, не люблю, они мне неинтересны. Прежде я думал, что мое собственное дитя сделает меня счастливым, но теперь это уже не так, я знаю. Теперь мне нечего дать моему ребенку, нечего дать Джойс. Мне нужно только, чтобы меня оставили в покое — не заставляли меня снова страдать.

— Бедный малыш, — со вздохом сказал Пьер.

До Хилари не сразу дошло, что Пьер сочувствует не ему, а пропавшему ребенку. Это невозможно было вынести. Втайне он знал, что позволил себе так разговаривать, чтобы под конец Пьер сочувствовал одному ему, а когда оказалось, что это не так, его растущая неприязнь к Пьеру обратилась в гнев.

Без всякого перехода он спросил:

— Скажите, как это вы ухитряетесь выглядеть таким довольным и уверенным в себе?

Пьер не занимался самоанализом. Он предпочитал обобщать события жизни, а не копаться в себе.

— Я выгляжу очень довольным и уверенным? — удивленно подняв брови, спросил он.

— Да, именно, — беспощадно сказал Хилари. — И почему вы, а не я? В конце концов, мы оба… — Он запнулся, подыскивая слово, потом с радостью нашел: — Нам обоим наставила рога смерть.

— Это верно, — согласился Пьер, с уважением прислушиваясь. Он помолчал, потом предположил: — Наверно, не в моей натуре жить прошлым.

Пришлось Хилари продолжить:

— Вы снова влюбились?

— Ну нет, похоже, это тоже не в моей натуре. — И прибавил: — Не подумайте, будто я хочу сказать, что чуждаюсь женщин. Нет, просто, похоже, та сторона моей жизни исчерпана, не осталось у меня больше никаких возможностей для нового чувства.

Теперь Хилари глубоко, отчаянно позавидовал Пьеру. Он и сам не сторонился женщин. Провел как-то субботу-воскресенье с Роз, местной проституткой в гарнизонном городке, куда был послан на курсы; трудных три месяца состоял в связи с крошкой Хиди, маленькой беженкой из Вены. Ему никогда не удавалось непреднамеренно и радостно переспать с женщиной, если он ее желал. Несмотря на сознательное решение не ждать ничего, кроме сексуального удовлетворения, он бессознательно всегда искал в сексуальной близости некий не поддающийся объяснению необыкновенный покой, никогда его не находил и оттого всегда оставался неудовлетворен и разочарован. Он спросил Пьера:

— Отчего же тогда вы так радостны? — спросил резко, гневно, словно готов был вырвать у него ответ.

— Наверно, оттого, что нашел, ради чего стоит жить.

— И что же это?

— Последние пять лет я никогда не знал, то ли я герой, то ли предатель, — сказал Пьер. — Теперь, наконец, хочу надеяться, что я патриот. Я присоединился к генералу де Голлю.

С огромным облегченьем Хилари позволил этому единственному ответу полностью разрушить чувство дружбы и признательности, которое питал к Пьеру. Теперь он мог считать, что его обвели вокруг пальца, обманули.

«Этот фашист», — сказал он про себя, ибо, по его понятиям, генерал де Голль был не заслуживающей доверия личностью, он неизменно пребывал по ту сторону границы нравственности. Никому из того круга людей, к которому причислял себя Хилари, и в голову не приходило, что можно придерживаться иного мнения. Раз Пьер думает иначе, значит, он не принадлежит к этому кругу и потому неприемлем для Хилари.

Симпатия, которую они испытывали друг к другу, возникла из ложных предположений. Хилари воспринял Пьера как человека, слепленного из одного с ним теста, и непоправимо ошибся. Теперь он с восторгом осознал, что свободен от Пьера, может решать все один.

В это мгновенье он так бесповоротно отверг Пьера, что больше не мог даже удостоить его чести всерьез ему возражать. Вместо этого он сказал куда любезнее, чем прежде:

— Как интересно. — И потом, зевнув, продолжал: — Что ж, я, пожалуй, двинусь обратно в отель.

Пьер почувствовал его отчужденье, пока еще не догадываясь о причине. Он сказал встревоженно:

— Поезд в А… отходит завтра утром в десять тридцать с Северного вокзала.

— Хорошо, — сказал Хилари. Они вместе зашагали по улице Оперы. — Кстати, как называется этот приют?

— Нотр-Дам-де-ла-Питье.

— Мать-настоятельница, вероятно, все знает обо мне?

— Ну как же, — ответил Пьер, обрадовавшись, что может опять вводить Хилари в курс дела. — Когда я просил ее прислать анализ крови, я написал ей и все про вас рассказал. Она ждет нас завтра.

— Скажите, дружище, вы очень будете против, — спросил Хилари намеренно легким тоном, — если я попрошу вас позволить мне поехать одному?

— Да нет, пожалуйста, — растерянно ответил Пьер, — раз вы так хотите. — Он явно был отчаянно, глубоко разочарован.

Хилари теперь почти не сомневался, что отверг Пьера по высоконравственным политическим мотивам. Говоря ему лишь толику правды, он мог позволить себе думать, что эта его ложь во спасение.

— Понимаете, для меня было бы лучше всего, если б вы поехали со мной, но я не уверен, правильно ли это, — говорил он. — Я так уважаю ваше сужденье, что побоюсь не согласиться с ним, а случай особый, и тут жизненно важно, чтобы никто не мог повлиять на мое решение. Мне следует пройти через это самому. — А из подсознания пробилась мысль: я должен иметь возможность ускользнуть.

— Это разумно, — обреченно согласился Пьер. — Я не вправе вынуждать вас, чтобы вы способствовали искупленью моей вины.

Он понимал слишком много. Они дошли до отеля, и Хилари поспешно сказал:

— Конечно, я дам вам знать, что происходит.

— Спасибо, — сказал Пьер, но все упорствовал, словно не мог с собой совладать: — И если вам надо что-нибудь еще… если вы захотите, чтобы я приехал…

— Конечно, — повторил Хилари с той недостоверной сердечностью, какая только и возможна была для него сейчас в разговоре с Пьером. Он фашист, напомнил себе Хилари, взять его с собой значило бы замарать предстоящее мне суровое испытание.

— Тогда до свиданья, — печально сказал Пьер, спустился по ступеням и пошел прочь.

Глава пятая

Хотя город А… был всего в пятидесяти милях от Парижа, поезд добирался до него без малого четыре часа. Битком набитый, он тащился по холмистой равнине Северной Франции, замедлял ход чуть ли не до скорости шага у каждого дышащего на ладан временного моста, останавливался на каждой маленькой станции и порой без всякой видимой причины подолгу стоял посреди поля. Наконец, после получасового маневрирования и пыхтенья среди шлаковых конвейеров и разбомбленных фабрик он высадил Хилари на платформе в А… и, дернувшись взад-вперед, двинулся дальше.

Станция находилась на самой границе города. Подхватив чемодан, Хилари направился по широкому обветшалому проспекту. А… был явно одним из тех городов, что сильно пострадали в Первую мировую войну, и восстановлен с тем безразличием к его внешнему облику, которое так свойственно современной Франции.

Потом пришла Вторая мировая и сокрушила перепачканный железный фасад гаража, изрешетила пулями безвкусный особняк красного и желтого кирпича. Над головой свисают перепутанные трамвайные провода, гудрон под ногами разбит и в рытвинах. На улицах почти никого, вероятно, горожане отдыхают после обеда.

Всюду, куда ни кинешь взгляд, все уродливо. Те, кто восстанавливал город после Первой мировой, заботились только о престиже и выгоде. Хилари дошел до большой площади, посреди которой был воздвигнут памятник жертвам войны — на неровном гранитном постаменте пронзенный штыком французский солдат Первой мировой. Хилари понимал, это еще только окраина города, он остановил прохожего и спросил:

— А центр города где?

Тот большим пальцем ткнул на улицу у себя за спиной, и Хилари пошел по ней со своим заметно потяжелевшим чемоданом.

Улица поворачивала, с площади было видно только ее начало. Он свернул вместе с ней, и ему открылась картина заброшенности и разоренья. Кроме церкви без крыши, которая по контрасту с окружавшим ее запустеньем казалась особенно высокой, здесь на полмили окрест не сохранилось ни единой постройки. Красные и серые кирпичи, кровельная черепица и отделочный гипс, армированный бетон, ощетинившийся толстыми ржавыми проводами, — все эти останки поверженных домов громоздились кучами. Казалось, тут только и расчистили место, чтоб могли проехать грузовики. Таких заброшенных развалин Хилари в жизни не видел.

Глубокая жалость пронзила его. Этот город всегда был уродлив. И жил он той жизнью, какую Хилари ни за что не захотелось бы с ним разделить. Однако на месте теперешних развалин люди, составляющие часть нации, которую он считал самой цивилизованной в мире, жили вполне приятной жизнью, ели с законным удовольствием, в спорах приводили логичные доводы, теплыми летними вечерами прохаживались по улице, сидели в разных кафе и наблюдали, как фланируют гуляющие. Домашние хозяйки делали покупки с бессознательным удовольствием и гордостью, что приходят с завидным опытом в этом искусстве, тыкали пальцами в кочаны капусты, желая удостовериться, хороша ли кочерыжка, проверяли длину каждого отреза ткани, растягивали кожу перчаток, по собственному умению договаривались о цене товара с владельцами магазинов, которые уважали эту способность в своих покупателях. Хилари казалось, что во французском городе ущерб, причиненный бомбежками, куда большая трагедия, чем где бы то ни было, ведь разрушенный здесь образ жизни был полной противоположностью всему, чего стремились достичь эти бомбежки. Ему хотелось самому подхватить лопату и собственными силами начать наводить здесь порядок, положить конец этой разрухе.

— Но тебе есть чем помочь, — услышал он голос собственной совести. — Есть мальчик, которого надо найти и спасти.

Хилари быстро шагал среди развалин, глядя вперед, где еще стояли дома. Подошел к полуразрушенному храму и увидел человека, который вывозил из его высоких дверей полную тачку голубых и золотых осколков штукатурки.

— Остался еще в городе хоть какой-нибудь отель? — спросил его Хилари.

— Как тут не спросить, — ответил тот. Показал на груду развалин напротив храма и сказал: — Это вот был «Золотой лев». — Показал на противоположную сторону: — А это был отель «Лебедь». — Потом снова взялся за тачку и кивнул на узкую прочищенную дорожку: — Вон там отель «Англетер». — И пошел прочь.

Руины внезапно отступили, и перед Хилари снова высились дома. Это была более старая часть города, она, по-видимому, выстояла в Первую мировую, как и в эту. Узкие, вымощенные булыжником улицы соединялись проулками, дома убого и уютно однообразные, их фасады то и дело прорезали широкие сводчатые проходы, закрытые страхолюдными воротами.

Отель «Англетер» расположился по обе стороны такого прохода. Его громадные ворота стояли настежь, виднелся двор, засохшая герань в горшках, несколько ящиков с пустыми бутылками, а в глубине — полуразрушенная конюшня. На стене сводчатого прохода треснувшая эмалированная дощечка объявляла, что в 1929 году отель «Англетер» удостоился похвалы общества, называющего себя Les Amis de la Route[6].

Это как в прежние времена, подумал Хилари, вспоминая, что в прошлом, прежде чем решить, где остановиться на ночь, он, бывало, листал гастрономические справочники, потом заводил автомобиль в какой-нибудь такой проход, гордясь тем, как хорошо знает страну: недаром он избегает больших, безопасных отелей и не боится попытать счастья в таких вот маленьких гостиницах с их традиционным дружеским обслуживанием и превосходной кухней. Он поднялся по ступеням в левой стене прохода, и здесь, в маленькой неглубокой нише, сидела мадам — схожая с луковицей лохматая старуха в неизменном черном платье, желто-седые волосы собраны на макушке в высокий пучок, под желтыми морщинистыми веками на удивленье тусклые голубые похотливые глазки сильно навыкате.

— Здравствуйте, — сказал Хилари, опустил чемодан на пол и наклонился над стойкой. — У вас случайно не найдется на ночь свободного номера?

— Одноместный или на двоих? — недовольно, без всякого интереса спросила мадам. Потом подняла на Хилари тусклые глаза и сказала, глядя на него с вдруг проснувшимся любопытством и оттого пытливо: — Вы англичанин?

— Да, — подтвердил он и бессознательно ожидал в ответ толику тепла к освободителю, блудному сыну.

— Мсье в А… по делу? — спросила она и даже не потрудилась притвориться, будто смотрит в лежащую перед ней большую открытую книгу.

— Да, — снова согласился Хилари.

— Быть может, мсье коммивояжер?

— Нет, не коммивояжер, — сказал Хилари. И прибавил разгневанно: — Так есть у вас номер или нет?

— Мсье должен простить мое любопытство, — холодно сказала мадам. — В эти последние годы у нас вошло в привычку относиться к иностранцам подозрительно. — Теперь она посмотрела в свою книгу, и Хилари тоже туда посмотрел и ясно увидел, что на странице против номеров едва ли вообще были вписаны хоть какие-то имена.

— Мариэтт, — сердито позвала мадам и, когда появилась маленькая, вся съеженная, испуганная старушка служанка, распорядилась: — Покажи мсье номер двадцать четыре.

Горничная сняла с доски ключ и стояла в ожидании у подножья лестницы. Но Хилари помнил данный ему совет и медлил у стойки.

— Могу я узнать, мадам, — учтиво поинтересовался он, — какова цена номера?

— Мы это обсудим, когда мсье решит, хочет ли он снять этот номер, — невозмутимо ответила мадам и принялась что-то черкать в неровных графах на странице своего гроссбуха.

Весьма искусно она все это со мной разыграла, старая калоша, размышлял Хилари, пока следовал за войлочными шлепанцами горничной вверх по узким ступенькам каменной лестницы, потом по узкому извилистому коридору, за угол, опять за угол, вверх-вниз по непредвиденным узким лесенкам. Придется предоставить ей какое-то объясненье, почему я здесь, думал он, и тут горничная растворила дверь номера 24, прошлепала к окну, подняла жалюзи и молча ждала, что он скажет.

Он тотчас узнал эту комнату — бежевые, выкрашенные клеевой краской стены, поверху расписанный по псевдоегипетскому шаблону бордюр, бежевая деревянная кровать с белым тканевым покрывалом, причудливый безвкусный шифоньер, единственная лампа под розовым стеклянным колпаком посреди потолка. Вспомнилось, как счастлив он бывал в подобных комнатах, и оттого отнесся и к этой снисходительно.

— Хорошо, номер мне вполне подойдет, — сказал он. — Какова цена?

— Мсье должен обсудить цену с мадам, — испуганно ответила горничная.

Ну, мадам, конечно же, обведет меня вокруг пальца, подумал Хилари, но послушно спустился вниз и снова предстал перед небольшим окошком, за которым она сидела.

— Я сниму этот номер, — постарался он сказать как можно учтивее и дружелюбнее. — Сколько он будет стоить?

Но сию мадам любезностью не проймешь.

— Зависит от того, нужна ли мсье комната на ночь или на больший срок, — заявила она.

Хилари пока не приходило в голову подумать, как долго он пробудет в А… Прежде обо всем договаривался Пьер, а с тех пор, как Хилари отказался от его помощи, он смотрел вперед не дальше следующего шага.

— Я, право… не знаю, — сказал он с расстановкой, но тотчас продолжил: — А не скажете ли вы мне цену за одну ночь, а также за пансион, если придется провести здесь несколько дней?

Мадам внимательно поглядела ему в лицо, что-то прикинула в уме. И наконец ответила:

— Что ж, предположим… — и она назвала две цены, а сама не сводила с него глаз, чтобы понять, как он их воспримет.

Хилари мигом все подсчитал, счел ее цифры фантастически преувеличенными. Но ведь надолго он не задержится, да и вообще не станет он спорить с этим чудовищем. И он сказал как мог резче:

— Отлично. Я дам знать потом, сколько пробуду. — И он снова отправился в свой номер.

А что же дальше? — задумался он.

Если б только я позволил Пьеру приехать со мной. Теперь он видел в Пьере не человека, которого ошибочно принял за друга, но полезного агента, который мог организовывать поездки, брать на себя решения, защищать его от старой карги в стеклянной будке при входе. Слишком я нетерпим, сказал он себе. Политические убеждения Пьера — это его дело. А помощь, которую он предлагал, надо было принять, и пусть бы так оно и шло. Но он знал: невозможно, чтоб так оно и шло. Их с Пьером глубокая интуитивная симпатия никогда не могла бы обернуться взаимно полезным знакомством.

Разумеется, все может обойтись очень легко, сказал он себе. Может сразу стать ясно, что это не мой ребенок (а как, собственно, это станет ясно, мелькнула мысль). Но он не задержался на ней, сказал себе: в этом случае все будет легко. Я тотчас возвращаюсь в Париж, говорю Пьеру, что надо ставить на этом деле крест (он ведь сказал: если этот ребенок не мой, моего уже никогда не найти), и могу ехать домой, снова приниматься писать, читать и заниматься всем прочим, что нашел для себя взамен чувств.

И вдруг улыбнулся, ибо нежданно-негаданно перед ним возникло видение — они с Пьером и с малышом, соединенные любовью, суровое испытание разрешилось полным катарсисом. Это было бы несказанно прекрасно, размечтался он, — но тут же осознал, о чем думает. Никогда этому не бывать, сказал он, ничего во мне не осталось такого, что сделало бы это возможным. Предательские чувства любви, нежности, сострадания не должны во мне оживать. Я не вынесу, если они оживут, а потом снова умрут.

Медленно, устало он поднялся с постели, чтобы снова приняться за поиски.

Глава шестая

Хилари немного отошел от гостиницы и только тогда спросил первого встречного, как пройти к приюту Notre-Dame-de-la-Pitie. Он не знал, что заставило его хранить это дело в полнейшей тайне; с той самой минуты, как Пьер явился в дом его матери памятным Рождественским днем, он ни разу никому не обмолвился ни словом о том, что, возможно, во Франции у него есть сын, и он знал: он никогда никому ничего не скажет, пока все не завершится. Пока мальчик не будет обнаружен, опознан и высвобожден, никто не должен знать ничего, кроме того, что сын Хилари давным-давно умер.

Он шел, куда его направили, к окраине города, в сторону, противоположную от груд развалин и железнодорожной станции. Здесь расположились особняки состоятельных торговцев, удалившихся от дел. Каждый на небольшом участке земли, окруженном оградой, и будто скопированный с chateaux[7] девятнадцатого века, принадлежавших еще больше преуспевшим коммерсантам Второй Империи.

Приют оказался в одном из таких особняков, только побольше и обшарпанней соседних на той же улице. Широкий, посыпанный гравием неухоженный партер вел к вычурным парадным дверям с двойным рядом невысоких ступенек. Цветов у дома не было, только кое-где партер окружали пыльные кусты, а с одной стороны дома, Хилари заметил, теснились, вразброд заворачивали за его угол жалкие лачуги.

Дверь отворила невысокая полная монахиня в белом облачении, на поясе у нее висело черное распятие, усики огромного прыща тянулись к красному подбородку.

— Могу я увидеть мать-настоятельницу? — спросил Хилари. — Я мсье Уэйнрайт из Англии, я полагаю, она меня ожидает. — Он не знал, как обращаться к монахине, и это его смущало. Порывшись в бумажнике, он достал визитную карточку, вручил монахине, и та серьезно на нее уставилась через круглые в стальной оправе очки, потом растворила дверь.

— Не угодно ли мсье подождать здесь? — сказала она и прошла вперед.

Он оказался в холодной гнетущей приемной, где царила атмосфера формальности и куда, похоже, редко кто заглядывал. Стены были оклеены алыми расписными обоями, явно тех времен, когда здесь располагалась столовая солидного буржуазного семейства; почти всю ее занимал длинный стол красного дерева под плюшевой скатертью, а по сторонам выстроились тяжелые стулья красного дерева. Нижняя часть длинного окна была заклеена бумагой, расписанной наподобие витража уродливыми зелеными и красными шестиугольниками. На столе лежал дешевый религиозный журнал, но Хилари не стал его листать, скованный и напряженный он сидел на одном из жестких неудобных стульев и ждал. Прошло минут десять, дверь отворилась, и вошла другая монахиня.

Она была высокая, худощавая, и в ее лице читалась спокойная уверенность больничной сиделки или, скорее, сестры милосердия, ибо она, совершенно очевидно, обладала властью и способностью распоряжаться. Учтиво поднявшись, чтобы ответить на ее спокойное заинтересованное приветствие, он тотчас почувствовал к ней уважение.

— Пройдемте, пожалуйста, в мой кабинет, — сказала она. — Там нам легче будет побеседовать. — И он последовал за ней в небольшую заставленную комнату, которая отличалась от прочих кабинетов лишь тем, что над письменным столом на стене висело распятие.

— Будьте любезны, скажите, как мне следует к вам обращаться? — услышал Хилари свои слова. — Я не католик и, понимаете, я не…

— Вам следует называть меня «ma mère», а сестер «ma soeur», — с улыбкой сказала мать-настоятельница, потом помолчала с минуту, задумчиво глядя на Хилари, и продолжала: — Ваш друг, мсье Вердье, очень ясно мне объяснил ваше положение, и я прекрасно понимаю, как вы надеетесь, что этот ребенок, который находится под нашей опекой, может оказаться тем, кого вы ищете. Но об одном обстоятельстве я должна вас предупредить с самого начала. Как вы только что мне сказали, мсье, вы не католик. У нас же все дети католики. И прежде, чем отдать ребенка в некатолическую семью, мы должны быть очень, очень уверены, что он действительно ваш. Надеюсь, вы меня поймете.

— Но мой сын был бы католик, — словно мимоходом сказал Хилари. — Видите ли, моя жена была католичка, и, когда мы поженились, мы решили, что наши дети будут воспитаны в этой вере. — Ему казалось, это неважно. Он прошел через годы агрессивного атеизма, а теперь относился к католицизму с большей симпатией, чем к религии, в которой был рожден и к которой его мать требовала непостижимого для него уважения.

— О! — сказала мать-настоятельница, прищурив глаза. — Возможно, это кое-что изменит. — И прибавила куда более оживленно: — Так что бы вы хотели услышать от меня о Жане?

— Жане? — весь напрягшись, спросил Хилари. — Почему вы называете его Жаном? Моего мальчика зовут Джон. Он вам сказал, что его зовут Жан? Они звучат почти одинаково, эти два имени, разве нет? — Хилари перегнулся через стол, дрожа от волнения.

— Боюсь, это всего лишь совпадение, — сочувственно сказала монахиня. — Когда ребенок появился у нас, он называл себя Бубу, вероятно, так его звала прачка, и он не в силах был помочь нам догадаться, как же его зовут по-настоящему. А когда мы его крестили, надо было дать ему имя, и мы случайно выбрали Жан. — Она посмотрела на Хилари с печальной улыбкой.

— А кроме имени он что-нибудь сказал о себе?

— Мы расспрашивали его очень старательно в надежде узнать хоть что-то, что в дальнейшем помогло бы возвратить его в родную семью. Но не забывайте, он был еще совсем маленький — по словам доктора, ему было около двух с половиной лет. Он не мог рассказать о себе ничего существенного, да мы и не знали, о чем его спрашивать. Были бы вы тогда здесь, возможно, вы задали бы правильные, наводящие вопросы… — она оборвала себя и прибавила с улыбкой: — Но сейчас вы здесь, и, быть может, Господь побудит вас отыскать у себя в душе правильные вопросы даже теперь. Однако прошло три года, и то, что ребенок помнил в два года, в пять он забудет.

— Так мы и думали, — согласился он. Ему вдруг захотелось спросить монахиню, не видит ли она разительного сходства между ним и этим малышом, но слишком страшно было услышать ответ — все равно, положительный или отрицательный. И вместо этого он спросил: — А где мальчик… где Жан сейчас?

— На прогулке. Старшие мальчики делают уроки, а младшие освобождаются раньше, в половине пятого, и сестра Клотильда ведет их на прогулку. Тем самым у нас есть время, мсье, решить, что мы будем делать.

Было очевидно, что мать-настоятельница уже все решила, и Хилари, успокоенный, что снова решать пришлось не ему, сказал:

— Буду рад последовать вашему совету.

— С тех пор, как война кончилась, некоторые наши мальчики покинули нас, — сказала монахиня. — Понимаете, не все наши дети — сироты. Иногда это дети разведенных родителей, иногда по той или иной причине их прежний дом для них совершенно не годится, или, быть может, у них только один родитель и ему это бремя оказывается не по силам. В годы войны у многих наших мальчиков отцы были военнопленными, а теперь они возвращаются домой и часто приезжают за своими сыновьями. — Она вздохнула. — Мы рады за детишек, которые могут вернуться домой, но, когда это происходит, всех тех, кто остается, охватывает глубокая печаль, и более того, во многих это рождает надежду, которая может не… которой часто не суждено сбыться. И потому, я уверена, мсье, малышу Жану лучше не знать, что, возможно, вы его отец. С вашего разрешения, я скажу ему, будто вы клиент мадам Кийбёф и приехали по ее просьбе убедиться, что он здоров и доволен.

— Полностью с вами согласен, — сказал Хилари, чувствуя, как под ее спокойной умелой рукой легчает его бремя.

— Эта ложь во благо, — сказала мать-настоятельница, — и мы все должны надеяться, что скоро сможем объяснить малышу Жану, почему так ему говорили. — Она подождала, чтобы Хилари подтвердил ее слова, и он ухитрился пробормотать, с трудом выдавить из себя согласие.

— Но наша ложь во благо создает некоторые неудобства, как всегда и быть должно. Мне кажется, было бы неправильно серьезно нарушать привычный распорядок дня мальчика, на случай если в конце концов он вновь должен будет к нему вернуться. И вот что я предлагаю. Если вам удобно приходить каждый вечер в половине шестого, когда дневные труды закончены, я буду разрешать малышу Жану уходить с вами до половины восьмого, когда младшие ложатся спать. Таков наш распорядок, когда посетители приезжают навестить детей, тем самым тут не будет ничего необычного. После того, как неделю или около того вы будете знакомиться с мальчиком, вы, конечно же, поймете, ваш ли он сын.

— Значит, в инстинкт вы не верите? — порывисто спросил Хилари, помня слова Пьера.

— Верю. Но в инстинкт, обузданный разумом. Когда вы увидите малыша, мсье, у вас будет инстинктивная реакция; я недостаточно вас знаю, чтобы догадаться, узнаете ли вы его инстинктивно или отторгнете. (Вы-то догадываетесь, подумал Хилари, а вот я — нет.) Но на карту поставлено будущее малыша и ваше тоже, мсье, — продолжала монахиня. — В подобном случае прежде, чем что-либо решать, необходимо очень серьезно поразмыслить.

— Вы правы, — сказал Хилари. Он поверил ей, но внутренне пришел в ужас. Совсем недавно он радостно согласился с предположением Пьера о способности человека сразу узнать свое дитя, а это значило, что суровое испытание он прошел бы мгновенно. Но целую неделю… подумал он и не захотел забивать этим голову.

— А теперь вы, наверно, хотите, чтобы я провела вас по нашему приюту, — сказала мать-настоятельница, вставая.

— Я был бы счастлив, — сказал Хилари и последовал за ней.

— Вот наша маленькая церковь, — сказала она, отворяя дверь, и Хилари оказался в небольшой комнате, когда-то, должно быть, утренней гостиной, где он увидел несколько простых стульев, алтарь, топорную гипсовую статую девы Марии, несколько жалких религиозных картинок. Монахиня перекрестилась и преклонила колени, а Хилари стоял, чувствуя себя не в своей тарелке, и ждал, когда же она уведет его отсюда.

— Мы очень горды нашей церковью, — сказала она уже за дверью. — Во время одного большого налета мы лишились нашей маленькой статуи девы Марии — из-за вибрации она упала и разбилась, но благодаря доброте мадам Меркатель — она устроила сбор пожертвований среди набожных горожанок, — мы смогли ее заменить. Мадам Меркатель — мать одного из наших педагогов, вы с ним познакомитесь.

— Ваше заведение состоятельное, ma mère? — спросил Хилари, следуя за ней вверх по широкой полированной лестнице.

— Увы, нет, — со вздохом ответила монахиня. — Мы очень, очень бедны, а со времени войны, когда нужда особенно велика, стали еще беднее. Но Господь нас не оставит. — Она благочестиво склонила голову, потом отворила дверь со словами:

— Это одна из спален.

Комнаты беднее и печальнее Хилари не видел никогда в жизни. Там стояло кроватей сорок, четыре ровных ряда, два ряда изголовьем к стене, два — к середине комнаты. Каждая кровать покрыта тонким серым одеялом, около каждой — деревянный стул. Другой мебели нет. Деревянный пол ничем не покрыт. На темно-зеленых стенах ни единой картинки. Нигде никаких игрушек. Где чья кровать — неизвестно, все одинаковы.

— Это комната самых маленьких, — сказала монахиня. — Здесь спит ваш… — на слове «ваш» она запнулась, поправилась: — Здесь спит малыш Жан. — Потом подошла к одной из кроватей посреди комнаты, глянула на нее и покачала головой. — Ох, Жан, какой непослушный.

— Почему? Что он натворил? — спросил Хилари, следуя за ней.

На сером одеяле лежала кучка вещиц. Сосновая шишка, кусочек мрамора, уже почти обесцвеченный, гашеная американская марка, маленький целлулоидный лебедь — шея у него была сломана и подвязана грязной тряпицей вместо бинта.

— Что все это значит? — спросил Хилари.

Мать-настоятельница засмеялась.

— Наши дети вечно прячут в кроватях всякую всячину, — объяснила она. — Им известно, что, если это обнаружится, они теряют очко, но мы не можем с ними справиться. Боюсь, ваш… — На этот раз она не поправилась: — Ваш малыш Жан всем нарушителям нарушитель.

— К чему ведет потеря очка? — спросил Хилари.

— У большинства наших детей есть родные или близкие, во время школьных каникул их забирают в семьи. Для этих детей потеря каждых десяти очков означает, что каникулы будут на один день короче. Для малыша Жана потеря очков, в сущности, не очень важна, правда, все, конечно, знают и чувствуют, что терять их стыдно. Некоторые мальчики, мсье, уже слишком велики, женщинам с ними не справиться, вот мы и вынуждены таким образом поддерживать дисциплину.

Она отвернулась от кровати Жана и пошла дальше по дортуару, через другие дортуары, умывальные комнаты, прачечную, и повсюду ощущался особый, безошибочно узнаваемый дух бедности, свойственный благотворительным заведениям; Хилари следовал за матерью-настоятельницей, говорил, что подобает случаю, и, как оказалось, тем временем мысленно повторял строки:

Коробка с фишками,

в прожилках красных камень,

Стекла осколок,

галькой отшлифованный прибрежной,

И раковин шесть или семь,

Флакон, в нем колокольчики,

И рядом две медные французские монеты

уложены искусно —

Все, чтоб утешить опечаленную душу.

Но у этого ребенка нет даже и такого набора сокровищ, чтобы утешиться, вдруг подумал Хилари, вспомнив кучку жалких вещиц на его кровати.

Вместе с матерью-настоятельницей он спустился по лестнице опять в холл.

— У нас есть еще время до возвращения детей, — сказала она. — Хотите побывать в классах?

— Очень, — ответил Хилари в надежде, что невыносимая жалость, которая овладела им, хоть ненадолго его отпустит. — Учатся дети тоже здесь? — спросил Хилари.

— Да, — сказала мать-настоятельница. — Мы держим их у себя до четырнадцати лет, потом они сдают экзамен. Тех, кто сдал хорошо, переводим в наше заведение в Марли, там их четыре года обучают ремеслу и выпускают с хорошей профессией в руках. Другим, увы, приходится сразу искать работу.

Теперь мать-настоятельница провела его из дома в большой деревянный барак. По всей длине там шел коридор, и из-за тонкой стены Хилари слышал детские голоса, повторяющие что-то в знакомом ритме.

— Мы зайдем во все классы, — сказала мать-настоятельница. — Нельзя пропустить ни один, но главное для меня — познакомить вас с мсье Меркателем.

Она повернула ручку двери, и они вошли в класс. Тридцать мальчиков мигом вскочили, сложили высоко на груди руки и обратили лица к посетителям.

— Это мсье Уэйнрайт, он приехал из Англии, — сказала мать-настоятельница. — А это, мсье, мадемуазель Люсиль, она приходит учить наших мальчиков истории и географии.

Хилари пожал руку молодой женщине, которая и не взглянула на него, видно, отчаянно смущалась.

— У вас сейчас урюк географии, не так ли? — любезно сказала мать-настоятельница. — Кто назовет мсье Уэйнрайту столицу Англии? Ты, Луи? Ну что ж, — и она указала на кучерявого черного мальчонку.

— Лондон! — с широчайшей улыбкой сказал он.

Мать-настоятельница, учительница и дети выжидающе смотрели на Хилари.

С такой аудиторией ему легко было разговаривать.

— Молодец, Луи! — восхищенно сказал он. — В твоем возрасте я наверняка не знал столицу Франции.

Все мальчики заискивающе заулыбались ему, и так явно было, до чего же им хочется, чтобы передышка от урока продлилась подольше.

Но все шло по заведенному порядку. И мать-настоятельница сказала:

— Что ж, не станем больше мешать вашим занятиям. — Подождала, пока Хилари любезно поклонился на прощанье мадемуазель Люсиль, и пошла к дверям.

— Я думал, детей учат сестры, — в некотором недоумении проговорил Хилари.

— Нет, мы не обучающий орден. Наше дело опекать мальчиков, а учителя ежедневно приходят к ним из города. Теперь сюда, — сказала она. — Во втором классе урок чтения, его ведет мадам Лапуант.

В мадам Лапуант сразу был виден профессиональный квалифицированный учитель. К стенам ее класса были приколоты булавками разные картинки, детские рисунки карандашом, иллюстрации из учительских журналов. Была она полная, средних лет, и с настоятельницей они поздоровались со спокойным’ уважением знающих свое дело коллег. Здесь был соблюден тот же шаблон. Рыжеволосый Роберт прочел вслух басню про лису и кусочек сыра, Хилари, к восторгу мальчиков, сказал, что хотел бы и сам так же хорошо произносить французские слова, после чего снова вышел в коридор.

— А теперь мы пойдем к самым старшим мальчикам, им преподает математику мсье Меркатель. Должна вам сказать, ему единственному из моих коллег известна истинная причина вашего приезда к нам. Я знаю, он очень хочет побеседовать с вами о Жане.

И когда вслед за матерью-настоятельницей Хилари направился в последний по коридору класс, его естественное удовольствие от пребывания в уже знакомой роли почетного гостя померкло.

В этом классе мальчики тоже мигом вскочили и скрестили руки на груди; большие мальчики, и как будто более крепкие и взрослые, чем их английские сверстники, мелькнула у Хилари мысль. Но всерьез его заинтересовал учитель — тот шел им навстречу, протянув для пожатия руку.

Как похож на англичанина, подумалось Хилари, но нет, не англичанин. Он мог быть уроженцем любой страны, этот небольшого роста, худощавый, седоволосый джентльмен с приятной улыбкой и спокойным взглядом голубых глаз, истинно добропорядочный и скромный европейский интеллигент.

— Мне кажется, мсье, сегодня у вас урок геометрии? — сказала мать-настоятельница, представив их друг другу. — Не знаю, интересен ли вам этот предмет, мистер Уэйнрайт?

— Поэты редко интересуются геометрией, — заметил мсье Меркатель, с улыбкой глядя на Хилари, и тот невероятно обрадовался, что учитель сам по себе признал в нем поэта, а не только отца, который ищет пропавшего сына.

— Даже в назидание вашим мальчикам не могу сделать вид, будто мне интересна геометрия, — громко сказал он, дружелюбно улыбаясь классу. — Но, быть может, среди них тоже есть поэты, и они питают к геометрии те же чувства, что и я?

Все засмеялись, а мсье Меркатель сказал:

— У нас Жорж большой мастер писать стихи, которые никак не связаны с уроками. — Высокий мальчик в первом ряду застенчиво и смущенно хихикнул.

— Но не думаю, что его стихи когда-нибудь удостоятся такой же известности, как ваши.

Теперь потребности мальчиков были удовлетворены, и их можно было предоставить самим себе, а трое взрослых, стоя у доски с чертежами, вполголоса разговаривали.

— Не посидеть ли нам с вами как-нибудь вечерком в кафе, мсье, чтобы получше познакомиться? — предложил мсье Меркатель.

— С величайшим удовольствием, — искренне ответил Хилари; он подумал только о приятной встрече, но у него и в мыслях не было разговора о сыне.

— Завтра? — предложил мсье Меркатель, Хилари согласился, и он продолжал: — Тогда в восемь я за вами заеду? Вы в каком отеле остановились?

— В «Англетере», — ответил он и с удивлением увидел, что на лицах матери-настоятельницы и мсье Меркателя выразилось неудовольствие.

— Да, забываешь, что теперь больше и остановиться-то негде, — пожав плечами, сказал Меркатель, после чего они попрощались и Хилари с матерью-настоятельницей вышли из класса.

— Чем плох «Англетер», ma mère? — неуверенно спросил Хилари, когда они шли по коридору.

Мать-настоятельница ответила не сразу, словно сомневаясь, стоит ли что бы то ни было объяснять. Потом сказала неохотно:

— Христианке, конечно, следует быть снисходительной, мсье, но как француженке мне трудно удержаться от осуждений. Все мы понимаем, во время оккупации положение хозяина отеля непростое, но одни подавали немцам свои худшие вина, а другие — лучшие. Мсье Леблан из этих последних.

— Пренеприятно, — сказал Хилари. — Вы подразумеваете, что он коллаборационист?

— О, нет. У Лебланов никогда не хватило бы отваги для смелых и даже хотя бы противоправных действий. Разумеется, кое-кто полагал, что после окончания войны они должны были бы предстать перед судом, однако судить их не было смысла. Прискорбно, что другие отели оказались разбомблены. Поначалу горожане обходили «Англетер» стороной, но память у людей коротка — да, наверно, и не следует желать, чтобы человек слишком долго помнил зло.

— По-моему, в отеле мне были совсем не рады, — задумчиво сказал Хилари, когда вместе с матерью-настоятельницей шел по усыпанному гравием открытому двору.

— Лебланы — трусливая публика, — презрительно сказала мать-настоятельница. — Вероятно, вообразили, что, как англичанин, вы явились карать за содеянное. — Она не стала продолжать этот разговор и сказала в своей прежней манере:

— А вот здесь наши дети играют.

— Понятно, — сказал Хилари. Он ничего больше не смог прибавить, глядя на этот голый пустой двор, и они молча пересекли его и снова вошли в дом.

Зазвенел звонок.

— Ну вот, — сказала мать-настоятельница, — на сегодня уроки окончены, теперь должны вернуться с прогулки младшие мальчики. Если вы немного подождете, мсье, как только Жан поест, я пришлю его к вам, и тогда, если хотите, можете куда-нибудь его повести.

Она ушла, и Хилари опять остался один в приемной; он замер в ожидании, без мыслей и чувств, уставился на лист миллиметровки на окне и воображал всякие шестиугольники, уродливые, нелепые, никчемные.

Он сидел и ждал — время для него остановилось.

Но вот повернулась ручка двери, выскользнула было из чьих-то неуверенных рук и снова повернулась. Он встал лицом к двери. Вошел мальчуган. И тотчас, прежде, чем Хилари толком его разглядел, вера в то, что это его сын, покинула все его существо, само его сознание.

Часть третья

Суровое испытание

Глава седьмая

Понедельник

Теперь, наконец, Хилари посмотрел на малыша.

И подумал чуть ли не с ужасом: да как же я мог вообразить, будто этот малыш — мой!

Оказывается, у него в душе сам собой сложился портрет сына. Он этого не знал, а когда сознательно пытался представить мальчика, который мог бы им быть, ничего не получалось. Но в подсознании образ его заместился изображением на моментальном снимке, который он отказался послать Пьеру, — пятилетний английский мальчик в неизменных серых фланелевых шортах и блейзере, в коротких серых носках, добротных коричневых уличных башмаках, а под серой фетровой шапочкой широко распахнутые смеющиеся глаза и веселая уверенная улыбка. Память хранила эту фотографию, оттого в самой глубине души он и надеялся узнать своего сына.

Но перед ним стоял тощий малыш в черном сатиновом комбинезоне. Из слишком коротких рукавов торчали красные распухшие кисти рук, слишком крупные для его хрупких запястий. Хилари переводил взгляд с этих воспаленных рук на длинные, худые, неопрятные ноги — грубые носки спадали на поношенные черные бутсы, которые явно были ему сильно велики.

Это чужой ребенок, ошеломленно подумал он и наконец позволил себе посмотреть на обращенную к нему бледную худую рожицу — прямо ему в глаза с мольбой глядели огромные темные глаза, на которые с подобия пробора спадал черный локон.

Хилари понимал, надо подойти к малышу, просто и дружелюбно поздороваться с ним. Но только и мог, что глядеть на него с ужасом и неприязнью и исступленно спрашивать себя: почему он так на меня смотрит? Он же не знает, зачем я здесь. Почему он так на меня смотрит?

И вдруг Хилари вспомнил, как тетушка Джесси рассказывала ему, что, когда он был маленький и она приезжала к ним домой, он, бывало, стоял у ее кресла в гостиной, смотрел на нее своими большими глазами, и она читала в них мольбу: «Забери меня, пожалуйста, с собой обратно на ферму. Забери меня обратно на ферму». Но ведь он не знает, кто я, повторял про себя Хилари, и тут дверь за спиной малыша отворилась и вошла мать-настоятельница с перекинутым через руку детским пальто.

Она мигом перевела взгляд с одного на другого и сказала оживленно:

— Ну как, вы уже познакомились? Жан, это английский джентльмен, о котором я тебе говорила — мсье Уэйнрайт. Тотчас пойди и протяни мсье руку. Ты совсем забыл, как надо себя вести.

Малыш медленно двинулся с места, по-прежнему не сводя глаз с лица Хилари. Протянул ему руку, и, едва Хилари коснулся этой ледышки, обоих отпустило. Мальчик отвел взгляд от Хилари, а тот, полумертвый от усталости, глубоко вздохнул.

Мать-настоятельница, казалось, ничего не заметила.

— Мсье собирается провести здесь несколько дней, — все тем же бодрым голосом продолжала она. — А потом вернется в Париж и все про тебя расскажет мадам Кийбёф. Ты ведь помнишь мадам Кийбёф, Жан, да? — обеспокоенно прибавила она.

Мальчик был явно напуган. Он боится вопросов, подумал Хилари и ощутил острую потребность оберечь малыша.

— Конечно же, ты помнишь бабушку, — поспешил он сказать, уверенно и отнюдь не вопросительно.

Выражение лица мальчика чудесным образом изменилось. Теперь он снова смотрел на Хилари, только на сей раз в его глазах было глубокое облегченье и благодарность, словно он уже получил то, о чем просил.

— У нее часы были. Из них птичка скок, скок, «ку-ку» говорила, — сказал он.

От возбужденья он запинался, слова спотыкались друг о друга.

Как странно, что он говорит по-французски, подумал Хилари, и еще подумал: наверное, те самые часы, которые старая мадам продала.

— У меня тоже были такие часы, когда я была маленькая и жила в Эльзасе, — сказала настоятельница; мальчик мигом обернулся к ней преображенный, то было лицо совсем другого ребенка — оживленного, заинтересованного, неординарного.

— Мне не следует задерживать вас обоих разговорами, — теперь уже спокойно продолжала мать-настоятельница. — Вам, конечно же, хочется выйти прогуляться. Поди сюда, Жан, — сказала она, помогла ему надеть и хорошенько застегнуть тяжелое черное пальто, натянула на голову капюшон.

Потом растворила дверь, молча подождала, пока они прошли в холл, и, затворив ее за ними, предоставила их друг другу.

Хилари повернул ручку парадного, но дверь не открылась. Мальчик рванулся к двери.

— Можно я? Я умею.

Он приподнялся на цыпочки, сдвинул высоко расположенную задвижку, дернул дверь и гордо растворил ее, пропуская Хилари вперед.

Пока Хилари находился в приюте, на улице похолодало, похолодало и стемнело. Деревья и стены поблекли, с земли поднялся едва различимый сырой туман. Чем же мы, черт возьми, займемся, в растерянности подумал он и повернулся к ожидающему его мальчику.

— Куда бы тебе хотелось пойти? Я ведь совсем не знаю ваш город.

У Жана перехватило дыхание.

— Вы поезда любите, мсье? — тотчас отозвался он.

— Очень люблю, — с надеждой ответил Хилари.

— На железной дороге есть переезд… вот куда бы пойти… по-моему… правда, мсье?

— Что может быть лучше, — сказал Хилари. — Идем, будешь показывать дорогу. — Они вместе сошли по ступенькам крыльца.

За воротами Жан остановился, в сомнении поднял глаза на Хилари.

— Да-да, — сказал Хилари так, словно хотел успокоить свою собаку. — Мне в самом деле интересно посмотреть на поезда.

И вдруг мальчик, кажется, поверил ему — впервые заулыбался радостно, истинно по-детски.

— Роберт говорил, вон туда надо, — сказал он, и они стали спускаться с холма.

Поначалу Жан степенно вышагивал рядом с Хилари и то и дело сбоку заглядывал ему в лицо. Хилари понимал, ему ничего не остается, как улыбнуться мальчику, без слов давая ему понять, что все хорошо и дальше тоже будет хорошо, и наконец мальчик, кажется, успокоился. Принялся бегать — несколько шажков в одну сторону, потом в другую, иной раз даже чуть забежит вперед, но тотчас возвращался, заглядывал Хилари в лицо и, наконец, опережая его улыбку, стал улыбаться ему сам.

— Смотри! — сказал Хилари, когда они прошли около сотни ярдов. — Вон он, твой переезд, как раз у подножья холма. — Он показал на ту сторону холма, которая была обращена к железной дороге и подле нее виднелись поднятые вверх перекладины шлагбаума.

Жан остановился, посмотрел на них, потом глянул на Хилари и кинулся бежать вниз по холму.

Хилари прибавил шаг, чтобы быть поближе к мальчику. Самую малость прибавил. Худые ножки в неуклюжих башмаках не способны были двигаться очень быстро, и у подножья Жан и Хилари оказались одновременно.

Едва они подошли, перекладины шлагбаума медленно, величественно опустились, восхитительно звеня цепями. Жан ухватился за пальто Хилари и, дрожа от радостного возбужденья, проговорил:

— Роберт сказал: как шлагбаум опустится, придет поезд. — И в эту самую минуту оба услышали шум приближающегося состава.

Это был старый товарняк, груженный углем, он еле-еле тащился, и Хилари казалось: в нем поистине невероятное число вагонов — чтобы миновать переезд, ему потребовалась уйма времени. Прикованный к нему взглядом, Хилари весь ушел в себя, что неизменно случается, когда наблюдаешь за проходящим поездом, и начисто забыл о малыше. Но вот последний вагон исчез из виду, грохот и лязганье постепенно замерли, и Хилари услышал тихий ошеломленный голос:

— Я видел поезд.

— Ты что, никогда прежде не видел поезда? — резко спросил Хилари.

Тон Хилари испугал мальчика.

— Нет, мсье, — промолвил он и в мрачном предчувствии широко раскрыл глаза.

— Но неужели во время прогулки вы никогда не ходили в эту сторону?

— Нет, мсье, мы в другую сторону ходим, — прошептал Жан. Его глаза молили о прощенье.

Это невероятно, возмущенно подумал Хилари, недопустимо, это невозможно вынести. Потом посмотрел на Жана, увидел, что малыш совершенно сбит с толку, что ему сейчас тоже невыносимо скверно, и, сделав над собой усилие, расслабился, постарался как мог участливей заговорить с ним:

— Смотри, Жан, шлагбаумы пока опущены. Наверно, придет еще поезд.

Они подождали, и вот мимо них энергично пропыхтел древний паровоз без тендера.

— Ой, мсье, — закричал Жан. — Глядите, он задом идет. — Мальчик громко расхохотался, а вместе с ним захохотал и Хилари.

Потом шлагбаумы снова поднялись, и тут он почувствовал, что озяб.

— Пойдем-ка вон в то кафе при дороге и посидим в тепле, — предложил Хилари. — А на поезда можно смотреть из окна.

Жан торопливо кивнул, улыбнулся, показывая, как он доволен, и следом за Хилари вошел в кафе.

Там было тепло, уютно, в одном углу топилась печь, а обтянутые дерматином лавки с высокими спинками образовывали отъединенные от других удобные купе. Хилари усадил малыша за пустой стол у окна, а сам сел напротив.

— Что будешь пить, Жан? — спросил он.

Малыш был явно озадачен, и Хилари, поняв, что кафе оказалось для него такой же невидалью, как поезд, заказал пиво и малиновый сироп.

— Красивый какой цвет, — робко произнес Жан, когда перед ним поставили сироп.

— Попробуй-ка, — предложил Хилари, Жан попробовал и тут же, громко втягивая сироп, заглотал все до дна.

— Ну, как по-твоему?

— По-моему, я бы даже еще мог выпить, — расхрабрился малыш; Хилари засмеялся и заказал ему сироп.

Казалось, Жан забыл про поезда. Его взгляд с жадным интересом блуждал по комнате.

— Смотрите, мсье! — вдруг крикнул он, показывая на пыльное зеленое растение в цветочном горшке. — Это пальмочка.

— Откуда ты знаешь, что это пальма? — заинтересовался Хилари.

— В книжке видел, — мимоходом бросил Жан.

— Ты любишь читать? — не отставал Хилари.

— Я про Африку люблю.

— А еще про что?

— А больше нет у меня ни про что книжки.

Хилари нахмурился. Он негодовал на свою неспособность взять в толк, как чудовищно — по его понятиям — ограничены возможности Жана набираться жизненного опыта. Потом спохватился, ведь в его роли хмуриться значит недопустимо потакать себе, и поспешно спросил:

— А что ты узнал про Африку?

— Я про черных мамб знаю, они сворачиваются на деревьях и прячутся, а пойдешь мимо, она плюнет в глаз, ядом плюнет, и тогда тебе смерть, и никто тебя не спасет.

— В Лондоне, откуда я приехал, есть такое место, называется зоопарк, там живут все виды диких зверей, — сказал Хилари.

— И они едят людей? — нетерпеливо перебил его Жан.

— Нет, людей они не едят, они заперты в разных клетках и никому не могут причинить никакого вреда. Когда я был маленький, мой… — Хилари хотел сказать «мой отец», но сказал иначе: — Меня нередко водили в зоопарк и однажды повели в такой дом, где живут змеи, а человек, который за ними ухаживает, вытащил из клетки большущего питона и обкрутил его вокруг моей шеи.

Мальчик восхищенно вздохнул и, пока Хилари рассказывал про панду, жирафов и слонов, не сводил с него радостных глаз.

— На слоне можно покататься, — сказал Хилари и поймал себя на том, что хотел было прибавить: — Придет время, я тебя покатаю на слоне.

Но не прибавил. Взглянул на повернутое к его лицу бледное завороженное личико и вдруг спросил:

— Что ты ел перед тем, как пойти со мной?

— Хлебушек и большой кусок сахару. Нам всегда это дают после уроков, — ответил Жан. Он внимательно вглядывался в лицо Хилари, ожидая одобренья.

— А на обед? — спросил Хилари. — Что ты ел на обед?

Мальчик потупился.

— Не помню я, — сказал он.

Помоги же мне лучше соображать и взвешивать слова, мысленно воззвал Хилари, сам не зная к кому. И сказал намеренно весело:

— Знаешь, когда я был маленький, я очень любил жареную картошку. Всякий раз, как я мог выбирать, что съесть на обед, я выбирал картошку.

На сей раз ему повезло. Жан снова смотрел на него, безрадостная настороженность исчезала из его глаз.

— Мне тоже, наверно, понравилась бы жареная картошка, — осмотрительно ответил малыш.

Выходит, опять я попал впросак, подумал Хилари. И никакая пища, которая могла бы уже оказаться знакома малышу, не приходила ему в голову. Тогда он сделал еще одну попытку:

— А не расскажешь ли ты мне о книжке, которую читал, про Африку?

Вот это, похоже, вопрос совсем другого рода, от такого вопроса не станешь уклоняться, его встретишь с распростертыми объятиями.

— Это книжка мадам Лапуант, — ответил Жан. — Я читаю на уроках чтения — я умею читать, а другие мальчики из моего класса не умеют. Мадам дает мне книжку, и я сижу сзади и весь урок читаю.

— Но как это получилось, что ты умеешь читать, а остальные мальчики не умеют? — спросил Хилари.

— Не знаю, мсье, — просто ответил Жан. На сей раз он не избегал вопроса, он сказал Хилари правду.

Радио, которое все время знай себе передавало танцевальную музыку, внезапно переключилось на речь, и Хилари взглянул на часы.

— Четверть восьмого, — сказал он, изо всех сил стараясь не выдать голосом облегченья, которое испытывал. — Надо нам возвращаться, не то мать-настоятельница на меня рассердится.

Он поднялся, малыш молча соскользнул со скамейки, в ожидании встал рядом и, как и при первой встрече, опять смотрел на него с отчаянной мольбой.

Хилари поймал себя на том, что говорит очень мягко:

— Все в порядке, Жан, все в порядке. Завтра я опять приду и возьму тебя на прогулку, и послезавтра тоже.

— И послепослезавтра тоже? — все с тем же выражением лица спросил малыш.

— Ну, это я пока не знаю, — взволнованно ответил Хилари. — Там видно будет, верно? — Жан мигом потупился, и Хилари, не в силах больше видеть его молящие глаза, сказал: — Идем, — и быстро вышел из кафе. Мальчик последовал за ним.

В молчании они стали подниматься на холм, Жан держался рядом.

Уже стемнело, и светились только немногие оставшиеся целыми окна. Мало-помалу мальчик начал отставать.

— Ты устал? — ласково, участливо спросил Хилари, заметив это.

— Нет, мсье, — едва слышно, дрожащим голосом ответил Жан.

— А я устал. Хочешь, возьмемся за руки и поможем друг другу взобраться на холм? — предложил Хилари. Он крепко ухватил малыша за руку — та оказалась нечеловечески холодная, ледяная. — У тебя нет перчаток?

— Нет, мсье, — с грустью ответил Жан. По его голосу ясно было, как сильно он сожалеет о своем ответе, он знал: ответ будет неприятен Хилари. И прибавил с надеждой: — У Роберта есть перчатки. Голубые. Ему тетушка связала.

— Роберт — это тот с рыжими волосами? — вспомнил Хилари.

— Да, — сказал Жан.

— Ему бы нужны рыжие перчатки, под стать волосам, — сказал Хилари; шутка развеселила малыша, он радостно рассмеялся и чуть ускорил шажки вверх по холму.

Они вошли во двор, и Хилари направился к главному входу, когда почувствовал, что Жан дергает его за руку.

— Ты что? — спросил он.

— Нам сюда не велят, мсье, — встревоженно ответил Жан. — Сбоку другой вход есть.

— Раз ты со мной, все будет в порядке, — заверил его Хилари. Он вспомнил, как сам боялся нарушить какие бы то ни было правила поведения, когда отец впервые навестил его в подготовительной школе. Потом усомнился, только ли это страшит Жана, и пояснил: — Понимаешь, я должен вернуть тебя, как положено, не то в другой раз тебя со мной не отпустят. — Они вместе поднялись по ступенькам, и Хилари позвонил в звонок.

Дверь опять открыла усатая толстуха монахиня, и, приглядевшись, Хилари заметил, что прежде, чем она сказала Жану: «Ну, теперь хорошенько поблагодари мсье и беги спать, быстро», они невольно и любовно улыбнулись друг другу.

— Спасибо, мсье, — без всякого выражения послушно сказал Жан, а потом что-то вспомнил — то ли поезда, то ли малиновый сироп, то ли слонов в зоопарке — поднял на Хилари сияющие глаза и с жаром выпалил:

— Ой, спасибо, мсье! — И кинулся бежать прочь, его бутсы шлепали-цокали по мраморному, в шашечки, полу.

— Он славный ребенок, — любовно-грубовато сказала монахиня. И продолжала: — Мать-настоятельница спрашивает, мсье, не выпьете ли вы с ней чашечку кофе перед уходом?

И Хилари, который жаждал уйти, побыть один, наедине с самим собой разобраться в своих мыслях и чувствах, ничего не оставалось, как учтиво поклониться и сказать, что будет счастлив.

Глава восьмая

Понедельник — продолжение

Мать-настоятельница сидела в своем маленьком загроможденном вещами кабинете и писала при тусклом свете голой электрической лампочки. Когда Хилари вошел, она отложила перо, подняла усталые глаза и с любезностью, хоть и лишенной тепла, но оттого не менее искренней, сказала:

— Я подумала, вы, наверно, не прочь будете выпить чашечку кофе, прежде чем возвращаться в отель. Вечер такой холодный.

— Вы очень внимательны, благодарю вас, — сказал Хилари, садясь.

— Не стоит благодарности, — ответила настоятельница и чуть погодя прибавила: — Мне редко удается закончить работу так рано, чтобы я могла доставить себе удовольствие принимать посетителей. — И Хилари стало ясно, что таким образом она его успокаивает, дает ему понять, что после этого официального визита он будет волен приводить ребенка обратно и спокойно уходить.

Та же толстуха-монахиня внесла поднос с двумя большими чашками кофе и поставила его на письменный стол.

— Спасибо, сестра Тереза, — сказала мать-настоятельница. — Малыш Жан уже лег?

— Да, мать-настоятельница, — ответила старая монахиня. — И такой усталый, просто и не знала, что с ним делать. — В ее голосе слышался скрытый упрек, недовольство заботливой нянюшки.

— Это всего лишь от удовольствия, — умиротворяюще сказала мать-настоятельница. — Вы увидите, сестра, во сне усталость как рукой снимет.

— Будем надеяться, — недоверчиво пробормотала сестра Тереза и вышла.

Мать-настоятельница тихонько засмеялась и протянула Хилари чашку.

— Боюсь, это не настоящий кофе, — извиняющимся тоном сказала она. — Настоящий кофе сейчас практически недоступен.

— Какая жалость, что я этого не знал, — сказал Хилари, устыдясь, что не подумал принести такой простой и приятный дар, и наконец попробовал напиток в своей чашке. Он оказался премерзкий, Хилари даже не совладал с собой, не сумел удержаться от гримасы отвращенья. Он тотчас попытался извиниться, но мать-настоятельница отмахнулась.

— Нам всегда говорили, будто англичане не умеют варить кофе, но по вашему лицу я вижу, что это не так, — со смехом сказала она.

— Конечно, не так, — горячо отозвался Хилари. — Но, мадам… — Он спохватился и поправился: — но, ma mère, неужели только это и можно купить во Франции?

— Нет, не только, но на черном рынке, — сказала монахиня. — Тяжко, не правда ли? Мы, французы, больше всего любим две вещи: хороший хлеб и хороший кофе, и мы лишены и того и другого.

Этот разговор о еде напомнил Хилари про малыша.

— А ваши дети… вы получаете достаточно продуктов для ваших детей? — спросил он, забыв, как еще недавно страшился, что настоятельница непременно заговорит об этом.

— Нет, совсем не достаточно, — с жаром ответила та. — Власти делают для нас все, что в их силах, но в нынешние времена наша несчастная страна мало что может предложить тем, кто вынужден покупать только самые дешевые продукты.

— Но разве дети находятся не в особом положении?

— Ах, мсье, я слышала, как замечательно кормят детей в Англии, но нам, французам, не свойственна ваша упорядоченность. Мы говорим: детям необходимы яйца, но, когда хотим их купить, оказывается, что на дешевом рынке их не бывает. Мы получаем немного молока, но только для детей младше шести лет. Мяса мы, можно сказать, и в глаза не видим. Надо надеяться, что вскоре станет лучше, но ведь тем временем в жизни наших детей идут самые важные годы, — взволнованно закончила она.

— Жан — здоровый мальчик? — резко спросил Хилари.

— Да, по нашим нынешним критериям он здоров… но только по нынешним, — осмотрительно ответила она. — Доктор говорит, у него склонность к рахиту; и дальше, несомненно, будет хуже: ему скоро шесть, а тогда он уже перестанет получать молоко… но, в сущности, почти у всех наших детей склонность к рахиту. У Жана, безусловно, малокровие. Если он простужается, если поранит ногу, ему надо больше времени, чем следовало бы, чтобы прийти в себя, но, опять же, это характерно для всех наших детей. По таблицам в моих книгах, которые написаны до войны, он весит меньше, чем до́лжно, однако этого следовало ожидать; правда, некоторые дети, несмотря на то, что питаются так же, как Жан, отнюдь не чересчур худые, вроде него, они набирают вес, но это нездоровая полнота. И еще одно — Жан пока не болен туберкулезом, а это сегодня немаловажно.

— Вы хотите сказать, что у вас туберкулезные дети живут вместе со здоровыми? — недоверчиво спросил Хилари.

— Да, среди наших детей есть туберкулезники, — твердо ответила монахиня. — Если бы вы больше знали о Европе, мсье, вы бы поняли, что сегодня оказаться в доме, где рискуешь заразиться туберкулезом, но где у тебя есть постель и тебя регулярно кормят, значит иметь счастливое детство.

Хилари не верил своим ушам.

— Но ведь для туберкулезников, конечно же, есть специальные дома? — возражал он.

— Они полны, — сказала монахиня. И крепко сжала губы, словно хотела сказать что-то еще, но прикусила язык. А потом разлепила их и горячо воскликнула:

— Вы, англичане, мсье, еще даже не начали осознавать, что такое нынешняя Европа. Вы находите, что условия жизни во Франции скверные, но уверяю вас, мсье, мы — в Раю. Пока вы не способны были бы поверить тому, что мне рассказывали наши сестры, которые работали в Германии, в Австрии, в Польше. Когда я готова разрыдаться из-за того, как живется нашим детям, я вспоминаю рассказы сестер про детей этих стран. — Она внезапно замолчала.

— Вы должны меня простить, ma mère, — искренне, от всего сердца отозвался Хилари. — В эти последние годы я отвык сострадать, но сегодня я потрясен.

— Нет, мсье, это вы должны меня простить, — сказала монахиня. — Но мне не следует больше вас задерживать, вам ведь пора ужинать. В следующий раз, когда вы придете, я постараюсь, чтобы Жан был готов и ждал вас. — Она встала, и Хилари тоже поднялся и попрощался с ней. Но у дверей обернулся, вспомнив, о чем хотел ее спросить:

— Прошу прощенья, ma mère, но кто обеспечивает ваших детей одеждой?

— У нас правило, что одевать детей должны их семьи или покровители. Иногда это, разумеется, невозможно, и тогда с помощью благотворителей одеваем их мы, — ответила она.

— Вы не будете возражать, если я куплю Жану перчатки? — неуверенно спросил Хилари, уже взявшись за ручку двери.

— Ни в коем случае, — ответила монахиня с улыбкой, совсем не формальной, но теплой, человечной.

Хилари проголодался — сегодня он не обедал, не пил чай, и потому, возвратясь в отель, прошел прямо в ресторан и сел за столик в углу.

Если когда-либо эту комнату и пронизывали воспоминания о хорошей еде, теперь они совершенно рассеялись. Накрыто было всего несколько столиков, и даже на них, на рваные, в пятнах скатерти, не была постелена чистая белая бумага. Двое мужчин, похоже, коммивояжеры, делили трапезу за соседним столиком, вся остальная комната пустовала. Штукатурка на потолке потрескалась, по стенам расползлись громадные пятна, и на длинном сервировочном столе, который должен бы быть уставлен корзинками с фруктами, тарелками с ветчиной, с омарами, с замысловато гарнированной рыбой, стояли только пепельницы, несколько бутылок с соусом и вазы матового стекла. Невероятно, подумал Хилари, чтобы во Франции мог найтись ресторан, в котором царил бы такой же дух мерзостного запустенья, как в английской провинциальной забегаловке, но здешний ресторан в этом преуспел.

Служанка с картой торопливо шла к нему. Оказалось, можно заказать суп, тефтели и фрукты. Ничего другого в меню не было.

— А чего-нибудь получше у вас не найдется? — в растерянности спросил он.

— Я узнаю, — нервно ответила служанка и заспешила прочь.

Вернувшись, она зашептала:

— Мсье говорит, если вы желаете, можно для начала подать паштет, а потом антрекот-гриль, фасоль и жареный картофель?

— Тогда я закажу все, — решительно сказал Хилари.

Служанка отошла было, потом вернулась и робко прибавила:

— Мадам сказала, вы поймете, что это en supplement[8]?

— Все в порядке, — сказал Хилари, ничего не понимая и не пытаясь понять. Он заказал бутылку дешевого красного вина и приготовился еще раз насладиться французской кухней.

Но не мог. Вчера вечером он поглощал превосходную еду с удивлением, с восторгом и вовсе не чувствовал себя хоть сколько-нибудь виноватым. Теперь же, отведав хрустящий, восхитительно жирный картофель, он поймал себя на том, что вспоминает малыша, который даже не был уверен, знает ли он, что это такое. Разрезая сочный кусок мяса, Хилари слышал слова матери-настоятельницы: «Мясо почти всегда для нас слишком дорого». Он глянул на двух мужчин за центральным столиком. Они тоже уплетали большие куски мяса, и, казалось, их нисколько не мучат угрызения совести. Это черный рынок, сказал себе Хилари, именно он, который всех нас так возмущал, из-за которого бедняки лишены самого необходимого. А потом он спросил себя: но что толку, если я сейчас откажусь от еды? Тем детям она ведь не попадет, она лишь достанется другим состоятельным людям, которые смогут за нее заплатить. И он ел, и спорил сам с собой, и знал, что следовало бы остаться голодным и уйти, но он не уйдет.

— Кофе, пожалуйста, — сказал он под конец.

— Настоящий кофе, мсье? — шепотом спросила служанка, и он кивнул, не желая выражать согласие словами; настоящий кофе был подан, черный ароматный французский кофе, и Хилари пил его и вспоминал приютскую бурду.

У стола появился человек в грязной одежде шеф-повара, его седые, коротко постриженные волосы свалялись по всей голове, маленькие голубые глазки близко поставлены, руки ни секунды не оставались в покое.

— Мсье доволен едой? — подобострастно спросил он.

— Да, благодарю вас, — с неприязнью ответил Хилари, надеясь, что эта личность уйдет, но тот не уходил, и Хилари заставил себя вежливо спросить:

— Вы — здешний patron?

— Он самый. — Хозяин наклонился над стулом Хилари и, старательно понизив голос, прибавил: — Что бы мсье ни захотел, ему стоит только попросить. А меню… сами понимаете, меню для видимости.

— Благодарю вас, — холодно сказал Хилари. Близость патрона была ему неприятна, но тот не уходил и все так же, вполголоса, заговорщическим тоном, продолжал откровенничать с Хилари.

— Опять увидеть англичанина — это все равно как в прежние времена, — уверял он Хилари. — До войны у нас много англичан бывало. И они часто возвращались из года в год.

Явно врет, подумал Хилари. Город отнюдь не на пути от побережья к чему-либо стоящему внимания. Хозяин склонился еще ниже.

— Мсье здесь в отпуске, да? — игриво предположил он.

Очевидно, мадам загодя поделилась с ним кое-какими догадками о том, где весь день пропадает мсье.

— Нет, я не в отпуске. На самом деле, я приехал повидать сынишку своего товарища, мальчик здесь в приюте, — нехотя объяснил он.

— А-а, — со слишком явным вздохом облегченья произнес мсье Леблан. И продолжал голосом, в котором слышались крокодиловы слезы: — Прямо сердце разрывается, как подумаешь о бедняжках, осиротевших в эту ужасную войну.

— Да, но у них, по крайней мере, есть уверенность, что их отцы погибли как герои, — многозначительно сказал Хилари. Он встал, мсье Леблан подскочил, чтобы отодвинуть его стул, и прошептал ему вслед:

— Помните, мсье, мы все готовы исполнить… только попросите.

Теперь пойду пройдусь, сказал себе Хилари. Потом загляну в кафе и выпью коньяку. Потом, когда в голове прояснеет, а душа очистится от мерзкой слизи этого червя, поразмышляю о сегодняшнем дне.

Взошла луна и сияла над унылыми домами. Хилари брел куда глаза глядят, по одной улице, по другой, мало что замечая вокруг, он хотел только провести время, пока не уверится, что первый пункт его программы выполнен и можно приступать ко второму. Подожду до следующего кафе, сказал он себе, потом миновал следующее кафе, и еще одно, и еще, — и наконец сел за ржавый железный столик на тротуаре.

Он заказал коньяк и вынул сигарету. Кафе было маленькое, захудалое. Среди людей, что сгруппировались за соседними столиками под тусклым светом покачивающихся ламп, не чувствовалось никакого оживления. Две девицы профланировали мимо в коротких клетчатых юбках в складку и длинных белых вязаных жакетах, остановились, удивленно посмотрели на него и, хихикая, склонив друг к другу головы, прошествовали мимо. Ему подали коньяк, скверное, слабое питье, почти вовсе лишенное крепости. Он потягивал коньяк, покуривал сигарету, опять потягивал коньяк. Постарался, чтобы коньяку хватило, пока не докурит сигарету, потом встал и двинулся обратно, к отелю, хотя знал, что еще только половина десятого, но он говорил себе, что день был утомительный и ночной отдых пойдет ему на пользу.

В постели, с книжками и пепельницей рядом на столике, он сказал себе: теперь надо поразмыслить.

Некоторое время он лежал, уставясь в потолок без единой мысли. Потом оказалось, он говорит: нет, я не хочу думать об этом сегодня вечером — все еще слишком близко, я слишком устал. Сегодня я немного почитаю, а потом усну.

Он взял со стола книжки и, глядя на корешки, гадал, на чем остановить свой выбор.

Читал он всегда быстро и больше всего на свете боялся оказаться без печатного слова. Он готов был читать что ни попадя, только бы читать, — обрывки спортивных новостей, разодранных в туалете, автомобильный журнал на столе в отеле, старую вечернюю газету, подобранную в автобусе. Он жадно смотрел на книги в руках у незнакомых попутчиков в поездах и вызывал их на разговор с тем, чтобы в конце концов предложить им свою прочитанную книгу в обмен на новую. Но если ему не повезло и читать было нечего, кроме какой-нибудь совсем уж ерунды — а все же хоть и никудышное, но все-таки печатное слово, — он впадал в уныние, делался несчастным, беспокойным, словно гурман, который после скверного обеда страдает от несварения желудка.

Итак, для этой поездки он намеренно выбрал книги за их объем, интересные толстые книги, на чтение которых могло уйти много часов. Он взял со стола всю стопку и гадал, на чем остановить свой выбор. Роман Генри Джеймса, что-то Пикока, Свифта, стихи Клауфа, которые он давно намеревался почитать, и «Домби и сын». Выбора, в сущности, не было. Он остановился на «Домби и сыне» и открыл его на сцене у постели маленького умирающего Пола:

«— Флой, а я маму когда-нибудь видел?

— Нет, милый, почему ты спрашиваешь?

— Неужто я ни разу не видел ласкового лица, Флой, какое было бы у мамы, если б она смотрела на меня — своего младенца?»

Хилари читал дальше, не до критических суждений ему сейчас было. В комнату больного ребенка вошла его старая кормилица.

«— Это мая старая кормилица? — спросил мальчик», — Хилари увидел молящие черные глаза, обращенные к приветливому лицу, и стал читать дальше:

«„Я и есть“. Какая сторонняя женщина, увидев его, стала бы лить слезы и называть его: дитятко дорогое, красавец ты мой, бедняжка мой болезный. Какая еще женщина склонилась бы над его постелью, приподняла его исхудавшую руку, и поднесла к губам, и прижала к груди, если не та, которая вправе была ее пестовать. Какая еще женщина…»

Книга упала на одеяло, Хилари уткнулся лицом в подушку и оплакивал одинокого бедняжку Пола Домби, чьи распухшие, красные, жалостные руки вытарчивали из слишком коротких рукавов черного комбинезончика.

Глава девятая

Вторник

Наутро Хилари проснулся в шесть и до половины девятого спокойно, невозмутимо, не без удовольствия читал Свифта.

Потом встал и, пока одевался, бесстрастно рассуждал, что вчерашний день был Бог знает какой, тяжкий и для него самого, и для малыша. От такой сумбурной, волнующей встречи ни для кого не могло быть ни малейшего толку. Но теперь, когда все это позади, следует приступить к делу без лишних эмоций. Разумеется, еще не пришло время даже для того, чтобы задуматься, мой он ребенок или не мой. Просто надо обходиться с ним бережно, и тогда увидим, к чему это приведет.

Прямые вопросы мучительны для малыша, рассуждал Хилари, пока чистил зубы. Если стану его донимать, хорошего будет мало. Просто надо обходиться с ним бережно.

И заметь, сказал он себе, причесываясь, Жан — славный малыш. Любому понравился бы. Хилари посмотрел в зеркало на свой пробор, и оказалось, он невольно улыбается, застенчиво и нежно. Он прихватил с собой том Свифта и пошел завтракать.

Мадам уже писала за своим крохотным стеклянным оконцем.

— Bonjour, мсье, — отрывисто бросила она, когда Хилари проходил мимо, и он искренне пожелал ей доброго утра, предпочитая ее сдержанную враждебность угодливым и льстивым улыбкам ее мужа.

Когда Хилари вошел в ресторан, коммивояжеры, вероятно, уже позавтракали и ушли — у их стола служанка очищала тарелки.

— Café complete[9], — заказал он.

— У нас только хлеб и эрзац-кофе. Но если мсье пожелает что-то еще, я могу спросить у патрона, — озабоченно предложила она.

— Нет, мне это подойдет, — сказал он, отказываясь от лучшей, с черного рынка, пищи. Но хлеб без масла был неприятен на вкус, твердый, сухой, а коричневая бурда в стакане неописуемо отвратительна, и, недовольный собой, он стал себя убеждать, что если не он, то кто-нибудь другой все равно съест эту хорошую пищу, и от его благородной позы не будет никакой пользы.

Теперь надо распланировать сегодняшний день, сказал он себе.

До четверти шестого у меня никаких дел, ну, скажем, до десяти минут шестого, если идти туда медленно, поправил он себя. Надо купить перчатки Жану. Можно продолжить мою статью о Максе Жакобе, на это уйдет большая часть дня. Интересно, есть ли в этом городе какие-нибудь достопримечательности?

— Мадемуазель, — окликнул он служанку, — есть ли у вас в А… какие-нибудь достопримечательности, которые посещают туристы?

Она подошла и остановилась у его стола. Ее серьезное лицо было встревожено. Видно было, что она думает, взвешивает, недоумевает.

— У нас в А… не больно много диковинок, — сказала она наконец. — Было тут аббатство… говорят, древнее очень, да его разбомбили во время большого налета. Еще музей был… ему тоже тогда конец пришел. — Она опять задумалась, с явным усилием припоминала. — Старый замок есть, — предложила она.

— Звучит многообещающе, — отозвался Хилари. — А где найти этот старый замок?

— Найти нелегко будет, — с сомнением ответила она, — и осталось-то от него всего ничего. Мсье знает дорогу на Boissiëres?

— Нет, — с сожалением ответил он, — я совсем не знаю здешние места.

Она опять долго, напряженно думала. Наконец ее лицо просветлело, и она сказала:

— Вам надо пойти по этой улице, мсье, а у булочной повернуть налево и спросить, где дом мадам Меркатель. Дом мадам Меркатель всякий знает, а замок как раз рядом.

— Меркатель? — заинтересовался Хилари. — Это случайно не жена мсье Меркателя, который преподает в приюте?

— Ох, нет, мсье, — сказала служанка. — Мадам Меркатель — мать мсье Бернара. Замечательная она женщина, мадам Меркатель. А уж как настрадалась.

— Расскажите мне о ней, — попросил Хилари. Он подавил в себе воспоминание о раздраженном голосе матери, когда та поучала его, что истинному дворянину не пристало сплетничать с прислугой. Но мне важно знать, кто такие эти люди, с досадой подумал он.

Служанка только рада была посплетничать:

— У мсье барона там был большой замок, — сказала она, — теперь-то его уж снесли; пять дочек у него было и ни одного сына. Только вы знайте, мсье, это все еще до моего рожденья было, а вот папаша в имении барона конюхом служил, и я потом часто слыхала, как родители про это говорили. Мсье, конечно, понимает, как трудно было обеспечить приданым всех дочек, да к тому ж мсье барон не из тех был, кто хотя в чем станет себе отказывать. Вы не поверите, мсье, сколько много я наслушалась про пышные приемы там в прежние времена. Ну и, конечно, — мсье не удивится, — когда надо было выдавать замуж младшую дочку, господин барон был рад радехонек принять предложение мсье Меркателя, а мсье Меркатель — он, ничего не скажешь, человек был денежный, да всего только купец.

— Чем же он занимался?

— Какое-то дело у него было, — неопределенно ответила служанка. — Но он три раза мэром в А… был, и очень его в городе уважали. А потом в конце войны… еще первой войны… мсье, конечно, понимает… никто не знал, что такое приключилось, а только мсье Меркатель все свои деньги потерял и застрелился. Какой позор для семьи! Для вдовы какая трагедия! И бедному мсье Бернару пришлось отказаться от своих ученых занятий и пойти в учителя, чтоб помогать матери.

— И все это время он преподает в приюте? — спросил Хилари.

— Все это время, — с мрачным торжеством ответила служанка. — Да, мсье Бернар, он знает свой сыновний долг. А его мать… вот где прекрасная женщина. В городе чуть не каждый может рассказать мсье про доброту мадам Меркатель. — И, ни секунды не помолчав, служанка продолжала: — Значит, нынче утром мсье пойдет глядеть на замок?

— Нет, не этим утром, — отрывисто ответил Хилари. Ему неловко было бродить вокруг дома человека, с которым сегодня же к концу дня предстояло встретиться. — А что-нибудь еще есть в А…, на что стоило бы посмотреть? — спросил он. — Какие-нибудь старые церкви или еще что-нибудь?

— Есть тут несколько церквей, — неуверенно ответила служанка. Ясно было, что больше она ничего ему предложить не может, и Хилари бросил сигарету в чашку, встал и вышел.

Прежде всего он медленно, неторопливо прошелся по улицам вокруг отеля, заглядывал в витрины лавок, сопоставлял объявленные там цены с качеством выставленных товаров, делая вид перед самим собой, будто собирает материал, чтобы писать социологическую статью, хотя знал, что еще недостаточно для этого оснащен. Потом решил, что свернет во вторую улицу налево и, куда она его поведет, туда и пойдет. Но она скоро вывела его к холму по дороге в приют, тогда он развернулся и зашагал обратно, к центру города.

Он спросил какого-то прохожего, как пройти к ближайшей церкви, разыскал ее и, войдя, медленно обошел один за другим чересчур разубранные алтари, гипсовые статуи, внимательно прочел каждую взятую в рамку и приклеенную к стене надпись. Но он не мог долго делать вид, будто это сооружение конца девятнадцатого века ему хоть сколько-нибудь интересно, и уже очень скоро вышел на улицу.

За порогом он посмотрел на часы — была половина одиннадцатого. Если обед будет в двенадцать, а идти теперь недалеко, он пока займется покупкой перчаток, рассуждал Хилари.

Теперь можно провести время снова разглядывая витрины, но уже с иной целью. Казалось, ни один магазин не выставил детских перчаток, и под этим предлогом он был рад и дальше разглядывать витрины все в тех же узких улочках старой части города. Наконец, в витрине одного из магазинчиков он заметил детские фартучки вперемежку с клубками шерсти и вошел.

За прилавком темноволосая женщина средних лет была поглощена оживленной беседой с соседкой, которая держала хозяйственную сумку. Хилари не дал себе труда к ним прислушаться. Он коротко кивнул и стал перелистывать инструкции по вязанию, лежащие на прилавке, не проявляя нетерпения, чтобы его обслужили, давая понять, что не спешит.

Но Хилари был предполагаемый покупатель, а с соседкой можно было просто провести время — разговор, разумеется, потерял свою привлекательность и замер, соседка немного отошла от прилавка, чтобы продавщица могла выжидающе взглянуть на Хилари.

— У вас детские перчатки есть? — спросил он.

— А сколько лет ребенку? — спросила продавщица.

— Около шести, — ответил он.

Женщина вытащила ящик, со стуком поставила перед ним на прилавок и сказала:

— Эти все подходят для шестилеток.

«Этих всех», в сущности, оказалось совсем немного. Несколько пар серых, из грубой, колючей на ощупь шерсти. Пара из белого заячьего меха, пара в горчичных полосах и одна цвета электрик. Хилари с сомнением перебрал их и сказал:

— Вообще-то я ищу что-нибудь веселое… к примеру, ярко-красные.

— Обождите, — сказала женщина и вытащила еще один ящик. — Мне кажется… — продолжала она и вывернула его содержимое на прилавок, — я подумала, есть тут у меня одни. Вот они, мсье. — И протянула ему алые вязаные перчатки.

— Да, это то, что надо. — Хилари взял в руки и сделал вид, будто рассматривает. — А они такого же размера, мадам, как в том ящике?

— Сколько точно ребенку лет?

— Пять, — сказал Хилари, — пять с половиной.

— Для ребенка пяти с половиной лет они в самый раз, — решительно заявила продавщица.

— Беру, — сказал он. — Сколько они стоят?

Продавщица взяла у него перчатки и задумалась.

— Сто франков, — сказала она не то утвердительно, не то вопросительно, и Хилари запротестовал:

— Для маленьких перчаток это слишком дорого.

Но та уже решила.

— Сто франков, — повторила она, и Хилари протянул ей банкноту.

— А талоны?

— Не понимаю.

— Перчатки — нормированный товар, мсье, — устало объяснила женщина.

— Ох, я не знал, — сказал Хилари. Женщина принялась задвигать ящики, а он так и остался стоять с банкнотой, беспомощно повисшей в руке, и, глядя ей в спину, выражал свое несогласие:

— Понимаете, я англичанин… приезжий. Нам талоны не дают. Я просто не знаю, неужели ничего нельзя сделать?

Казалось, женщина не обращает на него внимания. Она повернулась и вполголоса заговорила с соседкой, та попрощалась с ней и вышла из магазина.

— Раз перчатки нормированный товар, тогда… боюсь, я… — проговорил Хилари с запинкой.

Женщина взяла перчатки, завернула в кусок белой бумаги. Все еще не глядя на Хилари, она сказала:

— Я ошиблась, мсье. Перчатки стоят сто пятьдесят франков. — И со свертком в руках стояла в ожидании.

Медленно, нехотя Хилари опять открыл бумажник и вынул еще одну купюру. Не надо бы идти у нее на поводу, сказал он себе, но, сдается, здесь всюду так. К тому же я ведь не для себя… перчатки необходимы. И, скривившись, подумал: вероятно, все говорят — им это необходимо. Он ощутил потребность объяснить женщине, что эти перчатки для маленького сироты, что это не сделка черного рынка, и стыдно ему стало, он сунул сверток в карман, сухо сказал:

— Большое спасибо, мадам. — И вышел из магазина.

Было еще только четверть двенадцатого. Хилари неторопливо шел обратно к отелю, делая вид, будто интересуется каждой афишей, названием каждой улицы, каждой надписью и рисунком на каждой стене. Потом у самого отеля, на другой стороне сводчатого прохода, он заметил кафе — вероятно, часть этого же заведения. Слава Богу, с благодарностью подумал он, понимая, что теперь не обязательно уединяться в номере или бродить по улицам, но можно почитать, или поработать, или, быть может, завязать с кем-нибудь беседу, или хотя бы просто посидеть в таком месте, которое как раз для этого и предназначено. Поддерживать именно это кафе ему, разумеется, вовсе не улыбалось, но ничего другого, право же, не остается, сказал он себе; не станешь же уединяться у себя в номере, или бродить по улице, или пытаться подыскать и облюбовать какое-нибудь другое кафе. Нет, ничего не остается, кроме как расположиться в кафе отеля «Англетер».

Итак, остаток утра он провел здесь. Но запасся книгой, а завязывать беседу в конце концов ни с кем не стал. Нельзя быть уверенным в тех, кто сюда приходит, сказал он себе. Вероятно, они люди как люди, но, с другой стороны, может оказаться, что с кем-то и разговаривать пренеприятно, а кто-то даже помогал немцам.

И эти размышления вновь привели его к мысли о Пьере, который говорил, что во время оккупации люди вели себя как им свойственно, а что это значит, было установлено давным-давно. Пьер лучше меня, подумал Хилари. Он в самом деле свободомыслящий человек, я же исповедую свободомыслие только на словах. Я нетерпим и от всех и во всем требую совершенства, Пьер же отказывается судить кого бы то ни было, кроме самого себя. И, однако, мне присущ свойственный интеллектуалу широкий взгляд на мир, тогда как Пьер — ограниченный сторонник самосовершенствования. Но при этом Пьер способен отнестись ко мне терпимо — я же отнестись к нему терпимо не способен.

Вдруг он ощутил острую потребность в Пьере. Будь Пьер здесь, все было бы в порядке. Будь Пьер здесь, малыш был бы его, и, возможно, сегодня они уже забрали бы его и навсегда покинули А… и это сомнительное кафе.

Но я не должен искать у него помощи, в отчаянии сказал себе Хилари. Я оценивал Пьера неверно… да, неверно. Я люблю его и нуждаюсь в нем. Но мне, безусловно, следует пройти через это одному.

Будь Пьер здесь, мы согласились бы на том, что Жан — мой сын. Но я не был бы в этом уверен, а я должен быть уверен. Если мне предстоит отказаться от моего шаткого равновесия и попытки обрести стабильность, я должен быть уверен.

И, во всяком случае, настоятельница сказала, что мне следует быть уверенным, с облегчением подумал он. А будь здесь Пьер, получился бы самообман.

Наконец пришло время обеда. В ресторане за семейной трапезой расположились отец, мать и двое хныкающих ребятишек и, как и сам Хилари, поглощали изрядные порции весьма полноценной пищи. После обеда сияло солнце, Хилари взял записную книжку и пошел на небольшую площадку, где утром приметил зеленый клочок земли. Сел там на жесткую скамейку и стал писать статью, хотя чувствовал, что она получается неудачная — малосодержательная и многословная. Однако движение пера по бумаге хотя бы создавало иллюзию деятельности, и медленно, медленно и неохотно день убывал.

Наконец наступил шестой час и Хилари вновь двинулся вверх по холму — к сиротскому приюту.

Уже у самых ворот он задумался, что бы такое новое придумать для них обоих на сегодня, как поинтереснее провести время. Можно было бы вернуться с мальчиком в отель, но не улыбалось это Хилари, к тому же ребенка там совершенно нечем занять, уверил он себя. Может быть, следовало бы повести его в какой-нибудь ресторан и хорошенько накормить? Хилари представил изумленье мальчика при виде незнакомых кушаний и восторг, с каким он уплетал бы их за обе щеки, пока не насытился, — но почти тотчас спохватился: нет, нет, не годится, было бы неправильно приучать его к такой еде… однако оказалось, додумывать эту мысль до конца ему не хочется, и с неспокойным сердцем он поднялся по ступенькам и позвонил в звонок.

Дверь опять отворила сестра Тереза, и за ее дородной белой фигурой Хилари углядел бледную физиономию малыша. На сей раз его большие глаза горели и лучились радостным возбуждением.

— О, мсье! — воскликнул он, кинулся к Хилари и без всякой подсказки протянул ему руку для рукопожатия; потом Хилари попрощался с монахиней и вдвоем с мальчиком они вышли из дома.

На ступенях Жан повернулся к Хилари, сияющий, исполненный ожидания. Хилари не мог не улыбнуться ему и весело спросил:

— Ну, что будем сегодня делать?

— Поезда! — не столько сказал, сколько выдохнул Жан.

— Ладно, — не раздумывая, согласился Хилари, взял малыша за руку, и они стали спускаться с холма.

На сей раз ему не пришлось ломать голову над тем, о чем бы заговорить с Жаном, тот сам болтал без умолку. А как мсье думает, товарный поезд придет опять? А он из Парижа идет? Роберт сказал, он видел пассажирский поезд… а вдруг пассажирский поезд придет сегодня вечером. Малыш говорил, и на его лице отражался тот же нетерпеливый интерес, что слышался в голосе, и Хилари почувствовал, что нескончаемый поток его возбужденной болтовни нисколько ему не скучен, напротив, живителен, побуждает его отвечать на вопросы Жана с искренним желанием, что-бы тому было так же интересно, как ему самому. Он действительно славный малыш, сказал себе Хилари и, когда они подошли к переезду, почувствовал, что тоже с искренним интересом гадает, какой поезд придет первым.

В этот вечер, стоя у переезда, они видели, как шлагбаум трижды поднялся и опустился, и мимо прошел не только товарный состав, но и два маневровых паровоза, и долгожданный пассажирский поезд — цепь обшарпанных, видавших виды вагонов третьего класса, но на восторженный взгляд Жана само совершенство.

— О, мсье, — с трудом перевел он дух, рука его судорожно вытянулась, вцепилась в плащ Хилари и не отпускала.

Тем временем шлагбаум снова поднялся, через одноколейный путь устремилась тоненькая струйка автомобилей, но Хилари, посмотрев на рельсы, увидел, что на рычагах подняты запретительные сигналы.

— Боюсь, следующего поезда придется немного подождать, — с огорчением сказал Хилари. — Хочешь, пойдем опять в кафе?

Мальчуган кивнул, последовал за Хилари и без всяких колебаний прошел к тому месту, на котором сидел вчера вечером.

— Опять малиновый сироп? — спросил Хилари, потом принялся вылезать из пальто и тут вспомнил про сверток в кармане.

Незаметно, под столом, он его вытащил и, все еще не показывая, сказал:

— У меня для тебя подарок, Жан.

— Подарок? Для меня? — недоверчиво отозвался тот. Он напряженно нахмурился, лоб его прорезали морщинки. — У меня, что ли, день рожденья? — с сомнением спросил он.

Это напомнило Хилари о цели его поездки.

— Послушай, Жан, ты должен бы лучше меня знать, когда твой день рожденья, — с притворным смехом сказал Хилари. — Он в октябре?

Мальчик печально взглянул на него.

— Нет у меня дня рожденья, — сказал он, потом задумался и спросил: — Потому, наверно, мне никто никогда ничего не дарил, правда, мсье?

— Нет, конечно, не потому, — поспешил ответить Хилари. — Вряд ли кто из мальчиков получал подарки во время войны, люди были заняты, они… они делали оружие, — Хилари хотел, чтобы его голос звучал обнадеживающе, но в нем слышался еле сдерживаемый гнев.

Малыш испугался, однако упрямо прошептал:

— У других мальчиков есть дни рожденья, и они получают подарки.

— Ну, так или иначе, у меня тоже для тебя подарок, — сказал Хилари, стараясь придать голосу ту загадочную веселость, которая запомнилась ему с давних пор при раздаче подарков. — Хочешь посмотреть какой?

Он достал из-под столешницы сверток и протянул мальчугану.

Медленно-медленно лицо Жана разгладила удивленная улыбка. Он посмотрел на Хилари, метнул взгляд на сверток, опять поднял глаза на Хилари. Потом вдруг потянулся, схватил сверток, крепко прижал к груди. И замер в ожидании.

— Ну же, — сказал Хилари, — разверни.

Жан улыбнулся невероятно, неописуемо радостной улыбкой. Осторожно, не спеша освободил сверток от бумаги, и вот наконец перчатки выпали и лежат у него на коленях.

С бумагой в руке он смотрел на них как зачарованный, словно боясь спугнуть мгновение и очнуться. Хилари почувствовал, что до боли закусил губу. Он заставил себя расслабиться и сказал мягко:

— А примерить их ты не хочешь?

Чары рассеялись, бумага упала на пол, мальчик взял перчатки и с усилием, слишком большим усилием принялся натягивать сперва одну, потом другую на левую руку.

— Погоди, Жан, — остановил его Хилари. — Так их не надеть. Давай-ка я помогу.

Он перегнулся через столик, приподнял руку мальчика и перчатку. С беспокойством, перерастающим в тревогу, попытался натянуть красный край перчатки на красные кулачки, но тщетно: перчатки были малы.

— Боюсь, они не подходят, — в волнении сказал он, держа руку — на кончиках пальцев нелепо болталась перчатка.

Жан глянул на нее, сдернул с руки, изо всех сил сжал перчатки в кулачках и заплакал.

Хилари засомневался было, но почти тотчас встал и уже без всяких сомнений подошел к малышу и сел рядом. Обнял его вздрагивающие плечи, притянул к себе.

— Не плачь, Жан, не надо, — уговаривал он с болью в душе. — Забудь про эти дурацкие, скверные перчатки.

— Они не дурацкие, не скверные, — вырвалось у малыша сквозь рыданья, и Хилари крепче прижал его к себе, тихонько твердил: — Не плачь, Жан, не надо, пожалуйста, не плачь.

Мало-помалу мучительные всхлипыванья стихли. Ниже склонившись над малышом, Хилари расслышал сквозь судорожное шмыганье носом:

— Это мой подарок… не дурацкие они, не скверные.

— Послушай, Жан, — прошептал Хилари, — почему бы нам вот что не решить между собой? Решим, будто тебе их подарили к прошлому дню рожденья, когда ты был еще совсем маленький. И, понимаешь, тогда мы сможем решить, что теперь, когда ты вырос и они, оказывается, стали малы, твой настоящий подарок к нынешнему дню рожденья ты получишь завтра?

Малыш разжал кулачки и с грустью посмотрел на скомканные перчатки.

— А мне тогда можно оставить их у себя?

— Ну конечно, можно, — заверил его Хилари. — Ведь у тебя тогда вместо одного подарка будет два, ты разве не понимаешь?

— Я как из чего-нибудь вырасту, сестра Клотильда отдает все Луи, — с сомнением сказал малыш.

Хилари спохватился, что до сих пор обнимает его за плечи. Смущенно убрал руку и задумался, что лучше сказать: «Я сохраню их для тебя» или «Я позабочусь, чтобы у тебя их не забирали». Остановился на втором, потом достал носовой платок и старательно вытер малышу глаза.

— Сморкайся, — сказал он, вспомнив дни своего раннего детства. Жан послушно высморкался и улыбнулся полными слез глазами.

— Ну а теперь, как насчет малинового сиропа? — сказал Хилари. — Если не поторопишься, не успеешь выпить еще стакан.

Он увидел, что малыш украдкой вытащил перчатки из-под столешницы, скомкал, крепко сжал узелок в левой руке. И принялся за сироп; сам же Хилари при этом молча потягивал пиво.

Уже пора задавать Жану вопросы, говорил он себе, но о чем спрашивать?

Если он мой сын, мы встретились лишь однажды, при его рожденьи, и с тех самых пор больше никогда не были вместе. Он мог бы рассказать, какие у него были игрушки, — но я их никогда не видел. Мог бы рассказать про ребятишек, которых знал, — но я никогда с ними не встречался. Если б он помнил, в какое местечко его целовали, с какими словами укладывали спать, все равно я не знал бы, происходило ли это между Лайзой и моим сыном. Я не знаю даже уменьшительно-ласкательных имен, которыми они, вероятно, называли друг друга.

Но это навело его на мысль.

— Жан, — сказал он, — я знаю, как тебя зовут, а как зовут меня, ты, мне кажется, не знаешь, верно?

— Да, мсье, — сказал Жан, оторвавшись от сиропа.

— Меня зовут Хилари, — медленно произнес он, внимательно глядя на мальчика. — Как по-твоему, это хорошее имя?

Мальчик задумался, похоже, оценивал имя.

— По-моему, очень хорошее, — сказал он наконец.

— Ты когда-нибудь прежде его слышал?

— Нет, — ответил Жан и вновь склонился над сиропом, и в его лице Хилари не заметил ни проблеска узнавания.

Но он не отступал:

— А какие женские имена тебе нравятся больше всего?

— Женские имена… я, наверно, совсем не знаю, — неуверенно ответил Жан.

— Ну, что ты такое говоришь, — с деланным смехом сказал Хилари. — У всех сестер есть имена, ты разве не знаешь? А как же сестра Тереза, которая открывает дверь, и сестра Клотильда, которую ты только что называл?

— А, эти имена, — теперь уже понял Жан. — Я не знал, что это женские имена. Я думал, это просто имена сестер.

— Мое любимое имя — Лайза, — продолжал Хилари.

— Красивое имя, — сказал Жан с улыбкой.

— Ты когда-нибудь прежде его слышал? — настойчиво добивался Хилари.

Жана бросило в дрожь, он метнул на Хилари быстрый взгляд и прошептал:

— Нет, мсье.

О Господи, теперь я опять его испугал, подумал Хилари. Когда я произнес «Лайза», он улыбнулся. Но значит ли это что-нибудь? Красивое имя… но разве он не мог бы улыбнуться, скажи я вместо Лайзы «Джойс»?

Не в силах я больше ни о чем допытываться, в отчаянии подумал Хилари, это мучительно для нас обоих и ни к чему не ведет. Все равно я по-прежнему не понимаю, с чего начинать расспросы.

К тому же, подумал он (но даже самому себе в этом не признался), если я и дальше стану допытываться, может случиться, я дознаюсь, что он определенно не мой сын.

Просто буду по-прежнему с ним видеться, решил Хилари, разговаривать, как ни в чем не бывало, и постараюсь с ним подружиться. И, конечно же, рано или поздно узнаю.

— Допивай, Жан, — сказал он, — нам пора возвращаться.

— Вот и он, — сказал Хилари сестре Терезе. — Жив-здоров.

— Чего же лучше, — сказала сестра Тереза своим грубым, ворчливым голосом. — И еще одно, мсье. Парадный вход всегда открыт. Когда вы приходите, вам незачем звонить в звонок, призывать меня тащиться по всему коридору, чтоб отворить дверь. Вы просто входите, и, если вы к Жану, он будет ждать вас в холле; если же вы его привели, можете просто оставить его здесь и уйти. А теперь, — повернулась она к мальчугану, — бегом в кровать.

Но Жан не отпускал его руку, лишь крепко, отчаянно вцепился в нее.

— Ты что? — спросил Хилари, склонясь к нему.

— Мой подарок, мсье, — прошептал он. — Вы обещали попросить ее.

— Разумеется, — сказал Хилари. — Ma soeur, я только что подарил Жану перчатки. К сожалению, они ему малы. Но так ему понравились, что он хотел бы, если можно, все равно оставить их себе.

— Дайте-ка я погляжу на них, — сказала монахиня.

Жан нехотя расслабил крепко сжатый кулачок и опустил перчатки в большую протянутую руку.

— Ткань добротная, — ворчливо сказала монахиня. — По-моему, никуда это не годится, чтоб мальчик оставил их себе, безо всякой пользы, когда другие дети могли бы в них согреться.

— Однако я купил их именно ему, и, прошу вас, позвольте ему оставить их себе.

— И где он будет их держать, хочу я вас спросить?

— Ну а если там, где он держит игрушки и все прочее? — предложил Хилари.

— Игрушки, — с коротким смешком сказала монахиня. — Нет у нас денег на игрушки, мсье. Мальчики здесь, чтоб работать.

У Хилари перед глазами закружилась жалкая, выдающая вину Жана горстка вещиц, разбросанных по кровати.

— Но есть же шкаф, где вы храните его одежду? — гневно сказал Хилари.

— Есть, но он далеко, в бельевой, где хранится одежда всех остальных мальчиков. Я могла бы хранить там его перчатки, и он никогда бы их не увидел.

Хилари посмотрел вниз, на бледное личико, с мольбой обращенное к нему.

— В таком случае, я сам буду хранить перчатки для Жана, — сказал он твердо, подошел к сестре Терезе, взял у нее из руки перчатки и сунул в карман.

Он вышел из дверей и спустился по ступенькам со страхом в душе оттого, что невольно взял на себя какое-то неведомое обязательство.

Глава десятая

Вечер вторника

Хилари рано пообедал, к тому же поставил перед собой на столе книгу, чтобы воспрепятствовать любым попыткам мсье Леблана завязать с ним беседу. Потом вышел на улицу и ходил взад-вперед перед отелем. Не хотел, чтобы мсье Меркателю пришлось туда заходить и оказаться на глазах у мадам, когда станет справляться о нем.

Но вот наконец мсье Меркатель трусцой приблизился к отелю, в плаще и серой фетровой шляпе, шея закутана теплым вязаным кашне, и, казалось, испытал такое же облегчение, как и Хилари, оттого, что они встретились на улице.

— Это, наверно, глупо, — заметил он, — но если бы мне пришлось заговорить с этими людьми, даже задать им какой-нибудь простой вопрос, у меня было бы такое ощущение, будто я предал самого себя.

— Они и вправду отвратительны, — сказал Хилари, и его передернуло. — Так куда мы отправимся?

— Моя матушка, мсье, просит вас доставить ей удовольствие, пожаловать к нам на чашечку кофе, — робко произнес мсье Меркатель. — Наши кафе сейчас, право, не слишком приятны, к тому же матушка была бы очень рада с вами познакомиться.

Приглашение нисколько не привлекало Хилари. Он надеялся тихо, мирно побеседовать с этим спокойным человеком, а не напрягаться ради светских разговоров со старой француженкой, известной своими добрыми делами. Но ему ничего не оставалось, как сказать:

— Почту за честь, мсье. Со стороны вашей матушки это чрезвычайно любезно.

И они двинулись по темной бесшумной улице.

— Вы только что из Парижа, не правда ли? — приветливо сказал мсье Меркатель. — Каким он вам показался?

— Он по-прежнему самый красивый город на свете, но мне показалось, в нем ощущается дух печали, чуть ли не упадка. Такое впечатление, что цивилизация медленно дает задний ход.

— Да, это устрашающе, — согласился мсье Меркатель. — Варварство притягательно в своем первобытном состоянии, но не тогда, когда это возврат, угасание. Не думаю, чтоб мне захотелось увидеть Париж сегодня.

— Вы не были там много лет? — учтиво спросил Хилари.

— До войны я приезжал туда раз в год, на обед, который ежегодно устраивали мои сорбоннские коллеги. Но с тех пор, как началась война, я там не бывал.

— Вы учились в Сорбонне? — сказал Хилари, не представляя, кем же могли быть упомянутые мсье Меркателем коллеги.

Мсье Меркатель тихонько засмеялся, безо всякого следа горечи.

— Я там преподавал, — объяснил он. — В ту пору я был весьма неплохой математик. Написал весьма серьезную работу, которая вряд ли была бы по зубам хоть кому-нибудь. Но мои тогдашние коллеги никогда меня не забывали, и приезжать туда раз в год, встречаться с ними и вести разговоры о прежних временах было огромное удовольствие. В этом году я наконец надеюсь опять поехать.

Они продолжали путь, и Хилари, чуть помолчав, сказал с глубочайшим сочувствием:

— Вам, верно, очень одиноко здесь все эти годы.

— Одиноко? — повторил мсье Меркатель. Он явно был удивлен. — О нет, мсье. Видите ли, я родился в А… и ходил здесь в школу, так что у меня в городе много хороших друзей. Нет-нет, мне здесь совсем не одиноко.

— Я имел в виду, — сказал Хилари, озадаченный непостижимым ответом мсье Меркателя, — что тут едва ли много людей, с которыми вы могли бы беседовать.

— А, вот вы о чем, — сообразил мсье Меркатель. — Вы имеете в виду, беседовать о математике. Но математика не то, что литература, она не может быть темой обычной беседы друзей, не специалистов. Нет, о математике я думаю про себя, наедине, а потом, когда встречаюсь с друзьями, мы говорим обо всем остальном, обо всем на свете.

— Но… — начал Хилари и замолчал. Ему трудно было поверить, что мыслящий человек мог быть счастлив, живя в провинциальном городе и беседуя с людьми отнюдь не своего уровня.

Он невольно поймал себя на том, что уже готов решить, будто переоценил мсье Меркателя, а на самом деле он глубоко мыслит, вероятно, лишь в пределах своего предмета, в остальном же ничего особенного собой не представляет. Но ведь он знал, что я поэт, озадаченно возразил себе Хилари, и в эту минуту мсье Меркатель сказал:

— У нас тут есть литературное общество, оно собирается раз в месяц, каждый первый вторник. На прошлой неделе один из наших коллег, критик местной газеты, читал нам доклад о современной английской литературе, и он постоянно упоминал ваше имя. Я, разумеется, весьма заинтересовался и заказал из Парижа экземпляр книги ваших стихов, а потом, спустя два дня, приезжаете вы сами. Не правда ли, удивительное совпадение?

— Несомненно, — сказал Хилари. — Но прошу вас, мсье, аннулируйте ваш заказ и позвольте мне самому прислать вам книгу, как только я вновь окажусь в Англии.

— Вы так любезны, — сказал мсье Меркатель с явным удовольствием. — Я буду очень дорожить вашим подарком.

Над серыми крышами всходила луна, и в черном небе сияли звезды. Да, похоже, он все-таки человек мыслящий, говорил себе Хилари, когда они шли по улице, но, Боже милостивый, как же он ухитряется быть счастливым в этом захолустье? Довелись мне жить в английской провинции, я бы помер со скуки. Вероятно, он обладает той способностью быть счастливым, о которой толковал Пьер, с возмущеньем думал Хилари. Однако значит ли это, что человек способен жить где угодно, как живут люди терпимые, и при этом быть совершенно счастлив, спрашивал он себя. Но разве можно быть счастливым, если тут и поговорить не с кем, умного человека днем с огнем не сыщешь. А может быть, им движет давнее сентиментальное убеждение, что, в ком бы ты ни распознал человека стоящего, он вполне годится тебе в собеседники на темы общечеловеческие?

Мы, английские интеллектуалы, решительно отвергли это убеждение, раздумывал он. Нам скучно и обидно, если от нас ждут, что мы станем водить компанию с человеком не нашего типа, — разве что он левый, скажем, политически сознательный трамвайщик. И оттого, я полагаю, наш труд лишен широты; мы намеренно ограничили себя тесным кругом избранных, в который вхожи лишь посвященные, вот почему мы лишены материала для обобщений о человеческих чувствах. И в конечном счете лишены материала даже для того, чтобы самим испытывать какие-либо чувства, думал он с горечью, а потом они свернули за угол и мсье Меркатель сказал ободряюще:

— Взгляните, мсье, здесь наш дом.

— Какая прелесть! — вырвалось у Хилари, и он стал восхищенно разглядывать представшую перед ним залитую лунным светом картину.

Дорога вела еще немного вперед, а потом резко свернула вправо. С этой стороны к ней подступала высокая ограда, над которой он смутно различал очертания могучих голых ветвей. Впереди, на изгибе дороги, разрушенный замок возносил ввысь развалины башен с бойницами, и за пустыми глазницами окон сияли далекие звезды. Слева расположилась группа стародавних строений, все разные и все очаровательные. Длинный низкий дом, декорированный балками, более тонкими, чем обычно в Англии. И еще один, тоже длинный, но повыше, с оштукатуренным фасадом; к окнам вплотную подступали и украшали их низкие живые кусты в деревянных ящиках, а рядом с ним, у самого поворота дороги, — маленький домик восемнадцатого столетия на редкость простых и изысканных пропорций.

— Восхитительно, — сказал Хилари, не пытаясь скрыть удивления. — А я уже совсем потерял надежду увидеть в этом городе что-нибудь красивое.

— Во время нынешних разрушений кое-что все-таки уцелело, — сказал мсье Меркатель. — Люди думают, наши северные города неприглядны, но уголки вроде этого, которые никому не пришло в голову разбомбить или снести, отнюдь не редкость, правда, не на тех магистралях, что избирают туристы.

Он направился к среднему дому с живыми изгородями, что примыкали к окнам, вытащил из кармана огромный ключ и вставил его в массивный старинный замок.

Они вошли внутрь дома, в узкий проход.

— Вот сюда, — сказал мсье Меркатель, повернув к двери слева, и попутно объяснил: — Прежде нам принадлежал весь этот дом, но в последние годы, когда здесь остались только мы с матушкой, весь целиком он уже нам не нужен. Теперь нас вполне устраивают appartements на первом этаже, а остальной дом мы сдали в аренду.

— Очень удобно, — учтиво сказал Хилари, догадываясь, что только нужда могла их к этому вынудить.

Они прошли по выкрашенному серой краской коридору, а потом мсье Меркатель растворил дверь и отступил в сторону, пропуская гостя вперед. Тот оказался в комнате такой очаровательной, что от неожиданности и изумленья у него перехватило дыхание.

Комната была большая и прежде, очевидно, служила салоном дома, построенного с расчетом на большие приемы. Три высоких окна убраны желтыми занавесями тяжелого шелка, стены искусно расписаны — на них запечатлены седые щеголи и их дамы, подпрыгивающие в мнимо безыскусном танце. Дальний конец комнаты занимал невероятных размеров книжный шкаф розового дерева, перед средним окном расположился маленький расписной спинет; взгляд Хилари продолжал блуждать по комнате, и подле огромного камина, в котором горели крупные поленья, он увидел хозяйку дома, сидящую в кресле розового дерева с прямой спинкой, и направился к ней.

— Я счастлива, что вы к нам пожаловали, мистер Уэйнрайт, — сказала она на безукоризненном английском. — Прошу прощенья, что не поднялась вам навстречу, но меня обезножил артрит.

— Mais, madame, — сказал пораженный Хилари. Но спохватился, вспомнил, как должно себя вести, и протянул ей руку для рукопожатия, потом заговорил снова, теперь уже по-английски: — Прошу меня извинить, что так удивился. Но скажите на милость, как это вам удалось достичь такого совершенства в моем языке?

Старая дама в черном поношенном старомодном платье и кружевном, пожелтевшем от времени шарфе на поредевших седых волосах смахивала на маленький узел тряпья. Она казалась безмерно старой, хрупкой и решительно не походила на англичанку.

Теперь она заговорила, и в ее речи Хилари услышал знакомые интонации старых дам, которые имели обыкновение прогуливаться среди зелени вокруг собора св. Павла.

— Должна признаться, мистер Уэйнрайт, я надеялась вас удивить. Но объяснение очень простое. Моя матушка англичанка, и в бытность мою девушкой, — «дэвушкой», произнесла она, — мы, бывало, каждый год навещали моих бабушку и дедушку в Холланд-Парке.

— А в последнее время вы бывали в Англии? — тупо спросил Хилари, он еще не пришел в себя от удивления.

— Не была уже почти сорок лет, — ответила мадам Меркатель. — Дедушка с бабушкой умерли вскоре после прошлой войны, и постепенно связь оборвалась; правда, те из родных, которые еще остались в живых, продолжают писать и, бывает, пришлют мне какую-нибудь замечательную посылочку. Но присядьте поближе, мистер Уэйнрайт. Вы, конечно же, продрогли, пока шли.

Он опустился на стул розового дерева, спинку которого оседлал великолепный медный орел.

— Как приятно видеть горящие поленья, — изрек он банальность.

Мадам Меркатель засмеялась.

— Когда я вышла замуж, я сказала мужу: наконец-то у меня есть собственный английский камин, и, прекрасно помню, он посмеялся надо мной; оказалось, во многих старых французских домах тоже, конечно же, есть камины. И всем нам это, разумеется, очень приятно, особенно по нынешним временам, ведь центральное отопление безжалостно пожирает деревья, и, если бы не мой камин, мы бы частенько замерзали.

Она повернулась к сыну и сказала:

— Будь добр, Бернар, разлей кофе, — и, обращаясь к Хилари, печально прибавила: — Моим рукам уже нельзя доверять обязанности хозяйки дома.

С бокового столика мсье Меркатель подал им кофе в чашечках тончайшего китайского фарфора и тоненькие ломтики посыпанного сахаром бисквита.

— Кофе настоящий, — сказала мадам Меркатель. — Мне его прислали из Англии в одной из посылочек, и я его сохранила как раз для такого вот случая.

— Он на редкость хорош, — сказал Хилари со знанием дела. — Но на меня не стоило его тратить.

— Ерунда! — решительно сказала старая дама. — Вы не знаете, какое для меня наслаждение снова поговорить по-английски. Я уже стала было думать, что совсем забуду язык.

— Вы тоже говорите по-английски, мсье? — учтиво спросил Хилари.

— Понимаю я вполне хорошо, а вот свободно говорить не могу. Так что прошу извинить меня, я продолжу по-французски. Странная получится беседа, но матушка так будет рада поговорить по-английски.

— Я тоже буду очень рад, — искренне отозвался Хилари. Он не только обрадовался, ему еще и безмерно полегчало.

Только теперь он осознал, что напряжение этих последних дней было особенно велико оттого, что постоянно приходилось изъясняться не на своем родном языке, и прежде, чем вымолвить слово, он должен был помедлить, взвесить его, увериться, что оно точно выражает, что и как он хотел сказать. Теперь наконец-то можно избавиться от постоянного страха дать неверное представление не только о своих мыслях, но таким образом и о своей личности, и это позволило ему ощутить себя самим собой — впервые с тех пор, как он уехал из Англии.

— Какая прекрасная комната, мадам! — сказал он, отогревшийся и открытый красоте.

— Да, пропорции превосходны, но вся обстановка, разумеется, очень старомодная, — сказала она. — Когда я вышла замуж, я хотела, чтобы муж приобрел для меня все новое, но на сей счет он оказался непреклонен. Помнится, он сказал: «Ты получила свой английский камин и будь довольна. Заменять эту добротную мебель грешно. Когда мой дед купил ее, он рассчитывал, что она простоит сто лет, и так тому и быть». Настоять на своем мне не удалось. Но я уже к ней привыкла.

Хилари заметил, что она совершенно серьезна, и ему интересно было, какой же мебелью она просила мужа заменить эту прекрасную обстановку в имперском стиле. Вероятно, средневикторианской, в стиле Холланд-Парка, подумал он изумленно, и в эту самую минуту, будто в унисон с его мыслью, она сказала:

— А теперь расскажите мне, пожалуйста, о Лондоне, мистер Уэйнрайт. Наверно, сегодня я бы едва узнала мой Холланд-Парк. Он сильно пострадал от бомбежек?

Хилари не устоял перед ее очарованием. Он сознательно постарался приспособиться к ее мироощущению, к ее эпохе, тщательно подбирал слова из лексикона тех писателей, которыми, как он полагал, она должна была восхищаться. Таким образом он и рассказывал ей о Лондоне во время и после войны, об английских нравах и обычаях, о меняющихся вкусах и правилах приличия, ни на минуту не забывая соотнести свой рассказ с тем, что она должна была знать. Мало-помалу он дал ей возможность полностью завладеть беседой и с истинным восторгом знатока вслушивался в ее речь, когда она принялась рассказывать о своем деде, чаеторговце, — «но при этом и он, и все его семейство были весьма привержены литературе, всегда интересовались новыми писателями своего времени», — о кузине Эллис, натуре художественной, которая однажды принесла книгу с иллюстрациями мистера Бердслея, дед, не долго думая, кинул ее в горящий камин, и никто не посмел ему слова молвить, а еще о Гарри: «он такой был добродушный, мистер Уэйнрайт, все над ним потешались, насмешничали», но он, увы, погиб смертью храбрых во Второй Матабельской войне.

Беспокойно мигал тусклый свет, мадам Меркатель вела рассказ, мсье Меркатель сидел в кресле, расслабленно удовлетворенный, а Хилари слушал и наслаждался счастливым ощущением обретенной здесь и теперь радости и свободы этого вечера.

Речь старой дамы замерла, какое-то время они сидели, ничего не говоря, будто старые друзья, которые могут себе позволить вместе помолчать, и только и слышно было, как потрескивают в очаге зеленые поленца. Хилари вздохнул. Вздохом отозвалась и мадам Меркатель, потом спросила:

— Что вы думаете о нынешней Франции, мистер Уэйнрайт?

Хилари ответил искренно, как не стал бы отвечать, говори они по-французски:

— По-моему, она ужасна, ужасна и безмерно несчастлива. Я всегда любил Францию и восхищался ею, как ни одной известной мне страной, но, если говорить о том, какая она сегодня, на мой взгляд, она окутана гнилостными испарениями морального разложения.

Мсье Меркатель согласно и печально кивнул.

— Для меня самое ужасное, что все подряд оправдывают себя на том основании, что поначалу старались обмануть немцев, а потом это уже вошло в привычку, — сказала его матушка. — Было бы лучше вести себя честно, даже с немцами, чем дойти до того, чтобы обманывать друг друга и в конце концов самих себя.

Впервые с тех пор, как началась беседа между мадам Меркатель и Хилари, заговорил мсье Меркатель.

— Я не уверен, что мы действительно обманываем себя, — сказал он по-французски. — Я думаю, мы скорее делаем вид, будто обманываем себя, уж слишком многого нам следует стыдиться, даже самой правды.

— А что может быть хуже этого, хуже того, что французы вынуждены стыдиться правды? — горячо сказала мадам Меркатель, продолжая говорить по-английски. — Вы знаете, мистер Уэйнрайт, какова была изящная мода в Париже военного времени?

— Да, кое-какие иллюстрации я видел, — озадаченно ответил Хилари.

— Нам говорили, будто эти моды были задуманы как вызов немцам, хотели показать им красивых, нарядных женщин, каких у них не может быть, чтобы вызвать у них гнев. В дни моей молодости для тех, которые наряжались с этой целью, существовало вполне определенное название, — сказала она сурово, — и отнюдь не участницы Сопротивления.

— Но, maman… — начал мсье Меркатель. Матушка подняла руку, чтобы заставить его замолчать.

— Надо смотреть фактам в лицо. Я могу сказать это по-английски, но во мне довольно французского, чтобы быть уверенной в этом. — Она взглянула на Хилари и спросила: — Вы смотрите в лицо фактам, мистер Уэйнрайт?

— Стараюсь, — ответил он, сам не прочь понять, каков бы тут был честный ответ, — но я так редко уверен в фактах. — И подумал, какая пропасть разделяет его с хозяйкой дома, ведь она никогда в них не сомневается.

— Меня чрезвычайно заинтересовало, что вы приехали из-за маленького Жана. Представьте, не кто иной, как я, убедила мать-настоятельницу принять его.

— Не может быть! — оживленно отозвался Хилари. — Я этого не знал.

— Когда пришла старая прачка с ребенком, я как раз была у нее, мы обсуждали одно важное дело, — объяснила она. — Поначалу мать-настоятельница сомневалась, позволительно ли ей взять это дитя. Вы понимаете, их правила приема весьма строги. Но я имею на нее некоторое влияние — я возглавляю комитет дам нашего города, которые собирают деньги и одежду для приюта, — и убедила ее, что в этом случае немного расширить правила не возбраняется.

— Почему вы это сделали?

— Мне самой нередко бывает интересно в этом разобраться. По натуре я несентиментальна, и дети не вызывают у меня никаких особых сантиментов, это одна из причин, по которой нам легко найти общий язык с матерью-настоятельницей, она тоже несентиментальна. Но этого ребенка мне почему-то стало жалко, как никакого другого.

— Он достоин жалости, этот кроха, — с нежностью отозвался Хилари.

— А! Вы тоже это чувствуете, — с улыбкой сказала она. — Хотела бы я знать, разделяете ли вы и другое мое чувство, довольно странное, которое вызвал во мне этот мальчик, что помочь ему — большая радость?

Она внимательно вглядывалась в Хилари, приставив ко лбу желтую кисть руки с розовато-лиловыми вздувшимися венами. Но на его лице не отразилось ни намека на понимание или надежду, осенившие его при словах мадам Меркатель, и она не стала больше удерживать руку, вновь опустила ее на колени и мягко прибавила:

— У вас есть какое-то представление, ваш ли он сын, мистер Уэйнрайт?

Услышав этот вопрос, он должен бы возмутиться и холодно отвергнуть подобное вторжение в его частную жизнь, а ему хочется говорить об этом здесь и сейчас, с этими людьми, удивленно подумал Хилари. Хочется говорить об этом на своем родном языке с этой самой женщиной. С ней я всегда мог бы это обсуждать, даже до того, как пришел сюда, еще в белом безвкусном доме в предместье Лондона или еще в доме из красного кирпича подле сада Собора св. Павла. И вдруг мелькнула мысль, а не скажет ли она, как мне следует поступить, и лишь потом он ей ответил:

— Я не знаю, мой ли он сын. Я не вижу в нем ничего, что дало бы мне понять, мой он сын или не мой. — И прибавил про себя: я даже не уверен, хочу ли, чтобы он оказался моим сыном.

— Как учитель этого мальчика, я полагаю необходимым поделиться с вами, мсье, своими мыслями о нем. Разумеется, я не могу сказать, ваш он сын или нет. Я лишь могу утверждать, что он сын кого-то вроде вас, — сказал мсье Меркатель.

— Что это значит? — спросил Хилари.

— У него совсем иной умственный потенциал, чем у других мальчиков, — сказал мсье Меркатель. — Заметьте, я не говорю, что он может стать блестящим ученым, о таких вещах судить еще не время. Но я преподаю в здешнем приюте уже много лет и никогда прежде ни о ком не мог бы с уверенностью сказать, что он происходит из культурной и интеллектуальной среды. У малыша Жана живой ум, — я бы, пожалуй, сказал, он ощущает причинные связи, — именно это отличает его от других детей, с которыми мне приходится иметь дело.

Слушая мсье Меркателя, Хилари преисполнился гордости. Значит, ему нечего стыдиться, подумал он, но сам же и возразил ему:

— Разумеется, ребенок, спрятанный таким образом, как Жан, будет скорее всего из семьи интеллектуалов. Ведь кто, как не они, при немцах должны были с наибольшей вероятностью попасть в беду.

— Вы, безусловно, правы, — согласился мсье Меркатель.

— А что вы скажете о физическом облике ребенка, мистер Уэйнрайт? — спросила его матушка. — Усматриваете ли вы какое-то сходство?

— Нет, — чуть ли не с отчаяньем ответил Хилари. — Он совсем не похож на мою жену, я уверен.

— У вас есть с собой ее фотография? — последовал вопрос мадам Меркатель.

Маленькую фотографию, которую он носил в бумажнике, сделал его оксфордский приятель, когда приезжал погостить у них в Париже. В ту пору молодые люди, увлеченные фотографией, состязались в создании прихотливых портретов, один эффектнее другого. Персонажу предлагалось растянуться на полу, голова непременно на глубинно черном фоне, и фотограф, прищурясь, прицеливался в нее взглядом сквозь бокал с шампанским. По тем меркам фотография, которую хранил Хилари, была сравнительно традиционная, и все-таки ему отчаянно не хотелось показывать ее мадам Меркатель. Он не спеша доставал бумажник и представлял лицо на карточке, игру света и тени, благодаря которой выделялись гладкие блестящие волосы и покоящиеся в ладонях круглые щеки, сжатые длинными тонкими пальцами; все это на непроницаемо черном фоне, увиденное вприщур через глазок фотоаппарата сквозь бокал с шампанским; конечно же, это далеко не традиционная фотография традиционной викторианской жены. Более того, он представил выражение лица Лайзы, свет ее продолговатых глаз, что задумчиво глядят вкось, мимо камеры. Таким бывало ее лицо, когда, насытившись ею, он лежал на постели и видел, как она смотрит на него сверху. Однажды он сказал ей:

— Теперь я знаю, что подразумевал Блейк под словами «свидетельства удовлетворенной страсти».

Наконец он вытащил фотографию, вновь на нее посмотрел, и ему показалось, что истолковать выражение лица Лайзы по-иному просто невозможно. Слегка нахмурившись, он протянул ее мадам Меркатель.

Та поднесла ее к глазам и несколько мгновений пристально рассматривала.

— Ваша жена была очень красивая женщина, — сказала она Хилари. — Снимок, вероятно, сделан после рождения ребенка?

— Что вас заставило так подумать? — поразился Хилари.

— Выражение лица, — сказала она. — По нему видно, что у этой женщины истинно материнская натура. — Мадам Меркатель вздохнула и опустила фотографию на колени. — Какая трагедия.

— Вы не против, если я на нее взгляну? — спросил мсье Меркатель.

— Разумеется, нет, — ответил Хилари. Какая странная ошибка, думал он, а потом, вне себя, но ошибка ли? Чтобы избежать дальнейших размышлений, он сказал: — Как видите, между моей женой и этим мальчиком сходства нет.

— О да, ни малейшего сходства, — согласилась мадам Меркатель. — В нем скорее есть нечто общее с вами.

— Вы хотите сказать, что, по-вашему, он похож на меня? — запинаясь, произнес Хилари.

Мадам Меркатель ответила не спеша, тщательно подбирая слова:

— У меня ни секунды и в мыслях не было, будто между вами существует такое сходство, что любой, кто видел мальчика, при встрече с вами тотчас поймет, что то был ваш ребенок. Когда мой сын познакомился с вами, он искал именно такое сходство — и не нашел, не нахожу его и я. Но я бы сказала, что в вас довольно общего, чтобы не думать, будто этого и предположить нельзя. Ты согласен, Бернар? — Она обернулась к сыну, и тот ответил:

— Да, безусловно, согласен. Речь идет не о такого рода общности, когда можно точно сказать, в чем она состоит, но об основном впечатлении, что некое сходство все-таки существует.

— Признаться, мне как-то не показалось, что он похож на меня, — смущенно сказал Хилари. — Я не стану отрицать, что на поверхностный взгляд нам не откажешь в схожести — у обоих одного цвета волосы, хрупкое телосложение… — Он оборвал себя, попытался мысленно преобразовать детский несформировавшийся нос и бледные губы во взрослые, которые могли бы быть узнаны.

— У вас обоих волосы растут на шее до одного и того же места, — сказал мсье Меркатель.

— Но глаза, подумайте об огромных темных глазах мальчика, — взмолился Хилари. — Ни у моей жены, ни у меня глаза не такие.

— И ни у кого в вашей семье нет таких глаз? — спросила мадам Меркатель.

У него было ощущение, что они ждут ответа, точно судьи. Он подумал о матери, об отце, о дяде Джиме и его сестре Эйлин.

— Нет, таких глаз в моей семье нет, — сказал он, а потом задумался о чем-то и прибавил, медленно выговаривая слова: — По правде говоря, я только что вспомнил, что очень большие темные глаза были у польских тетушек Лайзы, моей жены.

Меркатели кивнули с серьезным видом. Он ответил, как и следовало ожидать.

— Но скажите на милость, разве это может иметь хоть какое-то значение? Это же не вносит никакой ясности. Можно обнаружить сходство в ком угодно, если рассматривать их семьи целиком.

— Да, это не то доказательство, которое следует считать убедительным, — сказала мадам Меркатель.

Выходит, он ошибся. Судьи ведь не склонны с вами соглашаться.

Он осторожно положил фотографию обратно в бумажник и сказал:

— Мне, право, пора возвращаться в отель. Позвольте поблагодарить вас за чудеснейший вечер.

— Нет, это я должна вас благодарить, — по всем правилам возразила мадам Меркатель. — Надеюсь, до отъезда вы меня еще навестите. Как долго вы намерены пробыть в А…?

— Пока не знаю, — сказал Хилари, вставая. — Но я был бы счастлив побывать у вас вновь, если вы пожелаете.

Она любезно улыбнулась.

— Я провожу вас до отеля, — сказал мсье Меркатель.

— Нет, пожалуйста, не беспокойтесь, — решительно отказался Хилари и наконец настоял, чтобы его отпустили одного.

— Я был так счастлив видеть, какое удовольствие получала матушка, вновь разговаривая с англичанином, — сказал мсье Меркатель у огромной двери, ведущей на улицу.

— Знакомство с вашей матушкой было для меня большой честью, — сказал Хилари, он понимал, что, несмотря на невыносимую жизнь в этом провинциальном городе, тем не менее, отчаянно, нестерпимо завидует мсье Меркателю.

Глава одиннадцатая

Среда

На следующее утро небо было темное, серо-свинцовое, дождь лил как из ведра и зарядил надолго. Не могло быть и речи о том, чтобы скоротать время прогулкой по городу, делая вид, будто сознательно направил шаги в эту сторону, а не в какую-нибудь другую. С книгами же Хилари расправлялся слишком быстро, читал за трапезой, чтобы сохранить уединение, и посвятить утро чтению значило бы, что после полудня вовсе нечем будет заняться.

Но ничего другого не оставалось. Какое-то время он читал в безлюдном кафе, отмахиваясь от портье с головой огурцом, который еще исполнял обязанности бармена, а также, очевидно, и все случайные и мелкие работы в отеле. На взгляд Хилари, этот человек, Люсьен, как его звали постоянные посетители, умственно неполноценный. Он почти не разговаривал, лишь изредка подходил к нему, стоял подле его стула, молча уставясь на книгу, и тогда Хилари уже не в силах был читать, сидел, напряженно сгорбившись, в непостижимом страхе, что тот до него дотронется. В конце концов, ему уже невмоготу стало терпеть это дольше, он поднялся к себе в спальню, лег на кровать и как мог медленнее читал до тех пор, пока не пришла пора обедать.

После обеда дождь продолжался. Хилари загодя отложил на это время необходимость купить новую пару перчаток и был рад предстоящему походу, словно давно обещанному пикнику. Он спустился по лестнице — в плаще, воротник поднят, прижат к ушам — и увидел внизу крохотную старушку-служанку.

— Да разве можно, мсье, в эдакое-то выходить наружу!

— Мне необходимо, — с улыбкой отозвался он на ее беспокойство.

— Ой, да, патрон говорил нам про маленького бедняжку, которого мсье приехал навестить.

— Лучше бы ваш патрон занимался собственными делами, и все остальные тоже, — в ярости сказал он, потом увидел, что та вся дрожит, и заставил себя прибавить мягче: — Понимаете, англичане терпеть не могут, когда сторонний человек обсуждает их дела.

— Да, как же, мсье, — робко произнесла она и, когда Хилари отошел от нее, прибавила: — Мсье… не в обиду будь сказано, мсье, но раз уж вам надо выйти под такой дождь, я могу одолжить вам зонтик.

Меньше всего ему был нужен зонтик, но он повернулся и сказал с благодарностью:

— Как это мило с вашей стороны. Был бы вам очень признателен.

Она мигом исчезла, вернулась с огромным хлопчатобумажным зонтом и, исполненная гордости, вручила его Хилари.

— Спасибо вам, — сказал он. Потом, спохватившись, прибавил: — Позвольте спросить, как Ваше имя?

— Мариэтт, мсье.

— Спасибо, Мариэтт.

С этим зонтом он миновал мадам, лицо которой выражало холодное презренье, и вышел под дождь.

Он прихватил с собой зонт и когда позднее в тот же день направился вверх по холму к приюту. Сегодня на поезда не посмотришь, лучше всего нам сразу укрыться от ливня в кафе у железной дороги, подумал он и почувствовал, что разочарован, что, оказывается, предвкушал, как мальчуган будет судорожно хватать его за плащ и, задыхаясь от восторга, шептать: смотрите, мсье, поезд!

На этот раз Хилари сам открыл дверь и прямо вошел в дом. Жан в своем черном комбинезончике ждал его на скамейке у стены. Увидев Хилари, он вскочил и на этот раз улыбнулся весело, дружелюбно, широкой улыбкой, естественной для маленького мальчугана.

— Где твое пальто? — спросил Хилари. — В такой скверный дождливый день надо будет как следует застегнуться. — Черт побери, подумал он, я уже разговариваю, будто старая нянюшка.

— Сестра Тереза велела сказать ей, как только вы придете, — объяснил Жан, и его башмаки застучали прочь по коридору.

Он вернулся, следом за ним шаркала старая монахиня.

— Здравствуйте, мсье, мать-настоятельница видит, какая нынче погода, и сказала, что, если вы придете, до половины восьмого в вашем распоряжении приемная. — Она повернула ручку, широко распахнула дверь и тут же удалилась по коридору.

Что значит «если вы придете»? — возмущенно подумал Хилари. Уж не принимает ли она меня за человека, способного пренебречь своим долгом из-за плохой погоды? Похоже, вся эта публика устанавливает свои нормы поведения, а потом смотрит со стороны, насколько человек им соответствует, подумал он.

— Что ж, идем, Жан, — сказал он. — Здесь мы, по крайней мере, не промокнем.

Оказавшись в этой комнате, невозможно было не вспомнить свой первый приход сюда. Он прошел к окну и, подавленный, усталый, весь как выжатый лимон, уставился в него поверх зеленых и красных шестиугольников.

Жан молча стоял у него за спиной. Наконец Хилари повернулся, посмотрел на мальчика с улыбкой, и у того, словно он только и ждал этого знака, тотчас вырвалось:

— Вы мой подарок принесли?

Хилари знал: не про новые перчатки спрашивает Жан. И с таинственным видом он принялся медленно, невероятно тщательно рыться в кармане пальто, пока, торжествуя, не выудил из его глубин скомканные красные перчатки.

Жан восторженно вздохнул и взял их.

— Красивые, правда? — сказал он так, как говорят о чем-то, о чем просто и вообразить невозможно других мнений.

— Ну хорошо, так чем же мы займемся? — оживленно спросил Хилари. Он оглядел комнату, но не увидел ничего, что могло бы им помочь. — Сядем за стол и тогда, быть может, сумеем во что-нибудь поиграть, — решил он. — Ты какую-нибудь игру знаешь?

Жан помотал головой, однако послушно взобрался на жесткий стул, Хилари сел рядом.

— Я покажу тебе игру, в которую играл, когда был маленьким, — сказал он, достал из кармана записную книжку и карандаш и стал расставлять точки в квадрате на разлинованной странице.

Потом глянул на сидящего рядом Жана и увидел, что тот увлеченно, старательно ковыряет в носу. Хилари занес руку, хотел было шлепнуть по пальцам-старателям, но остановился. Я не вправе, подумал он, муштровать чужих детей не должно, сказал он себе по зрелом размышлении.

— Смотри, Жан, вот как играют в эту игру.

Он тщательно объяснил малышу ее несложные правила, восхищенный тем, с какой готовностью тот их усваивал. Они сыграли первую партию, причем Хилари избегал случаев обойти Жана, хотел дать ему возможность выиграть, и, вне себя от радости, Жан выиграл. Но к концу второй партии он стал упускать благоприятные случаи прочертить нужную линию, и Хилари не выдержал:

— Не глупи, Жан. Если соединить эти две точки, у тебя получится еще один ящик, ты не можешь этого не видеть.

— Но я хотел, чтоб в этот раз выиграли вы, — сказал Жан, с надеждой глядя ему в лицо. Хилари должен понять, он этого не делает не потому, что глупый, — он хочет подарить выигрыш ему. Хилари принял подарок, и, намеренно проиграв, Жан провел третью и четвертую партии на удивленье ловко.

Но теперь игра наскучила Хилари.

— Хочешь посмотреть на свои новые перчатки? — спросил он.

— Да, хочу, — ответил Жан, но без особого интереса.

Новые шерстяные перчатки были темно-серые, но других Хилари найти не смог. Жан сказал «спасибо», послушно позволил померить их ему, показать, что они как раз впору, но для него самого они не шли ни в какое сравненье со слишком маленькими красными, которые он крепко сжимал в левой руке.

Исподтишка глянув на часы, Хилари увидел, что еще только четверть седьмого. Он стал вспоминать свое собственное детство, чем же он заполнял послеполуденные часы, если шел дождь, и только и представил, что рисование, загадочные картинки, конструктор, книжки-картинки — все то, чем занимались дети, которые были окружены заботой и получали много подарков. Потом ему пришло в голову и еще что-то.

— Хочешь, я расскажу тебе сказку? — предложил он.

— Ой, да! — загорелся Жан.

— А кто еще рассказывает тебе сказки? — ревниво спросил Хилари.

— Сестра Клотильда рассказывает нам про маленьких святых, — ответил Жан. — Я люблю сказки. — Он весь сиял в предвкушении удовольствия.

— Я не знаю сказок про маленьких святых, — сказал Хилари, изо всех сил стараясь вспомнить, что же радовало его самого, когда ему было пять. У меня жуткое чувство, что это был Винни-Пух, подумал он, но будь я неладен, если стану знакомить какого-нибудь ребенка с подобными причудами. И тотчас он задался вопросом, а так ли уж достойны оправдания родители, которые не позволяют своему ребенку смотреть картинки или книжки, не приемлемые для них самих из соображений эстетических… но тут Жан вывел его из задумчивости. Он нетерпеливо дергал его за рукав:

— Ну пожалуйста, расскажите!

С внезапным облегченьем Хилари вспомнил «Красную шапочку».

— В некотором царстве, некотором государстве, — начал он, — жила-была девочка… — Он рассказывал сказку, и, поглощенные ею и друг другом, они не отрывали друг от друга глаз.

Рассказывать Жану оказалось истинным удовольствием. Он слушал увлеченно, с явным, живым интересом. Всякий раз, как он чуял недоброе или пугался, его большие глаза становились еще больше, рука тянулась вслепую и хватала Хилари за рукав, и даже когда сказка кончилась, он не двинулся с места и задумчиво смотрел на Хилари.

— Что ты думаешь о сказке? — спросил Хилари.

— Мсье, а девочкин папа любил ее?

— О да, — заверил его Хилари.

— А мама?

— Конечно.

— Тогда почему они отпустили ее на встречу с волком?

— Но они не знали, что она его повстречает, — сказал Хилари, довольный столь явным свидетельством того, что, слушая сказку, малыш по-умному вникал в ход событий, — и потом папа ее разыскал, спас и в целости и сохранности вернул домой, к маме.

Жан уставился на стол, потом украдкой, искоса глянул вверх, на Хилари.

— А мои папа и мама любят меня? — требовательно спросил он.

— А как же, — в отчаянии сказал Хилари.

Жан поднял голову и уставился на Хилари, который не ответил, не сумел ему толком ответить. Они пристально смотрели друг на друга, каждый мучился на свой лад, и наконец малыш снова опустил глаза, уперся взглядом в стол.

Теперь я мог ему это сказать, подумал Хилари, теперь мог.

— Вы Армана знаете? — спросил Жан, все еще не поднимая глаз.

— Нет, — сказал Хилари. — А кто он такой, Арман?

Ответ не заставил себя ждать:

— Один раз в классную пришла сестра Тереза, увела Армана, а там его какой-то дядя ждал, а это его папа с фронта вернулся, и он увез Армана. — Жан так же робко, искоса глянул на Хилари и тотчас вновь опустил глаза. — Папа Люка вернулся из Германии и тоже забрал его с собой.

О, Господи, Господи!.. взмолился Хилари. Неужто кто-то рассказал ему… или он сам додумался? Может быть, это ничего и не значит. Может быть, это он просто поддерживает беседу. Будь она неладна, вчерашняя старуха, подумал он, это не по-людски, я же еще сам не знаю. Я не желаю быть связанным. Я и вообразить не мог, что способен на такую глубокую жалость, к какой меня уже вынудили. Я не смею позволить себе, чтобы это зашло дальше, пока не смею. Хилари поднялся и сказал:

— Мне пора уходить, Жан.

— Вы завтра придете? — чуть ли не потребовал ответа Жан.

— Если смогу.

— Возьмите мои красные перчатки, — настойчиво сказал Жан. Хилари, не глядя, протянул руку, скомкал их, сунул в карман и вышел.

Я потерял голову, сказал он себе, когда на обратном пути с трудом шлепал под дождем. Я знаю свой долг, я приехал сюда, готовый исполнить свой долг. Если бы малыш оказался моим сыном, я бы его забрал, если бы нет — оставил. Все должно было быть достаточно просто. В таком решении не может быть места чувству. Не чувство, а долг тут — ключевое слово, было и остается.

Я должен быть совершенно уверен в своем решении, ради Лайзы. Она хотела, чтобы я спас мое дитя, наше дитя, дитя нашей любви. А спасать жалкого сироту, который мне никто, не мой долг. Мне следует оберегать себя от эмоций. Мне не следует позволять себе снова потерять голову, даже если малыш мой.

Но если малыш мой, я должен забрать его, ради Лайзы, для нее всего важнее было, чтобы я спас наше дитя, даже важнее, чем остаться в живых. С внезапно охватившей его ревностью он задался вопросом: она любила дитя больше, чем меня?

Я знал ее как мою любовницу, подумал Хилари, я никогда не знал ее как мать моего ребенка. Неужели она обнаружила, что, когда родился ребенок, вместе с ним родился новый источник чувств и в заботах о ребенке могла обрести наивысшее счастье?

Но она заботилась обо мне, воскликнул он, и снова его пронзила ревность. Она все отдавала мне, а я — ей.

И как я смогу отдавать теперь, когда так нуждаюсь, чтобы отдавали мне? Я мог отдавать Лайзе. Наши отношения были совершенны, каждый давал и каждый получал соразмерно.

Потом он вспомнил мадам Меркатель, как она всматривалась в фотографию Лайзы. Неужели я отдавал, в неистовстве вопросил он, неужели отдавал? Разве я хоть когда-то был способен отдавать?

Наши отношения были совершенны, в отчаянии повторил он, каждый отдавал и каждый получал. Что имеет в виду эта дама, будь она неладна, когда говорит, будто у Лайзы материнское выражение лица? Никакое это не материнское выражение. Это удовлетворенная страсть. Я был тогда так невероятно счастлив. Уверен, это была удовлетворенная страсть.

Глава двенадцатая

Четверг и пятница

Утро четверга было иным — накануне вечером Хилари дочитал все, что привез с собой для чтения, и в магазине канцелярских принадлежностей неожиданно увидел полку с книгами, выставленными на продажу; это дало ему возможность провести там полчаса, перебирая книжки с таким видом, будто он решает, какую купить. На самом деле тут, в сущности, и выбирать было не из чего, и в конце концов, просмотрев пачку триллеров и любовных романчиков, столь явно банальных, что и читабельными не назовешь, он ушел с романом Доде, о котором ведать не ведал.

За обедом Мариэтт с гордостью сказала ему, мол, нынче вечером будет открыт кинематограф. Хилари чувствовал себя обязанным этой робкой старой женщине, разговаривал с ней предупредительно, к тому же надеялся, что их разговор помогает ему избежать бесед с чудовищным здешним патроном и его супругой.

— Как славно, — сказал он, изображая восторженную благодарность, а потом осознал, что и вправду благодарен, что впереди вечер, когда не будет необходимости поглощать драгоценную книгу в невыносимо унылом захудалом кафе.

В половине шестого он пришел в приют, и они с Жаном спустились к железнодорожному переезду, в кафе, а потом снова поднялись на холм.

Несмотря на всю боль и разочарование, эти два часа отличались от остальных его невыносимых дней. Ибо эти два часа ему следовало прислушиваться не к себе и своим реакциям, а к малышу. Следовало скрывать страх и скуку. Следовало стараться заинтересовать его и развлечь. Пытаться, чтобы встреча проходила весело, спокойно и ни в коем случае не образовалась брешь, через которую вдруг могли бы прорваться эмоции.

Более того, общество Жана его радовало. Ему ясно было, что большим запасом сил малыш не обладает: всякий раз при физическом рывке или взволновавшей его беседе он быстро выдыхался и потом сидел молча, устремив на Хилари взгляд своих огромных глаз, и при этом неизменно сжимал в руке красные перчатки. Но благодаря постоянным стараниям Хилари оказалось, что он бывает и веселым, а иной раз даже и остроумным.

Когда Хилари увидел, как часто мальчуган испытывает потребность передохнуть душой и телом, он забеспокоился, здоров ли Жан. Подумалось, что не создан малыш для жизни в сообществе, где от каждого неизменно требуется обладать запасом жизненных сил. Ему место на ферме, на природе, где возможно уклониться от строгого канона, где захочешь — бегай до устали, а захочешь — шлепайся наземь. Этого мальчугана в простецких грубого синего хлопка штанах и свитере он вообразил было как следует одетым, розовощеким, но спохватился, поспешил обуздать воображенье, стал придумывать очередную смешную историю, чтобы развеселить малыша.

В этот вечер перед уходом он, не дожидаясь вопроса, сам протянул руку за красными перчатками.

Вечером Хилари пошел в кинематограф. Пока он ужинал, сеанс начался, и он оказался там уже во время антракта, одного из тех неизбежных во французском кинематографе нескончаемых антрактов, которые удавалось вытерпеть только благодаря местным торговцам, рекламирующим свои товары. Но наконец свет пригасили и фильм продолжился.

Когда он был снят, неизвестно. Мерцание, пятна, трещины кинопленки наводят на мысль, что она из тех, которые не первый день возят в видавших виды жестяных коробках по провинциальным городкам и в каждом крутят один вечер в неделю в каком-нибудь захудалом кинематографе. В здешнем был слишком мощный усилитель звука, а звуковая дорожка этой ленты уже изрядно износилась и воспроизводила звуки с таким шумом, так искаженно, что Хилари лишь изредка улавливал, о чем там речь. Но особенно напрягаться, чтобы понять, и не стоило — слишком банальная и очевидная оказалась история. У некоего железнодорожника была темноволосая дочь. Был там возлюбленный — добропорядочный деревенский парень. Был и городской хлыщ.

Через все превращенья похоти и насилия, через предательство и крах к Хилари пробивался резкий вульгарный запах дешевых духов сидящей рядом женщины. Запах настолько сильный, что вплелся в саму ткань фильма.

Таким образом, вопреки отвращению, которое в нем вызывали эти вульгарные духи и вульгарный фильм, они в конце концов взбудоражили его. И фильм, и духи были так изготовлены, исходя из того, что сексуальное желание — необоримая сила и что людям могло нравиться вести жизнь, цель которой — удовлетворение его. Но, когда Хилари сидел в одиночестве в этом темном зале, он ощутил не само по себе сексуальное желание, но не до конца осознанное желание, чтобы какая-нибудь страсть, столь же всепоглощающая, каким, как он знал, бывает сексуальное желание, заполонила его опорожненную душу и оказалась удовлетворена.

Существовала, однако, некая преграда, которую предстояло преодолеть, мука, которую предстояло претерпеть…

Фильм закончился, зажегся свет, а ему все еще не удалось разобраться, о какой же целительной страсти могла идти речь.

В пятницу утром он вновь заглянул в магазин канцтоваров и купил детектив.

В пятницу днем заперся у себя в номере и напряженно трудился над главой для книги о критике, которую начал писать еще до отъезда из Англии.

Воздух в этот день был тяжелый, удушливый, словно собиралась гроза, и когда он поднимался на холм, его охватило тревожное нетерпенье. Он уже не хотел больше следить за распорядком своих дней; намеренно беспечно пускал их по воле волн, а знакомая рутина не радовала его и не возмущала. Лишь нынче вечером, когда кожу пощипывало от предчувствия неизбежной грозы, он ощущал, что вскоре кто-то непременно что-то с ним сотворит — поднимет сеть, которая опутывала его такими сложными путами.

Когда же он привел мальчугана обратно в холл, там ожидала сестра Тереза.

— Мать-настоятельница хотела бы вас видеть, — сказала она сурово, и у Хилари екнуло сердце; предчувствуя недоброе, он последовал за ней.

Мать-настоятельница опять сидела за письменным столом.

— Благодарю, что пришли, мсье, — сказала она и, когда сестра Тереза вышла из комнаты, жестом предложила ему сесть.

— Боюсь, сестра Тереза не очень меня жалует, — сказал он с неловким смешком.

Мать-настоятельница подняла на него глаза, словно он нарушил ход ее мыслей. Потом учтиво, эхом отозвавшись на его смешок, пояснила:

— Нет, не в том дело, что она вас не жалует, она ревнует.

— Ревнует? — повторил Хилари. — Вы полагаете, она ревнует Жана?

Монахиня призадумалась было — похоже, попытаться объяснить свои соображения ей оказалось и непривычно и нелегко.

— Нет, я думаю, это не совсем так, — сказала она. — Но, когда опекаешь детей, как опекаем мы, их невозможно не возлюбить, только не каждого самого по себе, а всех вместе, как некое единое целое. И потому, если одного из детей выделяют, как Жана всю нынешнюю неделю, это невольно вызывает обиду за остальных детей.

— Надеюсь, она не станет вымещать обиду на Жане, — забеспокоился Хилари.

— Ну что вы, — возмутилась мать-настоятельница. — Сестра Тереза очень хорошая женщина.

Она нерешительно перебирала четки, словно ей никак не хотелось начинать разговор, ради которого она, в сущности, и просила Хилари прийти.

— Ох, пока не забыла, — с внезапным облегченьем вырвалось у нее. — Мсье Меркатель просил меня кое-что вам сказать. Он боится, как бы вы не подумали, будто он повел себя по отношению к вам невнимательно, но последние несколько дней его матушка прикована к постели, а их служанка по вечерам уходит домой, и он не может оставить матушку одну.

— Надеюсь, у мадам ничего серьезного, — сказал Хилари, испытывая облегченье оттого, что будет избавлен от необходимости вновь предстать перед судом, в глазах которого, как он чувствовал, он уже прежде сам осудил себя.

— У нее артрит, — сказала мать-настоятельница. — В сырую погоду ей часто приходится лежать. Мсье Меркатель просил также передать вам, что они оба надеются, что до вашего отъезда вы еще с ними повидаетесь.

Она помолчала, а ее пальцы тем временем, не переставая, перебирали четки.

— Слова мсье Меркателя возвращают меня к тому, из-за чего я просила вас зайти. Насколько я понимаю, раз вы до сих пор ничего не сказали мне о своем решении относительно малыша Жана, я полагаю, вы еще не уверены, что он ваш пропавший сын.

— Совершенно верно, ma mère.

— Помните, когда вы впервые пришли ко мне, я сказала, что вы должны быть твердо уверены в своем решении, поскольку вы не католик, и вы сообщили мне, что ваш сын при всех условиях будет воспитан как католик? Это так?

— Да.

— С тех пор я много думала об этом. Я советовалась с отцом Людовиком, нашим духовником и очень хорошим человеком. Я продолжаю молиться, чтобы Господь направил меня на верный путь. — Она склонила голову, и Хилари с удивлением подумал, что впервые с тех пор, как познакомился с ней, она предстала перед ним не как глава приюта, но как духовное лицо. — Я убеждена, что будет правильно, если вы возьмете это дитя, — сказала она.

— Даже если это не мой сын? — Хилари не верил своим ушам.

— Послушайте, мсье, если вы не знаете, ваше это дитя или нет, как же вы сумеете разобраться с любым другим малышом? Ваш инстинкт никак не отозвался на этого малыша. Вы, разумеется, расспрашивали его и пытались узнать все, что он помнит, но, как и следовало ожидать, он не вспомнил ничего, что могло бы вам помочь. Если он не ваше дитя, если вашему собственному малышу еще предстоит найтись, вы все равно никогда не узнаете, ваше это дитя или нет.

— Другой малыш может в самом деле что-то вспомнить. Или будет так похож на мою жену, что я просто не смогу не быть уверен, что он мой сын.

— Время не стоит на месте, — сказала монахиня, — и любой малыш с каждым днем помнит все меньше. Не знаю насчет вашей жены, но с вами у малыша Жана, безусловно, есть нечто общее.

— Не могу я взять чужого ребенка, — горячо возразил Хилари. — А вдруг потом найдется мой собственный.

— Но он не найдется, — сказала монахиня. — В этом не может быть никаких сомнений. Если этот малыш не ваш, своего вам уже не найти.

— Так и Пьер сказал, — вырвалось у Хилари.

— Пьер?

— Мой друг, мсье Вердье, — объяснил Хилари, — тот, который первым написал вам.

— А, да. Из его письма я поняла, что он провел самый тщательный розыск вашего сына и что единственно подходящим он полагает малыша, который находится сейчас здесь у нас. Если он не ваш сын, найти вашего сына вне человеческих возможностей. И поскольку я убеждена, что он будет воспитан в нашей вере, я была бы чрезвычайно довольна, если бы вы пожелали признать этого малыша своим сыном.

— Почему? — резко спросил Хилари. — Почему вы так жаждете, чтобы я его взял?

Мать-настоятельница минуту-другую внимательно смотрела на него, потом ответила:

— На то есть много причин. И первая — мне очень вас жаль. Мне кажется, вы растерянны и нуждаетесь в поддержке. Я не хотела бы лишить вас этой поддержки.

— Не желаю, чтобы меня жалели, — упрямо прошептал Хилари и вдруг ощутил, что хочет этого, хочет больше всего на свете.

Она продолжала говорить, а он ошеломленно слушал.

— Кроме того, если бы вы взяли Жана, я была бы рада не только за вас, но и за него самого. Он не из тех мальчиков, к которым мы привыкли, и, я полагаю, ему требуется не то воспитание, какое мы были бы в состоянии ему дать.

— Что вы хотите этим сказать?

Казалось, монахиня не находит слов, чтобы объяснить ему сказанное.

— Видите ли, Жан — умный мальчик, мсье Меркатель о нем очень высокого мнения. Он, вероятно, говорил вам это. Но Жан умен на иной лад, чем другие наши мальчики, и его склад ума никак не поможет ему в тех профессиях, какие мы способны предложить нашим воспитанникам. Как я, по-моему, уже говорила вам, наших лучших мальчиков мы хорошо готовим к их будущим профессиям, и большинство будет устроено в жизни лучше, чем они могли бы надеяться. Но малыш Жан… у него другой ум. Он мог бы стать учителем или… или писателем, как вы, мсье, — закончила она с облегченьем.

— Но разве, если он останется у вас, у него нет иного будущего, кроме как стать ремесленником? — не согласился с ней Хилари. — Разве, к примеру, ваших мальчиков не усыновляют?

По лицу монахини скользнула кривая улыбка.

— Да, кое-кого иногда усыновляют местные фермеры, если им нужна рабочая сила, а их собственные сыновья переселились в города. Но кому может понадобиться такой хлипкий мальчуган?

Неожиданно для самого себя Хилари пришел в ярость. Никакой Жан не хлипкий, вскричал он в душе, разве что тощий, и каждому видно, он стоит сотни этих «других» неотесанных здоровяков. И, так или иначе, даже если он хлипкий, чья тут вина?

Но мать-настоятельница заговорила снова:

— Буду с вами откровенна, мсье. У меня есть обязательства не только перед этим малышом, но и перед приютом в целом. Я уже говорила вам, что мы очень бедны и полностью зависим от благотворительных взносов. По нашим правилам каждого ребенка нам отдает на попечение его родитель, родственник или покровитель и обязуется оплачивать часть его содержания, хотя бы и самую незначительную. Мы не жалеем, что приняли малыша Жана, и я не думаю, что совершила ошибку. Но я не могу скрыть от себя, что, оставляя его у нас, лишаю места какого-то другого ребенка, у которого на него больше прав, и потому, если я вижу, что у Жана есть шанс обрести хорошую семью и при этом еще сохранить свою веру, упустить такой случай с моей стороны значило бы пренебречь своим долгом.

Хилари был вне себя. Вне себя оттого, что благотворительность приходится взвешивать на весах, и еще оттого, что мать-настоятельница готова так хладнокровно отдать малыша, к которому, как Хилари, сам не зная почему, чувствовал, она испытывает особую приязнь. Он хотел бы горько упрекнуть ее за ковырянье в носу, и неотмеченные дни рожденья, и прогулки, во время которых детям ни разу не показали поездов. Хотел бы обвинить в том, что она не испытывает тех чувств, какие надлежит испытывать монахине, на попечении которой находится приют.

— Все это весьма разумно, ma mère, — сказал он. — Когда бы вы хотели, чтобы я сообщил вам о своем решении?

— Я надеялась, что малыш вам полюбился… — нерешительно произнесла мать-настоятельница. Фраза повисла в воздухе, и Хилари пропустил ее мимо ушей.

— Я дам вам знать о своем решении в понедельник, — сказал он.

Почему именно в понедельник, он сам не знал, но повторил еще тверже:

— Да, вы получите определенный ответ в понедельник.

Потом встал, обменялся с ней рукопожатием и вышел.

Вот так-то оно, размышлял Хилари, спускаясь с холма. Все уже ясно, все решилось без меня, и жизнь уже пошла-поехала сама собой.

Думать об этом больше нет толку. И никакого выбора у меня теперь нет. Лучше отдавать себе в этом отчет.

Наверное, я назвал понедельник, чтобы оставить себе некую иллюзию выбора. В понедельник будет неделя как я здесь; к понедельнику самое время принять решение.

Итак, прекрасно, в понедельник я поведу Жана на нашу обычную прогулку и скажу ему. (Но хотел бы я знать, что я ему скажу, и что скажет он?) Потом я скажу матери-настоятельнице, что решил его взять. Она человек воспитанный и не станет возражать против молчаливой договоренности, будто это мое собственное решение.

В тот же вечер Жана не уведешь, будет слишком поздно. (Интересно, о чем он станет думать, лежа в последний раз в своей жесткой железной кровати?) Утром я приду за ним и поведу его на поезд, уходящий в Париж. Представляю, в какое радостное возбужденье придет малыш. Я сниму номер в отеле. Непременно разыщу Пьера. Наши отношения восстановятся.

В Париже мы окажемся во вторник. В среду мне надо будет пойти в посольство. Там предстоят разные формальности; ребенка надо вписать в мой паспорт. Все это требует времени. На отъезд в Англию раньше пятницы лучше не рассчитывать.

Еще вопрос денег. Следует узнать, сколько я должен в отеле.

Надо ли перед отъездом купить малышу одежду?

Я должен буду привезти его в свою квартиру. Позвонить Джойс.

Возможно, Джойс сразу же заберет его к себе. Если я на ней женюсь, не придется везти его к матери до того, как мы окажемся под защитой нашего брака.

Если я дам волю чувствам, я смогу представить его рожицу, когда, крепко обняв, стану рассказывать ему, что наконец-то приехал его отец и уже никогда его не отпустит. Смогу представить, как поведу его в зоопарк, накуплю ему игрушек, буду подтыкать одеяло перед сном… О Господи! Не дам я волю чувствам, вскричал он в душе, мне нужно быть сейчас деловым. В понедельник я ему скажу, во вторник повезу в Париж, и, по крайней мере — с облегченьем вздохнул он, — по крайней мере, конец моему пребыванию в этом пустынном, безотрадном городе.

Когда он дошел до отеля, гроза еще не разразилась.

Впервые со дня приезда Хилари остановился в холле перед застекленной конторкой.

— Будьте любезны, мадам, подготовьте мой счет по сегодняшний день, он мне нужен к вечеру.

Синие глаза вспыхнули безмерным любопытством, напряженно нацелились ему в лицо.

— Мсье нас покидает?

— Не тотчас, — холодно ответил Хилари. — Но я уже какое-то время живу у вас и, естественно, хотел бы знать, сколько вам должен.

— Извольте, — столь же холодным тоном ответила она, и пока он шел по холлу, направляясь в кафе, он чувствовал, как его спину сверлит ее враждебный взгляд.

Он сел за столик, поставил перед собой коньяк и углубился в детектив. Книжка была написана на своеобразном сленге, пожалуй, некоем французском подобии языка Деймона Рениона, и Хилари был способен читать ее лишь медленно — приходилось переводить каждый абзац на американский язык. Все это время люди входили в кафе, выходили, а он ничего не замечал, занятый своим делом, и при этом жаждал, чтобы разразилась гроза и можно было наконец вздохнуть полной грудью.

Внезапно его сотрясло необоримое желание, уже испытанное накануне вечером в кино. И вновь на плохо освещенном экране замелькали нечеткие кадры, послышались неразборчивые слова, произносимые сиплыми голосами, подкрался всепроникающий запах дешевых духов… неужто не почудилось и он и вправду сейчас здесь, этот запах? Хилари метнул взгляд вверх — у стола стояла молодая женщина.

Он увидел высокую грудь, выпирающую из белой блузки с глубоким декольте, увидел золотые блестящие волосы, и влажный рот, и призывный взгляд карих глаз. Он пристально смотрел на нее, и ему чудилось, он ее узнает.

— Меня просили вручить вам счет, мсье, — сказала она.

Он все смотрел на нее и молчал.

До него не сразу дошел смысл ее слов.

— Простите, мадам, мою тупость и удивленье, — сказал он наконец, вставая со стула. — Похоже, я был в полусне, но у меня такое чувство, будто я вас уже встречал.

Она несогласно помотала головой.

— Я только приехала, — объяснила она. — Я племянница мадам Леблан и иногда приезжаю из Парижа на субботу-воскресенье навестить тетушку.

— Я — Хилари Уэйнрайт, — сказал он. — Позвольте узнать ваше имя?

— Нелли, — ответила она, с улыбкой глядя ему прямо в глаза.

— Не окажете ли мне честь, Нелли, выпить со мной по рюмочке?

— Это было бы замечательно, но сегодня, увы, невозможно, — огорченно ответила она. — Меня ждут дядя с тетушкой.

Неотвязный запах дешевых духов и необоримое желание, испытанное в кино, слились воедино.

— Тогда завтра? — решительно спросил он.

— Это, пожалуй, можно будет устроить, — согласилась она. Тут же быстро оглянулась и сказала: — Мне пора, не то они станут меня искать и придут сюда. Au revoir. — Она протянула ему руку, и он ощутил в ладони трепыханье ее пальцев. Он глубоко вздохнул. Она тотчас выдернула руку и быстро пошла прочь из комнаты; дверь за ней захлопнулась, эхом отозвался первый раскат грома приближающейся грозы.

Глава тринадцатая

Суббота

Наутро, когда Хилари вспомнил наконец о представленном ему счете, он пришел в ужас.

Высокая цена не входящей в обычное меню еды, которая была названа ему вначале, не имела ничего общего с этой чудовищной суммой. Получалось, что вся еда, которую ему подавали со дня приезда, была за дополнительную плату, причем запредельную. Однако он прекрасно понимал, что теперь уже ничего не поделаешь. Желая утаить даже от самого себя, что нет в обычном теперешнем меню отеля тех соблазнительных блюд, которые ему подавали, он предпочитал не спрашивать о цене каждого.

Теперь, с карандашом и бумагой в руках, он постарался прикинуть, как у него с финансами. Наконец подсчитал, что к понедельнику у него останется довольно денег, чтобы вернуться в Париж вместе с Жаном и скромно прожить там те несколько дней, которые потребуются, прежде чем они смогут уехать в Англию.

И тут же подумал: какой же я глупец! Раз я окажусь в Париже, меня устроит Пьер. Можно, конечно, ни о чем не тревожиться. И, выходит, нет необходимости отказывать себе в бифштексе и коньяке, со стыдливым облегченьем подумал он; в оставшиеся дни буду по-прежнему сладко есть, а потом, раз я окажусь в Париже, все у меня будет в полном порядке; он встал, оделся и спустился в кафе.

В это утро ему трудно было усидеть за столиком, не поднимая глаз от книги. Он то и дело быстрым взглядом окидывал комнату, чтобы удостовериться, что никто не прошел незамеченный. Но не было никого, только Мариэтт носилась взад-вперед — из кухни и обратно. Время от времени из кухни, шаркая, выходил Patron, с надеждой устремлял взгляд на Хилари, но тот мигом опять уставлялся в печатную страницу, и, потерпев неудачу, хозяин удалялся восвояси.

После грозы день был ясный, и явно стоило пройтись по свежему прохладному воздуху. Но он по-прежнему сидел за столиком, оправдывая себя тем, что ему необходимо работать над статьей. Вряд ли на это достанет времени, когда на его попечении будет Жан. А вернуться сейчас в свой номер и писать там невозможно: Мариэтт не сумеет закончить уборку. Лучше принести свои записи в кафе, тут ему никто не помешает.

Она появилась, когда он прождал уже полчаса, делая вид, будто пишет. Кроме них в кафе никого не было. Он вскочил.

— Доброе утро, мадам, — сказал он. — Теперь, надеюсь, вы не откажетесь со мной выпить?

— Да я вот Люсьена ищу, — ответила она, нисколько не заботясь, чтобы ее ответ звучал правдоподобно. — Нет, сейчас никак не могу принять ваше предложенье. Но если вы это всерьез… — Она облокотилась о стойку, откровенно выставляя себя ему напоказ.

— Безусловно, всерьез. Когда?

— Встретимся вечером в половине восьмого за углом у второго фонаря, — сказала она, и ему почудилось, что уж слишком бойко (похоже, не впервой) слетело с ее уст это место свиданья.

— Буду ждать, — сказал он, и она быстро вышла из кафе, а в дверях улыбнулась ему через плечо, и теперь, когда уже не к чему было притворяться перед самим собой, будто ему совершенно необходимо писать, он отправился пройтись по городу.

Вечером, спускаясь с малышом по холму, он чувствовал себя всесильным. Совсем как в детстве, когда ему доверяли тайну и он знал, что в некое определенное мгновенье ему будет дано ее раскрыть, и уж в этот миг он станет источником всепоглощающей радости. Ни за что на свете не выдал бы он тайну раньше времени, ибо сейчас, в ожидании того благословенного мига, он испытывал полузабытое, однако восхитительное ощущенье.

Тем самым, благодаря его приподнятому настроению, нынешняя встреча оказалась веселее, оживленнее, счастливее всех предыдущих. Они говорили об Африке, и Хилари рассказывал ему о поющих статуях Мемнона, о крокодилах, которые приплывают на зов чернокожих, о забытых римских городах, неожиданно обнаруженных среди песчаной пустыни. Они говорили о поездах, и Хилари рассказывал о транссибирском экспрессе, что идет от Харбина до Москвы две недели, о спальных вагонах и вагонах-ресторанах, о канатной дороге и фуникулере. Они говорили о детстве Хилари, об игрушках, которые были в его детской, — о коне-качалке, о трехколесном велосипеде, о роликах, о вигваме — ибо с какой стати теперь умалчивать обо всем этом? Теперь можно забыть об осторожности и осмотрительности. Впервые с тех пор, как он оставил Лайзу в Париже и уехал, он испытывал удовольствие, не задумываясь о своих прошлых и предстоящих страданиях.

— У меня был лев, и, когда его заведешь, он ходил, — сказал Хилари малышу. — Я делал так, чтоб он вышел из вигвама, и принимался в него стрелять из лука стрелами. Если попадал, я его перевязывал и изображал, будто он стал ручным и дружелюбным — уж очень обрадовался, что я ему помог.

Малыш спохватился, словно вдруг что-то вспомнил. Он аккуратно положил на стол красные перчатки и стал шарить в своем комбинезончике.

Хилари прервался.

— В чем дело, Жан? — спросил он.

— У меня тоже есть игрушка, — сказал он. — Хотите посмотреть?

— Конечно, хочу.

Малыш как безумный рылся в драном кармане и наконец вытащил маленького перевязанного безголового лебедя; до того Хилари видел его на сером одеяле, где лебедь валялся среди осужденной кучки.

— Вот моя игрушка, — выпалил он и внимательно посмотрел в лицо Хилари.

— Я принесу тебе игрушку получше, — чуть не вырвалось у Хилари, но вслед за тем он с удивлением осознал, что остановила его обыкновенная учтивость. Как странно, подумал он, учтивость, с какой я обошелся бы со взрослым человеком, взяла верх над моим естественным желанием дарить малышу.

Мальчик ждал слишком долго. Рука сжала отвергнутую игрушку. Хилари заметил, что у него дрожат губы, и с огромным уважением услышал слова:

— Он мне все равно нравится.

— И мне, — поспешно сказал Хилари. — В детстве у меня в ванне плавал совсем такой же.

— Правда? — недоверчиво спросил мальчик. Он раскрыл ладонь и с сомненьем посмотрел на изувеченного лебедя. — Ваш тоже был без головы?

— Да, но я все равно очень его любил.

Жан ласково улыбнулся.

— Я люблю своего лебедя как никого на свете, кроме Роберта.

— А Роберт хорошо к тебе относится?

— Очень даже, — рассудительно произнес Жан. Казалось, он напряженно думает, потом прибавил: — Роберт говорит: я люблю его больше всех на свете.

— Вот оно что, — сказал Хилари с облегченьем, однако, как ни странно, не без ревности к этой любви-взаимности, которую способен был предложить Жану Роберт.

— Сестра Клотильда забрала моего лебедя, — продолжал малыш, — а Роберт достал его из шкафа и отдал мне.

Хилари понял, что при такой уверенности Жан зачислил Роберта в свои защитники. И тут его осенило:

— Ты сестру Терезу любишь? — спросил он. — И сестру… как ее имя?.. сестру Клотильду?

— Нет, — равнодушно ответил Жан, в эту минуту он водил лебедя по столу.

— А кого-нибудь в приюте любишь? — допытывался Хилари.

— Наверно, нет, — сказал Жан, все еще поглощенный лебедем.

— А меня любишь? — хотелось ему спросить, но он не решился. Как было бы славно, если б он меня любил, вдруг подумал Хилари, и сентиментальные мечты, от которых он так старался избавиться, вновь завладели им, представилось, будто тоненькие руки обхватили его за шею, бледное холодное личико прижалось к его лицу, а потом представились другие руки и другое лицо, и он сказал решительно:

— Ну, тихонько забери лебедя. Пора отправляться домой.

Ему долго пришлось дожидаться ее за углом под вторым фонарем.

— Не смогла освободиться раньше, — сказала она, взяв его под руку и прижавшись к нему. — Да и негоже мне было приходить первой. Что люди подумали бы, если б увидали, что я жду кого-то на улице? — Она засмеялась, взмахнула головой, волосы коснулись его плеча, и он опять услышал дешевый, вульгарный запах.

— Куда бы вам хотелось пойти? — спросил он, а рука его меж тем крепко вцепилась в ее запястье.

Она пожала плечами.

— Обычно я хожу в кафе Дюпон. Оно тут самое лучшее, в этом городе-морге.

— Так идемте туда, — согласился Хилари, и она повела его глухими закоулками, пока они, наконец, не вынырнули в разбомбленном центре города, и тогда направились по нему.

— Вы часто сюда приезжаете? — учтиво спросил Хилари, чтобы хоть как-то погасить растущее возбужденье.

— Примерно раз в месяц. Видите ли, я живу в Париже и могу там достать кой-что, с чем тут большие трудности, — сигареты, кофе и прочее в этом роде. Тетушка всегда этому радуется и взамен дает мне сыр, масло, яйца — в Париже такими продуктами нипочем не разживешься. Ну а благодаря ей я обхожусь совсем неплохо.

От столь явного свидетельства морального упадка ему опять стало тошно, однако на сей раз оно лишь разожгло его вожделенье. Чем ниже на его взгляд оказывалась ее мораль, тем желанней она становилась.

— Каковы ваши занятия в Париже?

— У меня шляпный магазин на бульваре Малерб. Называется «Нелли» — поперек всей витрины так прямо золотом и написано. Покупатели в моем магазине самые что ни на есть шикарные. Может, вам тоже придет охота зайти ко мне и купить шляпу жене?

Хилари чувствовал, она клонится к нему все ближе, пытается увидеть в лунном свете его лицо.

Но ее вопрос он пропустил мимо ушей. И в свою очередь поинтересовался:

— А вас и вправду зовут Нелли?

— При крещении меня нарекли Эулалией, — с громким смехом сказала она, — но, когда я завела свое дело, пришлось подобрать другое имя. Американские имена ведь такие шикарные, верно?

— Оно вам подходит, — согласился он. В эту минуту они уже входили в кафе в новой части города, именно такое, как ей и должно было прийтись по вкусу, подумал Хилари. Мебель поддельного красного дерева так и слепит, блестит посеребренная посуда, в углу надрывается радио, и компания молодых людей в бордовых пиджаках и галстуках-бабочках в крапинку приветствует ее чересчур фамильярно, совсем не как просто старую знакомую.

Тут царил дух, который был ему особенно отвратителен, и однако отвращенье к месту, куда его привела Нелли, и к здешней публике вновь обострило его желание.

Чем низкопробней и вульгарней, чем более плотоядным животным она могла оказаться, тем уверенней он был бы, что его вожделенье никоим образом не будет освещено чувством. Он приглядывался к ней с презрительным восхищеньем, пока она пила его бренди и болтала с молодыми людьми о предстоящих на следующей неделе велосипедных гонках, путь которых проляжет через А…

Они оживленно болтали, а Хилари тем временем размышлял о странных превращеньях красоты парижанок, такой загадочно пикантной в молодости, однако воистину коварно бесстыжей в среднем возрасте, и о том, до чего редко удается наблюдать их, как он — Нелли, в краткий миг перехода из одной стадии в другую.

А та наконец вспомнила о его существовании.

— Что-то вас совсем не слышно?.. Мсье — англичанин, — с гордостью объявила она окружавшим ее молодым людям.

— Ваш первый, Нелли? — лукаво спросил один из них.

— Ну что за вопрос! — сказала она и громко захохотала, отчего под шелковой блузкой заколыхалась ее полная грудь.

Хилари встал из-за стола.

— Идемте, Нелли, — сказал он.

— Уже? — надулась было она, потом заглянула сбоку ему в лицо и сказала:

— Ну хорошо, идемте. До свиданья всем!

— Вы в цирк завтра идете? — крикнул кто-то ей вслед.

Цирк, обрадовался Хилари, значит, я смогу повести Жана в цирк!

— Пошла бы, если кто-нибудь меня пригласит, — вызывающе откликнулась Нелли, и под хор непристойных приглашений они вышли из кафе.

— Надо возвращаться, не то мои хватятся, — сказала она, надев пальто.

— А это имеет значенье?

— Да, имеет. Понимаете, мой муж все еще военнопленный — Бог весть, когда он вернется, и, если тетушка что-нибудь про меня узнает, с нее станется ему сказать, и тогда он может лишить меня довольствия.

— Итак, вы замужем.

Она пожала плечами.

— С тех пор, как его нет дома, прошло больше пяти лет. А ведь женщине надо жить нормальной жизнью.

Хилари молчал, и, желая привлечь его внимание, она подергала его за локоть и прибавила с беспокойством:

— Не подумайте, будто я неразборчива. Взять, к примеру, бошей — они чего только мне не сулили, но я не согласилась. Нет, сказала я, я не из тех, кто спит с немцами. И, можете мне поверить, никогда я с ними не спала.

Лжет она, чуть ли не ликуя, подумал Хилари. И с немцами она спала, грязная сука, и со всеми прочими, у кого было чем ей заплатить.

Они шли в эти минуты мимо разбомбленного храма, Хилари вдруг дернул ее в тень дверного проема, лишенного дверей, прижал всем телом к твердой каменной стене, сунул язык меж губами и с облегченьем, с жадностью упивался влажным лоном ее губ.

Наконец он оторвался от них, с глубоким удовлетвореньем вздохнул, чуть ли не простонал. Медленно повел руками по ее телу, и под его прикосновеньями ее забила дрожь. Он совсем потерял голову, вновь впился в ее губы, и она прильнула к нему, говоря своим телом, что ее желанье сровни его.

— Возвращаемся в отель, — хрипло прошептал он, прервав поцелуй. — Вы сможете пройти ко мне в номер.

Она подняла руку, погладила его по щеке и, прижавшись к нему, прошептала:

— Не могу я.

Он оттолкнул руку, прижал к ее боку.

— Почему не можешь? — резко спросил он. — Ты должна. Я хочу тебя.

— Не будь ко мне жесток, — ее губы были совсем близко к его лицу, он ощущал ее тошнотворно-сладкое дыхание. — Ты же чувствуешь, я хочу тебя, но рядом со мной спит тетушка, и, если выйду, она услышит. Ты не представляешь, как она меня сторожит.

— Но ты мне нужна. — Он обернулся назад, к темным глубинам разрушенной церкви, и вновь — к Нелли: — А почему не здесь? Сейчас? — прошептал он.

Она рванулась от него.

— Как вы могли такое предложить? — с гордым возмущеньем воскликнула Нелли. — Я что, цыганка?

— Но я хочу тебя, — в отчаянии настаивал Хилари. — Ты разве не хочешь?

— Но так непристойно. — И прибавила еще разгневанней: — Да к тому же в церкви! За кого вы меня принимаете.

Итак, она хочет строить из себя даму, утомленно подумал он. Хочет, чтобы я делал вид, будто влюблен в нее, льщу ей, предан, уважаю. Она отказывается играть в моей комедии, желает, чтобы я паясничал в ее.

Он вдруг ощутил усталость и отошел от нее, прислонился лбом к холодной каменной стене, хотелось только остаться одному и уснуть, ничего не решать, ни о чем не помнить.

— Вы в цирк меня завтра поведете? — с беспокойством бросила она ему вслед.

— Что? — он устало выпрямился и медленно направился к ней. — Что ты сказала?

— Вы в цирк меня завтра поведете? — взволнованно повторила она.

— Поведу тебя? Тебя? — Он засмеялся, хотя ему нисколько не было смешно. — В котором часу там завтра начало?

— Есть представление в три, — поспешно ответила она, — но в это время я не смогу, мне надо выйти с тетушкой. Потом есть второе представление, в половине восьмого. К нему я вполне могла бы освободиться. А потом можно было бы пойти на ярмарку, и ты бы выиграл для меня всякие призы, ты наверняка хорошо стреляешь. Все англичане хорошо стреляют. Ну, скажи, что поведешь меня, да? — Она подошла поближе, задрала голову и зазывно улыбалась, глядя ему прямо в глаза.

Но он думал не о ней.

— Значит, тут и ярмарка есть, — произнес он задумчиво.

— Ну конечно. — Ей это уже начинало действовать на нервы. — Так ты поведешь меня или нет?

Как жаль, что нет представления около шести, думал он, но тут спохватился, вспомнил о существовании Нелли.

— Да, разумеется, я бы рад тебя повести, — сказал он поспешно, — но, боюсь, к половине восьмого я освободиться не успею.

— Что ж, если ты не хочешь, мне ничего не стоит найти другого, кто с удовольствием пойдет со мной, — сказала она, повернулась к нему спиной, вынула из сумочки помаду и стала красить губы.

— Нелли, я правда хочу тебя повести, — взмолился он. — Но в здешнем приюте малыш, которого я должен навестить. Это малыш моего старого друга. Я освобожусь от него не раньше половины восьмого.

— Могли бы, конечно, освободиться от ребенка и чуть раньше, если б только захотели, — холодно сказала Нелли, захлопнула крышку пудреницы, сунула в сумку и пошла прочь.

Он поймал ее, схватил за плечи и резко повернул лицом к себе.

— Ладно, — сердито пообещал он. — В половине восьмого я тебя там встречу. Где это?

Она сказала, и, пока он шел рядом с ней, не в силах связать двух слов от гнева и неотступного желания, из головы у него не шла одна мысль: а ведь цирк не настолько далеко, чтобы сперва нельзя было повести туда Жана.

Глава четырнадцатая

Воскресенье

Итак, назавтра Хилари повел Жана на ярмарку.

Вначале ему пришло на ум, что можно было бы попросить разрешения взять мальчика на дневное представление, ведь сегодня воскресенье и занятий наверняка не будет. Потом подумал: нет, я не в таком восторге от цирка, мне не выдержать его дважды в один день. В конце концов, Жан ничего про это не знает, а ярмарка уже сама по себе несказанное удовольствие. Спустя некоторое время можно будет сколько угодно ходить в разные цирки — и Бертрана Миллса, и Королевский турнир, и к Мадам Тюссо, и на представления для детей.

— Посмотри, папа, посмотри, — горячая маленькая ручка ухватится за его пальто, большие глаза будут лучиться от возбужденья. Да, потом времени будет сколько угодно.

— Сегодня днем мы поезда смотреть не станем, — сказал он, когда они спустились со ступеней, в глазах Жана выразилось отчаяние, а Хилари, сердце которого готово было разорваться, поспешил прибавить: — Но мы займемся чем-то поинтереснее.

— А что это такое, мсье, скажите?

— Вот погоди и увидишь. Это нечто замечательное, но, — вспомнил он, — чтобы у нас было довольно времени, нам надо поторопиться, — и он взял малыша за руку и быстро зашагал к пустоши на окраине города, где разместился цирк.

Цирк оказался куда больше, чем Хилари предполагал.

Раскинутый посредине шатер был громадный, и вокруг него теснились караваны, балаганы, качели, чертовы колеса — все ярмарочное великолепие.

— Ой, что это? — воскликнул Жан, когда они подходили, а навстречу им неслись звуки медных инструментов и шум возбужденной толпы.

— Это цирк, — с гордостью сказал Хилари, и малыш повторил:

— Цирк! — и побежал рядом с Хилари, на его бледном личике восторг.

— Животных посмотрим? — предложил Хилари, и мальчик кивнул, онемев от изумленья. Они прежде всего зашли под тент, где в стойлах стояли лошади, крохотные угольно-черные шотландские пони, пегие кони с плоскими спинами, белые лошади с развевающимися гривами и хвостами, бледные арабские скакуны в крапинку, и Жан то и дело в неистовом восторге хватал Хилари за руку.

Потом они пошли смотреть обезьян и львов, и наконец, одинокого слона, который принимал у зрителей монеты и, послушный долгу, отдавал их смотрителю. Несколько минут они стояли и не сводили с него глаз, потом Жан вдруг отпустил руку Хилари и выступил вперед. Хилари тоже было двинулся, увидел, что Жан вытащил из кармана скомканные красные перчатки, положил в ищущий хобот слона, увидел, как слон неопределенно помахал в воздухе этим удивительным подношеньем, а потом, как и все прочее, положил в руку смотрителю.

Тот подошел к ним и предложил вернуть перчатки.

— Смотри, Жан, ты разве не хочешь получить обратно свои перчатки? — спросил Хилари, но малыш крепко прижался к нему и помотал головой.

— Хочу, чтоб остались у слона, — и он стал тянуть Хилари в сторону от искушавшего его свертка.

Как похоже на Лайзу, невольно подумал Хилари; он не противился, когда малышу захотелось увести его от слона, а потом был поражен, почему все-таки он так подумал? Причиной послужил не сам по себе поступок, необыкновенное великодушие, скорее заключенная в нем искупительная жертва: отдать то, что тебе дороже всего, чтобы иметь право сохранить счастье. Он вспомнил сейчас, что Лайза всегда боялась счастья, ей всегда чудилось, будто завистливые боги только и ждут, как бы отобрать его у тебя. Потом он решил, что, пытаясь понять поступок малыша, перемудрил — не было в нем ничего иного, кроме прелестного желания одарить.

— А ну-ка поглядим, не удастся ли нам выиграть какой-нибудь приз, — предложил Хилари, и они зашли в балаган, где в лунки, вырезанные в доске, надо было изловчиться загнать небольшие шары.

Они предприняли несколько попыток, несколько раз к ним вернулись их деньги, но ни одного приза не выиграли. Потом они кинули монеты на маркированную поверхность — и Жан выиграл чудовищную эмалированную пепельницу. Потом они остановились подле человека, который скручивал шарики из цветного сахара: набирал чайную ложечку сахара и быстро крутил палочку, так что на нее налипали цветные усики и образовывали цветные сладкие шарики. Жан облизал свой, и Хилари не без смущенья купил второй, для себя, и, как и Жан, облизал его дочиста. Потом Хилари бросил в цель стрелы и выиграл деревянную ложку, а еще купил Жану большую красную сумку, и так они постепенно продвигались к качелям и каруселям. Сажать Жана на качели Хилари не стал. После качелей его самого в детстве часто мутило, и он решил не рисковать.

— Мы будем кататься на автомобильчиках, — сказал он, взобрался в ярко-синюю машину и усадил мальчугана рядом.

Катанье Жану понравилось. Между ним и Хилари на сиденье были навалены его трофеи, и каждый раз, как на их машинку с треском наталкивалась другая, он отчаянно хватался за боковые стенки и вскрикивал в неподвластном ему радостном возбуждении. Заводной малыш, подумал Хилари, и, когда они прокатились на автомобильчике трижды, предложил:

— А не поискать ли нам карусель?

Он крепко взял Жана за руку, боялся потерять его среди множества шумного люда, который толокся вокруг, и принялся за поиски. Вскоре они набрели на небольшую карусель, что управлялась вручную; на ней в автомобильчиках и на мотоциклах с высокими, надежными боками сидели, замерев от изумленья, ребятишки в возрасте Жана. Хилари чувствовал, Жан тянет его за руку, явно стремится к этой карусели, но ему тоже хотелось разделить с ним удовольствие, и он повлек его к самой большой.

Когда карусель пришла в движение, оказалось, она к тому же даст всем остальным сто очков вперед. Она была заново расписана — с ее тента отовсюду улыбались маршалы Леклерк, Монтгомери, Жуков и Эйзенхауэр. Витые столбики блестели как золотые, и писаные красавцы кони, страусы, львы и лебеди еще и пританцовывали на платформе.

— Мы поедем на лебеде, — с удовольствием сказал Хилари. — Ну-ка, раз, — он подсадил малыша к лебедю на спину. И сам тоже оседлал его позади, обхватил малыша руками.

Механизм с лязганьем заработал, заиграла музыка, все быстрее, быстрее крутился лебедь. Чуть погодя Хилари ощутил, что малыша бьет дрожь, сотрясают конвульсии, и наконец сквозь пронзительные звуки оркестра услышал его тонкие перепуганные вскрики:

— Хочу слезть! Слезть хочу!

Хилари пришел в ужас, ведь из-за необузданных движений малыша им не миновать упасть с набирающего бешеную скорость, то и дело становящегося на дыбы лебедя.

— Угомонись, глупый ты мальчишка, — вырвалось у него, — утихомирься, кому говорят. — Но ничто не могло утихомирить теперь уже и вовсе впавшего в истерику ребенка, и Хилари, весь поглощенный тем, как бы им обоим удержаться верхом, почувствовал, что окончательно выходит из себя, и яростно прошептал: — Замолчи, кому говорят, замолчи!

Наконец карусель со скрипом остановилась, и теперь Хилари предстояло разжать и оторвать от шеи лебедя судорожно вцепившиеся в нее пальцы малыша.

— Разожми пальцы, — сердито, но тихонько побуждал он Жана, все яснее понимая, что снизу на них глазеет ожидающая своей очереди публика, и наконец пальцы малыша расслабились, и его удалось ссадить со спины лебедя.

Когда Хилари слез на землю с малышом, который неловко приткнулся у него под мышкой, какая-то пожилая женщина гневно выговорила ему:

— Пора бы знать, эдакому малолетке тут не место.

Он протиснулся мимо нее, онемев от смущенья, и наконец опустил малыша на землю в укромном уголке между двумя автоприцепами.

Потом они в смятении глянули друг на друга, малыш все еще всхлипывал, лицо сплошь в грязных брызгах слез.

Хилари не говорил ни слова. Он стоял молча, не спускал глаз с малыша, исполненный ненависти к существу, из-за которого попал в такое затруднительное положение, оказался в дураках. Трусоват ты, Жан, трусоват.

— Хочу назад мои красные перчатки, — шептал Жан.

Теперь будешь знать, счастье не покупается, холодно подумал Хилари. А вслух сказал:

— Раз кому-то сделал подарок, это уже навсегда.

Жан перестал всхлипывать, только стоял, весь дрожа, и не сводил с Хилари широко раскрытых глаз. Теперь будешь знать, что такое отчаяние, беспощадно подумал Хилари, поделом тебе; но за его гневом крылось возбуждающее его собственный интерес удовольствие — он знал, чем сильнее малыш расстроится сейчас, тем больше будет утешение, которое придется ему предложить.

— Я потерял свой шарик, — сказал Жан голосом, лишенным всякой надежды.

— Я куплю тебе другой, — нетерпеливо сказал Хилари, схватил Жана за руку и потащил к торговцу воздушными шарами.

— Вот! — протягивая свой дар, сказал он с такой, как сам понимал, неприемлемой суровостью, что не удивился, когда малыш выпустил веревочку из руки, шар упал наземь и был тотчас затоптан.

Ну и свинство, подумал Хилари; надо начать все сначала, и пусть опять радуется.

— Пойдем испытаем еще вон тот тир, — намеренно безучастным голосом сказал он, показывая на пестро разубранный балаган чуть в стороне, и Жан сказал так же безучастно:

— Ладно, пойдем испытаем.

Но Хилари вдруг спохватился, взглянул на часы — было семь; они уже на четверть часа опоздали в приют и на четверть часа в цирк тоже.

— Нет, мы не можем, — сказал он резко, — нам пора возвращаться, не то я опоздаю.

Теперь Жан превратился в обычного скулящего ребенка, он тянул его за руку.

— Ох, мсье, — канючил он, — очень хочу в этот тир, в этот тир. Пожалуйста, неужели нельзя в этот тир?

— Нет, не можем, — сказал Хилари. С ужасом он услышал свои слова: — Я привел тебя сюда, устроил тебе такое развлечение, а ты… посмотри, как ты себя ведешь.

Так вот что отцовство делает с человеком, подумал он в ярости на самого себя и зашагал к дороге, а скулящий малыш припустил следом, чтобы не отстать.

— Ты что, не можешь поспешить? — продолжал он торопить Жана, когда они поднимались в гору. — Ты что, не можешь идти быстрей?

— Нет, ой, не могу. Не могу быстрей, — противно скулил в ответ малыш. — Я так устал, — и он еще тяжелей повис на руке Хилари.

— Ладно, я тебя понесу, — сказал Хилари наконец, поднял его и держал на руках, как мечтал много раз; у него на руках малыш и уснул, измученный перевозбужденьем, огорченный несбывшейся надеждой и невозвратимой утратой.

Чем дальше, тем тяжелей стал казаться Хилари поначалу легкий груз и идти в гору было все трудней. Однако пока он шел, от его недовольства малышом не осталось и следа, осталось только недовольство самим собой, которое должно было или исчезнуть, или полностью им завладеть. Когда он поднялся по ступенькам приюта, при свете из фрамуги парадного он увидел, что малыш открыл глаза и, как любой только что проснувшийся ребенок, радостно улыбается в предвкушении непременной радости. Сам не зная, что делает, Хилари наклонил голову и поцеловал бледную холодную щеку ребенка, потом быстро спустил его с рук, втолкнул в холл и пошел прочь.

Глава пятнадцатая

Воскресенье — продолжение

Он догнал Нелли, как раз когда она подходила к входу в цирк шапито, где они условились встретиться.

— Выходит, вы распрекрасно сумели отделаться от маленького надоеды, — сказала она. — Даже чудно́, что вы так расстарались ради чужого мальчишки. Вот уж никак не скажешь, будто вы из тех, кто способен на такое.

— А какой же я, по-вашему? — спросил он, протискиваясь подле нее в большой, ничем не примечательный цирк.

Ответить на этот вопрос ей было легче легкого, довольно было помахать ресницами и сказать кокетливо:

— Вы слишком свирепый, с вами опасно оставлять ребенка, да что тут говорить, я и сама от вас в страхе.

Хилари коротко засмеялся и пошел следом за ней к дорогим первым рядам вокруг арены, где, как он понимал, по ее мнению, ей пристало сидеть.

С привычным и сладострастным довольством она расположилась на красном плюше, но, вглядываясь в ее лицо, он с удивлением увидел, что оно светится той же простодушной радостью, что и лица всех сидящих вокруг местных девиц.

— Я и вправду люблю цирк, — сказала она, сжав его руку, но даже в эту минуту не забыла, как бы машинально пощекотала пальцами его ладонь. — Ой, смотрите, начинают!

Распорядитель взмахнул палочкой, полы раздвинулись, и представление началось. Хилари смотрел безо всякого интереса, но каждый раз, как Нелли поворачивала к нему свою восторженную физиономию, он из вежливости изображал заинтересованность, хотя в душе был возмущен примитивностью ее вкуса. Каждый раз, как клоуны падали и кувыркались в опилках, когда отваливались стороны тележки с реквизитом, когда вода без удержу обрызгивала всех на арене, Нелли не могла спокойно усидеть на месте, хохотала до упаду. Хилари был возмущен, что у нее такие грубые, деревенские понятия о том, что такое веселье, он предпочел бы видеть ее сейчас недовольной, скучающей, искушенной, не находил ничего привлекательного в ее тяжеловесных, расплющенных на сиденье ляжках и грудях, которые тряслись при каждом взрыве веселья.

Потом, во второй части программы, инспектор манежа объявил:

— Мсье Стефанов и его Всемирно Известный Танцующий Конь!

Загрохотали басовые барабаны, потом оркестр заиграл вальс «Голубой Дунай», и на арене, кружась в вальсе, появился Танцующий Конь. Его золотистая шерсть блестела, будто отполированная, а на крупе была уложена шашечками, так что при каждом его изгибе и курбете ловила и отражала свет. Конь танцевал вальс, и польку, и танго; и его круп, и все его движения были так красивы и изящны, что Хилари пришел в восторг. Он не отрывал глаз от золотистого красавца и, чем дольше смотрел на эти восхитительные движения, тем больше они его завораживали.

К тому времени, когда танцы кончились и конь покинул арену, а вместо него появился эксцентрик на лонже, ощущения Хилари совершенно изменились. Завороженный красотой и танцами коня, он теперь все видел в ином свете, и хохочущая до упаду Нелли вновь была желанным существом, на которое он мог излить свой восторг, вновь манила, сулила забвенье, избавленье от мучительной думы, и он прильнул к ней во тьме, отдаваясь неотступно растущему желанию. Они вышли на темную, озаряемую яркими вспышками света ярмарочную площадь.

— Я проголодалась, — сказала Нелли. — Давай где-нибудь здесь перекусим, а потом ты выиграешь для меня какие-нибудь призы.

— Идет, — согласился Хилари, и они протиснулись к закусочной; на прилавке были выставлены тарелки с нарезанным мясом, а неподалеку, на траве стояли столики.

Хилари взял несколько тарелок с едой, пиво, принес на столик, за которым сидела Нелли, и сел напротив нее.

— Тетушка не знает, что ты ушла из дому?

— Да нет, знает, я сказала, пойду к подруге. Вряд ли она мне поверила… она стреляный воробей, моя тетушка… да ничего тут не могла поделать.

— А что если мы вернемся поздно и ты завернешь в мой номер по дороге к себе наверх; может, она тогда ничего не узнает?

— Мне нельзя полагаться на авось, — сказала Нелли. И прибавила с профессиональной заносчивостью: — И вообще, ты любишь жить на готовеньком, ведь так?

— Так ли? — сказал Хилари, протянул руку через стол и, глядя ей прямо в глаза, сжал ее запястья.

Она засмеялась.

— Может, и нет, — игриво сказала она, потом перегнулась через стол и зашептала:

— Я всю ночь о тебе думала, ломала голову, как же все устроить. И теперь есть у меня план — лучше некуда. Завтра я уезжаю в Париж, почему б тебе не поехать со мной?

— Завтра? — повторил Хилари, все глядя ей в глаза. Хватка на ее запястье чуть ослабла.

— Я уезжаю последним поездом, — объяснила она. — А свой магазин открою во вторник. Это у меня так заведено, когда субботу и воскресенье провожу здесь. Мы могли бы приехать в Париж вместе и, я думаю, — она призывно надула губки, — сумели бы позабавиться без помех.

— Завтра… завтра мне страшно трудно, — в отчаянии сказал Хилари. — А что если я приеду во вторник и мы с тобой встретимся?

Я мог бы оставить Жана в отеле, думал он, заплатил бы горничной, чтобы она за ним присмотрела, ничего не было бы в этом плохого…

— Нет, во вторник я не сумею, — сказала она и отняла руку.

— Тогда в среду… в четверг? — просил он.

— Ни тот, ни другой день не подходят, — решительно заявила она. Положила в рот немалый кусок и стала неторопливо жевать. Разделавшись с едой, она сказала:

— Я объясню тебе, как обстоят дела. Понимаешь, у меня есть друг. Он оплачивает мой магазин. Он возвращается в Париж из своей деревни по вторникам и не желает, чтобы на неделе я устраивала свиданья с кем-то еще.

Вот до чего я ее хочу, в бешенстве подумал он, чью-то содержанку. Это же полная деградация. Je suis son paillard, ma paillarde me suit[10].

— А чем он занимается, твой boyfriend?

— Он мясник, оптовый торговец. У него денег… куры не клюют. — Она потрогала золотой браслет на запястье. — У меня премиленькая квартирка, — вкрадчиво прошептала она. — Мы когда приедем, мы пойдем поедим, пойдем потанцуем, потом вернемся домой и будем совсем одни, ты и я. — Она подождала, как он отзовется на ее слова, и в ответ на его молчание сказала, как и вчера вечером:

— Конечно, если не хочешь…

— Разумеется, хочу, — вне себя возразил Хилари. — Разумеется, хочу. Ты это знаешь. Но меня связывает дело, и я думаю, как бы все устроить. Ты знаешь, до чего я хочу поехать. В котором часу отправляется поезд?

— В пять тридцать пять, — сказала она, глядя на него с напряженным ожиданьем. — Нам надо будет встретиться прямо на станции. Если мы пойдем вместе по городу при дневном свете, кто-нибудь нас наверняка заприметит. — И прибавила игриво: — Сдается мне, тебе этого хочется не больше моего.

— Да уж, — согласился он, представляя себе мадам Меркатель у камина в ее кресле с высокой спинкой.

— Пойдем глянем на ярмарку, — вдруг предложил он и поднялся, — там я что-нибудь придумаю.

— Видно, не хочешь ты ехать, — бросила она через плечо, когда выходила из цирка, и он схватил ее за руку, потянул в сторону и отчаянно поцеловал.

— Ну, теперь ты веришь, что я хочу поехать? — прошептал он, снова и снова целуя ее в губы, и она прижалась к нему всем телом, прошептала в ответ:

— Ты должен поехать, должен.

Потом, взявшись под руки, они обошли ярмарку — покрутили обруч, покидали монетки, то и дело останавливались где-нибудь в темном местечке, целовались-миловались, не давали остыть страсти. Одно из двух, думал Хилари и между тем машинально отвечал на ее ласки, исполнял все, что от него ожидалось. Если я еду с ней, это конец. Если я еду с ней, придется потратить на нее все оставшиеся у меня деньги. Если я еду с ней и потрачу все свои деньги, я не смогу попросить у Пьера еще; я уже никогда больше не увижусь с Пьером. Если я еду с ней, я должен буду во вторник возвратиться в Англию, все в ту же квартиру, все к тому же бесплодному покою. Если я еду с ней, мне уже больше никогда не увидеть Жана.

Что за чепуха, тотчас возмутился он. Разумеется, никакой это не конец. Даже если я возвращаюсь в Англию, ничто не мешает мне вернуться позднее, когда у меня будет больше иностранной валюты — скажем, через месяц, или через год. Но в этом месяце, в эту пору, теперь я волен ускользнуть.

Он внезапно остановился, посмотрел ей прямо в лицо.

— Хочу тебя. Завтра буду ждать тебя на станции, — едва переведя дух, выдохнул он.

— Я так и думала, — мягко отозвалась она. Конечно же, ведь нет ничего соблазнительней того, что может предложить она.

Они замерли ненадолго посреди людского водоворота, и она прищурила глаза, что-то прикидывала в уме, а он, возмущенный, готовый бросить вызов всем и вся, знал только, что не в силах справиться с одолевшим его желанием.

Потом она потянула его за руку, сказала:

— Давай перед уходом еще раз попытаемся выиграть для меня какие-нибудь призы. Пойдем попытаемся вот в этом павильончике. — И она потащила его к тому самому тиру, где он предполагал помириться с Жаном и откуда увел его, чтобы вместо этого встретиться с женщиной, которая стала теперь средоточием всех его желаний.

И там, среди множества призов, глядя прямо ему в лицо, сидела розовая бархатная красавица собачка — одно ухо вверх, другое вниз, — точно такая же розовая красавица собачка, какая однажды поджидала кого-то на ярмарке в Карпентрас.

— Это Бинки, — сказал он, не веря своим глазам.

— На что ты смотришь? — резко спросила Нелли. И проследила за его взглядом.

— Ой, какой миленький песик! — жеманно произнесла она с притворным смехом. — Выиграй его для меня.

Хилари протиснулся вперед, положил деньги на стойку, поднял ружье, выбрал цель и, не задумываясь, уверенный, что выиграет, выстрелил.

— Мне розовую собачку, — сказал он, но, когда собачка оказалась у него в руках, отвернулся и замер в смущенье, прижав нелепого звереныша к груди. Нелли мигом выхватила его.

— Ну не милашка ли? — воскликнула она все тем же приторно жеманным голосом и стала ласкать его, тереться щекой о его плюшевую морду и при этом не сводила глаз с Хилари.

— Но я не могу отдать его тебе, — по-прежнему смущенно сказал Хилари. — Он не для тебя.

— Не валяй дурака, — сказала она все тем же игриво-ласковым голосом. — Я бы не отдала его ни за какие коврижки.

— Я выиграю для тебя что-нибудь другое, что-нибудь получше, — взмолился Хилари. Он протиснулся назад к стойке и принялся стрелять в бешеном темпе, но все без толку. Тогда он пошарил в карманах.

— Взгляни-ка! — сказал он и вытащил деревянную ложку и эмалированную пепельницу, которые сунул туда, чтобы не повредить, когда они с Жаном взобрались на карусель. — Не хочешь ли поменять на них Бинки?

Она взяла его подношения, разглядела их придирчивым взглядом.

— Откуда они у тебя?

— Я выиграл их раньше, когда ждал тебя, — ответил он, запинаясь. Она прищурила глаза, смотрела на Хилари с подозреньем.

— И как ты назвал эту собачку? Бинки, да?

— У нас… у меня однажды, давным-давно, был такой же игрушечный пес. И звали его Бинки. Вот почему мне так хочется этого, — сказал он в отчаянии. Она все еще смотрела на него недоверчиво.

— А ты не собираешься отдать его кому-нибудь еще?

— Нет, конечно, нет, — заверил ее Хилари. И в эту минуту уже знал, что с ним сделает.

Она швырнула ему собачонку.

— Так и быть, ребеночек может получить свою игрушку.

Пепельницу она осторожно опустила в сумочку, а деревянную ложку выпустила из рук, с презреньем прибавив вслед:

— Ни к чему она мне.

Они стали выбираться с ярмарки обратно на темные улицы. И она шепнула ему на ухо:

— Чтобы вознаградить меня, тебе придется взамен подарить мне в Париже что-нибудь премиленькое.

— Что угодно подарю, — страстно пообещал он, — все что угодно, только если будешь добра ко мне.

— Ну, конечно, я буду к тебе добра, — сказала она, стараясь его успокоить, и голос ее звучал сердечно и утешительно.

Хилари крепко прижал ее к себе, не со страстью на сей раз, но с благодарностью. Он гладил ее по волосам, осыпал быстрыми ласковыми поцелуями, шептал слова любви, не страсти. Все как бывало прежде, и тогда пробудились давно забытые чувства. Стон вырвался у него.

— Ты что? — спросила она.

— Истосковался по тебе очень, только и всего, — тотчас ответил он, а сердце сжималось при мысли, что даже эти отношения, в которые он для того лишь вступил, чтобы забыться, для него невозможны без нежности.

Глава шестнадцатая

Понедельник

В понедельник утром Хилари сел у себя в номере и принялся писать письмо.

«Ma mère, — писал он, — оказалось, что меня неожиданно вызывают в Англию по неотложному делу, — до того, как я сумел принять решение относительно Жана. Можете быть совершенно уверены, что, если я что-либо окончательно решу, я незамедлительно поставлю Вас в известность». (Стоит ли попросить, чтобы она держала меня в курсе относительно малыша? — мелькнула мысль, но подумалось: нет, не надо, ведь в этом случае пришлось бы дать ей мой адрес.) «Я передаю для него подарок, который, надеюсь, Вы позволите ему принять. Мне остается лишь поблагодарить Вас за доброту и внимание, которые я ощутил с Вашей стороны по отношению к себе, и пожалеть, что необходимость так поспешно уехать не дает мне возможности выразить свою благодарность лично». В письме не сказано никаких решающих слов, полагал он, ничего, что могло бы помешать приехать еще раз, если он передумает, ничего, кроме унижения, которое ему никогда не вынести перед лицом той, которая прочтет это письмо и поймет, что я просто-напросто трус. Раз она прочла это письмо, мне сюда ни за что больше не приехать, но тем не менее можно еще делать перед самим собой вид, будто я этого не понимаю. Для собственного спокойствия мне следует заверить себя, что какая-никакая лазейка все-таки еще существует, что позднее будет возможность приехать еще раз. Я не позволю себе поверить, что это самообман.

— Мариэтт, — сказал он, когда она вошла в ответ на его звонок. — Можете вы мне услужить?

— Конечно, мсье, — ответила она довольная и польщенная. Хилари показал ей нескладный, загодя приготовленный газетный сверток. — Это подарок для малыша, он живет в приюте, но сам я, к сожалению, не смогу его вручить; понимаете, мой поезд отправляется в то самое время, когда там разрешено приходить посетителям. Как вы думаете, сможете вы отнести туда сверток и письмо и отдать их настоятельнице?

Она наморщила лоб.

— А когда их надо доставить?

— В половине шестого. Это самое важное. Они должны быть там ровно в половине шестого.

— Я не хочу быть нелюбезной, мсье, — удрученно сказала она, — но ничего, если это отнесет Люсьен? Меня мадам, наверно, не отпустит: понимаете, в это время всегда приезжают новые гости.

— Не хочу я поручать это Люсьену, — взволновался Хилари. — Не могли ли бы все-таки отнести вы сами? — чуть не со слезами взмолился он.

Она протянула руку, словно готова была похлопать его по плечу, и поспешно отдернула.

— Я отнесу сама, — пообещала она. — Ровно в половине шестого они будут в монастыре. — И прибавила: — Жалко будет глядеть, как мсье нас покидает. Нынче, кажется, все уезжают. Мадемуазель Нелли тоже вечером возвращается в Париж.

При звуке этого имени Хилари охватило возбужденье. Чтобы скрыть его, он вытащил бумажник и дал старой горничной несколько банкнот.

— Вы так добры, — сказал он с благодарностью. — Я знаю, я могу на вас положиться. — И она повторила:

— В половине шестого, мсье, они будут там.

Сегодня он не виделся с Нелли, но накануне вечером они обо всем условились, и еще не было пяти, когда он вышел из отеля, чтобы отправиться на станцию.

Итак, все кончено, думал Хилари, повернув из подворотни на мощенную булыжником улицу, все кончено, и я снова свободен.

Ему представилось множество ожидающих его удовольствий: еда, свет, ароматы, музыка, а под конец теплая постель, нарастающее желание и кульминация — оргазм. В предвкушенье его била дрожь. Остается только пройти по улицам, подумал он, и я окажусь подле нее, с ней.

И моя нестерпимая жажда наконец-то будет удовлетворена.

О, после всего, что здесь выпало на мою долю, я это заслужил, мысленно воскликнул он, стоит лишь припомнить нескончаемые, ничем не заполненные дни, долгие тоскливые вечера. Я заслужил предстоящее мне удовольствие. О Господи, какое облегчение уехать из этого проклятого города и знать, что больше никогда не надо сюда возвращаться.

Никогда?

Так можно будет сказать, едва я сяду в поезд, подле нее, поезд неотвратимо станет набирать пары, и от моего решения что-либо изменить уже ничего не сможет измениться. Здесь, в этом городе, меня по-прежнему угнетают все застрявшие в памяти выпавшие на мою долю мучения. Но скоро, скоро я смогу выбросить их из головы и думать только о предстоящих мне удовольствиях и завершающем их покое.

Покое, но не счастье. На счастье я не способен. Не произошло никакого чуда, благодаря которому мне было бы дано ощутить счастье.

Вот как… теперь тебе требуется чудо, услышал он на пустынной разбомбленной площади голос совести. Было время, ты надеялся выдержать это тяжкое испытание.

Хватит с меня испытаний, вскричал Хилари. Мне недостает мужества. Я должен сбежать.

Он попытался ускорить шаг, но чемодан оттягивал руку. Не стану отрицать, на мгновенье я и вправду вообразил, будто произошло чудо. Подумал, что узнал малыша.

Но это, разумеется, чепуха. Ни один здравомыслящий человек не мог бы этому поверить. Поверить я осмелюсь только фактам.

А факты таковы. Нет никаких доказательств, что малыш мой. Я приехал сюда не для того, чтобы усыновить какого-нибудь малыша, но для того, чтобы найти моего собственного. Я его не нашел, а тем самым вправе позволить себе развлечься, позволить себе обрести прежнюю неуязвимость, позволить себе предаться воспоминаниям.

Любым моим воспоминаниям?

Если бы я не побоялся поддаться нежности, все было бы просто. Этот малыш перевернул бы мне душу. Я взял бы его, и отогрел, и никогда не отпустил. Но я не осмеливаюсь дать волю нежности.

В памяти возникли едва слышные слова Пьера: «Каждый дает, что может, а это заложено в человеке с давних пор».

Понимаете, взмолился Хилари, я не способен давать. Я не осмеливаюсь давать и потому предпочитаю сбежать. Я покончил с испытаниями. Я устремляюсь к анестезии немедленного покоя и полного отсутствия обязательств.

Потом произнес едва слышно: но мне не удалось сбежать от обязательства, которое из меня вытянула Нелли, обязательства быть нежным.

Нежным с Нелли? — подумал он, и его передернуло.

В одном из домов, мимо которых он проходил, пробило четверть.

Но если я должен отнестись с нежностью к Нелли, раздумчиво произнес он, если, хочешь не хочешь, от нежности спасенья нет, тогда у меня есть обязательства перед другими, не перед ней одной.

У меня обязательство перед Пьером. Я перед ним в долгу за любовь, любовь, которой он меня оделил, за дружбу, которую я предал. Мне должно искупить свою вину перед ним.

С Нелли я могу расплатиться нежностью. А с Пьером чем?

Если бы я взял малыша, я тем самым вернул бы долг Пьеру.

Я предал их всех, сказал он, — моего друга Пьера, мадам Меркатель, свою мать, прачку, мать-настоятельницу. Я предал малыша.

Но перед малышом нет у меня обязательств, вскричал он. Малыш не мой сын, нет у меня перед ним обязательств — разве что я ранил его: был вправе успокоить, а сам уезжаю, и ему уже никогда не знать покоя.

Он не мой малыш. Если я беру не своего малыша, я предаю Лайзу.

Хилари остановился как вкопанный. Странно, невероятно странно, подумал он. Однако я даже не уверен в этом.

Я приехал в поисках нашего малыша именно ради Лайзы. Но он пропал, его уже никогда не найти. А чтобы я взял этого малыша, она хотела бы? Знать бы, что бы она сказала. Если я представлю ее лицо, ее голос, когда она отвечает на мой вопрос, я пойму, как поступить.

Он глянул вверх на спутанные трамвайные провода, освещенные лучом мерцающего, единственного на улице фонаря.

— Лайза, — произнес он вслух, — как бы ты поступила на моем месте?

Со всей силой воображения он попытался вызвать в памяти ее лицо, увидеть его обращенным к нему, увидеть движение губ, услышать ее голос, какие-то интонации, которые он вспомнил бы и узнал. Ничего не смог он представить, ничего не смог увидеть, кроме освещенных трамвайных проводов.

Я забыл Лайзу, в совершенном ужасе произнес он. Останусь я или уеду, мне так никогда и не узнать, что же на самом деле окажется бо́льшим предательством.

Потом прошептал: я мог оделить нежностью Нелли.

Я могу оделить…

И потом, с полной уверенностью: «Я могу оделить любовью. В душе моей этот малыш — мой сын».

Часть четвертая

Окончательное решение

Глава семнадцатая

Малыш сидел в холле на твердой лавке. Давно сидел.

Некоторое время назад какая-то старушка позвонила в звонок и, когда вышла сестра Тереза, вручила ей сверток и письмо.

— Я обещала, что приду пораньше, да не смогла вырваться. А уж как старалась, — сказала она и ушла. Сестра Тереза понесла сверток и письмо матери-настоятельнице и, проходя по холлу, глянула на малыша и сказала своим грубым голосом:

— Похоже, мсье сегодня опаздывает.

Но все это было давно, а малыш по-прежнему сидел и ждал.

В холл вышла мать-настоятельница. Села подле него, обхватила за плечи, и он удивился, не по себе ему стало — никогда ничего такого она не делала. Он с тревогой посмотрел на нее. Глаза у нее блестели, в них стояли слезы.

— Вот тебе подарок, — сказала она чудны́м голосом, достала из-под складок мантии кое-как упакованный в газету сверток и положила ему на коленки.

Он теперь уже знал, что делать с подарками, но руки замерзли, плохо слушались, и он долго развязывал бечевку, не сразу сумел развернуть газету.

Хилари вошел в холл как раз в ту минуту, когда раздался ликующий возглас малыша:

— Это Бинки! Бинки вернулся!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Английскому читателю имя Бинки так же знакомо, как нам Каштанка или Белый Бим. Ему сразу вспомнятся строки стихотворения Киплинга о преданности пса:

Бинки — мой верный, испытанный друг,

Дружба ему не наскучит.

Бинки мне верен и спящий (…)

Значит, он друг настоящий.

(Здесь и далее прим. перев.)

2

«Увидеть Францию, которую мое сердце должно полюбить» (франц.).

3

Крещение воздухом (франц.).

4

«Расклейка афиш запрещается» (франц.).

5

Магистрали (франц.).

6

Друзья дороги (франц.).

7

Замков (франц.).

8

На заказ (франц.).

9

Кофе настоящий (франц.).

10

Я кобель, и со мной моя сучка (франц.).

Content

Марганита Ласки
Малыш пропал

Часть первая Исчезновение

Глава первая

Часть вторая Поиски

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья Суровое испытание

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть четвертая Окончательное решение

Глава семнадцатая

Примечания