Мари Бенедикт

Леди Клементина Черчилль

Marie Benedict

Lady Clementine

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc. and Synopsis Literary Agency.

© Marie Benedict, 2020

© Н. В. Некрасова, перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

От автора

Эта вечная сигара. Эта фетровая шляпа. Этот боевой дух. Эти знаменитые речи. Этот V – знак победы. Эти узнаваемые символы сразу же вызывают в памяти знаковую фигуру Уинстона Черчилля, который, как считается, привел свою страну к победе во Второй мировой войне. Я постоянно сталкивалась с этим легендарным государственным деятелем и его вездесущими символами, проводя исследования перед написанием своего романа «Единственная женщина в комнате», действие которого отчасти происходит во время Второй мировой войны. Но, как это часто случается, когда я залезаю в кроличью нору исследований, я начинаю задаваться вопросом о женщинах – в этом случае об одной конкретной женщине. Проделал ли Черчилль всю свою знаменитую работу один? Где была его жена на протяжении более чем трех десятков лет и во время знаменитых событий Второй мировой войны? Какой была она? Эти вопросы начали терзать меня, и меня захватили мысли о Клементине Черчилль.

Во время моих исследований о Хеди Ламарр[1] я ненадолго отвлеклась на Клементину Черчилль. С того момента, как я познакомилась с ее необычной историей и прочла о ее первом знакомстве с Уинстоном, меня зацепил этот яркий, сложный, преданный, смелый и порой вздорный женский образ. Она оставила важный, но по большей части неизвестный след, и я поняла, что должна рассказать свою версию истории Клементины.

Рассматривая через призму этих исследований ее жизнь и отношения с Уинстоном, я осознала, что Уинстон не был одинок во время Второй мировой войны, хотя его всегда таким изображают, но рядом с ним всегда была Клементина, направлявшая его в его решениях, влиявшая на правительственных лидеров ради достижения общей цели, помогавшая ему идти по шаткой почве отношений с коллегами и сотрудниками, воспитывавшая их детей и обеспечивавшая их благополучие. Я узнала, что она разделяла с ним бремя лидерства во время не только Второй мировой войни, но и Первой, и что она поддерживала его все годы между этими войнами. В романе я рассматриваю бурные отношения и жизнь Клементины Черчилль и, надеюсь, вывожу на свет нынешнего дня ее вероятный вклад в изменение мира.

Но чем больше я узнавала о личности Клементины и роли, которую сыграла она в своих взаимоотношениях с Уинстоном, тем больше я приходила к выводу, что она сама по себе была знаковой фигурой. Женщина с природным острым интересом к политике, в частности, к проблеме женского избирательного права и социальной и гуманитарной проблематике Либеральной партии, она была поставлена в безвыходное положение запретами своей эпохи на открытое вмешательство женщин в политику. Когда она вышла замуж за Уинстона, с которым разделяла страсть к политике, она погрузилась в этот политический мир беспрецедентным для своего времени образом. Она создала себе уникальную репутацию как за кулисами, так и до некоторой степени публичную, заявив претензии на политическое пространство, в котором общество ей отказывало. Отстаивая свою собственную власть, пусть и проистекавшую от Уинстона, она употребляла ее ради блага британского народа во время войны и женщин в целом. Мы до сих пор пожинаем плоды ее трудов.

Приняв бремя лидерства, Клементина должна была преодолеть собственную нерешительность и сомнения в себе, чтобы воспользоваться этой возможностью и осуществить свои давние стремления по поводу женских избирательных прав и других социальных проблем, таким образом вдохновляя других людей на разных социальных уровнях. В этом свете я не могла не размышлять о том, что бы она могла задумать и свершить, будь ограничения ее времени иными. Стала бы Клементина Черчилль в нашу более вдохновляющую для женских амбиций эпоху очень заметной политической фигурой, а не теневой по большей части, пусть во всем остальном и мощной силой? Ответить на этот вопрос оставляю вам.

I

Глава первая

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Я всегда ощущаю себя не такой, как все, не похожей на других. В каких бы кругах я ни вращалась, всегда чувствую себя чужой. Даже сегодня. Особенно сегодня. Тусклое, ранее сентябрьское солнце пытается пробиться сквозь сумрак холодного утра. Бледные лучи освещают огромную спальную, отведенную мне моей благодетельницей, леди Сент-Хелиер, падают на белое атласное платье, висящее на манекене, напоминая, что оно ждет меня.

Когда я провожу пальцем по вышитому тонким узором корсажу с квадратным вырезом из скользящего венецианского шелка, нежнее которого я в жизни не носила, меня охватывает чувство более сильное, чем обычная оторванность от мира сего, что так часто одолевает меня. Я жажду связи с ним.

Я ищу одежду, которую горничные достали из моего багажа, разложили по ящикам и развесили в зеркальном большом шкафу, когда я приехала на Портленд-плейс 52 две недели назад. Но не нахожу ничего кроме корсета и нижнего белья, которое предполагается надеть сегодня под белое платье. Значит, горничные наверняка снова упаковали мои вещи для последующего путешествия. От одной мысли о «последующем» меня бросает в дрожь.

Туго завязав пояс своего серого шелкового халата, я на цыпочках спускаюсь по большой лестнице особняка леди Сент-Хелиер. Когда я замечаю в гостиной служанку, стоящую коленях перед каминной решеткой, понимаю, что вот она-то мне и нужна.

Звук моих шагов пугает бедную девушку, и она вскакивает на ноги.

– Доброе утро, мисс Хозьер. Могу я чем-нибудь помочь? – говорит она, отирая черные от сажи пальцы о тряпку, висящую поверх передника.

Я медлю. Не наврежу ли я девушке, если попрошу ее помощи? Хотя леди Сент-Хелиер простит мне сегодня любое нарушение этикета.

– Вообще-то да, мне нужна ваша помощь. Если это не сильно вам помешает, – мой голос полон вины.

После рассказа о моем затруднительном положении девушка, предположительно моя ровесница, убегает по заднему коридору в сторону кухни. Сначала мне показалось, что она не так поняла мою просьбу или решила, что я сошла с ума. Тем не менее я следую за ней, и когда она стремительно мчится по грубому деревянному полу кухни к лестнице для слуг, до меня доходит ее план.

Морщась от топота ее рабочих башмаков вверх по лестнице и по коридору верхнего этажа, где находятся спальни слуг, я жду, молясь, чтобы ее шум не всполошил остальных. Я боюсь, что, если они выйдут на свою утреннюю работу и обнаружат меня на кухне, кто-нибудь из них доложит леди Сент-Хелиер. Когда девушка возвращается с узелком в руке – и никто из слуг не следует за ней по пятам – я облегченно вздыхаю.

– Как вас зовут? – спрашиваю ее, протянув руку к узелку.

– Мэри, мисс, – отвечает она, коротко присев.

– Я навсегда у вас в долгу, Мэри.

– Рада услужить вам, мисс Хозьер, – она одаряет меня заговорщической улыбкой, и я понимаю, что ей нравится ее роль в этом дерзком плане. Возможно, это единственное развлечение в однообразии ее будней.

Когда я поворачиваюсь и иду обратно к большой лестнице, Мэри шепчет:

– Почему бы вам не переодеться в кладовке, мисс? Шанс, что вас там найдут, куда меньше, чем если вы вернетесь наверх. А я уж постараюсь вернуть вашу одежду в вашу спальню прежде, чем кто-то ее заметит.

Девушка права. С каждым шагом по этой скрипучей большой лестнице я все ближе к шансу разбудить хозяйку дома и ее слуг. Воспользовавшись советом, я вхожу в кладовку, где по стенам тянутся полки, уставленные банками, и лишь прикрываю дверь, чтобы в закрытое помещение проникал хоть какой-то свет. Я позволяю моему халату стечь к моим ногам и разворачиваю узелок. Достаю оттуда на удивление симпатичное хлопковое платье в цветочек длиной в пол и натягиваю его, а затем шнурую черные ботинки, которые предусмотрительно прихватила Мэри.

– Вам прямо впору, мисс Хозьер, – говорит девушка, когда я снова выхожу в кухню. Она снимает с крючка пальто и подает мне со словами:

– Доброго пути!

Я спешу к двери для слуг в задней части дома и выхожу в переулок, что тянется за рядом роскошных георгианских[2] домов по Портленд-плейс. Я прохожу мимо кухонных окон, в которых слуги уже начинают зажигать лампы, готовя дом для своих хозяев. За особняками леди Сент-Хелиер и ее друзей лежит суетный мир, но поскольку я всегда вхожу в парадные двери, я никогда не видела того, что находится позади.

Переулок выходит на Уэймут-стрит, к остановке автобуса. Он ведет в Кенсингтон, и я знаю маршрут достаточно хорошо, поскольку несколько раз приезжала к леди Сент-Хелиер с другой стороны. Шерстяное пальто Мэри слишком тонкое для прохладного утра, и в ожидании автобуса я плотно запахиваю его в тщетной надежде согреться. Как же Мэри зимой ходит в таком тонком пальто?

У простой шляпки, которую ссудила мне Мэри, очень узенькие поля и, соответственно, лица мне не скрыть. Когда я сажусь в автобус, водитель сразу узнает меня по фотографиям, которыми в последние дни пестрели газеты. Он пристально смотрит на меня, но молчит. Наконец, он быстро произносит:

– Вы явно не туда пришли, мисс…, – он понижает голос до шепота, осознавая, что ему не следует выдавать моего имени, – Хозьер.

– Я нахожусь там, где и намеревалась оказаться, – отвечаю я тоном доброжелательным, но, надеюсь, твердым. Он не сводит взгляда с моего лица, беря у меня деньги, которыми ссудила меня Мэри из своих сбережений, и я намерена вознаградить ее стократ. Но не говорит ни слова.

Я опускаю взгляд, чтобы скрыть лицо от любопытных зевак, которых привлекла странность реакции водителя и моего поведения. Как только автобус подъезжает к Эбингдон Виллас, я выскакиваю, и по мере приближения к кремовому оштукатуренному дому под номером 51 мне становится легче. Ощутив в руке тяжелый латунный молоток, я облегченно вздыхаю. Сразу никто не отвечает, но это неудивительно. Здесь нет толпы слуг, готовых сорваться с места по стуку в дверь или по звонку хозяйки. За всех слуг работает одна служанка, а обитатели дома делают остальное.

Я жду, и спустя несколько томительных минут мое терпение вознаграждено, дверь открывается. Появляется лицо моей любимой сестры Нелли, все еще помятое ото сна. Она бросается обнимать меня прежде, чем успевает удивиться моему появлению и замереть.

– Что ты делаешь здесь, Клементина? И в такой одежде? – спрашивает она. Вид у нее озадаченный. – Сегодня же твоя свадьба!

Глава вторая

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Меня окутывает успокаивающий уютный запах заваривающегося чая, пар согревает лицо и руки. Нелли не требует от меня ответа на свой вопрос. Пока нет. Я знаю, скоро она начнет настаивать на объяснении моего неожиданного визита, но пока что у меня есть возможность наслаждаться временной тишиной гостиной. Минут тишины, проведенных здесь, дома, наедине с сестрой, может хватить для того, чтобы я пережила этот день.

– Ты же не думаешь о том, чтобы отменить свадьбу, Клемми? – нарушает тишину робкий шепот Нелли. Ни ей, ни мне не хочется будить хоть кого-то в спящем доме, менее всего нашу мать.

– Нет-нет, Нелли, – шепчу я в ответ. Тянусь к ее руке, костяшками пальцев провожу по столу, за которым мы с сестрой часами занимались шитьем для швейной мастерской кузины Лены Уайт: необходимость, позволявшая оплачивать расходы на хозяйство.

На лице сестры читается облегчение. Я и подумать не могла, насколько ее пугает мысль о том, что я могу отменить эту свадьбу. С моей стороны было жестоко сразу же не объяснить свое появление.

– Ничего подобного, моя дорогая. Мне нужно было ненадолго оказаться в знакомой домашней обстановке. Просто чтобы немного успокоить нервы.

– А из-за чего ты нервничаешь? Из-за свадебной церемонии? Или из-за человека, чьей женой ты станешь? – Нелли, моя младшая сестренка, близнец моего единственного брата, поражает меня своей проницательностью. Я слишком долго считала ее юной и неопытной, не той наперсницей, какой могла бы стать неукротимая Китти, если бы она, моя прекрасная бесстрашная старшая сестра, не умерла от тифа в шестнадцать лет. Мне не стоило недооценивать Нелли.

Вопрос сестры заставляет меня вспомнить первую встречу с моим нареченным. Это случилось на приеме в особняке леди Сент-Хелиер, том самом, откуда я только что сбежала. Обед должен был состояться холодным мартовским вечером. Сперва я не хотела принимать приглашения от своей благодетельницы. Я жаловалась матери на то, что все мои подходящие к случаю платья нуждаются в починке, к тому же у меня не было чистых белых перчаток. На самом деле меня совершенно вымотал длинный дневной урок французского, но я не смела сказать об этом напрямую: мама терпеть не могла напоминаний о том, что ее девочкам приходится вносить свой вклад в ведение домашнего хозяйства. Она предпочитала верить в то, что ее титул и аристократическое происхождение должны волшебным образом приносить деньги на жилье, еду и прислугу – что странно противоречило ее свободным от условностей взглядам на нерушимость супружеских обетов и явному пристрастию к внебрачным отношениям, которые интересовали мать больше всего прочего в жизни, не исключая и нас, ее детей. Разумеется, она не собиралась принимать никаких отговорок: я не могла отказаться от приглашения моей щедрой, богатой опекунши, которая приходилась матери тетей и с удовольствием помогала молодежи войти в высшее общество. Словом, мать одолжила мне свои перчатки, я надела простое белое атласное платье покроя «принцесс»[3], принадлежавшее Нелли, и послушно, хотя и с небольшой задержкой, отправилась к тетушке.

Хотя я и опоздала, мой сосед справа так и не появился даже ко второй перемене блюд. Я уже отчаялась услышать хоть что-то кроме утомительных разговоров о погоде, которые вел пожилой джентльмен слева, когда дверь в столовую с шумом распахнулась. Прежде чем дворецкий объявил о запоздавшем госте, круглолицый мужчина с застенчивой полуулыбкой уже подошел с извинениями к леди Сент-Хелиер, а затем устроился в богато украшенном резьбой кресле рядом со мной. Звук отодвигаемого кресла заглушил голос дворецкого, объявлявшего имя гостя. Я взглянула на него. У него были гладкие щеки мальчишки, но лоб прореза́ли морщины, свидетельствовавшие о взрослых заботах.

Кем был этот джентльмен? Он казался мне знакомым, но я не могла вспомнить, где видела его. Возможно, на каком-нибудь светском рауте? Их было так много…

– Мисс, я сожалею о неудобствах, которые причинило вам мое опоздание. Пустое место за столом на торжественном обеде – не самое приятное дело. Прошу меня простить, – проговорил он, глядя на меня с обескураживающей прямотой.

Не ожидая подобной откровенности, удивившись, я ответила прямо:

– Никакого неудобства, сэр. Я пришла всего за несколько минут до вас, меня задержала работа, – и тут же пожалела о своих словах: девушкам моего класса иметь работу не полагалось.

Теперь он казался удивленным.

– Вы работаете?

– Да, – с некоторым вызовом ответила я, – репетитором французского.

Упоминать об основном источнике доходов – шитье, которым занимались мы с Нелли, я не решилась.

Его глаза загорелись энтузиазмом:

– Это… это восхитительно, мисс. Умение работать, знание мира – это бесценно.

Он это серьезно? Или это просто насмешка? Я не знала, как реагировать, а потому выбрала нейтральный ответ:

– Как скажете, сэр.

– Именно так и скажу. Это оригинально. А ваше регулярное погружение в язык, в культуру Франции, о… в этом я вам завидую. Я всегда ценил вклад Франции в культуру и политику Европы.

Похоже, он говорил искренне, а его взгляды совпадали с моими. Я рискнула ответить в тон:

– Совершенно согласна с вами, сэр. Я даже думала о том, чтобы изучать Францию, ее культуру и политику в университете. Директор школы меня в этом поощряла.

– Правда? – он снова казался удивленным. Возможно, не стоило так откровенно говорить о моих юношеских устремлениях. В конце концов, я не знаю ни этого человека, ни его взглядов.

Я решила, что немного юмора может сгладить впечатление:

– О, да. Но в итоге мне пришлось удовольствоваться проведенной в Париже зимой, где я ходила на лекции в Сорбонне, посещала картинные галереи и обедала с Камилем Писарро.

– Не такое плохое утешение, – с улыбкой заметил мой собеседник, не отводя от меня взгляда. Мне показалось, или в его светло-голубых глазах я заметила искорку уважения? В неярком свете свечей эти глаза меняли цвет, от бледно-аквамаринового до цвета утреннего неба.

На мгновение мы замолчали. Кажется, к этому моменту в беседах всех прочих гостей – а это было неординарное собрание политиков, журналистов и даже одной странной американской наследницы, также наступила пауза. Впрочем, возможно, все это время они молча слушали нас. Только тут я поняла, что, увлекшись беседой с моим соседом, я совершенно забыла обо всех прочих присутствующих.

Мой сосед не продолжал разговора, и, чтобы скрыть смущение, я сосредоточилась на совершенно остывшем цыпленке на своей тарелке. Я чувствовала, что этот джентльмен смотрит на меня, но не повернула головы. Для первой встречи наша беседа оказалась необыкновенно личной, и я не знала, как ее вести дальше.

– Прошу простить меня, мисс, – слова прозвучали неожиданно.

– За что, сэр?

– За непростительный недостаток манер.

– Не знаю, о чем вы говорите.

– Такая женщина, как вы, заслуживает самого вежливого обхождения. Я только сейчас понял, что даже не представился, ограничившись объявлением дворецкого. Это непростительно, в особенности потому, что я прибыл слишком поздно для обычных формальностей. Вы позволите мне представиться сейчас?

Я кивнула, размышляя над тем, что он имел в виду, говоря «такая женщина, как вы». И какой же женщиной он меня считал?

– Мое имя Уинстон Черчилль.

Я невольно вздрогнула. Теперь понятно, почему мне была знакома его внешность. Я полагала, что это была какая-то случайная встреча несколько лет назад, но его лицо было мне знакомо не по светским собраниям: я видела его в газетах. Сидевший рядом со мной джентльмен был видным членом парламента; ходили слухи, что вскоре он займет должность министра торговли, став, таким образом, одним из самых значительных людей в правительстве. Его продвижение по служебной лестнице вызывало неоднозначное отношение: несколько лет назад он перешел из партии консерваторов в либералы, выступая за свободную торговлю и более активные действия правительства по созданию законодательства, защищающего благосостояние граждан. Это широко освещалось в газетах, в том числе в интервью, которое дал «Дейли Кроникл» автор «Дракулы» Брэм Стокер.

Если память мне не изменяла, за несколько лет до этого мистер Черчилль проголосовал за проект закона о предоставлении женщинам избирательного права. Эта тема была мне очень близка. Когда я училась в Беркхамстедской школе для девочек[4], Беатрис Харрис, наша директриса, привила мне вкус к идее женской независимости. Ее рассказы о суфражизме[5] пали на благодатную почву: я выросла с матерью, которая декларировала свою приверженность идеям нонконформизма, но на деле в жизни полагалась на статус аристократки и связи в высшем обществе, мне же хотелось иметь цель в жизни и, по возможности, быть независимой. И вот сейчас передо мной сидел один из немногих политиков, открыто поддержавших первые попытки дать женщинам право голоса. Я занервничала, но при этом ощутила воодушевление.

Прочие гости за столом окончательно умолкли, но мой сосед, кажется, не заметил этого; шумно прочистив горло, он продолжил:

– Надеюсь, имя Уинстона Черчилля вас не отпугнуло. В последнее время я стал изгоем во многих домах.

Я почувствовала, как жаркая кровь прихлынула к моим обычно бледным щекам. Причиной тому были не его слова, а то, что, не узнав его, я могла, сама того не желая, попасть в неловкое положение. «Не сказала ли я чего-то неуместного?» – я лихорадочно прокручивала в голове нашу беседу. Кажется, нет. Конечно, если бы на моем месте была Китти, она вела бы беседу с апломбом и юмором, не нервничая и не делая неловких пауз…

Наконец, я решилась ответить.

– О нет, сэр, вовсе нет. Я нахожу, что ваши взгляды вполне соответствуют моим собственным, и рада познакомиться с вами.

– Однако, кажется, не настолько рады, чтобы назвать свое имя.

Я покраснела еще сильнее.

– Я мисс Клементина Хозьер.

– Очень приятно, мисс Хозьер.

Воспоминание вызывает у меня улыбку. Не успеваю я ответить Нелли, как в комнату врывается ее брат-близнец Билл, мой младший брат, офицер флота Ее Величества, но все еще нескладный, как школьник. Брат увлеченно грызет огромное яблоко, которое тут же летит на пол, когда он видит меня.

– Какого черта ты здесь делаешь? Надеюсь, это не потому, что ты решила снова увильнуть от своих обязательств?

Вскочив на ноги, бью его по руке за напоминание о двух моих отвергнутых женихах, Сиднее Корнуоллисе Пиле[6], внуке бывшего премьер-министра, сэра Роберта Пиля, и Лайонеле Эрле[7]. Оба были титулованными особами и занимали высокое положение в обществе, оба могли бы обеспечить меня, с обоими меня ждала жизнь в строгих рамках приличий без малейшего намека на смысл и цель. Хотя беспорядочная жизнь, какую ведет моя мать, не привлекала меня, я поняла, что не могу связать свою судьбу ни с одним из этих превосходных джентльменов: замужество обеспечило бы мне положение, я же хотела, чтобы в моей жизни был смысл и, осмелюсь сказать, чувства, несмотря на то, что благополучие, которое обещал брак с любым из них, было весьма заманчивым.

Нелли, Билл и я начинаем хохотать; меня охватывает чувство невероятной легкости. Тяжесть одиночества, которую я испытывала в долгие часы перед рассветом, исчезает. В присутствии сестры и брата путь к алтарю и дальше, в новую жизнь, уже не кажется таким непосильным. Пока в комнате не появляется мать.

Впервые на моей памяти мать не находит слов. Ни неодобрительных рассуждений на ее любимые темы, ни требования публичных извинений за проявление неуважения, ни замечаний по поводу буржуазных знакомств, поизносившихся шепотом, но так, чтобы слышали все. Самое невероятное заключается в том, что прямолинейную леди Бланш Хозьер заставила умолкнуть я, наименее любимая из ее детей, та, которой столь часто пренебрегали.

Нелли, в отличие от меня, любимая дочь, мгновенно встает на мою защиту:

– Клемми только ненадолго зашла к нам на чай, мама.

Мать выпрямляется в полный рост и, наконец, обретает дар речи.

– Зашла? На рассвете? В день своей свадьбы? – визгливо, с насмешкой вопрошает она.

Все молчат. Эти вопросы не требуют ответа.

Растрепанные белокурые пряди обрамляют лицо матери, сохранившее следы красоты. Она обводит взглядом всех нас по очереди и облекает свое осуждение в новый риторический вопрос:

– Может ли хоть один из вас представить себе нечто более неподобающее?

Мне с трудом удается сдержать смех. Моя богемная мать, никогда не следовавшая правилам общества, церкви или семьи, рассуждает о неподобающем поведении своих детей. Она, чье поведение давно противоречит всем традициям супружества и воспитания детей, с ее множеством одновременных внебрачных связей и долгими отлучками. И мы, цепляющиеся за условности как за спасательный круг в бурном море, созданном нашей матерью.

Взглянув на Нелли и Билла, замечаю проступающее на их лицах выражение испуга; это напоминает мне о том, что значит сегодняшний день для меня, для нашей семьи. Вместо того чтобы отступить перед раздражением матери в надежде на то, что выражение раскаяния развеет ее дурное настроение, я придаю своему лицу веселое выражение. Сегодня мне уготована значительная роль, и это моя первая попытка дать ей понять, что баланс сместился.

– Ты же не осуждаешь свою дочь за то, что в день своего бракосочетания она совершила короткую поездку по городу, чтобы навестить семью? – с улыбкой спрашиваю я. Пытаюсь говорить с интонациями бабушки, которую тоже зовут леди Бланш[8]. Как истинная Стэнли из Элдерли, рода владельцев замка Эйрли, бабушка воплощает силу и уверенность, которыми славились женщины семейства Стэнли, включая мнение о необходимости образования для женщин. Впрочем, мать в своих убеждениях следует ее примеру: она придерживается нетрадиционных взглядов почти во всем, кроме женского образования. Я не могу понять этого, но предполагаю – дело в том, что главным для матери являются ее отношения с мужчинами, а они в большинстве своем считают образованных женщин чем-то отталкивающим.

Сначала мать не отвечает. Она не привыкла к тому, чтобы ей давали отпор. Затем она нарушает молчание, тщательно подбирая слова.

– Разумеется, нет, Клементина. Но я попрошу, чтобы в течение часа за тобой прислали карету: ты вернешься к леди Сент-Хелиер и завершишь приготовления к сегодняшнему дню. В конце концов, больше тысячи человек увидит, как ты прибываешь в церковь Святой Маргариты, чтобы пойти к алтарю.

Глава третья

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Часы на камине успевают отмерить час, а я все еще сижу смирно, и вокруг меня хлопочет личная горничная леди Сент-Хелиер. Пока она занимается моими волосами, укладывая тяжелые каштановые пряди в сложную прическу «помпадур», я разглядываю свое лицо в зеркале. Миндалевидные глаза и профиль, который часто называют «римским» или «точеным», что бы это ни значило, выглядят так же, как в любой другой день. Только сегодняшний день не похож ни на какой другой.

Я смотрю, как часы отсчитывают минуты. Не верится, что многие знакомые мне женщины вот так проводят значительную часть дня. Проходят часы, пока служанки помогают им сменить один наряд на другой, одну укладку на другую по пути от одного светского раута к другому. Кочевой, зачастую нищенский образ жизни моей матери приводил к тому, что в тех случаях, когда меня приглашали на собрания, требовавшие замысловатых причесок и вечерних платьев, мне приходилось самой выполнять работу горничных, так что обычно я ограничивалась блузоном с воротничком, юбкой и самой простой прической. Теперь я понимаю, что даже если моя будущая жизнь в качестве миссис Уинстон Черчилль позволит держать множество горничных, я не стану так легкомысленно тратить время.

Дневной свет отражается от крупного камня в моем обручальном кольце. Шевелю пальцами: свет вспыхивает и играет на гранях рубина и обрамляющих его бриллиантов. Я вспоминаю о том, как Уинстон сделал мне предложение. В зеркале вижу, как при этом воспоминании на моих губах проступает улыбка.

К середине лета в наш дом в Эбингдон Виллас потоком хлынули приглашения посетить Уинстона в Бленхейме[9] – одном из самых больших особняков в Англии и единственном не принадлежащем королевской семье дворце. Блейнхем принадлежал кузену и близкому другу Уинстона, герцогу Мальборо по прозвищу Санни[10], которое он получил по своему титулу, графа Сандерленда. Часть лета Уинстон проводил у него в гостях. Поначалу я отказывалась, и не потому, что не хотела его видеть: меня приводила в отчаяние мысль о том, что для такого торжественного случая у меня попросту нет подходящих платьев.

Однако он продолжал слать приглашения, и в конце концов я уже не могла отказывать, не оттолкнув человека, к которому неожиданно для самой себя привязалась. За последние четыре месяца письма и визиты Уинстона убедили меня в том, что он прекрасный собеседник, совсем не похожий на того бесцеремонного политикана, каким рисовали его газеты. Длинные письма, которые он писал мне, когда мы с матерью ездили в Германию, чтобы забрать Нелли после лечения от туберкулеза, были полны живости и идеализма: политика, история и культура вызывали у него те же чувства, что и у меня. В его обществе я чувствовала себя в самой гуще событий, словно сама становилась важной шестеренкой в сложном внутреннем механизме Англии.

Еще одно роднило меня с ним: чувство одиночества в мире. Оба мы были воспитаны матерями, пренебрегавшими условностями и не любившими нас. Моя мать заключила несчастливый союз с полковником Генри Хозьером прежде, чем вступить в возможно гораздо более счастливые отношения с несколькими мужчинами, которые до их развода успели стать отцами четверых ее детей. Его мать, родившаяся в Америке, утонченная леди Рэндольф Черчилль, урожденная Дженни Джером, по количеству романов могла бы посоперничать с моей: воспитание Уинстона и его младшего брата она препоручила их любимой няне Эверест. Наши отцы – если, конечно, бывший муж моей матери мог считаться моим отцом с учетом его сомнительного отцовства и того, как редко мы встречались за годы после развода, – играли в нашей жизни еще меньшую роль, чем матери. Похоже, лорд Рэндольф особенно не любил своего старшего сына и весьма явно демонстрировал это в те редкие часы, что они проводили вместе, постоянно критикуя его. Таким образом, в том, что касается нашего происхождения и положения в обществе, мы с Уинстоном были в неопределенном положении; но к обоюдному удивлению и радости это ощущение пропадало, когда мы были вместе.

По мере того, как поезд приближался к дворцу, пробегая по сельской местности среди вздымавшихся волнами холмов, я все больше нервничала по поводу своего визита в Бленхейм, поместье, о котором давно уже говорили, что роскошнее его нет, если не считать владений королевской семьи. С чем я столкнусь в этом великолепном доме? Уинстон ничего не говорил мне о своих планах на выходные, только упомянул о том, что там будет его кузен, правда, без жены, Консуэло, поскольку они разводятся. Будет там и его мать, леди Рэндольф, с которой, как напомнила мне мама, я несколько раз виделась на светских раутах. Я радовалась, что увижу Уинстона, но по поводу остальных не была так уверена.

«Брогам»[11] забрал меня со станции; когда мы отъехали уже довольно далеко, водитель обратился ко мне:

– Сейчас будем проезжать Дитчли-гейт, мисс.

Выглянув из окна, я увидела возвышавшиеся перед нами богато украшенные чугунные ворота между двумя каменными столбами. Когда из домика появился привратник, намереваясь открыть для нас этот впечатляющий въезд, я мельком увидела длинную аллею, обрамленную липами, идущую через широкое поле. «Должно быть, – подумала я, – это и есть дорога ко дворцу». Однако, въехав в ворота, мы продолжили путь по мосту, перекинутому над извилистым озером, и миновали несколько больших зданий: судя по всему, ни одно из них не было конечной точкой нашего путешествия. «Когда же мы доедем до Блейнхеймского дворца?» – спрашивала я себя. Мои нервы были напряжены до предела.

– Через мгновение будем у главных ворот, мисс, – снова обратился ко мне водитель.

«О, слава Богу, – подумала я, – почти приехали». Дорога здесь была другой, я с радостью услышала хруст щебня под колесами, видя в этом знак того, что мы наконец-то приближаемся ко дворцу. «Брогам» проехал под невысокой аркой, прорезанной в стене из песчаника, и замедлил ход. Я приготовилась – одернула юбку, пригладила прическу и проверила шляпку.

И, наконец, покинув салон «брогама», я оказалась в громадном дворе с самым потрясающим домом, какой когда-либо видела в своей жизни. Прямо передо мной был широкий портик с колоннами, по обе стороны возвышались статуи воинственного вида, а с обеих сторон раскинулись огромные крылья дворца. Четверо слуг возникли словно ниоткуда, бросились ко мне, подхватили мои чемоданы и проводили меня к лестнице, по которой мне предстояло войти в величественные двери Блейнхейма.

Я поднялась по крутым ступеням, сердце мое бешено колотилось от напряжения и предвкушения, а меж тем двери огромного холла при моем приближении раскрылись словно по волшебству. Едва войдя, я увидела Уинстона, стоявшего среди друзей и родственников, – по крайней мере, я полагала, что это его друзья и родственники, поскольку заметила среди них леди Рэндольф, чувствовавшую себя совершенно непринужденно под огромной аркой в конце коридора, показавшегося мне бесконечным. И все эти люди готовы были поздороваться со мной. Среди собравшихся не было только Джека[12], любимого брата Уинстона, и его новой жены, леди Гвенделин Берти, которую ласково называли «Гуни»: они недавно поженились и уехали на медовый месяц. Бога ради, что же задумал Уинстон?

Я направилась к хозяевам: мои каблучки стучали по черным и белым мраморным плитам, и звук, эхом отдававшийся под украшенными фресками восемнадцатиметровыми сводами, среди массивных колонн, поддерживавших скругленные потолочные арки по всей длине зала, заставил меня поморщиться. Уинстон светился широкой улыбкой, и я предпочла смотреть в его сияющее лицо, вместо того, чтобы разглядывать произведения искусства, скульптуры и древнее оружие – часть семейной истории Уинстона, одной из которых было достаточно, чтобы любого повергнуть в трепет.

Он шагнул ко мне, уверенно и успокаивающе коснулся моей руки и принялся представлять мне тех, кого я не знала: его кузена Санни, его близкого друга и соратника Ф. Э. Смита[13] с супругой и среди прочих секретаря Торговой палаты. Затем он настоял на том, чтобы я прошла в свою комнату и переоделась к ужину, куда я и направилась в сопровождении двух горничных его матери. Мои щеки вспыхнули, когда я поняла, что кто-то из его родни заметил, что у меня нет собственной горничной, и поспешил исправить эту оплошность.

Пока горничные распаковывали мои чемоданы, я неторопливо прогуливалась по спальне с невероятно высокими потолками и кроватью из лакированного дерева с балдахином, с удивлением обнаружив, что, несмотря на теплую августовскую погоду, в камине пылает огонь: ненужная роскошь. Однако всего через несколько мгновений горничные набросились на меня со щетками, гребнями и шпильками, готовясь превратить мой простой шиньон в изысканную модную прическу. Возможно, они решили сосредоточить усилия на прическе, когда поняли, что с моим небогатым гардеробом ничего нельзя поделать.

Стоило мне переступить порог сверкающей золотом парадной столовой, пройти мимо фресок и гобеленов, прославляющих подвиги рода Мальборо на поле боя, мимо семейных портретов, созданных такими гениями живописи, как Джошуа Рейнольдс[14], Джон Сингер Сарджент[15] и Томас Гейнсборо[16] – и та уверенная в себе, спокойная, разговорчивая молодая женщина, какой я была с Уинстоном все эти месяцы, куда-то исчезла. В его мире я чувствовала себя ненастоящей. Меня равно пугали навязчивые напоминания об исторической важности рода Черчиллей и легкая шутливая беседа, которую вели между собой Уинстон, его мать и Санни. Я предпочла отступить на второй план: моя старая привычка еще с тех времен, когда Китти была жива, а я следила из тени за своей прекрасной сестрой, очаровывавшей всех обаянием и умом.

После обеда мужчины и женщины разошлись. Уинстон приблизился ко мне. Я боялась, что мое молчание за столом могло вызвать у него озабоченность, может, даже разочарование, но вместо этого он попросил у меня прощения.

– Дорогая моя Клементина, простите ли вы меня за то, что я совершенно монополизировал застольную беседу? Я столько говорил с матерью и Санни, что вам не удалось ни слова вставить.

Я попыталась припомнить, о чем же они так увлеченно беседовали: признаться, обстановка и картины в обеденном зале меня несколько отвлекли. Разговор вертелся вокруг предстоящей встречи между королем Эдуардом и кайзером Вильгельмом, где должно было обсуждаться увеличение германского флота. Нужно было сказать что-то на эту тему.

– Уинстон, уверяю, нет ни малейшей нужды в извинениях. Меня чрезвычайно заинтересовали ваши замечания о военно-морской экспансии и попытках Германии соперничать с Англией в военно-морской сфере. Я совершенно согласна с тем, что наша страна должна сохранять главенствующее положение на море и не дать Германии возможности бросить нам вызов.

Его круглое лицо озарилось широкой улыбкой:

– Вот что я люблю в вас, Клементина. В отличие от большинства молодых женщин, у которых от подобной беседы глаза стекленеют, вы слушаете, понимаете и проникаетесь важными моментами современности. Ваш интеллект привлекает, как и благородство ваших мыслей.

Я поняла и оценила сделанные мне комплименты, но в то же время все мои мысли занимало сейчас одно слово: «Люблю». Он что, действительно сказал «люблю»? Ни один из нас прежде не произносил этого слова. Я не могла – не смела – ответить, только кивнула, бросив на него взгляд из-под опущенных ресниц.

– Знаете, – то, что у него считалось шепотом, звучало вовсе не так уж тихо, – давайте мы с вами прогуляемся по розовым садам Бленхейма завтра поутру, и вы мне скажете, заслуживают ли они своей славы. Также обещаю показать вам озеро.

– С удовольствием, – ответила я.

– Прекрасно, – он нежно погладил мою руку. – Скажем, в десять в малой столовой?

Я согласно кивнула, и мы пожелали друг другу хорошего вечера. Легко ступая, в приподнятом настроении я присоединилась к леди Рэндольф и миссис Смит за десертом, надеясь несколько улучшить не слишком блестящее впечатление, которое, должно быть, произвела на них ранее.

Следующее утро. Десять, начало одиннадцатого, почти одиннадцать… Уинстон и никто другой так и не появились. Куда же он подевался? Разве мы не договаривались на этот час побродить по розовым садам? Я уже отведала предложенные на завтрак блюда, выбрав из всего изобилия яйца-пашот, летнюю клубнику со сливками и крепкий чай, и стояла перед окнами, разглядывая ухоженные сады Бленхейма, когда кто-то, наконец, вошел в столовую.

Я обернулась на звук шагов, рассчитывая увидеть смущенного Уинстона. Вместо этого в арочном проходе возник изумленный Санни. По выражению его лица я поняла то, что должна была сообразить раньше, а именно, где же Уинстон – поскольку он успел признаться мне в том, что привык работать до рассвета, а потом отдыхать почти до полудня. Уинстон все еще спал. Я пришла в ярость: как он мог поставить меня в такое неловкое положение! – и собиралась было уже молча выйти из зала. Ну и что, что передо мной стоит герцог Мальборо.

– Мисс Хозьер, меня послали пригласить вас в поездку по поместью, – Санни явно был готов прикрыть своего дорогого друга и кузена. – Совершенно очевидно, что Уинстон задержался. Понимаете, работа…

Должно быть, на моем лице явно читалось недоверие, но Санни тем не менее продолжил:

– Он надеялся, что вы найдете возможным встретиться с ним в час. К этому времени он должен закончить работу; к тому же в любом случае розами лучше любоваться в это время.

То, что я чувствовала, все больше противоречило тому, как я должна была себя вести. С одной стороны, я чувствовала себя оскорбленной, с другой – я была гостьей стоявшего передо мной уважаемого человека и испытывала глубокое чувство к тому, кто сейчас все еще спал в своей постели. Я решила ответить сердечно, но так, чтобы было ясно, чего я жду.

– Это было бы чудесно. Но могу я надеяться на то, что увижу Уинстона в большом зале точно в час?

Санни посмотрел мне в глаза, и в его взгляде мне почудилось одобрение.

– Могу вам это обещать, – ответил он, подкрепив свои слова энергичным кивком.

Когда я спустилась по большой мраморной лестнице рядом с большим залом в одну минуту второго, Уинстон уже ждал меня. На лице его было то сконфуженное выражение, которого следовало ожидать несколько часов назад. Подойдя к нему, я выпрямилась во все свои пять футов семь дюймов, оказавшись чуточку выше Уинстона. Я хотела, чтобы он понял, что я ожидаю от него уважения и предупредительности.

Он взял мои руки в свои со словами:

– Чувствую, я всегда буду извиняться перед вами.

– Иногда вы извиняетесь, когда нет необходимости, – ответила я, надеясь, что он понял по тому, как я подчеркнула слово иногда, что сейчас не тот случай.

– Да, мое поведение требует наказания, – наполовину заявил, наполовину попросил он.

– Да, – сказала я, и сделала паузу перед моим приговором. – Но я прощаю вас. – Он громко облегченно вздохнул.

– Пойдемте в сады?

Я улыбнулась, показывая, что инцидент исчерпан, и мы направились к задней части дворца и вышли из неприметной двери, выходящей на покатый холм. Он держал меня под локоть, и мы вступили в золотой свет летнего полудня. Пока мы двигались по холму к четко проложенной дорожке, Уинстон немного рассказал о создании дворца Бленхейм и о земле, на которой он был возведен и которая была пожалована королевой Анной первому герцогу Мальборо в 1704 году за победу над французами.

– Семейное предание говорит, что по приглашению четвертого герцога Мальборо в 1763 году ландшафтный архитектор Капабилити Браун[17] подписал контракт по устройству парка Бленхейм, полностью уверенный, что на проект уйдет всего пара лет. Он задержался на десять лет.

– Капабилити? Ничего себе имя.

– Бедняга. Его настоящее имя было Ланселот, хотя я не вижу, чем Капабилити лучше.

Я от души рассмеялась. Нелли и Билл часто называли такой мой смех гоготом. Мать ненавидела мой смех и часто заставляла меня сдерживаться на людях. Но Уинстон рассмеялся вместе со мной, и я ощутила, что ему и правда нравится мой отнюдь не утонченный смех.

Он продолжает.

– Когда бедный Капабилити закончил, – мы опять захихикали при упоминании этого имени, и снова, взяв себя в руки, Уинстон продолжал, – он посадил тысячи деревьев, устроив настоящий лес, который кажется природным, но на самом деле таковым не является. Искусно используя плотины, он также создал Большое озеро, которое вы можете увидеть справа, и Большой каскад, один из самых изумительных водопадов, которые я когда-либо видел. Мы обязательно должны туда как-нибудь пойти.

– Это было бы чудесно. От красоты этих мест дух захватывает, Уинстон, – сказала я, сжимая его руку. – И все здесь в прекрасном состоянии, учитывая, что дворец построен в 1700-х.

– Ну, – кашлянул он, – за восстановление Бленхейма надо благодарить Санни. Здесь все было в печальном состоянии, пока он не взял дело в свои руки.

«На деньги Консуэло», – подумала я. Конечно, до меня доходили слухи о разваливающемся браке Санни с американской богатой наследницей Консуэло Вандербильт[18], которая вышла замуж за Санни в 1895 году по настоянию ее матери. Они никогда особенно не любили друг друга, и в 1906 году разрыв стал неизбежен. Но пока газеты публиковали ехидные репортажи об их разрыве, Санни казался мне милым парнем, а Уинстон просто обожал его.

Мы шли по тропинке в приятном молчании. Уинстон показал на озеро, где он поймал свою первую рыбу при помощи любимой няни Нэнни Эверест. Хотя Бленхейм принадлежал Санни, не Уинстону, невозможно было не отметить его привязанности к этому поместью. С ним была переплетена его личная история. В конце концов, он родился в этом доме.

Ни один дом так не овладевал мной. Порой что-то в одном доме или другом напоминали мне один из наших лондонских съемных домов или городской дом в Дьеппе, в котором мы прожили почти год. Но это были здания, а не дом, временное жилище, которое будет брошено, когда мать захочет переехать. Или когда новые отношения потребуют изменения сценария.

Когда тропинка повернула, мы увидели кусты пурпурного и алого цвета. Я высвободила руку и подошла к крепким розовым кустам в полном цвету. Наклонившись, чтобы вдохнуть сильный аромат, я ощутила, как рука Уинстона скользнула по моей затянутой в корсет талии и вздрогнула от удовольствия. Он прикасался лишь к моей руке, даже когда мы танцевали. И, конечно, мы были на виду у всего света.

Выпрямившись, я повернулась к нему. Щеки его пылали гораздо сильнее, чем от ходьбы.

– Клем, Клем, – забормотал он, с ним случалось такое, когда он нервничал.

Без предупреждения, даже без тени сгущающихся туч послышался раскат грома. Мы оба подняли взгляд. Жуткая черная туча клубилась на севере, угрожая затянуть небо.

Он схватил меня за руку.

– Нам надо побыстрее вернуться в дом. Летние грозы бывают сильными.

Взявшись за руки, мы быстро пошли к Бленхейму по тропинке, по которой пришли всего несколько мгновений назад. Что Уинстон хотел сказать? Казалось, он хотел сказать что-то важное, судя по его раскрасневшимся щекам и по тому, как он, запинаясь, произносил мое имя. Вдруг он хотел поговорить о своих намерениях? «Уж слишком быстро для предложения», – подумала я. Мы всего пять месяцев были знакомы, и общение наше состояло в написанных от руки письмах вперемешку с несколькими визитами всегда в компании других людей. А еще оно прерывалось нашими поездками – моей в Германию и его в места куда более далекие по требованиям его работы.

Поначалу дождь был легким, но вскоре он превратился в ливень. Мы бежали по дорожке, пока Уинстон не потянул меня за руку, и мы не свернули в небольшое строение. Я поняла, что это был маленький греческий храм с четырьмя ионическими колоннами, поддерживавшими треугольный фронтон. Внутри была маленькая мраморная скамейка, и Уинстон жестом пригласил меня сесть.

– Храм Дианы, – он обвел рукой маленькое помещение, украшенное каменными барельефами с изображением богини и сел рядом со мной. – Как понимаю, он был построен как «искусственная руина» в XIX столетии в честь римской богини Луны, охоты и… и…, – он снова начал заикаться прежде чем выпалил: – непорочности.

Уинстон протянул мне платок, и мы хихикали, пока он вытирал наши лица. Дождь барабанил по крыше храма, и мы отдыхали под его кровом. Из храма открывался прекрасный вид на Большое озеро сквозь деревья, но вместо того, чтобы восхищаться, я молчала. Мне хотелось, чтобы Уинстон вернулся к прежней, прерванной дождем теме.

По усыпанному листьям полу полз паук, и я сосредоточилась на его неровном следе, чтобы успокоить нервы. Краем глаза я заметила, что щеки Уинстона снова вспыхнули, но я решила сидеть молча и ждать, пока он не заговорит первым.

Наконец, он прокашлялся.

– Клементина.

Я оторвала взгляд от пола и посмотрела ему в глаза.

– Да, – ответила я с теплой улыбкой и подбодрила его кивком.

– С младых лет у меня было безошибочное ощущение, что моя судьба и судьба Великобритании неразрывно связаны. Что страна призовет меня на помощь в ужасные времена. – Его щеки стали еще краснее. – Вы, наверное, думаете, что я питаю какое-то грандиозное заблуждение и хочу удрать в ужасе.

Я поспешила разубедить его, стараясь не выдать своего разочарования тем, что явно не могло быть прелюдией к предложению.

– Вовсе нет, Уинстон. Я восхищаюсь вашей преданностью нашей стране, – я едва позволяла себе думать о том, как восхитительно было бы, если бы мы поженились, если бы я разделила его великие стремления. Я глубоко желала традиционного, устойчивого брака с этим человеком, отличающегося от пустоты маминой богемной жизни с ее постоянной переменой мест, нестабильным финансовым положением и недостатком внимания из-за капризов ее постоянно меняющегося списка любовников. Не говоря уже о том, какой осмысленной будет жизнь с Уинстоном по сравнению с жизнью с другим человеком, с которым я прежде была помолвлена.

Краснота ушла с его щек, и они стали бледными как всегда.

– Ох, Клементина, как хорошо, что вы понимаете. Надеюсь, вы также поймете, что мне необходима рядом сильная, благородная женщина, – сказал он, выжидательно глядя на меня.

Казалось, он ждет ответа, но я понятия не имела, что сказать. Я догадалась, что он подводит к какому-то заявлению; я даже посмела надеяться, что это будет предложение. Но заявление о необходимости «сильной, благородной женщины» вряд ли равно предложению руки. И все же я не хотела разочаровывать его, если предложение скрыто в этих словах, потому я еще раз подбодрила его кивком и стала молча ждать.

Он снова прокашлялся и заговорил.

– За эти месяцы я очень привязался к вам. Нет, не так, гораздо больше. Осмелюсь сказать, что я влюбился в вас, Клементина, – он помолчал, затем, сверкая глазами, спросил: – Смею я надеяться, что вы тоже такое ощущаете?

Наконец-то он сказал слова, которых я так ждала. Я рассматривала этого человека, который был старше меня более чем на десять лет, важного, пусть и противоречивого, члена парламента, и видела впечатлительную натуру, скрытую под нелепой внешностью, того, кто понимал и разделял мое ощущение непохожести на других. В этот момент я с предельной четкостью поняла, что смогла бы прожить с ним жизнь. Эта жизнь не будет легкой – нет, она будет полна борьбы и честолюбивых замыслов, но она будет важной и будет иметь цель.

– Да, Уинстон, – ответила я, чувствуя, как от наплыва эмоций горят мои собственные щеки. Во время двух прежних неудачных помолвок я ни разу не признавалась в любви к мужчине и никогда не ощущала таких чувств ни к одному из них. То, что я испытывала к Уинстону, было совершенно иным и куда более сильным.

– О, Клементина, вы не представляете, как я счастлив, – он взял мои руки в ладони и глубоко вздохнул. – Я знаю, что мое ухаживание было коротким, но я хочу спросить, не окажете ли вы мне чести стать моей женой. Это не будет обычный брак, но он будет великим.

Не выпуская его напряженного взгляда, я немедля ответила:

– Я стану вашей женой, Уинстон Черчилль.

Глава четвертая

12 сентября 1908 года

Лондон, Англия

Колокола церкви Св. Маргариты вызванивают мягкую мелодию, так подходящую изящной красоте этой белокаменной церкви XVI века, устроившейся между Вестминстерским аббатством и зданием парламента. Эта музыка успокаивает мои нервы, пока дрожащий, мужественный звук колокола Биг-Бена не начинает отбивать время. Его бой заглушает нежную песнь Св. Маргариты, и на миг я теряюсь в какофонии спорящих колоколов и их протяжных раскатах. Затем внезапно становится тихо, и странная пауза повисает в воздухе.

– Пора, Клемми, – шепчет Билл.

Я смотрю на младшего брата, великолепного в его морской форме. Это единственный мужчина, которого я представляла ведущим меня по церковному походу к алтарю, даже если бы мой предполагаемый отец, которого я едва знала, был жив. В высоком уравновешенном джентльмене, сидящем рядом со мной, едва можно узнать того маленького мальчика, всегда последнего в выводке Хозьеров, тянущихся за матерью, пока мы мотались между Англией и Францией. Пока мать искала свободы от общественных ограничений и бегала от кредиторов, пока наша семья переезжала с места на место, мы, дети, жаждали стабильности и порядка в каждом новом доме. Билл, наконец, нашел все это во флоте, и мне было любопытно, обрету ли я это все сегодня, с Уинстоном.

Мой брат прав, конечно. Колокола перестали звонить, и мы должны выйти из кареты и пройти сквозь толпу людей, фотографов и журналистов, собравшихся вокруг церкви Св. Маргариты. Все это внимание, начавшееся с момента нашего объявления о свадьбе, было ужасно неприятным. Сначала я волновалась, что это просто грязный интерес, связанный с различием между нашей семьей и другими аристократическими семьями. Различие в финансах. В слугах. В соседстве и домах. В отцах. В матерях. Я была в ужасе от того, как много пристальный и внимательный глаз может раскрыть при ближайшем рассмотрении. Но проходили дни, статей и снимков становилось все больше, и я начала понимать, что в целом публика смотрит на меня совсем сквозь другие очки, чем те, через которые на меня смотрят равные мне. Для мира в целом я была красивой аристократкой, происходящей из старинного рода. Никто, казалось, не знал, что некогда я жила в квартире над торговцем рыбой в Дьеппе, или большой вопрос – кто мой настоящий отец. Журналисты и народ, столпившийся вокруг Св. Маргариты, хотели только мельком глянуть на невесту, чья свадьба называлась самой важной в году. Но в этот момент кажется, что все происходит с кем-то другим, не со мной, и я ощущаю, что не могу двигаться.

– Клемми, ты меня слышишь? – говорит Билл чуть громче.

Медленно, глядя на него словно сквозь туман, я киваю.

– Хорошо. Сначала выйду я, затем помогу спуститься тебе, – он одаряет меня самой победной улыбкой, открывая дверь кареты. – Разве я могу позволить красивой невесте споткнуться перед всеми этими камерами, правда же?

Эта ласковая подколка должна вывести меня из оцепенения. Но его шутка порождает настоящий страх, и я хочу дать Биллу тумака, словно он все еще маленький мальчик. Но вместо этого я беру его за руку и выхожу из кареты, щурюсь от солнца осеннего утра и ярких вспышек множества камер.

Как только я спускаюсь на мощенную брусчаткой площадку перед входом в церковь Св. Маргариты, я бросаю взгляд направо, чтобы убедиться, что все мои подружки вышли из своих карет. Я испытываю облегчение, когда вижу улыбающееся лицо Нелли. Сомнительно, что я смогу прожить хоть минуту сегодняшнего дня без Нелли и Билла рядом со мной.

За спиной Нелли стоят четыре остальные мои подружки – кузина Уинстона Клэр Фрюэн[19], мои двоюродные сестры Венеция Стэнли и Мэдлин Уайт и моя дорогая подруга Горация Сеймур, чей отец был личным секретарем премьер-министра Уильяма Гладстона[20]. В своих платьях из янтарного цвета атласа, черных шляпках с розами и камелиями и с букетами розовых роз эти девушки казались одинаковыми частями единого целого.

У меня сводит живот при виде моей кузины Венеции. Я обожаю Венецию, но ее присутствие напоминает мне о драме, разыгравшейся вокруг ее лучшей подруги, Вайолет Асквит, двадцатиоднолетней дочери начальника Уинстона, нового премьер-министра от Либеральной партии, Герберта Генри Асквита[21]. Уинстон подружился с Вайолет за год до нашей с ним встречи. Она была очарована интеллектом и политическим здравомыслием Уинстона. Так вот, за два дня до нашей свадьбы Вайолет, которая впала в истерику при известии о нашей помолвке и приславшая Венеции письмо с разносом меня в пух и прах, ушла на закате по тропинке вдоль утеса с обрывом высотой в шестьдесят футов близ замка Слейнз, который Асквиты сняли на летние каникулы. Когда она не вернулась к ночи, ее отец организовал поисковую партию из гостей, слуг и местных жителей. Спустя четыре часа поисков в безлунной ночи Вайолет нашли целой и невредимой на ровной лужайке недалеко от замка с готовым объяснением, как она поскользнулась и упала на острые скалы, потеряв сознание. Когда известия об этом инциденте достигли Лондона, свет кипел предположениями о том, было ли «падение» Вайолет попыткой самоубийства, случайностью или преднамеренной уловкой. Как бы то ни было, тень Вайолет маячила на нашей свадьбе, что, как я уверена, с самого начала было ее целью.

Нелли вырывается из строя подружек невесты и подходит ко мне. Полагаю, она увидела встревоженное выражение моего лица, и я уверена, что она хочет обнять меня и пожелать мне счастья. Вместо этого она поднимает руку поправить мою тюлевую фату и флердоранжевый венок. Она легонько целует меня в щеку как раз в тот момент, когда орган в церкви Св. Маргариты начинает играть «Веди нас, Отец Небесный, веди нас». Это знак для меня.

Сжав мои белые туберозы почти так же сильно, как руку Билла, я вхожу с ним в двери церкви. Каждая скамья в обширной церкви, убранная белыми цветами, как я и просила, до предела забита гостями. Когда Уинстон назначил наше венчание через месяц после нашей помолвки, я была отчасти уверена, что он настоял на этой дате – времени, когда большинство аристократов и членов парламента традиционно в отъезде на каникулах, – чтобы его противники, у которых все еще болело после того, как он сменил политическую партию, не получили шанса напоказ пренебречь его приглашением. Однако, судя по толпе перед церковью, мало кто отказался. Для меня имеет значение только то, что приглашение отклонила Вайолет. Я наверняка споткнулась бы, идя по длинному церковному проходу под ее ревнивым злым взглядом.

Когда я вступаю в притвор, гости поворачиваются к нам. Я стараюсь не отводить взгляда от витражного окна за позолоченным алтарем в восточном конце церкви – какой шедевр, пока мы с Биллом идем по длинному проходу. Мы проходим первую из многочисленных готических арок, осеняющих проход, без инцидентов, пока я не узнаю в толпе достопочтенного лорда-канцлера, Дэвида Ллойд Джорджа[22]. Я медлю.

– Дыши, Клемми, дыши, – шепчет мне на ухо Билл.

Когда дыхание мое не становится глубже, а шаги замедляются, он снова шепчет, подражая легкому шотландскому мелодичному акценту нашей бабушки:

– А то в ухо дам.

Слова его настолько неожиданны и неуместны, что я начинаю хихикать. Мои плечи вздрагивают в знакомом семье приступе хохота, но прежде, чем он вырывается наружу, Билл щиплет меня за руку.

– Даже не пытайся, Клемми, – шепчет он.

Благодаря брату я беру себя в руки. Мы двигаемся дальше по проходу, порой кивая гостям, которых узнаю. Когда мы подходим к первому ряду скамей, я вижу, каким взглядом смотрит на меня мать Уинстона. Ее новый муж, Джордж Корнуоллис-Уэст, почти ровесник Уинстона, подозрительно отсутствовавший на уикенде в честь нашей помолвки в Бленхейме, даже не удосуживается повернуть ко мне голову. В отличие от него мне тепло улыбается брат Уинстона Джек, такой красивый со своими пышными усами, и его новая жена Гуни с красивым тонким лицом, обрамленным блестящими темно-каштановыми волосами. Мои родственники, не столь многочисленные по сравнению с семьей жениха, расплываются в сияющих улыбках по мере моего приближения, включая мою величественную бабушку, чье поведение обычно полно шотландского стоицизма, и леди Сент-Хелиер, которая усмехается мне, наслаждаясь той ролью, которую она здесь играет. Даже мама, очаровательная в шелковом платье сливового цвета, отороченном белым мехом, улыбается, хотя я скоро нахожу более вероятный источник ее радости, чем собственная дочь. Она переставила сиденья в церкви так, чтобы рядом с ней, на самом видном месте находился Олджернон Бертрам Фримен-Митфорд, первый барон Ридсдейл; он муж сестры моей матери и человек, которого слухи долго называли моим настоящим отцом.

Билл сжимает мою руку, без единого слова понимая мою реакцию. «Я не дам маме испортить мой день», – думаю я, когда мы подходим к алтарю. И я поворачиваюсь к Уинстону.

Сквозь облако моей фаты я рассматриваю нареченного. Рядом со своим шафером, усатым лордом Хью Сесилом, Уинстон сморится скорее плотным, чем высоким, как я его себе представляю, но это неважно. Подмигивание и полуулыбка – только для меня одной. И с его живым умом, горячими идеалами и покоем, который мы находим друг в друге, он – мой дом. Тот, который я искала всю жизнь.

Мы улыбаемся друг другу как дети, и все тревоги нынешнего дня исчезают. Несколько секунд существуем только мы двое.

Наш молчаливый разговор – в настоящей тишине всей церкви – прерывает, намеренно прокашлявшись, сочетающий нас браком епископ Уэллдон. Как бывший директор частной школы в Харроу, он хорошо знает Уинстона и начинает длинную речь о моем будущем муже и святости брака. Я боюсь, что он может даже не упомянуть меня в этой речи в день моего венчания, ни больше, ни меньше, но, наконец, я слышу свое имя и слово «жена», но только в контексте незаметного влияния, которое жена может оказать на своего мужа-политика.

Мы с Уинстоном ждем завершения длинной речи епископа Уэлдона, больше монолога, чем проповеди, чтобы обменяться клятвами. Когда Уинстон повторяет свой обет влюбленным голосом, я вижу слезы в уголках его глаз, и мне приходится сдерживаться, чтобы не разрыдаться самой. Церемония заканчивается коротким поцелуем, после которого мы с Уинстоном стоим с пылающими щеками и, сияя, смотрим друг на друга. Пока епископ не прерывает нас, решив, что алтарь в день нашего венчания – подходящее место поговорить со своим старым учеником.

Пока я вежливо жду конца их несвоевременного разговора, я смотрю вдоль прохода поверх голов наших гостей на витражное окно в восточном конце церкви. Яркий портрет королевы Елизаветы I немигающе смотрит на меня. Самая долго царствующая монархиня Англии никогда бы не потерпела, чтобы ее вот так заставляли ждать, и мне кажется, будто она отчитывает меня за то, что я позволяю епископу вот так испортить мой день.

Я думаю о том, как епископ описывал мое будущее – как скрытую силу ради блага моего мужа. Неужели все только этого ожидают от моей жизни? Может, мне всего двадцать три по сравнению с тридцатичетырехлетним Уинстоном, может, у меня нет образования, воспитания или благородного происхождения, как у моего нареченного, но моя жизнь не будет служить только невидимой опорой для мужа.

Глава пятая

14 октября 1908 года

Лондон, Англия

Пока наш пульмановский вагон приближается к вокзалу Виктория, я считаю здания, которые мы проезжаем, надеясь найти спокойствие в их знакомом виде. Город кажется мне серым и туманным после нескольких недель обжигающего итальянского солнца. Это возвращение в тусклый Лондон означает завершение нашего медового месяца, и я ощущаю волну печали из-за того, что наши томные дни и ночи должны закончиться.

Я вспоминаю, как мы с Уинстоном сидели на балконе нашего номера в отеле Лидо Палаццо на берегу Лаго Маджоре в Италии. Мы наслаждались видами сапфирово-голубого озера и окружающих его гор, местами все еще покрытых снежными шапками. Мирная тишина окутывала нас, и мы сплетали наши пальцы и поднимали лица к полуденному солнцу. Когда широкие солнечные лучи согревали нас сквозь белую льняную одежду, я испытывала божественное ощущение мира и духовной близости – и любви, – какого не переживала раньше. Этот момент я хочу сохранить в душе после нашего возвращения.

Недели нашего медового месяца, проведенные только в компании друг друга, были временем нашего настоящего ухаживания. В первую неделю мы наслаждались роскошью дворца Бленхейм без присутствия Санни или других членов семьи, и я начала осознавать, насколько повлияло на Уинстона его одиночество в детстве, вылившееся в результате в яростное обожание всего наследия Черчиллей. Потом были восемь дней в Айхорне в Австрии, в моравском замке барона Арнольда де Фореста[23], где мы бродили по древним изумрудным лесам и начали уже отрываться от наших тщательно созданных публичных образов. Исступление шести дней в Венеции, восхищение ренессансными мадоннами, палаццо и стремительными черными гондолами помогли снять остатки наших фасадов, но лишь в последнюю великолепную неделю в Лидо с нас сошел последний слой наших мирских оболочек, и мы отдались себе. Там мы были друг перед другом уязвимы и открыты, там мы стали настоящими мужем и женой. Я поклялась в душе, что буду защищать наш союз. Но мы возвращаемся в Лондон со всеми его требованиями и социальными конструктами, и я беспокоюсь, кем он станет. Как мне сохранить это слияние душ, которого мы сумели достичь?

– Котенок? – шепчет Уинстон, прерывая мои размышления.

– Да, мой Мопсик? – отвечаю я прозвищем на прозвище.

Мы наслаждались физической любовью во время нашего медового месяца, первой для каждого из нас. Во время этих интимных моментов между нами возникала определенная робость, и мы привыкли называть друг друга ласковыми прозвищами, вероятно смутно отсылающими к нашей истинной природе.

На лице Уинстона возникает кривая улыбка и, вероятно, вдохновленный собственными воспоминаниями о медовом месяце, он тянется к моей руке. Я касаюсь обнаженными пальцами его пальцев, одного за другим, прежде чем скользнуть рукой в его ладонь. Он притягивает меня к себе, пока я не оказываюсь на его колене, в его объятиях. Мы целуемся, и я ощущаю прилив жара. На мгновение отстранившись, чтобы перевести дух, я понимаю, что мы приехали на вокзал Виктория и остановились рядом с полным, ждущим отправления железнодорожным вагоном, и все пассажиры пялятся на нас.

Мы разражаемся смехом, мы настолько экстравагантно счастливы, что чужие взгляды нас не смущают. Мы продолжаем хихикать, пока я одергиваю светло-серый шерстяной жакет моего дорожного костюма от Фредерика Босуорта, и мы выходим из поезда к карете, которая ждет, чтобы отвезти назад в холостяцкий дом Уинстона. Карету мотает по городским улицам, ухабистым от мешанины дерева, щебенки, гранита и порой брусчатки, от чего меня неожиданно начинает тошнить, и все веселье развеивается. Только когда мы приезжаем на Болтон-стрит 12 и я заглядываю в сияющие глаза мужа, этот дискомфорт исчезает, и я понимаю, что впервые в жизни я дома.

– Перенести тебя через порог? – предлагает он, протягивая руки, стоя перед массивной дверью.

На моем лице при этом замечании появляется улыбка, но я качаю головой, якобы протестуя.

– Это же выглядит довольно варварски, верно? В конце концов, ты же не похитил меня из деревни, и я не отбиваюсь и не ору. Мы выбрали друг друга добровольно.

– Это так, – шепчет мне на ухо Уинстон. Затем он целует меня снова и снова. Не говоря ни слова, мы сплетаем руки, молча решая переступить наш порог вместе.

Мы вступаем в просторный вестибюль его узкого, но высокого дома, в котором, как он мне сказал, четыре этажа и цоколь. Пока мы идем по обеденному залу и маленькой столовой первого этажа, затем поднимаемся по лестнице в салон и библиотеку, я радуюсь простой дверной фурнитуре цвета слоновой кости, искусным картинам на стенах и акценту красного дерева на лестницах, узорным каминным решеткам и мебели столовой, сияющей электрическими лампами. Но затем я замечаю, что все столы в библиотеке заставлены миниатюрными версиями войны – металлическими солдатиками, пушками, лошадьми – словно мы прервали какую-то битву, и в каждом кресле возвышается угрожающая упасть груда книг. Мужская библиотека, по сути дела, украшенная кожей и яркими морскими цветами, сильнее всего напоминает мальчишескую спальную, и я недоумеваю, как мы вообще будем допускать гостей в такие места. Понятно, что Уинстон вращался в обществе в других домах или своем клубе. Жаль, что этикет не позволял мне посетить его дом до свадьбы, поскольку я могла бы решить кое-какие вопросы с этим декором.

Он обводит рукой библиотеку:

– Она ждет женской руки, как сама видишь.

Он выглядит робко и почти виновато, и я подбодряю его поцелуем.

– Она чудесна. И мы сделаем ее нашим домом. Подожди и увидишь, Мопсик.

– Все это время я ждал тебя.

Наш жаркий поцелуй продолжается, пока мы не слышим кашель. Мы отскакиваем, и я недоумеваю, кто мог нас прервать. Любой разумный слуга понимает, что в такой личный момент надо молча удалиться.

Только тогда я вижу ее. Она стоит в дверях библиотеки. Это мать Уинстона, великолепная в полосатом павлиново-изумрудном платье по последней моде. Она благосклонно улыбается, словно одно ее присутствие должно наполнить нас радостью.

– Мама? – говорит Уинстон, в голосе которого мешаются шок и радость.

– Леди Рэндольф? – восклицаю я, ошарашенная ее присутствием.

– Вы теперь член семьи, Клементина. Пожалуйста, называйте меня Дженни, – говорит она с очередной безмятежной улыбкой.

«Неудивительно, что улыбка леди Рэндольф – то есть, Дженни – так похожа на улыбки Мадонн», – думаю я. Она привыкла ожидать от своего сына восхищения только потому, что она есть. Даже в неподходящий момент.

– Я не ошиблась, кто-то сказал «ожидала женской руки»? – заявляет она, явно довольная собой. Я не слышу никакого извинения за ее вторжение в нашу частную жизнь.

– О чем ты, мама? – спрашивает Уинстон, грозя пальчиком своей матери как противной школьнице.

После краткого фарса с поцелуями и поздравлениями нас обоих она заявляет:

– У меня есть сюрприз для новобрачных. Пока вы шатались по Европе, я занималась делом.

Я настораживаюсь. Во время нашего медового месяца Уинстон много рассказывал мне о своем одиноком взрослении, и, хотя он никогда не поминал свою любезную матушку недобрым словом, я слышала о том, как он писал ей множество писем, умоляя о внимании, в то время как она путешествовала по свету со своими любовниками. Она ни разу не ответила на его просьбы, не защитила его от нападок отца из-за шепелявости или слабого сложения. Тот же откровенно и неприкрыто отдавал предпочтение младшему брату Уинстона. И только когда Уинстон стал взрослым и сам сделал себе имя, она начала выказывать ему хоть какую-то приязнь, да и то лишь тогда, когда могла получить выгоду от их родства. Я легко определяю ее эгоизм, зная его достаточно хорошо на примере собственной матери.

– И какой? – довольный тон Уинстона не таит смешанных эмоций, которые испытываю я. Так долго ожидая ее внимания, он никогда не позволит себе критиковать ее. Я ощущаю лишь удовольствие от заботы, которую она нам оказывает.

– Идем, я вам покажу.

Она ведет нас по крутой лестнице наверх к двери в конце коридора третьего этажа. Дверь приоткрыта, и она легонько толкает ее. Окинув комнату взглядом, я понимаю, что это хозяйская спальня, и поворачиваюсь к Уинстону, чтобы понять его реакцию на то, что его мать – не он – первым показывает мне наше брачное ложе.

Поскольку на его лице ошеломление, я быстро понимаю, что его поражает декор.

– Мама, какой сюрприз!

Широкая улыбка расцветает на ее подобных розовому бутону губах, и она смотрит прямо в лицо Уинстону.

– Тебе нравится, дорогой? Хозяйская спальня требовала переделки с налетом той самой «женской руки», о которой ты упомянул. Нельзя же было привозить Клементину в дом, где эта надоевшая морская тематика наполняет твою старую спальню.

Моего мнения о декоре никто не спрашивает. Такое неуважение обычно раздражает меня – ведь это комната, которую мы с Уинстоном будем делить как муж и жена, в конце концов, но не в этом случае. Я понимаю, что, если бы меня спросили, я не смогла бы скрыть своего ужаса перед этим чрезмерным изобилием рюшечек и атласных оборочек, воланов и муслиновых покрывал в цветочек. Это напоминает комнату в доме с плохой репутацией. Или так она выглядит в моем представлении.

Я ощущаю, что мне трудно дышать в этом приторном окружении, но, по счастью, нас прерывает горничная, постучав в открытую дверь. Уинстон оборачивается, подняв бровь.

– Да? – спрашивает он неожиданно резко.

На лице девушку на миг возникает виноватое выражение, и мне становится ее жаль. Она всего лишь выполняет свою работу.

– Прошу прощения, сэр, но пришел человек с письмами из парламента. Говорит, что очень срочно.

Глаза Уинстона вспыхивают, на лице ни намека на раздражение.

– А, долг и все такое.

Когда внимание сына отвлекается от Дженни, она обращает свой расчетливый взгляд на меня. Я встречаюсь с ней глазами, видя в этой женщине то, чем она является на самом деле. Это убранство нашей комнаты передает степень ее желания встревать в нашу жизнь даже в самые интимные моменты. Теперь я понимаю, что она отстаивала наш брак потому, что считала меня серой мышкой, которая будет оставаться в тени, пока она будет манипулировать Уинстоном. Во время нашего медового месяца мы с Уинстоном сумели создать круг доверия, и мне нужно укрепить этот круг именно сейчас. Если я этого не сделаю, то попытка Дженни вылепить не только наш дом и карьеру Уинстона, но и наш брак и даже меня, останется лишь вопросом времени.

Этот круг охватывает и политику. Во время ухаживания за мной Уинстон писал мне, что его жизнь сосредоточена на политике, но я не понимала до нашего медового месяца, насколько. Теперь я знаю, что если хочу играть значительную роль в его жизни, я должна быть вовлечена в его политический мир, построить вокруг нас крепкую крепостную стену. Для меня это настоящий подвиг, поскольку я глубоко погружена в тему прав и отношений как женщин, так и мужчин.

Я оставляю Дженни и беру Уинстона под руку.

– Идем, Уинстон. Просмотрим письма вместе. Если работа зовет тебя, то она зовет и меня.

II

Глава шестая

15 ноября 1909 года

Бристоль, Англия

Я иду легко. С каждым шагом вперед скованность беременности, сами роды и долгое, порой одинокое восстановление после всего сползают как ненужная кожа. Конечно, я слышала, как другие женщины описывают родовые муки, но пока не испытала сама, я не могла и представить, насколько разными они могут быть. Теперь я знаю. И с каждым шагом я оставляю их позади. Я снова вместе с Уинстоном в работе, которую мы с ним сделали частью нашего брака.

Идя по проходу к ступенькам из вагона на перрон, где на вокзале мы встречаемся с местными политиками, я принимаю образ жены, который Уинстон требует от меня. Я решительно настроена вернуться к единому целому, которым мы были со дня нашей свадьбы дома и на работе. Пока моя беременность не помешала. Я помню слова его августовского письма, полученного, пока я приходила в себя в поместье Блантов в Сассексе после рождении Дианы Джули: «Выздоравливай, моя Кошечка, поскольку мне понадобится твоя помощь на предстоящих выборах. У меня для тебя припасена ключевая роль». Его слова укрепили мою решимость, ускорили мое выздоровление и теперь толкают меня вперед.

Таких моментов долго ждешь. После рождения Дианы я некоторое время провела одна ради восстановления, сначала в Сассексе в поместье Уилфрида Скавена Бланта[24] Ньюбилдингз, а затем в Олджерли-парк в Чешире, в поместье моего кузена Стенли, оставив малышку в Лондоне под опекой няни и под присмотром Уинстона. Я полагала, что после возвращения немедленно вернусь к роли политической поверенной и спутницы в обществе. Я и правда готовилась к этой роли во время восстановления, старясь быть в курсе текущих событий и изучая десятки политических книг, которые выдал мне Уинстон, включая головоломную «Жизнь пчел»[25]. Но когда я вернулась в конце августа в наш новый дом на Экклстон-сквер, я обнаружила, что Дженни проникла во все стороны ежедневной жизни нашего дома, а также в обычную жизнь Уинстона и Дианы – от меню до распорядка уборки, от убранства нашего нового дома до режима сна Дианы, от гардероба Уинстона до списка приемов. Освобождение от ее следа – и в конечном счете ее самой – заняло несколько недель, да и тогда мне удалось достичь цели лишь потому, что ее муж, Джордж Корнуоллис-Уэст, вызвал ее.

Но отъезд Дженни совпал с отъездом Уинстона. Германский кайзер Вильгельм II вызвал моего мужа в длительную поездку для военной инспекции и посещения немецких бирж труда. Сразу после возвращения Уинстона с континента избиратели потребовали его присутствия в Данди. Когда он вернулся в Лондон после всех поездок, его поглотили заброшенные парламентские дела, и вскоре я услышала, что Вайолет Асквит начала сопровождать отца на митинги в надежде встретиться с Уинстоном. Я была бессильна помешать Вайолет, но понимала, что должна вернуть себе свое место рядом с мужем.

В Лондоне стояла удушливая жара – слишком жарко для ребенка, потому я предложила: я перебазируюсь в Крест-отель в Сассексе с Дианой и няней, а он будет в одиночку навещать нас по выходным. Живописные пейзажи вокруг отеля, напоминающие Шотландию, создавали манящий фон для страстных ночей Кошечки и Мопса и для обсуждения политических вопросов днем, только между нами.

Уинстон сменил Дэвида Ллойд Джорджа на посту главы председателя совета по торговле и формально, и по сути. Мы с Уинстоном были полностью согласны в том, что либеральные программы социального обеспечения Ллойд Джорда должны продолжаться. Мы вдохнули новую жизнь в планы по улучшению условий труда и созданию бирж труда и пенсий для рабочих, и когда Уинстон возражал, что единственным способом субсидировать эти программы будет налог на роскошь и землю в ущерб его аристократическим друзьям и членам семьи, я убеждала его не отказываться от своих убеждений. Мы согласились, что каждый должен вложить свою долю.

Единственное наше политическое разногласие в эти долгие сассекские вечера проистекало из влияния, которое оказали недавние кампании суфражисток на публичную поддержку Уинстоном избирательного права для женщин. Их воинственные акции, подстегиваемые Женским социально-политическим союзом, включали битье стекол в правительственных зданиях и магазинах, поджоги домов, нападения на государственных служащих и даже взрывы общественных зданий. Хотя я не оправдывала действий суфражисток, я продолжала поддерживать избирательные права для женщин, и Уинстон волновался, что разочаровал меня. Я понимала, что, по его мнению, поддержка суфражисток есть поддержка их тактики, поэтому я вытянула из него обещание пересмотреть проблему избирательного права для женщин, если они откажутся от своих нынешних методов.

Но когда я насовсем вернулась в Лондон вместе с Дианой и няней, время, когда Уинстон бывал в поездках или работал в парламенте, казалось просто бесконечным. Я одна заканчивала обустройство нашего нового дома на Экклстон-сквер, обороняясь от вмешательства Дженни и оставляя Диану под присмотром няни или Гуни, которая недавно родила мальчика. Я чувствовала себя одновременно перегруженной своими обязанностями и изолированной от Уинстона и центра политической работы. Наконец, я поняла, почему моя мать считала, что детей надо держать на расстоянии, вплоть до того, чтобы найти дом для нас и нашей гувернантки рядом, но отдельный. Я начала задаваться вопросом, почему никто не рассказывал мне, что материнство подходит не всем женщинам. Не то чтобы я не любила Диану. Любила, но забота о ребенке опустошала меня. Когда Уинстон, наконец, вызвал меня для помощи для переизбрания в парламент в начале ноября, это было как помилование.

Прежде, чем я успеваю выйти из вагона, Уинстон тянет меня за руку сзади. Жесткая темно-синяя юбка моего дорожного костюма шуршит, и я оборачиваюсь навстречу знакомой полуулыбке моего супруга. Он привлекает меня к себе, чтобы поцеловать и шепчет:

– Эта поездка – первая с тех пор, как мы были по-настоящему одни в Италии.

Я хихикаю при его намеке на тот факт, что я забеременела во время нашего итальянского медового месяца, и к моменту нашего возвращения в Англию нас уже было трое.

– Как я хочу вернуться туда, – дышу я ему в шею.

– Если бы важные государственные дела не требовали нашего внимания, – отвечает. Хотя в его голосе слышны нотки тоски, я знаю, что на самом деле он живет этими «государственными делами» и жаждет всегда быть в центре государственных событий. – Но поскольку они требуют, я счастлив, что ты со мной. Ты очень поможешь мне, Кошечка, победить на выборах. Это будет наш первый политический триумф.

Взявшись за руки, мы выходим на перрон станции Бристоль Темпл Мидз. Интерьер вокзала не имеет ничего общего с величественной тюдоровской красотой его фасада, который мы заметили, подъезжая. Оживленный вокзал с пятнадцатью путями, из которых восемь пассажирских, кишит торопящимися туда-сюда людьми. Из-за толпы нам машет группа людей.

– Посмотри туда. Это наверняка представители Якорного общества[26], которые отвезут нас в Колстон-холл, – предполагает Уинстон. Мы протискиваемся сквозь толпу к избирателям, которые отвезут нас в аудиторию, где Уинстон выступит с речью, и где состоится моя первая публичная дискуссия, к которой я очень готовилась. Всеобщие выборы в предстоящие месяцы означают, что кресло Уинстона в парламенте под угрозой, и он планирует на этом событии представить меня как часть своей избирательной кампании. Я должна поддержать не только его парламентские претензии, но также планы правительства Ллойд Джорджа, особенно широко обсуждаемый Народный бюджет[27].

Я киваю, и мы вместе идем к этим джентльменам. Я держу Уинстона под руку и чувствую гордость от того, что я рядом с ним и участвую в важном деле на благо страны. «Представить только», – думаю я, на миг застыв. Мой муж, совета которого просят как короли, так и кайзеры, ищет моего совета и полагается на меня в своей кампании и принятии политических решений. Я все меньше волнуюсь насчет желания Вайолет привлечь его внимание, даже когда она подкатывает к нему на публичных мероприятиях, ведь ко мне – не к ней – он обращается за руководством.

Уинстон и эти люди представляются друг другу, и после того как беседа затихает, я говорю:

– Я чрезвычайно уважаю деятельность вашего общества по помощи беднякам и старикам в округе Бристоля.

Уинстон одобрительно кивает, но мужчины удивлены. Моими словами или тем, что я вообще заговорила? Жен политиков редко видят и еще реже слышат. Те, с которыми я встречалась, словно культивировали незаметность, предпочитая компанию равных себе политическим креатурам, с которыми работали их мужья. Но я хочу играть более значительную роль, чем мои предшественницы и современницы, и Уинстон подбадривает меня – нет, требует, чтобы я взяла на себя более высокую роль, какой бы непривычной она ни была.

Какой женой политика я стану после сегодняшнего ланча? Пока я обдумываю варианты, а мужчины обсуждают логистику, я вижу молодую женщину, которая целенаправленно идет по перрону. Она одета в форму суфражистки – белую блузку, галстук и черную юбку, я так сама некогда одевалась, когда работала репетитором французского в Беркхэмстеде. Кажется, она направляется не к какому-то поезду, а к нам. В ее правой руке какой-то длинный, непонятный предмет.

Что она делает? Конечно же, она идет не к нам, а бежит на поезд. Все эти разговоры о суфражистках и их угрозах довели меня до грани. Меня охватывает страх, но я не хочу показаться типичной истеричкой. По крайней мере, мужчины не обеспокоены. Кажется, они даже не замечают эту женщину.

Прежде чем я успеваю привлечь внимание к этой женщине, она бросается к Уинстону. И когда дама взмахивает тем предметом, что был у нее в руке, она выкрикивает:

– Это за всех женщин во всем мире!

Только тогда я осознаю, что у нее в руке плеть. Щелкнув ею в воздухе, женщина умело взмахивает и бьет Уинстона по груди. Когда она снова заносит руку, он пятится.

Неужели никто не поможет? Собирается толпа, но никто не спешит на помощь Уинстону. Мужчины из Якорного общества не двигаются, только ахают. Поначалу и я цепенею от шока, но затем я вижу, что эта женщина – несомненно, суфражистка – теснит Уинстона к перрону, к путям, по которым приближается поезд. И я понимаю, что, если не вмешаюсь, мой муж упадет на рельсы, под поезд.

В действие вступает инстинкт. Я перепрыгиваю через груду багажа, наваленного передо мной, и вклиниваюсь между Уинстоном и этой женщиной. Кончик плети попадает по перрону, не по Уинстону. Суматоха выбивает его из равновесия, и когда он начинает опрокидываться спиной на рельсы, я хватаю его за лацканы и тяну к себе.

Мы держимся друг за друга, пока поезд с шумом мчится мимо, и от этого несколько прядей выбиваются из моей прически. Когда я гляжу в бледно-голубые глаза Уинстона, я вижу, что он смотрит на меня в восхищении.

– Ты спасла меня, Клемми.

Благодарно обнимая мужа, я вижу свое будущее с Уинстоном. Возможно, мне еще не раз придется спасать его. Проницательный взгляд моего мужа видит все, кроме непосредственной угрозы, и мне кажется, что я смогу в дальнейшем оберегать его личное пространство и быть хранительницей и наших общих идеалов, и нашего брака.

Глава седьмая

22 июня 1911 года

Лондон, Англия

Одинокий листок бумаги летит по ветру и тихо опускается мне на колени. Я отрываюсь от текущей мимо толпы и смотрю на окаймленный красным листок в моей руке, затянутой в белую перчатку. Глянув на буквы, как печатные, так и прописные, я понимаю, что ветер украл у кого-то с трудом добытый пропуск в Министерство внутренних дел, что дает владельцу доступ к одной из пятидесяти вожделенных зрительских трибун, той, которая ближе к Арке Адмиралтейства. «Бедняга», – думаю я. Вместо того, чтобы посмотреть на парад сверху, ему придется толкаться в толпе лондонцев, собравшихся посмотреть на коронационную процессию.

Я поднимаю взгляд от билета и снова смотрю на толпу, сдерживаемую полицейским ограждением в круглых шляпах и со штыками. За этим барьером стоят лондонцы всех сословий в надежде краем глаза глянуть на короля Георга V и королеву Марию в золотой королевской карете, изысканной игрушке, в которой отправлялись на коронацию все британские короли с 1760-х годов. Люди терпеливо смотрели на прохождение двух отдельных длинных процессий – четырнадцати карет для иностранных царственных семей и пяти парадных ландо для британской королевской семьи, разделенных конными взводами, лейб-гвардейцами и королевской конной гвардией – прежде чем успела появиться третья процессия государственных чиновников, наша процессия. Этим непоколебимым патриотичным лондонцам придется еще потерпеть и смотреть на нас, пока не появится двадцать пятая, последняя карета.

В этой карете с открытым верхом едет новый министр внутренних дел, самый молодой из тех, кто занимал этот важнейший государственный за последние сто лет, Уинстон, и рядом с ним я. Мы едем по широким улицам Лондона, каретой правят два роскошно одетых кучера и тянут ее две безупречно ухоженные каурые лошади. Мы приближаемся к высоким башням западных ворот Вестминстерского аббатства, где пройдет коронация. Открытый верх позволяет увидеть тысячи воодушевленных британцев, а им – нас.

Хотя мы ехали по этому маршруту почти час, я внезапно ощутила на себе взгляды людей. От одной мысли, что я еду в коронационной процессии у меня кружится голова, и я слегка ошеломлена и сжимаю руку мужа. Он улыбается, польщенный тем, что подарил мне такой опыт. Когда я согласилась выйти за Уинстона, я знала, что даю обещание амбициозному человеку на подъеме, но не осознавала, к каким вершинам он стремится – и каких достигнет. Меня охватывает гордость, когда я смотрю на людей, многие из которых пострадали от быстрого промышленного подъема государства в прошлом веке, и думаю о великом деле, которое Уинстон делает для них. При моей поддержке он закрепил стандарты безопасности и надлежащих условий труда для рабочих и предложил закон о страховании здоровья и пособии по безработице. Мне нравится думать, что я настояла посмотреть пьесу Джона Голсуорси[28] «Справедливость», и это побудило его добиваться больших социальных реформ, чем раньше. Если бы только вопрос суфражисток мог решиться так же легко, мы были бы в полной гармонии.

Ветер поднимается снова, шелестит перьями моей большой шляпы. Когда я хватаюсь за поля, Уинстон тоже придерживает свою громоздкую треуголку. Когда ветер утихает, я разглаживаю юбку моего бледно-голубого шелкового платья, вышитого серебряной нитью, и оцениваю состояние редко носимой Уинстоном формы Королевского флота, в которой он выглядит одновременно и красиво, и неуютно. Мы не можем позволить, чтобы хоть одна складочка или помятость испортила наш внешний вид в такой значимый день.

«Как чудесно мы смотримся», – думаю я. И все же величие этого дня контрастирует с реальностью моей обыденной жизни. Если подумать, то всего три часа назад я нянчила нашего очередного ребенка в доме на Экклстон-сквер, малыша Рэндольфа, или Жевуна, как мы с Уинстоном любим его называть, с растрепанными волосами и наполовину надетым платьем. Малышка Диана звала няню, но ей пришлось удовлетвориться поглаживанием по головке, поскольку из-за недостатка слуг няне приходится выполнять несколько ролей, и это одна из причин, почему няни у нас долго не задерживаются. Диана привыкла всех их называть Нанни. Я мало думала о деньгах, когда согласилась выйти за Уинстона, зная, что его состояние будет больше, чем то, от которого зависела я в юности, и, конечно, у него были связи с Мальборо и дворцом Блейнхейм. Поэтому я не беспокоилась. Благородная кровь Уинстона дает много связей, но не денег, и как домохозяйка я должна управлять домом высшего класса на средненькое жалованье министра внутренних дел. Только после свадьбы я это поняла. Мы держимся на плаву – но едва-едва – благодаря книгам и статьям, которые пишет Уинстон, чтобы обеспечивать наш доход, поскольку ни у кого из нас нет семейных денег, как у большинства равных по происхождению Уинстону.

Меня начинает трясти от сдерживаемого смеха. Пропасть между моим состоянием утром и величием моего внешнего вида так широка, что никто в такое бы не поверил, особенно те, кто видел меня выступающей с речью рядом с Уинстоном или от его имени во время политических мероприятий. Но я не должна позволить неприличному гоготу вырваться из моей груди и перебираю в голове серьезные темы, чтобы отвлечься.

– Что такое, Клемми? – шепчет Уинстон.

– Ничего, дорогой. Полагаю, нервы сдают не вовремя.

Более громким и суровым голосом он снова напоминает мне:

– Клементина, от сегодняшнего дня многое зависит. Я полагаюсь на тебя.

Этот выговор бесит меня, как и то, что он называет меня моим формальным именем. Я ему не ребенок. Он что, правда считает, что я разочарую его? Он забыл, как усердно я последние три года готовилась работать вместе с ним? Несмотря на две беременности и изолированность я продолжала изучать стопки политических книг и ежедневные газеты, которыми он заполнял мое обрывочное образование до того, как я начала посещать Беркхэмстед. В самые свободные периоды между беременностями я избавлялась от своей природной неразговорчивости – точнее, моей иногда деструктивной нервозности, оттачивая мои навыки разговорной речи, вела первую кампанию для Уинстона и потом встречалась с группами рабочих на мероприятиях Либеральной партии. И все это время я принимала гостей так, как должно принимать в доме президента совета по торговле и позже министра внутренних дел, подавая дорогое шампанское «Поль Роже» которое Уинстон очень любит, как бы это ни было накладно для нашего маленького бюджета, вполовину меньшего, чем нужно для подобных ролей, при сокращающихся гонорарах за книги Уинстона. Я сотни раз сглаживала ситуации за нашим обеденным столом, когда его поведение было оскорбительно, я завязала теплые отношения, которые сослужат ему хорошую службу. Эта Вайолет с длинным лицом и узкими глазами, которой, как я знаю по личному опыту, не хватает утонченности. С ее кусачим характером никогда бы не достигла такого за столь короткое время, если бы вообще достигла. Я делала все, что было в моих силах, чтобы создать домашнюю жизнь его мечты и стать политической напарницей, в то же время родила ему двух детей и быстро оправилась после родов.

Как он смеет меня недооценивать!

Я редко гневаюсь, но уж если меня охватывает гнев, то он вырывается почти бесконтрольно. Хотя я и сознаю, что на нас смотрят тысячи глаз, злые слова готовы сорваться с моих губ.

Глядя на меня, Уинстон осознает свой промах и быстро берет меня за руку.

– Прости, Котик. Я знаю, что ты понимаешь важность нынешнего дня. Важность твоей роли, – его голос, обычно такой твердый, звучит смиренно. Он понимает, что зашел слишком далеко.

Но я вижу, что раскаяние не заставило его утратить контроль над языком. Он знает, что мое домашнее имя смягчит меня. Я хочу зацепиться за свое негодование, но сегодня у нас куда более высокая цель. И все же я не отвечу на его грубость нежностью; не будет ему Мопсика.

– Я рада это слышать, Уинстон. Прошу больше не сомневаться во мне.

Он морщится от моих слов и своего формального имени. Хотя на людях Уинстон держится чересчур уверенно, в личном общении он жаждет умиления и бескорыстного тепла. В юности ему недоставало родительской любви, и внутри у него образовалась пустота, которую постоянно надо заполнять. Но я не могу винить его в этом, поскольку я такая же и требую того же от него.

Я отворачиваюсь от его умоляющего взгляда и смотрю, как наша карета приближается к Вестминстерскому аббатству, где пройдет коронация. Мы подъезжаем к пристройке, возведенной специально для этого события и в том же архитектурном стиле, что и аббатство. Вместе с членами королевской фамилии и прочими высокопоставленными гостями мы выходим из кареты под арку пристройки и скрываемся от глаз толпы.

Перед нами стоят пары знаменитых гостей, ожидая своей очереди войти в аббатство. Мое внимание привлекает знакомый профиль, и я пользуюсь случаем незаметно рассмотреть Вайолет, которая присутствует на коронации как гостья своего отца. Она в платье, соответствующем по оттенку ее имени[29], ее волнистые каштановые волосы забраны назад в неожиданно идущем ей стиле, более подходящем, чем ее обычный строгий шиньон. Словно ощутив мой взгляд, она оборачивается и обжигает меня злым взглядом. Я подавляю свой гнев по поводу ее непрекращающихся попыток навязаться моему мужу и вместо этого мило ей киваю. Я никогда не позволю себе показать прилюдно, что ее присутствие меня раздражает.

Я перевожу взгляд на гостей, пытаясь понять, кто из них те высокие французские почетные гости, с которыми Уинстон хочет, чтобы я поговорила. Недавно, несмотря на то, что он занимается внутренними делами, фокус его интересов сместился с внутреннего фронта, на котором Британия пребывала в долгом периоде спокойного изобилия, на международную сцену. Этой весной возникла напряженность между Францией и Германией, когда Франция, у которой было соглашение с Германией по поводу господствующих интересов Франции в Марокко, развернула войска в Агадире, где вспыхнул мятеж, а в ответ Германия стала грозить военными действиями, если не получит территориальных компенсаций. Уинстона давно беспокоили усиление Германии и ее имперские устремления, и эта недавняя агрессия встревожила его. Он тревожился, что Тройственная Антанта, трехсторонний союз между Францией, Британией и Россией, может оказаться недостаточно сильной перед лицом германского экспансионизма. Уинстон был уверен, что любые связи, которые мы могли бы установить с ведущими французскими игроками, могут оказаться неоценимыми в укреплении этих отношений, и он хотел, чтобы сегодня я использовала свой превосходный французский с пользой.

Неожиданное появление вдалеке леди Сент-Хелиер отвлекает меня от моей задачи. «Как же давно я не виделась с моей старинной благодетельницей, – думаю я, – и сколько же изменилось с тех дней, когда она ввела меня в общество». Словно подслушав мои мысли, она оборачивается ко мне и одаряет меня удовлетворенной улыбкой, словно довольна своей работой, и мы обмениваемся любезностями и новостями.

Возвращая меня к настоящему, Уинстон сжимает мою руку, кивает в сторону элегантно одетой пары, входящей в аббатство где-то за шесть пар до нас. Моя задача стоит передо мной, и я не провалю ее. Я не допущу поражения.

Глава восьмая

14 ноября 1911 года

Лондон, Англия

Я взлетаю по черной лестнице, оставляя за спиной ошеломленных кухарок. У меня нет другого выхода, кроме как добраться до моей спальни таким непривычным образом – по парадной лестнице пройти невозможно. Гости уже начинают собираться в холле – как и во всем остальном доме, сводя на нет нарядность желтой шелковой обивки стен и богатых алых ковров, пронизанных обязательным синим морским, – и я не могу позволить им увидеть меня в таком неподготовленном состоянии.

Моя спальня в самом дальнем конце длинного коридора наверху, и в данный момент она кажется невероятно далекой. В октябре, после того как Уинстон был назначен первым лордом Адмиралтейства, на ключевой пост, поскольку британский флот не отделим от статуса Англии как морской державы, мы не сразу переехали в Дом Адмиралтейства, пятиэтажное желтое кирпичное здание возле парламента, в котором два тридцатифутовых салона для мероприятий, библиотека и семь спален. Я оттягивала переезд, поскольку знала, что стоимость содержания такого дома будет намного выше, чем то, что мы тратили на дом на Экклстон-сквер. Это и так уже выходило за рамки нашего ограниченного бюджета.

Когда мы, наконец, переселились, я выбрала именно эту спальню в вездесущих оттенках морского синего с мужской мебелью, которую какой-то прежний адмирал счел наиболее подходящей для его официальной резиденции, поскольку она была далеко от детской, где семимесячный Рэндольф и Диана двух с половиной лет спали под бдительным присмотром Нанни, и поскольку она была рядом со спальней Уинстона. Мой муж в любой час дня и ночи спрашивает мое мнение, и я поощряю эту привычку, но постановила, чтобы он не беспокоил меня после полуночи. Вскоре после нашей свадьбы я поняла, что если мы будем спать в одной спальне, его привычка работать по ночам приведет к тому, что мой сон постоянно будет прерываться. Личная спальня стала необходимостью.

Но необходимость спать в разных спальнях не означала, что мы не разделяли постели. Часто вечером, как раз перед тем, как он готовится к ужину, я оставляю Уинстону записочку на комоде, приглашая посетить меня после трапезы. Порой в такие вечера он совсем не возвращается в свою спальню.

Я толкаю дверь в мою спальню и нахожу Хелен, уже подготовившую парадное платье цвета слоновой кости и рубиновое ожерелье – свадебный подарок Уинстона, который я выбрала для сегодняшнего ужина. Моя личная горничная, доставшаяся мне вместе с домом, прекрасно понимает, какая лежит на мне ответственность за нынешний прием. Несмотря на новое назначение и соответствующее повышение жалованья, наши финансы ограничены, и мне приходится содержать урезанный штат прислуги. Чтобы снизить расходы, я сама выполняю роль экономки, сегодня это просто подвиг, поскольку это наш первый прием в Доме Адмиралтейства. Хелен бросается переодевать меня, затягивает мой корсет и помогает надеть платье.

Во время торопливого знакомого процесса одевания и причесывания я слышу грохот шагов Уинстона в коридоре. Что он до сих пор тут делает? Он должен быть в холле, приветствовать гостей, очаровывать их в своей велеречивой манере. От них многое потребуется в грядущие дни, и улещивать их надлежит ему.

– Клемми! – грохочет его голос в моей спальне, хотя дверь еще не открылась. – Ты здесь?

Сначала я не отвечаю, надеясь, что он забудет о том, что привело его к моей двери и вернется к исполнению своего долга. Уинстон получил назначение на высокий адмиралтейский пост, когда флот не сумел представить правительству ясного плана действий Британии в случае войны с Германией во время Агадирского кризиса[30]. С учетом того, что он предупреждал правительство о росте морских сил Германии и ее жажде завоеваний, а эти предупреждения наталкивались лишь на отрицание и упрямство флотского руководства, он показался лучшим претендентом на этот пост. По крайней мере, Асквит так считал. Он назначил Уинстона, чтобы он подготовил флот к любому варианту развития событий с Германией.

Несмотря на то, что мне не хотелось уходить от важнейших социальных проблем, которые решал Уинстон как министр внутренних дел, я посвятила себя тому, чтобы стать, по моему мнению, идеальной женой лорда-адмирала. Конечно, я была ни на кого не похожа, поскольку моих предшественниц редко видели или слышали, как большинство жен политиков. Я давала имена боевым кораблям, посещала верфи, репетировала речи с Уинстоном и, конечно, присутствовала на бесконечных раутах и ужинах, предназначенных для того, чтобы укрепить связи Уинстона с фигурами, важными для достижения наших целей. Я только не испытывала энтузиазма по поводу переезда в Дом Адмиралтейства.

– Клемми, – умолял Уинстон. – Мы должны переехать в этот дом как можно скорее. Как корабль должен получить имя, так и я как лорд Адмиралтейства должен получить этот дом. Люди этого ждут.

– Уинстон, – твердо ответила я, – мы должны оттягивать этот переезд как можно дольше. Как мы можем позволить себе жить в этом огромном, продуваемом сквозняками старом доме? В нем потребуется минимум двенадцать слуг, а мы можем позволить себе девять в лучшем случае. Не говоря уже о том, сколько будет стоить отопление этого чудовища. Мы едва вытягивали стоимость содержания дома на Экклстон-сквер.

– Но жалованье будет больше, Клемми. Конечно, мы можем себе это позволить, – возражал он, всегда сознательно не вникая в финансовые аспекты содержания дома.

– Но не в шесть раз. И это лишь приблизительно во сколько раз больше будет стоить содержание Дома Адмиралтейства.

– Я ограничу свои расходы, – заявил он.

Лицо его было серьезным, но я не могла сдержать смех.

– О, милый мой Мопс. Я не думаю, что ты понимаешь смысл слова «экономить».

– Я обещаю, Котик, – он приблизился, зашептал мне на ухо. – Больше никакого шампанского. Никакого шелкового белья. И не всегда я должен иметь самое лучшее. – Его обещания, которые он не способен сдержать, насколько я знаю, заставили меня рассмеяться еще сильнее.

Взяв себя в руки, я спросила:

– Мы можем чуть задержать переезд и провести торжество по поводу твоего назначения на борту «Энчантресс»? – Я была уверена, что эта элегантно нарядная, в четыре тысячи тонн водоизмещением паровая яхта, дававшаяся в придачу к посту, может легко послужить местом для приема, сильно снизив наши затраты. И, что важнее всего, это задержит переезд.

Но, задавая этот вопрос, я уже знала ответ и мысленно начала готовиться к переезду в Дом Адмиралтейства. Даже при попытках Уинстона снизить наши расходы – эти большие частные приемные предназначены только для официальных мероприятий и потому не съедят часть нашего бюджета – постоянная экономия правит моими днями, а он этой темы усердно избегал.

Уинстон даже не удосужился постучаться. Дверь моей спальной с грохотом распахивается и он, полуодетый, вваливается в комнату. Хелен подскакивает, и крючки с петлями, которые она с трудом застегивает, расходятся. Почему он здесь?

Когда он влетает ко мне в комнату, я рассматриваю его – вихрь лохматых золотисто-рыжих волос, пронизанных серебром, развязанный черный галстук, расстегнутый жилет, в руке несколько бумаг. Мой муж не понимает, какую я проделала работу – намного больше той, что мои современницы соизволили бы взвалить на себя, чтобы организовать этот вечер, и у него нет желания вникать в частности. Я поощряю эту рассеянность, интуитивно понимая, что если я буду посвящать его в детали, и он увидит, как я хлопочу за кулисами, то это может подорвать его высокое мнение обо мне. Он может увидеть во мне типичную домохозяйку и перестанет просить меня быть рядом с ним в его работе.

– Уинстон, разве ты не должен быть внизу, встречать наших гостей? – я не добавляю «и одеться», поскольку одно требует другого.

– Подождут пятнадцать минут. Стюард разносит шампанское.

– Шампанское? – я строго приказала подавать только вино, а не это заоблачно дорогое шампанское, уинстоновское любимое, от которого он обещал отказаться.

Он пропускает мимо ушей мой вопрос, вместо этого требуя:

– Мне надо, чтобы ты послушала мою речь.

Пока Хелен затягивает меня в платье, Уинстон начинает свое выступление, фокусируясь на полномочиях, предоставленных ему Асквитом. Он требует, чтобы флот готовился противостоять воинственным амбициям Германии. Этот приказ – отход от прежнего руководства флотом, наверняка всполошит уже и так встревоженных руководителей, которые справедливо полагают, что некоторые из них будут смещены. Уинстон уже заверил меня, что в ближайшем будущем он будет просить об отставке первого морского лорда сэра Артура Уилсона и заменит его сэром Френсисом Бриджменом.

Слушая его речь, я удерживаюсь от желания поправить его легкие преткновения в присутствии Хелен. Мы с ним работали над его произношением буквы «с», которую он в возбуждении произносит как «ш», поскольку это снижает посыл его речи. Но я обязана быть в этом осторожна и, конечно, никогда не поправлять его в присутствии других. Со стороны его уверенность может показаться непоколебимой, но я слишком хорошо знаю, на каком шатком основании она построена.

Но он не испытывает такой неуверенности по поводу моих предложений насчет формулировок в его речах. Я акцентируюсь на его многословности, постоянном использовании авторитетных команд.

– Мопс, – начинаю я с его прозвища, чтобы смягчить свои слова, – это инаугурационная речь перед твоими главными морскими офицерами, чья поддержка в ближайшем будущем тебе понадобится. Это твой первый шанс ввести твоих людей в сферу нового флота. Весь этот приказной тон – особенно в контексте новой миссии – может показаться им грубоватым.

– Х-м-м, – он смотрит на бумаги в руке. – И что ты предлагаешь?

И я даю совет, который, как я знаю, он примет только от меня.

– У тебя есть все качества великого лидера. Почему бы не вдохновить людей захотеть идти за тобой при нынешнем положении дел? Если им понравится новая директива, и они поверят, что сами выбрали путь, ты получишь послушный флот, а не тот, что нехотя выполняет твои приказы.

– Мудрый совет, Клемми, – говорит он с одобрительным кивком. Протягивает мне речь и спрашивает: – Что бы ты исправила?

До того, как спуститься по большой лестнице Дома Адмиралтейства к нашим слегка выпившим гостям, мы успеваем не только изменить слова в его речи, но также, как только Хелен покидает комнату, прослушать ее. Я уверена, что высказывания Уинстона по поводу Германии упадут на благодатную почву, и люди увидят в моем муже того вдохновляющего лидера, которым он может стать.

Глава девятая

2 января 1912 года

Лондон, Англия

Когда я смахиваю слезы смеха с глаз, Нелли говорит:

– Помнишь, как мы прятали наш новый крокетный набор от бабушки на лужайке за домиком садовника? Чтобы она не увидела, как мы играем?

Мы с Венецией разражаемся хохотом от воспоминаний. Когда я, наконец, беру себя в руки, я говорю:

– Бедная миссис Милн! Мы играли в крокет, бегали туда-сюда под ее бельем на веревке, и ей приходилось нас гонять.

– А все потому, что бабушка считала, будто крокетные ворота портят вид лужайки перед замком Эйрли, – добавляет Нелли. – Не говоря уже о ее уверенности, что крокет не подходит для юных леди.

В небольшую гостиную лондонского дома семейства Стэнли заходит горничная, чтобы обновить наши послеобеденные напитки – чудесное завершение роскошного ежегодного праздничного семейного ужина. Мы прерываем разговор и подаем наши стаканы за добавкой изысканного ликера Стэнли. Когда горничная закрывает за собой дверь, Венеция спрашивает:

– Она тебе и на велосипеде кататься запрещала?

Мы с Нелли обмениваемся удивленными взглядами, и Нелли отвечает:

– Конечно. Мама разрешила нам привезти велосипеды из Дьеппа в замок Эйрли именно потому, что бабушка считала непристойным само упоминание о женских велосипедах. Но когда мы приехали, мама сочла, что у нее не хватит духу спорить с бабушкой по поводу велосипедов. Поэтому мы тайком ездили за три мили рыбачить на Лох-Линтратен.

– Мы уезжали на такие расстояния, чтобы бабушка считала, что мы очень быстро ходим, – встреваю я, улыбаясь воспоминаниям.

Венеция, вся в длинных жемчужных бусах, хихикает.

– Мы делали то же самое во время летних поездок в замок Эйрли из Олдерли-парк.

Я продолжаю улыбаться, но упоминание Венеции о ее огромном семейном доме в сельском Чешире напоминает мне об огромной экономической пропасти между воспитанием Венеции и моим собственным, между детством большинства наших знакомых и нашим.

Веселые воспоминания о поездках к нашему общему матриарху, бабушке Стэнли, кажутся немного нечестными, поскольку ее здесь нет, чтобы защитить себя. Но поскольку она предпочла снова провести праздники одна в этом вечно продуваемом ветрами замке Эйрли, значит, она сама сделала себя законной добычей. Рассмеявшись, я вдруг ощущаю укол неожиданной грусти. Как Китти понравился бы этот момент. Хотя уже больше десяти лет прошло с тех пор, как она умерла от брюшного тифа, я так и не оправилась до конца после ее смерти, в частности потому, что так и не попрощалась с ней, поскольку мама отослала прочь нас, меня, Нелли и Билла, пока ухаживала за Китти.

Наш смех затихает, и я бросаю взгляд на Нелли, чьи строго причесанные на прямой пробор каштановые волосы делают ее жестче с виду, чем на самом деле. На ее губах еще играет милая улыбка, но глаза выдают мимолетную печаль. Она тоже подумала о Китти? Хотя остальные члены семьи не присутствуют на этом ежегодном празднике у Стэнли – Билл и мама не смогли из-за работы и романтических обязательств соответственно – любая семейная встреча кажется горьковатой без нашей бойкой сестренки, которая руководила такими событиями со своим остроумием и смелостью. Невозможно представить, что ее нет уже более десяти лет. Все было бы иначе, будь она жива.

Как же изменилась за это время моя жизнь. Брак, двое детей, бесчисленные появления на публике вместе с мужем и политические маневры от его лица. Поверил бы кто-нибудь, что я способна на такое, когда я шла по проходу в церкви в день моего венчания? Я искоса смотрю на Нелли и Венецию, думая о том, какими застывшими с виду кажутся их жизни с того дня, как они были подружками на моей свадьбе. Но я знаю, что перемены управляют и их жизнью.

Нелли встречается со мной взглядом, и я снова вижу тень меланхолии, явно вызванной призраком Китти. Но мы не говорим ни слова. Присутствие Венеции, ее серые глаза, кажущиеся более стальными, чем обычно, в тени ее тяжелых бровей, странно давят и не позволяют нам довериться друг другу.

Мы переходим к обсуждению необходимых обновлений и ремонта в замке Эйрли, но беседу прерывают вопли Рэндольфа. Я знаю, что Нанни вот-вот загонит детей в гостиную и готовлюсь встретить его ярость.

При виде Нелли малыш Рэндольф вырывается из рук Нанни и тянется к моей сестре. Как она так легко находит общий язык с моим сыном, который мне кажется слишком впечатлительным и живым?

Нанни глазами умоляет меня позволить им уйти, и я уступаю.

– Я вызову карету, Нанни. Возможно, вы сможете отвезти детей домой и приготовить их ко сну. Я тоже скоро приеду.

– Благодарю, мэм, – она с радостью приседает. Я понимаю, как трудно заставлять детей вести себя тихо и прилично за пределами наших апартаментов в Доме Адмиралтейства.

Когда она забирает Диану и Рэндольфа из комнаты, Венеция отпивает из бокала и спрашивает с невинным лицом:

– Уинстон не присоединится к нам?

Я понимаю суть ее вопроса. Когда премьер-министр завершит встречу с моим мужем? Внезапно я вспоминаю, что мое родство с сидящей передо мной женщиной – не просто отношения кузины или сестры, а куда сложнее.

– Да, – встревает Нелли. – Уинстон присоединится к нам за десертом? Воскресенье же, в конце концов. И я сто лет его не видела.

– Как я была бы рада, если бы он появился сегодня. Но как он обычно напоминает мне, – я пародирую гулкий голос Уинстона, – «работа лорда-адмирала не кончается никогда, поскольку солнце над британскими морями никогда не заходит». Я могу лишь надеяться, что он вернется домой поправить одеяло на детях. Он не любит пропускать их отход ко сну по воскресеньям. Это его единственный шанс почитать им.

По вечерам в большинстве случаев, каким бы суетным ни был мой день, я пытаюсь читать детям вслух сказку на ночь прежде, чем Нанни уложит их в постель, и мы с Уинстоном поужинаем или посетим прием. Я обожаю эти короткие моменты с моими сладкими, только что вымытыми детишками в пижамках. По крайней мере, пока крики, плач и брыкания Рэндольфа не накрывают милую, спокойную Диану, и наша встреча не идет прахом. Кажется, что даже в столь юном возрасте Рэндольф намерен занять все пространство в комнате.

Венеция и Нелли вежливо хихикают над моей неловкой имитацией Уинстона, затем Венеция смотрит на ручные часы. Я напрягаюсь. Я знаю, что она считает часы до конца встречи в Адмиралтействе, чтобы улизнуть на свое тайное рандеву. Ходят слухи, что моя кузина водит шашни с очень даже женатым лидером нашего государства, премьер-министром, который также начальник Уинстона, хотя можно только гадать, физическая это связь или эмоциональная.

– Иногда я опасаюсь, что и работа жены лорда-адмирала никогда не заканчивается, – шепчет Нелли.

На лице моей сестры забота, но я не хочу обсуждать все это при Венеции. Я точно знаю, с кем она поделится слухами, и не могу позволить, чтобы такие разговоры достигли слуха Уинстона.

– Все это часть работы, Нелли.

– Сестренка, я беспокоюсь о тебе. Я боюсь, что эти поездки и приемы, не говоря уже о твоей политической работе, – нагрузка на твое здоровье. Ты знаешь, что я восхищаюсь Уинстоном, но он слишком требователен.

– Чушь, Нелли. Я бодра как огурчик. Недавно я занялась теннисом и охотой, – резко отвечаю я, глянув на нее. Она что, не понимает, что Венеция расскажет о моих жалобах своей дорогой подруге Вайолет Асквит и самому премьер-министру? И оба они передадут это Уинстону?

– Я слышу твои слова, но я буду следить за твоим физическим состоянием, – она встречает мой взгляд, а затем расплывается в беспечной улыбке.

Когда я улыбаюсь в ответ моей милой младшей сестре, в разговор вклинивается Венеция.

– Это вульгарно.

Я не ослышалась? Она точно считает это вульгарным? Сама страстная спортсменка, она не может так говорит о теннисе и охоте.

Я поворачиваюсь к моей кузине и спрашиваю:

– Ты вообще о чем?

Она фыркает.

– Все эти кампании и составление политических речей. Это непристойно, Клемми. Совсем не по-женски.

Я шокирована и оскорблена. Как она смеет!

– Вульгарна ты, Венеция. По нынешним временам ты вряд ли можешь судить о том, что пристойно, не так ли?

Она вспыхивает, бросает взгляд на Нелли. Неужели она думает, что Нелли не в курсе ее взаимоотношений с премьер-министром Асквитом? Половина парламента знает, что она пишет ему письма по три раза на дню, даже во время важных заседаний.

– По крайней мере, никто не видит, как я агитирую кандидатов. Это мужская работа, Клемми. Работа выборного чиновника. Насколько я помню, никто тебя на должность не назначал, и ты не мужчина.

Неужели Венеция думает, что я оставлю ее шпильку без ответа? Хватит ходить на цыпочках вокруг ее внебрачных интрижек.

– Как интересно, Венеция. Насколько я помню, ты даже не в браке с выборным чиновником, и все же премьер-министр делится с тобой важными государственными секретами в любовных записочках, спрашивая твоего совета.

Нелли ошарашена. Я догадываюсь, что она все же не была в курсе откровенной связи Венеции с премьер-министром.

– Генри называет меня своей путеводной звездой, знаешь ли, – говорит Венеция, краснея. – И у нас чисто интеллектуальные взаимоотношения.

– Ни одно ласковое прозвище не скроет того факта, что твой Генри – премьер-министр – женатый мужчина.

– Я знаю твое мнение на этот счет. Ты такая моралистка, Клементина. Генри и Марго больше даже не спят вместе. Ты единственная в нашем кругу, кто не желает рассматривать внебрачные связи любого вида, даже эмоциональные. Ты и твой муж-ханжа.

– И я даже помыслить не могу о том, чтобы кто-то из нас вступил в такие грязные отношения. Можешь пойти и передать это своему драгоценному Генри и твоей лучшей подружке Вайолет.

Невеселый смех слетает с тонких губ Венеции.

– О, нет, никто не может обуздать Вайолет. Но тебе нечего бояться ее уловок, Клемми. Твой драгоценный Уинстон без ума от тебя.

Я больше не могу терпеть присутствия Венеции. Я встаю, беру сумочку и говорю:

– Так и должно быть. А я – от него.

Глава десятая

28 марта 1912 года

Лондон, Англия

Я не позволю этому состоянию выздоровления сдерживать меня. Четыре недели приказного постельного режима оторвали меня от Уинстона, вернули в домашнее заточение к пронзительным голосам Дианы и Рэндольфа, причем последний постоянно закатывает истерики. Доктор настоял, чтобы никаких речей, митингов, светских мероприятий, и Уинстон согласился. Он, по его словам, отправился в плаванье в одиночку.

Неужели напряженная поездка в Белфаст была причиной выкидыша и последующей болезни, что заточила меня в этой комнате? Конечно, Нелли приписывает мои недуги Белфасту. Эта мысль угнетает меня, но я не изменю своего решения сопровождать Уинстона, даже зная о последствиях.

Мое необщепринятое участие в делах Уинстона по Адмиралтейству заставляло делать большие глаза не только Венецию, но и многих других светских дам. Поездка же в Белфаст вызвала тревогу у моей сестры и невестки, Гуни. Белфаст, как заявляла Нелли, опасный город, посещение его не входит в обязанности жены, и Гуни соглашалась с ней. В душе я понимала, что они правы, но они не знали о близорукости моего мужа, и ему необходимо мое руководство, особенно когда из-за визита Уинстона в Белфаст возникла угроза беспорядков.

Волнения в Ирландии назревали по поводу вопроса о гомруле[31], заключавшегося в том, чтобы дать этой стране собственное правительство, но под контролем Англии. Лидеры правительства либералов хотели, чтобы Уинстон посетил Белфаст не как лорд-адмирал, а как член парламента от Либеральной партии, и выступил в поддержку самоуправления. Мы прибыли в Белфаст паромом компании «Странрар и Ларне». Остановившись в «Гранд Сентрал отеле» на ланч и попробовав местной рыбы, мы быстро вышли под проливной дождь к ожидавшей нас машине. Во время спуска по Ройал-авеню я поплотнее укуталась в мое черное отороченное мехом пальто-кокон. Мы с облегчением улыбнулись друг другу. Возможно, опасения насчет беспорядков и протестов профсоюзов при наличии полиции и армии были не обоснованы.

Но подъехав ближе к стадиону Кельтского футбола, где Уинстон должен был произнести речь, машина остановилась. Улица была перекрыта не машинами и экипажами, а людьми. Толпа взревела, узнав нашу машину – их предполагаемую цель.

В открытые окна старались просунуть руки, перекошенные ненавистью лица прижимались к стеклам. Машина начала вздрагивать от того, что в нее швыряли всякое, а потом стала раскачиваться под напором толпы. Переднюю часть машины оторвали от мостовой, и наш водитель стал орать. Меня охватил ужас, и мне самой захотелось завопить. Но я встретила взгляд Уинстона и поняла, что нам надо не терять хладнокровие и присутствие духа.

– Пожалуйста, уберите руки от машины, сэр, – я произнесла это громко, но вежливо, и встретилась взглядом с рабочим с верфи, который осыпал бранью Уинстона с другой стороны моего окна.

Он прищурился, по-видимому, впервые заметив меня.

– Там баба в машине, – крикнул он людям, окружавшим нас. Качка прекратилась, и толпа, окружавшая машину, расступилась. Мы выехали прямо на футбольное поле и выступили с речами, словно ничего не случилось, но внутри меня трясло. Только потом я услышала краем уха, как лорд Пирри[32], принимавший нас, шепотом обмолвился Уинстону об этом неприятном происшествии, что если бы я не обратилась к разъяренной толпе с такой твердой, но вежливой настойчивостью, то нашу машину перевернули бы, и неизвестно, чем бы все закончилось.

Удар в дверь и характерный стук сказали мне, что это Уинстон. Я пригладила волосы, расправила шелковый вышитый пеньюар, нащипала щеки, чтобы на них появился здоровый румянец, и открыла книгу, лежавшую у меня на коленях. Я не хочу показаться бездеятельной. Оставалось шесть дней постельного режима, и я решительно настроена немедленно броситься в драку.

– Войдите.

Уинстон, во фраке, заглядывает в щелку.

– Клемми, как ты, моя дорогая?

Почему он в вечернем туалете? Я слежу за календарем светских событий и не помню ни о каком мероприятии сегодня вечером. Возможно, он планирует заехать в клуб поиграть в карты.

– Очень хорошо, Мопсик. Садись.

Он садится на самый краешек моей кровати, словно у меня заразная болезнь.

Одарив меня полуулыбкой, он говорит:

– На твои щеки снова вернулся румянец, Котик. Думаю, ты выздоравливаешь.

– О, я на это надеюсь, Уинстон. Ненавижу покидать тебя.

– Не о чем беспокоиться, Котенок. Мистер Мопс может позаботиться о себе… хотя он всегда счастливее и намного успешнее, когда рядом с ним мурлычет Кошечка.

Его слова успокаивают меня. Откинувшись на груду подушек, я спрашиваю:

– Ты уходишь в Другой клуб[33]? – Когда Уинстон и его близкий друг Ф. Э. Смит были занесены в черный список клуба из-за их кажущегося нахальства и, в случае Уинстона, за дезертирство из Либеральной партии, они организовали собственный клуб – Другой клуб. Теперь в нем состоял Ллойд Джордж, двадцать четыре члена парламента и пестрая смесь авторитетных представителей высшего света.

– Нет, не сегодня. Смит нет, – он выглядит смущенно, и я замечаю, что он не ответил на мой вопрос прямо.

– Тогда куда при всем параде?

– К Асквитам.

Если он одет по-вечернему и идет к Асквитам, я понимаю, что это значит. Вайолет.

Во мне закипает ярость. Как он смеет проводить вечер у Асквитов, когда я прикована к постели? Он знает, как я к этому отношусь, и он обещал мне, что на мероприятиях, где есть Вайолет, я всегда буду при нем. Когда она случайно появляется на рабочих встречах, я ничего не могу поделать. Я замолкаю, не желая позволять своему гневу выплеснуться наружу.

Но мое молчание красноречиво.

– Кис, тебе незачем волноваться.

– Не ты причина моего недоверия.

– Но меня вызвал премьер-министр.

– Не по работе, Уинстон.

– Работа требует хороших отношений, а их можно сформировать только на прочном фундаменте взаимного гостеприимства вне работы.

– Останься со мной. Подожди с общением с Асквитами, пока я не оправлюсь достаточно, чтобы быть с тобой.

– Клемми, ты же понимаешь, что я не могу. Меня ждут.

Уинстону много раз приходилось разлучаться со мной и отсутствовать по необходимости, я привыкла к такой жизни. Но здесь другой случай, как будто меня оставляют одну намеренно. Он целует меня в щеку и медленно закрывает за собой дверь. Я остаюсь наедине с душной смесью беспокойства и гнева.

Через несколько минут я снова слышу стук в дверь и, надеясь, что это Уинстон с извинениями, вытираю слезы. Но в комнату заглядывает Нанни. Я киваю, и она запускает ко мне Диану и Рэндольфа, чтобы я поцеловала их перед сном и пожелала доброй ночи. Слава Богу, на сей раз Рэндольф спокоен, и я вдыхаю запах их чистой, теплой кожи.

Но дети не успокаивают меня. Образы Уинстона и Вайолет наедине на Даунинг-стрит в то время как премьер-министр занимается украдкой с другой гостью, Венецией, мучают меня. Вайолет согласится со всеми смешанными взглядами Уинстона на избирательное право среди прочего, оставив дыру, в которую сможет проникнуть сама.

На моем ночном столике лежит «Таймс», открытая на статье, которую я планировала обсудить с Уинстоном сегодня вечером. Это оскорбительное письмо выдающегося биолога сэра Алмрота Райта[34], в котором он декларирует, что женщинам не следует давать право голоса или позволять играть роль в политике из-за наших предполагаемых психологических и физических недостатков. Но если Уинстон настаивает на посещении Асквитов, оставив меня наедине с моими мыслями по этому поводу, то я поговорю с теми, кто будет меня слушать. Ему придется обратить на меня внимание. Мне можно помешать, но молчать я не буду.

Глава одиннадцатая

30 марта 1912 года

Лондон, Англия

Газета между нами как третья персона за столом. Я одергиваю свое светлое серовато-зеленое платье и отпиваю горячего чая. Внешнее спокойствие скрывает, что у меня на душе. Мой желудок сжимается в ожидании реакции Уинстона. Тому еще предстоит продемонстрировать свои чувства, кстати, и по поводу моего решения покинуть постель за пять дней до разрешения доктора.

Он потягивает свой портвейн, глядя на свои карты для виста. Мы как ни в чем не бывало сидим за игровым столиком, деланно не замечая сложенный номер «Таймс» в центре стола уже почти полчаса. Я полагаю, что он уже прочел газету по своей привычке просматривать ее до последней страницы перед тем как отправиться в парламент. И даже если по какой-то странной причине он нарушил свой ритуал, уж конечно, его коллеги по парламенту ее прочли.

Он откашливается и допивает портвейн.

«Ну, вот», – думаю я.

– Знаешь, тебе нет необходимости писать передовицу в «Таймс» чтобы привлечь мое внимание, Котенок, – говорит он, не отводя взгляда от карт. Его голос – сама безмятежность, но я ощущаю в нем другую нотку. Намек на гнев? Или это изумление? Я молча молюсь, чтобы это было второе, но остаюсь настороженной.

– Да? – невинным голосом говорю я, раскрывая карты.

– Конечно, нет, – он кладет свои карты на стол и тянется к моей свободной руке.

– Как это я не догадалась, – отвечаю я, держа пальцы на его ладони, но не пожимая ее в ответ. И я не смотрю ему в глаза.

– Я понимаю, что болезнь тяжело сказалась на тебе и признаю, что я не должен был идти к Асквитам без тебя. Но у тебя нет причин для подозрений. Мое сердце полностью принадлежит тебе, и я никого никогда не полюблю кроме тебя. – Он подносит мои пальцы к губам и целует их один за другим. – В этом ты можешь быть уверена.

– О, дорогой мой Мопс, спасибо тебе за заверения. Иногда эта ужасная семейная история неверности – с обеих сторон – не выходит из головы.

– Со мной тебе нечего опасаться, Котик.

Облегчение проходит по моему напряженному, жесткому телу, и я рада, что мое послание было принято и понято. То, что я не потерплю неверности, физической или эмоциональной. Теперь Уинстон знает, если не знал раньше, что я выложусь до конца, чтобы быть с ним и вести наш дом, ухитряясь скрывать наше финансовое положение, но я не позволю ему срываться прочь по зову другой женщины, пока я больна.

Даже если отец этой женщины премьер-министр.

– Твоя статья произвела фурор в парламенте.

Я чувствую, как мои брови удивленно поднимаются, и это заставляет его продолжать.

– О, да, Клемми. Ты умеешь захватить читателя с первых строк, – он выпускает мою руку и тянется к газете. – Я хочу сказать, это же просто гениально – перефразировать вопрос, который поднимает сэр Алмрот Райт в своей абсурдной статье с «можно ли дать женщине право голоса» на «может ли женщина существовать вообще по причине своих дефектов», которые, по мнению сэра Алмрота Райта, не позволяют им голосовать. Это раскрывает глупость его доводов.

Он смеется, и я вместе с ним. Затем он цитирует первые строки моей бомбы из «Таймс», и они звучат иронично и мощно – нет, не вычурно, как я опасалась. Интересно, хорошо ли приняли члены парламента остальную часть статьи.

Он продолжает читать статью вслух. Смех вырывается у него из груди, когда он зачитывает часть, в которой я делаю вывод с учетом списка недостатков и дефектов, которые сэр Алмрот Райт приписывает женщинам. Согласно его доводам нам надо просто уничтожить женщин.

Громкий хохот срывается с моих губ, пугая Уинстона. Я что, правда это написала? «Как смело с моей стороны», – думаю я. Это не казалось настолько дерзким, пока я набрасывала статью, но тогда мной двигала ярость.

– Ох, Клемми, следующий фрагмент просто наотмашь, – комментирует с нескрываемым восторгом Уинстон и снова читает вслух на сей раз раздел, в котором я ставлю вопрос, можем ли мы продолжить людской род без женщин, раз уж согласно сэру Алмроту Райту они так фатально неполноценны. – Блестяще, хлестко, Клемми. Премьер-министр тоже так думает.

– Правда? – я поражена. Асквит не проявлял ни капли симпатии к избирательному праву женщин, и я думала, что Уинстону от него достанется, когда он узнает – как и все, несомненно, что «КСЧ», анонимный автор статьи, на самом деле жена его собственного лорда Адмиралтейства. – Не подумала бы, что его взгляды на избирательное право для женщин настолько широки.

– Не надо быть суфражисткой, чтобы понять, что этот сэр Алмрот Райт полный дурак и заслуживает порки.

– Полагаю, ты прав.

– Асквит пошел даже дальше, Котик. Он намекнул, что это лучшая статья по женскому вопросу за долгое время.

– Неужели правда?

– Да. Хотя вряд ли она изменила его позицию по поводу женских избирательных прав.

– Он знал, что автор – я?

– После того, как я ему сказал, – отвечает он с озорным блеском в глазах. Теперь я вижу, что Уинстон ждал реакции премьер-министра, а потом сообщил ему эту новость.

У меня вспыхивают щеки от удовлетворения. Моя статья, написанная в приступе досады, оказала даже более сильное влияние, чем я предполагала. Возможно, если премьер-министр в конце концов публично выскажет свое одобрение, Вайолет будет вынуждена последовать его примеру и оставить свои притязания на Уинстона раз и навсегда. И не только Уинстон, но и Вайолет поймут, что меня нельзя недооценивать.

Глава двенадцатая

12 и 18 мая 1913 года

Яхта «Энчантресс» и Афины, Греция

С моей выгодной позиции на палубе я наблюдаю за тем, как, похоже, вся команда из 196 человек занята перетаскиванием на борт нашего багажа. Неужели мы привезли все эти чемоданы на поездах от Лондона до Венеции? Кажется невозможным, чтобы они вместились в железнодорожный вагон, но это так. В конце концов, леди среди наших гостей придерживались светских норм, четырежды в день меняя платья, пока мы жили в Венеции, и я готова поклясться, что ни разу не надевалось одно и то же платье дважды.

Прикрыв глаза от яркого солнца Венеции, я изучаю маршруты членов экипажа к разным каютам. Я так увлечена этим, что подпрыгиваю от неожиданности, когда чувствую чью-то руку на талии, на которой корсет ослаблен из-за жары. Я оборачиваюсь к улыбающемуся Уинстону, выглядящему нарядно в своей темно-синей форме лорда-адмирала, в белых палубных туфлях и с биноклем. Словно читая мои мысли, он произносит:

– Котик, не волнуйся насчет того, что команда разнесет чемоданы не по тем каютам. Эти люди профессионалы до мозга костей.

Я криво улыбаюсь и говорю:

– Мопс, я сомневаюсь не в профессионализме команды. Меня тревожит скользкая мораль наших гостей и ее влияние на размещение.

Он хмыкает.

– Венеции на борту нет, так что вряд ли тебе следует волноваться насчет любовных интрижек.

– Верно. Полагаю, бдительность вошла в привычку.

– Бдительность порождена необходимостью, – соглашается он, намекая на многократные попытки Венеции и премьер-министра Асквита скрыть свою связь, какой бы она ни была, используя ее дружбу с Вайолет. Он не хуже меня знает, что наши гости в этом средиземноморском круизе на Мальту через Венецию и Афины дали нам повод для подозрений и про прошлые поездки.

В этом путешествии на «Энчантресс» нашими гостями будут Дженни, Джеймс Мастертон-Смит, личный секретарь Уинстона, и Асквиты – премьер-министр, его жена Марго и, конечно, его дочь Вайолет. Мать Уинстона в щекотливом положении, поскольку она в процессе развода со своим мужем, Джорджем Корнуоллисом-Уэстом. Законным основанием разрыва послужила его измена, хотя на самом деле это лишь предлог. За четырнадцать месяцев, прошедших с публикации моей статьи в «Таймс», наши отношения с Асквитами переросли почти в дружбу. Мы стали чуть ли не регулярно играть в гольф и бридж. Однако осторожность в данном общении терять нельзя: неискушенному человеку их слова и взгляды и могут показаться добрыми и сердечными, но я-то знаю, как они мелочны и всегда готовы уцепиться за малейший промах. Венеция часто с удовольствием делится личным мнением Асквитов о моей персоне, а именно то, что хотя они и находят меня привлекательной и пылкой, но считают, что я недостаточно эрудирована и культурна для них – она же избегает возражать что-либо на это. Вайолет продолжает тосковать по Уинстону, и, хотя я все еще слежу за ней, в последнее время ее поведение не дает оснований для тревоги.

Уинстон и я беремся за руки и смотрим на сверкающее море. Мы обсуждаем поездку на гондоле два вечера назад и пикник, что был у нас в итальянской деревне. Мы сравниваем здешнее солнце с солнцем Лаго-Маджоре, где провели свой медовый месяц. Я думаю о том, как эти редкие моменты наедине поддерживают меня. Довольная, я свободной рукой сжимаю его руку. В этом путешествии я напишу ему много записочек с просьбами посетить меня вечером, и в большинстве случаев мы будем просыпаться в объятиях друг друга, что так редко случается в нашей обыденной жизни.

Мое внимание отвлекают члены команды, продолжающие таскать вещи на борт. Это уже не чемоданы, а знакомые ящики.

– Что в этих ящиках, Мопс? – спрашиваю я, стараясь говорить ровно.

Он мнется.

– Напитки для путешествия.

– «Поль Роже»? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Да, – смущенно отвечает он. – Но не волнуйся, Котик. Это не за наш счет.

С чего он взял, что единственным, что поставлено на карту покупкой этого дорогого шампанского, является наше финансовое положение?

– Мопс, ты же знаешь, что использование нами «Энчантресс» обсуждалось членами парламента. Ты правда считаешь разумным предаваться роскоши?

– Каждый потраченный нами фунт стоит того, – решительно говорит Уинстон. – С тех пор как я стал лорд-адмиралом, этот корабль прошел около девятнадцати тысяч миль и посетил со мной почти каждый порт на Британских островах, хоть как-то связанный с интересами нашего флота. Во время этих поездок мы проинспектировали от шестидесяти до семидесяти военных кораблей и крейсеров, все флотилии эсминцев и подводных лодок, и я присутствовал почти на сорока флотских учениях. И сейчас «Энчантресс» идет на Мальту, чтобы я мог провести военную инспекцию вместе с фельдмаршалом Китченером[35] ради обеспечения безопасности в Средиземном море. Как еще я могу убедиться, что мы строим сильнейший в мире флот?

Я чуть ли не смеюсь над его сложным оправданием, но затем замечаю выражение его лица. Он совершенно уверен в своих заявлениях. «Уинстон говорит как тори, – думаю я. – Совсем не как либерал, которым, как утверждает, является. Что происходит с человеком, за которого я вышла замуж?» — удивляюсь я.

Я отстраняюсь от Уинстона и смотрю ему прямо в глаза.

– Я не парламентский комитет по расследованию использования «Энчантресс». Я твоя жена, и единственная моя цель – защищать нас.

Хмурое выражение его лица смягчается, как и его голос.

– О, Клемми, конечно. Твои стремления всегда благородны.

– Возможно, ты переоцениваешь меня, Мопс, – я думаю о детях, оставшихся в Лондоне со своими няней и учителями, но без родителей. Оставила бы благородная мать своих отпрысков на попечение других людей ради роскошной поездки? Сосредоточившись вместо них на своем муже и его карьере?

Он берет меня за руку.

– Нет, Котик. Ты благороднейшая из женщин.

По палубе цокают женские каблучки, и Уинстон говорит:

– Вот и наши гости прибыли. Ты готова?

Я прячу поглубже мои тревоги и изображаю улыбку.

– Как всегда.

На его лице возникает коварная усмешка.

– Как и к «Полю Роже»? Не можем же мы подавать министру дешевое шампанское.

– У нас есть время посмотреть на Парфенон в лунном свете? – спрашивает Дженни голосом, хриплым от вина, выпитого за ужином в британской миссии в Афинах. Поскольку вояж «Энчантресс» имеет военные цели, британские чиновники приветливо распахивают перед нами двери, и так будет продолжаться по всему нашему маршруту – Афины, Сицилия, Корсика и, наконец, Мальта.

– Мы выходим утром, мама, – отвечает Уинстон с чуть заметным замешательством. Из опыта наших поездок я знаю, что по возвращении на судно ему придется встретиться с капитаном.

– Ну, пожалуйста, Уинстон, – умоляет Дженни, беря Уинстона под руку. – Луна такая яркая.

Мы уже побывали в древнем храме, посвященном богине Афине, но наши хозяева из британской миссии заявляли, что «надо обязательно увидеть его в свете луны». А Дженни всегда должна сделать то, что обязательно.

– Ну, хорошо, – в его голосе слышатся нотки раздражения, но я знаю, насколько он ценит возможность порадовать мать, особенно сейчас. Пресса раздувает историю о том, как молодой муж бросил Дженни, развеяв ее репутацию неотразимой женщины, и она повсюду рассказывала о своих страданиях. Даже я прониклась сочувствием к моей обычно суетной и тщеславной свекрови.

Акрополь возвышается перед нами как призрачная женщина. Идти недолго, но я дивлюсь выносливости Дженни и Марго, особенно учитывая то, сколько мы ходили и карабкались наверх сегодня днем. Также меня волнует, не споткнутся ли они в темноте.

– Может, нас заберет экипаж, Уинстон? – спрашиваю я.

– Незачем. Мы же справимся? – обращается он к остальной группе с вопросом, который скорее звучит как приказ.

Асквиты, рука в руке, с непривычно спокойной Вайолет отвечают:

– Конечно, – никто не обращает внимания на Марго, ворчащую, что до Парфенона придется карабкаться по разрушенным ступеням Акрополя и крутому холму.

Когда мы добираемся до Панафинейского пути в западной части Акрополя, ведущего к Парфенону, я слышу, как Уинстон отвечает на вопросы Асквита по поводу «Энчантресс». Мой муж хватается за возможность превознести достоинства своей любимой яхты, от искусства исполнения ее двойных винтов и массы в четыре тысячи тонн до ее способности идти на скорости в восемнадцать узлов. Раньше он еще упоминал, что ее строили знаменитые «Harland & Wolff», но поскольку они еще и создатели «Титаника», он перестал распространяться о ее происхождении.

Их разговор резко обрывается, когда Уинстон видит обломки рухнувших дорических колонн.

– Боже, посмотрите на эти сокровища. Какой ужас, что греки позволили им превратиться в руины.

Асквит цокает.

– Как жаль.

Я удерживаюсь от того, чтобы напомнить джентльменам тот факт, который они уже должны бы знать, – вряд ли нынешнее греческое правительство ответственно за состояние Акрополя и Парфенона. Разрушение произошло за много столетий до того. Возможно, правительство оставило свидетельство былого разорения и войн преднамеренно, как памятник превратностям истории. В конце концов, некоторые из величайших движимых сокровищ Парфенона – мраморные статуи и фризы – были вывезены графом Элджином[36] сто лет назад и помещены в Британский музей.

– Почему бы нам не послать группу моряков и не поднять колонны? – предлагает Уинстон.

– Ах, Уинстон, кто знает, как воспримут это греки? Не будем устраивать международный инцидент из-за того, что вам невыносим вид разрушенного памятника искусства, – отвечает Асквит, затем начинает долгий подъем на вершину Акрополя с Вайолет по правую руку и Дженни по левую.

Марго приходится взбираться по крутым, неровным мраморным ступеням в одиночку. Хотя она известна своим острым языком и наверняка осмеяла бы наши попытки помочь ей, мы с Уинстоном медленно идем рядом, чтобы в случае чего помочь. Я с благодарностью думаю, о том, что женская мода недавно отказалась от объемного S-силуэта в пользу более узких, более удобных юбок. Иначе и мне было бы тяжело.

– Эти чертовы ступеньки, – бормочет она, опускаясь на лестницу и вытаскивая веер из маленькой бисерной сумочки на запястье. Этот аксессуар – единственный изящный элемент ее облика. – Как цивилизованный человек может карабкаться сюда по такой жаре?

Уинстон садится рядом с ней, и снятой шляпой обмахивает обоих, а затем, когда Марго раздраженно отталкивает его руку, откладывает ее в сторону. Я поднимаю шляпу, надеваю ее набекрень и, в попытке развеять обстановку, широко им улыбаюсь.

Марго одаряет меня слабой улыбкой, но Уинстон неодобрительно смотрит на меня и резко тянется за шляпой. Я вздрагиваю от его грубости, меня охватывают обида и гнев. Как он смеет! Я долгие годы была ему верной женой и политическим агентом. И я не могу себе позволить минутной веселости? Легкомыслия? Все мои слова и поступки должны диктоваться требованиями его политического успеха и его личного комфорта?

Не говоря никому ни слова, я ухожу, поднимаясь по оставшейся лестнице к Парфенону. Мне нужно место, чтобы отделить мои собственные мысли и чувства от его. Шагая по площадке на вершине Акрополя, забыв и о виде Афин, и о прославленной симметрии Парфенона, я думаю о своей роли и месте в мире. Как давно я принимала решение или даже произносила слово, не думая о реакции Уинстона? Его интересы – как постоянный шум на заднем плане моей жизни.

Когда я вхожу в целлу, внутреннюю часть Парфенона, я слышу шаги у себя за спиной. Это Уинстон. Освещенный луной сзади он выглядит совсем не романтично.

– Ты в порядке? Ты ушла, не сказав ни слова, – он говорит одновременно взволнованно и как ни в чем не бывало. Как такое может быть? Интересно, он притворяется или уже так привык, что мой мир вращается вокруг него, что действительно не понимает?

– Ты не знаешь, почему я ушла? – спрашиваю я, выверяя его реакцию. Как бы то ни было, этим искусством я овладела хорошо.

– Нет, – он кажется искренне озадаченным.

– Не помнишь, каким стало у тебя лицо, когда я надела твою шляпу? Забыл о том неуважении, которое ты продемонстрировал мне, твоей жене, за маленькую вольность? Как потом ты грубо вырвал у меня шляпу? Это не просто неуважение ко мне и моим трудам, но и чудовищное унижение на глазах у Марго.

Кажется, что он в искреннем отчаянии.

– Клемми, прости меня. Я даже не помню, чтобы сделал какое-то лицо, но правда, я вовсе не хотел унизить тебя, так что прими мои извинения.

Он тянется ко мне, и я позволяю ему себя обнять. Обычно объятия Уинстона успокаивают меня и отметают все мои опасения. Но сегодня иначе. И я не уверена, что эту проблему смогу легко решить.

Мое молчание по дороге на «Энчантресс» остается незаметным на фоне шумных восклицаний по поводу восхитительного вида Парфенона в лунном свете. Мы поднимаемся на борт один за другим, пересекаем палубу и устраиваемся в пышном салоне, чуде из блестящей латуни и полированного дерева.

Я смотрю, как Вайолет украдкой подходит к буфету и наполняет свой хрустальный бокал до краев рубиновым вином. Любопытно. Это не в ее духе; она обожает, когда ее обслуживают.

Рукава ее воздушно-зеленого платья колышутся взад-вперед, когда она выпивает свой бокал до дна и тянется к колоде карт. Стиль этого платья невозможно описать, но оно ей идет. В конце концов, она и сама не вписывается ни в одну категорию.

– Поиграем в бридж? – обращается она к остальным, показывая колоду.

Все, кроме меня, Уинстона и Дженни отказываются от ее предложения и отправляются к себе спать. Я была бы рада поступить так же. Мной овладевает усталость; проблемы со здоровьем не оставляют меня после того, как выкидыш высосал из меня всю энергию. Но в глазах у Вайолет неприятный блеск, и я не хочу оставлять их с Уинстоном наедине.

Мы вчетвером идем к ломберному столу, и я сажусь напротив Уинстона, чтобы мы могли играть в паре. Когда он начинает сдавать, Вайолет спрашивает,

– Сыграем в паре, Уинстон? – Он не слышит подтекста в ее словах. Но я-то слышу.

– Мне кажется, в паре играют с тем, кто сидит напротив тебя, Вайолет, – говорю я прежде, чем он успевает ответить и киваю на Дженни. Вайолет – заядлый игрок в бридж и знает правила лучше любого на борту.

Что за игру она ведет на самом деле?

– Жаль, – говорит она голосом, полным разочарования.

Начинается игра. Мы вистуем или пасуем в зависимости от расклада. Обычно Вайолет раздражает неординарный стиль игры Уинстона. Но сегодня, напротив, она находит любой его ход забавным и чрезвычайно разумным. И еще она много пьет.

Не отрывая взгляда от карт, Вайолет поднимает пустой бокал, чтобы кто-нибудь из персонала его наполнил. Это уже третий ее бокал с начала нашей игры и четвертый с момента нашего возвращения на «Энчантнресс».

Внезапно Уинстон вскакивает. Я гляжу на него и Вайолет как раз в тот момент, чтобы увидеть, как босая нога Вайолет снова ныряет в пустую туфельку под стулом Уинстона. Я сразу понимаю, что за игру ведет Вайолет. Я также понимаю, почему она думает, что у нее есть шанс выиграть.

Я встаю.

– Уинстон, твоя матушка выглядит очень усталой. Ты не проводишь ее в каюту?

Дженни начинает было возражать:

– Клементина, я вовсе не…

Пропуская ее протест мимо ушей, я перебиваю.

– Мы не можем позволить, чтобы кто-то из наших гостей заболел прежде, чем мы прибудем на Корсику или Мальту, не правда ли? – Я сверлю Уинстона взглядом.

Он начинает что-то бормотать, но я не потерплю возражений.

– Прошу тебя, Уинстон, – говорю я самым твердым моим тоном, предназначенным лишь для истерик Рэндольфа. Так говорила моя бабушка.

Он уступает.

– Идем, мама, – он встает и подает руку матери.

Я жду, пока их шаги не затихают. Затем я поднимаю Вайолет на ноги и говорю ей прямо в лицо.

– Я не потерплю такого, Вайолет.

– Это не тебе решать, Клементина, – она произносит мое имя медленно и демонстративно, но язык у нее заплетается. – Это решать Уинстону.

– Вот тут ты ошибаешься, Вайолет. Догадываюсь, что матушка доложила тебе о нашей вечерней размолвке с Уинстоном?

Мне не нужен ответ Вайолет. Я по глазам вижу, что я права.

– Полагаю, ты вообразила, что, наконец-то выдалась возможность вклиниться в наши с Уинстоном отношения. – Я делаю еще шаг к Вайолет. Чувствую жар ее дыхания на своей щеке и его кислый запах. – Тебе стоит понять, что я не дам никому и ничему разрушить наш брак.

– Я рискую повториться, – она делает затяжной глоток из своего бокала и самоуверенно ухмыляется, – но это не тебе решать.

– Решение давно принято. Много лет назад, когда Уинстон имел шанс выбрать тебя. Но он выбрал меня. Или ты забыла, Вайолет?

Усмешка исчезает с ее лица, и она поникает.

Слезы текут по ее лицу, и она начинает всхлипывать. Я понимаю, что это не только из-за моих слов. Оборачиваясь ко входу в салон, вижу в дверях Уинстона.

Он подходит к нам, подает мне руку и, глядя в лицо Вайолет, говорит:

– Обращаю твое внимание, что я выбрал бы Клемми снова, и снова, и еще раз.

Глава тринадцатая

26 июля и 15 августа 1914 года

Оверстрэнд, Англия

Все мои остаточные тревоги по поводу взаимоотношений с мужем отступают перед нарастающей угрозой войны в Европе. Переживания из-за глубокого влияния требований Уинстона на мою жизнь кажутся мелочными – особенно с учетом того, что его потребности стали критически важными для выживания нашей страны. На фоне нарастающей враждебности Германии Уинстон, будучи первым лордом Адмиралтейства, заканчивает подготовку флота, которая позволит Британии одержать победу в грядущей войне. Итак, я оставляю свои опасения, позволяя нам с Уинстоном сформировать неуязвимую команду, закаленную коварными атаками Вайолет и вышедшую из них крепче прежнего.

Война неизбежна. 28 июня застрелен эрцгерцог Франц-Фердинанд, наследник престола Австро-Венгрии, и этот выстрел запустил череду катастрофических событий, о которых предупреждал меня Уинстон. Они, несомненно, приведут к войне, как минимум на континенте. Понимая, что нормальная жизнь может исчезнуть быстро, как выстрел, та нормальная жизнь, которой у меня, в моем лишенном отца детстве, никогда и не было, я хочу создать источник воспоминаний, из которого наши дети смогут черпать в грядущие дни. Дни, когда их отца может не быть рядом много месяцев, когда он будет работать в опасной обстановке. Когда он может вообще не вернуться.

Мы с детьми вместе с Нанни и горничной сняли коттедж на морском побережье в Норфолке, в курортном городке Оверстрэнд. Шестикомнатный коттедж называется «Грушевое дерево», потому что одну из стен, вырастающую из низкого скалистого утеса, подпирает грушевое дерево и смотрит на море как жена моряка. Я устроила так, что еще один милый домик на противоположном конце лужайки под названием «Улей» сняла Гуни с двумя детьми. Я знаю, что это послужит еще одной причиной для Уинстона приезжать к нам, когда позволит политическая обстановка, особенно когда Джека тоже призвали на службу.

Я ограничена в своих действиях, потому что снова беременна. Точнее я сама себя ограничила. Я не вынесу очередного выкидыша и его последствий, поэтому вместо обычных моих прогулок провожу долгие ленивые дни на берегу с детьми, и удивляюсь, насколько меня радует такое времяпрепровождение. Я роюсь в песке, показываю детям рыболовецкие суда и чаек и настаиваю, чтобы мы мочили ноги в водах Северного моря. Впервые я нахожу удовольствие в тягучих минутах с моими маленькими сорванцами и в их любви. Но к концу недели эта радость материнства блекнет, и я начинаю тосковать по новостям и прикосновениям моего мужа.

– Пошли, дети, – Уинстон, закатав брюки до колен, зовет Диану. Она послушно тащит куда больше снаряжения, чем может нести пятилетняя девочка. Трехлетний Рэндольф, напротив, разражается слезами при одном упоминании, что ему придется самому тащить свое ведерко. В душе надеюсь, это несоответствие объясняется разницей в их возрасте. Но, боюсь, тут большую роль играет разница их характеров.

Я замыкаю марш этой трудовой бригады, тащусь позади не только моего мужа и дочери, но и Гуни с детьми. Я вспоминаю о том, какие у них были лица, когда Уинстон приехал нынче днем. Когда мы с Гуни и детьми впервые заметили большое судно на приколе близ берега, пускавшее из трубы клубы серого дыма в безоблачное лазурное небо, то просто пялились на него, восхищаясь его размерами по сравнению с рыбачьими лодками, качающимися на волнах как игрушки для ванной.

Только когда с борта на воду спустили маленький ялик, и двое мужчин начали яростно грести к берегу, мы все заверещали от узнавания и восторга. Это была «Энчантресс», а одним из мужчин был Уинстон.

Я смотрю, как мой муж строит крепость вместе с детьми. Как только замок, вал, башни и ров готовы, дети начинают верещать и бегать кругами, принимая различные воинственные позы. Уинстон отступает, чтобы полюбоваться своими трудами и обнимает меня за расширяющуюся талию, скрытую легким платьем поверх купального костюма.

Поглаживая мой живот, он спрашивает:

– Как ты, дорогая?

Я утыкаюсь ему в грудь.

– Держусь, Мопс. Но я ужасно скучаю по тебе. И, конечно, волнуюсь.

Он целует меня в макушку. Голос его полон сожаления.

– Возможно, я не скоро смогу вернуться в Оверстрэнд, Котенок. Если вообще вернусь.

– Ты о чем? Мы сняли коттедж «Грушевое дерево» на все лето, и ты обещал приезжать каждые выходные, если только не будешь занят на важной миссии.

– Похоже, мы как раз достигли стадии жизненно важной миссии.

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Так скоро? Что происходит?

Я знаю, что большую часть лета наш министр иностранных дел изо всех сил пытался предотвратить вступление Британии в войну. Это требовало необычно изворотливой дипломатии, поскольку Британия – член Тройственного союза, и между Германией, с одной стороны, и Францией и Россией – с другой, нарастает напряжение. Но я верила, что равновесие восстановлено, и Британии удастся избежать войны хотя бы летом.

– Котенок, боюсь, что на следующей неделе наступит развязка. Я уверен, что несмотря на попытки уладить ситуацию, Австро-Венгрия объявит войну Сербии. Это, несомненно, заставит Россию мобилизовать армию для помощи сербам, а Германия объявит войну России, поддерживая Австро-Венгрию.

– Нет! – восклицаю я.

Он снова обнимает меня.

– Прости, Котик, но я уверен, что будет так. И на этом дело не кончится. Германия наверняка захочет втянуть союзницу России, Францию, в драку, напав на нейтральную Бельгию. И даже хотя кабинет разделился по поводу приемлемости войны с Германией, вряд ли мы сможем игнорировать это вторжение или договориться о выходе из этой сложной ситуации.

– Твои разведданные надежны?

– Безупречны.

Я понимаю, что он прав, точно так же понимаю, что помощь Франции в случае германского вторжения – верный с точки зрения морали выбор. Если разведка Уинстона окажется права, и Германия действительно нападет на Бельгию, что откроет Германии прямую дорогу во Францию через сельские районы и в Англию через близлежащие порты, то нашей стране придется объявить войну. И мой муж будет среди тех, кто возглавит удар.

Меня начинает трясти. Я пытаюсь сдержать дрожь, поскольку не хочу, чтобы он думал, что я не выдержу тяжести его решения. Уинстон не может не чувствовать этого. Он крепче обнимает меня, шепчет:

– Мы победим, Котик. Последние тридцать месяцев я заботился о том, чтобы у нас был самый могучий флот, способный победить немцев. Эта схватка должна будет закончиться к Рождеству.

Его слова не утешают меня. Дело не в могуществе британского флота, а в том, что мой муж будет в центре его. Но я знаю, что Уинстону нужно лично от меня: непоколебимой веры в его способность быть предводителем. Я также знаю, что ему нужно, чтобы жена лорд-адмирала показывала всему миру уверенность. И он это получит.

Я поджимаю губы и улыбаюсь ему.

– Я знаю, любовь моя. И я знаю, что ты приведешь этот флот к победе.

Он кивает мне, и я вижу искорку радости в его глазах в предчувствии грядущего столкновения. Неужто он представляет, что в этой войне он будет достоин подвигов своего любимого предка, первого герцога Мальборо[37]?

– Вот именно.

– Мы с детьми вернемся в Лондон с тобой. В знак поддержки.

Несмотря на мою беременность и страхи, я ощущаю растущее возбуждение при мысли о возращении в Лондон и погружении в водоворот войны. Мы будем творить историю.

– Нет, дорогая. Вы с детьми должны остаться здесь. Мне надо, чтобы ты показала народу Англии, что мы можем продолжать жить как жили, что не надо бояться, – он отпускает меня, заглядывает мне в глаза. – Я должен ехать, Котик. Не надо слез. Победа неизбежна. – Он целует меня.

Я гляжу, как он по очереди обнимает Диану и Рэндольфа, затем семью брата. Мы собираемся на берегу, смеемся и весело кричим, пока он гребет назад на «Энчанстресс». Затем мы замолкаем, понимая, что это прощание не похоже на прочие. Оно может быть последним.

Через несколько дней предсказания Уинстона начали сбываться, и к 4 августа Британия вступила в войну. Во мне растет отчаяние, и меня тянет бросить взморье и поехать к Уинстону, предложить ему помощь и совет, которые, как я знаю, так ему нужны в это время. Непонятно почему Лондон мне представляется бастионом безопасности, безопаснее чем этот довольно ветхий приморский городок, и я волнуюсь за моего брата Билла, который готовится к конфликту на борту боевого корабля, и за брата Уинстона Джека, направленного во Вторую дивизию.

Одним беспокойным вечером я чуть было не плюю на указание Уинстона оставаться в Оверстэнде и начинаю собираться к отъезду, но тут наша горничная возвращается после выходного с любопытными новостями. В местном кинотеатре показывали киножурнал, который призывает отдыхающих не паниковать и не нарушать свой отдых в Норфолке, поскольку здесь отдыхает миссис Черчилль с детьми, а если это безопасно для них, то безопасно и для всех остальных. Я снова раскладываю одежду по шкафам. Как мне уехать, если за каждым моим шагом наблюдают, словно я какой-то показатель судьбы государства?

Пока я уговариваю себя остаться в Оверстрэнде, несмотря на то, что мы находимся на открытом берегу, потенциально уязвимом для нападения, мне кажется неправильным, что мама остается на французском берегу в Дьеппе, куда уехала летом. Поскольку Билл не может помочь, а я беременна, Нелли соглашается забрать ее из Франции и привезти в коттедж «Грушевое дерево». Но вместо того, чтобы проводить маму до самого Оверстрэнда, как обещала, она бросает ее на станции прибрежного поезда 13 августа, а сама несется в Бекингэмшир, чтобы помочь Асторам переоборудовать свой особняк в военный госпиталь, а затем вступить в штат санитарок в Бельгии. Я остаюсь одна с двумя моими беспокойными детьми и раздраженной матерью, пока мой муж руководит войной из ее живого сердца, Лондона.

– Готова поклясться, я кого-то видела, – говорит мама, показывая на стену утеса у нас под ногами. Она здесь всего два дня и уже строит свою политику.

Мы с ней стоим на краю утеса, подпирающего коттедж «Грушевое дерево». Шиферно-серые тучи затягивают небо уже почти неделю, и солнечные дни песочных замков кажутся давно минувшими. Эта погода вместе с новостями держит всех на грани. Нервы мои истрепаны как размотанная катушка ниток.

Я окидываю утес взглядом по всей высоте и рассматриваю песчаный берег у его основания. Я представляю флот немецких боевых судов – тот самый, о котором Уинстон предупреждал правительство, – покрывающий все серо-синее море, но вижу только барашки волн и наши длинные тени на песке. Действительно ли мама кого-то заметила? Или ее охватила шпиономания, которая распространяется как вирус по приморским городкам, и воображаемые враги взбираются по скалам Оверстрэнда?

– Ты уверена, мама? – в моем голосе неприкрытый скептицизм. Я знаю, что, если бы побережью действительно что-то серьезно угрожало, Уинстон в мгновение ока вызвал бы нас в Лондон. Но его утреннее письмо не выказывало таких тревог, в нем были только подробности его флотского плана и заверения в любви.

– Абсолютно. Клянусь, я видела кого-то, – ее слова звучат твердо, но тон колеблется. Даже если она и сомневается в себе, она никогда этого не признает. Моя мать верит в непогрешимость своего мнения.

Меня беспокоит вражеский агент в «Грушевом дереве». Можем ли мы с детьми быть целью? Полагаю, что как семья лорд-адмирала можем, но я не вижу свидетельств угрозы.

– Ладно, этот кто-то удрал, не оставив следа на песке, – решаю я.

Она принимает высокомерную позу, словно все еще руководит моей жизнью.

– Как ты можешь сомневаться во мне, Клементина? В такие времена?

Прежде, чем я успеваю ответить, меня дергают за юбку Диана и Рэндольф.

– Вы куда смотрите? – спрашивает дочь.

– Никуда, дети. Просто на море. Не плывет ли на лодке папа, – отвечаю я, не желая, чтобы они подумали о плохом.

– Папа, папа! – Рэндольф возбужденно хлопает в ладоши при мысли о приезде его любимого спутника по играм.

Не надо было мне упоминать об отце. Я сажусь, чтобы посмотреть им в глаза, говоря о неприятной новости.

– Мне жаль, милые. Но папа должен оставаться в Лондоне. Он нужен стране.

– Но папа нужен мне! – кричит Рэндольф и бросается на пол. Его рыдания заставляют заплакать и Диану, и через мгновение оба они вопят. Я хочу погладить и успокоить их, но Диана сжимается, а Рэндольф отталкивает мою руку. Увидев мое ошеломленное лицо, он снова бьет меня, на сей раз нарочно.

Мои виски пульсируют, голова начинает болеть. Где, черт побери, Нанни? – думаю я. Я хочу встать, но из-за тяжелого живота теряю равновесие, и падаю на четвереньки. Вместо того, чтобы мне помочь, мать бранится:

– Какого черта ты здесь делаешь, Клементина?

– Думаешь, мне хочется быть здесь, мама? – отвечаю я. Я с трудом встаю на ноги и обращаюсь к матери с нескрываемым отвращением.

Слыша наш резкий разговор, дети начинают орать еще сильнее. Когда Нанни, наконец, появляется в дверях и бросается к Диане и Рэндольфу, я возвращаюсь в дом, не говоря ни слова ни ей, ни маме, ни детям. Я поднимаюсь по лестнице к себе в комнату, сворачиваюсь в шезлонге и припадаю головой к холодной стене.

Лучше была бы я в Лондоне, противостояла бы тяготам войны, чем торчала здесь, на морском берегу с матерью и детьми. Почему маневры военных кораблей и моряков кажутся более легкой задачей, чем общение с двумя детьми и пожилой женщиной? Возможно, я не гожусь для обычной женской роли.

Мое дыхание учащается. Я раскачиваюсь в шезлонге, бьюсь головой о стену. Я радуюсь боли, поскольку она почему-то приносит облегчение от хаоса внутри меня. Что со мной не так?

Я понимаю, что это жалость к себе самой. Более того, это эгоистично – я хочу моего мужа. Только он понимает меня и помогает сосредоточиться. Но я не знаю, когда еще увижу его, так что тянусь за ручкой и бумагой.

Глава четырнадцатая

7 октября 1914 года

Лондон, Англия

«Эти схватки болезненны, но терпимы», говорю я себе, сдерживая крик.

– Вы в порядке, мэм? – спрашивает медсестра, но я не могу ответить. Я не могу отдышаться.

Я киваю доктору, акушерке и медсестре, выстроившимся у моей постели в Доме Адмиралтейства на страже безопасности жены и нерожденного ребенка лорда-адмирала, а также Гуни, которая согласилась пожить с нами. Странно, но та эгоистичная грусть и чувство покинутости, которые я испытывала в Оверстрэнде, испарились в тот же момент, как только Уинстон вызвал нас с детьми обратно в Лондон, через пару недель после получения моего истеричного письма в августе. Хотя я подозреваю, что многие женщины предпочли бы уединенное побережье военной суете Лондона даже при наличии неясной шпионской угрозы, лично я с наслаждением бросилась в гущу событий. Риск конфликта никогда не пугал меня, разве что страх выпасть из общества.

Очередная схватка, и все мысли исчезают. Мой разум способен думать лишь о схватках. Мучительная боль пронзает тело, и меня охватывает желание тужиться.

Как только боль утихает, как отступившая волна, последние несколько недель снова приходят в голову. Оказала ли я моему мужу помощь, что так отчаянно нужна ему, чтобы вести корабль по таким мутным водам? Сразу после моего возвращения в Дом Адмиралтейства я увидела, что его дерзкое увлечение своими военными планами – в сочетании с непоколебимой уверенностью в правильности собственного видения – создавало проблемы для руководства флота и мешало Уинстону вести за собой людей. Я понимала, что эти сложности могут помешать ему разрушить немецкий план сражаться на два фронта, атакуя на западе Францию через Бельгию и противостоя России на востоке. Хотя я была согласна с ним, что упрямого командующего флотом метрополии, адмирала сэра Джорджа Каллагана необходимо было заменить. Но уволить его, наградив всего лишь с медалью за заслуги, – это удар по моральному духу моряков. Я предложила дать ему место в совете Адмиралтейства, что польстит не только его чувствам, но и чувствам его сторонников. Я также помогла Уинстону по-новому посмотреть на его взаимоотношения с воинственным министром обороны лордом Гербертом Китченером. Хотя он не терпим к выражению несогласия от других, мои предложения он принял. Но сейчас меня нет рядом с ним, и я волнуюсь.

Схватки участились, едва давая мне возможность перевести дух. Единственное слово, врывающееся в хаос агонии, – Антверпен. Когда схватки утихают, поднимается гнев. Почему прямо сейчас Уинстон в Антверпене, а не в Лондоне?

Немецкое вторжение в Бельгию успешно продвигалось до жизненно важного портового города Антверпен, последнего оплота бельгийских войск. 2 октября, в тот самый день, когда должен был родиться ребенок, Уинстон получил известие, что Антверпен вот-вот падет. Несмотря на мои мольбы, он предложил отправиться в осажденный город, чтобы помочь бельгийским войскам, хотя никто из старших государственных чиновников не давал ему такого приказа. К 4 октября его настолько охватила военная лихорадка, что он телеграфировал премьер-министру из Антверпена, чтобы его на время освободили от статуса лорда-адмирала, чтобы он мог вести британские войска в порт Антверпена. Хотя Уинстон строил не военную карьеру, Асквит удовлетворил его просьбу, и я считала, что «солдатский телеграф» охарактеризует это как явное желание военной славы.

Но усилия Уинстона оказались бесполезными. Даже при имевшихся в распоряжении дополнительных войсках и флоте Антверпен в тот же день пал. Британские войска были эвакуированы, и Уинстон вернется в Лондон сегодня вечером. Припишут ли падение Антверпена провалу его усилий в последнюю минуту? Он вернется в Лондон на волне первого крупного военного поражения.

Уинстону не следовало срываться в Антверпен. Ему надо было оставить защиту этого бельгийского города кадровому военному и позволить тому носить клеймо поражения. Он должен был остаться здесь, а не оставлять меня одну, лишь шепнув на прощание: «Ты должна быть сильной, Котик».

Схватки все чаще, они сливаются в одну бесконечную агонию. Я не могу сдерживать крик. Боль жжет так, словно меня режут ножом пополам. Пот течет по лицу, и медсестра промокает мой лоб, бесполезно пытаясь успокоить меня. Я отталкиваю ее руку и вою от изнеможения и мучительной боли. Стремление тужиться охватывает меня, и внезапно все кончается.

И я слышу крик.

Краем глаза я вижу, как медсестра и акушерка застывают вместе. Гуни сидит рядом со мной, держа меня за руку, и я шепчу через силу:

– Все в порядке?

Поначалу мне никто не отвечает. Во мне поднимается паника, но тут медсестра подходит ко мне с чем-то запеленатым в белую простынку.

– У вас красивый, здоровенький ребенок, миссис Черчилль.

– Мальчик? – хрипло спрашиваю я.

– Хорошенькая девочка, – говорит она и протягивает мне сверток.

Гуни встает и заглядывает в простынки.

– Она красавица, Клемми.

Не мальчик, как хотелось бы Уинстону, уверена я, но я выдыхаю. Мне хватает Рэндольфа. Она красивая, с рыжими волосами отца, что невероятно обрадует его. Я хватаю крошечный узелок, прижимаю к груди новорожденную дочь.

Чуть отогнув простынку, я гляжу на ее чудесные розовые губки и нежно сомкнутые веки. Я улыбаюсь моей дочери. Мы назовем ее Сара. Я буду любить ее и заботиться о ней, но и она не удержит меня.

Глава пятнадцатая

3 января 1915 года

Лондон, Англия

Я смотрю на длинный стол, уставленный китайским фарфором с монограммой и граненым хрусталем, словно сейчас должен начаться элегантный обед, а не неофициальная встреча кабинета военного времени. Утонченная сервировка на двенадцать персон без обычных карточек с именами, но привычные правила не годятся для военного времени. В результате непонятно, где мое место за столом, в особенности потому, что как обычно я – единственная женщина.

В отличие от большинства мужчин, устраивающих такие обеды, наш хозяин, министр внутренних дел Реджинальд Маккенна[38], понимает мои затруднения. Он жестом приглашает Уинстона и меня сесть по обе стороны от министра иностранных дел сэра Эдуарда Грея[39], и я с благодарностью сажусь. Слуги тут же начинают разливать по тарелкам суп из кресса, а мужчины за столом бросают на меня косые взгляды. Я знаю, что они находят мое присутствие здесь неприличным; в конце концов, они даже не думали приводить своих жен. Но я здесь не ради их одобрения или удовольствия. Я здесь потому, что у меня есть своя роль.

Пробуя суп, я прислушиваюсь к разговорам. Мужчины вокруг перечисляют последние столкновения. Вскоре после того, как Антанта начала теснить немцев как на западном, так и на восточном фронтах, расстраивая надежды Германии на быструю победу, державы начали осознавать, что война скорее всего зайдет в тупик, превратится в игру в кошки-мышки, причем каждая сторона по очереди будет кошкой. Только неожиданная, крупная победа может нарушить этот зеркальный обмен ударами.

Они бессистемно говорят об интригах на фронтах, и мне хочется встряхнуть их и заставить действовать. Как они могут так безразлично относиться к стратегии и надежде, когда более девяноста тысяч военных и гражданских уже погибли? Когда обстреливают женщин и детей в прибрежных городах? Когда правительство получило разведданные о том, что Германия вскоре отправит свои цеппелины бомбить Лондон? Самоуспокоенность сегодня не может править бал, но единственное оживление я слышу лишь при обсуждении вчерашнего обращения русского императора Николая помочь в борьбе с турками на Кавказе. Эту мысль они перебрасывают как теннисный мячик. Неужели Уинстон – единственный в этой комнате, у кого есть новые идеи?

Я делаю глубокий вдох, напоминая себе, что у Уинстона есть план, и я здесь, чтобы поддержать его. Несмотря на то, что я знаю: вот оно, мое настоящее место, слова Нелли после освобождения тяготят меня.

Нелли приехала пожить в Доме Адмиралтейства в долгий отпуск после мучительного возвращения из немецкого плена. Летом Нелли прошла короткое базовое обучение на медсестру, чтобы отправиться на фронт. Ее направили в Бельгию ухаживать за ранеными британскими солдатами, но ее медицинский отряд попал в плен в конце августа, когда немцы оккупировали бельгийский городок, в котором она служила. Мы страшно волновались за нее, и Уинстон пристально следил за ее положением. Он узнал, что с медсестрами обращаются довольно неплохо, и немцы используют ее подразделение для ухода за ранеными британскими военнопленными. Но когда в прошлом ноябре им приказали ухаживать за немецкими солдатами, а они отказались, их репатриировали. То, что моя младшая сестра оказалась с нами дома, стало великим облегчением в наших общих тревогах за нашего брата Билла, который служил на торпедном катере. Уинстон был хорошо осведомлен о его положении, но море так коварно.

Однажды вечером после ужина мы с ней валялись на софе в маленькой гостиной, смеясь над каким-то маминым замечанием за ужином, когда та ушла. Нелли повернулась ко мне и спросила:

– Ты осознаешь, что впервые за три недели здесь я вижу, что ты сидишь и отдыхаешь?

– Ну, я уж точно не стоя ем, Нелли, – подколола я ее.

– Ты все время куда-то бежишь, Клемми, – ответила Нелли полусерьезно-полунасмешливо. – Даже когда сидишь.

– Нелли, я нужна Уинстону. Наша страна столкнулась с самым жестоким испытанием в своей истории, а он необходим для успеха Англии, – оправдывалась я. – Ты лучше других должна понимать. Ты была в плену у немцев.

– Да, Клемми, работа Уинстона важна. Но на тебе трое малых детей и большой дом, – говорила она решительно, но глаза умоляли. – Я боюсь, что ты загонишь себя, управляя всем этим и посещая все эти бесконечные митинги и ужины вместе с Уинстоном.

– Моя помощь мужу вещь отдельная, и Нанни способна управляться с Дианой, Рэндольфом и Сарой не хуже меня. Даже лучше.

Она помолчала.

– Ты же понимаешь, что ты не лорд-адмирал, Клемми?

Мне словно пощечину дали. Я привыкла к шепоткам и аханьям по поводу моего участия в политике, но не готова была услышать такое от любимой сестры.

– Ты говоришь как Венеция.

– Может, она и права, – она погладила меня по руке. – Но лишь в том, как это изматывает тебя, Клемми. Даже если ты это отрицаешь.

Уинстон снова прокашливается, и я возвращаюсь в настоящее. Я узнаю этот звук – он пытается дождаться, пока остальные закончат разговор. Я предупреждала его не излагать свой план в начале встречи, а дождаться перерыва в обсуждениях. Если ты сможешь изложить свой план после обычного нытья по поводу нынешнего состояния дел на фронте, сказала я ему, он будет принят лучше.

Но Уинстон не может сдерживаться и уже готов прервать разговор. Я поднимаю брови и сверлю его взглядом. Он закрывает рот и выжидает.

Министр обороны, граф Китченер, бормочет:

– Я слышал, что рождественские гимны привели к спонтанному перемирию в окопах. Скажем так, встреча немецкой «Тихой ночи»[40] и британского «Первого Ноэля»[41].

– До меня дошли такие же слухи. Похоже, после песнопений в окопах начинаются поздравления с Рождеством, – добавляет Маккенна.

– Кое-где меняются выпивкой и сигаретами, – соглашается лорд-канцлер виконт Ричард Холдейн[42].

– Насколько я знаю, на ничейной полосе между англичанами и немцами даже состоялся оживленный футбольный матч, – говорит Асквит.

– Футбол? Не может быть, – встревает министр торговли Уолтер Ренсимен[43].

– По всей линии окопов в Бельгии. Стихийные перемирия и игры в футбол, – настаивает Асквит.

Пока мужчины недоверчиво покачивают головами, Уинстон взрывается. Он не может больше сдерживаться.

– Вас удивляет, почему наши солдаты жаждут мира? И без того плохо, что мы оставили их в окопах в Бельгии во время Рождества гнить в грязи, среди дизентерии, вшей и снега. Они хотят домой, и мы должны найти иной способ кроме бесконечного сидения в окопах.

А что насчет погибших женщин и детей? – думаю я. Но я оставляю это замечание для другого дня и другого спора.

– Полагаю, у вас есть предложение? – отвечает Асквит на вызов Уинстона, попыхивая трубкой.

Мужчины посмеиваются, словно Уинстон без смелой идеи – что-то несуразное. Но в их смехе я слышу издевку. Ярость закипает во мне, но я гашу ее, чтобы позволить Уинстону сыграть центральную роль. Это его момент, тот к которому мы подходили в наших вечерних спорах.

Уинстон курит сигару, которая с недавних пор всегда у него во рту.

– Вообще-то да.

– Давайте же выслушаем, – со вздохом говорит Асквит.

– Недавно мы получили настоятельный призыв со стороны России помочь разобраться с турками, которые в союзе с немцами. Что если мы покажем нашу морскую мощь в Дарданеллах? Если мы будем контролировать Дарданелльский пролив между турецким берегом и полуостровом Галлиполи, мы сможем захватить турецкую столицу Константинополь. Это маневр будет иметь два важных последствия – ослабит Германию, устранив Турцию как ее союзника, и откроет нам морской маршрут между нашей страной и Россией для поставок.

Пока он излагает детали этого плана, я смотрю на лица мужчин за столом. Они хмурят брови и смотрят недоверчиво, и я даже вижу, как Асквит бросает циничный взгляд на Китченера. Неужели я ошиблась, побудив Уинстона изложить этот дерзкий план? Неужели я слишком поверила в его прозорливость и важность для нашей страны в этой войне? Я молча молюсь Богу, о котором так надолго забыла, чтобы план Уинстона оказался правильным для блага как солдат, так и нашего собственного.

Глава шестнадцатая

20, 26 мая и 3 июня 1915 года

Лондон, Англия

Я думаю, что готова к сокрушительному удару.

Поток писем от Уинстона подготовил меня к этому, или по крайней мере я так думаю. И все же я едва узнаю опустошенное лицо своего измученного супруга, когда тот, в конце концов, возвращается после катастрофы в Дарданеллах и входит в парадную дверь Дома Адмиралтейства.

– Винить будут меня, Клемми, – шепчет мне в волосы Уинстон. Мы стоим, обнявшись, в прихожей, не обращая внимания на слуг. Я считаю, но не говорю вслух, что это и моя вина тоже.

Это же я побудила его настаивать на дарданелльском плане, хотя он и был плохо встречен главными правительственными чиновниками.

Уинстон начал Дарданелльскую операцию со своим обычным оптимизмом. Он круглосуточно работал как с морским, так и с военным штабами, чтобы убедить их в надежности своего плана и организовать наступление. Для успеха плана требовались как большие силы флота для захвата Дарданелл, так и наличие стабильного военного контингента для последующего захвата Галлиполи. Уинстон отправился в путь с большой помпой, и я отслеживала каждый его шаг по письмам и новостям.

Обстрел силами флота начался 19 февраля, но вскоре Уинстон написал мне, что вице-адмирал Карден[44], похоже, не особо усердствует. Это подозрение укрепилось в середине марта, когда Карден ушел в отставку по болезни, и его сменил контр-адмирал де Робек. У де Робека не лежало сердце к атаке, и он отменил весь морской план после того, как один французский и два британских боевых корабля подорвались на минах. В отсутствие адекватного противника на море турецкий флот смог снабжать свои наземные войска, так что, когда в апреле начали осуществлять свой план министр обороны лорд Китченер и генерал сэр Иэн Гамильтон[45], их войска понесли чудовищные потери – тридцать тысяч англичан, десять тысяч французов и более тринадцати тысяч австралийцев, новозеландцев и индусов.

В попытке вернуть операцию на нужные рельсы, и чтобы ужасающие жертвы не оказались бессмысленными, Уинстон обратился с просьбой о морском подкреплении сначала к Асквиту, который полагался на местных адмиралов. Мой муж обратился с мольбой к переменчивому адмиралу флота лорду Фишеру[46], который поддерживал операцию в начале, но затем отнесся враждебно к дарданелльскому плану и заблокировал усилия Уинстона.

«Если бы я не поддержала его дарданелльский план, не было бы этих ужасных потерь, – думаю я. – Если бы только я смирилась с тем, что правительственный вялый ответ с самого начала означает, что поддержку Уинстон во время кампании тоже получит слабую, возможно, я смогла бы отговорить Уинстона от идеи захватить Дарданеллы». Но я не говорю ничего; есть и другие виновники. Другие, руководившие этой катастрофой.

– Как можно обвинять тебя, Уинстон? План был хорош. Если бы ты получил адекватную поддержку со стороны флота, захват Дарданелл был бы успешным, и турецкие войска не получили бы снабжения. Мы бы захватили полуостров Галлиполи и победили турок. Может, даже быстрее закончили войну. Асквит, Гамильтон, Китченер и, – я не произнесла, а выплюнула это имя, – Фишер отказались прислать обещанную помощь. Виноваты они.

– Это мы с тобой знаем правду. Но я громче всего выступал за эту кампанию, а она стала самым кровавым поражением в британской истории, – голос его прерывается, и я понимаю, что он сдерживает слезы. – И понятно, что народ жаждет крови.

– Но почему это должна быть твоя кровь? Разве вину не должны разделить все, кто был вовлечен в это дело?

– Сдается, меня уже назначили козлом отпущения, Котенок.

Мое сердце колотится так, что я боюсь, что Уинстон его услышит.

– Что ты имеешь в виду?

– Ходят слухи, что Асквит говорил с главой Консервативной партии, Эндрю Бонаром Лоу[47], который угрожал нарушить военное перемирие между консерваторами и либералами, если за Дарданеллы никому не снимут голову. Ты знаешь, что консерваторы ненавидят меня с того момента, как я сменил партию, и Асквит тоже это знает. Я слышал из надежного источника, что ради спасения собственной шкуры Асквит заключил сделку с консерваторами по поводу создания коалиционного правительства после того, как меня снимут с должности. И Ллойд Джордж согласился.

– Нет! – я зажимаю рот руками.

– Хотелось бы, чтобы это было неправдой, Котик. Но это так, – он вздыхает из самой глубины души. – Со мной покончено.

Как мог Асквит так поступить с Уинстоном? После всех его самоотверженных трудов. Всей его верности. Всей его гениальности.

Слезы внезапно высыхают, их сменяет гнев.

– Как он смеет! Это оскорбление не только тебе, но всему нашему народу! Ты единственный в кабинете, у кого есть сила и воображение, чтобы покончить с немцами. И ты достиг бы цели, если бы тебя поддержали соратники, – я просто киплю. – Люди, которые поддержали план, пусть и неохотно.

К моему изумлению, моя ярость не находит отклика в Уинстоне. Он просто целует мои волосы и шепчет:

– Это не имеет значения, моя Клементина. Я опустошен. А без сил никто ничего сделать не может.

И я понимаю, что мой муж сдался судьбе.

Мы не получали официального уведомления о смещении Уинстона почти неделю, до 26 мая. Хотя я и непривычна к молитвам, я постоянно молюсь, чтобы Асквит не вышвырнул моего мужа. Я знаю, что это будет значить для Уинстона. Но критика, которую Уинстон получает из ежедневных газет вместе с оскорбительными упоминаниями Дарданелл и Галлиполи, которые я ловлю от прохожих каждый раз, как появляюсь на людях, дают понять, что даже если Асквит и не заключил сделки с консерваторами, смещение Уинстона неизбежно.

Когда мы получаем уведомление, мы покидаем Дом Адмиралтейства в течение часа, поскольку на неделе я уже упаковала все наши пожитки. Наш летний дом в Хоу Фарм мы еще не можем снять, а наш дом на Эккстон-сквер мы сдали в аренду, когда Уинстон стал лордом-адмиралом. Так что мы размещаемся в доме на Арлингтон-стрит, принадлежащем тете Уинстона Корнелии и ее сыну лорду Уимборну, где мы проводим долгие часы в креслах перед камином, обдумывая наше будущее, часто молча. После пяти дней безуспешных попыток втянуть мужа в разговор, мы получаем конверт с Даунинг-стрит. Пока Уинстон вслух удивляется, с чего бы Асквиту ему писать, я сижу тихо. Я подозреваю, что послание касается моего уничижительного письма, которое я написала Асквиту тайком от Уинстона прямо перед его смещением, в котором я описывала высокие качества мужа наряду с его важностью для войны и громила Асквита за одну мысль уволить его. На самом деле я раскрывала премьер-министру его истинные мотивации снять с должности Уинстона, а именно – чтобы в сознании людей закрепилось мнение о нем.

Но когда Уинстон с надеждой вскрывает письмо серебряным ножом со стола лорда Уимборна, в нем нет и упоминания о моем послании. Вместо этого премьер-министр и его жена Марго непонятно почему приглашали нас на Даунинг-стрит на ужин. И я должна приехать раньше на чай с Марго.

Одернув платье из простого серого муслина, которое я сочла достаточно мрачным для такого случая, я звоню в парадную дверь дома на Даунинг-стрит. Знакомая служанка впускает меня, но отводит взгляд. Ей известно что-то, чего не знаю я? Или как все, мимо кого я прохожу на улице, уверена, что в катастрофе виноват только мой муж?

Она провожает меня в гостиную Марго, куда меня прежде никогда не приглашали. Раньше я списывала это на ее недовольство тем, что Уинстон женился на мне, а не на Вайолет, но теперь я думаю, не связано ли это с моими родственными связями с Венецией. До недавнего времени отношения Асквита и моей кузины развивались полным ходом, и я уверена, что Марго все время об этом знала.

«Как она встретит меня»? – думаю я, поднимаясь по лестнице в личные покои премьер-министра. Поиронизирует над моим резким письмом своему мужу? Или извинится за чудовищное наказание, которое взвалили на моего мужа?

Когда мы, наконец, входим в гостиную, Марго уже ждет. Лицо у нее жесткое и серые глаза суровы, но она изображает мягкость. Она великодушно протягивает руки, чтобы заключить меня в нежеланные объятия и говорит:

– О, Клементина, я столько думала о вас. Какое тяжелое время.

Ее слова, тщательно подобранные, чтобы походить на сочувствие, без намека на признание вины, бесят меня. Я держусь жестко в ее объятиях, но это не отталкивает Марго, потому я высвобождаюсь.

– Как вы могли? – выкрикиваю я.

– Разве не мне следует задать вам это вопрос, Клементина? – холодно отвечает она, и вся ее мягкость превращается в колкость.

– Вы о чем, Марго? Ваш муж сделал моего козлом отпущения за Дарданеллы. Хотя мы с вами обе знаем, что это не вина Уинстона. – Мой тон не уступает по жесткости ее.

– Я говорю о письме, которое вы послали бедному Генри. – Она замолкает, и на миг я не понимаю, о ком она. Но затем вспоминаю, что она называет Асквита Генри. – Которому уже досталось за Дарданеллы. Я прощаю вас за ваши полные ненависти слова, конечно. Вы были под влиянием момента. Но мне кажется, что вы вряд ли в том положении, чтобы продолжать выпускать свой гнев.

– Вы прощаете меня? – чуть не кричу я. – За то, что сказала правду «бедному Генри»? Мне не нужно ваше чертово прощение, и я в любом случае ничего не сделала такого, чтобы меня прощать.

Марго обводит взглядом комнату.

– Прошу, Клементина, сядьте и возьмите себя в руки, – когда я бросаюсь к дверям, она бормочет: – Вы поступаете глупо. Так вы сожжете все мосты, которые оставил Уинстон.

Ее слова глубоко задевают меня, но я не останавливаюсь. Прежде, чем я успеваю взяться за ручку двери, в комнату заходит сам Асквит.

– Я услышал голоса, – говорит он, явно недовольный.

Я знаю от Уинстона и частично от Венеции, что премьер-министр ищет в женщинах обожания – не вызова – и предпочитает, чтобы его «леди» имели гибкую мораль. В прошлом он находил скучной мои довольно жесткие моральные позиции и зашел так далеко, чтобы назвать меня занудной за то, что я отвергла модельное платье, подаренное любовницей Эдуарда VII. Теперь по его тону я догадываюсь, что мой не по-женски громкий голос ранит его чувствительный слух.

Мне хочется броситься на него, но предостережение Марго звучит у меня в ушах. Неужели я действительно уничтожила остатки карьеры моего мужа? Я медлю, хотя мне не терпится разнести его за его предательство и шашни с Венецией в то время, когда молодые солдаты гибнут тысячами. «Хотя, – думаю я с некоторым злорадством, – полагаю, что эти глупости закончились, когда Венеция вышла замуж за заместителя министра Эдвина Монтегю».

Асквит заговаривает прежде, чем я успеваю подобрать слова.

– Я хотел бы, чтобы был другой путь, Клементина. Нам надо было показать стране этим решением, что мы едины.

Как смеет он намекать на то, что его вынудили уволить Уинстона! Я не буду увещевать его. Я ничего не говорю, заставляя его продолжать и дальше защищать свою шаткую позицию.

– Я понимаю, что сейчас это покажется слабым утешением, но я обещаю вам, Клементина. Я буду защищать Уинстона как смогу – в будущем – и он сыграет ту роль, для которой был рожден.

Хотя мне и приятно признание Асквитом потенциала Уинстона и его будущего величия, хотя я и сомневаюсь в его обещании защищать моего мужа, меня удивляет, как этот апатичный, самовлюбленный Асквит точно знает, как мной манипулировать. Я была уверена, что он совершенно не в курсе чувств и мотиваций других людей.

Но я ошибалась. Он знает, что я сделаю все, чтобы защитить мужа. Даже если это означает на время замолчать.

Глава семнадцатая

22 сентября и 4 ноября 1915 года

Суррей и Лондон, Англия

– Думаешь, они тебе пригодятся? – говорю я, стараясь не показывать раздражения, передавая Уинстону коробку красок и кистей из коллекции Гуни, которыми иногда пользуются и дети. Стараюсь, чтобы краски не попали мне на платье. Сейчас с деньгами у нас туго, и мои платья должны держаться, даже самые простые.

– Они совершенно провалили всю войну. Почти шесть месяцев я был вынужден сидеть без дела долгими нудными днями, – он обводит рукой живописные покатые холмы Суррея вокруг нас, – в то время как эти бездари в Лондоне губят все шансы одержать победу. Стоит только подумать о стольких погибших из-за их апломба и тупости.

– Уинстон, ты меня слышал? – прерываю я его ядовитые излияния. Я все еще стою с протянутой рукой. На сей раз я даже не пытаюсь скрывать своего раздражения. Я слышала эту тираду уже тысячи раз, и, хотя полностью с ним согласна, я не могу больше этого слышать. Если позволить ему и дальше так самовыражаться, это лишь сильнее озлобит его.

– Слышал, слышал, – ворчит он, даже не пытаясь извиниться. В последнее время он стал так мрачен. Он относится к своей депрессии так, словно она что-то отдельное от него. Но я уверена, что это его инстинктивная реакция на свое отлучение от власти.

Но Уинстон еще не выплеснул всей своей горечи. Он практически кричит:

– Ты действительно считаешь, что какая-то мазня вернет этих солдат?

Я упираю свободную руку в бок и отвечаю таким же тоном:

– А ты считаешь нормальным разговаривать с женой в таком тоне? Я не твоя подчиненная, Уинстон, – мне не нравится этот громкий голос и тираническая манера, с которой он начал разговаривать с нашими слугами и, будучи на службе, с теми, кто был ему подотчетен, хотя там у меня контроля не было. Однако в этой области я не буду спокойно терпеть его ор на меня или слуг, как бы он ни был разочарован своим нынешним положением.

Глаза его округляются, когда он осознает последствия своих слов.

– Прости, Клемми. Просто заголовки меня добили, – он тянется к коробке с красками, говоря: – Давай. Посмотрим, какой хаос я с ними устрою.

Поначалу мягкие летние дни в пасторальном ландшафте вокруг Хоу Фарм в Хаскомбе близ Годэлминга в Суррее стали бальзамом для уязвленной гордости Уинстона, особенно когда к нам регулярно стала наезжать недавно помолвленная Нелли, порой со своим женихом Бертрамом Ромилли, довольно спокойным парнем из заслуженной военной семьи. Вместе с Гуни и нашей стайкой детей мы днем бродили по окрестным лесам и ужинали любимыми блюдами в живописном каменном особняке XV века. Но покой Хоу Фарм оказался недолговечным.

Через несколько недель я застала Уинстона мрачно сидящим за рабочим столом вместо того, чтобы гулять с детьми, которые в последнее время его задергали, особенно Рэндольф со своими подначками и капризами. Хотя Уинстон все еще входит в кабинет и военный совет, он остался не у дел, и его новое положение канцлера герцогства Ланкастер, пустая роль для изгнанных политиков, ничего от него не требует, и ему невыносимо изгнание из сердцевины власти в критический момент истории страны. Хуже не придумаешь кары человеку, который считает себя жизненно важным для государства. Когда я вижу его тупой взгляд и вялое выражение лица, мне кажется, что он тоскует по утрате части самого себя.

Кисти и краски развлекали его. Я упросила нашего друга Джона Лавери[48], талантливого портретиста и пейзажиста, и его жену Хейзел, которая сама великолепная художница, давать Уинстону уроки и направлять его начинания. А когда его интерес начал угасать, я предложила мужу другое развлечение в виде поездок в национальную галерею для художественного вдохновения. Однако вал негативных заголовков по поводу неумелых военных решений нового коалиционного правительства сводит на нет все его удовольствие от холстов, и люди, которых мы считали друзьями, покинули нас – даже Вайолет сразу же отказывается от Уинстона навсегда и заключает помолвку с сэром Морисом Бонэм-Картером. Вскоре я понимаю, что ничто не облегчит страданий моего мужа кроме возвращения к деятельности. И если политика больше не может быть его путем, я найду ему другой.

С бокалами в руках мы сидим перед камином в лондонском доме Гуни и Джека, где мы сейчас остановились ради экономии средств обеих семей. Всегда чувствительная к чужому настроению Гуни занялась укладыванием детей, понимая, что нам с Уинстоном надо побыть наедине. Его настроение после возвращения из парламента сегодня мрачнее некуда.

– Я исключен из реорганизованного военного совета, – говорит он, глядя в огонь.

Новость не удивляет меня. Его место в прежнем военном кабинете было наследием его лорд-адмиральства и пост его был чисто формальным. В результате я предчувствовала, что надежды Уинстона на включение в новый военный кабинет слишком призрачны в свете Дарданелл и не стала поощрять разговоров по поводу его деятельности. Я пришла к убеждению, что время и заслуживающая внимания деятельность вне правительства – единственный способ очистить его подорванную репутацию. Но Уинстон, как всегда нетерпеливый, не желает играть в долгие игры.

Я сочувственно киваю.

– Это неприятно, Мопс. Но могут быть другие способы восстановить твое положение.

– Да неужели, Клементина? Ты думаешь, что я не все обдумал? – он резок со мной, и я замолкаю, замыкаясь в себе как раковина вокруг жемчужины. Я жду извинений, и они будут, я знаю, поскольку его нарастающее отчаяние часто выливается в такие вспышки, и извиняться ему тоже приходится часто.

– Котенок, мне так жаль. Эта чертова изоляция сводит меня с ума, – говорит он.

Я глубоко вздыхаю. У меня для него есть необычное предложение, которое, на самом деле, прорастает из семени, которое он сам посадил. До нынешнего момента я не допускала дискуссий по этому поводу, но я понимаю, что должна забыть о собственных нуждах и тревогах по поводу безопасности Уинстона, предлагая ему путь к надежде.

– Вообще, это твоя идея, о которой я наконец подумала.

– Что за идея? – его брови сходятся в растерянности – такое выражение я нечасто вижу на его лице. Его разум так быстр, что в тупик он заходит крайне редко.

– Пойти добровольцем на фронт, – я хочу говорить твердо и уверенно. Я не могу позволить моему голосу дрожать от скрываемого в душе страха.

– Ф… фронт? – заикается он лишь в минуты огромного волнения. Это от мыслей о том, что придется сражаться рядом с солдатами в мерзкой жиже окопов? Или он ошарашен тем – после того, как столько месяцев отгонял эту мысль, – что предложила ее я сама?

– Да, Мопс. Как обычно, ты был мудр в своих предложениях. – Я использую это слово, предложение, хотя его регулярные монологи по поводу того, чтобы уйти с поста и записаться в армию вряд ли назовешь полностью оформленным планом. Это ближе к пустым угрозам. Но теперь я ловлю его на слове. Я должна.

– Пойти на фронт? Правда, Клемми?

«Он меня спрашивает или себя?» – задаюсь я вопросом.

– Я пришла к выводу, что это единственный способ спасти твою репутацию и вернуться во власть. Политика тебя туда не вернет.

– Через сражения на передовой?

– Да, – немедленно отвечаю я, хотя угроза ранения или смерти пугают меня.

Он встает и начинает расхаживать по комнате, попыхивая сигарой.

– Может получиться, Клемми. Это покажет и премьер-министру, и народу, что если мне не дали командовать войной издалека, то я готов сражаться вместе с солдатами в окопах. Что моя преданность стране непоколебима.

– И что твоя отвага не знает границ, – я поднимаюсь с кресла и встаю перед ним.

– Да, – кивает он, – это покажет отвагу и самоотверженность. Качества, которые еще поискать среди людей моего класса. Я сегодня же напишу Асквиту о том, что я покидаю этот дурацкий канцлерский пост и иду на фронт. – Он обнимает меня и шепчет: – Что бы я делал без тебя, мой милый Котенок?

– Этого ты никогда не узнаешь, Мопс, – шепчу я в ответ.

Глава восемнадцатая

от 16 ноября 1915 года до 6 апреля 1916 года

Лондон, Англия

В некоторые моменты моего брака я была уверена, что Уинстон испытывает меня. Таковы были долгие дни в Доме Адмиралтейства, где я исхитрялась справляться с хозяйством и тремя детьми, устраивать необходимые светские рауты и постоянно помогать мужу советами. Недели в постели, когда я оправлялась после выкидыша в то время как Уинстон ужинал с Вайолет, были особым вызовом. Я думала, что черные месяцы после того, как Уинстона публично обвинили в крахе в Дарданеллах, будут худшими в моем браке. Но я ошибалась, считая, что это – испытания.

С того момента, как Уинстон надел форму и отправился на франко-бельгийскую границу в Плоегстеер в скромном чине майора Оксфордширских гусар, мои обязанности достигли новых высот. Постоянный поток его писем полон замечательного оптимизма, невзирая на суровые условия, непрекращающиеся стрельбу и ливни, всего восемнадцать дней без дождя за пять месяцев. Но в них также содержались требования прислать вещи, которые почти невозможно достать – спальные мешки из овчины, жестяную ванну вместе с медным бойлером, кожаные жилеты, коробки сигар и шоколада, даже перископ – все это я добываю и отсылаю на фронт. Одновременно мы занимаемся воспитанием детей и управляем домом, в котором живем вместе с Гуни на крохи от его старого лорд-адмиральского жалования.

Но присылать эти дефицитные предметы куда легче, чем решать нематериальные задачи, которые он ставит передо мной. Он хочет, чтобы я сражалась от его имени здесь, в Англии, как он сражается за свободу англичан во Франции. Он хочет, чтобы мной была подготовлена почва для его возвращения во власть.

Я делаю все, что может исправить его подпорченную репутацию и дать возможность ему вернуться из окопов, и отчитываюсь об этом Уинстону в нашей регулярной переписке. Я обхаживаю журналистов, которые могли бы посеять крупицы хорошего отношения к Уинстону в своих газетах. Я обедаю с представителями правительства, которые могли бы предложить ему пост. Я устраиваю срочные встречи с избирателями, поскольку Уинстон не покинул своего места в парламенте. Я встречаюсь с Ллойд Джорджем, поскольку мы уверены, что он однажды может сменить Асквита. Я даже соизволяю ублажить Асквитов, пригласив их на бридж и несколько раз на гольф в качестве гарантии на случай, если Ллойд Джорджу не удастся победить.

Но Уинстон не хвалит меня за эти труды. Он стремится к дальнейшему прославлению имени Черчилля. Я решаю продвигать собственные проекты, сосредотачиваясь на тех, что мне ближе – правах женщин и рабочих. Фронт отчаянно нуждается в противогазах, поэтому я организую кампанию, привлекающую домохозяек к их изготовлению. Я вступаю во Вспомогательный комитет рабочих военных заводов, чтобы содержать девять столовых в северном Лондоне, где днем и ночью готовят еду для рабочих важнейших военных предприятий, чтобы те получали надлежащее питание, поскольку управляющие компаниями часто не могут обеспечить их этим во время круглосуточных вахт. По ходу дела я настаиваю, чтобы работницы, которых с каждым днем все больше, имели те же права на обеденный перерыв, что и мужчины.

Я тружусь почти столько же, сколько рабочие оружейных заводов. Меня сильно критикуют мои знакомые женщины, которым моя деятельность среди рабочего класса кажется неприличной. Но долгие дни и физический труд – особенно после того, как я отказалась от машины из-за финансовых проблем, и добираюсь до далеко расположенных столовых разными трамвайными маршрутами и подземкой, – не изматывают меня, они придают бодрости и вознаграждают участием в важных событиях, хотя я теперь меньше уделяю времени детям. Кроме того, это помогает мне отвлекаться от постоянной тревоги за Уинстона.

– Письмо от мистера Черчилля, мэм, – бойкая молодая служанка, имени которой я не могу запомнить, подает мне конверт, когда я возвращаюсь домой за полночь после долгого вечернего обслуживания рабочих в столовой.

Я благодарю ее и беру письмо, пока она помогает снять пальто.

В доме тихо, если не считать шороха моего пальто в руках служанки и тиканья дедовских часов в передней. Под умелым руководством Гуни – более умелым, чем мое собственное, – дети получили свой ужин, были вымыты и уложены спать. «Как давно я не читала сказку перед сном Рэндольфу, Диане и Саре?» — думаю я. Этот ритуал некогда был моим любимым, ярким светом в утомительной темноте забот о детях. Размышляя о том, замечают ли дети мое отсутствие, я ловлю себя на тревожной мысли – а я вообще хоть раз читала сказку на ночь моей восемнадцатимесячной Саре?

Какой матерью я стала? Неужели война и Уинстон так отдалили меня от них? Или это несчастливые последствия моего воспитания? Недостатки моего характера?

Я наливаю себе бренди и опускаюсь на диван в кабинете. Что будет в сегодняшнем письме Уинстона? Подробное описание фронта с его залитыми водой окопами и батальонами вшей? Список непонятных предметов, которые я должна добыть несмотря на жесткие нормы на все в военное время? Подробный рассказ о том, как он едва не попал под снаряд, но мне не надо волноваться? Хотя бы я буду избавлена от рассуждений, дадут ли ему под командование бригаду или батальон теперь, когда этот вопрос решился. Мои заботы о его благополучии жужжат как мухи на фоне всех моих мыслей и действий, и, хотя я порой не могу удержаться, чтобы не написать ему, что хотела бы, чтобы он был дома, я стараюсь держаться и загоняю мои страхи в подсознание.

Прежде, чем прочесть письмо, я беру нечеткий снимок, лежащий в центре стола, примыкающего к дивану. Вырезка из «Дэйли Миррор» в день его отправления на войну, там Уинстон в военной форме. Я вспоминаю свои титанические усилия, чтобы держаться стоически в тот день на фоне мелодраматических рыданий Дженни и завывания детей. Я знала, что Уинстону нужна была моя смелость, не слезы, поэтому с трудом дождалась его отъезда, и вот тогда дала волю рыданиям. Я целую размытый снимок – никакой его портрет не наполнял меня большей гордостью.

Когда я приоткрываю конверт, на пол выпадают страницы, исписанные почерком Уинстона. Пока я складываю их по порядку, мне в глаза бросается фраза: «Я уверен, что настало время мне вернуться». Конечно, они вырваны из контекста. В конце концов, в его прежних письмах он писал о своем недовольстве правительственными решениями и всегда добавлял, что не вернется, пока не будет ранен или не сможет снова встать у штурвала власти.

Я начинаю с первой страницы. Просматривая обычные жалобы по поводу того, как правительственные решения сказываются на ситуации на поле боя и в окопах, я также вижу описание других, более приемлемых планов, которые он предпринял бы, будь у него возможность. Мой взгляд задерживается на последней строке предпоследней страницы, в которой он утверждает, что необходим для успеха Англии в этой войне.

У меня сводит нутро. Я перелистываю последнюю страницу, но я уже знаю, какие увижу там слова. «Я уверен, что настало время мне вернуться». Это то самое, чего я и желаю, и в то же время боюсь.

Дрожащей кладу рукой письмо на столик. Я хочу, чтобы мой муж был со мной, живой и здоровый. А как иначе? Я хочу избавиться от тревоги за него, которая омрачает часы моего бодрствования. Но еще не пора. Он еще не пробыл на фронте полугода, в то время как большинство молодых солдат страдали там год или больше. И никто из них не живет в относительной роскоши, доступной Уинстону, – с регулярной горячей ванной, бренди и шоколадом, теплым спальным мешком и имеющимися под рукой свежими ботинками и одеждой. Я молюсь, чтобы он не выставлял эти излишества напоказ, чтобы не раздражать товарищей-солдат и не подрывать важности того послания, которое он пытается передать правительству.

Как он вообще может думать о преждевременном возвращении с фронта? Из всех моих бесед с правительственными лидерами и военными, которые я вела по просьбе Уинстона, я знаю, что он должен оставаться там дольше, чтобы исправить свою репутацию. Ему даже, возможно, придется подождать, пока пресловутая комиссия по Дарданеллам не соберется и не оправдает его. Он должен уважать мои труды по подготовке почвы и подождать, пока народ и правительство сами будут умолять его вернуться. Иначе и его риск, и самопожертвование нашей семьи будет напрасным.

Но как я могу сделать то, что должна? Если с ним что-то случится, как я буду жить с этим? Я заставляю себя взяться за необходимое, но умом не принимаемое – вот задача из задач.

Поднявшись с дивана, я сажусь за стол. Обмакиваю перо в чернила и трясущейся рукой начинаю писать слова, которые приведут в ярость моего нетерпеливого мужа. То же время я знаю, что меня он будет слушать, как никого другого.

III

Глава девятнадцатая

2 января и 21 марта 1921 года

Лондон, Англия, Каир, Египет

Как я и надеялась, Уинстон поднялся в первые дни после своего возвращения из окопов – начав с должности министра вооружений, затем стал министром обороны после того, как Ллойд Джордж сменил Асквита на посту премьер-министра. Но с каждой ступенью наверх росли и требования ко мне. Конец Великой войны[49] не принес передышки, поскольку через четыре дня после ее окончания, 15 ноября 1918 года родился наш четвертый ребенок, рыженькая Мэриголд. Ее рождение и прекращение сражений действительно принесли радость, и пока Уинстон помогал в переговорах и наблюдал за подписанием Версальского договора[50] в мае 1919 года, я ощущала невероятную гордость. Но гордость не уменьшала мои обязанности, с учетом того, что наша бродячая домашняя жизнь и недостаток денег стали требовать от меня организации переездов из одного временного жилья в другое раз в несколько месяцев, пока мы не поселились на Сассекс-сквер. Эти постоянные смены места жительства, слишком сильно напоминавшие мне о моем несчастливом, неуютном детстве, трепали мои и без того напряженные нервы. Я много лет боролась, безуспешно пытаясь не обращать внимания на мое состояние, но внезапно силы кончились.

Я не могу припомнить, когда мое самообладание впервые лопнуло. Не было какого-то конкретного события, после которого я замкнулась в себе. Не думаю, чтобы это опять была какая-то грубая выходка Уинстона. Просто помню черную дыру внутри себя, в которую я заползла, когда тревога стала невыносимой.

«Как я могу жаловаться, когда другим досталось куда сильнее?» – спрашивала я себя. Взять мою бедную сестру Нелли, чей муж несколько раз был тяжело ранен и теперь вынужден содержать семью, включая двух маленьких детей, на маленькую пенсию по инвалидности? Как им жить, если бы мы им не помогали по возможности? По сравнению с ними и бесчисленным множеством других людей у меня нет права на переживания. Но тем не менее они приходят, независимо от того, достойна я или нет.

– Нам нужна предельная осторожность, – говорит доктор Гомес Уинстону. Я слышу легкую дрожь в обычно приказном голосе доктора. Я лучше других понимаю, как страшно давать указания моему мужу, особенно непопулярные.

Уинстон жует кончик сигары – мерзкая привычка. Он игнорирует мои просьбы перестать это делать.

– Что вы имеете в виду под осторожностью? – спрашивает он.

Доктор Гомес бросает короткий взгляд на постель, в которой я лежу. Мы репетировали эту речь. Доктор знает, что должен тщательно подбирать слова. Может, я и больна, но чувств я не утратила, как и отточенного искусства управляться с Уинстоном.

– Ей нужен отдых, мистер Черчилль, – отвечает, наконец, доктор Гомес.

– Отдых? В смысле, отпуск? – Уинстон перестает жевать сигару и выпускает слабенькое облачко дыма. – Я могу организовать семейное путешествие по Средиземному морю, если вы считаете, что солнце поможет. Кстати, сэр Эрнест Кассель[51] приглашал посетить его в Ницце. Хотя не скажешь, что во Франции в это время года очень тепло, конечно.

– Это не совсем то, что я имел в виду, – кашляет доктор. – Ваша жена серьезно больна. Ей нужен полный отдых.

– Серьезно? – спрашивает Уинстон, сводя брови. Он что, не замечал состояния моего здоровья? Как он мог не замечать неисполняемых обязательств и долгих дней, проводимых мной в постели? Дней, когда я безразлично лежала в постели, не считая приступов, когда я билась лбом о стену в спальной? Сердитые записки, которые я оставляла ему по утрам, чтобы потом присылать ему просьбы сжечь их, не читая? Ужины, когда мне приходилось извиняться и уходить после первой перемены блюд и когда он находил меня несколько часов спустя сидящей на полу в гардеробной? Или он не желает воспринимать этого и предпочитает не замечать?

Я сжимаюсь в постели под покрывалами. Как доктор сумеет описать мое полное ментальное и физическое истощение? Как он определит перемены от лихорадочной активности – всегда ради Уинстона – к усталости такой тяжелой и всеохватывающей, что я не могу покинуть спальню?

Когда доктор Гомес снова прокашливается прежде, чем заговорить, я чувствую, как мои кулаки под одеялом сжимаются. Ответит ли он так, как мы договаривались? Будет ли избегать таких терминов, как надлом или неврастения, слов, обремененных таким тяжелым значением, что я боюсь, что Уинстон никогда не посмотрит на меня так как прежде? Хотя я хочу дать понять Уинстону, что мне действительно необходимо восстановиться, я не желаю, чтобы он начал думать, что больше я не смогу быть его равным партнером. В моменты, которые я проводила вместе с Уинстоном в трудах ради государства, я чувствовала себя по-настоящему живой, и все же они опустошали меня так, словно я шла по канату.

– Мистер Черчилль, ваша жена страдает от нервного истощения. Это действительно тяжелое состояние, которое требует отдыха и некоторого времени свободы от детей, ведения дома и ее обязанностей.

Я расслабляюсь и испускаю бессознательно сдерживаемый вдох. Доктор Гомес говорит именно теми фразами, которые я просила его использовать и избегает упоминать наиболее очевидные причины моего стресса. Он не говорит того, о чем думают все остальные: что быть замужем за Черчиллем – это невероятный вызов. Только Нелли говорит вслух, что мне надо на время разъехаться с Уинстоном. Всего на несколько недель, думаю я, и тогда я смогу выдержать любой шторм, который раздует Уинстон.

– Я не понимал этого, доктор Гомес, – голос Уинстона лишен обычной бравады. Впервые я чувствую, что он действительно понимает.

– Ей надо некоторое время побыть вне дома. Только тогда она отдохнет так, как ей требуется.

– Конечно, доктор Гомес. Все, что нужно для выздоровления моей жены, она получит.

– Великолепно. Тогда я уверен в полном выздоровлении.

Доктор Гомес откланивается, и Уинстон неторопливо подходит к моей постели, волоча за собой кресло. Втиснувшись в эту изящную конструкцию, он тянется к моей руке.

– Ох, Котик, я так виноват.

– Дорогой мой Мопс, в чем ты виноват? Это же я бросаю тебя и детей на произвол судьбы, – поездки, которые я предпринимала в прошлом, были короткими. Это будет совсем другое путешествие.

– Боюсь, что это я так загнал тебя своими требованиями.

А, думаю я, он все же понимает. И при этом никогда не снижал своих запросов. Я крепко сжимаю его руки, но не отвечаю. Хотя я и не хочу признаваться в том, что он причина моего истощения, я не стану нагло лгать, отвергая его признание. Оно слишком тяжело мне досталось.

– Я присмотрю за детьми и окончательной отделкой дома на Сассекс-сквер. Ты занимайся только своим отдыхом, – говорит он.

Хотя я и ценю его инициативу, на самом деле трое детей большую часть времени будут в школе. Рэндольф определен в закрытую подготовительную школу в Сэндройде на несколько лет, а Диана с Сарой посещают среднюю школу в Ноттинг-хилл, и я очень хочу, чтобы они получили там широкое образование как я в Беркхэмстеде. Меня беспокоит Мэриголд, которой всего два года. Она легко простужается и подхватывает болезни, ее воспитывает наша новая няня, за которой надо будет присматривать.

– Даже за Дакадилли? – спрашиваю я, называя ее домашним прозвищем.

– Особенно за Дакадилли, – отвечает он с легкой улыбкой. – Мне нужно, чтобы рядом со мной был здоровый Котик. Чтобы ты была готова к надвигающимся политическим схваткам. Не говоря уже о том, что мне будет нужен твой совет, поскольку я принимаю новый пост министра по делам колоний.

Я улыбаюсь в ответ, но улыбка моя натянута. От меня не ускользнуло, что, желая мне выздоровления, он в то же время напоминает мне о моем долге. Перед ним.

Верно ли я поступила, присоединившись к Уинстону в Египте?

Почти два месяца я провела в отелях на побережье Франции в компании единственной горничной, Бесси. Это успокоило мои нервы и разум и под конец, глядя в зеркало, я начала видеть не ту вымотанную, с серой кожей особу, в которую я превратилась, а здоровую тридцатишестилетнюю женщину с явно живым взглядом. Хотелось бы верить, что деньги, которые мы наскребли на этот отдых, были потрачены не зря.

Я переживала, что будет, когда мои спокойные дни окончатся, после того как получила от Уинстона письмо с просьбой присоединиться к нему в Каире на конференцию по Ближнему Востоку, где будут обсуждаться вопросы, важные для интересов Британии в этом регионе, а также решены послевоенные политические вопросы. Некоторое время я не отвечала, просто обдумывала приглашение. Когда я сочла, что достаточно окрепла, чтобы отправиться в путь, я составила план поездки в Египет. Жажда солнца и любопытство по поводу пирамид были слишком велики, а Уинстон пообещал долгий отдых. К тому же все будет за счет правительства, и потому финансовый груз оставшегося срока моего «лечения» не ляжет на наши плечи.

Он был ласков со мной с того момента, как мы поселились в роскошном отеле «Мена Хаус», где расположилась британская делегация. Пока готовили наши комнаты и распаковывали наши вещи, мы пили чай на веранде. Сквозь листья пальм, окружавших этот пышный отель, этот зеленый оазис в бескрайней пустыне, нам открывался эффектный вид на пирамиду Хеопса.

– Мопсу не хватало Котика, – тихо сказал Уинстон после того, как мы уделили должное внимание знаменитому строению. – И ее котятам тоже.

– А Котику не хватало Мопса, – ответила я, легонько поглаживая его по руке, – и котят тоже, – добавила я, хотя, произнося эти слова, поняла, как мало на самом деле думала о детях за эти два месяца, разве что ежедневно писала им письма. Даже Мэриголд мало занимала мои мысли. Что со мной не так? Или я бессознательно избегала мыслей о них из-за причиняемых ими беспокойств? Разве не должна мать постоянно думать о детях, будучи в разлуке с ними?

– Я обещаю, что эта поездка будет таким отдыхом, о котором говорил доктор Гомес, – сказал он, крепко держа мои руки, словно заключая соглашение. Я не знала, верить ли его обещанию. В прошлом он много раз клялся, что снизит свои требования ко мне и не будет срываться на мне, когда мои нервы сдавали так, что даже он замечал. Но он ни разу не сдержал своих обещаний.

Однако, как он и сказал, следующие дни не принесли ничего, кроме замечательных ужинов с политиками и археологами, и легкого тенниса с женами чиновников посольства. Уинстон просил лишь моего присутствия, но не помощи, и я с удовольствием встречалась со знаменитым полковником Т. Э. Лоуренсом[52], о котором столько слышала. Уинстон впервые представил мне Лоуренса, когда мы поехали посмотреть Сахару, и я не смогла поверить, что этот немногословный невысокий человек был тем самым харизматичным лидером, удержавшим арабов от объединения с немецкими войсками во время войны. Но во время нашего путешествия застенчивость слетела с него, и я увидела его глубокую связь с арабским народом и его отважную убежденность. Никто из нас не таков, каким кажется с первого взгляда, напомнила я себе. В конце концов, никто не видит, что мои нервы напряжены почти до предела за моей собственной невозмутимой внешностью.

После стольких лет под бременем мелочей рутинной жизни я начала снова чувствовать легкость и часть чего-то, что больше меня и моих собственных тревог. Поездка в Гизу усилила это ощущение, думаю я, щурясь на знаменитые египетские монументы песочного цвета – невозможно поверить, что они настоящие. Конечно, я видела картинки с Большим сфинксом Гизы и пирамидой Хеопса в школе и в газетах. Но картинка не передает всей реальности этих известняковых свидетельств мощи древнеегипетской цивилизации.

– В их присутствии чувствуешь себя маленьким, правда, Клемми? – спрашивает Уинстон.

Я едва слышу его за ревом верблюдов, так что он повторяет, и я отвечаю:

– Да, Уинстон.

Он делает знак нашему местному гиду, чтобы тот подвел его верблюда поближе к моему, и я, затаив дух, надеюсь, что Уинстон не соскользнет с этого костлявого создания, как уже было сегодня.

– Заставляет и твои труды казаться ничтожными. В конце концов, эти ребята простояли здесь Бог весть сколько тысяч лет. Сомневаюсь, что мои деяния проживут так долго, – добавляет он, когда подъезжает ко мне поближе, чтобы я могла слышать его как следует.

Я знаю, что Уинстон высказал мне самые большие свои страхи – что его жизнь не окажет длительного влияния на его страну. Он боится, что то предчувствие, которое он ощущал с самого детства о собственной значительной роли в будущем Англии, окажется пустым. Я открываю рот, чтобы успокоить его, но не успеваю, потому как вижу, что к нам приближается Лоуренс на своем верблюде. Уинстон не хотел бы, чтобы я выдала его тайные страхи.

Глядя на беседу мужа с Лоуренсом и Гертрудой Белл[53], известным археологом и важным политическим советником, я неожиданно ощущаю спокойствие. Я не утратила моего новообретенного мира в душе за дни, проведенные с Уинстоном в Египте. Он делал свою работу по созданию правительств и установлению границ Ирака и других частей Ближнего Востока без моей помощи, только спрашивая, не хочу ли я участвовать.

Пыль взвивается в воздух, когда остальная часть нашего отряда собирается вместе, и я прикрываю нос и рот своим шарфом цвета слоновой кости. Я смотрю как Уинстон, его личный секретарь Арчи Синклер, Лоуренс, Белл, команда английских политиков и дипломатов выстраиваются в линию на фоне Большого сфинкса и пирамиды Хеопса и понимаю, что они будут фотографироваться.

– Клемми, – кричит мне раскрасневшийся от солнца Уинстон. – Иди к нам! Встань справа от меня!

Я отмахиваюсь. Это официальный снимок, не туристический сувенир. И никто из остальных политиков и дипломатов не взял с собой жен. Мое присутствие на снимке неуместно, поскольку я просто случайный свидетель этого важного для будущего события.

– Иди же, Клемми, – снова зовет Уинстон. – Ты нужна нам здесь. Ты тоже участница этого исторического момента.

Неужели и правда участница – или просто свидетельница событий, меняющих мир? История, скорее всего, запомнит моего мужа, хотя я играла важную роль в его трудах. Время покажет.

По пути назад в Каир Лоуренс информирует нас, что вокруг нашего отеля собралась толпа протестующих студентов. Его источники говорят, что они осыпают проклятиями Уинстона и меня за британское вмешательство в чисто египетские, по их мнению, дела, особенно в будущее управления территориями региона после Великой войны.

– Будут предприняты все меры безопасности, – говорит Лоуренс, но все равно тревога, которую я так старалась заглушить, начинает нарастать.

Я знаю, что Уинстон никогда не организует необходимой защиты и не будет придерживаться этих мер, если они будут введены. Он гребет по жизни к своей цели, не думая о себе и своем влиянии на других. И хотя я оставалась в тени во время этой поездки, понимаю, что должна снова принять свою роль или подвергнуть риску наши и чужие жизни.

– Что вы рекомендуете, Лоуренс? – спрашиваю я.

Пока мы с Лоуренсом обговариваем меры безопасности, Уинстон болтает с мисс Белл о важнейших вопросах конференции – останутся ли Ливан и Сирия под французским управлением и следует ли Англии поддержать Палестину и создание там еврейского государства, среди прочего. Когда мы приближаемся к «Мена Хаус», нас перехватывает сэр Герберт Сэмюел[54], британский Верховный комиссар Палестины, который приехал в Каир, чтобы предупредить о заговоре против нас с целью убийства.

Мы с Уинстоном – цели убийц? Я начинаю часто дышать, сердце колотится. Но я не могу этого показать, я должна оставаться спокойной, чтобы заставить Уинстона следовать протоколу безопасности. В прошлом в опасных ситуациях он был беспечен, даже безрассуден, и если я не буду настороже, кто знает, что может случиться?

Как я и ожидала, Уинстон хмыкает:

– Много шуму из ничего. Всегда будут слухи и пустые угрозы, особенно со стороны тех, кому наплевать на нашу повестку дня.

Я устала от его бесшабашного отношения не только к собственной безопасности, но и к чужой. Я делаю глубокий вдох, чтобы сдержать дрожь в голосе. Тоном, не терпящим возражений, я говорю:

– Уинстон, мы должны серьезно отнестись к предупреждению сэра Сэмюела. Полковник Лоуренс, мы можем немедленно предпринять эти меры безопасности?

– Конечно, мэм, – отвечает он.

Полковник Лоуренс направляет машину сквозь лабиринт каирских улочек так, что мы подъезжаем к «Мена Хаус» с тыла. Плотная толпа собралась по всему периметру отеля, даже сзади. Водитель решает проехать сквозь толпу, но протестующие вскакивают на подножки автомобиля и колотят по окнам. Видя, как они набрасываются на нашу машину, толпа движется к нам в едином порыве. Сцена очень знакома, и я в ужасе.

– Может, нам подождать конной полиции? – спрашиваю я, пытаясь успокоить дыхание. Ситуация слишком похожа на ту, что была в Белфасте, и мы едва выбрались тогда.

– Не думаю, что у нас достаточно времени, – говорил полковник Лоуренс, оборачиваясь и глядя нам за спину. – И мы оторвались от людей сэра Сэмюэля.

– А что если мы пошлем нашу вооруженную охрану сопровождать нашу машину пешком сквозь толпу? Я не хочу, чтобы они были прямо на пути, но они не разгонят толпу, находясь внутри машины, – говорю я.

– Стоит попытаться.

Лоуренс дает указания охранникам, и когда они выходят, один из протестующих сует руку в машину и хватает меня за шляпу и волосы. Я невольно вскрикиваю. Мои руки дрожат, я отрываю его пальцы от волос и выпихиваю его руку в дверь. Машина начинает медленное, но ровное движение сквозь толпу, пока мы не доезжаем до задних ворот отеля. Машину окружает охрана отеля, прикрывая нас от протестующих, когда мы заходим внутрь. Оказавшись внутри, я приваливаюсь к стене, закрыв глаза, и пытаюсь взять себя в руки.

Уинстон, сияя взглядом, оборачивается ко мне с полуулыбкой и говорит:

– Мы прорвались, правда, Клемми?

Словно толпа и угроза смерти и пальцы на моих волосах были ерундой. И я понимаю, что, несмотря на все его обещания, ничего не изменилось.

Глава двадцатая

13–14 апреля и 29 июня 1921 года

Лондон, Англия, и Дьепп, Франция

Я беру себя в руки перед тем, как открывается дверь в наш новый дом на Сассекс-сквер, в котором, надеюсь, мы поселимся надолго после проживания в бесконечных съемных домах по будням и многочисленных арендованных сельских коттеджах на выходных за последние несколько лет. Что нас ждет в его стенах? Что я заслужила после такой долгой разлуки с детьми и свободы от домашних обязанностей?

«Добро пожаловать, мамочка!» – нацарапано детскими каракулями на красно-синих плакатах, что милее всякой каллиграфии. Они висят на лестнице и стенах.

– Ох, милые мои, – я роняю сумочку и пальто на пол и раскрываю объятия, чтобы обнять детей. Одиннадцатилетняя Диана, девятилетний Рэндольф и шестилетняя Сара бросаются ко мне, чуть не валят меня на пол. До отъезда такая неуравновешенность раздражала бы меня, но теперь я радуюсь их объятиям. Кажется, что они простили мое отсутствие.

Я по очереди смотрю в лицо каждому из них и целую их в щеки, ероша Рэндольфу волосы. Я не говорю, насколько он вырос и насколько повзрослела Диана, поскольку не хочу привлекать внимание к длительности моего отсутствия. Те качества, которые я связываю с ними, – спокойная внимательность Дианы, отчаянная жажда внимания и требовательность Рэндольфа и чуткость Сары с налетом драматичности – кажется, усилились. Они все больше становятся собой.

Сара осторожно трогает мои волосы.

– У тебя седая прядка.

Поначалу я не понимаю, о чем она, затем осознаю. Я тоже изменилась за время нашей разлуки. Накрыв ее руку своей ладонью, я говорю:

– Сдается, я немного поседела с тех пор, как в последний раз виделась с вами.

– Что ты думаешь о доме? – спрашивает Уинстон, встревая в разговор с детьми.

Как я могу выражать недовольство? Я оглядываю прихожую дома на Сассекс-сквер, вижу завершенную маленькую столовую и переделанную большую столовую.

– Уинстон, – обращаюсь я к нему, – ты прекрасно все усовершенствовал.

Меня охватывает облегчение, поскольку этим мне не надо будет заниматься, кроме того, на нас внезапно обрушилось наследство после смерти кузена, лорда Вэйн-Темпеста. Заботы о деньгах больше не будут меня тяготить, по крайней мере, в ближайшем будущем. И, наконец-то, после многих лет найма и аренды и сочетания того и другого у нас домов ровно столько сколько нужно – один вместо нескольких или вообще никакого.

– Не так хорошо, как сделала бы ты, но сойдет, – говорит он, но я вижу, что ему льстит мой комплимент.

Я вижу оробевшую Мэриголд на руках у Нанни, стоящей в конце прихожей. Я медленно подхожу к рыженькой мокроносой девочке, но она не смотрит на меня. Она не помнит меня? Я думаю, что три месяца отсутствия составляют значительную часть ее двадцати девяти месяцев жизни. Или, возможно, она сердится на меня из-за долгого отсутствия.

– Мамочка вернулась, Дакадилли, – говорю я ей, наклоняясь к ее мило пахнущему личику, но стараясь избегать соплей.

– Мама? – спрашивает она, наконец, глядя мне в глаза.

– Да, мама, – говорю я с нарастающим в душе восторгом от узнавания.

– Нет, – пищит она, утыкаясь Нанни в грудь. Она начинает плакать.

Я чувствую руку Уинстона на моем плече.

– Не беспокойся, Котик. Не сразу. Иди к остальным котятам в столовой. – Его голос падает до шепота. – Они испекли для тебя праздничный торт.

На следующее утро я сижу на краю моей новой кровати и ищу мой маленький дорожный чемоданчик. Он лежит на постели, заваленный шарфами и шляпками, ждущими возвращения на свои полки. Я хочу найти сувениры, которые привезла детям из Египта, Сицилии и Неаполя, где мы с Уинстоном побывали после окончания конференции, и раздать им за завтраком.

Я занимаюсь своим делом, пока в конце концов не слышу стука в дверь. Стук довольно громкий, необычный, и когда я открываю дверь, я вижу новую горничную в ужасном возбуждении.

– Вот… телеграмма для вас, мэм. Помечена «срочно».

– От кого? – спрашиваю я, сомневаясь в этой самой «срочности». Порой Уинстон присылает мне «срочные» телеграммы с другого конца города, когда ему нужно мое немедленное мнение по какому-то вопросу. И никогда они не были по-настоящему срочными.

– Не знаю, мэм. Знаю только, что из Франции, – это означает, что телеграмма от матери, которая недавно вернулась в Дьепп. «С чего бы ей слать телеграмму?» – думаю я. Ее любимое средство общения – письма, как правило, приправленные увещеваниями и суждениями. Некоторые вещи не меняются никогда, невзирая на перемены в моей жизни.

Я беру конверт у горничной и закрываю дверь. Беру со стола нож для разрезания писем, сажусь в кресло и открываю конверт. Подношу ее к тусклому свету из окна.

БИЛЛ МЕРТВ ТОЧКА ПРИЕЗЖАЙ В ДЬЕПП НЕМЕДЛЕННО

Билл? Мой брат? Мой красивый, воспитанный брат, всего тридцати четырех лет от роду, переживший бесчисленные морские бои во время Великой войны – он не может быть мертв! Его заразительная улыбка во время моей свадьбы и семейных встреч вспыхивает у меня в памяти. Конечно же, я не так прочла, устав с дороги. Снова поднеся тонкую телеграмму к свету, я перечитываю ее. Ошибки нет.

Меня трясет. Что мне делать? Я разрываюсь между отчаянием и желанием действовать. Последнее преобладает, и я сажусь писать письма Уинстону и Нелли, сообщая им ужасную новость и то, что нам с Нелли необходимо уехать утренним поездом в Дьепп. Я звоню горничной, чтобы она снова упаковала мои вещи, но на сей раз в багаже только черные платья. Меня продолжает бить дрожь, когда я прихожу в столовую к Диане, Рэндольфу и Саре – Мэриголд еще спит, хотя я и пытаюсь скрыть мое волнение, устроив представление из раздачи подарков. Но когда их радость от получения вышитых экзотических шарфов и туфель утихает, у меня не остается выбора кроме как рассказать им о моем грядущем отъезде.

– Ты же только что вернулась домой, – начинает плакать Сара. Она смелее Дианы и открыто высказывает все, что у нее на душе.

– Я знаю, мои милые. Но мы с тетей Нелли должны срочно ехать в Дьепп к бабушке и дяде Биллу. Я получила письмо от бабушки, что дядя Билл болен.

– А почему одна тетя Нелли не может поехать? Тебя сто лет дома не было, – продолжает Сара.

Я подхожу к ней, опускаюсь на колени рядом с нее стулом.

– Я обещаю вернуться как можно скорее. Мне очень жаль.

Подняв глаза в ожидании реакции Рэндольфа и Дианы, я вижу, как лицо моего сына темнеет от гнева, который, несомненно, вырвется в какой-то момент сегодня. Его припадки только усилились с годами вместо того, чтобы угаснуть, как обычно. Только у Дианы спокойное лицо. Это просто демонстрация ее миролюбивого характера или она привыкла к моему отсутствию, и очередной мой отъезд мало влияет на нее? Я понимаю, что заслуживаю такого и с этой реальностью я столкнусь по возвращении.

Мы с Нелли обнимаемся в слезах, как только садимся на корабль до Дьеппа. По дороге нас терзают домыслы по поводу того, что могло случиться с нашим братом. Билл ушел в бизнес после того как завершил свою пеструю флотскую карьеру, но его страсть к игре привела к финансовым затруднениям. Мы с Уинстоном периодически ссужали его деньгами для выплаты карточных долгов, и всего три месяца назад я вырвала у него обещание остановиться, но я думаю, что он снова вернулся к старым привычкам. Те, с кем он играл со временем, катились по наклонной, и мы с Нелли думали, что они что-то сделали с нашим любимым братом.

Мы спускаемся с палубы под знакомый звук корабельных банок и крики чаек. Расстояние от порта до маминого дома небольшое, а багажа у нас мало, и он легкий, и мы решаем пройтись пешком. Мы с Нелли идем по узким извилистым улочкам, крепко пахнущим морем и рыбой, пока не доходим до дома, который снимает мама. Он приличный, но скромный, поскольку ее привычка играть в казино проделала брешь в ее финансах. Как и ее усилившаяся привычка выпивать.

– Мама, – зову я, когда единственная служанка впускает нас в дом.

– Я здесь, – слышится слабый хриплый голос.

Мы с Нелли, держась за руки, входим в приемную. Там, в кресле сидит обычно ошеломительная леди Бланш. Мама кажется такой маленькой, что ее едва можно узнать. Я понимаю, что она терзается горем, так что моя оценка, наверное, немного несправедлива, но не могу отделаться от мысли, что финал ее богемных поисков романтики и независимости ужасно печален.

– Он застрелился из ружья, – говорит мама вместо приветствия, закрывая глаза. – Из чертова ружья.

Если мы с Нелли до этого момента не знали, как погиб Билл, теперь знаем. Все наши теории о том, что с ним что-то сделали какие-то мерзкие игроки, оказались неверными. Билл погиб от собственной руки.

Нелли опускается на пол рядом с мамой.

– Нет, – причитает она. – Только не Билл.

Мама небрежно гладит ее по спине, словно ее горе таково, что чужого она не замечает. Затем она пристально смотрит на Нелли и словно внезапно вспомнив, говорит:

– Он был твоим близнецом.

Они обнимают друг друга, рыдая. Я остаюсь наедине с моим горем. Я не мать и не близнец, просто сестра. Я снова переживаю потерю Китти. Это из-за меня и Нелли.

Я пытаюсь понять причину самоубийства Билла. Он наделал много долгов и слишком стыдился снова просить денег? Его знакомые не говорили, что он снова взялся за игру, и я узнала, что он только что положил на счет тысячу франков. Если не долги подтолкнули его к этому ужасному поступку, то, может, какая-то неудачная связь привела к депрессии? Кажется, никто ничего не знает о его личной жизни, и меньше всего его собственная семья. Что я на самом деле знала о своем брате, кроме того, что он с осторожностью решался доверить? Я чувствовала себя так, словно чудовищно подвела его.

Я принимаюсь за организацию похорон. Во Франции самоубийство считается не преступлением, но грехом, и местный священник отказывает Биллу в надлежащем погребении. В полной мере воспользовавшись именем Уинстона в этой ситуации, я заставляю священника капитулировать, и мы устраиваем похороны в понедельник днем, чтобы Уинстон мог присутствовать. Я отдаюсь планированию и расследованию и не сдаюсь моему горю, пока не вижу озабоченного лица мужа в церкви на похоронах Билла. Видя его сочувствие и тревогу за меня, я выпускаю наружу все подавляемое мною чувство вины, потери и опустошенности. Я выплакиваю в объятиях Уинстона все слезы, которые сдерживала с момента приезда в Дьепп.

Глубокая печаль не покидает меня по возвращении из Франции. Я пытаюсь смотреть сквозь ее серую завесу на веселую суматоху, которую устроили Диана, Сара и Мэриголд, когда Рэндольф вернулся в школу. Но девочки чувствуют мое потаенное отчаяние. Опасаюсь, что моя печаль может вызвать очередной отъезд, они цепляются за меня при любой возможности, что утомляет. Я борюсь со стремлением удрать и оставить их с няней, но поскольку Уинстон занят колониальными проблемами в Ирландии, мы с девочками погружаемся в обычную рутину. Я нахожу удовольствие в обществе девочек и начинаю думать, что худшие времена – мой срыв и горе от потери Билла – остались позади.

Мне надо было постоянно помнить о переменчивой натуре жизни. Каждый раз, как я слышала стук трости Уинстона по полу – ротанговой с золотым набалдашником, которую ему завещал Билл – я должна была напоминать себе, что дар существования может быть отнят в одно мгновение. Если бы я думала так, возможно, я была бы готова к смерти Дженни.

Эта шестидесятисемилетняя женщина, которая по-прежнему называет себя леди Рэндольф, после третьего брака с гражданским чиновником намного моложе себя, Монтегю Порчем, жила в деревенском доме своей подруги леди Хорнер Меллз, когда в конце мая она подвернула ногу, спускаясь по лестнице на чересчур высоких каблуках. Местный доктор диагностировал перелом лодыжки, и Дженни вернулась в свой дом в Байсуотер выздоравливать.

Поскольку после войны вновь обострился вопрос с ирландским самоуправлением, Уинстон занят, а молодой муж Дженни в Африке, я посещаю Джени каждый день в течение июня, пока она выздоравливает. Ее дом рядом с нашим на Сассекс-сквер, и у меня появилась привычка заходить к ней на чай. Наедине, без Уинстона, ее молодого мужа или детей, соревнующихся за наше внимание, я обнаруживаю, что затаенная враждебность, которую мы испытывали друг к другу все эти годы, рассеялась, сменившись ревнивым восхищением. Мое уважение к Дженни лишь растет, когда во время одной нашей встречи появляется доктор и после осмотра ее лодыжки говорит, что в ее ноге развилась гангрена, и ее надо ампутировать. Это для всякого горькая пилюля, но я понимаю, что Дженни, которая ценила красоту своих стройных лодыжек всю жизнь, будет особенно тяжело проглотить ее. Однако она принимает эту новость без пафоса, и меня впечатляет ее стойкость.

Проходит десять тревожных дней после операции, Дженни вроде идет на поправку, и мы с Уинстоном возвращаемся к нашим обычным привычкам. Я возвращаюсь вечером во вторник 28 июня после нескольких долгих часов, когда мы вместе с Уинстоном пересматривали предложения по поводу управления Ирландией, зная, что он еще несколько часов будет работать с корреспонденцией. Когда я слышу страшный грохот за час до рассвета, я думаю, что Уинстон писал всю ночь и, наконец, рухнул в постель в соседней комнате. Буквально.

Я поворачиваюсь на другой бок и пытаюсь снова уснуть, когда дверь в мою спальную распахивается. Уинстон в пижаме стоит на пороге, рисуясь силуэтом в тусклом газовом свете в коридоре между нашими комнатами.

– Мама.

Я резко сажусь в постели.

– Что случилось, Мопс?

– Доктор говорит, у нее открылось кровотечение. Я иду к ней домой, – он выходит.

Я встаю, набрасываю халат и бросаюсь следом. Он топает по лестнице вниз, а я кричу:

– Уинстон, ты в пижаме. Хотя бы переоденься. Или давай я вызову такси.

– Времени нет, – отзывается он, закрывая за собой дверь и выходя на улицу.

До дома Дженни на Уэстберн-стрит идти недалеко, минут десять. Но Уинстон в своей пижаме и халате и, скорее всего, в шлепанцах. Пойти мне следом или послать кого-то из слуг, но на улицах темно, хоть глаз выколи. Я решаю подождать.

Я сажусь в вышитое кресло в кабинете. Я не смею вернуться к себе в комнату переодеться, боясь упустить Уинстона по его возвращении. Тиканье дедовских часов, висящих над входом, кажется оглушительно громким, но, когда я привыкаю, тиканье затихает, и мне кажется, что я слышу, как дети ворочаются в постельках и слуги открывают шкафы на кухне.

Через три с половиной часа начинает брезжить рассвет, и передняя дверь отворяется. Входит Уинстон без своего обычного дурачества. На лбу его пот, халат распахнут, открывая бледно-синюю полосатую пижаму.

– Она ушла, – говорит он блеклым голосом.

– Ты же не хочешь сказать, что она совсем ушла? – тупо спрашиваю я. Я понимаю этот эвфемизм, конечно, но это слово совершенно не вяжется с неукротимой Дженни. Может, он хочет сказать, что она ушла из дома? Может, уехала в госпиталь?

– Именно так, Клемми. Она ушла прежде, чем я оказался у ее постели, – отвечает он.

– Это невозможно, – я обнимаю мужа. – О, Уинстон, мне так жаль!

– От меня словно половину души отрезали. – Он утыкается мне в плечо, и я чувствую его руки у себя на спине. Мое плечо влажно от его слез.

– Я понимаю, Мопс. Я также чувствовала себя после Билла. И Китти.

Мы обнимаемся крепче, и я думаю, как мы мало знаем о своем будущем. Я верила, что сила, которую я накопила во время разлуки с семьей, поможет мне выдерживать натиск Уинстона и его требований. Я понятия не имела, как отчаянно мне понадобится эта стойкость, чтобы пережить другие бури.

Глава двадцать первая

18–23 августа и 14 сентября 1921 года

Бродстейрс и Лондон, Англия

Я пожимаю руку миссис Берден, когда мы выходим с теннисного корта Итон-холл[55]. Американская гостья моих хозяев, герцога и герцогини Вестминстерских была отчаянным противником в теннисном турнире, который привлек меня в Чешир по дороге на наши семейные каникулы. Мы с Уинстоном планировали пожить подольше вдали от августовского Лондона вместе со всеми четырьмя детьми, которые сначала проведут первые две недели в съемном доме Оверблау в Бродстейре на кентском побережье с новой французской няней, мадемуазель Розой, а затем трое старших детей приедут к нам в Лохмор в Шотландию, а Мэриголд останется с мадемуазель Розой в Бродстейре, поскольку шотландские приключения не подходят для маленького ребенка. Мы надеялись, что эти каникулы дадут нашей семье какую-то передышку после ужасной потери Билла и Дженни. И я надеялась восстановить тот внутренний мир, которого я достигла, пока жила вдали от семьи одна.

Пока я делюсь с миссис Берден своим удивлением по поводу своего выигрыша – в конце концов, я последний раз играла в теннис много месяцев назад, – я вижу, как слуга машет мне с края площадки. Он подает мне конверт на серебряном подносе. Наверное, это очередное письмо от Уинстона о смерти Томаса Уолдена, его верного лакея? Уинстон ужасно расстроен очередной потерей, потерей слуги, который был предан ему с дней его одинокой юности, когда никто из родителей не слишком заботился о своем сыне. Я не знаю, как его утешить.

Я прощаюсь, рассматриваю конверт, возвращаясь в гостевую комнату. Обратный адрес – Бродстейрс, и я думаю, что это очередной отчет от детей, о том, как они плавают на лодке, строят песчаные замки и как обычно обгорают на солнце. Но, присмотревшись, я вижу, что это не почерк мадемуазель Розы, которая пересылает детские письма.

Закрыв дверь спальной, я вскрываю конверт. Внутри телеграмма от мадемуазель Розы с сообщением, что у Мэриголд сепсис, что ей очень плохо, и мы должны немедленно приехать.

Нет, нет, только не сепсис, думаю я. Конечно, это очередная сильная ангина и простуда. Слишком много знакомых нам детей не пережили сепсиса, который так часто оказывается смертельным. Я роняю телеграмму, и комната кружится вокруг меня. Я хватаюсь за столбик кровати, чтобы не упасть. Я должна приехать к Мэриголд как можно скорее.

Я бросаюсь к Бесси, приказываю ей собирать наши вещи. Вместе мы сядем на поезд до Бродстейрса, где я помчусь к Мэриголд, а Бесси подготовит старших детей к переезду в Шотландию. Я звоню Уинстону, приказывая ему бросить все дела и встретить меня в Бродстейрсе.

Когда тем же днем я добираюсь до Мэриголд, она вся горит. Ее рыжие волосы мокры от пота, как и подушка у нее под головой, и она вялая. Я прошу Бесси дать Уинстону телеграмму, чтобы он немедленно прислал в Бродстейрс специалиста.

После того, как Бесси выводит из комнаты Рэндольфа, Диану и Сару, я обращаюсь к мадемуазель Розе и хозяйке дома, которые остались в комнате.

– Когда она заболела?

Няня смотрит на хозяйку.

– У нее была ангина еще по приезде, мэм.

– Я не об ангине, Господи. У Мэриголд всегда ангины. Когда началась эта ужасная лихорадка?

Мадемуазель Роза молчит, и по щекам ее катятся слезы. Вместо нее отвечает хозяйка.

– Где-то 14 августа, мэм.

Я не верю своим ушам.

– 14 августа? – это же четыре дня назад.

– Да, мэм, – потупив взгляд, отвечает хозяйка.

– Почему вы не сообщали мне до сегодняшнего дня?

Няня начинает всхлипывать.

– Надо было, но я не хотела вас беспокоить.

Во мне закипает ярость, но быстро отступает перед отчаянием. Я могла бы быть тут четыре дня назад и помочь моему бедному ребенку. Четыре дня, за которые я могла бы обеспечить Мэриголд надлежащий медицинский уход, чтобы устранить худшие последствия сепсиса.

Хозяйка уводит няню, и я тянусь за мокрой тряпочкой. Я промокаю горящий лоб и щеки моей девочки и затем ложусь, прижавшись к ней щекой. Я должна была быть с ней. Я никогда не должна была поручать заботу о Мэриголд – о любом моем ребенке – молодой неопытной няне. Это моя вина.

В коридоре под комнатой Мэриголд слышится знакомый грохот шагов Уинстона. Я не поднимаю взгляда, пока дверь не открывается. После всех этих дней и месяцев, проведенных вдали от детей, я не могу оторвать взгляда от дочери.

– О, – из его горла вырывается рыдание. – Бедняжка Дакадилли.

Кресло рядом со мной скрипит под весом Уинстона. Я не смею оторвать взгляда от Мэриголд.

– Как я могла играть в теннис в Итон-холле, когда наша девочка так страдает? – бормочу я себе под нос.

– Котик, откуда ты могла знать?

– Мать должна знать. Я плохая мать.

Черные резные буквы на мраморной плите кажутся такими свежими и чистыми. Они не такие выветренные временем и поблекшие, как на ближайших могильных плитах этого старинного кладбища Кенсал Грин[56]. Наклонившись, я провожу пальцем по буквам трех первых слов: «Здесь лежит Мэриголд». Как это может быть могилой моей бедной, драгоценной двухлетней девочки?

Слезы текут по моим щекам, но я смахиваю их. Не хочу, чтобы Диана, Рэндольф и Сара видели мое горе от смерти их младшей сестры. Плач, даже крик был приемлем во время похорон три недели назад, но потом надо было держаться. В конце концов, все несут невообразимые потери, особенно во время Великой войны. Мы не одни.

Может, мое тщеславие от подобного взлету феникса возвышения Уинстона после его возвращения с фронта так разгневало Бога? Я откровенно гордилась участием Уинстона в подписании Версальского договора, соглашения, положившего конец Великой войне. Неужели мы потеряли Мэриголд из-за завышенной оценки моей роли в восстановлении его репутации? Или просто из-за невыполнения мной родительских обязанностей и эгоистичного потакания своим нервам? Как бы то ни было, вина на мне.

Я слышу, как Сара напевает под нос песенку, и не сразу осознаю, что это «Я вечно пускаю пузыри»[57]. Воспоминания о последних минутах Мэриголд накатывают на меня, и я не могу дышать.

Мы с Уинстоном с самого утра не отходили от нее. Специалист из Лондона сказал, что для бедной Мэриголд ничего нельзя сделать, нет лечения сепсиса, развившегося после мучительной ангины, что мучила ее с самого приезда в Бродстейрс. Оставалось только окружить ее заботой. И молиться.

Она была сонной много часов, потом вдруг ожила и сказала:

– Спой мне «Пузыри».

Эта популярная песенка, в чем-то грустная из-за мимолетности пузырей и жизни ей особенно нравилась. И я ей спела ее дрожащим голосом.

Слова и собственные рыдания перехватили мне горло, но Уинстон взял меня за руку и подпел мне. Вместе мы допели песню.

Веки Мэриголд открылись, взгляд светло-голубых глаз осветил нас на миг. На какое-то мгновение мной овладела надежда. Затем она протянула свою ручонку к нам и прошептала:

– Не сейчас… потом допоем.

И тут она перестала дышать. Я не помню того, что было потом, только какой-то животный вой. Позже Уинстон сказал мне, что это выла я.

– Мама, где нам положить цветы для Дакадилли? – говорит Сара.

Когда я велю ей, Диане и Рэндольфу положить свои букеты вокруг плиты, Сара говорит:

– Жаль, что папы нет с нами.

– И мне, – подхватывает Диана, глядя на белую бабочку, севшую на цветы. Она впервые разговаривает за этот день – порой кажется, что она восприняла смерть Мэриголд тяжелее, чем ее брат и сестра.

Я думаю, но не говорю вслух, что Уинстону следовало бы быть здесь, с семьей. Он не должен был уезжать в Шотландию по приглашению герцога и герцогини Сазерлендских на званый ужин в поместье Дунробин, пусть даже почетным гостем там был принц Уэльский. Он должен был поехать с нами в Лондон и оставаться там, пока мы оплакивали Мэриголд, и посетить ее могилу сегодня вместе с нами.

Но я приберегаю всю силу моего гнева для себя самой. Я должна была тщательнее охранять мое дитя. Я не должна была позволять Уинстону занимать главное место в мое жизни. Я не должна была отмахиваться от знаков о том, что я должна оберегать моих любимых, которые начались с первого дня после нашего возвращения из Каира.

Глава двадцать вторая

23–24 декабря 1930 года

Вестерхэм, Англия

Я поворачиваю ключ в замке «шкафчика джинна», прозванного так моими детьми. Приближается Рождество, и они гадают, какие сокровища ждут их в его глубине в волшебное утро. Порой я гадаю, что бы подумали обо мне, если бы знали, что спрятано в моем собственном ящичке джинна – темный клубок мыслей о том, что я отрава для моих детей, что если бы я могла обеспечить порядок Уинстону и нашей семье то, возможно, больше ничего плохого не случится, ничего похожего на потерю Мэриголд. Но я никогда не позволю им отпереть эту дверь.

Хотя со смерти Мэриголд прошло девять лет, мое чувство вины не исчезло. Мы с Уинстоном пытались жить как жили, но горе поднимало свою уродливую голову в совершенно неожиданные моменты, и нам приходилось с ним бороться. Как и Диане, Рэндольфу и Саре, поскольку они свидетели нашей печали и сами пережили горе. Теперь я уверена, что бессознательно, не обсуждая это открыто, мы оба думаем, что еще один ребенок сможет облегчить наше отчаяние, и меньше чем через год появляется малышка Мэри, почти сразу же прозванная «Бутончик». Красивая, спокойная, с ровным характером, Мэри действительно стала нашим утешением.

Но после смерти Мэриголд я больше не доверяю себе ухода за детьми и больше не считаю безопасным полагаться на молодых гувернанток, чередой проходивших сквозь нашу жизнь. Я знаю, что мне надо найти верную, преданную душу, чтобы обеспечить благополучие моих детей. Когда я узнала, что моя кузина, Мариотт Уайт, дочь маминой сестры леди Мод, окончила курсы воспитателя и нянечки в почтенном Нортландском колледже, я попросила эту обедневшую аристократку, которая, как и мы с Нелли, всегда понимала, что ей придется самой зарабатывать себе на жизнь, поработать няней у моих детей. Слава Богу, она согласилась, поскольку, будучи профессионалом, она всегда знает свое место, но за эти годы она стала для нас куда больше, чем просто гувернанткой. Она стала частью нашего ближнего круга и, что еще важнее, крестной матерью Мэри и защитницей всех наших детей. Она стала нашей Моппет. Она заботится о них лучше, чем смогла бы я сама.

Но все же комфорта и облегчения, которые обеспечивает нам Моппет, порой недостаточно. Временами, когда наваливаются дела, и Уинстон постоянно требует моего внимания, желание сбежать – за границу или в какой-нибудь укромный уголок в стране – охватывает меня с головой. Я цепляюсь за конструкцию, которую создала, чтобы не пережить снова нервное истощение. Я говорю себе, что должна оставаться сильной, что у меня есть силы, чтобы возвести баррикаду против этой угрозы. И Рождество – важнейшая часть моей твердыни.

Настоящий шкафчик джинна забит под завязку рождественскими подарками, которые я готовила с лета. Теперь они запакованы, перевязаны ленточками и готовы для рождественского утра. Остается только закончить с последними украшениями и меню, чтобы этот семейный праздник стал лучшим в Чартвелле[58]. Он просто обязан быть таким.

Я спускаюсь по лестнице в поисках моей верной кузины Моппет или Наны, как порой ее зовут дети. Я чуть не сталкиваюсь по дороге с этой милой тридцатипятилетней женщиной. Несмотря на ее растущую полноту, она быстро идет своим резким шагом через вестибюль, явно погрузившись в мысли о детях.

– Ах, Моппет, я как раз тебя и искала. Не знаешь, остролист и плющ уже можно вешать?

Украшения дома – не ее забота, но никто не знает внутреннего механизма Чартвелла лучше Моппет, и ей нравится быть хранительницей всех знаний о Чартвелле, так что она не удивляется вопросу. Уинстон купил Чартвелл в сентябре 1922 года, после рождения Мэри. Мы всегда хотели купить сельский дом и активно искали подходящее строение и участок, но Уинстон купил его без моего ведома и согласия – единственное предательство с его стороны. Поначалу я была в таком бешенстве, что отказалась туда ехать. Как только я сдалась и согласилась, мой гнев только разгорелся. Да, я была согласна с Уинстоном, дом действительно стоял среди совершенно английских видов кентского Уилда[59], Саут-Даунса и травянистых склонов к северу от дома, выходивших к роднику, тому самому Чарту, который впадает в ручей, но сам дом был чудовищен. Его основание по слухам относилось ко временам Генриха VIII, и кто-то потом возвел на нем невзрачное викторианское здание. Когда мы начали – и еще не закончили – перестройку, чтобы сделать дом пригодным для проживания семьи из шести человек плюс обслуга, да еще с учетом будущих приемов, мы обнаружили серьезные проблемы с сыростью и с плесневым грибком, так что Чартвелл высосал из нас уйму денег и сил.

И все же, несмотря на то, как туго мне приходится, я позволила Уинстону заниматься Чартвеллом со всеми его бедами, поскольку понимаю то, чего не понимает он. После титанических усилий со стороны каждого из нас Уинстон, в конце концов, ушел из власти – и хорошо – в 1929 году. Он то занимал, то терял место в парламенте начиная с 1922 года, пока, к моему ужасу, не вернулся снова в Консервативную партию в 1924 году, что дало ему несколько лет в парламенте и роль министра финансов в кабинете в критические послевоенные годы восстановления и перестройки не только нашей экономики, но и всех других. Но потом, несмотря на смену партии, его положение стало непрочным, поскольку он впал в немилость как у консерваторов, так и у избирателей отчасти из-за отказа дать статус доминиона Индии, что позволило бы им самим через нескольких лет решать свои проблемы. Лишившись власти в правительстве, Уинстон смог сосредоточиться на Чартвелле и строить там свою мечту об идеальной Англии. Теперь, вместо того чтобы разрабатывать внутреннюю политику и экономику, заниматься проблемами рабочего класса и международными отношениями, он возводит стены, создает пруды, делает домики на деревьях для детей, даже строит теннисный корт и бассейн. Мечта та же самая, только масштаб другой.

Конечно, нам теперь приходится экономить, поскольку жалованья Уинстону уже не платят. Поэтому он содержит всех нас писательством, поскольку 1929 год приносит не только потерю власти, но и обесценивание его наследства и всех наших сбережений из-за краха рынка. На самом деле, это такое облегчение не стоять у него за спиной на политических митингах и собраниях и обедах, где он превозносит достоинства Консервативной партии, которую я не поддерживаю. Единства мнения, которое мы некогда разделяли почти во всех сферах политики, больше не существует. Наше расхождение по поводу самоуправления Индии – лишь одно из многих. Остается только преданность друг другу и семье.

Но его требовательность не ушла вместе с властью, как и его вспышки гнева и склонность к излишествам. Если уж на то пошло, его потребности в комфорте, порядке и во мне теперь только усилились, когда фокус его внимания сместился с государственных дел на его писательство и Чартвелл, и я обнаруживаю, что когда его расписание выполняется в точности, он менее склонен к выходкам, а я очень не хочу, чтобы кто-то в доме от них пострадал – ни дети, ни прислуга, ни я.

В результате значительная часть моего времени и энергии тратится на удовлетворение нужд Уинстона. Я устраиваю так, чтобы его длинная ванная наполнялась два раза в день ровно в полдень и семь вечера, и температура была 98[60] градусов с подогревом до 104. Чтобы одежда после его банного ритуала была готова и разложена вместе с кремовой сорочкой для утра и белой для вечера, его газеты разглажены, собраны и сложены надлежащим образом, и шесть его зубных щеток разложены в ряд для использования строго по очереди.

Ланч подают в 13:15, а ужин ровно в 20:30, даже если Уинстон к этому моменту не появляется. Я советуюсь с кухаркой по поводу здорового английского меню, предпочитаемого Уинстоном, хотя и не люблю его, обязательно с ростбифом и йоркширским пудингом, бульоном и камбалой, шоколадными эклерами, фазаном и крабом. И я в доступе для него постоянно, позовет ли он меня как обычно днем на игру в безик[61] или обсудить политические вопросы. Все наши взлеты и падения зависят от Уинстона, и потому я подчиняюсь, невзирая на перемены в его настроении. С учетом смены его политических взглядов мне проще фокусироваться на мелочах нашей жизни, и я понимаю – какое счастье, что у меня есть слуги. Когда мои усилия идут прахом и настроение становится тяжелым, я по совету моей кузины Венеции занимаюсь садом. Сама она великолепная садовница, разводит пчел или путешествует. Я решительно настроена сохранить нашу семью и брак – даже если мы не будем процветать – и не позволю себе закончить дни как мама, которая умерла в конце 1925 года, закончив грустное, одинокое, порой нищее и пьяное существование.

В ответ Моппет кивает.

– Кажется, я видела Грейс на первом этаже с двумя садовниками и грудой зелени, Клементина.

Я благодарно пожимаю ей руку.

– Я знала, что ты знаешь!

Моппет тепло улыбается и спешит дальше. Ее приоритет – дети, в особенности маленькая подопечная Мэри, к которой она сильно привязана – и именно этого я и хочу. Равенство нашего общественного положения означает, что она может без всякой угодливости заниматься своими обязанностями. Я не могу представить жизни без нее.

– Грейс! – зову я веселую, ловкую дочку садовника, ставшую неотъемлемой частью нашего персонала с тех пор, как она приехала к нам. Она мастер на все руки, даже выполняет обязанности секретаря. Уинстон и дети зовут ее множеством прозвищ, и, к ее чести, она никогда не морщится и не жалуется. Даже когда я это делаю вместо нее. – Мы все подготовили к украшению дома?

Долговязая, длинноносая девушка в очках выходит в коридор.

– Да, мэм. Нужное количество веток и ниток лежит в кабинете, столовой и в вестибюле. Мы просто ждем ваших указаний, куда вешать.

– Ах, да, – я вхожу в кабинет вместе с Грейс и двумя садовниками, плетущимися позади меня. – Давайте украсим каминную полку несколькими ветками остролиста и обмотаем плющ вокруг колонн. У вас есть лавр и тис?

Грейс смотрит на садовников, те кивают. Они слишком боятся говорить со мной напрямую, как считает Уинстон.

– Да, мэм.

– Добавим лавр к плющу и тис к остролисту. А затем повторим то же самое в столовой и прихожей.

– Они сделают, как вы хотите, мэм, – говорит Грейс. – Потом нам заняться елкой?

Мы стоим перед елью, срубленной в лесу, обрамляющем Чартвелл сзади.

– Это совершенный треугольник, Грейс, – я оборачиваюсь к садовникам. – Вы превзошли себя в этом году.

Они кивают, но по-прежнему молчат. Может, я такая страшная, как Уинстон говорит. Я продолжаю:

– Теперь, думаю, надо поставить в ветки обычные сто свечей, сделаете?

– Да, мэм, – говорит Грейс.

– И они точно знают, как повесить плакетку с младенцем Христом делла Роббиа[62] в передней?

– Да, мэм. Они повесят ее точно так же, как в прошлом году.

– Замечательно. Тогда я пойду поговорить с кухаркой насчет меню для сочельника, Рождества и дня подарков[63]. Нас будет пятнадцать – шестеро нас, Джек и Гуни с детьми и Нелли со своими. – Я выхожу из комнаты, но внезапно меня настигает свежий запах хвои. Я глубоко вдыхаю, и на миг все заботы спадают с моей души.

Я поворачиваюсь к Грейс.

– Запах просто великолепен. Думаю, это будет наше лучшее Рождество.

Сквозь щель в дверях между салоном и библиотекой я смотрю на тихую очередь детишек: трое наших старших – Диана, Рэндольф и Сара; дети Джека и Гуни – Джонни, Перегрин и Кларисса; мальчики Нелли и Бертрама – Джайлз и Эсмонд, и в самом конце, конечно, наша малышка Мэри. Потрясает, как они выстраиваются по возрасту каждый год без всяких указаний. Хотя, я догадываюсь, что это наверняка это работа Рэндольфа: чтобы войти в комнату в передних рядах и верховодить теми, кто позади.

Дети молчат, готовые лопнуть от ожидания. Я наслаждаюсь моментом; он оправдывает те труды, которые я вложила в организацию памятного Рождества.

– Готовы? – спрашиваю я в щелку в двери.

– Да, – в один голос отвечают они.

Я распахиваю створчатые двери между салоном и библиотекой, чтобы показать елку, сияющую сотней восковых свечей. Дети входят в золотой свет комнаты вместе с Уинстоном, возглавляющим нашу ближайшую семью, состоящую теперь, когда наши родители ушли, только из наших братьев и сестер и их семей. Мы смотрим, как дети возбужденно обсуждают украшение комнаты и изобилие подарков под елкой.

– Ты превзошла себя, – шепчет Уинстон. Мы стараемся не показывать Мэри, которая в свои восемь лет все еще верит в Святого Николая, что именно стоит за сценой Рождества.

– Ты так думаешь? – спрашиваю я.

– Да. Ты только посмотри на детские лица.

Я на миг замираю и рассматриваю выражение лиц нашего сына и дочери, наслаждающихся золотым спектаклем. Невинная малышка Мэри с сияющими глазами пищит от восторга перед елочными свечами, но Моппет начеку, чтобы она не трогала горячий текучий воск; моя кузина предпочитает компанию детей взрослым членам семьи. Нежная Диана двадцати одного года от роду, студентка Королевской академии театрального искусства, хотя и не собирается стать актрисой, оставляет нарочитую утонченность, смеясь над младшей сестренкой, которая встряхивает подарки, чтобы угадать, что там. Упрямая, яркая Сара, в свои шестнадцать все еще ученица школы в Норт Форленд Лодж, на несколько минут оставляет мрачность, и я вижу знакомый детский восторг на ее лице. Даже девятнадцатилетний Рэндольф, чье необузданное, сибаритское поведение в Оксфорде, – несомненно, из-за потакания Уинстона и моего недосмотра, – является постоянным источником тревог, выглядит весело.

– Они выглядят счастливыми, ведь правда? – с удивлением говорю я. Я привыкла к настороженности, тревоге или гневу на их лицах – несомненному отражению их чувств ко мне.

– За свое удовольствие они должны благодарить свою благородную мать, – говорит он слишком громко, скорее в духе речей перед собранием, чем нежного комплимента.

Я понимаю, что это лестное замечание должно радовать меня, но нет. Уинстон хочет похоронить меня в моем благородстве, сделать меня частью самой основы Чартвелла, его идеализированной версии Англии в миниатюре. Ему удобно игнорировать мои фобии и видеть меня как скульптуру идеальной жены и матери, поскольку у скульптуры нет ни нужд, ни желаний. Скульптура ничего у него не попросит.

Глава двадцать третья

30 августа 1932 года

Бленхейм и Мюнхен, Германия

– Посмотри сюда, Рэндольф, – зовет Уинстон нашего сына, жаждая заразить его своим неугасимым восхищением своим предком, первым герцогом Мальборо. – На этом самом поле твой предок сражался в своей величайшей битве, битве при Бленхейме[64], в честь чего назван наш дворец.

Рэндольф не отвечает, он изо всех сил делает вид, что он далеко мыслями от какого-то дунайского поля. Зачем Уинстон пытается заинтересовать его, когда тот так груб в ответ? И почему мой муж не устраивает ему головомойку за такое поведение? Вместо этого он постоянно балует Рэндольфа – даже просит гостей на нашем обеде в августе сидеть тихо, пока Рэндольф бубнит, хотя этот оксфордский недоучка двадцати одного года от роду не имеет никаких заслуг, чтобы относиться к нему по-особенному. Уинстон балует Рэндольфа, что является источником постоянной напряженности между нами, возможно, даже больше, чем из-за расхождения в наших политических взглядах с тех пор, как Уинстон снова заделался консерватором. Я чувствую, что реагирую не слишком бурно, в чем обычно обвиняет меня Уинстон, на бездумные высказывания Рэндольфа, поскольку перехватываю ошеломленные взгляды подполковника Пакенхэм-Уолша на его жену.

Взяв под локоть Уинстона, я веду его к другой стороне поля, подальше от надутого Рэндольфа. В обычной ситуации я бы отчитала сына за недостойное поведение, но при Пакенхэм-Уолшах я просто хочу сменить тему.

– Можешь побольше рассказать о его роли на поле боя при Бленхейме? – спрашиваю я, хотя за свою жизнь достаточно наслушалась об этой легендарной битве. В этот момент, чтобы оттащить его от Рэндольфа, я даже спрашиваю о его взглядах на недовольство Германии Версальским договором и о влиянии, которое, по его мнению, это окажет на Европу в грядущие десятилетия, тема, на которую он может говорить часами любому, кто будет слушать, пусть слушателей все меньше.

Вместе с Рэндольфом, Сарой, подполковником Пакенхэм-Уолшем и его женой, мы с Уинстоном проехали туром по Нидерландам и Германии, чтобы побывать на полях сражений, поскольку он пишет биографию Мальборо. Это была утомительная, поглощающая все время работа, но я даже не думала оставлять ее одному Уинстону. Из-за его безалаберного отношения к себе, постоянных опасностей, которые подстерегают его, когда он проводит исследования или путешествует в одиночку, и вообще в прошлом декабре, когда он был в туре с лекциями в Соединенных Штатах и попал под машину, переходя Пятую авеню не глядя по сторонам. Я считаю, что виновато его настойчивое желание нанести визит финансисту и политическому консультанту Бернарду Баруху[65], в то время как мы с Дианой оставались в отеле. Меня дрожь пробирает от одной мысли, насколько серьезными могли быть его прошлые травмы, не будь меня с ним рядом. Сопровождать его – один из моих многочисленных способов предотвратить семейную катастрофу. А еще я заставляю его придерживаться четкого графика – это уже лекарство против депрессии, которая висит над ним теперь, когда он лишился власти.

Мы покидаем поле боя, чтобы вернуться в Мюнхен, и проходим мимо широкого луга. Несколько батальонов солдат в коричневой униформе маршируют по ровному полю, практикуясь в военных маневрах. Я удивлена таким количеством солдат, я думала, что по Версальскому договору Германии запрещено держать большие войска.

Я отворачиваюсь от окна, чтобы спросить Уинстона, и выражение его лица обескураживает меня.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Господи, столько ополченцев. И это коричневые – ребята Гитлера.

– Этого выскочки? – хотя прекрасно знаю о Гитлере и его нацистской партии, я считаю его гневные тирады по поводу Версальского договора, экономической депрессии и массовой безработицы наряду с его пылкой национальной гордостью выходками безумного маргинала. Его публичные выступления выглядят как бред сумасшедшего. Я никогда не думала, что они найдут отклик в широких кругах населения Германии. Но теперь, видя этих бешеных коричневых, я начинаю беспокоиться.

Внезапно наклонившись между мной и Сарой, сидящей напротив, Уинстон выглядывает в открытое окно.

– Что ты творишь? – спрашиваю я.

– Тсс, – он подносит палец к губам. Через мгновение говорит:

– Они поют «Хорста Весселя»[66].

– Что это?

– Гимн нацистской партии.

Европейская вежливость Старого Света в отеле «Регина Палас» – желанный отдых после полей Бленхейма и коричневорубашечников. Мы вшестером сидим за чаем, бешено обмахиваясь в надоедливой духоте ресторана отеля. Только после чая и чуть более крепких напитков мы приходим в себя и успокаиваемся – все, кроме слишком впечатлительной Сары, которая постоянно повторяет, что ей в жизни никогда не было так жарко. Пакенхэм-Уолши наверняка ужасно устали от наших детей и жалеют о своем решении поехать с нами.

– Однако! – лицо Рэндольфа неожиданно оживляется после долгого дня нарочитой скуки. – Это же Путци?

– Что там? – спрашивает Уинстон, всегда готовый говорить со своим избалованным сыном.

Рэндольф машет какому-то туповатому с вида человеку в хорошо сшитом сером костюме, одиноко сидящему в баре. Он ухмыляется, машет в ответ и встает со стула. Пока он идет к нашему столу, я спрашиваю:

– Кто это, Рэндольф?

– Парень, с которым я познакомился в Бостоне во время моего агитационного тура. Его называют Путци, но настоящее его имя Эрнст Ганфштенгль[67].

– Немец? – встревает Уинстон.

– Да, но он учился в Гарварде. Если я верно помню, в Бостоне он встречался с однокурсниками.

Рэндольф встает, чтобы пожать ему руку и представляет его нам. Мы приглашаем Путци – он настаивает, чтобы его так называли, – присоединиться к нам за обедом, если он свободен. Мне интересно, как этот мужчина, воспитанный, умеющий хорошо говорить, сорока с небольшим лет сумел познакомиться с Рэндольфом и что между ними общего. Они кажутся странной парой.

После благосклонного описания исследований Уинстона и нашей поездки на поле Бленхейма Рэндольф спрашивает:

– Что ты сейчас поделываешь? Стесняюсь признать, но я не помню.

– Ну, мы не так много пили в Бостоне, – хмыкает Путци.

Рэндольф смеется.

– Но пили.

Я не сомневаюсь. Рэндольф перебирает с алкоголем с подросткового возраста. Саре явно не терпится сделать едкое замечание по поводу пьянства Рэндольфа, но я резким взглядом заставляю ее замолчать. Пакенхэм-Уолши достаточно настрадались от дурного поведения детей Черчиллей за один день.

Путци отвечает:

– Наш семейный бизнес – издательское дело, но уже несколько лет я работаю в разных ипостасях на Национал-социалистическую партию, и в данный момент я их пресс-секретарь.

– А, – бледнеет Рэндольф. – Я и не знал.

Лицо Путци остается милым и невозмутимым.

– Вряд ли это всплывало в наших разговорах.

У нашего стола возникает официант, и все мы заказываем напитки и просим меню. Я знаю, кто возьмет разговор в свои руки, как только официант уйдет – Уинстон. Возможность расспросить друга Национал-социалистической партии слишком соблазнительна, чтобы ее упустить.

– Рэндольф говорил, что вы учились в Гарварде, – пыхает сигарой Уинстон. Для постороннего этот вопрос может показаться простой затравкой для разговора. Но я знаю, что это начало допроса.

– Да, я посещал университет и даже был членом клуба «Пудинг».

– А, там хорошие ребята. А потом вы жили в Америке?

– Да, в Нью-Йорке. Я взял руководство над американским отделением отцовского бизнеса, издательским домом изящных искусств Франца Ганфштенгля и женился на американке.

– Моя мать была американкой, и не мне рассказывать вам, какое это стихийное бедствие, – говорит Уинстон с почти незаметной слезой в уголке глаза. Он страшно тоскует по Дженни. Она часто возникает в наших разговорах, и, хотя я не то чтобы горюю по ней, меня печалит ее уход, поскольку в последние годы я привязалась к ней.

Путци хмыкает.

– Да уж.

Я вступаю в беседу. Я знаю, куда клонит Уинстон, и смена допросчика может помочь.

– А когда вы с женой переехали в Германию?

– Лет десять назад.

– И как ей здесь? Это же совсем не то, что Америка, – спрашиваю я, словно меня беспокоят ее привычки к шоппингу.

– Ей очень нравится культурная жизнь Германии.

– Так вы не были в Европе во время Великой войны? – перебивает Уинстон, теперь чуть более сочувственно, когда понимает, что Путци не воевал против него.

– Нет. Я пересидел ее в Нью-Йорке.

– Ностальгия в конце концов вернула вас домой.

– На самом деле, один член клуба «Пудинг», работавший на посольство США, попросил меня оказать ему услугу, когда я навещал семью.

– Правда? – Уинстон возится с зажигалкой, чтобы закурить очередную сигару, словно его не интересует разговор.

– Да, он хотел, чтобы я понаблюдал за объединением национал-социалистов и сообщал ему. Вряд ли он ожидал, что меня так впечатлит герр Гитлер и его способность вдохновлять немецкий народ. Настолько, что я вернулся в Германию, – отвечает Путци.

– Тогда вы и начали работать на партию?

– Нет, когда я подружился с Адольфом. Только после того, как я некоторое время уже был знаком с ним и поверил в его способность возродить дух немецкой нации, который, по моему мнению, был утрачен после Великой войны, я легализовал свои взаимоотношения с партией.

Меня одновременно и очаровывает, и отталкивает несовместимость утонченности этого человека и его поддержки Гитлера. Хотя я и знаю, что Национал-социалистическая партия получила больше мест в немецком парламенте, я полагала, что их поддерживает более грубый сорт людей, к которым и обращен популизм Гитлера. Но не такой человек, который называет Гитлера по имени.

– И как же Гитлер утешит скорби Германии после Версальского договора? – Уинстон спрашивает о самом тревожном моменте в речах этого странного лидера.

– Он не стремится к развязыванию войны или агрессии, если вы об этом.

– Мне кажется, именно это беспокоит всех, – бормочет Уинстон.

– Мы проехали мимо большого количества коричневых, занимавшихся военной подготовкой, когда возвращались в Мюнхен с Бленхеймского поля. Я думала, что такое не разрешено, – добавляю я, не упоминая напрямую запрет Версальского договора. Соль на раны и все такое.

Путци продолжает ровно улыбаться. Он наверняка блестящий пресс-секретарь, думаю я, когда он отвечает:

– Версальской договор запрещает Германии иметь армию больше определенного размера среди прочего. Но в нем ничего не говорится о формировании политическими партиями военизированных групп для собственной защиты.

Ага, думаю я. Так Гитлер обходит закон. Уинстон с полуулыбкой смотрит на меня. Наверняка я задала особенно хороший вопрос.

Подавшись к нам с энергичным выражением лица, Путци говорит:

– Мистер и миссис Черчилль, я думаю, что, если бы вы встретились с Гитлером, вы бы успокоились.

– Я был бы рад такой возможности, – Уинстон не пытается скрывать своего возбуждения от предложения познакомиться.

Путци вскакивает.

– Если вы серьезно, я могу привести герра Гитлера сегодня вечером побеседовать за кофе с десертом.

Уинстон выпускает большое облако сигарного дыма и говорит:

– Я чертовски серьезен.

Когда мистер Ганфштенгль торопливо покидает ресторан, возвращается официант принять наш заказ. Нервная тишина опускается на нас шестерых, пока подполковник Пакенхэм-Уолш не выдает:

– Неожиданная была встреча.

– Неужели? – говорит Уинстон. – Я не был бы так уверен. Прямо невероятное совпадение, что мистер Ганфштенгль случайно знаком с Рэндольфом и случайно оказался один в баре отеля, когда мы сели выпить.

– Ну правда, папа, – говорит Рэндольф, – ты везде видишь заговор. Я просто познакомился с ним во время агитационного турне…

Уинстон перебивает его.

– С чего бы ему, по-твоему, знакомиться с тобой во время турне? Зачем бы ему сегодня приходить сюда? Из-за меня, конечно.

Рэндольф багровеет от злости, он встает, опрокидывает стул, пугая почти всех обедающих.

– Не все вращается вокруг тебя, – орет он, вылетая из бара отеля.

Уинстон пыхает сигарой, и официант приносит первую перемену. Все растерянно замолкают при виде этой стычки, и я, как могу, перевожу разговор на планы на завтрашний день. Мы пересматриваем наш маршрут поездки в сельскую местность вокруг Бленхеймского поля, а Пакенхэм-Уолш говорит о картах, которые сделал для исследования Уинстона. Сара не вымолвила ни слова, испуганная как перспективой приезда Гитлера, так и гневом брата. Я ожидала бы такого поведения от более мягкой Дианы, но не от более прямой Сары.

Когда после первого тарелки уносят, я извиняюсь и ухожу. Я направляюсь в сторону дамского туалета, но обхожу зал вдоль бара отеля, где, как я знаю, отсиживается Рэндольф. Я хочу удостовериться, что он не перепьет.

Как я и подозревала, Рэндольф сидит в темном конце стойки, поглощая пиво. Судя по пустым кружкам, он пьет третью.

– Вряд ли отец хотел обидеть тебя, Рэндольф, – тихо говорю я.

– В этом я с тобой согласен, мама, – отвечает он, не глядя на меня. – Вряд ли это было преднамеренно. Но поскольку он уверен, что мир вращается вокруг него, у него иначе не получается. Уж ты-то должна знать лучше других.

Я напрягаюсь.

– Что ты хочешь сказать?

– Да все твое существование сосредоточено на нем и его требованиях. Он занимает всю тебя, и в тебе не остается места для твоих детей.

Конечно, я это знаю, всегда знала. Но одно дело таить ужасную правду во мраке своей души и совсем другое, когда тебе говорят об этом вслух. Особенно если это твой ребенок, который расплачивается за эту ужасную правду.

От его слов у меня кружится голова, и я почти падаю на стойку. Привалившись к стене, я делаю глубокий вдох и пытаюсь взять себя в руки. Мне словно пощечину дали, и даже думая, оправлюсь ли я когда от этого, я знаю, что должна играть свою роль. Что еще мне остается? Рэндольф прав.

Когда я подхожу к столу, я вижу, что нам подали основное блюдо, и мистер Ганфштенгль вернулся. Но ни намека на Гитлера я не вижу.

– А, Клемми, – приветствует меня Уинстон. – Похоже, что Гитлер в конце концов занят.

– Жаль, – говорю я, хотя испытываю облегчение. После заявления Рэндольфа я не уверена, что смогу выдержать еще и встречу с напористым Гитлером.

– Да, – соглашается мистер Ганфштенгль. – Уверен, если бы встретились с мистером Гитлером, вы успокоились бы. Возможно, мы сможем устроить встречу чуть позже во время вашей поездки?

– Возможно. А пока у нас есть вопрос, который мы хотели бы ему задать. Он мог бы стать основой для нашей беседы при встрече, – предлагает Уинстон.

– Конечно, – отвечает любезный мистер Ганфштенгль.

– Он постоянно ругает Версальский договор, и эту досаду я могу понять и ее можно оставить для будущего разговора. Но еще он постоянно разглагольствует о евреях. Пожалуйста, задайте от меня вопрос: почему он так не любит евреев?

Я во все глаза гляжу на мужа, борясь с желанием рассмеяться при этом вызове взглядам Гитлера, этого гадкого выскочки, рвущегося к власти. Вот за такого человека я выходила замуж, за того, кто готов рисковать и делать необычные заявления – пусть даже нестандартные и непопулярные – если это служит доброму делу.

Глава двадцать четвертая

8 декабря 1934 года

Вестерхэм, Англия

– Так ты считаешь, что Индии будет лучше под управлением неопытного местного, чем опытного британского чиновника? Просто потому, что он индиец? – поддразнивает меня Уинстон. Тон его резок, как острие шпаги его чертова предка первого герцога Мальборо, чью биографию он продолжает писать. Я пытаюсь не кривиться от его слов и смотрю в окно чартвелльской комнаты для игры в бридж, куда мы с Уинстоном удалились поиграть в безик.

Как либерал, за которого я выходила замуж, может говорить такое? Как может человек, бросивший вызов антисемитским взглядам Гитлера, иметь такое неприятное мнение об индийском народе? Каждый день я стараюсь обходить дискуссии о политике, чтобы не вызвать у Уинстона очередного приступа гнева. Список длинный, и становится все длиннее по мере того, как Уинстон все сильнее склоняется к консервативным взглядам. От ирландского самоуправления и индийского правительства до одержимости по поводу перевооружения Германии наши взгляды не совпадают. Только по одному вопросу, самому дорогому для меня, наши разногласия улажены и потому мы о нем не говорим: избирательное право для женщин. Пришлось принимать два закона с промежутком в десять лет, чтобы дать женщинам право голоса, которое они заслуживали: в 1918 году акт дал избирательные права ограниченной категории женщин и, наконец, десять лет спустя все женщины в Англии получили равные права голоса с мужчинами.

Но я должна быть так же осторожна с разговорами про детей. Мы по этому вопросу категорически расходимся. В то время как Диана и Сара приводят нас в тихий ужас – первая уже развелась после несчастливого брака длиной в год с человеком, который оказался скотиной, а последняя хочет сделать неприличную актерскую карьеру, сосредоточиваясь больше на танцах в мюзиклах, чем на серьезной сценической работе, по-настоящему разделяет нас Рэндольф. Наш невероятно самовлюбленный сын, который сейчас работает журналистом после того, как не сумел закончить Оксфорд, уехав в это опрометчивое агитационное турне в Америку, то и дело всплывает в газетах как герой пьяных дебошей и любовных интрижек. Хотя он и неплохой журналист, Рэндольф недостаточно зарабатывает, чтобы оплачивать свои счета, в особенности потому, что он игрок, что заставляет меня нервничать, вспоминая Билла и его неутолимую страсть. Однако он разъезжает по городу в автомобиле с шофером. Всего две недели назад, хотя Уинстон пообещал держать Рэндольфа в ежовых рукавицах, он покрыл его карточный долг в пятнадцать тысяч фунтов, целое состояние, которое мы едва можем себе позволить. Но я часто думаю: как я могу протестовать, если мое собственное небрежение помогло вырастить это чудовище? Только моя двенадцатилетняя Мэри кажется нормальной, и я уверена: это потому, что ее воспитывает Моппет.

В надежде на спокойный полдень я возвращаюсь взглядом к нашему безику и решаю не отвечать на подколки мужа. Я знаю, что он пытается провоцировать меня. Ему недостает позерства и работы на публику в парламенте, и, хотя я – скромная замена, при необходимости он использует и меня. С учетом того, что двух его закадычных друзей – Брендана Брэкена[68], холостого индивидуалиста, изгоя из своей ирландской семьи, который, похоже, пользуется Уинстоном ради какой-то невнятной корысти, и канадского газетного магната лорда Бивербрука[69], чья репутация такая же темная, как и его бизнес, – нет под рукой, чтобы выслушивать его политические тирады, то, видимо, он считает законной жертвой меня.

Вполуха слушая его разглагольствования по поводу индийского самоуправления, я поглядываю в окно на пейзажи Чартвелла, думая о том, что мне в этом году пятьдесят, и что мои оставшиеся дни скорее всего и будут протекать вот так же – мне придется балансировать на натянутом канате требований Уинстона и страдать от водоворота его настроений. Сколько раз я плакалась Гуни после семейных встреч? Утешает меня только то, что он не осознает, насколько его сарказм ранит меня, поскольку под конец дня я все еще люблю его и в целом верю ему, а это делает меня уязвимой для его нападок.

– Тебе нечего ответить, Клемми? – с триумфальной ноткой в голосе провозглашает он. – Это заставляет тебя промолчать по данному вопросу, не так ли?

Он снова открывает рот, достаточно широко, чтобы я увидела крошки булочки на его языке и зубах. По счастью, в дверь стучат. Камердинер Уинстона вносит серебряный поднос, заваленный конвертами. Несомненно, все для Уинстона. Его мнения спрашивают, хотя он в политической ссылке. Однако те же самые просители спокойно пройдут мимо него на улице без единого слова. Я думаю о том, как в первые годы нашего брака я воспринимала наше общественное унижение как почетный знак, показатель того, что мы преследуем праведные либеральные цели, нарушая спокойствие нашего титулованного круга, но теперь наше выпадение из общества по большей части является следствием не столь высоких устремлений.

Своим столовым ножом он начинает вскрывать конверты. Я встаю и говорю, что пойду к себе в спальню, немного отдохну, но он рявкает:

– Клемми, это письмо от Мойна[70].

– О? – небрежно отвечаю я по дороге к двери. Я не понимаю, какое отношение это письмо имеет ко мне. Уолтер Гиннесс, лорд Мойн, был помощником министра финансов, когда Уинстон был канцлером в 1920-х годах и остается его другом. Он не такой противный, как Бивербрук или Брэкен, но публичная привязанность Мойна к своей любовнице, леди Вере Броутон, не делает его приятным для меня. Однако мы с Уинстоном в прошлом октябре провели несколько замечательных недель в круизе на борту его яхты «Розаура», посетив Ливан, Сирию и Палестину.

– Да. Он приглашает нас отправиться вместе с ним ловить гигантского варана, дракона острова Комодо. Хочет доставить экземпляр в Лондонский зоопарк.

– Понимаю, – говорю я, хотя не понимаю. Зачем кому-то с такими деньгами как у лорда Мойна тратить время на ловлю рептилии, какой бы редкой она ни была, мне непонятно. Герпетология – не его профессия. Разве нет более стоящих целей или нуждающихся людей, на которых он мог бы потратить свои деньги? Полагаю, что таким людям, как Мойн, постоянно нужен вызов, и этот дракон Комодо наверняка соответствует этому.

– Странное желание, но они на четыре месяца идут в Ост-Индию.

Я сажусь за стол.

– Ост-Индию, говоришь?

– Звучит как большое приключение.

– Ты думаешь поехать? – осторожно спрашиваю я, не зная на что надеяться. Четыре месяца благословенного покоя, пока Уинстон один плавает по Индийскому океану? Или четыре месяца солнца, теплого ветра, знакомства с экзотическими культурами рядом с Уинстоном? В любом случае мне хочется перемен, подальше от Чартвелла и того занудного, порой склочного человека, которым Уинстон здесь становится.

– Как, Клемми? – снова резкий тон. – Близится конечный срок. И я должен держать пальцы на пульсе политических процессов. – Он считает своим долгом присматривать за Англией, даже когда у него нет власти.

– Ах, да, – говорю я, надеясь не выдать своего разочарования.

– Готов поспорить, Котик был бы рад сидеть на солнышке и мурлыкать, – замечает он, и я гадаю – уж не дразнит ли он меня. Но когда он продолжает, я слышу в его голосе нежность. – В письме тебя приглашают поехать без меня, если я буду занят.

– Правда? – Мне хотелось бы заставить его прочесть письмо вслух, но я должна быть осторожна. Если Уинстон ощутит жгучее желание отправиться в путь без него – неважно, просто так или из-за желания тепла в этом тусклом декабре – ему будет больно. Мы одинаково чувствительны.

– Конечно, ты не подумаешь отправиться в такое долгое путешествие без меня, – его голос на грани раздражения, и я понимаю, что говорила слишком пылко.

– Конечно, нет, Уинстон. Мне такого и в голову бы не пришло, не упомяни ты о предложении Мойна. Ты услышал в моем голосе удивление, не более.

Уинстон изучает мое лицо.

– Я знаю, что мне нужно тяжело работать, Котик, и следующие несколько месяцев я буду по уши в делах. Возможно, тебе надо поехать. Возможно, большое приключение – то, что тебе надо.

Забавно, как он лавирует между невероятным самоанализом и неспособностью думать о ком-то кроме себя. Хотя я и ценю его предложение, я удивлена и не уверена, что он искренен.

Я не отвечаю, водя носком туфли по синему ковру. Мне надо подумать в одиночестве о его игре, возможно, неискренней. Мы продолжаем необычно спокойную партию в безик, затем я ухожу в спальную отдохнуть как обычно днем, хотя состояние у меня не для отдыха. Лазурно-голубой свод моей спальни осеняет мое убежище, и я ложусь на покрывало муарового красного шелка в надежде, что если я закрою глаза, мои мысли перестанут метаться. Как учили меня мои терапевты, я делаю успокоительный вдох. Любопытно, что Уинстон всегда говорит о своей депрессии, хотя на самом деле нервы не в порядке в первую очередь у меня. Об этом он постоянно забывает.

Я открываю глаза, и взгляд мой упирается в фотографию Мэриголд в рамочке, которая всегда стоит на моем столике. Хотя я почти никогда не говорю о ней – до такой степени, что два года назад Мэри спросила меня, кто эта девочка, – она никогда не выходит у меня из головы. Часто на меня вдруг накатывают воспоминания о ней. Образы Мэри и Мэриголд всегда у меня в мыслях вместе с самокритикой по поводу меня как матери. Сердце мое начинает колотиться, и меня охватывает тревога и знакомое желание убежать.

Осмелюсь ли я уехать в Ост-Индию? Я проводила отпуск в одиночестве – особенно для «поправки» нервов, как настаивал мой доктор. Жить с Уинстоном означает частую необходимость пожить без него. Но четырехмесячная увеселительная поездка на другой край земли – совсем другое дело, и мы только в октябре вернулись из круиза на «Розауре». Мне не хочется показаться эгоисткой. Другая мать подумала бы о влиянии долгого отсутствия на ее ребенка, на сей раз Мэри, но я не такая. У нее есть Моппет, которая воспитывает ее лучше, чем я. Меня больше беспокоит, как это повлияет на Уинстона, каким распущенным он может стать без моей организованности и влияния.

Встав с постели, я иду в ванную и смотрюсь в зеркало. Почему люди говорят, что я с годами становлюсь привлекательнее? Глядя на свое почти пятидесятилетнее лицо, я вижу линии тревоги, морщинки страха, обрюзглость после родов, и некогда каштановые мои волосы становятся серебряными. Да, я сохранила фигуру и научилась правильно одеваться, но я вижу зажатую женщину.

Я мгновенно принимаю решение. Снова надев туфли, я спускаюсь по лестнице в кабинет Уинстона, одновременно уютный и внушительный с его высоким потолком и открытыми деревянными балками, откуда навстречу мне поднимаются струйки сигарного дыма. Он отрывается от стола, не ожидав увидеть меня в это время дня.

– Я приняла решение, – говорю я увереннее, чем ощущаю себя.

– По поводу? – он недоуменно сдвигает брови. Он и правда озадачен? Я осознаю, что он на самом деле не ждал, что я приму предложение, так что вся эта история с драконом Комодо вылетела у него из головы, как только мы закончили играть в безик.

Его пренебрежение усиливает мою решимость.

– Я еду в Ост-Индию.

Глава двадцать пятая

24 февраля 1935 года

Бей-оф-Айлендс, Новая Зеландия

Ветер дергает меня за волосы и довольно мягкое утреннее солнце согревает мои щеки даже в тени моей широкополой шляпы. Интересно, что сейчас в Чартвелле и как они там живут с момента моего отъезда восемь недель назад. Какая-то неделя до Рождества, и вот вся семья машет мне вслед на вокзале Виктория, и я прыгаю в поезд до Мессины, где сажусь на яхту Мойна «Розауру». Вступая на борт «Розауры», я сначала вспоминаю, как мы ступили на борт любимой «Энчантресс» Уинстона, но на этом сходство и заканчивается. На борту «Розауры» все пропитано праздничным, беззаботным настроением – ни намека на политические разговоры – и я погружаюсь в эту атмосферу. Такой беззаботности я никогда не испытывала прежде, и уж конечно не в моей бродячей тревожной юности. Даже ощущение вины за пропущенное Рождество улетучивается.

Я открываю глаза, щурюсь на нежное солнце. Поначалу свет слепит и вместе с покачиванием яхты на волнах Тихого океана это на миг выбивает меня из равновесия. Сориентировавшись, я вижу Теренса с широкой улыбкой на открытом лице.

– Что за улыбка? – спрашиваю я, сама расплываясь в усмешке. Невозможно оставаться серьезной, когда Теренс улыбается. Его улыбка заразительна.

– Я не могу улыбнуться красивой баядере? – его смущенное лицо становится лукавым.

– Ах вы! – я бросаю в него полотенцем, за то, что назвал меня жаргонным словечком для хорошенькой женщины. Хотя это географически оправдано, в этом есть намек на распутство. Восемь недель назад, когда я вступила на палубу «Розауры», я бы убежала в приступе праведного гнева после такого замечания. Теперь же долгое пребывание вместе с Теренсом на борту изменило меня.

Внезапно он шагает к поручням и вглядывается вдаль.

– Идите сюда, Клементина. Похоже, мы приближаемся к берегу.

Встав из шезлонга, я быстро запахиваю халат поверх купального костюма и становлюсь рядом с ним. Воздух пахнет морем и солнцем, а также в нем ощущается какой-то новый аромат. Может, цветок вроде магнолии, которые мы видели по берегам Новой Зеландии?

Не подумав, я хватаю его за руку.

– Это остров!

Он накрывает мою руку своей.

– Действительно.

Наши взгляды встречаются, и я вспоминаю момент, когда впервые его увидела. Переодевшись в каюте после прибытия на борт, я вошла в столовую, чтобы присоединиться к моим хозяевам, лорду Мойну и его любовнице леди Вере Броутон – или я так думала. Когда я вошла, меня встретил вовсе не Мойн, но его более приятный кузен Ли Гиннесс и его жена Пози. Оказалось, лорд Мойн присоединится к нам только через три недели, когда мы достигнем Сингапура. Я полагала, что эти несколько недель мы будем с Гиннессами втроем, и, хотя втроем неловко, я утешала себя тем, что у меня будет время побыть наедине с собой, как мне хотелось. Затем в салон вошел высокий, привлекательный мужчина. Мной овладела моя старая робость, и когда он представился как «Теренс Филип, директор лондонского отделения нью-йоркской арт-дилерской компании Нодлер», я не смогла ничего сказать в ответ. Уже нет.

– Нам приготовиться? – мне не терпится на лодке отправиться на этот необитаемый остров, прославившийся своими розовыми песчаными берегами, намытыми за десятки лет волнами, разбивающими кораллы, окружающие берег. В Бэй-оф-Айлендс, по которому мы идем, более 140 островов, один краше другого.

Теренс тянется к бутылке с шампанским на столике между нашими шезлонгами.

– Может, сначала выпьем? У нас полно времени, и Бог видит, нам не надо сосредотачиваться так же, как при рыбной ловле, и хорошо, что мы ее забросили.

Клементина, вступившая на борт «Розауры» более восьми недель назад, отказалась бы от шампанского под предлогом, что еще слишком рано. Или если бы я была в Чартвелле, я бы воздержалась от шампанского из-за того, что оно слишком дорого и бьет по нашему карману. Но я уже не та Клементина. Я беру свой хрустальный бокал и подаю Теренсу.

Как мы так быстро сошлись? Обычно мне требуются годы, чтобы разобрать баррикады моей природной сдержанности, даже тогда я впускаю лишь немногих избранных друзей. Было ли это потому, что Гиннессов накрыла морская болезнь, как только мы вышли из Мессины, из-за чего мы остались наедине на три недели перед прибытием в Сингапур? Как бы то ни было, когда Ли и Пози Гиннессы сошли с яхты в Сингапуре и к нам присоединились лорд Мойн и его любовница Вера, мы с Теренсом уже были не разлей вода. Мы проводили долгие часы одни, плавая в смонтированном на палубе бассейне, ужиная в салоне и разговаривая, глядя на бескрайний морской простор. Когда к нам в конце концов присоединились наши хозяева, которые, как правило, днем занимались своими делами, мы успели побывать на Борнео, Новой Гвинее, видели не отмеченную на карте реку Пулау, восточное побережье Австралии, где все географические названия даны капитаном Куком, и гейзеры Роторуа. Теренс, родившийся в России и воспитанный в Англии, был образованным человеком с большим кругом знакомых и друзей, совершенно не интересовавшихся политикой. Впервые за несколько десятков лет я слушала замечательные рассказы о культуре и обществе из уст легкого в общении человека, вдохновившего меня быть такой же.

Допив шампанское, мы с Теренсом оделись для явно не рыболовной вылазки и встретились на шлюпке «Розауры». Раньше, когда мы приставали в разных местах вдоль берега, более крупный баркас отвозил любителей порыбачить Мойна и Веру в Глубоководный залив, на полоску суши Бэй-оф-Айлендс, известную изобилием макрелевых акул – отменный трофей для рыболовов уровня наших хозяев. После нашей вчерашней попытки порыбачить с ними, когда мы с Теренсом не только не поймали ничего крупнее малька, но еще и пострадали от морской качки, мы поклялись, что до конца путешествия рыбачить больше не будем.

Прыгая на борт шлюпки, мы здороваемся с помощником капитана «Розауры», который везет нас на безымянный остров. Маленькая лодка под завязку набита корзинками с едой для нашего ланча, сложенными шезлонгами и двумя зонтиками, так что нам с Теренсом приходится жаться друг к другу. Мотор слишком громко рычит, чтобы разговаривать, да я и не уверена, что смогу. В тесноте лодки, когда мы прижимаемся друг к другу, и сквозь тонкую ткань платья я ощущаю его кожу, меня охватывает желание.

Мое тело инстинктивно сжимается от этой волны эмоций и физического стремления. Как я вдруг могу так сильно реагировать на Теренса и порицать чужие внебрачные связи? Возможно, я была слишком строга к чужому поведению. Я чувствую смятение, я раздавлена, и греховные помыслы крутятся у меня в голове, хотя я и не поддалась им. Но может ли считаться изменой, если погружаешься в свои фантазии только в мыслях?

Разнервничавшись, я отодвигаюсь от Теренса к борту лодки. Я сижу, вцепившись в борт, пока мы подходим к острову, и смотрю туда, словно ищу лучшую перспективу. Когда эта точка в широком лазурном заливе становится материальной, остров подтверждает свою славу. Розовый берег окружает единственную гору, покрытую зеленым бархатом и окруженную водой настолько ярко-голубой, что слов не хватает, чтобы описать этот цвет.

Мотор лодки замолкает, но мы все еще довольно далеко от пляжа. Помощник капитана смотрит на нас.

– Сэр, мэм, на таком мелководье нам ближе не подойти.

Когда наш кормчий сгружает складной плот, чтобы доставить на берег наш груз, Теренс закатывает брюки и спрыгивает в воду. Он стоит по колено в прозрачной морской воде, и я вижу волосы на его ногах словно сквозь увеличительное стекло. Он протягивает мне руку:

– Идите сюда, Клементина, вода теплее, чем в ванной!

Сбросив туфли и запихнув их в сумочку, я подтыкаю юбку и беру его за руку. Спрыгнув в бирюзовую воду и ощутив ее благоухание, я громко хохочу. Как возможно, чтобы вода была такой теплой? Как будто камердинер Уинстона подогрел ее и вылил в Тихий океан.

Мы бредем по мелководью до самого берега. Когда мы ступаем на мягкий песок, пикник уже накрыт на покрывале под зонтом, а в тени другого зонта разложены шезлонги.

Все остатки тревог и волнений, что преследовали меня от самого Лондона, развеиваются. Я глубоко дышу, думая, что это неземное убежище кажется реальнее, чем Чартвелл, Уинстон, дети и политика. Ели бы я только могла остаться в этом забытом Богом месте навсегда.

– Наверное, таков Рай, – шепчу я.

Наверное, я сказала это чересчур громко, поскольку помощник капитана, потный после трудов по устройству нашего пикника, отвечает:

– Ага, мэм. Так и есть. Вернусь за вами через три часа.

Трех часов совершенно недостаточно для такого райского места. Я бросаю сумочку на шезлонг и сажусь перед едой. Внезапно меня охватывает жуткий голод, и я принимаюсь есть нарезанную папайю. Теренс плюхается рядом и тянется к этому тропическому фрукту.

– Выглядит заманчиво.

– Он такой и есть, – отвечаю я. Сок капает из уголков моего рта. Я даже не вытираю его. Вскоре об этом позаботится морская вода.

Не дожидаясь Теренса, я сбрасываю платье, кладу его на шезлонг рядом с сумочкой и возвращаюсь в воду в купальном костюме. Через несколько минут он уже плещется рядом со мной, и мы развлекаемся нырянием за ракушками. Вода практически прозрачна, и мы легко собираем моллюсков, улиток, морских блюдечеки, круглых крепидулид, неритин, гребешки и голубые мидии. Набрав полные руки, мы решаем сделать перерыв и разобрать наши сокровища.

Яркое солнце вмиг высушивает нас, и мы складываем ракушки в большую груду, чтобы забрать их потом с собой. Мы шагаем по пастельному песку, подбирая хрупкие веточки белых высохших кораллов, а над нами летают альбатросы.

– Как думаете, сравним ли этот остров с другими, которые мы видели по пути? – спрашивает Теренс.

– Он намного прекраснее, – я на миг замолкаю, думая, не высказать ли неотступную мысль. – Я не хочу уезжать.

Всегда приветливый Теренс смеется.

– Думаю, у нас кончилась бы еда без поставок с «Розауры». А «Розаура» вечно тут стоять не будет.

На это раз я тоже смеюсь. Я знаю, что мое желание невыполнимо, и все же я хочу остановить это мгновение. Остаться среди этой красоты навсегда вместе с Теренсом. С ним я чувствую себя любимой и уважаемой за то, что я такая как есть, а не за то, что я могу сделать ради него, и не за то, что я такая, какой он хочет, чтобы я была. Это совершенно другой вид любви и восхищения, чем испытывает ко мне Уинстон. Под его взглядом я ощущаю себя другим человеком.

Я возвращаюсь к шезлонгу, надеваю свою широкополую шляпу и ложусь на спину. Как мне вернуться к моему прежнему существованию после такого благословенного бытия, пусть оно и нереально? Но как я могу оставить Уинстона?

Через несколько минут Теренс уже сидит на краю моего шезлонга и смотрит на меня.

– Были бы вы скульптурой, я за вас выручил бы целое состояние, – шепчет он, и у меня по спине дрожь идет.

С моих губ уже готов сорваться остроумный ответ, но вместо этого я подаюсь к нему. Я никогда не думала так ни об одном мужчине. Только об Уинстоне. Закрыв глаза, я поднимаю лицо для поцелуя.

Но его пальцы ласкают мои щеки, не губы. Я резко открываю глаза. Он отвергает меня? Я поверила, что связь между нами сильная и взаимная, но теперь мне тошно, и не только потому, что он не ответил взаимностью. Как я вообще могла подумать затеять что-то с Теренсом? Я стала такой же женщиной, которых презирала.

– О, дорогая моя Клементина, – он нежно берет меня за щеки, словно я дитя. – Я не из тех, кто заводит семью.

Не заводит семью. Что он хочет сказать? Я уже знаю, что он закоренелый холостяк. Внезапно мне кажется, что я поняла смысл этого эвфемизма. Он хочет сказать, что предпочитает мужчин? Он никогда не испытывал ко мне того же чувства, что я к нему. Как я могла быть так слепа? Я дура.

Наверное, мое лицо выдает мое смятение и шок, и унижение, поскольку он виноватым голосом говорит:

– Я думал, вы знаете.

– Я не знала, – щеки мои горят, словно я стою под прямыми лучами австралийского солнца, а не в тени зонта. – Вы мне нравитесь, Теренс.

– А вы мне, – улыбка его теплая и открытая, словно между нами только что ничего не произошло. – Это несложно, Клементина. Вы красивы, умны, веселы и отважны. И я по-своему люблю вас. Если бы я был другим, я женился бы только на вас.

Его слова – слабое утешение, ибо он не способен полностью ответить на мои чувства. И все же, когда он улыбается мне, теплота его восхищения расходится внутри меня, и я понимаю, что на самом деле мне больше всего нравится в Теренсе то, какой отважной, жизнерадостной женщиной я стала в его компании, не обремененной заботами о других и не стремящейся других осуждать. И это я могу привезти с собой домой.

Глава двадцать шестая

30 апреля 1935 года

Вестерхэм, Англия

Сквозь залитое дождем окно машины я вижу экскаватор. Какого черта он тут делает? Его неуместность среди знакомых зеленых пейзажей Чартвелла поражает меня, когда что-то такое всплывает в памяти. Разве Уинстон не упоминал об этом в одном из своих «Чартвелльских бюллетеней», которые присылал мне, пока я была в путешествии? Первый бюллетень я прочла с некоторым интересом, но, когда пришел второй, я едва просмотрела его. Совместная магия «Розауры» и Теренса к тому времени уже перенесли меня в иной мир, и я не хотела, чтобы домашние узы ограничивали меня.

Каким невероятным кажется мне это путешествие теперь, на фоне дождливого Лондона. Почти таким же нереальным, каким казался Чартвелл во время плавания по волнам Тихого и Индийского океанов. И как мне теперь вести мой дом, оставаясь тем человеком, которым я стала во время путешествия?

С громким скрежетом шин по гравию мы останавливаемся перед парадной дверью Чартвелла. Я приготовилась к нарастанию тревожности по мере приближения к дому, но сумела отпугнуть старого демона, успокоив дыхание и отогнав воспоминания о ярком солнце. Когда водитель открывает мне дверь, и навстречу мне бросаются Уинстон и сильно подросшая Мэри, мои нервы уже достаточно крепки, чтобы выдержать этот натиск и то, что последует за ним.

Когда ко мне бежит моя красивая двенадцатилетняя дочь, в моей памяти вспыхивает ужасное воспоминание о том, как я вернулась из Египта и Мэриголд не узнала меня, и мне становится плохо. Что же я наделала, оставив мою милую девочку на четыре месяца только из эгоистичных соображений? Как она примет свою слишком часто отсутствующую мать? Она обнимет меня?

– Мама, мама, ты дома! – кричит Мэри со слезами радости на глазах.

– Конечно, милая моя! Конечно, я вернулась к тебе, – по щекам моим текут слезы, и я страшно благодарна ей за ее непреходящую любовь, несмотря на мое отсутствие. Я успокаиваю мою бедную девочку, говорю, что я останусь дома, обнимаю ее. Я чувствую, как она вздрагивает в моих непривычных объятиях, и печаль охватывает меня – как же она непривычна к материнской любви. Какой же ценой купила я свое душевное спокойствие?

Когда я выпускаю ее хрупкое тельце, Мэри возвращается к Моппет, которой я благодарно киваю, хотя и не могу отрицать, что испытываю укол ревности. Хотя я и решила отдать Мэри на попечение Моппет, я не могу не завидовать их теплым узам. Будет ли у меня когда-нибудь такая связь с моими детьми? Почему я не могу быть матерью, довольной своим воспитанием? В какой момент я избавлюсь от тени своего детства без матери и буду давать то, чего не получила сама?

Ко мне бросается Уинстон, обнимает меня.

– Ох, Котик, ты не представляешь, как я тосковал по тебе. Я волновался, что наша домашняя жизнь покажется тебе блеклой после твоих экзотических путешествий, и, и…, – он заикается на последних словах. – Я боялся, что ты не вернешься.

– О, бедный мой мистер Мопс, я так хотела тебя обнять, – и я понимаю, что это правда. Это приносит мне облегчение. Я не была уверена, что так получится.

Он глубоко вздыхает.

– Я ждал этих слов.

– Как Рэндольф и девочки?

Он показывает на окно на втором этаже, где я вижу долговязый силуэт.

– Рэндольф все еще оправляется после туберкулеза. Пока кашляет и вялый, но поправится, – голос его падает. – По крайней мере, пока он болен, от него нет беды.

– Невеликое утешение, – хмыкаю я. – Я зайду повидаться с ним. А Сара с Дианой? – Девочки, что неудивительно, отсутствуют. Уинстон написал мне, что пока я была в поездке, Диана развелась, и я понимаю, что мое присутствие вряд ли помогло бы ей пережить это трудное время. Ее пассивный характер всегда расходился с моим собственным, и я уверена, что Моппет, присутствие которой было как спасительное одеяло для моих детей, была лучшей поддержкой для Дианы в суде и в последовавшие дни.

– Сара может вернуться с танцевального урока в любой момент. Она хотела пропустить его и дождаться твоего возращения, но мы не знали, когда точно ты приедешь, потому я отослал ее. Диана в городе с другом, – голос Уинстона падает при упоминании друга Дианы, но сейчас я не обращаю на это внимания. Молодой человек? Я недооценила дочь, и причина развода не только в буйном поведении мужа? Мы с Уинстоном обсудим это позже.

Мэри широко раскрытыми глазами смотрит на нас. Оставив руку Уинстона, я иду к ней, высвобождаю ее руку из руки Моппет и беру в свою. Я должна заявить на нее права, хотя бы на этот момент.

– Я так рада, что вернулась к тебе домой. Не могу дождаться, когда услышу о твоих делах, – возможно, настало время сформировать более тесные связи с моим ребенком. Чего я жду?

Пока Уинстон ведет нас в дом, я думаю о той телеграмме, которую послала с последней остановки «Розауры», с Бали. Я не хотела тратить ни минуты оставшегося мне времени на написание длинных писем, поэтому отправила короткую телеграмму, что я потерялась в Тихом океане. Как могла я быть такой легкомысленной, такой бесчувственной к ожидавшим меня Мэри и Уинстону? И все же, думаю я, пока Уинстон водит меня по дому и имению, чтобы показать свои проекты, именно бесконечные требования Уинстона заставили меня предпринять это путешествие. Я напоминаю себе о том, что возвращаться к старой жизни надо осторожно.

Мысль о Бали отвлекает меня от окружающего. После поимки пяти драконов Комодо – предлога поездки Мойна – мы сделали последнюю остановку на этом легендарном острове. Его террасы испещрены похожими на пагоды храмами, или пурами, и окружены бирюзовой водой и золотым песком. Он достоин названия сказочного. Единственное, что раздражало, это тот факт, что хотя остров до сих пор достаточно девственный, туристы его недавно «обнаружили», и английский язык теперь слышен даже в самых далеких деревнях.

В наш последний вечер мы с Теренсом сидели вместе с Мойном и Верой и смотрели традиционный балинезийский танец. На фоне точеного полуодетого мужчины, играющего на балинезийском гамелане[71], красивые юные женщины исполняли замысловатые традиционные танцы, их движения были одновременно убаюкивающими и тревожными. Но церемониальный дом стоял далеко от побережья с его бризом, и в зале стало душно от тел и огня. Теренс заметил, что я обмахиваюсь и спросил, не выйти ли нам на воздух.

Мы вышли из дома и двинулись вдоль ряда факелов по узкой лесенке, спускавшейся по утесу к берегу. Бриз был свеж, и я сняла шляпу, позволив ветру играть моими волосами и охлаждать лоб. Огромные океанские волны разбивались о берег, и почти полная луна заливала светом округу. Это была невообразимая сцена для романтической прогулки с мужчиной, любовь с которым невозможна. Я чуть не рассмеялась от этого несоответствия, но взяла себя в руки. Мы с Теренсом оставили в прошлом этот неловкий момент и перешли к гораздо более настоящей дружбе, но я не знала, как бы он почувствовал себя при таком откровенном упоминании о его сексуальных предпочтениях.

– Хотите пройтись? – спросил он.

– С удовольствием, – на самом деле мне нестерпимо хотелось броситься в прохладные волны Тихого океана, но плавать в нижнем белье мне показалось едва ли приличным даже в присутствии Теренса. Однако нет ничего дурного в том, чтобы босиком пройтись по кромке песка и воды, потому я спросила:

– Не пройтись ли нам по краю воды?

– Вы всегда умеете сделать самое уместное предложение, – сказал он, когда мы сняли обувь.

Некоторое время мы шли в дружеском молчании, когда он спросил:

– Могу я задать личный вопрос?

Я чуть не фыркнула – мы только о личном и разговаривали. Последние пятнадцать недель я рассказывала ему о моей юности, поверяла тревоги о моих детях – о таком я обычно беседовала с Гуни или Нелли. Единственным исключением был Уинстон. Я никогда не упоминала о муже, разве что мимоходом, и Теренс никогда не спрашивал.

Я свела реакцию к тихому смешку и сказала:

– Мне кажется, почти не осталось темы, которой мы бы не коснулись.

Он улыбнулся и сказал:

– Тогда сочтем, что это было «да». Почему вы отправились в это путешествие?

– Конечно же, ловить драконов Комодо, – ответила я с невозмутимым видом, но через мгновение мы истерически хохотали, вспоминая долгое, томительное ожидание появления драконов из пещеры на запах козлиной туши, лежа в высокой кусачей траве на жарком солнце. Потом мы признались друг другу, что эти пресловутые драконы Комодо стояли на последнем месте среди всех соблазнов путешествия даже прежде, чем мы узнали, как отвратителен процесс их ловли.

– Ну правда, – подталкивал он меня таким серьезным тоном, какого я прежде не слышала от него.

Я не знала, что ответить. Я была не против обсудить мой брак с Уинстоном, но не была уверена, что хочу касаться темы требовательности Уинстона, когда мне оставалось всего несколько недель свободы от всего этого.

– В моей реальной жизни давление порой нарастает почти бесконтрольно.

– И в чем же или в ком причина этого давления?

– Часто я сама много взваливаю на себя. У меня недостижимые стандарты, как, думаю, вы уже успели догадаться.

– Стандарты, которыми я восхищаюсь, – отвечает он, но не отступает от вопроса. – Я думаю, вы понимаете, о чем я спрашиваю, Клементина.

– Вы настойчивы, Теренс, – вздыхаю я. – Здесь, с вами я обрела спокойствие и слышу мой собственный голос. Он не тонет в яростных требованиях других.

Как только я приоткрыла дверь разговора об Уинстоне, я поняла, что не смогу ее закрыть. Все мои брачные и родительские проблемы хлынули наружу.

Когда я закончила, Теренс ласково взял меня за плечи и сказал:

– Клементина, вы мудрая, красивая женщина, которая столько может дать миру. Вы можете идти своим путем, вы не обязаны оставаться на нынешней дороге. Это не кара за ваши воображаемые грехи. Вы можете быть счастливы.

Когда он жестом поддержки обнял меня, я прошептала:

– О, Теренс, я не думаю, что конец моей истории будет счастливым, если только я сама его не напишу.

Мы поднялись по крутой освещенной факелами лесенке к церемониальному дому. Наверху стояла смуглая морщинистая женщина с серой птицей на руке. Еще несколько клеток из прутьев с такими же птицами стояли у ее ног. Я подумала, что она принесла их на продажу, и что это ее стихийный магазинчик.

Теренс подошел к птице, ласково погладил ее пальцем.

– Правда, красивая? – спросил он.

Птица, на первый взгляд, была совсем не такой эффектной как многие из тропических птиц, которые нам встречались, и я не поняла, почему она так нравится Теренсу. Но когда я подошла ближе, я заметила ее яркие коралловые лапы, серебристо-серые перья, ее красную грудку и ожерелье из черно-белых перышек на горлышке.

– Да, – ответила я. – Что это за птица?

– Голубь. Знаете, на Ближнем Востоке и в Средиземноморье голубь символизирует различных богинь, например, римских Венеру и Фортуну. Но в христианстве голубь представляет Святого Духа или мир, – сказал он, и я вспомнила, что у Теренса есть и другая жизнь, в которой он известный консультант по искусству для богатых. Я порой забывала об этой жизни, как и о своей.

Прежде, чем я успела что-либо сказать, он сунул руку в карман и протянул женщине деньги. Она попыталась всучить ему одного голубя в клетке, но он покачал головой и показал на птицу у нее на руке. Она замялась, но он предложил ей еще денег, и она сдалась. Она неохотно посадила голубя в клетку, и я подумала, что это, наверное, ее личный питомец.

– Я не думала, что вы любите животных, Теренс, – сказала я, когда мы пошли прочь от женщины.

– Это не для меня Клементина, а для вас.

– Для меня?

– Да. Я хотел дать вам домой в Лондон напоминание о мире, которого вы достигли в этом путешествии. Напоминание о вашей истинной личности.

– Клемми, ты слышала, что я сказал об экскаваторе? – спрашивает Уинстон.

Мы стоим перед экскаватором, завязшим в огромной яме возле озера, и какое-то мгновение я не понимаю, как мы сюда попали. Затем я осознаю, что пока мы прогуливались по окрестностям Чартвелла, мои мысли блуждали где-то в воспоминаниях о Бали.

Внезапно я вспоминаю о балинезийском голубе, за которым я нежно ухаживала в долгом пути домой. Я помню, что в последний раз видела его в поезде. Или в машине от станции? О, нет, где я потеряла его?

Не сказав ни слова Уинстону, Мэри или Моппет, я стрелой бросаюсь к круговому проезду перед домом. К величайшему моему облегчению машина до сих пор стоит там, поскольку слуги все еще выгружают мои чемоданы. Потянув пассажирскую дверь, я выдыхаю, когда вижу балинезийского голубя в его плетеной клетке на заднем сидении.

Я слышу топот и шарканье туфель по гравию у себя за спиной и, обернувшись, вижу бегущих ко мне Уинстона, Мэри и Моппет.

– Что случилось, Клемми? – задыхаясь, спрашивает Уинстон. Я поднимаю плетеную клетку как трофей.

– Я думала, что потеряла его.

Мэри бежит к птице, и я опускаю клетку к ее лицу. Голубь издает «кру-кру», и она хихикает.

– Ты ему нравишься, – говорю я ей.

– Он чудесный, мамочка, – говорит Мэри, и я вижу, как взгляд Моппет становится настороженным. Она вправе проявлять нерешительность относительно моих проявлений любви к Мэри, и я невольно чуть обижаюсь.

Уинстон бочком подходит к клетке и заглядывает внутрь. К моему изумлению, голубь кланяется ему.

– О, эта птица умеет выражать почтение, – со смехом говорит он.

Когда Уинстон, Мэри и Моппет идут в дом, я следую за ними, шепча голубю сквозь тонкие прутья его плетеной клетки:

– Надеюсь, ты поможешь мне написать мой счастливый финал.

IV

Глава двадцать седьмая

1 сентября 1939 года

Лондон, Англия

Я смотрю вниз через деревянные резные перила на заседание уровнем ниже в палате общин. Я сижу в самых передних рядах Гостевой галереи, предназначенной для тех, кому дозволено наблюдать за заседанием, не членов парламента и не обслуги. Я думаю о названии этого места для обзора. Как я могу быть гостем на этом заседании, когда почти все четыре года после возвращения с «Розауры» были посвящены важнейшей проблеме, обсуждаемой в палате общин подо мной?

Уинстон прокашливается и дымит сигарой. Хотя он много лет был не у власти и лишен какой-то политической должности – изгнанный и травимый за свои взгляды – он кажется совершенно спокойным, когда члены палаты смотрят на него и почтительно ждут, когда он заговорит. Меня переполняет нервная энергия от ожидания того, что вот-вот развернется внизу. То, что Уинстон предсказывал уже много лет, наконец, свершилось – Гитлер собрал войска, которые втайне подготавливал для вторжения в Польшу. Как же отличается нынешний прием от освистывания и шиканья, которыми встречали его премьер-министр Чемберлен[72] и его прихвостни последние два года, а до того премьер-министр Болдуин[73] со своими приспешниками. Они были настроены любой ценой задобрить Гитлера, даже при том, что Германия нарушила Версальский договор и проявила неприкрытую агрессию в отношении Австрии и Чехословакии. Они не желали видеть правды, которую выкладывал перед ними Уинстон.

Можно подумать, что за столько лет я привыкла к насмешкам, когда мой муж отстаивал непопулярные позиции – он был непоколебим в стремлении оставить Индию под имперским управлением, во-первых, и, во-вторых, он поддержал право короля Эдуарда VIII[74] оставаться на престоле несмотря на его намерение жениться на дважды разведенной Уоллис Симпсон. Но мне нелегко видеть, как моего мужа осмеивают, особенно потому, что здесь и сегодня я полностью разделяю взгляды Уинстона на злодеяния нацистов и на необходимость перевооружения. С тех пор, как я лично увидела коричневых Гитлера на полях под Мюнхеном, британская угодливая позиция стала для меня непостижима. Я не могла понять, как во время встречи Чемберлена с Гитлером и Муссолини в прошлом сентябре сразу после аншлюса[75], премьер-министр смог пожертвовать западной Чехословакией[76] в обмен на обещания, что Гитлер не будет более предъявлять других территориальных требований – чтобы увидеть, как через полгода Гитлер вторгается в остальную часть Чехословакии, а вскоре и Муссолини оккупирует Албанию. Как это могло не продемонстрировать народу Англии агрессивность намерений Гитлера? Какие еще нужны доказательства?

Когда я сейчас гляжу на палату общин, мне кажется, что им нужно было, чтобы этот тиран вторгся в Польшу, с которой Британия связана соглашением о взаимопомощи, чтобы в конце концов понять, о чем говорил Уинстон. Даже до последней недели, когда было анонсирован германо-советский Пакт о ненападении[77] и были составлены планы об эвакуации детей из Лондона, правительство не было готово приступить к действию. Что делали эти якобы лидеры последние несколько лет, пока мы с Уинстоном собирали информацию о Гитлере, кроме как смотрели сквозь пальцы на постоянные попытки Уинстона заставить их увидеть правду? После того, как Муссолини вторгся в Абиссинию в октябре 1935 года, а Гитлер попрал Версальский договор в марте 1936 года, Чартвелл стал центром для тех, кто разделял наши взгляды. Уинстон привлек профессора Фредерика Линдеманна из Оксфорда, чтобы получать необходимые данные для своих речей и статей, и Ральфа Уигрэма, симпатичного молодого человека, чье подавленное состояние в предчувствии этих ужасных времен привели к его безвременной смерти два года назад. Он снабжал нас разведданными с большим риском для себя и своего положения в министерстве иностранных дел. Я даже привлекла собственную кузину, журналистку Шилу Грант Дафф, чтобы та присылала нам важную информацию из Праги. Мы также приглашали к себе единомышленников среди офицеров, гражданских служащих, журналистов и бизнесменов, которые нам звонили, приезжали и встречались с нами в любое время, участвуя в наших усилиях донести до наших упрямых соотечественников замыслы нацистов. Когда ситуация становилась чересчур тревожной – или переживания детей становились слишком сильными, или депрессия Уинстона по поводу событий в мире и собственного бессилия слишком наваливались на меня – я уезжала на отдых или в профилактический тур в горы Австрии, в Цюрс, по крайней мере до аншлюса. Я была готова сделать все, чтобы меня снова не настигло нервное истощение, как в прошлые годы. Слишком многое было на кону.

Но сколько бы ни поднимал эти вопросы Уинстон в палате общин, английские лидеры отказывались его слушать. Перед лицом все больших доказательств намерений Гитлера они настаивали на поддержании «прочной дружбы» с этим немецким чудовищем. И это стремление разделяли не только члены правительства, но и некоторые наши так называемые друзья. Только в прошлом январе, когда я была в совершенно другом путешествии на борту «Розауры» по прекрасной, но нищей Вест-Индии, что возбудило мою либеральную чувствительность, леди Вера Броутон яростно критиковала взгляды Уинстона как милитаристский угар, и многие другие гости весьма красноречиво соглашались с ней. Я не могла ни минуты дольше оставаться на борту с этими слепыми дураками, так что, сообщив хозяину, лорду Мойну, я сошла на Барбадосе и взяла билет домой на пароход «Куба» на следующий же день.

Изменится ли вся эта мерзкая угодливость теперь, когда Гитлер плевать хотел на Англию, нагло вторгнувшись в Польшу?

Я снова смотрю на палату внизу. Шепот стал громче, все больше народу бросают взгляды через море скамей и кресел с зеленой обивкой. Но, как мы и планировали, он не встает, чтобы заговорить. Уинстон будет ждать, пока не произнесет речь Чемберлен. Чем дольше он будет тянуть и чем больше будет усиливаться нетерпение, тем понятнее будет, что Чемберлен не способен на настоящее дело. Как раз этого мы и ждем.

Как жаль, что рядом нет Мэри, я бы держала ее за руку. Забавно, какую связь я ощущаю с младшей дочерью, несмотря на то, что Моппет давно заменяет ей меня. Возможно, как раз из-за этого. Может, мои старания ежегодно ездить с ней кататься на лыжах поддерживают нашу связь? Несмотря на напряженную атмосферу в палате общин и неспокойный живот, я улыбаюсь, думая о широко улыбающейся Мэри, которая слетает вместе со мной по сверкающему склону Альп в пяти тысячах футов выше облаков. Иногда единственная дочь Джека и Гуни, Кларисса, или Джуди, дочь моей кузины Венеции, присоединяются к нам, а порой даже Диана и ее муж, Дункан Сэндис, или Сара, но чаще всего мы только вдвоем скользим по склону или отдыхаем перед трескучим очагом в уютном коттедже.

Что бы там ни было, я ощущаю такую связь с Мэри, какой у меня нет ни с бедняжкой Дианой, ни с Сарой, ни с Рэндольфом, которые продолжают свою неспокойную жизнь: домашняя Диана, единственная, кто кажется хотя бы немного довольной в своем втором браке, но обладающая тонкой натурой, требующей постоянного внимания, которого не может дать жестко связанный парламентским расписанием Дункан; начинающая актриса Сара, неудачно вышедшая замуж за австралийца по рождению актера Вика Оливера, с которым она сбежала три года назад, когда мы с Уинстоном не одобрили брака с этим бродячим актером на восемнадцать лет старше ее; и вечно взбалмошный Рэндольф, который по-прежнему пьет и чье надменное поведение не стало скромнее после трех неудачных попыток войти в политику или его сомнительного положения низкооплачиваемого журналиста. Я пожинаю то, что посеяла.

Наконец, премьер-министр встает и говорит, что, несмотря на его многочисленные попытки решить дело миром, германский канцлер объявил о неминуемом нападении на Польшу. Потом он сообщает, что в данных условиях необходимо действовать, но к войне он не призывает. По мере того, как Чемберлен продолжает, я слышу гул голосов, который становится все громче. Я знаю этот гул по многим непопулярным речам Уинстона – это недовольство. Они, как и я, не понимают, почему Чемберлен не объявляет войну. Почему мы слышим отговорки и оправдания?

Чемберлен возвращается на свое место, и лидеры двух оппозиционных партий, лейбористы и либералы, произносят речи в поддержку действий правительства. Даже после того, как перед палатой общин выдвинуто специальное предложение о выделении пяти миллионов фунтов стерлингов на военные расходы, и это предложение проходит единогласно, премьер-министр так и не объявляет войну. Чего ждет Чемберлен?

Все больше людей искоса бросают взгляды на Уинстона. Эти велеречивые политиканы привыкли к тому, что мой не менее красноречивый супруг всегда высказывается. Они не могут поверить, что он все еще сидит на месте. Но мой муж спокойно попыхивает сигарой. Это расчетливое и трудно добытое молчание, если знать Уинстона, которое должно после слабости Чемберлена стать переходом к дерзкому воодушевлению.

Мы решили, что он будет ждать, пока палату почти закроют на ночь, как бы поздно это ни случилось и как бы он ни проголодался прежде, чем уйти. Но он не должен дожидаться, пока Чемберлен не объявит о завершении сессии. Он должен выйти прямо перед завершением сессии – очень медленно и целенаправленно – чтобы показать падение премьер-министра. Я смотрю, как Уинстон до последней буквы выполняет инструкцию.

– Господи, неужели у этого человека нет ни капли мужества?

– После стольких лет потворства Гитлеру ему трудно переключиться.

– Даже после нападения на Польшу? Как можно быть таким трусом?

Я слушаю такие разговоры в течение часа. После завершения сессии члены парламента Энтони Иден[78], Альфред Дафф Купер[79], Боб Бутби, Брендан Брэкен и муж Дианы Дункан собрались у нас на квартире в Морпет-Мэншнс, двухэтажном доме из красного кирпича вблизи парламента. Хотя нам порой бывает трудно содержать эти апартаменты на гонорары Уинстона от книг и статей, мы продолжаем снимать эту квартиру в Лондоне с тремя спальнями, столовой, гостиной, кухней, кабинетом и секретарской с 1930 года, и она много лет служит местом собраний наших единомышленников.

Гнев собравшихся сегодня мужчин не уступает моему собственному. Уинстон много лет предоставлял свидетельства агрессивности Гитлера, и Чемберлен всегда их игнорировал, но как он может не объявить войны теперь? Я устала от всех этих разговоров.

Я встаю из-за стола и смотрю в окно на дождь, хлещущий по шпилю Вестминстерского собора. Мой гнев закипает и, наконец, выплескивается. Повернувшись к мужчинам, я говорю:

– Чемберлен чертов дурак, и он будет идти путем труса, пока его не заставят действовать. Если мы не подвергнем его нещадной критике, он будет прятаться на Даунинг-стрит, пока нацисты не пройдут маршем по улицам Лондона и не перепашут английские поля, – я жестко смотрю на мужа. – Уинстон, тебе пора взяться за перо.

– Да, да, – говорит Дункан, и остальные повторяют за ним.

Уинстон тоже встает и идет в свой маленький кабинет. Мужчины переглядываются, затем встают и идут по следу сигарного дыма. Этот тесный, обшитый деревом кабинет переполнен членами парламента, и скоро в воздухе повисает густой запах сигарет, сигар и пота.

Я стою в дверях кабинета, слушая, как мужчины вокруг Уинстона дискутируют. Они предлагают разные формулировки. Но я знаю, что Уинстон выберет самые точные и сильные слова. Это один из его огромных талантов. Но он привык к моему вмешательству, и я слышу замешательство в его голосе. Когда я слышу, как он красноречиво говорит о вреде, нанесенном британской нации, я вхожу в круг мужчин и говорю

– Это подойдет, Уинстон.

Когда он заканчивает письмо, мужчины спорят за честь лично доставить его на Даунинг-стрит. Поскольку выбрать они не могут, они решают, что все вместе совершат короткую прогулку от Морпет-Мэншнс к резиденции премьер-министра. Все, кроме Уинстона, который отговаривается, заявляя, что хочет, чтобы они вместе доставили этот документ. Но я знаю, что он просто слишком вымотан.

Когда дверь закрывается, я беру Уинстона за руку и веду его к большому окну, выходящему на улицу внизу. Над людьми, идущими под ливнем к Даунинг-стрит, раскрываются паутинами зонты. Раскаты грома даже на мгновение не заставляют их помедлить, они продолжают идти.

Когда я смотрю в глаза Уинстона, я вижу знакомую, но так давно не загоравшуюся искру. Это не просто начало новой войны, но начало возрождения Уинстона, думаю я, как раз в тот момент, когда он уже начал думать, что дни его лидерства прошли. И я начинаю думать о том, какая роль выпадет мне.

Глава двадцать восьмая

3 сентября 1939 года

Лондон, Англия

Мы напряженно сгрудились вокруг радиоприемника. Получив письмо Уинстона, Чемберлен предъявил Германии ультиматум, требуя, чтобы та прекратила наступление на Польшу в течение двух часов. Мы получили сообщение от достоверного источника, близкого к премьер-министру, что Гитлер не выразил готовности, и потому Чемберлен выступит с радиообращением. Но прошло уже двадцать минут, а мы так и не услышали ничего с Даунинг-стрит.

– Клемми, – Уинстон прерывает мое тревожное забытье речью, которую набрасывал в ожидании заявления Чемберлена. Он уверен, что премьер-министр вскоре капитулирует. Мы подбираем подходящие фразы, подыскивая наиболее выразительные, пока не находим нужных слов.

– Хорошо, хорошо. Я принимаю эту поправку.

Черный приемник трещит, оживая. Мы подаемся к нему, словно от этого Чемберлен поторопится с выступлением.

– Как думаешь, он в конце концов объявит войну? – спрашиваю я.

– А как он может не сделать этого после моего письма? – говорит Уинстон.

Четкий, аристократический голос Чемберлена ясно слышен по радио. Мы слушаем, затаив дыхание, пока не раздаются слова, которых мы ждали: Англия вступает в войну.

– Чемберлен наконец-то это сделал, – облегченно выдыхаю я. Я и не осознавала, что сдерживаю дыхание.

– Едва успел. Если бы он прислушался ко мне год назад, до такого могло бы и не дойти. Хотя в этом случае меня не радует то, что я оказался прав. – Уинстон выбирается из кресла. – Не посмотреть ли нам на Лондон, готовящийся к войне, Клемми? С крыши?

Переступая через лужи, я молча поднимаюсь следом за ним по лестнице на плоскую крышу над нашими апартаментами на пятом и шестом этажах, куда доступ есть только у нас, через дверь рядом с секретарской. После вчерашнего вечернего ливня день стоит погожий и неожиданно солнечный. Я прикрываю глаза, глядя на панораму Вестминстера и парламента, гадая, что ожидает увидеть там Уинстон. Небо такое синее, солнце такое яркое и цвета города такие живые, это совершенно не вяжется с войной. К моему изумлению я вижу три дирижабля над крышами и церковными шпилями, нависающие над городом как низкие облака.

– Так быстро? – говорю я, и сердце мое колотится при виде такого знака войны.

– Мы воюем, Клемми, – он словно удивлен моей реакцией. – И прыгаем в стремнину. Бои часто разворачиваются в воздухе. Мы должны быть готовы, и начинать надо прямо сейчас. – Он говорит это прозаично, но для меня этот переход от заявления к действию слишком краток. Я чувствую себя уязвимой и беззащитной, и все же странно возбужденной. Снова, как во время Великой войны мы с Уинстоном стоим на пороге истории.

Внезапно в воздухе звучит оглушительный вой, и я автоматически прикрываю уши руками.

– Что это за вой? – кричу я.

– Наверное, это сирена противовоздушной обороны, – кричит он в ответ.

Взгляд его устремлен на горизонт, и я хватаю его за руку.

– Она не просто так звучит, Мопс. Давай лучше поспешим, – он не двигается. Подхватив его под руку, я тяну его к лестнице. – Ты ведь не хочешь оставлять в опасности своего Котика?

Это пробуждает в Уинстоне чувство долга, и он начинает спускаться. Когда мы проходим мимо двери в апартаменты, я на миг протискиваюсь вперед и приношу бутылку бренди и два стакана.

– В медицинских целях, – говорю я, протягивая ему стакан. Не знаю, сколько нам придется оставаться в недавно возведенном на улице укрытии, и я знаю, что Уинстону будет легче провести время с бренди. Мне переодеться? Будет ли мое светло-голубое габардиновое платье подходящим для убежища? Глупо в такое время думать о форме одежды.

Возле подземного перехода возведено временное убежище. Там уже стоит очередь на вход, и я слышу шепоток: «Черчилли здесь». И я понимаю, что с этого момента любое наше решение и действие будет служить примером людям, которые только сейчас осознали, что предупреждения Уинстона за все эти годы были верными.

Уинстон, всегда нетерпеливый, хочет прорваться в передние ряды, словно раньше выйдешь – раньше войдешь. Я хватаю его за руку и удерживаю.

– Все смотрят на тебя. Ты должен быть образцом правильного поведения для остальных.

Пристыженный, он ждет, пока не подходит наша очередь войти. Когда мы уже готовы войти в перекрытое аркой пространство, в странный гибрид дома и улицы, набитое разномастным населением Лондона – молодыми матерями и детьми, лавочниками, бакалейщиками, служанками, юристами – человек, который идет перед нами, медлит, затем уходит. Я кричу ему вслед, пока он идет по боковой улочке:

– Сэр, идите внутрь, там безопасно!

– Не думаю, чтобы людям внутри понравилось мое соседство, мэм, – у него сильный немецкий акцент, и я внезапно понимаю его.

– Почему? Потому что вы родом из Германии?

– Да, – он не смотрит мне в глаза.

– Но вы же не в немецкой армии?

– Нет, мэм, – в ужасе смотрит он на меня. – Конечно, нет!

– И вы же натурализованный гражданин, не так ли?

– Конечно.

– Тогда идемте. Все британские граждане заслуживают защиты от нацистов.

Через несколько часов солнце садится, и серебристый автомобиль стоит на холостом ходу на Даунинг-стрит, пока Уинстон встречается с Чемберленом. Мои наручные часы, на которые я невольно то и дело смотрю, показывают, что прошло полчаса. Завернувшись в твидовое пальто, поскольку осенний вечер неожиданно прохладен, я жалею, что Уинстон не позволил мне провести эти долгие минуты в Морпет-Мэншнс, где я могла бы отвлечься за написанием писем, но он и слышать не хотел.

– Это наша война, Клемми, и это будет позиция, которой мы ждали почти десять лет. Ты должна быть рядом, когда нас восстановят во власти.

Хотя я ценю его мнение – и я действительно верю, что моя осторожная помощь помогла ему пережить эти долгие годы с каким-то ощущением успеха и самоуважения – я думаю, что любой пост, который он получит, будет отчасти и моим, если я не хочу оставаться на обочине событий. Может, он считает меня каким-то талисманом, который принесет ему удачу при встрече с Чемберленом, и все же как это может быть? Я не принесла ему удачи за все эти годы отлучения от власти. На самом деле, было несколько моментов, когда я подумывала оставить его одного в этом диком лесу, и он это прекрасно понимает.

Конечно, Чемберлен, заклятый враг Уинстона и противник его предостережений, не вызвал бы его, если бы не хотел вернуть его к власти? Премьер-министр понимает, что должен признать правоту давно занимаемой Уинстоном позиции.

Еще полтора часа, а Уинстона все нет. Меня тянет приказать шоферу отвести меня домой и потом вернуться за моим мужем, когда в окно стучат тростью, которую всегда носит Уинстон – наследство моего давно умершего брата. Бедные Билли и Китти, думаю я. Как бы они выживали в этом раздираемом войной мире? Сквозь запотевшее стекло я вижу полуулыбку Уинстона.

Он распахивает дверь прежде, чем шофер успевает выскочить. Я сто лет не видела, чтобы он так быстро передвигался.

– Что случилось? – говорю я.

Он садится в машину настолько изящно, насколько способен человек его чудовищных габаритов и говорит шоферу:

– Пожалуйста, отвезите нас в Дом Адмиралтейства, – его полуулыбка расползается на все лицо, и он оборачивается ко мне. Несмотря на обвисшие щеки, морщины и редеющие волосы, в этой ликующей улыбке я вижу молодого Уинстона, за которого вышла замуж.

– Ты снова первый лорд Адмиралтейства, – говорю я со смесью изумления и благоговения. Я надеялась и молилась, чтобы Чемберлен дал Уинстону достойный пост – это был прагматический, эгоистичный выбор со стороны премьер-министра, в конце концов, но я даже не надеялась, что он получит этот высокий пост второй раз в жизни. И не то чтобы Уинстон его не заслуживал. Он заслужил даже большее.

– Именно, Клементина, – он лучезарно улыбается мне улыбкой человека, наконец, оправданного. – И у нас есть неотложная работа. Инспектирование верфей, оценка военных судов, ревизия всего флота. Все это оставляли на потом слишком долго, в то время как Гитлер только и делал, что накапливал военную мощь. Мы должны укрепить нашу страну на море.

– Верно, – улыбаюсь я в ответ. А как не улыбаться? Я не видела мужа таким полным жизни почти десять лет, да и я в конце концов займусь работой, к которой готовила себя почти всю свою жизнь.

– Ты готова, Котик?

– Думаю, ты знаешь, что да, Мопс.

– Слава Богу. Ты же знаешь, что один я не справлюсь.

Мы сплетаем пальцы наших рук. Какие бы домашние проблемы не разделяли нас, какие бы семейные раздоры ни вбивали между нами клин, как бы ни сказались на нас годы трудов по созданию мечты Уинстона в Чартвелле – его Англии в миниатюре – мы едины в нашей службе стране. Вместе мы снова будем служить в Адмиралтействе, во время другой войны. Круг замкнулся.

Глава двадцать девятая

6 и 10 мая 1940 года

Лондон и Хертфордшир, Англия

– Идем, Клемми. Нам надо спустить корабль, – басит Уинстон.

Я заканчиваю инструктировать секретаря, так что поднимаю палец. Коллективный вздох, немой, но все же слышимый, со стороны членов штаба, снующих туда-сюда с приказами Уинстона. Никто кроме меня не смеет шикнуть на лорда-адмирала.

Вывесив первый список жертвователей, которых я наметила для сбора средств на минные тральщики – гражданские суда, реквизированные и переоборудованные для военных нужд, я смотрю на Уинстона. Он ждет меня у двери кабинета, заставленного теперь столами, хотя недавно эта огромная комната была предназначена только для лорда-адмирала.

С момента объявления войны, когда Уинстон принял пост лорда-адмирала, вся страна вместе с нами устремилась вперед с ощущением необходимости и целеустремленности. Через несколько дней после назначения Уинстона мы переехали в Дом Адмиралтейства вместе с Мэри и принялись за рутинную работу по шестнадцать часов кряду семь дней в неделю в окружении правительственного штата, привыкшего работать при вялой администрации Чемберлена всего по пять-шесть часов в день. Но на что им жаловаться? Их новый руководитель работает в таком же режиме, да и я тоже, к тому же казалось, что и немцы будут работать безостановочно. С тех пор, как Уинстон принял пост, нацисты стали обстреливать британские суда, и мы потеряли в Северном море авианосец «Кариджес», океанский лайнер «Атениа» и военный корабль «Ройял Оук» у Оркнейских островов и шестьдесят тысяч тонн груза. И, хотя после первой волны атак наступило затишье, мы все понимали, что это только начало.

Сразу же после переезда из наших апартаментов в Морпет-Мэншнс в Дом Адмиралтейства, я поняла, что нам нужен более современный центр управления с подходящим кабинетом для активно работающего лорда-адмирала, а не дряхлый бастион для раутов. Мы преобразовали дорогой парадный зал и множество жилых и развлекательных помещений в морской командный центр, переведя нашу квартиру на два верхних этажа. То, что прежде было нашей главной квартирой, было разделено на рабочие комнаты. Вместо легкомысленного оформления в морской тематике, оставшейся в наследство от жены прежнего лорда-адмирала Даффа, мы сменили обивку и мебель на более пригодные для кропотливой работы военного времени. Чартвелл был заколочен, остался только Апельсиновый коттедж для Моппет, Дианы и двух ее маленьких детей, Джулиана и Эдвины, эвакуированных из Лондона. Мы с Уинстоном застрянем в Лондоне надолго, как бы горько это ни звучало, и сейчас при нас останется Мэри, которая ходит в школу и работает в столовой Красного Креста.

Ощущение безотлагательности, охватившей нацию, сподвигло к действию даже Рэндольфа, хотя не к тому, которого мы с Уинстоном от него ожидали. Уволившись с работы, чтобы присоединиться к старому полку Уинстона, четвертому гусарскому, он сосредоточился на стараниях найти себе невесту и зачать наследника на случай, если его убьют на войне. Он осыпал предложениями любую мало-мальски подходящую девушку, с которой сталкивался, – по слухам, восемь предложений восьми разным женщинам за две недели по всему Лондону, к нашему ужасу – и получил от всех громкие отказы, пока не наткнулся на Памелу Дигби. Эта чувственная рыжеволосая старшая дочь лорда и леди Дигби выросла в довольно унылом сельском Дорсете, и хотя она делала вид, что обожает ездить верхом, по первой нашей встрече я поняла, что она в восторге от возможности попасть в эпицентр власти. Даже во время поспешного венчания – вместе с множеством других британцев, чьи сыновья ждали назначения – в церкви Сент-Джон в Смит-сквер с приемом в одном из залов Дома Адмиралтейства, где невеста была в темно-синем платье, берете и такого же цвета мехах, словно не было времени для венчального платья, я видела, что ей интереснее стать просто Черчилль, чем конкретно миссис Рэндольф Черчилль. И все же эта девушка казалась мне милой, и я решила поддерживать этого нового члена нашей семьи, а в браке с Рэндольфом ей это понадобится. А мне и так хватало хлопот с Рэндольфом, чтобы еще враждовать с его женой.

– Клемми, фрегат ждать не будет, – ворчит Уинстон, пусть и тихо. Я вместе с ним спускаю на воду новый авианосец, который он упрямо называет старинным термином «фрегат».

– Вы все отослали? – спрашиваю я секретаря.

– Да, мэм. Я свяжусь с этими возможными донаторами сегодня, – кивает она, и я надеюсь, что этот важный проект в нужных руках.

Когда Уинстон получил свое назначение, я решила, что больше не буду ждать, чтобы он включал меня в свою работу, но сама найду важные проекты. На каждый спускаемый вместе с мужем военный корабль я предпринимаю проект, на который у Уинстона нет времени, но который я считаю достойным внимания – содержание родильного дома в Фулмер Чейз для солдатских вдов, к примеру. Я продвигаю достойные задачи, не желая заниматься исключительно этикетом, присутствую с Уинстоном на непростых встречах с родственниками, потерявшими своих сыновей, и устраиваю для семей погибших специальную трибуну на параде конной гвардии, например. Давнее наследие «Розауры» означает, что я не буду дожидаться приглашения войти в историю.

Я осознаю, это может оказаться нашей последней возможностью работать внутри кухни британской власти, и я не желаю упустить такой возможности. Когда я принимаю это бремя, снова становясь женой лорда-адмирала спустя почти тридцать лет, я испытываю почти неловкое ощущение опьянения и спокойствия. Странно, как я расцветаю под стрессом в кризисе, и никну под бременем нормального существования.

– Клемми, – снова нетерпеливо повторяет Уинстон.

– Иду, – отвечаю я и иду к мужу.

Я вытираю слезы Нелли своим промокшим белым носовым платком. Как же моя младшая сестренка отважно держится под грузом своей двойного несчастья, думаю я. Ее долго болевший муж Бертрам, десятилетия страдавший от ран, полученных еще во время Великой войны, четыре дня назад умер от рака, а всего через два дня она получила известие, что ее сын Джайлз попал в Норвегии в плен к нацистам. И хотя Уинстон хочет, чтобы я постоянно была у него под рукой, моя сестра заслуживает моего утешения и поддержки, поэтому я как можно скорее после известия о пленении Джайлза отправилась к ней в Хертфордшир.

– Уинстон ничего не узнал о Джайлзе? – спрашивает Нелли, ее тяжелые, черные брови бросают тени вокруг ее глаз, делая темные круги еще темнее. Как только я приехала в Хертфордшир, она стала умолять меня выяснить хоть что-то о местонахождении Джайлза, и горничная только что принесла письмо, доставленное утренней почтой.

– Во вчерашнем сообщении ничего нового, – я не говорю Нелли, что в нем не было даже упоминания о Джайлзе, только список задач, которые я должна выполнить, и вопрос о том, как лучше решить вопрос, выдвинутый консерватором Лео Эвери по поводу профессиональной пригодности Чемберлена. Присоединиться ли ему к хору парламентариев, призывающих Чемберлена уйти, или остаться, вопреки обыкновению, в стороне. Уинстона заботят именно эти вопросы в первую очередь. Увы, не Джайлз.

Я перед отъездом предупредила горящего нетерпением Уинстона, что Чемберлена вынудят уйти, это лишь вопрос времени. Тихое негодование превратилось в рев, и Уинстону следует дождаться, чтобы этот рев стал громче сам по себе, без подстегивания. Но терпение никогда не было сильной чертой Уинстона.

– Джайлз даже не был солдатом. Он был просто репортером «Дэйли Экспресс», Боже мой, – говорит Нелли. За последние два дня я много раз слышала эти сетования.

– Я знаю, Нелли, – обнимаю ее я. – Увы, мне кажется, нацистам было достаточно, что Джайлз англичанин. Мы знаем только, что Джайлз классифицирован как Prominente[80] из-за его родства с Уинстоном. Это хотя бы обеспечит ему лучшие условия содержания и какую-то защиту.

Звонит телефон, мы вскакиваем.

– Может, это насчет Джайлза? – говорит Нелли.

Молоденькая горничная Нелли, хорошенькая девушка с кудрявыми каштановыми волосами, чуть напоминающая мне мою невестку Памелу, входит в гостиную.

– Миссис Черчилль, вам звонок. Это лорд-адмирал.

Моя сестра с надеждой смотрит на меня, когда я выбегаю из комнаты в коридор, где стоит телефон. Подношу трубку к уху.

– Мопс, ты?

– Котик, – тяжело дышит Уинстон. С чего это он так запыхался? – Слава Богу, дозвонился.

– Конечно. Все в порядке?

– Нацисты начали наступление через Голландию, Бельгию и Францию с целью захватить пролив. Всего через несколько дней или недель немцы постучатся к нам в дверь.

– О, Боже, – мне становится плохо. Судя по всей секретной военной информации, которую я, конечно, знала, такое было возможно. Но я и не думала, что это случится так скоро.

– Что будем делать?

– Я только что с Даунинг-стрит. Чемберлен вызвал меня и Галифакса[81].

Сердце мое бешено колотится, и я понимаю, что не могу вымолвить ни слова. Уинстон и Галифакс – естественные соперники за пост Чемберлена, так что я догадываюсь о причине. И это тот момент, которому мы посвятили нашу жизнь? Неужели Уинстона призывают спасти страну, как он и предсказывал десятки лет назад в день нашей помолвки?

– Клемми, ты слушаешь?

– Да, Уинстон, – с трудом выговариваю я. – Я слушаю.

– Чемберлен сообщил нам, что решил оставить пост премьер-министра, хотя и неохотно. Он спросил нас с Галифаксом, кто, по нашему мнению, должен быть его преемником. Моим порывом было принять вызов – напомнить о моих давних аргументах по поводу нацистской угрозы и опасности уступок, но я подумал о тебе. О том, чтобы позволить недовольству превратиться в рев и все такое. Поэтому я промолчал.

– И что случилось?

– Галифакс признал, что военный лидер должен быть членом палаты общин, что вывело его из гонки. Чемберлен повернулся ко мне. Похоже, обязанность спасти страну ложится на меня. – Я ясно слышу его затрудненное дыхание. – Ощущение такое, словно все, что я так долго воображал, наконец, свершается.

– О, Уинстон, я знала, что так и будет. Только ты способен это сделать.

– Как мать была бы счастлива увидеть меня в этой роли, хотя лучше бы не такой ценой, – со вздохом говорит он. – Но я смогу справиться, только если ты будешь рядом. Вскоре будет вызов к королю во дворец и передача полномочий.

– Я приеду первым же поездом в Лондон. Буду где-то днем.

– Поторопись, Котик. Я хотел бы, чтобы ты была со мной во дворце. Ты нужна твоему Мопсу. И твоей стране.

Глава тридцатая

17–18 июня 1940 года

Лондон, Англия

Чем поддержать мужа, когда он стоит на страже свободы своей страны? С того момента, как король Георг VI[82] наделил Уинстона полномочиями премьер-министра и министра обороны, я обдумываю этот вопрос, тот самый, который возник передо мной десятилетия назад, когда Уинстон начал свое восхождение во время Великой войны. Хотя я знаю, что помощь в подготовке речей и выступление с этими речами в настоящий момент важнее, чем когда-либо, я понимаю теперь, как и в первый период Уинстона у власти, что блестящая способность моего мужа видеть всю картину целиком и разрабатывать как политическую, так и военную стратегии, часто не дает ему видеть катастрофических нужд как людей, которые служат ему, так и тех, кому служит он. Я решаю, что ради его победы над нацистами я должна стать увеличительным стеклом, сквозь которое он смотрит на человечество, практически его социальным барометром и совестью. Если мы не будем заботиться обо всех этих людях, нам не победить. Он не может сражаться, да и на самом деле не сражается в одиночку.

– Премьер-министр просит, чтобы вы просмотрели эту речь в течение часа, мэм, – одна из машинисток Уинстона, мисс Холл, протягивает мне бумаги, пока я сижу за рабочим столом в Белой гостиной на Даунинг-стрит. Как и во время нашего краткого пребывания в Доме Адмиралтейства, так и здесь мы превратили резиденцию премьер-министра в мозговой центр руководства войной. Несмотря на скромный фасад, дом номер 10 – очень большое здание. Я оставила в покое столовую первого этажа, зал для встречи кабинета министров и сам кабинет премьер-министра, поскольку это были необходимые помещения, но гостиная первого этажа теперь забита рабочими местами для штабистов, военных, телефонистов и среди прочих – курьеров. Я ограничила наше жилье проходной комнатой, где мы с Уинстоном обедаем вдвоем или вместе с Мэри, которая до сих пор по большей части живет с нами, как порой и остальные наши дети с семьями, и спальнями с их бледно-голубыми стенами, ярко-красными коврами и подъемными окнами с видом на сады. Белая гостиная, которая использовалась для неофициальных приемов, теперь мой рабочий кабинет, где я занимаюсь важными делами, на которые у Уинстона не хватает времени. Но я решила, что главное сейчас – заставить его увидеть собственный народ.

Мисс Холл, девушка с волосами неопределенного цвета, выглядит нервной и напуганной, явно после разноса, устроенного Уинстоном своим служащим. Чем тяжелее его груз, тем больше он срывается на них. А с самого начала его пребывания в должности мы в постоянном стрессе, начиная с немецкого наступления в Восточной Европе, последующего успеха Германии в Нидерландах, Бельгии, теперь во Франции. Как премьер-министр и министр обороны Уинстон держит в руках будущее Британии и управляет ею немилосердно. Да он вообще никогда не был тактичен.

Девушке явно надо успокоиться прежде, чем она рискнет вернуться к моему мужу с риском получить очередную головомойку. Уинстон ненавидит замкнутость и нервозность, даже если сам виноват.

– Мисс Холл, почему бы вам не выпить со мной чашечку чая? Это вас успокоит, – я показываю на кресло напротив меня и одергиваю свое угольно-черное платье. С тех пор как Уинстон вступил в должность и наши дни стали невообразимо тревожными и непредсказуемыми, я решила днем носить униформу – хорошо скроенное платье, сдержанное, но не похоронное, оттененное двойной ниткой жемчуга, но когда мы выходим, поверх я надеваю пестрое пальто, чтобы поддержать дух людей и заставить их улыбнуться. Леопардовое стало моим фаворитом.

– Ох, нет, я не могу, мэм. Я могу понадобиться премьер-министру. Он хочет, чтобы мы закончили обзор конфиденциальных документов прежде, чем внести окончательные поправки в речь, – ее руки заметно дрожат от одной мысли, что она разочарует Уинстона. Но я знаю, что мы с Уинстоном еще не раз пересмотрим его речь прежде, чем закончить, так что время есть. В конце концов, он не произнесет ее до завтра, пока мы оба не будем ею довольны. Я редактирую и просматриваю все речи Уинстона и репетирую их с ним. Они должны объединять и вдохновлять британский народ, особенно сейчас, когда мы сражаемся одни. Эту роль я брала на себя неоднократно, но никогда она не была такой жизненно важной.

– А мисс Уотсон здесь? – Уинстон держит штат машинисток для постоянной ротации. Он заявил, что ни один его приказ с Даунинг-стрит не должен выполняться, пока не будет напечатан и подписан им лично. Этот шаг, необходимый для абсолютного контроля, он считает обязательным в военное время, что во много раз увеличило объем работы для его машинисток.

– Да, мэм, – осторожно отвечает она.

– Состояние ваших нервов жизненно важно для нас, мисс Холл. Все мы делаем важную работу по защите нашей страны. Вы обеспечиваете готовность важных речей премьер-министра перед его выступлением.

Она робко улыбается и садится в кресло напротив.

– Да, мэм.

– Вы не должны позволять премьер-министру нервировать вас.

Совершая ритуал, который я повторяла с разными другими членами штата, которых трясло от обращения с ними Уинстона, я наливаю ей чаю. Эти ключевые люди заслуживают похвалы за свои труды и умение слушать, а не криков, как обычно. Я знаю, чего от них требует мой муж, но также понимаю, насколько важны они для успеха Уинстона и, следовательно, и для успеха военных действий нашей страны. Я делаю себе в уме заметку поговорить с ним о том, как он обращается с подчиненными, особенно после того, как Джек Колвилл, личный секретарь мужа, недавно рассказал мне, что Уинстон может столкнуться со снижением результативности и отдачи служащих из-за его поведения с ними. Мой муж, такой проницательный в области политики, давно уже не видит тех, кто окружает его, а также то, как он влияет на них. Я должна им показать, что у них есть поддержка.

Не то чтобы я была недовольна служащими, но моя задача была бы куда легче, если бы они были такими же толстокожими как моя личная секретарша Грейс Хэмблин, которую я вызвала из Картвелла. Когда Грейс приехала, более опытный, воспитанный штат Даунинг-стрит недооценил эту скромную, невзрачную женщину из сельской местности, и я порой слышала смешки в ее сторону. Но очень скоро они оценили ее работоспособность и упрямство, зауважали ее и стали приходить за советом. Я с удовольствием смотрела, как эта бледная сельская роза расцвела в сумрачном Лондоне ко всеобщему изумлению, не считая меня.

– Иногда, мэм, – голос мисс Холл дрожит, – дело не в том, что он говорит, а откуда.

Ей не нужно объяснять. Я знаю, что порой он диктует письма из-за закрытой двери, принимая свою длительную дневную ванну согласно ритуалу, которому он не изменял с возвращения из чартвеллской глуши в центр власти.

– Я поговорю с ним. Но прошу вас вот что запомнить. Что бы он в запале ни сказал, он ценит вас. Как и я, – продолжаю я, понимая, что мне надо вот так поговорить с глазу на глаз с каждым его подчиненным, если мы хотим избежать бунта.

Ее голубые глаза блестят. Она расправляет плечи и собирается с духом, готовая вынести любую выволочку от Уинстона. И в ее мужественном взгляде я вижу глаза всех британцев, которым нужно воодушевление для предстоящих им битв, готовых встать в строй, когда их призовут.

– Уинстон, ты должен выбирать слова попроще, – я возвращаю ему бумаги, когда он приходит в Белую гостиную спустя два часа вместо обещанного часа. Хотя всех остальных он заставляет быть абсолютно пунктуальными, он сам никогда не приходит вовремя. Только теперь на его плечах лежит буквально судьба нации, так как я могу жаловаться? Как может жаловаться любой из нас?

Когда он принял назначение, мы обсуждали силу воздействия его речей, один из немногих способов достучаться до каждого британца и воодушевить его. Но Уинстон часто очарован собственным ораторским искусством и «забывает» наш разговор.

– Что не так с моими словами? – он повышает голос, и я напоминаю себе, что надо сдерживаться. Он слишком увлекается собственным языком, и его надо встряхнуть, избавить от этой привязанности.

Я встаю и смотрю ему прямо в лицо.

– Ты должен держать аудиторию.

– То есть? – озадаченно спрашивает он, естественно, наигранно.

– Твоя задача – доносить до людей правду, даже горькую, в то же время вдохновляя весь народ Британии, а не только тех, кто закончил частную школу как твои слушатели в парламенте. Если ты будешь использовать сложные фразы, ты оттолкнешь от себя простых людей, которые к такому стилю речи не привыкли. – Я делаю паузу, чтобы удостовериться, что он все еще слушает. – Помнишь, как люди отреагировали на две первых твои речи? Ту вдохновляющую, которую ты произнес в мае[83], через три дня после вступления в должность, сразу после начала германского вторжения…

– Да, помню, – перебивает он меня.

– И как отреагировали люди?

– Бурно, – отвечает он, сияя глазами. Его радуют такие воспоминания.

– А речь 4 июня[84]? Когда тебе пришлось воодушевлять людей, одновременно сообщая им о том, что немцы захватили Нидерланды, Бельгию и Францию к северу от Соммы? Когда ты побуждал их быть сильными и терпеливыми, в то время как мы эвакуировали тысячи людей из Дюнкерка?

Я почти целый день слушала версии речи 4 июня и правила фразы вместе с Уинстоном. Я верила тогда и верю сейчас, что простое перечисление мест, где британские войска будут продолжать сражаться, создало мощный образ в головах у людей и укрепило их решимость продолжать борьбу.

– Люди приободрились.

– Вот именно. И что было общим знаменателем этих речей?

– Простота и вдохновляющий язык. Я понимаю, что ты хочешь сказать, Клемми. Незачем мне это внушать, – с бумагами в руке он расхаживает по комнате, рассеянно пыхтя сигарой. Он возвращается к речи, предлагает заменить несколько слов одним.

Разве не я предложила эту замену? Все равно. Я перечитываю предложение с новой фразой.

– Это сильно, Уинстон. Это именно те слова, которые привлекут людей к тебе.

– Люди будут расстроены известием, что Франция захвачена нацистами, но это должно вдохновить их не сдаваться, – падение Франции морально сокрушило нас с Уинстоном, и не только потому, что Британия осталась одна сражаться с нацистами. Мы не хотели, чтобы подавленное состояние британского народа после падения Франции повлияло на их волю к победе.

Уинстон тянется за ручкой в кармане пиджака. Его речь уже испещрена правками синим цветом, но теперь он пишет исправления красным – знак, что мы близки к завершению.

Он расправляет плечи – знак того, что он готов произнести речь с самого начала. Это стало нашим ритуалом перед каждым публичным выступлением с речью и каждой радиопередачей. Я готовлюсь слушать. Снова и снова.

Когда на другой день Уинстон встает перед палатой общин, чтобы выступить с речью, я смотрю на него сверху с Гостевой галереи как много раз до того. Я смотрю не на Уинстона, но на членов парламента вокруг него, сидящих на своих зеленых скамьях. Моя задача – внимательно следить за слушателями, чтобы понять, попали ли мы в цель. Я в какой-то степени флюгер. Пока его голос драматически возвышается и падает, я замечаю, что он заменил некоторые слова, но в целом речь произносится так, как была отрепетирована.

Он достигает кульминации, его голос возвышается, и его слова гремят под сводами палаты общин. Даже я, хотя за последние несколько дней несчетное количество раз слушала эти слова, ощущаю подъем, когда Уинстон произносит их так мощно в такой формулировке. По лицам людей вокруг него я вижу, что они тоже взбодрились. Я молюсь о том, чтобы граждане нашей страны ощутили то же самое.

Глава тридцать первая

2–6 июля 1940 года

Лондон, Англия

– Она не очень-то сговорчива, не так ли?

Я слышу негромкий голос какого-то мужчины, когда иду по слишком теплому коридору первого этажа Даунинг-стрит. Я ищу Грейс, но останавливаюсь и напрягаю слух, чтобы услышать ответ из-за полуприкрытой двери вестибюля, отходящего от коридора. Кто это, черт побери, говорит и что они обсуждают? Мне жаль бедную девушку, о которой так мерзко говорят; могу лишь представить тот вид сговорчивости, на который они намекают. Надеюсь, что никто не говорит о моих дочерях в столь отвратительной манере.

– Нет, она совсем не похожа на жену Чемберлена, – тихо отвечает другой мужчина.

– Она была женой премьер-министра, какой она и должна быть – редко появлялась на людях, и еще реже ее было слышно, – говорит первый.

Невидимые мужчины хихикают, и первый продолжает:

– Сейчас у нас совсем другая порода.

Они говорят обо мне! Я знаю таких выпускников средней школы, которые кишат на Даунинг-стрит и служат сотрудниками и советниками моего мужа. Им плевать на меня, но я и не думала, насколько они наглы в своей критике. Они не обязаны меня любить, но должны уважать мою роль и благородство моих целей во благо британского народа. Как они смеют быть такими мелочными в такое время! Как они смеют в таком духе говорить о женщинах, о любой женщине, в любое время! Речь мужчин становится еще тише и неразборчивее, и меня так и подмывает вломиться в вестибюль и устроить им хорошую головомойку, затем сдать их Уинстону, который скорее всего их уволит. Уинстон ни на что не гневается так сильно, как на отношение ко мне, разве что, конечно, это не его собственное отношение. Я тянусь к дверной ручке и готова уже распахнуть дверь, когда один из них громко смеется. В этот момент я узнаю второго собеседника. Это Джок Колвилл[85], доверенный личный секретарь Уинстона. Несмотря на свой молодой возраст – двадцать пять лет, этот амбициозный, с иголочки одетый человек, – младший сын младшего сына, задает тон среди сотрудников Уинстона. Если бы Уинстон узнал о замечаниях Колвилла – хотя и не столь негативных, как у первого собеседника, – это потрясло бы его, а с учетом тяжелой военной ситуации ни я, ни страна не могли этим рисковать.

Но в голове у меня формируется другая идея. Возможно, я смогу использовать этот подслушанный разговор и Джока как рычаг в моем плане по привлечению женщин к работе на войну.

Надев непривычно мрачное темно-синее пальто, я размеренно шагаю к временной трибуне, которую моряки наспех соорудили в гавани для этого случая. Поскольку Уинстон не может присутствовать при спуске этого корабля, он попросил меня заменить его. Я не стала проверять свое расписание и выяснять, есть ли у меня время, я просто ухватилась за эту возможность, как только он о ней упомянул, а затем предложила Уинстону, когда мы ужинали наедине, чтобы Джок сопровождал меня на публичных мероприятиях, если не занят чем-то другим. Уинстон согласился.

Джок, как всегда опрятно одетый в угольно-черный костюм в тонкую полоску, пытается идти со мной в ногу, как я и надеялась. Я понимаю, что ему приходится напрягаться, чтобы идти с моей скоростью, и мне нравится слышать его затрудненное дыхание. Когда я поднимаюсь по лестнице на трибуну, морские офицеры и их команды разражаются радостными криками, которые становятся почти оглушительными, когда я разбиваю бутылку шампанского о нос корабля. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что Джок слышит толпу.

Когда мы едем назад, на Даунинг-стрит, Джок весь кипит от того, что ему пришлось делать сегодня. По выражению его лица я вижу то, что подозревала – он уверен, что сопровождать жену премьер-министра ниже достоинства такого старшего помощника, каким является он. Я выбрала его в сопровождающие не ради наказания за слова обо мне, хотя мне этого очень хотелось, но чтобы получить ценного сторонника, который понадобится мне в грядущие дни.

– Мы с Уинстоном решили, что вы будете сопровождать меня на подобные мероприятия, когда он сам не сможет, – говорю я, хотя это не совсем правда. Затем я терпеливо жду реакции, которая, несомненно, последует.

Молодой человек чуть ли не фыркает от отвращения и затем, чуть помолчав, заявляет:

– Мне кажется, это задача скорее для вашей личной секретарши, мэм, поскольку она может поддерживать с вами разговор, который будет вам по душе, на более подходящую тему, скажем, искусство, – он расправляет плечи и говорит так, словно моя половая принадлежность заставила меня об этом забыть: – Я вообще-то личный секретарь премьер-министра, и фокус моих интересов – война. У меня нет времени следить за культурными событиями, с которыми вы гораздо более знакомы.

Такой реакции я и ожидала. На самом деле, именно на такую реакцию я и ставила.

– Вы задираете нос, отказываясь помогать жене премьер-министра, Джок. Мы все делаем важную для нашей страны работу, – говорю я спокойно и добавляю: – И, если вы не заметили, я предпочитаю в первую очередь говорить о политике и тонкостях задач, которые ставит перед нами военное время.

– В этом отношении вы необычная женщина. Полагаю, мэм, это потому, что ваш муж премьер-министр, – небрежно заключает он.

Моя тщательно оберегаемая маска безмятежности готова упасть, и я против воли повышаю голос. Я должна держать это под контролем, если хочу добиться успеха.

– Вы сильно ошибаетесь, если считаете, что я хорошо разбираюсь в политике и военных делах только благодаря положению моего мужа. Каждый гражданин этой страны, включая женщин, поневоле захвачен этой войной. И чтобы выиграть эту войну, потребуются все без исключения, женщины тоже.

– Простите за мой вопрос, мэм, но разве не наши солдаты выиграют эту войну вместе с лидерами, направляющими их, вроде вашего мужа?

– Неужели, Джок? А кто будет выполнять всю необходимую для войны работу, пока мужчины на фронте? – я в такой ярости, что готова влепить пощечину этому надменному, напыщенному молодому человеку. Но это недостойно жены премьер-министра, даже если и полностью оправдано. И это подорвет мой план. – Кто будет производить вооружение для солдат? Кто будет пахать поля, чтобы производить пищу для солдат? Кто будет строить корабли, танки, самолеты, пока мужчины сражаются? Кто будет ухаживать за ранеными, чтобы они могли вернуться в бой?

Он затихает, надменность его гаснет. Он переводит взгляд с моего лица на пол автомобиля и кажется в этот миг невыносимо юным. И он молчит.

– У вас нет ответов на это вопросы, Джок? Странно, что у вас не нашлось в запасе саркастического замечания. Но я помогу вам с ответом. Конечно, это будут женщины, – я глубоко вздыхаю, чтобы держать себя в руках. – Но, думаю, меня не должна удивлять ваша точка зрения, Джок. В конце концов, я слышала ваше мнение обо мне и поняла ваши взгляды на женщин в целом, когда невольно услышала ваш разговор три дня назад.

Он резко втягивает воздух, когда понимает, что я знаю.

– Мэм, это были не мои замечания.

Я не принимаю этого ответа.

– Да, но я не слышала, чтобы вы заступились за меня.

Я выглядываю из окна и с удивлением понимаю, что мы уже приехали на Даунинг-стрит. Водитель бросается открыть мне дверь, и, не глядя на Джока, я выхожу из машины. Мне не надо смотреть на него, чтобы знать, что у него на лице, несомненно, смесь шока и страха.

С широкой улыбкой на лице я вхожу в дом номер 10. Я заложила основу для моего плана.

Позже тем же днем я жду прибытия Уинстона и Джока. Наша встреча назначена на два часа, и в ожидании, а, возможно, и в качестве приманки я попросила кухарку накрыть роскошный чайный стол. Поскольку я прекрасно понимаю значение еды для здоровья Уинстона, я заманила упрямую миссис Ландемар к нам на Даунинг-стрит. Она прошла обучение у своего мужа, бывшего французского шефа в «Ритце», и ее блюда на наших домашних встречах в Чартвелле были изысканными. Грейс сидит рядом со мной, и, сверяя часы, мы просматриваем подготовленные документы. Чтобы наш проект был успешным, необходимо, чтобы я наглядно и ясно изложила свое мнение Уинстону, дополнив его документами. С ранних времен нашего супружества, когда нас разделили взгляды на суфражизм, я знаю, что могу встретить сопротивление, так что я должна представить ему основательную позицию, которую он будет вынужден принять.

После поцелуя в щечку Уинстон усаживается в кресло напротив меня, а Грейс и Джок занимают свободные места. Джок держит наготове ручку и карандаш, готовый как всегда набрасывать заметки, но ему явно неловко, и я думаю, что он ожидает, что я расскажу о подслушанном разговоре. Я ничем не пытаюсь развеять его необоснованный страх.

Горничная разливает чай и приносит печенье, которое миссис Ландемар умудрилась приготовить при нормированной поставке продуктов с нашей фермы в Чартвелле. Несколько мгновений мы наслаждаемся этими излишествами, пока Уинстон не спрашивает:

– Ну так в чем дело, Клемми?

– Я рада, что ты спросил, Уинстон, – я киваю Грейс, которая передает ему набросанные нами планы.

Прежде, чем заговорить, я пользуюсь советом из собственной книги Уинстона о том, как произносить речи, выдерживая театральную паузу. Лишь потом я начинаю.

– Уинстон, если нам придется сражаться с этими гнусными нацистами, нам придется мобилизовать весь британский народ. Я не предлагаю, чтобы женщины сражались рядом с мужчинами в окопах или в воздухе. Но нам нужен большой контингент, чтобы обслуживать вспомогательные, административные и производительные мощности, а нам просто не хватит мужчин, чтобы заполнить тысячи и тысячи необходимых мест. Но мы сможем заполнить их, если используем женщин. Они могут служить на административных постах в боевых частях, работать на оборонных заводах, помогать строить военную технику, управлять фермами и в ограниченном количестве нести военную службу, к примеру, в зенитной артиллерии.

Я перехожу к следующему пункту прежде, чем Уинстон успевает что-то возразить.

– Я знаю, что женщины начали заполнять определенные места в правительственной администрации, как во время Великой войны, – я киваю на бумаги, разложенные перед ним Грейс. – На этих страницах я изложила проблему огромной нехватки необходимых кадров, которая будет лишь увеличиваться по мере войны, когда все больше мужчин будет уходить на фронт. Мы можем заполнить эту пропасть, если призовем женщин. Война их волнует не меньше, чем мужчин, и терять им не меньше. Уинстон, волки на пороге, и женщины должны помочь нам. Я хочу, чтобы ты не только помог заронить это семя в душу представителей власти и поддержал просьбы, обращенные к тебе по этому поводу, но и начал процесс вовлечения женщин в эту войну.

Уинстон молчит. Я знаю, что он либо тронут моей речью, либо вот-вот взорвется. Я медленно пью чай и жду. Если он не взорвется в следующую минуту, то я выиграла. Он берет бумаги и перелистывает их, пока я смотрю на часы.

Минута проходит, но он по-прежнему молчит. Он просто изучает страницы.

– Клемми, ты уверена, что британские женщины благоприятно отреагируют на мой призыв?

– Уинстон, если ты призовешь, женщины ответят. Ты обещал народу победу, и она будет зависеть от вовлеченности и стойкости женщин, – я бросаю на Джока многозначительный взгляд.

– Вы согласны, Джок?

Это решающий момент. Поддержит ли Джок меня? Он понимает, что у меня есть информация, которая может окончательно подорвать его отношения с Уинстоном. И возможно, я так надеюсь, что мне удалось переубедить его.

Джок выдерживает мой взгляд.

– Полностью, миссис Черчилль.

Глава тридцать вторая

25 октября – ноябрь 1940 года

Лондон, Англия

Закат опускается на осенний Лондон, окрашивая небо в яркие розовые цвета, и ощущение удовлетворения охватывает меня, когда я просматриваю бумаги, разложенные на столе. Мои планы разворачиваются полным ходом. Как только я получила санкцию Уинстона, я начала оценивать различные департаменты и рассматривать подбор и расстановку женских кадров на руководящие посты, прежде занимаемые мужчинами, таким образом высвобождая мужчин для фронта. Мой план, исполняемый не напрямую, а через разговоры с Уинстоном или через соответствующие письма, встречи, ланчи с ведущими правительственными чиновниками, включает прием на службу женщин и девушек на такие традиционные должности как секретарша, шифровальщица, клерк, бухгалтер, машинистка-стенографистка, телефонистка, сигнальщица, сельскохозяйственная работница, а также служба в нетрадиционных областях – дешифровка, служба радистами и бортмеханиками, ремонт, экипажи торпедных катеров, радиообнаружение, кинооператор, оператор тренажера для расчетов зенитной артиллерии, оператор тренажера торпедных атак, метеоролог, артиллерийский корректировщик, специалист для проверки зрения, зенитчицы. Даже Управление специальных операций, созданное в июле для применения нетрадиционных тактик шпионажа, склонно привлекать женщин в свои ряды. Некоторые организации уже думают над включением в свой состав женщин, им только нужна помощь в донесении своих идей до нужных людей, а другие и так использовали женщин во время Великой войны и им нужен лишь легкий импульс, чтобы они снова начали брать их на службу. Я подтолкну их, чтобы создать наш собственный женский домашний фронт. Я в этом не одинока, но у меня предпочтительное положение для осуществления этого плана.

Пока я тружусь, добывая места для женщин, осознаю, что сюжет моей жизни отражает жизнь многих женщин. Мы решительно вступаем в жизнь наших мужей, готовые применить любые наши умения в браке и взаимодействуем с миром, а взамен в какой-то момент жизни общество нас отвергает. В моем случае дверь в мир целеустремленности снова открылась, когда закончился период отстранения Уинстона от власти, и я верю, что нет причины ей не открыться для всех женщин. Она широко распахнулась во время Великой войны, так почему бы и сейчас тоже? Не вижу причин, почему, открывшись раз, она должна снова захлопнуться.

Я ищу ворох бумаг, описывающих работу женщин в УСО[86], когда слышу громкий взрыв. Я бросаю бумаги и бегу в кабинет Уинстона. Господи, молюсь я, пусть Уинстон будет цел. Иначе не только я потеряю мужа, но и народ утратит лидера. Но когда я открываю дверь, его кабинет пуст, как и коридоры. Я бегу в малую гостиную, где, как я знаю, он планировал выпить во время приватного разговора с сэром Арчибальдом Синклером[87], Оливером Литтлтоном[88] и Джоном Муром-Брабазоном[89] перед нашим ужином, но там тоже никого. Где та жизнь, что обычно кипит на Даунинг-стрит?

Частые ночные авианалеты на Лондон и сельскую местность начались в последний месяц, когда нацистам не удалось победить нас в битве за Британию[90]. Уинстон говорит, что цель этого блица[91], как люди начали его называть, разрушить нашу оборонную промышленность, запугать наших людей, и через несколько недель беспрерывного грохота и разрушений я вижу, что немцы могут добиться своего, если мы не укрепим дух нации. Мы, конечно, сознаем, что дом номер 10 является одной из целей налетов, и предприняли необходимые меры предосторожности – стальные ставни, усиленные балки и укрытие на уровне сада, но и я, и Уинстон считаем, что если мы покинем Даунинг-стрит, это подорвет боевой дух страны. Не сейчас.

– Уинстон! – зову я. Ответа нет. Неужели не осталось никого? Меня охватывает ужас, и на миг я теряю способность двигаться. Я снова хочу окликнуть мужа по имени, и заклятие спадает.

Я бегу из комнаты в комнату, ища хоть кого-нибудь, кто сказал бы мне, что случилось. Время течет странно, одновременно и мучительно медленно, и невероятно быстро. Я прохожу мимо обычно переполненных рабочих комнат – теперь они абсолютно пусты, повсюду словно в спешке разбросаны бумаги, и я бегу мимо более официальных помещений и семейных апартаментов, и не вижу ни души. Все кабинеты, коридоры и прихожие пусты. Не видно даже вездесущей Памелы, которая на сносях. Она стала жить с нами после того, военный долг Рэндольфа – не особо рискованный по настоянию Уинстона – потребовал от него частых отъездов из Лондона. Я вслух благодарю Бога за то, что Мэри сейчас за городом, в безопасности – она поехала навестить друзей и родню.

Затем я внезапно слышу звон разбитого стекла. Я бегу на звук, спускаюсь в кухню, где шум становится оглушительным, и людей прибавляется. Протискиваясь сквозь обслугу и правительственных служащих, стоящих по периферии кухни, я вижу Уинстона, осматривающего комнату. Вокруг него высятся груды битого стекла, которое когда-то было кухонным окном в двадцать пять футов высотой, белые холмы штукатурки, сорванные с петель двери и щепки от разбитой мебели.

– Уинстон, ты в порядке? – я окидываю взглядом персонал, стоящий вдоль стен коридора перед кухней. – Кто-нибудь пострадал?

– Нет-нет, Клемми, не беспокойся, – он пыхтит сигарой – я знаю, что так он порой скрывает свою нервозность. – Я тут сел выпить в гостиной с нашими гостями, когда рядом упала бомба, на плац-параде Конной гвардии, и я пошел проверить кухню и приказал всем эвакуироваться. Только я начал подгонять их, как упала еще одна бомба, гораздо ближе, и от взрыва и произошла вся эта разруха, что ты видишь. – Он показывает на обломки. – Но никто не пострадал. По крайней мере, здесь.

Я обнимаю его и шепчу:

– Благодарю Бога за твою прозорливость.

Смерть прошла слишком близко, убив трех служащих, дежуривших на плацу, и мы перебираемся в Центральный оперативный штаб, защищенный подземный комплекс для начальников штабов армии, флота и авиации и их заместителей, а также кабинет военного времени, подготовленный еще в 1938 году в ожидании бомбардировок, которые мы сейчас и переживаем. Этот обширный лабиринт из коридоров, крохотных кабинетов и чуть больших конференц-залов – под крепким современным бетоном нового казначейства рядом с Даунинг-стрит и парламентом – до недавнего времени был подвалом, кишащим крысами, полным пыли и забытых государственных документов. До оперативного штаба добраться можно только через здание нового назначейства – сначала войти в главные двери, подняться на несколько ступенек к охраняемой внутренней двери на лестницу 15 – широкую винтовую лестницу, ведущую в цоколь, а оттуда уже в оперативный штаб. Это место хорошо подходит для работы кабинета военного времени и комитета планирования, и какое-то время мы продолжаем вести работу в укрепленной Садовой комнате в доме 10 по Даунинг-стрит днем, а ночью спим в базовых спальнях оперативного штаба.

Но с течением времени и поступлением донесений о политических убийствах такое положение становится нерациональным. Среди прочих проблем, ночевка в моей подземной комнате, предусмотрительно снабженной цветочным покрывалом и мягким креслом, становится невозможной из-за гвалта круглосуточных встреч, сигналов тревоги и гулкого звука шагов, как и от клубов сигаретного дыма, и Уинстон категорически отказывается уходить в свою спальню во время авианалетов, предпочитая смотреть на бомбардировку с крыши. Мы выбираем несколько кабинетов в здании прямо над оперативным штабом, связанных с ним внутренней лестницей, и превращаем их в жилые и рабочие комнаты, оснащая их дальнейшей структурной поддержкой и стальными ставнями, и на время покидаем номер 10. Эта пристройка номер 10, как ее называют, становится нашим кабинетом и домом, и я делаю все, что могу, чтобы превратить это пространство в гостеприимное убежище, раскрасив его яркими цветами и устроив доставку нашей собственной мебели, ковров и картин.

Но я беспокоюсь, что граждане могут не вынести напряжения ночных бомбардировок. Я настаиваю, чтобы мы как можно чаще появлялись там, где горожане смогут нас видеть. Между митингами мы постоянно ездим по стране, посещаем оборонные заводы, верфи, военные части и все больше тех, кто пострадал от блиц-крига. Люди должны знать, что мы с ними.

Но Уинстону недостаточно быть рядом с пострадавшими. Как только какой-нибудь ночью кончается бомбардировка, он начинает бродить по развалинам, невзирая на то, что налет может возобновиться. За долгие годы я привыкла к безразличию Уинстона в отношении собственной безопасности; в конце концов, я буквально спасала ему жизнь, когда он не обращал внимания на близкую опасность, один раз в Бристоле точно и, вероятно, еще пару раз в Белфасте и Каире. Но его новый обычай – выбраться наружу после налета с фонариком в руках, чтобы лично посмотреть на разрушения – это уже слишком. Его личные секретари, министры и военные чиновники разделяют мои тревоги, но тут он не будет слушать никого, даже меня. Когда я протестую, он указывает на сиюминутные нужды людей, на это я отвечаю, что он будет нужен людям куда в более длительной перспективе.

Я завожу несколько личных шпионов, которые выходят на эти ночные вылазки вместе со мной. Мой первейший долг, как я его вижу, охранять жизнь моего мужа. После неудачной попытки уговорить камердинера Уинстона спрятать его ботинки, чтобы тот не вылезал после налета, я разработала новый план.

Несмотря на звуки отдаленных взрывов, мой сон необычно глубок, так что поначалу мне кажется, что рука у меня на плече мне снится. Когда меня начинают трясти сильнее, я резко просыпаюсь. Сев с кружащейся головой, я смотрю на незваного гостя и понимаю, что это Грейс.

– Мне сказали, что премьер-министр готов отправиться инспектировать разрушения, – шепчет Грейс.

Я понимаю, что это значит – Уинстон, как всегда, ждал налета наверху в пристройке – он отказывается спать в защищенных комнатах оперативного штаба, предпочитая находиться в квартире, когда бомбардировка закончится – и бедный камердинер должен был одевать его для ночной вылазки.

– Спасибо, Грейс, – отвечаю я, протирая глаза.

Она протягивает мне пальто, платок и ботинки, подготовленные специально для такого случая. Я набрасываю все поверх моей бледно-голубой ночной сорочки и провожу красной помадой по губам. По дороге к лестнице 15 я налетаю на Уинстона, вылезающего с внутренней лестницы в квартиру в пристройке. Я радостно приветствую его:

– Я готова, Мопс.

Он резко оборачивается ко мне. Глаза его ошеломленно выпучены.

– Ты что тут делаешь, Клемми? Лондон после ночной бомбежки – не место для тебя.

Я поднимаю бровь и выпрямляюсь во весь рост.

– Раз это место для тебя, то и для меня тоже, – я сую ему руку под локоть. – Пошли.

Он мнется, я чувствую, как он разрывается между стремлением обследовать разрушения и моей безопасностью. Я рассчитывала на этот конфликт. Наконец, он идет за мной.

Мы выходим на ночную улицу, где нас ждет бронированный автомобиль.

– Что это? – спрашивает он телохранителя, лейтенанта-коммандера Томми Томпсона, с которым я спланировала все заранее. – Не поеду я в этой консервной банке. Я еду в полицейской машине.

– Прошу прощения, сэр, но других свободных машин нет, – отвечает Томпсон, и я прячу усмешку. Я позаботилась, чтобы никаких других машин в доступе сейчас не было.

Уинстон открывает рот, и я догадываюсь, что он готов приказать бедняге Томпсону найти для него другую машину.

– Уинстон, – вмешиваюсь я, – ты же не хочешь возить меня по городу в незащищенном автомобиле? В конце концов, мы не знаем, когда кончатся бомбардировки, а там могут быть и зажигательные снаряды, и шрапнель. Меня может зацепить осколком.

Не дожидаясь его ответа, я сажусь в автомобиль и забираюсь под один из пледов, которые я положила на заднее сиденье. Какой-то момент я сижу одна, затем зову:

– Ты не едешь?

Ворча, он устраивается сзади рядом со мной. Когда я укутываю его, он отмахивается, но я снова кладу плед ему на колени.

– Стране не станет лучше, если ты не сможешь работать из-за болезни. Ночь холодная. Ты должен поберечься.

– У солдат нет такой роскоши, Клемми, с чего должна быть у меня?

Я пропускаю его слова мимо ушей, поскольку любой протест с моей стороны заставит его упереться. Вместо этого я спрашиваю:

– Как понимаю, бомбы упали у Ричмонд-парка. Мне сказать водителю или ты сам?

Он изумленно смотрит на меня, не веря, что я настроена решительно. Но он еще не знает, что я намерена сопровождать его каждую ночь. Потому что я знаю: он не станет подвергать себя ненужной опасности, если я буду рядом. И я намерена использовать его тревогу за меня как средство сдерживания и сохранения его безопасности. Мы можем появляться среди людей и поддерживать их дух, не идя прямо под бомбы, говорю я ему.

Пока мы едем, как я и предсказывала, на крыши начинает сыпаться шрапнель, и я удерживаюсь от комментария, что нам повезло оказаться в бронированной машине. На деле мы вообще не разговариваем до Ричмонд-парка, и я выхожу из машины первой. У меня челюсть падает, когда я вижу, что целая сторона дымящегося здания вокруг парка срезана напрочь; я больше не могу сдерживаться.

– Ох, Уинстон, бедный наш народ…

Он берет меня за руку.

– Вот потому я сюда и выхожу, Клемми. Чтобы помочь людям и показать, что они не одни.

Держась за руки, мы следуем за Томпсоном, который пробирается между грудами кирпича, зазубренных обломков дерева, неровных каменных блоков величиной с лошадь. Мы сжимаем фонарики, и луч моего падает на маленького игрушечного медвежонка, всего в грязи. Выпустив руку Уинстона, я поднимаю игрушку, думая о ребенке, который ее потерял.

– Уинстон, я хочу заглянуть в бомбоубежище. Есть какое-нибудь рядом? – я знаю, что он часто разговаривает с лондонцами и помогает тем, кто потерял дом или попал в бедственное положение, но я не помню каких-либо разговоров о посещении кирпичных, бетонных или металлических укрытий, которых становится все больше в дополнение к станциям метро. Маленький мальчик или девочка, потерявшие мишку, скорее всего, окажутся в одном из них.

– Да, но я не понимаю, зачем тебе это.

Я поднимаю мишку и говорю:

– Хочу увидеть, как люди переживают эти бури.

Переговорив с одним из сопровождающих нас солдат, Томпсон находит ближайшее убежище. Он показывает на арочное кирпичное строение, не больше автобуса величиной, и, открыв грубую деревянную дверь, указывает нам на вход. Острый запах пота, мочи и экскрементов бьет в нос прежде, чем мы успеваем войти.

Когда свет наших фонариков освещает крохотное пространство, к нам поворачивается море измученных лиц, в основном женщин и детей. Они смотрят на нас с грязного пола из грязных углов. Как люди выдерживают эти чудовищные условия? Я не говорю этого вслух. Но когда они узнают Уинстона, возбужденно встают и окружают нас, я пожимаю им руки и шепчу про себя:

– Господи, не дай нам подвести этих людей.

Глава тридцать третья

Ноябрь – декабрь 1940 года

Лондон, Англия

То, что началось как миссия по обеспечению безопасности моего мужа, превратилось в проект сочувствия. Увидев, в каких убогих условиях британцы вынуждены проводить от десяти до двенадцати часов каждую ночь, я ставлю себе целью преобразование укрытий. Я начинаю с запросов людей. Я не позволю оставить наших людей без права высказаться, как и не позволю этой войне продолжаться без участия женщин. Я не знаю, является ли это частью моей собственной судьбы, идеей, которую часто обсуждает Уинстон и которая состоит в том, чтобы расширить возможности женщин как во время этой войны, так и после. В чем-то это продолжение моих суфражистских взглядов.

– Сегодняшние письма, мэм, – с сильным акцентом говорит мальчик-блондин, слишком юный для военной службы, ставя мешок почти вполовину его собственного роста на стул возле моего стола.

– Спасибо, – отвечаю я и жестом подзываю Грейс, чтобы та помогла мне с разборкой корреспонденции. Наша ежедневная рутина. Мы разработали систему категоризации для всех писем, поступающих ко мне. Я настаиваю, чтобы на каждое письмо – поздравительное, деловое, оскорбительное или пустое – отвечала лично я, очередной раз стремясь дать нашим гражданам понять, что их слышат. Поскольку Уинстон слишком поглощен военной стороной ситуации, чтобы заниматься внутренними делами, это стало моей работой среди многих задач, напрямую влияющих на благосостояние нашего народа.

Пока мы с Грейс раскладываем письма согласно вопросам, поднимаемым в них, я замечаю, насколько высока стопка писем, касающихся укрытий. Похоже, что с каждым днем жалоб на состояние бомбоубежищ все больше. Как прошлым вечером, когда я закончила месячный обход выборки убежищ в сопровождении миссис Мэй Теннант из Красного Креста и порой Джока Колвилла, который по собственной инициативе выказал интерес к проекту. Увы, я поняла, что перечень проблем, поднятых в этих письмах, не идет в сравнение со списком, который я составила сама.

Из головы не выходит пожилая женщина из убежища, которое я среди прочих посетила прошлой ночью. Ее лицо было покрыто грязью, у нее ничего не было кроме тонкого зеленого пальто и кошелька. Когда я заметила ее, она плакала в платок. На ее грязных щеках виднелись дорожки слез, и сидящий рядом с ней молодой человек держал ее за руку. Подняв взгляд на свет наших фонариков, она встала и, увидев меня, помахала своим черным платком.

– Миссис Черчилль, какая честь, – сказала она, на миг забыв о своих бедах.

Когда она подала мне руку, один из моих охранников хотел перехватить ее, не желая позволить бедной грязной женщине прикоснуться ко мне. Оттолкнув руку охранника, я взяла ее мокрые ладони в свои руки и сказала:

– Это для меня честь, мэм. Я здесь чтобы помочь. Не расскажете ли мне, что случилось с вами и вашей семьей?

Ее маленький двухкомнатный каменный дом, где она жила с умственно отсталым сыном, который стоял рядом с ней, только что разбомбили, и она потеряла вообще все.

– Теперь наш дом здесь, – ответила она, обводя рукой эту забытую Богом халупу, когда я спросила, где она будет теперь жить.

Я вздрогнула от мысли о холодном укрытии с замерзшими каплями воды на стенах и двумя переполненными ведрами вместо туалета, где бедная женщина и ее сын будут жить, пока не найдется более постоянного крова, этот проект я начинаю сразу же по возвращении домой. Невозможно поверить, но ее укрытие нисколько не хуже многих бомбоубежищ Лондона, которые я посетила в предыдущие недели; так сказать, вполне типичный образец. Я решительно настроена дать британцам лучшее.

– Грейс, – говорю я, – думаю, мне надо добавить несколько пунктов к моему меморандуму для Уинстона.

– Конечно, мэм, – отвечает она, вставая за бумагой и ручкой.

Когда она садится рядом, я перечисляю еще четыре категории для меморандума, в котором уже изложены мои главные тревоги по поводу вспышки заболеваний и заразных болезней в таких стесненных, часто антисанитарных условиях. Я настаиваю на строительстве водонепроницаемых укрытий, предотвращении распространения болезней за счет чистых постелей и создании приемлемых условий для сна. Когда я перехожу к вопросу туалетов, я замечаю, что Грейс записывает медленнее.

Когда я прекращаю говорить, Грейс тоже замирает. Ее задумчивое лицо с очками на длинном носу кажется застывшим.

– Я слишком быстро диктую, Грейс? Уверена, вы заметили, что это очень беспокоит меня, потому я могла уж слишком зачастить…

– Нет, мэм. Просто, – она мнется, – я сомневаюсь, что такая тема достойна жены премьер-министра.

Реакция Грейс удивляет меня. Она очень мужественна, и я не могу представить, что может показаться ей предосудительным, особенно в такой критический момент войны, когда нацисты бомбят людей по ночам на улицах и в домах. Когда мы можем потерять сотни невинных гражданских из-за тифа, если в убежищах не будет соблюдаться гигиена.

– Если британский народ выдерживает такие условия, то уж конечно я вполне могу обсуждать их с премьер-министром.

Слова Грейс звучат у меня в голове пять часов спустя, когда я открываю дверь в кабинет Уинстона и оказываюсь лицом к лицу с мужем и тремя его министрами – здравоохранения, внутренней безопасности и снабжения. Обычно, когда я встречаюсь с Уинстоном для обсуждения какой-либо проблемы или своего проекта, присутствует Джок Колвилл или кто-то из соответствующих чиновников, но редко кто-либо еще. Сегодня он собрал всех ключевых игроков по вопросу убежищ. Я ценю его доверие, но он мог бы и предупредить меня.

– Клемми, – протягивает мне руку Уинстон, приглашая меня сесть в кресло справа от него. – Я как раз рассказывал этим джентльменам о твоей инспекции убежищ по линии Красного Креста. Ты почти месяц на это потратила, это настоящий подвиг.

– Миссис Черчилль, вы сделали гораздо больше, чем требует служебный долг, выбираясь в эти опасные места среди ночи. В этом правда не было необходимости, – говорит со смешком министр здравоохранения, Малькольм Макдональд, пока я сажусь. – В конце концов, это временные убежища. Исключительно чтобы укрывать людей на краткое, надеюсь, время блица.

Я так устала от гонора старших членов правительства, часто выросших в роскоши и со всеми привилегиями своего класса и образования. Хотя я сама родилась в аристократической семье, я знаю трудную жизнь рабочего класса и то высокомерие, с которым они сталкиваются. Сколько бы добра ни сделали эти люди на своих нынешних постах, эту проблему игнорировать нельзя.

– Увы, мистер Макдональд, моя инспекция была совершенно необходима. Я была бы рада, если бы было иначе. Если нам не безразлично здоровье населения, мы должны сделать что-то с чудовищными условиями в наших бомбоубежищах. Пусть они минимальны и сделаны наспех вначале войны, но сейчас уже третий месяц блица, и зима, и мы не можем позволить такой ситуации продолжаться. – Я не собиралась начинать свой разговор таким жестким тоном, но они это заслужили. – Вы когда-нибудь бывали в бомбоубежище? – спрашиваю я, прекрасно зная, что нет.

Он качает головой, но прежде, чем он успевает сделать очередное замечание, я обращаюсь ко всем министрам.

– Кажется, есть какая-то общая неуверенность в политике по созданию и поддержанию бомбоубежищ, вероятно, отчасти потому, что управление ими включает так много министров, а также это проблема и местного управления. Причина – или оправдание – ничегонеделанья в том, как только что сказал мистер Макдональд, что эти убежища временные, так что на них не стоит тратить денег, особенно с учетом расходов военного времени. Однако люди, которых вы представляете, живут в этих самых убежищах по четырнадцать часов в день и дольше в жутком холоде, грязи, сырости, вони и, боюсь, антисанитарии. Мы должны следовать хоть каким-то стандартам гигиены и комфорта.

Уинстон тихо хихикает себе под нос, хотя, когда я оборачиваюсь к нему, он пытается скрыть это за дымом сигары. Я понимаю, что смеется он не надо мной, он вовсю наслаждается выволочкой, которую я устраиваю министрам.

Я снова смотрю на министра Макдональда, чье лицо побагровело от злости и изумления. На его лице прямо написано – да как смею я, какая-то женщина без какой-либо должности так жестко наезжать на лидеров правительства? Действительно, думаю я. Как могли мы столь ужасным образом оплошать в исполнении его долга перед жителями Британии?

Но я не высказываю своих мыслей вслух. Показав на экземпляры моего меморандума, которые я разложил на столе, я говорю:

– Предлагаю всем вам прочесть и изучить мой отчет. По выборке убежищ, которые мы посетили и проинспектировали, вы поймете, что это системная, широко распространенная проблема. И она должна быть решена.

В комнате раздается пронзительный детский плач. Министры оглядываются, словно источник этого режущего ухо, неожиданного звука находится здесь. Похоже, это наш внук, новорожденный сын Памелы и Рэндольфа оказал мне нежданную услугу.

– А, это должно быть маленький Уинстон, наш новорожденный внук. Представьте, джентльмены, что ваши собственные внуки или дети вынуждены проводить десять – двенадцать часов в холодную зимнюю ночь в кромешной темноте на грязном полу среди вони переполненных параш. И так ночь за ночью. Не представляете? – задаю я риторический вопрос министрам, чьи лица полны стыда. И словно по сигналу малыш Уинстон вопит еще сильнее. – Похоже, наш внук тоже не может такого представить.

Глава тридцать четвертая

2 декабря 1940 года

Лондон, Англия

Я стою так близко к краю крыши, насколько позволяют солдаты. Я хотела отстоять свое дежурство пожарного наблюдателя без докучливого вмешательства личных охранников Уинстона, но он и слышать не захотел. Вообще, мы здорово поругались из-за того, что я вообще вызвалась следить за зажигательными снарядами.

Я говорила Уинстону:

– Если ты не хотел, чтобы твои сограждане выполняли этот так называемый опасный долг, то зачем ты продвигал «Приказ о пожаротушении?»

Этот закон, введенный в сентябре, требовал, чтобы владельцы бизнесов обеспечивали постоянное дежурство для наблюдения за пожарами – как в зданиях, так и вокруг, чтобы предотвратить дальнейшее распространение огня, особенно от этих вездесущих зажигательных бомб, что сыпались на Лондон по ночам.

– Я не думал включать в число сограждан жену премьер-министра. Ты достаточно делаешь для страны, и премьер-министру нужно, чтобы ты была рядом с ним. Это не твое место, – орал он на меня, словно я одна из его подчиненных.

Его поведение лишь укрепило меня, так что я встала и заявила:

– Уинстон, я сказала тебе о моем дежурстве только чтобы ты учел это в своем расписании. Как тебе известно, я публично ответила министру внутренних дел Моррисону на его жалобы по поводу того, что на дежурства не хватает людей, посоветовав его обратиться ко всем женщинам среднего возраста с пассивным доходом и призвать их дежурить в качестве пожарных наблюдателей. Теперь, когда я призвала женщин, как я могу просить их карабкаться на крыши в ночи, если не делаю этого сама? – Я сделала паузу и использовала против него его же собственные аргументы. – Ты сам так делаешь, когда выходишь на городские улицы во время ночных бомбардировок.

Тяжело вздохнув, Уинстон надолго затянулся сигарой. Его молчание сказало мне, что хотя я и выиграла, он потребует от меня какой-то уступки.

– С тобой будут мои охранники.

Я хотела было возразить, но поняла, что он будет беспокоиться все время моего дежурства, если со мной не пойдет кто-то из его людей. Я неохотно уступила, но только в этом.

Мое появление на крыше заставляет всполошиться пожилого седого джентльмена, которому я прихожу на смену, мистера Пикока. Несмотря на то, что он больше чем на десять лет старше меня, он замечательно энергичен, что и демонстрирует, подпрыгнув при виде меня.

– Миссис Ч… Черчилль? Какого черта вы тут делаете?

– Я пришла сменить вас на посту, – со спокойной улыбкой отвечаю я, пытаясь показать, что мое присутствие на крыше такое же обычное дело, как и его собственное.

– Пожарный наблюдатель? – фыркает он, затем прикрывает рот рукой. – Простите, мэм. Я просто очень удивился, увидев жену премьер-министра на крыше.

Боюсь, бедняга так и не придет в себя. В надежде успокоить его, я спрашиваю:

– Можете показать мне те веревки? В конце концов, я тут в первый раз.

После мгновенного замешательства он переходит к роли инструктора настолько органично, что я догадываюсь, что он когда-то был преподавателем. Надвинув свою обманчиво знакомую шляпу, он успокаивается и объясняет задачу, которую я буду выполнять следующие восемь часов. Передавая мне захватанный бинокль, он говорит:

– Главное – осматривать горизонт в поисках падающих бомб, а также дыма и огня, – он проводит меня по периметру крыши, указывая на различные здания на горизонте, хотя, конечно, собор Св. Павла я узнаю сама.

Он ведет меня к телефону, который словно наспех установлен на крыше.

– Когда заметите что-то вроде этого, предупреждаете персонал в конторе внизу. Там народу достаточно. Так они смогут защитить себя и здание и предупредить людей в других домах под угрозой, запустив сигнал тревоги, чтобы народ шел в убежище, а также предупредят остальных телефонными звонками.

Показав на мешки с песком и ведра с водой, я спрашиваю:

– А это зачем?

– Чтобы укрыться, если немцы будут бомбить прямо вас, – спокойно отвечает он, словно не хочет открывать мне реальную опасность этого поста. Будто я до этого момента не осознавала риска. – А вода и песок на случай, если тут начнется пожар.

А, думаю я. Для того же, что и в оперативном штабе, заставленном ведрами с водой и мешками с песком.

Я коротко киваю и говорю:

– Что же, сэр, спасибо за отличные инструкции, я готова заступить на пост.

– Вы уверены, мэм?

– Абсолютно. Мы все должны выполнять свой долг, – я вижу, что мои слова не успокаивают его. Показав на солдат на крыше у стены, я говорю: – Не беспокойтесь. Эти ребята не дадут ничему со мной случиться.

– Не подведите премьер-министра, мэм. Он столько для нас делает.

Я пожимаю его затянутую в перчатку руку.

– Я расскажу ему о ваших чувствах. Но сейчас мне пора начинать, – я вешаю бинокль на шею, надеваю обязательную каску и начинаю патрулировать периметр. Я рада, что нарушила этикет, надев брюки.

Я стараюсь не обращать внимания на охранников, совершая обход, но их постоянное наблюдение за мной и крышей затрудняет мне дело. Я чуть не спотыкаюсь о какого-то белокурого молодого солдатика, зайдя за угол, чтобы проверить северную сторону здания. После нескольких часов этой довольно монотонной работы солдаты начинают расслабляться, и я могу задержаться на любой точке с хорошим обзором и осматривать городской пейзаж подо мной.

Хотя сейчас темнеет, я вижу горожан, снующих по вечерним делам. Мужчины в пальто и фетровых шляпах идут домой с работы, хотя, вероятно, их встретят пустые дома и квартиры, поскольку их близкие эвакуированы. Порой по улице пройдет женщина с пакетами. Единственные свидетельства войны, которые я вижу с моего наблюдательного пункта, – укрытия, разбросанные по городу.

Я погружаюсь в ночь, восхищаясь стойкостью британцев, когда вдруг слышу хлопки ружейных выстрелов и рев авиамоторов. Инстинктивно возвращаюсь к своему долгу и подношу к глазам бинокль. Небо чертят бипланы, и ливень зажигательных снарядов обрушивается на дома, улицы, парки. К сумеречному небу поднимаются клубы дыма, в воздухе пахнет серой.

Я тут же бросаюсь к телефону, чтобы предупредить рабочих внизу, но меня перехватывают охранники. Они окружают меня, чтобы обеспечить мне защиту. Я знаю, что они просто следуют инструкциям, но я настроена выполнить свою работу.

– Джентльмены, я должна сделать звонок.

Беловолосый солдат говорит:

– Мэм, нам приказано защищать вас. Мы не можем позволить случайной пуле или бомбе зацепить вас.

– Можете следовать за мной к телефону, но позвонить я обязана.

Я бегу к телефону, солдаты за мной, информирую сотрудников в здании о близком попадании, чтобы они могли успеть спуститься в бомбоубежище в подвале, хотя в это конкретное здание не попали. Вернувшись на периметр крыши, я снова осматриваю горизонт сквозь бинокль. Я не вижу ничего кроме блестящего купола собора Св. Павла над клубами дыма и рассеянные огни. Будучи внизу, я видела разрушения, но с крыши все смотрится иначе.

Звуки выстрелов стихают, прекращается и вой падающих бомб, когда самолеты уходят. Солдаты отказываются покидать меня, хотя ночь становится совершенно тихой. Когда дым рассеивается, в бинокль становится виден тусклый лунный свет, и я вижу груды хлама на тротуарах, откуда люди бежали спасаться. Там пакет с продуктами, там зонт, даже женская туфля. Я с облегчением понимаю, что пострадавших не видно. Как ужасна эта война.

Один из солдат у меня за спиной кашляет и говорит:

– Мэм, поскольку сейчас передышка, может, пора вернуться в пристройку?

Я поворачиваюсь к нему и твердо отвечаю:

– Я намерена оставаться здесь до конца смены. Я должна выполнить свой долг.

Глава тридцать пятая

12–13 декабря 1940 года

Лондон, Англия

Уинстон поднимает бокал «Поля Роже», редкость в военное время, сохраняемая для особых случаев.

– За Францию, – он чокается с генералом Шарлем де Голлем[92], который через день после ухода в отставку премьер-министра Рейно[93] в июне улетел в Англию на британском самолете. С падением Франции и последующим установлением вишистского[94] пронацистского правительства этот человек, единственный член французского правительства, публично выступающий за продолжение борьбы против нацистов, является представителем «Свободной Франции»[95]. Хотя его возможности ограничены, он нам нужен – иначе мы остаемся одни в этом конфликте.

Генерал чокается с Уинстоном. Звон хрустальных бокалов раздается в белом обеденном зале Даунинг-стрит, золотистое шампанское играет в свете свечей, хрустящая курочка лежит на белом фарфоре, и на миг создается ощущение почти мирного времени.

– За «Свободную Францию», – поправляет Уинстона, трепеща ноздрями, генерал. Уинстон кивает и жадно глотает шампанское. Ему не хватало любимого излишества.

– Мадам, я не мог забыть выпить за вас, – говорит де Голль и чокается со мной.

Хотя «Свободная Франция» будет продолжать сотрудничать с нами против нацистов, к несчастью, с теми французскими солдатами и моряками, которые не перешли на нашу сторону, придется обращаться как с врагами, поскольку они нацистам помогают. В результате вскоре после падения Франции Уинстон приказал королевскому флоту уничтожить французский флот, стоящий в Оране в Северной Африке[96], чтобы тот не попал в руки нацистов. Это решение ужасно расстроило Уинстона, особенно когда он получил донесение, что погибли тринадцать тысяч человек. Но он не мог оставить такое мощное оружие нацистам – Британия могла бы никогда не оправиться.

– За поддержку Британии флотом «Свободной Франции», – произношу я свой тост.

Вместо того, чтобы чокнуться с нами, усатый де Голль ставит свой хрустальный лафетник на стол. Тоном, который быстро переходит от дружелюбного к враждебному он говорит:

– Мадам, возможно, многие французы предпочли бы сражаться с британцами, с которыми они часто соперничали, чем с немцами, – его узкое лицо становится еще более острым, когда он бросает взгляд на Уинстона, добавляя: – Особенно после Северной Африки.

Я поражена. Хотя я понимаю его ужас после потерь в Оране, его комментарий совершенно неприемлем; он лучше других должен понимать необходимость – и тяжесть – такого решения для Уинстона. Мы дали ему убежище в нашей стране, и нацисты нас за это все больше ненавидят, мы даем ему поддержку во всем, что он собирается осуществить против нашего общего врага. Как он смеет набрасываться на нас, а не на своих истинных врагов, нацистов!

Я бросаю взгляд на Уинстона, который молча сидит, наслаждаясь своим «Полем Роже». Я поражена его спокойствием, но, глядя на Уинстона и его молчаливую реакцию, я вспоминаю недавний наш спор, в котором он отреагировал точно так же. Мы узнали, что сын его брата Джека планировал отослать собственную дочь в Канаду, несмотря на тот факт, что мы просили нашу ближайшую и увеличившуюся семью остаться в стране, если только война не застала их за границей. Мы объясняли: для боевого духа страны людям жизненно важно видеть, что семья премьер-министра уверена в нашей конечной победе. Но когда мы вскрыли план племянника, который сам дислоцировался в Дюнкерке в качестве начальника маскировочной группы, Уинстон не пожелал вмешиваться или уговаривать – примерно, как сейчас, когда услышал провокационное заявление де Голля. Даже после всех этих лет совместной жизни я иногда нахожу действия Уинстона непостижимыми и обескураживающими.

– Как мы можем просить народ Британии держаться и сражаться, если позволяем членам нашей семьи бежать? – спрашивала я Уинстона голосом, который даже мне казался странно спокойным. Он скрывал ту ярость, что закипала во мне. Как мог быть Уинстон таким грубым и требовательным по отношению к подчиненным и таким уступчивым в отношении собственной семьи?

– Клемми, девочке пять лет. Тебе не кажется, что ты немного перегибаешь? – сказал Уинстон.

Я чуть не рассмеялась от иронии в замечании моего мужа, известного своими перегибами. Значит, это я так непреклонна, особенно после того, когда он публично потребовал у народа Британии никогда не сдаваться? Только мне не было смешно.

– Перегибаю? Ты не думал так, когда мы настояли, чтобы Диана оставила детей в Англии, а ее младшему ведь еще двух лет не исполнилось. Так в чем перегиб, если ты не позволишь сыну твоего брата Джона отправить пятилетнюю дочь в Канаду?

– Но ты же тайком вмешалась, чтобы паспорт девочки задержали в пункте погрузки! – воскликнул он.

Я встала, глядя на него сверху вниз.

– Только после того, как мы специально попросили твоего племянника оставить Салли в стране, а он проигнорировал твою просьбу и начал готовиться к обратному. Он мог бы вывезти ее из Лондона и не игнорировать твой приказ, – Уинстон смотрит в землю, не желая встречаться со мной взглядом.

– Это не был приказ, Клемми. Он частное лицо со всеми правами. И эти права не препятствуют ему эвакуировать дочь. В любом случае еще нет.

– Ты премьер-министр, и мы воюем. Просьба равносильна приказу, особенно когда его отец живет на Даунинг-стрит с нами, и он, к тому же, твой племянник, – я знаю, что должна держаться твердо. Уинстон всегда был мягок в отношении семьи брата. – Не говоря уже о том, что ты весьма громко не одобрил предложение правительства эвакуировать женщин и детей из страны.

– Да потому что это чертова стадная паника, – рявкнул он. Затем, осознав, что признал поражение, он затих. Я продолжала:

– Оправдывать его – лицемерие. Это как если бы мы мобилизовали всю страну на войну, но позволили нашей семье пересидеть ее вместо того, чтобы настоять на их участии как всех прочих граждан, – мы с Уинстоном позаботились, чтобы наших детей приставили к делу: Диану как офицера женской вспомогательной службы ВМС; ее муж, Дункан, служил офицером территориальных войск в зенитном полку; Рэндольф – офицером в бывшем полку Уинстона, четвертом гусарском; а Мэри, которая все еще живет дома, работала в столовой Красного Креста. Единственные исключения – Сара, которая продолжала играть на сцене, хотя обещала мне вступить в женскую вспомогательную службу ВВС, и новая жена Рэндольфа, Памела, которая во время нашего разговора носила его первого ребенка и по понятным причинам не работала. Моя собственная сестра, Нелли, также подчинилась его просьбе – уехала в сельскую местность близ Чартвелла, хотя ее сыновья не смогли остаться не по их вине. Ее старший сын, Джайлз, все еще был в плену, хотя и в относительном комфорте в замке Кольдиц в Германии, а младший, Эсмонд, давно восставший против всех устоев английского общества, вместе со своей дальней родственницей и женой Джессикой Милфорд уехал в Испанию сражаться в гражданской войне прежде, чем переехать в Америку. Он вступил в Канадские королевские ВВС, когда разразилась война.

Гнев прошел по лицу Уинстона, как грозовая туча, и исчез. Он вздохнул.

– Ты права, Клемми. Мы не можем допустить, чтобы отпрыск семьи Черчиллей выказал недоверие к Британии. Что подумают остальные соотечественники Салли?

– Вот именно, – сказала я, благодаря Бога за то, что Уинстон одумался.

Но сейчас, в присутствии де Голля я не вижу и намека на то, что Уинстон одумается. Он сидит довольно спокойно, попыхивая своей чертовой сигарой. Как он может оставаться спокойным после оскорблений де Голля? Этот человек преступил границы нашего гостеприимства, и я не спущу ему пренебрежения.

На французском, чтобы де Голль понял меня правильно, я говорю:

– Генерал де Голль, ваши слова недостойны, особенно со стороны человека, который претендует на то, чтобы быть нашим союзником.

Де Голль просто пялится на меня, я выдерживаю его взгляд. Может, Уинстон и не до конца понял мой французский, но уж напряжение он точно понимает. Униженным тоном он приносит извинения за мое поведение.

Я ушам своим не верю. Я не дам запугать себя ни мужу, ни кому другому, даже лидеру «Свободной Франции», чей союз с Англией важен, но хрупок. Если я не буду придерживаться правды и справедливости, то ради чего мы сражаемся? Впервые за долгое время я осознаю, что должна придерживаться собственных убеждений, а не игнорировать их ради Уинстона и его позиции.

Не сводя взгляда с де Голля, я снова говорю по-французски:

– Уинстон, не извиняйся за меня. Я не раскаиваюсь в своих словах. Генерал де Голль должен их услышать.

Оба сидят, лишившись дара речи. Я делаю глоток шампанского и жду, когда кто-нибудь заговорит.

– Вы абсолютно правы, мадам Черчилль, – наконец, произносит де Голль. – Примите мои извинения.

Когда он встает, я киваю ему и позволяю поцеловать мне руку.

На следующее утро я слышу громкий стук в дверь. Звучит так, как будто стучится Уинстон, но этого не может быть. Еще восьми нет, а мой муж, как правило, раньше девяти не встает, даже во время войны. Дверь со стуком распахивается и к своему удивлению я действительно вижу Уинстона в его полосатой пижаме и халате. Он улыбается во весь рот.

– Ты должна видеть это, Клемми, – говорит он, выходя из комнаты слишком энергично для него в такой час.

– Что там, Уинстон? – кричу я ему вслед. Гляжу на Грейс, которая помогала мне разбирать корреспонденцию с семи утра – сдается, что чем больше я отвечаю людям лично, тем больше писем они присылают. Грейс, как правило, спокойная, кажется озадаченной не менее меня.

– Это надо просто увидеть, чтобы поверить, – кричит он в ответ, будя остальных домочадцев, которые еще не успели проснуться.

Я иду в холл пристройки, шелестя юбкой в тишине. И тут меня окутывает аромат, и я чуть в обморок не падаю от восторга. Я уже много месяцев не вдыхала запаха цветов. Мы выходим в холл, который заставлен вазами с цветами красными, желтыми и голубыми, словно весенний луг.

Уинстон протягивает мне карточку, уже открытую.

– Дорогая миссис Черчилль, прошу, примите мои самые искренние извинения за вчерашнее поведение. Я испытываю к вам и вашему мужу глубочайшее уважение. От всего сердца, генерал де Голль.

Он пожимает мою руку и говорит:

– Как я и говорил много лет назад, ты действительно мое секретное оружие.

Глава тридцать шестая

24 декабря 1940 года

Бекингемшир, Англия

Как так получается, что кризис заставляет нас сблизиться с дорогими нам людьми? Почему различия между нами – мелкие и глубокие – словно исчезают на фоне нарастающей катастрофы? Может показаться, что мир просто необходим, чтобы сгладить противоречия между мной и Уинстоном и нашими детьми и напомнить нам о связывающих нас семейных узах.

Окидывая взглядом обеденный стол в канун Рождества, я не верю глазам своим. Я счастлива, что все наши дети и их супруги – какими бы непрочными ни были их браки – смогли приехать нам в Чекерс, загородную резиденцию премьер-министра. Я улыбаюсь непривычно довольной Диане и ее мужу Дункану; их милые детишки, Эдвина и Джулиан пошли спать наверх под присмотром своей няни. Менее довольная Сара сидит рядом со своим мужем Виком; он удостоился нескольких испепеляющих взглядов своей жены, поскольку Вик, уроженец Австралии, а нынче гражданин США, хочет переехать в Америку несмотря на откровенную преданность Сары Британии и вопреки приказу Уинстона членам семьи Черчиллей оставаться в Англии. Рождение Уинстона, которому сейчас три месяца, воссоединило Рэндольфа и Памелу на эти праздники, но, боюсь, ненадолго. Недавно Рэндольф добился некоторого успеха – получил осенью место в парламенте, пусть даже и единственное от Престона. Военная служба нашего сына также довольно успешна, хотя люди его недолюбливают, но его достижения не удерживают от игры и донжуанства. Только привязанность Памелы к нам с Уинстоном побудила ее приехать сюда к нему. И лишь Мэри, которая провела лето в безопасном Норфолке с семьей моей кузины Венеции и ее дочерью, а осень здесь, в Чекерсе, в женской добровольной службе, не изменила война, и ее спокойная доброта – огромное утешение для нас с Уинстоном. С нами нет только нашей бедняжки Мэриголд, и я невольно ощущаю приступ печали от того, что ее нет с нами все эти годы. Я смахиваю непрошеную слезу пальцем и вступаю в оживленную беседу моих детей и их кузенов по поводу шкафчика джинна, где я обычно прячу все рождественские подарки.

Собрался и более широкий круг нашей семьи, включая Моппет, которая со счастливым лицом сидит рядом с Мэри. Нелли выглядит на удивление веселой, несмотря на ситуацию с Джайлзом и Эсмондом. Даже брат Уинстона Джек, сама Гуни, их дети Джонни, Перегрин и Кларисса с супругами и их внуки тоже собрались за нашим праздничным столом, хотя Гуни еще не выздоровела до конца. И я слышу, что Уинстон говорит брату:

– Как жаль, что мамы нет здесь, в Чекерсе, вместе с нами. Она была бы в восторге от встречи Рождества в резиденции премьер-министра.

Странно, но его замечание заставляет меня тосковать о моей собственной матери, пусть наши всегда трудные отношения стали еще более натянутыми в последние месяцы ее жизни, когда она умерла в Дьеппе около пятнадцати лет назад, спившаяся, бросившая игру.

Мне хотелось, чтобы тот дух Рождества, какой присутствовал в нашем доме в Чартвелле, наполнил и Чекерс. Наш старый дом несколько недель назад опустел и был заколочен на время войны, но я забралась в его чуланы, чтобы отобрать знакомые праздничные украшения и организовать перевозку драгоценных коробок в Чекерс. Проходя мимо огорода, я увидела торчащий из-за забора острый пик солнечных часов. Я ступила на дорожку и пошла к этому сооружению высотой мне по грудь – оно было еще и памятником голубю, купленному для меня Теренсом Филипом на Бали много лет назад. Я провела пальцем по надписи на основании гномона, отрывку из стихотворения У. П. Кера о том, что не стоит надолго покидать дом ради далеких островов. Я попросила сделать эту надпись в момент тоски.

Какими же далекими кажутся эти дни на борту «Розауры», думаю я. Наверное, в жизни каждого есть момент решающего выбора, который отсекает одни пути, но зато открывает многие другие. Хотя и были времена, когда я считала, что мне следует вернуться, отказаться от сделанного мной выбора и найти другой путь в жизни – в тот период, что был до и после «Розауры». Теперь я понимаю, что страшно ошибалась. Моим выбором всегда был Уинстон, и открытая, необычная жизнь, которую я делю с ним, как раз та, которую я и хотела.

Я окидываю взглядом комнату, довольная необычно украшенной елкой, и надеюсь, что и дети это заметили. Я хочу напомнить им об этом единственном моменте в году, когда я всецело посвящаю себя радости и единству нашей семьи. Я делаю это в надежде, что они испытают такие же чувства, пусть даже времена сейчас такие тревожные.

Но кое в чем мне приходится ужаться из-за войны, особенно в отношении угощения и украшения дома. Я не могу позволить себе роскошного ужина в то время, как многие едят на Рождество дешевую баранину, а не традиционного гуся или индейку и подают традиционный пудинг с морковью вместо недоступных фруктов. И как я могу украшать все углы Чекерса, когда знаю, что многие даже не смогут встретить праздник у себя дома? Для многих британцев это Рождество будет «Блиц-дежурство», поскольку нацисты и не думают прекращать ночные бомбардировки ради праздника, и люди проведут его в бомбоубежищах. Хотя я и знаю, что британский народ невероятно жизнерадостен и сумеет наполнить праздник духом Рождества, я пытаюсь смягчить этот ужасный удар. Я стараюсь организовать в подземных убежищах буфеты – я слышала, что там будут рождественские вечеринки с песнями, весельем и танцами, а в более крупных укрытиях поставили елки. А еще я планирую, чтобы большинство убежищ посетил Санта Клаус. Я не могу запретить распевать рождественские гимны на улицах, что небезопасно из-за бомбардировок и блэкаутов, или требовать от фабричных рабочих трудиться в день подарков, а не радоваться празднику.

Уинстон, конечно, все это знает, но его мысль парит над полями боя и океанами. Она не часто опускается на улицы, по которым ходят обычные люди, в отличие от моей. Так что он не чувствует вины, попивая свой «Поль Роже» и поднимая сейчас свой полный бокал.

– За мою семью. Этот год был полон тягот и трудов, и все же мы здесь, почти все, в безопасности, в нашей теплой компании. Пусть мы снова встретимся здесь или в Чартвелле на следующее Рождество, целые и невредимые, и гораздо ближе к победе.

Все члены семьи встают, стараясь чокнуться со всеми остальными. Когда я чокаюсь с Нелли, я вижу, что ее глаза, честные и открытые, как всегда, полны печали и тревоги, слишком глубокой чтобы плакать, несмотря на то, что на ее губах улыбка. Какое же невыносимое бремя она несет, думаю я, когда один ее сын в плену у нацистов, а второй в Канаде, готовится к самой опасной роли пилота. И все же она здесь, пьет за счастливый новый год. Какая же она стойкая, а мы совсем забыли о ее просьбе.

Мы должны почтить благородство и жертву Нелли. Я снова поднимаю бокал.

– За скорейшее возвращение Джайлза из Германии. И за наших мальчиков, которые сражаются, особенно за Эсмонда, которого сегодня рядом с нами нет. Победы им и возвращения домой.

– Верно, верно! – эхом проносится по столовой Чекерса под звон бокалов.

Моя сестра кивком благодарит меня и тянется ко мне через стол с бокалом.

– За наших любимых, которых нет с нами больше – за Билли и Китти. И маму.

Непрошеные слезы, которые я пыталась раньше сдерживать, набегают на глаза, и в какой-то краткий, чудесный момент я ощущаю, что мой давно умерший брат и сестра стоят рядом с Нелли и со мной. И Мэриголд.

Я сохраняю этот момент в памяти. Я не знаю, что принесет грядущий год кроме военных действий и лишений, но я знаю, как мне повезло, что сейчас я разделяю этот драгоценный момент истории с моей семьей.

Глава тридцать седьмая

9 января – 10 февраля 1941 года

Лондон, Англия

Мы должны втянуть американцев в эту войну. Мы сражаемся одни, и я не знаю, сколько мы еще продержимся. Люфтваффе сравнивает страну с землей, немецкие подлодки уничтожают наши корабли с жизненно важными грузами. Как мы переживем зиму без хоть какой-то помощи от Америки? Вот о чем я думаю во время обсуждения званого завтрака с миссис Ландемар.

Мы с Уинстоном принимаем завтра Гарри Хопкинса[97]. Этот представитель президента Рузвельта, член его ближнего круга, прибыл в Англию вчера вечером и приедет на Даунинг-стрит завтра утром. Мы понимаем, что правая рука Рузвельта – определенно антибритански настроенный – послан с оценочной миссией, чтобы решить, следует ли Америке активно нам помогать или даже подумать о вступлении в войну. До сих пор Америка в лучшем случае уклонялась от отправки войск и техники в бой, а мы отчаянно нуждаемся в них.

Джок заглядывает в мой кабинет.

– Уинстон спрашивает, не найдется ли у вас минутка?

Мой муж хорошо понимает, что в эти дни не следует дергать меня по пустякам, значит, дело важное. Повернувшись к миссис Ландемар, я спрашиваю:

– Есть еще вопросы по поводу обеда?

– Нет, мэм, – отвечает круглощекая повариха.

– Я знаю, что из всего, что мы сумеем добыть, вы сотворите чудо.

Миссис Ландемар как-то умудряется приготовить вкуснейшие сладости из самых простых ингредиентов, что делает ее незаменимым оружием при военном нормировании продуктов.

Пройдя мимо вереницы служащих, ждущих своей минуты общения с премьер-министром, я открываю дверь в кабинет Уинстона.

– Ты посылал за мной?

– Как дела с планами для Хопкинса, Клемми?

Он что, действительно вызвал меня в свой кабинет для обсуждения меню? Я раздраженно перебираю свою двойную нитку жемчуга.

– Как договаривались. Роскошный обед в цокольной столовой Даунинг-стрит, которую я изящно обставила…

– Ну, если укрепленная подземная комната со стальными шторками и металлическими подпорками в потолке может быть «изящно украшена», – перебивает он.

Я возвращаю себе инициативу.

– Именно так, я велела выкрасить комнату в пастельно-коралловый цвет и развесить шелковые занавески и картины Энгра[98] и Давида[99]. Выглядит на удивление мило.

– Но достаточно ли? – рявкает он. – Сама знаешь, хотя нам и сказали, что этот Хопкинс настроен антибритански, он чувствителен к изящному, к аристократической жизни. Мы должны его привлечь на сторону Британии. – Он зло фыркает и глубоко затягивается сигарой. – Не заставь меня пожалеть, что я назвал тебя своим секретным оружием.

Да как он смеет использовать этот комплимент как морковку для осла? Я повышаю голос.

– Значит, ты взваливаешь задачу уговорить американцев вступить в войну на мои плечи? Если такова цена твоих комплиментов, пожалуйста, избавь меня от них.

Я выхожу из комнаты, хлопнув дверью. Глядя прямо перед собой, я не замечаю обращенные на меня взоры и возвращаюсь в свой кабинет. Во мне кипит гнев, угрожая хлынуть сквозь мои тщательно зашитые раны. Я расхаживаю по тесному кабинету, клокоча от ярости из-за того, что Уинстон на меня давит. После всего, что я делала для него, после всех проектов, которые я начала сама, как он может! Я была такой женой премьер-министра, каких не бывало раньше, а Уинстон выказывает свою благодарность, взваливая на меня сизифов труд? Потому что не способен осуществить его сам?

Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе о своем недавнем озарении: причина всех моих трудов – благо для народа Британии. К тому времени, как Уинстон стучится ко мне в дверь, я уже беру себя в руки. Я придумала, как подойти к Уинстону и мистеру Хопкинсу.

Я позволяю ему унижаться и извиняться, я знала, что так и будет, а потом перехватываю инициативу.

– Уинстон, сосредоточимся не на том, что нас разделяет, а на том, что объединяет. Сейчас мы едины в стремлении вовлечь американцев в эту войну, чтобы дать Британии шанс. Визит мистера Хопкинса – уникальная возможность это сделать, но нам это удастся только в том случае, если будем действовать как команда. Если мы последуем моему плану, то сумеем развлечь, очаровать мистера Хопкинса и убедить его стать нашим эмиссаром, – я делаю паузу и тихо спрашиваю: – Мы ведь сможем, Мопс?

– Конечно, Котик, – почти мурлычет он.

– Хорошо, – быстро отвечаю я. – Тогда к моменту его отъезда мы будем на шаг ближе к обретению союзника в этой проклятой войне.

– Входите, мистер Хопкинс, позвольте мне вам показать, – я подзываю жестом худощавого джентльмена, который, должна я себе напомнить, является вторым по влиятельности человеком в Америке. Со своими впалыми щеками и запавшими глазами он кажется настолько больным, что в его могущественность трудно поверить.

С того момента, как он вошел в нашу импровизированную столовую, я понимаю, что мистер Хопкинс еще жив лишь благодаря своей силе воли. Его тело измучено раком желудка, от чего он постоянно недополучает питательные вещества, оно давно предало его. В этот момент я решила постоянно угощать его деликатесами миссис Ландемар, чего бы это ни стоило, чтобы воспоминания о времени, проведенном с нами, осенял свет здоровья и доброжелательности. Вкусные супы, нежное мясо, свежие зеленые салаты, отличные сыры, коржи, густой кофе и редкие вина из собственных запасов Уинстона регулярно появлялись на ланчах и обедах, пока американец не стал светиться здоровьем, что невозможно в Белом доме с его печально известной плохой кухней, и я поклялась, что так и будет продолжаться все шесть недель его визита. Я применила параллельную тактику: во-первых, на его размещение – там всегда горел камин и под одеяло были положены бутылки с горячей водой. И, во-вторых, на наши воскресные поездки, постаравшись, чтобы мы жили в лучших английских загородных имениях в Дитчли-парк и Роналд Три в Оксфордшире. Ну и как он мог плохо думать о стране после таких угощений и уюта?

Уикэнд в Дитчтли прошел даже лучше, чем мы надеялись. Этот самый типичный сельский дом, который я сняла для мистера Хопкинса – тот еще подвиг в военное время – очаровал его и смягчил. Человек, которого мне описывали как грубоватого, даже вздорного, пришел в восторг, и мы провели два приятных вечера вокруг большого очага в Дитчли. И все же это баловство едва ли было самым важным аспектом нашего плана. В Лондоне мы пустим в ход главные компоненты нашего проекта по умасливанию американцев.

Позади меня, там, где должен быть слышен звук шагов по обломкам, царит тишина. Я вижу впереди спину Уинстона и двух сопровождающих его военных, но где, черт побери, мистер Хопкинс? Я оборачиваюсь, и вижу, что он стоит как вкопанный на куче обломков на месте бывшего входа в церковь, уставившись на изуродованные стены разрушенного храма. Он не верит глазам своим, его поражает сама мысль, что он может войти в это выгоревшую оболочку святого места. Он впервые сопровождает нас в одной из наших вылазок после блица, и он выглядит как контуженный, как разрушенные дома, мимо которых мы проходим.

Я возвращаюсь по собственным следам по грудам битого камня, где стоит в оцепенении мистер Хопкинс. Взяв его под руку, я говорю:

– Не подадите ли мне руку? По руинам трудно ходить, – б лагородство – сильная мотивация, как я узнала от Уинстона.

– И как часто вы совершаете такие вылазки, миссис Черчилль? – спрашивает он со своим протяжным американским акцентом, приходя в себя.

– Мы с Уинстоном выходим каждый раз, как расписание позволяет. Но я хожу одна в сопровождении представителей Красного Креста, конечно, каждую ночь, как бываю в Лондоне.

Он потрясен.

– И вы бродите по этим опасным развалинам каждую ночь?

Я останавливаюсь и смотрю ему прямо в глаза.

– Мистер Хопкинс. Британскому народу приходится каждую ночь переживать кое-что похуже, чем блуждание по развалинам. Они живут во всем этом и умирают. Блиц разрушает их дома, их школы, их церкви, – я обвожу вокруг рукой, – их семьи. Самое малое, что я могу сделать – быть свидетельницей этого разрушения. И еще создавать для них безопасные бомбоубежища, конечно.

– Бомбоубежища? – спрашивает он.

Он правда не знает о бомбоубежищах? И куда, по его мнению, деваются люди во время ночных бомбардировок? Конечно, для американцев угроза кажется невообразимо далекой, но к нам хаос приходит каждый вечер как по расписанию.

Пока я рассказываю Хопкинсу о бомбоубежищах, мы подходим к Уинстону. Шепчу ему на ухо об отклонении от маршрута, который мне хотелось бы сделать, и он отправляет одного из своих людей сопровождать нас. Пока мы идем к убежищу, которое, как я надеюсь, произведет глубокое впечатление на Хопкинса, я описываю этому американцу самый распространенный тип укрытия, сделанный из гнутых стальных листов, частью зарытых в землю. Такие бесплатно распространяет правительство, их устанавливают в частных садах в миллионах домов. Я объясняю, что поскольку в этих укрытиях Андерсона часто бывает невыносимо холодно и сыро, многие горожане предпочитают более прочные общедомовые укрытия вроде наземных длинных кирпичных или бетонных сооружений, построенных на тротуарах или рядом с домами, или подземные, часто в сильно укрепленных цоколях зданий.

– И, конечно, многие используют в качестве убежища метро, хотя мы специально этого и не санкционировали. Конечно, у каждого типа свои плюсы и минусы, – заканчиваю я.

Он уже почти справился с челюстью, но теперь его рот снова открывается.

– Откуда вы столько знаете об убежищах?

Я бросаю на него взгляд и прозаично отвечаю:

– Мистер Хопкинс, удовлетворительное качество, чистота и санитарные условия в этих убежищах – мой особый проект. Уинстон и многие члены правительства слишком перегружены военными делами, как вы сами понимаете. Нацисты буквально у нас над головами и в море у наших берегов. Поэтому, когда я выявляю внутреннюю проблему, я принимаюсь за нее при помощи соответствующей правительственной организации, конечно, чтобы остальные могли сосредоточиться на самой войне.

– Это достойно восхищения, миссис Черчилль. Вы делаете невозможное.

– Нет, мистер Хопкинс. Это наш народ делает невозможное. Это они каждую ночь смотрят в дула нацистских пушек и собираются с мужеством, чтобы смотреть туда на другой же день, часто теряя все и всех. Я просто стала такой женой премьер-министра, которую заслуживают эти отважные люди. По крайней мере, стараюсь быть таковой.

Говоря эти слова, я задумываюсь, правда ли это. Да, я пытаюсь служить нашему достойному народу и делать так, чтобы о людях не забывали. Но я делаю эту работу ради них или ради самоуважения? Или и то, и другое?

Хотя его лицо становится задумчивым, мистер Хопкинс не отвечает на мои слова, но я подозреваю, что мое послание запечатлеется в его сознании, как только он сам увидит людей в убежище. Мы подходим к приземистому бетонному сооружению на широком тротуаре. Это убежище я и прежде инспектировала. Оно вмещает пятьдесят человек, что удивительно при его небольших габаритах.

Я киваю военному, сопровождающему нас, и он открывает нам дверь. Когда мы заходим, я рассказываю мистеру Хопкинсу об улучшениях, которые мы сделали именно в этом укрытии, чтобы сделать его более пригодным для жизни.

– В конце концов, они регулярно проводят здесь от десяти до четырнадцать часов.

– Четырнадцать часов? – мистер Хопкинс поражен. Я говорила шепотом, но он даже не пытается сдерживать голос.

Его голос и свет наших фонариков будит кого-то из женщин и детей. Пока они соскальзывают с трехэтажных коек, я слышу, как они шепчут: «миссис Черчилль».

Молодая женщина, чьи волосы в тусклом свете убежища кажутся чернильно-черными, с двумя цепляющимися за ее ноги маленькими девочками, робко приближается ко мне. Чтобы успокоить ее, я протягиваю руки и сжимаю ее свободную ладонь.

– Спасибо за вашу храбрость и терпение, – говорю я.

– Мэм, миссис Черчилль, то есть, мы тут с мамочками болтали, – она показывает на койки, – и мы так вам благодарны за ваши труды, чтобы наладить эти убежища. Тут вообще жуть была.

Я отвечаю ей дежурными словами, которые я произносила сотни, если не тысячи раз о том, что для меня честь и привилегия служить британскому народу. Но все же когда я гляжу в глаза этой милой женщины – в убежище темно, и я не могу понять, какого они цвета на самом деле – я говорю искренне, и я точно знаю, что служу народу в большей степени из чувства долга перед ними.

Я несколько минут разговариваю с молодыми матерями, изумляясь их упорству в таких условиях. Когда их мужья сражаются на войне – у одной муж моряк, у двух других воюют в Европе – они не нервничают и не боятся, как было бы со мной. Они не страдают от тревоги за детей, отправленных ради безопасности в чужие дома в сельскую местность или за младенцев и малышей, которые все еще висят на них. Они лучшие жены, матери и люди, чем когда-либо была я сама.

Мы возвращаемся к Уинстону и разбомбленной церкви. Хопкинс по-прежнему молчит.

– Полагаю, вы хотите знать, что я собираюсь сказать президенту Рузвельту по возвращении, – говорит он, наконец.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Мое сердце бешено колотится, живот подводит. От его решения зависит судьба тысяч людей.

– Отчаянно хочу, мистер Хопкинс.

– Пожалуйста, зовите меня Гарри.

– Я отчаянно хочу узнать, что вы собираетесь сказать президенту Рузвельту, Гарри.

– Куда вы, туда и я, – затем тихо добавляет: – До самого конца.

Глава тридцать восьмая

10 марта – 15 апреля 1941 года

Лондон и Бекингемшир, Англия

Даже рекомендации Гарри не заставили президента Рузвельта вступить в войну. Я завожу с Гарри постоянную переписку, и к нам на Даунинг-стрит начинают поступать отчеты о том, что он сказал Рузвельту: Америка должна сделать все, чтобы помочь Британии боеприпасами, вооружением, даже кораблями и самолетами. Рузвельт, похоже, не верил, что некогда антибритански настроенного Хопкинса тронули отвага и решимость Британии и ее лидеров. Америка решила снабжать нас оружием и оказывать необходимую финансовую поддержку – даже вознесла хвалу Уинстону, но продолжала свою изоляционистскую позицию, не желая вступать вместе с нами в битву.

Мы с Уинстоном решаем, что нужно более сильное воздействие. Как только соглашательски настроенного американского посла Джозефа Кеннеди-старшего сменяет Гил Уайнант[100], бывший республиканский губернатор, который, как мне сказали, разделяет некоторые мои наиболее либеральные общественные взгляды, мы сосредотачиваем на нем наши усилия. Мы устраиваем, чтобы кортеж мистера Уайнанта был встречен королем Георгом VI в редком перерыве в королевском протоколе и организуем продление Его величеством срока пребывания посла в Виндзорском замке.

Я стараюсь организовать обед, как только к моей радости узнаю, что мистер Уайнант отклонил приглашение короля, чтобы скорее попасть в Лондон и начать работу. Еще более оптимистично я отношусь к этому американцу и его желанию помочь, когда узнаю, что он решил жить не в официальной резиденции посла, а в скромной квартире. Я устраиваю относительно роскошный обед, но утаиваю самые интересные детали. Я не хочу ни огорошивать, ни отталкивать по слухам довольно скромного мистера Уайнанта.

Во время нашего первого обеда и последующих я узнаю, что мистер Уайнант приятный и, что важнее, принципиальный человек. В то время как они с Уинстоном общаются насчет более широкой военной стратегии, в чем мой муж абсолютно не превзойден, мы с ним разделяем родственные политические взгляды на служение тем, кто менее удачлив. Он присоединяется ко мне во время некоторых моих вылазок в Лондон после блица и в поездках по стране, спокойно говоря мне, что американский народ с нами.

Я устраиваю, чтобы Гил, как просит называть себя мистер Уайнант, присоединился к нам во время уикэнда в Чекерсе, хотя советники Уинстона считают эту резиденцию непригодной с точки зрения безопасности, поскольку выяснили, что нацисты нанесли его на свои карты. Нам хочется познакомить его с другим американским гостем, который приедет в Чекерс на этот уикэнд ради нашей компании.

Чекерс состоит из большого сельского дома времен Тюдоров, расположенного в укромной долине, и пятнадцати акров парка, ферм и чилтернского букового заказника. Хотя Уинстон предпочитает Чартвелл, величественный дом в Чекерсе с его большим залом, впечатляющей коллекцией картин Констебля, Тернера, Рубенса и ван Дейка, историческими реликвиями и большими каминами больше приспособлен для пребывания премьер-министра. Тем более что за ним следует кортеж машин с секретарями и телефонистами, а служба безопасности отслеживает постоянно растущее количество военных представителей и фигур высокого ранга.

Гил приезжает в Чекерс, проехав сорок миль от Лондона на автомобиле, и как только он устраивается, я приглашаю его сопроводить меня на прогулке. Пока мы бредем по лабиринту в саду Чекерса и выходим в сельские бекингемширские просторы вокруг, с военным эскортом, конечно, Гил спрашивает:

– Как это имение получило свое название?

– История скорее конек Уистона, чем мой, но насколько я понимаю, название могло быть дано его первым владельцем, у которого в гербе была шахматная доска – по-французски chequer – или, что проще, из-за берек[101], что растут здесь, – я показываю на деревья вдалеке, у подножия Чилтернских холмов.

– Кстати, о французах. Скажите, пожалуйста, вашему мужу, что я восхищен его недавней речью. Она просто блестящая. Особенно меня восхитили отсылки к де Голлю и «Свободной Франции». Я не ошибусь, предположив, что вы приложили к этой речи руку?

Я бросаю на него взгляд, пораженная его проницательностью. Откуда он мог узнать? Очень мало кто вне нашей семьи и штата знает о синергии, которую мы с Уинстоном испытываем при подготовке его речей. Глаза Гила под густыми кустистыми бровями не выдают источника его замечания, и потому я лишь улыбаюсь в ответ на его комплимент.

– Сегодня мы обедаем вчетвером. Приедет наша дочь Сара, – меняю я тему разговора, но, чтобы он не подумал, что мы вытащили его из Лондона ради семейного уикэнда, добавляю: – Остальные гости начнут съезжаться завтра, начиная с обеда в двенадцать, и среди них будут люди, которые могут помочь в ваших делах, – я не упоминаю, что среди прочих гостей будет еще больше членов нашей семьи, наша дочь Мэри и Памела, бывшая жена Рэндольфа. Поскольку мы с Уинстоном работаем каждый день, то если вообще хотим увидеться с нашими детьми, им приходится присоединяться к нам на более официальных мероприятиях и обедах.

Мы заканчиваем нашу прогулку и входим в имение с заднего входа, чуть не сталкиваясь с Сарой, прибывшей на уикенд. Поцеловав ее в щечку, я представляю ее Гилу. Обычно сдержанный американец оживляется в присутствии Сары, и я пытаюсь посмотреть на нее глазами Гила. Ее прелестная, нежная английская кожа разрумянилась от холодного ветра, сочетаясь с ее рыжими волосами, волнами обрамляющими лицо, а хаки ее формы подчеркивает ее внешность. Она недавно вступила в женскую вспомогательную службу ВВС в качестве дешифровщика аэрофотоснимков – одна из наиболее важных женских ролей – и в своей форме она выглядит особенно привлекательной. Но Гил не знает о внутреннем конфликте моей Сары – ее постоянных колебаниях между требованиями ее аристократического статуса и стремлением к независимой жизни актрисы – и неустойчивого состояния ее опрометчивого брака с коллегой-актером Виком, который сбежал в Соединенные Штаты против воли всей нашей семьи и с которым она тайно рассталась. Не то чтобы Гил стал осуждать Сару за ее брачную ситуацию; я слышала, что он сам почти развелся со своей американской женой, которая по слухам предпочитает неформальные контакты социальным реформам.

Тем вечером за обедом Гил вежливо выслушивает военные сводки из уст Уинстона. Он сожалеет о нежелании Америки вступать в войну, но его вниманием завладевает Сара. Что общего нашли двадцатисемилетняя девочка и пятидесятидвухлетний опытный политик, мне непонятно, но ведь нашли же. Хотя я полагаю, что Саре приятно общаться с этим взрослым человеком, как и с Виком, который почти на восемнадцать лет ее старше.

– Мы видим зарождение чего-то неприличного? – спрашиваю я Уинстона, когда Гил и Сара вечером удаляются каждый в свое крыло.

– Ты о чем? – рассеянно спрашивает он, отрывая взгляд от груды бумаг у себя на столе. Он пойдет к себе в спальню еще через несколько часов, и вскоре появятся его военные советники, чтобы рассмотреть развитие обстановки и планы.

– Ты не заметил искры между Гилом и Сарой?

– Нет, но даже если тут и есть какой-то флирт, в этом же нет ничего такого, верно? Она хорошая девочка, – он спокоен, но в конце концов его разум настроен на военные проблемы. Не говоря уже о том, что его реакция, несомненно, сглажена тем, что мои волнения за детей он считает преувеличенными, хотя обычно именно меня он обвиняет в слишком острой реакции на Рэндольфа.

– В любом случае, Клемми, – говорит он мягче, – Уайнант кажется хорошим человеком. Она могла бы выбрать куда хуже. Вообще-то, – хмыкает он, – она и выбрала этого чертова австралийского актеришку в мужья.

Я позволяю себе забыть о тревогах. Кто знает? Может, Уинстон и прав. И возможно я преувеличиваю симпатию между Гилом и Сарой. К тому же, какая беда может быть в небольшом флирте среди войны?

Наутро нас ждет большая подготовка, и я вынуждена оставить Гила на попечение рассеянного Уинстона и внимательной Сары, пока вместе с обслугой оговариваю последние детали приветственного ужина для нашего нового гостя, Аверелла Гарримана[102]. Рузвельт прислал этого богатого бизнесмена в Лондон с особой целью – учредить новую программу ленд-лиза, по которой Соединенные Штаты «дадут в аренду» нам важнейшие вооружения скорее за активы, чем за деньги, что будет просто спасением для нашей испытывающей финансовые трудности экономики. То, что Рузвельт принял эту программу, – прямой результат нашего общения с Гарри. По возвращении тот убедил Рузвельта развивать эту программу, и теперь он ее администратор, заведующий распределением миллионов долларов. Именно Гарри отправил мистера Гарримана сюда и поручил ему доставить самолеты, корабли, оружие и оборудование, необходимое нам для борьбы с Гитлером.

Мы с Уинстоном попросили военно-морского адъютанта забрать мистера Гарримана, когда тот приземлится в Бристоле и посадить в ждущий его биплан, чтобы доставить прямо в Чекерс на выходные. Тем утром мы получили сообщение, что он уже в дороге и прибудет в резиденцию перед ужином. Теперь нам оставалось только произвести впечатление на этого мистера Гарримана.

К тому времени, когда высокий, загорелый мистер Гарриман входит в большой обеденный зал Чекерса, я уже велела надраить все углы и закоулки этого просторного помещения до блеска, хотя штат мой уменьшился. Привести в порядок все: от полированного дерева стенных панелей и сверкающего граненого хрусталя канделябров, бокалов и кубков до наглаженной до хруста старинной бельгийской льняной скатерти, но никакой показухи, никакой напыщенности, просто полированная историческая обстановка. Эта комната представляла собой квинтэссенцию загородного особняка. Мои разведданные по Гарриману говорили, что, по всеобщему мнению, это воспитанный человек, богатый бизнесмен, ценящий все атрибуты роскоши, так что, пригласив его вступить в наш мир, мы, возможно, сделаем первый шаг к тому, чтобы привлечь его на нашу сторону. Тогда Америка в полной мере поддержит нас.

Он идет ко мне, прижимая к себе пакет мандаринов.

– Чрезвычайно счастлив познакомиться с вами, миссис Черчилль. О вашем гостеприимстве по ту сторону лужи ходят легенды, но я должен сказать, что, похитив меня прямо по прибытии и увезя в этот великолепный особняк, вы превзошли себя. Я смущенно признаюсь, что у меня в дар хозяйке есть только этот жалкий пакет мандаринов, которых я набрал в Лиссабоне, – он протягивает его мне.

У меня слюнки текут при виде этих ярко-оранжевых плодов. Не помню, как давно я ела мандарины, да и вообще тропические фрукты.

– Мы рады принимать вас, мистер Гарриман. Но не смейте называть эти роскошные фрукты жалкими – мы сто лет не видали ничего столь до неприличия прекрасного, как мандарины! – восклицаю я.

– Да-да, – встревает Уинстон, никогда не остающийся в стороне разговора, особенно если дело касается еды.

Уинстон и мистер Гарриман уходят прочь, с ходу погружаясь в вопросы вооружения. Я смотрю на Гила, думая, что, возможно, мы сможем продолжить наш разговор об американских социальных реформах, но вижу, что они с Сарой глубоко погружены в беседу. Памела, которая остается у нас в Чекерсе на уикенды, несмотря на то, что они с Рэндольфом разошлись, и это неудивительно при его романах и карточных долгах, оплачивать которые он почему-то требует ее, сочувственно беседует с двумя военными Уинстона, с которыми я бы разговаривать не стала. Милая Мэри гордо носит свою форму вспомогательной территориальной службы, и я подхожу к моей младшенькой, беру ее под руку и поздравляю с ее решением вступить в это подразделение, где она будет служить в зенитной артиллерии. Это один из военных постов, где, как я надеялась, женщины смогут найти себе место, и я в восторге от того, что моя дочь служит там.

Когда мы садимся за очередную волшебную трапезу, приготовленную миссис Ландемар, и поднимаем тост за наше общее дело, я обвожу взглядом комнату. Совместными с Уинстоном усилиями мы смогли воодушевить британцев на сопротивление нацистам, которое трудно было представить всего несколько месяцев назад. Скоро у нас может быть оборудование, боеприпасы, корабли и аэропланы, чтобы достичь успеха, если только мы сможем поддерживать британский боевой дух. Пока мы фокусировались только на выживании.

Взрыв смеха, словно пробившийся сквозь замерзшую землю ручей, выводит меня из задумчивости. Окинув взглядом стол, я понимаю, что Памела смеется над какими-то словами мистера Гарримана. Когда я в последний раз как следует смотрела на нее? Детское, азартное выражение лица как у игривого щенка исчезло, как и круглые щеки и мягкая, чувственная полнота ее фигуры. Она теперь почти точеная, все еще соблазнительно-женственная, и она привлекла внимание мистера Гарримана. Кажется, что она наслаждается его вниманием, даже отвечает на него. Это кажется неуместным, но как я могу запретить ей флиртовать после отвратительного поведения нашего заблудшего сына?

Неприличная мысль возникает у меня в голове: «А не поможет ли флирт Сары и Памелы с Гилом и Авереллом нашему делу?» – прежде, чем я успеваю изгнать ее. Господи, как я вообще смогла подумать о таком! Воспользоваться невинным кокетством Памелы и Сары даже ради великого блага? Какой ценой я готова выиграть эту войну?

Глава тридцать девятая

4 и 9 августа 1941 года

Лондон и Бекимгемшир, Англия

Стрелки дедовских часов в моем кабинете отказываются двигаться. Время на моих наручных часах еле ползет. Я хочу, чтобы часы и минуты шли быстрее, но день упорно цепляется за свою обычную рутину. Дойдет ли время когда-нибудь до полудня? Я заслуживаю отдыха, который он принесет.

Почему меня удивляет неторопливый ход времени сегодня? В конце концов, последние несколько месяцев я словно плыву в вязкой, застывшей воде, отчаянно ожидая хоть какого-то освобождения, чтобы подняться из глубины. Я ощущала, что швы моей сдержанности расходятся во время нашей кампании по вовлечению американцев в войну. Напряжение при формировании и поддержании этих связей – вместе с болью при наблюдении за тем, как мой муж гоняется за упрямым президентом Рузвельтом – было чудовищным. Но я чувствовала, что смогу вынести это бремя и держать твердое лицо, пока потоком идут сообщения о потерях, и я не вижу пути к окончанию этого конфликта, разве что путем еще большего кровопролития. Все хрупкое ощущение целеустремленности, возникшее вместе с возвращением Уинстона во власть, начинает угасать, сменяясь тревогой.

Как мне вернуться к моему состоянию спокойной решимости? Этот вопрос терзал меня среди бессонной ночи, и обширный сонм моих тревог запускал мне в душу свои щупальца. Я страшно хотела какой-то передышки, вроде целительного отпуска как на «Розауре», но я не могу сейчас покинуть Уинстона. Он полностью полагается на мою поддержку и совет, и наши рутинные дела и ритуалы – утешение для него. Я не буду, не могу позволить себе такой роскоши как передышка, особенно когда женщины нашей страны по-настоящему страдают, как моя бедная сестра Нелли, постоянно ждущая известий о судьбе своих сыновей. Не в то время, когда молодые люди умирают, а мой муж держит в руках их судьбы.

Но в июле Гарри Хопкинс прислал Уинстону сообщение, что Рузвельт сильно хочет встречи. Наконец-то пришла новость, которой мы ждали. Мы обрадовались этому сообщению, видя в нем очередной шаг к союзу с Америкой в этой войне.

Следующие недели были полны суматохи планирования, огромного труда по стыковке наземного, морского и воздушного путешествия под покровом секретности. Никто кроме Уинстона, меня и нескольких главных советников не знал его полного маршрута, поскольку Гитлер ничего так не хотел, как сбить Уинстона в воздухе или на море, когда тот поплывет в Америку, и объявить о своей победе.

Я пообещала себе, что, если я смогу выдержать еще одну неделю, затем еще день, затем еще час до отъезда Уинстона в Америку, я возьму необходимый мне отпуск прежде, чем сломаюсь. Ища поблизости безопасное частное заведение специально для лечения покоем, я прочла о докторе Стэнли Лифе и его уникальной работе в Чампни, оздоровительном центре в Бекингемшире. Доктор Лиф придерживается нетрадиционных, но убедительных взглядов на негативное влияние стресса и повышенной возбудимости на здоровье. Оглядываясь на мою жизнь – на времена, когда мои нервы не выдерживали и, как следствие, приводили как к физическим, так и эмоциональным недугам – я хорошо понимала это, хотя большинство других докторов, с которыми я консультировалась, так не считали. Я забронировала неделю на время отсутствия Уинстона и придерживалась моего плана, хотя Уинстон называл это дурдомом.

Дверь дрожит от удара. Пора? Глянув на дедовские часы, я вижу, что почти одиннадцать тридцать, это раньше назначенного часа. Уинстон жаждет уехать?

– Войдите, – говорю я.

В дверь заглядывает Джок.

– Премьер-министр ждет вас, мэм.

Как же изменились с тех пор мои взаимоотношения с его личным секретарем, думаю я. В прошлом он ощетинился бы, дай ему кто такое незначительное поручение, как оповестить жену премьер-министра.

– Спасибо, Джок. Где он?

– На входе в пристройку, мэм. Готов в путь.

Кивнув, я встаю из кресла, одергиваю мое светло-серое шерстяное саржевого плетения платье и следую за Джоком по коридору. Когда я сворачиваю в гардероб, я вижу Уинстона со спины, громадного человека, внешне устрашающе яростного для многих, но чувствительного Мопса внутри. Он поворачивается ко мне с мягким взглядом, и у меня сжимается сердце. С чего это я так расчувствовалась по поводу отъезда Уинстона, когда мы и прежде часто разлучались? Из-за риска, связанного с этим путешествием? Или из-за вины от того, что я жду, когда он уедет?

– Мне будет не хватать тебя, Котик, – шепчет Уинстон мне на ухо. Он тоже выглядит необычно сентиментальным, возможно, по той же причине.

– А мне тебя, Мопс, – шепчу я в ответ, и даже сейчас, когда мне нужно побыть одной, чтобы прийти в себя, я не лгу ему.

Луч утреннего солнца проникает сквозь маленькую щелку между волнующимися шелковыми шторами цвета зеленоватой морской пены на французской двери, выходящей в мой личный дворик. Изменение освещения в моей комнате пробуждает меня, и я потягиваюсь как кошка, думая, что я могла бы спать вечно. Как же мне легко в Чампни, думаю я.

Я испытываю здесь забавное чувство легкости. Оно опустилось на меня не сразу после того, как пять дней назад я вошла в это милое строение, но постепенно.

Первый раз я ощутила его, когда сменила свой гардероб из шерстяных платьев и костюмов на здешние свободные мягкие хлопковые платья – я словно освободилась, как было, когда мода перестала требовать корсета. Очередной слой последовал, когда персонал разрешил мне спать сколько хочется. Я скользнула в прохладные, глаженые простыни и спала, изгнав сном всю усталость, что терзала меня с начала войны. Последняя стадия наступила во время моих сеансов с доктором Лифом. В это время мы вели исповедальные разговоры о материнской тревожности и беспокойстве за Уинстона. Когда доктор оценил мои эмоции и объяснил их связь с моим физическим состоянием, а этого прежде не делал ни один профессиональный медик, я ощутила почти физически, что с моих плеч и спины сняли тяжесть, и грудь больше не сжимает.

С тех пор я перестала спрашивать, почему приходится оставлять семью и свои обязанности для того, чтобы прийти в себя. Я прекратила себя критиковать за неспособность приносить ощущение целостности и мира в мою каждодневную жизнь. И я больше не чувствую злости на Уинстона за то, что он потакает своей депрессии, но не способен понять – или посочувствовать – моей собственной борьбе с нервами. В конце концов, потребовались конкретно этот доктор и его лечебница, чтобы я осознала это сама и позволила себе исцелиться.

Я понимаю, что необходимо делать, чтобы сохранить это чувство спокойствия, мужество и целеустремленность. Я сделаю все, что требуется, чтобы встретить Уинстона на Кингс-кросс, когда он вернется после встречи с Рузвельтом, с новыми силами и готовая ко всему, что еще устроит Гитлер.

Глава сороковая

7 декабря 1941 года

Лондон и Бекингемшир, Англия

– Идем, Клемми, – торопит Уинстон, когда поезд подползает к концу перрона. Сегодня у нас было четыре остановки в районах, наиболее сильно пострадавших от бомбардировок, и чтобы осмысленно общаться с людьми, мы должны поторопиться.

Но я не могу сойти без головного платка на таком холоде. Я стала обматывать голову шарфом как банданой, как только увидела, что фабричные работницы по всей стране убирают волосы таким образом, чтобы уберечь их от грязи и пыли и из соображений производственной безопасности. Я ношу его так из солидарности с женщинами, поддерживающими обороноспособность страны, и мне сказали, что мои шарфы стали моей отличительной чертой, ставя меня на одну доску с британскими женщинами и показывая им мою поддержку.

– Всего минуточку, Уинстон, – отзываюсь я и выбираю простой хлопковый шарф темно-синего цвета в тон моему платью. Я оборачиваю его вокруг головы и закрепляю серьгами.

Уинстон ждет меня в дверях специального поезда, который он оборудовал специально для поездок по этим изуродованным и опустошенным районам. Я беру его за руку, и мы выходим на развороченную улицу. Вокруг уже собрались толпы приветствующих нас людей, и мы идем, пожимая руки и задавая вопросы. Мы посещаем семьи – обычно состоящие только из матерей с детьми, поскольку отцы сейчас на войне, которые выходят нам навстречу из руин своих домов.

Когда потом мы с Уинстоном остаемся наедине в нашем вагоне, мы часто плачем при виде отваги и упорства наших граждан.

Как всегда, этот визит завершается речью, слегка отличающейся от такой же предыдущей. Сегодня он заканчивает воодушевляющим призывом к действию, в котором превозносит британский народ за его упорство и побуждает оставаться сильными.

Сейчас больше чем когда-либо Уинстон служит символом надежды и отваги, передавая людям силу продержаться еще день.

Глядя на толпы, отчаянно жаждущие помощи, чтобы продержаться, я хочу, чтобы речи Уинстона могли помочь моей бедной Нелли. Всего неделю назад ее сын Эсмонд вылетел в рейд бомбить Германию в составе своей канадской эскадрильи королевских ВВС и был сбит над северным морем. Мы с Уинстоном лично принесли эту весть Нелли, и я не думаю, что когда-либо оправлюсь, увидев, как была раздавлена моя сестра, когда узнала, что ее сын, чьи нестандартные политические взгляды, не говоря уже о его побеге, и так всю жизнь давали ей повод для тревог, погиб. Обнимая сестру и рыдая вместе с ней, я бросила взгляд на Уинстона, который был столь же беспомощен, что и я. При воспоминании об этом моменте бессилия во мне закипает гнев, и я ожесточаюсь в своей решимости. Все самообладание и спокойствие, что я обрела летом во время моего лечения покоем, исчезают. Потому что я знаю, что хотя все эти визиты в разбомбленные города действуют как жгут для ран человеческого духа, мы должны найти способ покончить с источником этих ран.

Сидеть перед пылающим камином в Чекерсе кажется чем-то неправильным после увиденных нами опустошений. Как можно наслаждаться стаканом портвейна после ужина, когда наши граждане живут среди развалин, радуясь, укрытиям, которые спасают не только от налетов, но и от непогоды? Уинстон выглядит достаточно спокойным, и я отчасти завидую его способности отстраняться от всего, что мы только что видели.

В окружении Гила, Аверелла, как мы теперь зовем мистера Гарримана, его взрослой дочери Кэтлин, главного военного советника Уинстона генерала «Мопса» Исмея[103], личного секретаря Уинстона Джона Мартина, коммандера Томпсона и Памелы, Уинстон и наши гости жалуются на состояние военных дел. Краем глаза я смотрю на Памелу и Аверелла, которые сидят рядом друг с другом, но не соприкасаются. Мое подозрение о симпатии между ними недавно подтвердил Уинстон через своего близкого друга лорда Бивербрука. Искра, которую я заметила за тем апрельским ужином в Чекерсе, похоже, разгорелась, когда Памела нанесла Авереллу визит в его номер в Дорчестер-отеле. Бивербрук был среди первых, кто обнаружил эту приязнь, и как только он объяснил Памеле, насколько эти отношения могут быть полезны Британии, она начала передавать информацию, касающуюся решения Америки вступить в войну, и все прочее. Памела начала делать все, что могла, чтобы повлиять на решение Аверелла по поводу вооружений и участия Америки. Кто бы мог поверить, что эта внимательная и кокетливая, но в остальном невинная юная женщина, ставшая членом нашей семьи всего два года назад, сумеет стать эпицентром такой интриги? Кто бы мог поверить, что я, которую некогда называли ханжой и педанткой, буду терпеть такое поведение? Это еще одно последствие моего пребывания на «Розауре»? Или это порождено потребностями войны?

Другая женщина могла бы взъяриться, обнаружив, что ее невестка изменяет ее сыну, но я больше не такая женщина. Рэндольф ужасно обращался с бедной Памелой, причем без зазрения совести, и я не могу осуждать ее за эту интрижку, которую, судя по всему, начала она. Да, я порой браню себя за то, что жду выгоды для Британии от этой связи – что же я за мать, в конце концов, но теперь я знаю, насколько далеко может зайти обычный гражданин ради национальных интересов. Приемлемо ли изменить – или даже утратить – моральные ориентиры среди миазмов войны?

– Очень хотелось бы, чтобы ваш чертов Рузвельт изменил свое мнение, – говорит Уинстон Гилу и Авереллу, стукнув кулаком по столу, прерывая мои размышления о Памеле. Его виски выплескивается, и я знаком подзываю слугу с тряпочкой.

Несмотря на то что технически у нас есть союзник – после нападения Германии на Россию в июне Уинстон связался с Россией, несмотря на свою ненависть к коммунизму, мы по сути все еще сражаемся одни. Хотя русские смотрели, пока британцы страдали от Гитлера, выполняя условия пакта о ненападении, подписанном Германией и Россией в 1939 году, находящаяся сейчас в тяжелом положении Россия без зазрения совести требует войск и помощи со стороны Британии, хотя сама военной поддержки не предлагала. Донесения с фронта по-прежнему приводили в уныние, несмотря на военную помощь Америки, и Уинстон просто кипел. Соответственно, все в комнате в дурном настроении. «Сколько людей полагаются на Уинстона как на источник отваги и вдохновения», – думаю я. И все же, несмотря на все его многочисленные жалобы, именно на это он никогда не жалуется.

Я смотрю на круг сочувствующих ему людей вокруг камина. Я знаю, что это я помогла связать вместе этих британцев и американцев, подведя американцев как можно ближе к порогу вступления в войну, но не пришло ли мое влияние в этом к естественному концу? И вообще, повлияют ли на исход войны хоть как-то американские поставки и поддержка, которую я с таким тяжким трудом помогала добывать? Этого может просто оказаться недостаточно без настоящих действий Америки.

Но что еще я могу сделать? Я ощущаю себя беспомощной, как в тот момент, когда утешала мою скорбящую сестру. Наверняка есть какой-нибудь проект, который я могу предпринять, какая-то цель, которой я могу достичь. Я должна действовать, а не предаваться отчаянию, и меня охватывает неудовлетворенность. Я глубоко дышу, как меня учили в Чампниз, и напоминаю себе, что только это немногое я и могу контролировать. Но это не успокаивает нарастающей во мне тревоги. Встав из мягкого штофного кресла, я иду через комнату, словно провожу инвентаризацию, и хотя все знают, что это моя обязанность, выбор времени странный. Но я просто не могу сидеть без дела ни минуты.

– Клемми? – спрашивает Уинстон, когда, наконец, замечает, что я не сижу в кресле рядом с остальными.

– Я здесь, дорогой, – отвечаю я, понимая, что на самом деле ему ничего особенного не нужно. Ему просто надо постоянно знать, где я. Мне нельзя допустить, чтобы его нужды добавились к моему собственному беспокойству.

«Что мне предпринять?» – спрашиваю я себя, идя по комнате. С февраля я, будучи президентом Христианской молодежной женской ассоциации, обратилась с призывом и собрала тысячи фунтов на отели, клубы и столовые для женщин-работниц и все возрастающего количества женщин-военнослужащих, в этой работе я находила удовольствие. «Может, мне поработать над моими тезисами этого призыва для Би-Би-Си?» – думаю я.

Возможно, мне следует обратить внимание на мою работу в качестве председателя Фонда помощи России общества Красного Креста. Идея фонда специально для отправки медицинских товаров в Россию пришла мне на ум, когда я получила просьбу от матерей и жен военнослужащих открыть второй фронт, чтобы ослабить давление на Россию. Я знала, что второй фронт пока невозможен, но я чувствовала, что должна показать петицию Уинстону. Когда он подтвердил мои подозрения, небрежно заметив, что единственное, чем мы сможем помочь в ближайшие месяцы, если не годы – это поставки, семя попало на нужную почву. Чтобы продемонстрировать наше стремление помочь России, хотя мы сами были финансово ограничены, я возглавила фонд и стала инициатором этих усилий. Я целюсь на миллион фунтов с надеждой, что вскоре мы сможем послать экипировку для срочных операций, хирургические иглы, лекарства и вату для раненых солдат и мирных граждан в качестве добровольной помощи, даже хотя мы не можем пока послать войск.

Хотя я радостно тащила на себе две этих работы вдобавок к дежурству в качестве пожарного наблюдателя, регулярно стоя на вахте по ночам, это не облегчило моего долга перед Уинстоном и прочими членами нашей семьи, которые в тот год понесли собственные потери. Муж Дианы весной пострадал в автомобильной катастрофе, и ему пришлось демобилизоваться, а Сара и Вик официально расстались, хотя я подозреваю, что эту пустоту Гил заполнил. Мне пришлось вмешаться в злополучную поспешную военную помолвку Мэри, и мы все оплакивали смерть от рака Гуни, моей старой подруги, одной из немногих, кому я могла довериться. Я часто ловлю себя на мысли, что надо бы обсудить ту или иную проблему с Гуни, и вспоминаю, что ее уже нет. Но я не могу позволить себе сдаться печали или скорби, поскольку понимаю: то, что я смогу сделать, может помочь тысячам, оказавшимся в беде.

Стоп, Клемми, говорю я себе. Это то зацикливание, что почти сломало меня. Восстановительный сон, личное пространство – все, что мне нужно, как предписал бы доктор Лиф.

Я извиняюсь и удаляюсь в спальную. Утро вечера мудренее. Стук в дверь раздается как раз тогда, когда я начинаю засыпать. Сонная, я чувствую запах сигары Уинстона раньше, чем ощущаю его руку у себя на плече. Внезапно проснувшись, я резко сажусь.

– Что случилось? – спрашиваю я, сразу начиная думать о детях, затем о нашей любимой Британии. – Мы проиграли войну?

Уинстон садится рядом со мной на кровать.

– Нечто великолепное и ужасное, Котик.

– Кончай говорить загадками. Скажи напрямую.

– Мы с Гилом только что имели телефонный разговор с Рузвельтом. Больше мы не одни в этой войне.

– Тебе удалось, наконец, убедить Рузвельта? – восклицаю я.

– Хотелось бы приписать это моему ораторскому искусству, Котик, но, чтобы загнать американцев в одну с нами лодку, потребовались японцы.

Он слишком возбужден, чтобы говорить ясно, так что я снова браню его:

– Говори прямо, Мопс!

– Японцы атаковали Перл-Харбор[104], американскую морскую базу на Гавайях. Америка намерена объявить войну.

Глава сорок первая

Октябрь – ноябрь 1942 года

Лондон и Бекингемшир, Англия

Я поднимаюсь после глубоко книксена перед королем Георгом VI и королевой Елизаветой и встречаюсь взглядом с миссис Рузвельт. Фотографии несправедливы к ней. На монохромных черно-белых газетных снимках она выглядит безвкусной со своими растрепанными волосами, неприглядными платьями и неправильным прикусом. Но ее пронзительно-голубые глаза, интеллигентные и мудрые, затягивают меня, заставляя забыть обо всем остальном, даже о мешковатом перешитом платье.

Прежде, чем познакомиться с ней официально, я должна пройти через толпу других гостей. Мы обмениваемся милыми пустыми репликами, но я не спускаю с миссис Рузвельт глаз.

Наконец, протокол позволяет мне и миссис Рузвельт немного поговорить.

– Я искала возможности познакомиться с вами, миссис Рузвельт, с тех пор как вы с вашим мужем принимали Уинстона в Белом доме в прошлое Рождество. Я буду вечно у вас в долгу, – то есть, конечно, мы все в долгу перед Америкой за то, что она, наконец, вступила в войну и сражается последние десять месяцев – это куда больше, чем прием Уинстона на Рождество, но я полагаю, что она меня понимает.

В прошлом декабре, после того, как Америка объявила о вступлении в войну, Уинстон пересек Атлантику сквозь страшные шторма и скрывался в Белом доме все декабрьские каникулы и январь. Я слышала от персонала, путешествовавшего с моим мужем, что напряжение, связанное с привычкой Уинстона к выпивке, и непривычное расписание сна и работы было почти ощутимым и испытывало терпение Рузвельтов, особенно Элеоноры, которая была трезвенницей, настрадавшись от алкоголизма членов собственной семьи. Гарри писал мне, что Уинстон старался как мог быть добродушным, но в Белом доме с его дурной едой и хозяйкой, которая не считала своим долгом опекать мужа, тем более гостей, мне даже трудно представить, как он мог себя вести. И все же Уинстон вернулся после затянувшегося визита, укрепив связи с Рузвельтом, что и было настоящей причиной встречи.

Уинстон понимал, что прочные связи могут облегчить следующие важные шаги к полной и безоговорочной капитуляции нацистов. Оба были согласны, что для достижения этой цели необходимо массивное вторжение в континентальную Европу, и при первой встрече они начали обсуждать этот многоступенчатый план. Но внутренние и внешние проблемы, касающиеся деталей плана, потребуют дальнейших встреч, как заявил Уинстон по возращении, и множество последовавших конференций стали основной точкой приложения сил и времени Уинстона. Но война не останавливалась, пока лидеры продумывали стратегию. Поначалу новые союзники разбирались с натиском японской военщины и падением Тобрука в Северной Африке, где сдались в плен тридцать тысяч британских военных, но в конце концов они успешно восстановили прежние позиции, включая важнейшую победу в Египте и закрепив за собой Суэцкий канал, а я праздновала собственную победу, сохранив здоровье в этой круговерти, придерживаясь практик, усвоенных в Чампниз.

– Как и я, миссис Черчилль. Будучи у нас в гостях, ваш супруг возносил вам хвалы, и возможность познакомиться – это возможность еще больше сблизить наши страны как союзников, – она говорит тепло, хотя я представляю, что после знакомства с Уинстоном она не питает к нему особо теплых чувств.

– Воистину, миссис Рузвельт. Прекрасно сказано.

Нас снова подхватывает прилив бездумной придворной болтовни. Когда поток ослабевает, и мы снова на миг остаемся одни, я говорю:

– Я была бы рада послужить вам гидом, пока вы будете в Лондоне. Также я счастлива отплатить вам за вашу доброту к Уинстону и приглашаю вас в Чекерс на уикенд.

– О, миссис Черчилль, вы так любезны, но вряд ли мне понадобится экскурсия по Лондону. Поскольку муж путешествовать не может, я здесь для того, чтобы служить ему глазами и ушами и оценить военную Англию, – я полагаю, что она ссылается на инвалидность мужа, если практически полный паралич можно назвать инвалидностью. Но я прекрасно понимаю, что о его состоянии не следует говорить вслух.

– Отлично. Именно такой тур я и планировала.

После ее трехдневного пребывания в Букингемском дворце с королем и королевой я провожу миссис Рузвельт сквозь серию коротких визитов. Я хочу, чтобы она увидела труды наших женщин, потому мы останавливаемся в женских подразделениях вооруженных сил, говорим с девушками зенитных расчетов. Мы встречаемся с женщинами-пилотами, водящими самолеты между пунктами дислокации королевских ВВС во вспомогательной авиационной транспортной службе. Мы посещаем оборонные заводы, где женщины работают, невзирая на вой сирен. Но, конечно, она должна увидеть непокорный британский дух, поэтому я организую поездку в разбомбленный Ист-Энд. Здесь после того, как миссис Рузвельт встречают радостными криками, мы говорим с одной пожилой парой, которая решила оставаться в развалинах своего дома днем и спать по ночам в убежище вместо того, чтобы эвакуироваться за город:

– Вот наш дом, и мы не дадим колбасникам отнять его у нас, – говорят они.

Она кипит энергией, превосходя даже меня своей неутомимостью. В последний день этой недели визитов, начинавшихся в восемь утра и длившихся до полуночи, мы планировали посетить три места: сначала ясли для эвакуированных или раненых детей, затем два расположения женской добровольной службы, которая переехала в только что разбомбленный соседний район и помогала всем – от готовки пищи до стирки. Поспевая за широко и быстро шагающей Элеонорой целый день, я совсем запыхалась, когда мы добрались до второго месторасположения женской добровольной службы, точнее, центра распределения одежды. Так меня еще никто не загонял. Глядя, как Элеонора поднимается, шагая через две ступеньки на второй этаж здания, я понимаю, что больше не могу сделать ни шага и сажусь на лестничной площадке. Заметив, что меня нет рядом, Элеонора замедляет шаг и смотрит на меня сверху мраморной лестницы.

– О, Клементайн, – восклицает она, произнося мое имя по-американски, – мне посидеть с вами?

Когда она спускается ко мне на несколько ступенек, я говорю со смехом:

– Пожалуйста, не тормозите ради меня. Элеонора, вы первый человек, загнавший меня.

Она фыркает, почти так же громко, как я сама, и я подхватываю ее смех.

– Вы не первая так говорите.

– Обычно все гоняются за мной, – одернув болотного цвета юбку, чтобы прикрыть ноги, я смотрю на нее снизу вверх. – Пожалуйста, продолжайте. Я передохну минутку и догоню вас.

– Вы уверены? – спрашивает она, но прежде, чем я успеваю ответить, она уже снова поднимается по лестнице.

Элеонора, как она просит ее называть, со своими простыми, привычными манерами и способностью раскрепощать людей, будь они рабочими, жертвами налета, американскими солдатами, репортерами или аристократами, восхищает меня. Мужчины и женщины, королевской крови или простые – она обладает уникальной способностью спокойно и целенаправленно идти по миру, держась со всеми на равных. Интересно, она всегда была такой или, как и я, научилась этому? Судя по тому, как ее принимают, и по достоинству, с которым она себя ведет, я вижу, что она самостоятельная публичная фигура, а не просто фон для своего мужа.

Пока мы едем в Чекерс на ее первый уикенд в Британии, Элеонора восхищается стойкостью нашего народа перед лицом постоянных нападений и обширным перечнем должностей, занимаемых нашими женщинами. Я польщена и говорю ей об этом.

– Это два моих первых проекта с начала войны: создание убежищ, чтобы пережить ночные налеты нацистов, и обеспечение женщин службой на важных местах. Конечно, сейчас у меня есть длинный список других проектов, обычно внутреннего значения, которыми я тоже руковожу и на которые у Уинстона не хватает времени с учетом всепоглощающих международных проблем. Не говоря уже о том, что я доверенное лицо и напарница Уинстона, хотя я уверена, что вы понимаете, каково это, – я многозначительно поднимаю бровь – мне незачем говорить Элеоноре Рузвельт обо всем, что выпадает на долю жены одного из самых влиятельных людей в мире.

Она озадаченно хмурится.

– Должна сказать, что я удивлена, Клементина.

– Чем, Элеонора? – я сказала что-то необычное? Конечно же, эта женщина, которую служащие Белого дома называют порой «мадам президент» из-за ее влиятельности, не может видеть ничего шокирующего в моем желании поставить женщин на ключевые позиции во время войны. Другие женщины – может быть, но не Элеонора. И я не могу представить, чтобы какие-то мои слова могли испугать ее.

– Во время визита в Вашингтон ваш муж говорил нам с большой гордостью, что вы не занимаетесь какой-либо публичной деятельностью. Он хвалил вас за склонность к домоседству и за то, что вы опекаете его, – она говорит это медленно и осторожно, словно интуитивно понимает, что заявление Уинстона может ранить меня теперь, когда она знает меня и понимает лживость замечаний моего мужа.

Но она не из тех, кто лжет.

Я лишаюсь дара речи. То, что Уинстон унизил меня и мои труды, представил всю мою жизнь такой жалкой – этой раны мне не вынести. Я не была против того, чтобы действовать на заднем фоне общественной жизни, – я знаю себе цену и избегаю всеобщего внимания, но публично унизить и в частной беседе сбросить со счетов мои труды – это большая разница. Как мог Уинстон отмести в сторону все мои достижения, словно они были бесполезны? Словно я тратила все свое время лишь на удовлетворение его нужд? Я начала обдумывать его заявление: почему он мог так сказать, и каково мне от этого, когда Элеонора прокашливается, прерывая молчание, повисшее в автомобиле.

– Мне жаль, Клементина, – говорит она. – Я знаю лучше почти всех остальных как тяжело быть замужем за лидером страны, на котором к тому же сейчас лежит тяжкий груз спасения свободного мира. Я понимаю, сколько они требуют от нас, по крайней мере, в определенные времена, и как мы все равно порой исключены или низведены до вторых ролей. В ранние дни нашего брака, когда Франклин только начинал политическую карьеру и наш брак был по общему признанию совсем другим…

Она замолкает, и я вижу, как она взвешивает то, что должна сказать, доверить ли мне то, что все и так знают – что по первому кивку ее мужа к нему набежит целый гарем обожательниц, и что ее брак в первую очередь политический альянс.

Она не решается открыть столь интимные подробности и продолжает в более общем смысле.

– Мы разделяли политические взгляды, особенно на внутреннем фронте, и я ощущала себя его напарницей в работе. Но когда он стал президентом, и его власть распространилась и на международный уровень, моя роль сузилась. Как только его внимание переместилось с благосостояния на оружие, я решила, что буду действовать независимо от него.

Ее путь так похож на мой. Даже не подумав, я добавляю:

– Затыкать дыры там, где они забывают.

Она смотрит мне в глаза.

– Именно так, Клементина. У нас есть собственная священная роль, не так ли? Отдельная от них.

Неужели у меня действительно отдельная от Уинстона роль? Занимаясь моими проектами, я всегда считала мою работу связанной с его трудами. Тем не менее мне хочется разубедить Элеонору в том мнении, которое внушил ей Уинстон. Я перечисляю мои многочисленные начинания, включая ту ежедневную роль, которую я играю при самом Уинстоне. Ее глаза светлеют, когда я описываю свою работу по строительству укрытий и защите интересов женщин, но этот свет угасает, когда я описываю мою полную погруженность в военные труды Уинстона. Внезапно я жалею о моих словах, поскольку вижу, как ей недостает участия во внутреннем круге власти.

Отчаянно желая сменить тему нашего разговора, я спрашиваю ее о детях. Она рассказывает о своих пяти детях, больше всего говоря о старшей, Анне, вероятно потому, что та недавно переехала в Белый дом, фактически приняв на себя роль хозяйки, пока Элеонора занимается своими делами. Но она необычно сдержанна и быстро переводит тему на меня. Я понимаю, что мне придется рассказать о ситуации с моими собственными детьми, включая Рэндольфа, который зол на меня с Уинстоном за то, что мы допустили – если не санкционировали – интрижку Памелы с Авереллом. Хотя у него самого было несколько любовниц, он чувствует себя вправе пылать праведным гневом, и весной он уехал, чтобы занять военный пост в Каире, где был ранен во время возвращения после долгого рейда на Бенгази, и в Англию он вернулся инвалидом. Я знала, что мои цыплятки в конце концов вернутся к родному насесту, но не думала, что так скоро.

Весьма нехарактерно для себя я начинаю с моей личной правды.

– Трудно быть женой такого человека, как Уинстон, и в то же время матерью детей от этого брака.

Как я смогла высказать вслух то, что с трудом признавала, оставаясь наедине с собой? Что я открыто обсуждала только с доктором Лифом в Чампниз? Да еще призналась Элеоноре Рузвельт? Что я сделала?

Элеонора изумленно смотрит на меня, и я инстинктивно прикрываю рот рукой, словно могу загнать слова назад. Но по блеску ее глаз я понимаю, что она не шокирована, а испытывает облегчение.

– Я думала, я одна такая. Какое счастье узнать, что нет.

– Какого черта ты сказал Элеоноре, что я ничего не делаю, кроме как торчу дома? – я вытерпела шесть долгих часов нескончаемого официального ужина в Чекерсе, чтобы остаться с Уинстоном наедине и высказать ему это.

– Она сказала, да? – хихикает он.

Как он смеет смеяться!

– Значит, ты признаешь, что говорил обо мне так?

– Ах, да это было прошлым Рождеством, когда мы с Рузвельтами только начинали знакомиться. Ты знаешь, насколько категоричной и свободомыслящей бывает Элеонора, ей нет дела до того, как она выглядит в платье или во время речи, и как это влияет на ее мужа, не говоря уже о ее готовности выкладывать собственное мнение, совершенно не учитывая взглядов Рузвельта. Ну, я и не хотел говорить ей о вашем с ней сходстве.

– Ты так низко меня ценишь?

– Ну ладно, Котик, – он смягчает тон, ошибочно считая, что это успокоит меня.

– Хватит меня кискать! – в такой ярости я никогда не была. Меня так и тянет схватить со стола статуэтку и бросить в него – в прошлом я бросалась предметами, но в Чекерсе ничего нам не принадлежит. Он предоставлен нам на время, пока Уинстон премьер-министр. Поэтому я сдерживаюсь.

Его тон становится льстивым.

– Ты же знаешь, что я полагаюсь на тебя абсолютно во всем. Ты знаешь, что я не смог бы выполнять свою работу, не будь тебя рядом. Но не мог же я позволить ей так думать?

У меня назревает очередной ужасный вопрос, и, хотя уверена, что у него уже есть ответ, я должна его задать. Я должна заставить его высказаться.

– Кто же я, по-твоему?

Он озадачен моим вопросом.

– Ну, ты моя жена, конечно, – затем, как школьник, пытающийся ублажить особенно эксцентричного директора, добавляет: – На самом деле, ты жена премьер-министра.

Лучше бы он дал мне пощечину. Он думает обо мне и оценивает меня исключительно в терминах собственности, того, что я значу и делаю для него. Я впервые понимаю, насколько я зависима от оценки Уинстона и его позволения иметь мою собственную власть, даже если она исходит от него. Довольно.

Уинстон не видит трансформации, произошедшей во мне. Он продолжает в том же духе:

– И кроме того, Элеонора подает отвратительную еду, вероятно, это какое-то долгое наказание за связь Рузвельта с этой Люси Мерсер, которая, спору нет, сама отвратительна. Но приказать своей кухарке приготовить для меня сливочный крем-суп, который я терпеть не могу, как всем известно, ну, Клемми, ты никогда не сделала бы такой ошибки. Слава богу, ты выясняешь все вкусовые пристрастия наших гостей. Твое гостеприимство стало легендой.

Уинстон не знает, вопреки его намерению, на самом деле, что его слова лишь подтвердили мое негодование и мою решимость измениться. Не говоря ни слова, я покидаю комнату. Уинстон так поглощен собственным разглагольствованием, что даже не замечает моего ухода. Он продолжает что-то бубнить, даже когда я выхожу в коридор.

Десятью днями позже, после нашей с Элеонорой поездки по подвергшимся бомбардировкам объектам английской глубинки, я устраиваю прощальный ужин для нее на Даунинг-стрит. Гости Уинстона в первую очередь мужчины – Брендан Брэкен, сейчас министр информации; фельдмаршал сэр Алан Брук[105], начальник имперского генерального штаба и Генри Моргентау-младший, министр финансов США, но я добавляю несколько женщин, чьи труды заслуживают поощрения и дальнейшего обсуждения с Элеонорой, а именно леди Денман, главы Женской земледельческой армии, и леди Лимерик из британского Красного Креста. Разговор за ужином оживленный, но, когда дискуссия переходит к концепции мира, воспитанность и сдержанность Уинстона в общении с Элеонорой доходит до своего предела.

Пыхтя сигарой, Уинстон заявляет:

– Лучший способ достичь мира, прочного мира – это соглашение между Англией и Соединенными Штатами по предотвращению международной войны нашими объединенными силами, – он бросает взгляд на Элеонору, оценивая ее реакцию, которую, зная ее взгляды, я уже могу предсказать, и она будет негативной. Зачем он разжигает несогласие?

– Единственный способ достичь мира и поддерживать его – улучшить условия жизни людей во всех странах, – отвечает она, выдержав взгляд Уинстона.

Никто не отступит, я это ясно вижу. Остаток ужина проходит в откровенно некомфортной обстановке, наши гости пьют залпом, ерзают в креслах и смотрят в разные углы комнаты. Почему Уинстон не понимает, что полное согласие с Соединенными Штатами, здесь и сейчас представляемыми Элеонорой, необходимо для мира сегодня, и возбуждение в ней неприязни не приблизит нас к желанной цели?

По счастью входят слуги с кофе и десертами, и я пользуюсь возможностью прекратить этот конфликт.

– Думаю, нам пора вас покинуть, – я встаю вместе с женщинами, следуя традиции, согласно которой после ужина мужчины и женщины проводят время раздельно, дряхлый ритуал, из-за которого я чувствую себя несколько неловко в присутствии Элеоноры.

Мы удаляемся в салон, где лакомимся «баттенбергом»[106] и развлекаемся разговорами. Когда разговоры затихают, Элеонора встает и прощается.

Я провожаю ее до передней двери, где ее ждет автомобиль.

– Позвольте мне привести Уинстона. Он захочет попрощаться, – предлагаю я.

– Пусть наслаждается разговором с джентльменами. В любом случае мне хотелось бы улучить момент с вами наедине.

– С удовольствием, – о чем же приватно хочет поговорить со мной Элеонора?

– Не знаю, как и благодарить вас за все то время, что вы посвятили мне, показывая военную Британию. Отвага британского народа, увиденная собственными глазами, произвела на меня неизгладимое впечатление. Особенно Кентербери.

Слезы набегают мне на глаза при мысли о нашем визите в Кентербери, где нас встретили толпы женщин и детей, а на следующий день мы узнали, что их бомбили и многие из тех, кто встречали нас, наверняка погибли.

– Это было честью для меня.

Она ободряюще пожимает мне руку.

– Я также хочу, чтобы вы знали, насколько я благодарна вам за обстоятельный взгляд на британских женщин и их труды в военное время. Я планирую применить некоторые из ваших программ в Америке.

– Мне было приятно, Элеонора. Мы, женщины, достойны куда большего, чем кто-либо понимает.

– Полностью согласна. Вообще, мне хотелось бы поговорить о значении роли женщины. В будущем союз между нашими странами станет еще более важным.

– Именно, – Элеонора говорит очевидные вещи, и мне непонятно, к чему она ведет.

– И мне незачем говорить вам об этом, поскольку дипломатия такая личная вещь, что взаимоотношения между нашими мужьями – важнейший аспект в успехе этой дипломатии.

Я начинаю понимать ее конечную цель, но я не буду опережать ее. Я подожду, пока она не попросит.

– Конечно.

– У нас с вами уникальное положение, чтобы сыграть важную роль в этом союзе, и я понимаю, какие шаги вы предприняли в объединении наших стран через мистера Хопкинса, Уайнанта и Гарримана. Так что, пожалуйста, простите меня, если я буду слишком бесцеремонна, но мне хотелось бы думать, что мы сможем обратиться друг к другу, когда этот альянс покажется, – она подбирает слова, что редкость для обычно четко выражающей свои мысли Элеоноры, – не слишком мирным.

– Вы можете рассчитывать на меня, Элеонора. Думаю, сейчас вы уже знаете, что вы не одна.

Глава сорок вторая

Август 1943 года

Квебек, Канада, и Вашингтон, округ Колумбия

Я сажусь рядом с Уинстоном за стол заседаний.

Некоторые из мужчин даже не пытаются скрывать свое раздражение моим присутствием. Я почти слышу их мысли. Какого черта этот Черчилль приволок свою жену? Словно нам мало препятствий к миру. Конечно, никто из остальных мировых лидеров не привез с собой жен, но я привыкла быть единственной женщиной на важных политических встречах и мероприятиях. За десять месяцев, прошедших после визита Элеоноры в Англию, я все чаще видела такие ситуации, отчасти из-за ее слов и действий ее мужа.

С тех пор в мире и в моей жизни произошло много сдвигов. Многие были публичными и горячо одобряемыми. Хотя война продолжается на всех фронтах, заголовки газет говорят не только о победах, но и о более тревожных событиях: в то время как Россия начинает возвращать свои территории, немцы вытеснены из Северной Африки и союзники вторглись в Италию, но американцы продолжают сражаться с японцами в Тихом океане. Некоторые успехи мы отмечаем приватно, играя в безик с мужем вечером, или порой выбираемся на случайный спектакль в момент краткой военной передышки. Другие перемены не так приятны – такие как влияние на здоровье Уинстона развода Памелы и Рэндольфа и далекие перелеты на конференции, организованные для встречи мировых лидеров в одном месте, чтобы сложить в единую картину новый военный ландшафт.

И все же для меня самая мощная подвижка тихо нарастала внутри меня самой. Моя сверхбдительность стала точно настраиваемой после моего поворотного разговора с Элеонорой, и, хотя я продолжаю свою работу с Христианской молодежной женской ассоциацией, Русским фондом и британскими женщинами, я ищу возможностей быть еще более вовлеченной в общую схему войны кроме обычной опеки Уинстона. Я ищу такие области, в которых он проявил себя исторически недальновидным, даже если моя вовлеченность потребует бросить вызов самой себе.

К середине лета из разговоров с Уинстоном я поняла, что у них с Рузвельтом возникло некоторое охлаждение, вместе с тем мой муж стал все больше восхищаться американским президентом. Я намекнула на это, но мой муж цеплялся за свою веру в уникальную связь между нашими англоговорящими странами и уверенность, что Рузвельт разделяет эти взгляды. Когда мы узнали, что Рузвельт попросил о тайной встрече русского лидера Иосифа Сталина, специально оговорив, чтобы Уинстона там не было, то даже мой муж, превозносящий американского президента сверх меры, начал осознавать, что компанейское поведение Рузвельта может быть не без подводных камней. После его открытия я предложила присутствовать на будущей конференции в Квебеке вместе с ним, и, хотя я не предлагала ему мониторить личную динамику отношений между Уинстоном и Рузвельтом, скорость, с которой он принял мое предложение, сказала мне, что он на каком-то уровне понял меня.

– Блестяще. У меня будет шанс укрепить мои взаимоотношения с Элеонорой, – прикрыла я правду этим объяснением, хотя я действительно снова хотела повидаться с Элеонорой. Меня тревожила динамика тщательно засекреченной военной Квебекской конференцией под кодовым названием «Квадрант», и не только из-за недавней связи Рузвельта со Сталиным. Главными участниками конференции должны были стать Уинстон, Рузвельт и хозяин, либеральный премьер-министр Канады, У. Л. Маккензи Кинг[107], но, когда Уинстон предложил, чтобы Кинг участвовал во всех встречах, Рузвельт почему-то заблокировал эту идею, заставив Кинга выступать в чисто церемониальной роли. Почему Рузвельт не хотел присутствия Кинга, отличного человека, которого я знала лично?

– Да-да, – продолжал Уинстон без своего обычного ворчания. – Ты будешь полезна для англо-американских отношений.

Улыбнувшись его комплименту, я осмеливаюсь зайти на шаг дальше.

– А если я возьму с собой Мэри? Она могла бы официально быть твоим личным секретарем.

Он сцепил руки за спиной от удовольствия при мысли о том, что наш любимый ребенок – в наших частных апартаментах мы не можем отрицать, что она занимает особое место в наших сердцах, – присоединится к нам в поездке. Мы с Мэри много вечеров провели вместе во время ее увольнительных, и я часто восхищенно смотрю на эту стойкую, духовную и добрую молодую женщину. Что я сделала как мать, чтобы заслужить такую чудесную дочь как Мэри? Каждый раз, когда этот вопрос всплывает у меня в голове, появляется и ответ: я отдала ее воспитание в руки стойкой, духовной и доброй Моппет, которая остается становым хребтом нашей жизни. Я постоянно благодарю Господа за Моппет и Мэри и прошу прощения за рваное, безалаберное воспитание, данное мной остальным моим детям, включая бедняжку Мэриголд.

– Я позвоню Рузвельту, что вы с Мэри будете со мной в Квебеке, – говорит Уинстон.

Я захожу еще дальше. Я хотела встретиться с этим президентом лично и самой оценить ситуацию.

– Может, он даже потом пригласит нас в Белый дом?

– Ах, это было бы великолепно. Еще один шанс вернуть Рузвельта к золотой мечте о нашем альянсе. Только подумать, как тебе удалось успешно повлиять на Гарри, Гила и Аверелла! Порой я думаю, что ленд-лиз – создавший основу для нашего нынешнего партнерства – был твоих рук дело.

После трудного путешествия на борту «Куин Мэри», которое оставило во мне беспокойство и опустошенность, мы, наконец, добрались до Квебека. Когда конференция началась, Элеоноры не было, вопреки моим надеждам. Я узнала, что как только Рузвельт получил нашу телефонограмму о нашем с Мэри приезде в Квебек, он отправил Элеонору с визитом в войска США в Тихом океане. Я догадалась, что он поступил так, чтобы у нее не было возможности присутствовать на конференции. Хотя он и предложил Уинстону, чтобы мы с Мэри присутствовали, похоже, что он не был этим доволен и хочет, чтобы Элеонора не последовала нашему примеру.

В конце концов я встретилась с прославленным Рузвельтом за ужином накануне первого дня конференции. Мэри усадили слева от Рузвельта, мне отвели кресло справа от него. Он уже сидел, когда мы вошли, но даже неподвижный, даже физически ограниченный, он излучает самоуверенность и силу. Под стеклами очков и налетом возраста я вижу отблеск его юной, красивой души. Этот человек привык к своему образу жизни, подумала я. Мне хорошо известно такое качество, прожив с таким же мужчиной более тридцати лет.

Он немедленно заговаривает со мной о нашей поездке и Квебеке. Его умение общаться отточено, но в его манере есть фальшивая, чересчур самоуверенная нотка, и ничего важного он не затрагивает. Он явно привык создавать мгновенные доверительные отношения с собеседниками, поскольку не проходит и часа как он, даже не спрашивая разрешения, называет меня Клемми, что позволяется только членам семьи и близким друзьям. Против воли я не возражаю, но это панибратство настораживает меня. Я знаю, что должна очаровать Рузвельта, но меня злит его бесцеремонность. И хотя меня восхищает его опыт социальной справедливости и реформ, я чую в нем определенное тщеславие и лицемерие, и мне это не нравится.

Почему я ощущаю этот негатив? Американцы спасли нас в войне, и мы по-прежнему зависим от их поставок провизии и военной помощи по ленд-лизу. Может, оно порождено желанием защитить Уинстона, который слепо обожествляет этого человека? Я борюсь с моим впечатлением о Рузвельте, потому что отчасти цель моего присутствия здесь состоит в создании связей с ним и Элеонорой.

Во время конференции я появляюсь на некоторых встречах и после разбираю некоторые из них с Уинстоном, когда мое присутствие неуместно. Встречи посвящены операции «Оверлорд», запланированном массовом наступлении во Франции, которое уже некоторое время маячит на горизонте. Также обсуждается принятие резолюции о сосредоточении больших сил на выведении Италии из состава Оси[108] путем безоговорочной капитуляции, но рассматриваются и другие вопросы, такие как координация усилий по созданию атомной бомбы. После того, что рассказывает мне Уинстон, мое впечатление о Рузвельте подтверждается. Я думаю, что Рузвельт намерен в полной мере контролировать эту войну и отодвинуть нас в сторону. Возможно, именно это я почувствовала в Рузвельте в первую нашу встречу, но, когда я сказала это Уинстону, он отмахнулся.

И как мне при моем подозрительном отношении к Рузвельту наладить с ним связь? Если я расскажу кому-нибудь о своих подозрениях, люди посмеются над моими нелепыми опасениями в отношении очаровашки Рузвельта, а не эгоистичного и порой неуправляемого Уинстона. Но при Уинстоне все точно знают, как себя вести – даже если им наплевать на его эгоистичное поведение или принципы. Но с Рузвельтом почва под ногами зыбкая из-за его непостоянства. В последующие дни в Квебеке я не могу набраться необходимой фальшивости, чтобы общаться с ним, и мне не удается повторить свой успех как с другими важными американцами – Гарри, Гилом и Авереллом.

После отдыха в горах Святого Лаврентия, чтобы Уинстон оправился от затянувшейся простуды и усталости, мы останавливаемся в Белом доме в качестве гостей Рузвельта и Элеоноры, в месте, которому, по слухам, недостает шарма и нормальной кухни. Хотя я с радостью встретилась с Элеонорой, мне становится еще труднее общаться с президентом в ее присутствии. Мне кажется, что это из-за его холодного отношения к ней. И она более сдержанна в его присутствии, чем когда мы остаемся вдвоем, а вдруг так же и у нас с Уинстоном? Я решаю, что даже если мне не удастся обратиться к ней по поводу того, что мы обсуждали, возможно, я смогу взять пример с Элеоноры, чтобы достичь моей цели здесь.

– Мамочка, ты будешь великолепна, – восклицает Мэри, пока я расхаживаю по спальне в черном шелковом платье, шелестящем вокруг моих ног, репетируя речь. Хотя в последнее время я много выступала с речами, это моя первая пресс-конференция, и от нее многое зависит. «Я многого от нее жду», – поправляю я себя. Но так было всегда.

– Спасибо, дорогая, – я пожимаю ей руку. – Думаю, я готова.

– Я уверена в этом, – с уверенной улыбкой говорит она. Мы берем наши сумочки и шляпки и вместе спускаемся по лестнице к автомобилю.

Когда мы выходим в вестибюль, Мэри спрашивает:

– Мне привезти папу?

Я чуть сильнее стискиваю ее руку.

– Нет, дорогая, пусть занимается своей работой, – вряд ли я смогу выдержать напряженность этого события, если Уинстон будет следить за каждым моим движением и анализировать каждое мое слово, как я следила за ним все тридцать пять лет.

У меня сводит желудок, когда мы выходим из машины у здания, где меня уже ждет толпа репортеров. Я поднимаюсь на трибуну, сжимая в потных ладонях мою речь. После представления начинаю и произношу речь неплохо, благодаря тщательной подготовке. Но по мере приближения времени вопросов напряжение нарастает. Сейчас мне придется забыть обо всей моей оставшейся природной сдержанности, чтобы достичь той цели, ради которой я пересекла Атлантику. Цели, которой я не смогла достичь напрямую через Рузвельта в Квебеке или Вашингтоне.

Расправив плечи, я напоминаю себе о дружелюбной, прямой манере общения Элеоноры с репортерами и подражаю ей. Я очаровываю их, шучу с ними, спорю с ними, постоянно акцентируя внимание на серьезных проблемах. Когда некоторые репортеры вспоминают строки из «Дорогой моей Клементайн», старинной американской баллады, оплакивающей гибель девушки, я даже отшучиваюсь, что, несмотря на их песню, я не погибла, но стою здесь перед ними. Я удерживаюсь от упоминания о том, что английское произношение моего имени отличается от американского и потому даже не вписывается в песню, потому что это испортило бы впечатление.

Источая всю без остатка харизму, что была у меня в моменты на трибуне, я умудряюсь достичь с этими незнакомыми репортерами того, чего не смогла добиться с Рузвельтом, того, чего достигала Элеонора, несмотря на то, как ее муж оттеснил ее на задворки общественной жизни во время войны. Я, минуя президента, обращаюсь к репортерам, заставляя их полюбить нашу страну, а через них я обращаюсь и к американскому народу.

Глава сорок третья

16 декабря 1943 года – 14 января 1944 года

Лондон, Англия; Карфаген, Тунис; Марракеш, Марокко

Когда я получаю конверт с телефонограммой, я уже чувствую, что внутри. Уинстон страдал от череды болезней, включая пневмонию, в результате напряжения и поездок на международные конференции в течение почти года. Письма, звонки и телефонограммы об ухудшающемся здоровье Уинстона поступали на Даунинг-стрит номер 10 почти с того момента, как он уехал на последнюю встречу с Рузвельтом 11 ноября. В одной из последней телефонограмм от «Полковника Уордена миссис Уорден» – это наши постоянные кодовые имена, Уинстон признавался, что, похоже, у него снова начинается пневмония, и Сара, которая путешествует вместе с Уинстоном в качестве его личного секретаря, написала мне об одном пугающем вечере, когда он впал в лихорадочный сон, сказав Саре, чтобы она не волновалась, если он умрет, поскольку он уже успел набросать победную стратегию для войны. Но никакие мои слова не заставят его вернуться, пока он не будет готов.

Уинстон вел себя как обманутый, отчаянный воздыхатель с тех пор, как мы в октябре покинули Квебек и Вашингтон. Когда мы вернулись в Лондон и снова поселились на Даунинг-стрит номер 10, он с удовольствием читал в газетах обо мне и моей «остроумной, смелой и прямой манере общения». Но затем он провел шесть тяжелых, неудачных недель в советской миссии в Тегеране, где наблюдал за тем, как Рузвельт относится к Сталину как к главному своему союзнику, в то время как его самого два этих лидера игнорировали и даже поддразнивали. Похоже, мой успех среди американского народа в ходе моих пресс-конференций и турне никак не улучшил его взаимоотношения с Рузвельтом. Уинстон сидел в стороне в то время как они отвергали его сомнения по поводу атаки на Францию через Ла-Манш весной 1944 года как части операции «Оверлорд».

Я получала эти бессвязные сообщения, будучи в Лондоне, занимаясь неотложными делами среди встревоженных министров кабинета, просматривая отчеты о парламентских дебатах и давая советы, а также разбираясь с проблемами избирателей. Несмотря на мои мольбы, что он слишком болен, чтобы продолжать, он настоял на перелете из Тегерана в Каир, чтобы убедить Рузвельта, и после этого, несмотря на свое ухудшающееся состояние, он совершил еще один перелет в Тунис на встречу с генералом Эйзенхауэром[109]. И все потому, что он не хотел казаться слабым перед американским президентом.

Но когда я вскрываю конверт, я вижу, что телефонограмма не от личного врача Уинстона, лорда Морана, как я думала, а от кабинета. В нем секретная просьба отправиться в Тунис, поскольку у Уинстона снова только что диагностировали пневмонию и фибрилляцию сердца. Они беспокоятся, что он умрет.

Мне хочется упасть на пол и зарыдать. Но все смотрят на меня, ориентируясь на мое поведение. Я заставляю себя казаться встревоженной, но уверенной.

Пока горничная собирает мои вещи, я расхаживаю взад-вперед по кабинету, пока секретари обзванивают лондонские аэропорты, запрашивая немедленный вылет, но все они закрыты из-за густого тумана, накрывшего город толстым покрывалом. В конце концов, одна особо упорная секретарша сообщает, что если мы доберемся до базы королевских ВВС Лайнем в Уилтшире, то там погодные условия могут позволить нам вылететь. Вместе с Мэри, Грейс и Джоком мы четыре часа едем на автомобиле сквозь затемнение и густой туман до аэродрома в Уилтшире. С ноющим от тревоги за Уинстона сердцем мы садимся в самолет.

После пятнадцати, затем двадцати, потом двадцати пяти минут без движения я начинаю паниковать. Что происходит? Я боюсь: что-то случилось с Уинстоном, и эта ужасная новость и задержала наш отлет. Они обсуждают, кто должен донести до меня эту чудовищную весть? Нет, нет, нет.

Наконец, в салон входит офицер с планками на мундире. Представившись, он говорит:

– Прошу простить, миссис Черчилль, у самолета технические проблемы. Мы пытались подыскать вам другой пригодный самолет, но здесь у нас только неотапливаемый бомбардировщик «либерейтор». Мы проверяли, но никакой другой аэропорт не может позволить вылететь более безопасным самолетам.

Я встаю и, не глядя на Мэри, Грейс и Джока, говорю:

– Тогда полетим на неотапливаемом «либерейторе».

Боевой офицер встревожен.

– Миссис Черчилль, я не уверен, что вы понимаете, что это за борт. Он предназначен для того, чтобы летать и сбрасывать бомбы, а не перевозить пассажиров. Там не только нет комфортабельных постоянных сидений, но и отопления. Там будет жутко холодно.

– Я нужна моему мужу, вашему премьер-министру. Пожалуйста, готовьте самолет.

Персонал переносит наш багаж. Они одевают Джока, Грейс и меня в летные комбинезоны. Я сказала Мэри, что ей не обязательно отправляться в этот опасный полет, и я почти смеюсь, глядя на серьезную очкастую Грейс в ее комбинезоне. Она настояла на полете. Но потом я вспоминаю, ради чего затеян наш опасный полет, и весь юмор улетучивается. Я вхожу внутрь и вижу, что бомбодержатель снят, и какая-то добрая душа разложила коврики на металлическом полу. Грейс, Джок и я садимся в импровизированные кресла, в то время как молодые солдаты наваливают на нас одеяла, чтобы мы не замерзли. А сами они терпят этот холод регулярно.

Я страшно нервничаю по поводу Уинстона и в какой-то степени из-за этого полета, и ноги у меня дрожат. Но я не могу позволить себе показать этого. Так что после нескольких глубоких вдохов я лезу в свой багаж и достаю нарды.

– Поиграем? – спрашиваю я Джока.

Тридцать партий в нарды, два термоса горячего черного кофе и остановка в Гибралтаре для дозаправки, потом мы садимся, и я выхожу из адски холодного самолета в сравнительно теплый тунисский полдень. После невероятно быстрой автомобильной поездки я подъезжаю к белой вилле генерала Эйзенхауэра возле древнего Карфагена, где нам навстречу выбегает Сара, сопровождавшая Уинстона на последнем этапе поездки. Она плачет от облегчения.

– Мы так боялись, что ты не успеешь вовремя.

У меня перехватывает горло.

– Все так плохо?

– Он сводит на нет все попытки помочь ему. Ты же знаешь папу. Я читала ему «Гордость и предубеждение», и единственное, что он сказал за все четыре часа – это сравнил тебя с Элизабет Беннет.

Со слезами, текущими по щекам, я следом за Сарой бросаюсь к нему. Но когда я вхожу в его комнату, я инстинктивно пячусь. Как этот сдувшийся человечек с таким запавшим серым лицом может быть моим Уинстоном? Я видела его всего пять недель назад, но он полностью изменился с тех пор.

Я почти боюсь приближаться к его постели, но все же подхожу. Услышав цоканье моих каблуков по твердому полу спальни, он резко открывает глаза и в их синей глубине я виду искорку прежней сущности моего мужа.

– Ты приехала. Ты наконец-то приехала, – хрипит он.

Я сажусь в кресло рядом с его постелью, нагретое Сарой, часами сидящей в нем. Я ощущаю странную смесь облегчения и страха, беря его за руку и тихо заговаривая с ним. Он не отвечает, но его дыхание успокаивается, и как только он глубоко засыпает, доктор шепчет:

– Цвет его лица и пульс лучше впервые за несколько дней.

– Это улучшение? – не смея верить ему, спрашиваю я. Я едва сдерживаю слезы при виде состояния моего мужа.

– Да, и я приписываю это вашему присутствию.

Лорд Моран велит мне воспользоваться возможностью и отдохнуть пару часов, но через девяносто минут Уинстон просыпается и зовет меня. Твердо решив постоянно находиться при нем лично, первое, что замечаю – это пережаренный ужин и завтрак, который ему подают, и немедленно вношу изменения, которые необходимы для восстановления его здоровья и энергии. Я настаиваю на новом поваре и обсуждаю с ним бульоны и мясо, которое поддержит Уинстона. Я кормлю его лично, чтобы он точно получал адекватное питание и избегал стимуляторов вроде сигар и крайне изматывающей работы. Я организую постоянный приток интересных, но не требующих напряжения гостей с краткими посещениями, включая его старого друга Бивербрука и Рэндольфа. Мы не видели Рэндольфа большую часть прошедших двух лет из-за его напряженных отношений с Памелой, и эмоциональное воссоединение отца и сына приводит к почти волшебному исцелению.

Мы встречаем самое необычное Рождество, когда все мы, в том числе и Уинстон, слушаем службу в ржавом жестяном укрытии, где сложены боеприпасы. Когда служба подходит к завершению, я слышу хлопанье крыльев. Маленький белый голубь кружится под крышей и, в конце концов, садится на полку над алтарем. Охранник у меня за спиной довольно громко шепчет: «Голубь – значит, мир!» и как только служба заканчивается, генерал Александер[110] выбегает проверить, не сдался ли Гитлер. Когда ничего подобного не сообщается, Уинстон заявляет:

– Скорее всего, пастор выпустил голубя сам, чтобы дать людям надежду в Рождество, – по этой иронической ремарке я понимаю, что мой муж пошел на поправку.

Вскоре после этого мы покидаем виллу генерала Эйзенхауэра и переезжаем в отель «Ла Мамуния» на время выздоровления. Я служу баррикадой против всякого волнения, и в этой должности провожу много времени в компании самых решительных военачальников Уинстона, таких как генерал Бернард Монтгомери[111] и фельдмаршал Алан Брук, глава Имперского генерального штаба. Никогда не позволяя им уговорить меня, я вместо этого устанавливаю достаточно теплые отношения с этими в остальном достаточно грозными людьми, у которых нет семей, чтобы говорить о них. Я нахожу, что они на удивление жадны до дружеских отношений, и все с большей искренностью говорят на трудные темы, и я помогаю им, как могу, комплектуя материалы и решая малые проблемы, всегда обозначая вокруг Уинстона границу, которой я не позволю переступить. Когда силы Уинстона начинают восстанавливаться, я устраиваю пикник в предгорьях Атласских гор на фоне древних красных строений и бело-розовых олеандров. Я планирую небольшие спокойные собрания, чтобы стимулировать его чувства, но не слишком активно.

Однако долго отгораживать его от войны я не могу, и начинаю приоткрывать дверь более рутинной работе, оснащая виллу не только необходимой домашней обслугой, но также, кроме Джока и нашей собственной свиты, армией секретарей и морских офицеров. Во время долгого выздоровления Уинстона недовольство его Рузвельтом и Сталиным дошло до предела. Я слышу сообщения, что Рузвельт планирует достичь благоприятных отношений с лидером России, и похоже, что Сталин больше даже не пытается терпеть Британию и ее лидера. Это они теперь принимают решения о важнейших миссиях; на деле генерал Эйзенхауэр и Монтгомери посещали Уинстона не только ради того, чтобы справиться о его здоровье, как я надеялась, но и поделиться планами Рузвельта и Сталина на счет массированной высадки через Ла-Манш в ходе операции «Оверлорд». И какой выбор остается у Британии кроме как терпеть это унижение, поскольку мы зависим от этих стран в этой войне и после нее? Но мне очень горько так думать о своей стране, которая столько времени в одиночку сражалась с этим чудовищным Гитлером, а теперь вынуждена отойти на вторые роли.

Уинстон готовится уйти с головой в проблему сближения России и Америки, когда о визите просит генерал де Голль. Де Голль, который некоторое время держал себя в руках после нашего судьбоносного ужина, с тех пор обращался с Уинстоном очень дурно, несмотря на то, что мой муж отстаивал его лидерство в «Свободной Франции». Рузвельт был против стараний Уинстона информировать де Голля и поддерживал генерала Жиро[112]. Поскольку де Голль угрожал улететь в Марракеш из Алжира, Уинстону пришлось снова погрузиться в дела войны и сопутствующую политику.

Я устраиваю званый завтрак с гостями в лице британского посла и генерального консула, чтобы «приветствовать» генерала, чье поведение было настолько вызывающим, что Уинстону однажды даже пришлось посадить его под домашний арест. Но у меня есть план нейтрализации его потенциально опасного поведения, чтобы оно не привело к ухудшению здоровья Уинстона и не отвлекло его от более важных проблем. Чтобы все удалось, Уинстон должен сохранять радушие в отношении де Голля, и я беру с него обещание.

Мы получаем известие, что де Голль приедет примерно к одиннадцати утра. Мы с Сарой встретим генерала и его жену, и Сара проводит миссис де Голль в малую гостиную, в то время как я поведу генерала в сад нашей виллы.

Когда мы с де Голлем идем по саду, я говорю с ним по-французски. Я не хочу недопонимания.

– Генерал де Голль, как вы знаете, мой муж лишь недавно оправился после тяжелой пневмонии.

– Конечно, мадам Черчилль. Это было в газетах всего свободного мира, – из вежливости отвечает он.

– И вы понимаете, конечно, как важно его здоровье и энергия для здоровья и энергии того свободного мира, о котором вы только что упомянули.

– Конечно же, – он начинает немного утомляться, что очень мне на руку. Я хочу усыпить его бдительность, чтобы получить его согласие.

– Кажется, мы понимаем друг друга, как всегда, – я замолкаю.

– С нашего первого ужина, – отвечает он с отсутствующей улыбкой и коротко кивает.

– Тогда, надеюсь, вы также понимаете, что в прошлом вы действовали так, что моему мужу это доставляло неприятности, хотя он стойко защищал вас не только от нацистов, но и от американцев.

Больше он не выглядит рассеянным. Я вижу, что он обдумывает ответ, он разрывается между побуждением обвинить моего мужа в своем собственном дурном поведении и признанием того, что Уинстон был единственным его защитником перед американцами, часто в ущерб себе.

Я пользуюсь его замешательством.

– Грядущие дни будут ненадежными для всех нас, и не только в борьбе с нацистами. Здоровье моего мужа и свобода и стабильность ваших взаимоотношений среди союзников будут чрезвычайно важны. Кто знает, что может случиться, если альянс расколется? Мы не должны рисковать подорвать союз ненужными проступками и обвинениями, – я выдерживаю паузу для эффекта. – Генерал де Голль, пожалуйста, попытайтесь запомнить, что мы ваши союзники.

На этот раз де Голль молчит.

Когда тарелки после последней перемены блюд уносят, британский посол рассказывает какой-то анекдот, и смех вокруг стола не прекращается, пока не подают десерт. Настроение за столом замечательно приятное и расслабленное, как заметили все, кроме меня и генерала де Голля. Мы одни знаем, почему.

В воцарившейся краткой тишине Уинстон говорит что-то вроде бы на корявом французском. Когда наш гость смеется над его попыткой, он говорит:

– Я решил, что, если попытаюсь сегодня говорить по-французски, это может добавить приятный штрих событию.

– Если бы только это был французский, дорогой, – говорю я, и снова все смеются.

– А я думал, что говорю хорошо, – отвечает Уинстон, печально хмыкнув.

Взрыв смеха накрывает всех гостей за столом, включая самого де Голля. Генерал и мы обмениваемся взглядами, и он еле заметно кивает мне в знак признательности и благодарности за роль, которую я сыграла сегодня. Я прячу в памяти это редкое, частное признание моего участия, чтобы поддерживать себя в грядущие долгие дни, когда Уинстону придется играть на территории Рузвельта и Сталина, ведя нашу страну к победе.

Глава сорок четвертая

5–6 июня 1944 года

Лондон, Англия

Меня будит, тряся за плечо, взволнованный Уинстон.

– Снова тот сон, Клемми, – шепчет он.

Какое-то мгновение я сбита с толку, но бледный рассвет начинает пробиваться в мою спальную в пристройке, и я осознаю, где я и что будет в следующие двадцать четыре часа. Внезапно я окончательно просыпаюсь и уже готова помочь Уинстону, чем смогу. В ближайшие часы помощь ему понадобится.

– О, нет, – я хлопаю ладонью по постели. – Заползай.

Я отодвигаюсь к дальней стороне постели, чтобы освободить ему место. Кровать стонет под его весом, но я глушу звук своим «шшш». Я обнимаю его и глажу его лицо, мокрое от слез.

– Опять то же самое? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает он, затихая. Ему не нужно рассказывать свой сон. Ему часто это снится с тех пор, как планы операции «Оверлорд» были завершены, и он поделился со мной этим кошмаром во всех жутких деталях – широкие берега с красным от крови песком, и алые волны бьются о берег, усеянный трупами убитых солдат. Его описание настолько живое, что порой по ночам я сама боюсь увидеть это. Это воплощение его самых больших страхов, и, хотя он никогда такого не скажет, их истоки – в чудовищных дарданелльских потерях. Он боится, что история повторится.

Этот день назревал давно, с того момента, как Рузвельт вступил в войну и начались конференции между американским президентом и Уинстоном. На этих многочисленных встречах они обсуждали стратегию, необходимую для успеха такого опасного плана – массированного вторжения в континентальную Европу, и каждый из них по очереди колебался, хотя никто не сомневается в его необходимости. Из-за нестабильности ресурсов и приоритетов на первый план выходили другие миссии, такие как операция «Факел» в Северо-Западной Африке, итальянская кампания и помощь для сталинского второго фронта, но концепция операции «Оверлорд» не исчезала никогда.

Как только Рузвельт и Сталин сблизились теснее – неизбежность, терзавшая меня месяцами – баланс сил склонился в их пользу, фортуна отвернулась от Уинстона, и мой муж почувствовал, что Рузвельт и Сталин уже решили осуществить эту массовую высадку в Нормандии. Такой поворот событий меня не удивил, поскольку я видела в Рузвельте тактика и прожженного политика, а не верного друга, которым слишком долго считал его Уинстон. Он предложил Сталину и Рузвельту альтернативу полномасштабному вторжению, которое грозило огромными потерями еще в апреле, но Сталин настоял именно на этом курсе, и Рузвельт согласился. Что мог поделать Уинстон? Он сказал им, что мы будем продолжать, а затем предоставил им все свои ресурсы ради успеха миссии. Но он отчаянно боится вторых Дарданелл.

Опасаясь кровавой бани, он сначала хотел наблюдать за высадкой с эсминца возле берега. Поначалу он информировал об этом адмирала Рамсея[113], командовавшего высадкой, а затем генерала Эйзенхауэра. Оба были категорически против. Но ни их прямой отказ, ни их утверждения, что стране нужно, чтобы он оставался в Лондоне, не поколебали его, пока я не организовала письмо от короля. Только тогда Уинстон согласился наступить на горло собственной песне и не бросаться в это опасное предприятие.

Примерно через двадцать четыре часа около ста пятидесяти тысяч американских, британских, канадских войск и бойцов «Свободной Франции» высадятся на берегу Нормандии в величайшем морском вторжении в истории, и Уинстон не будет за этим наблюдать. И хотя у меня нет дара предвидения Уинстона, я знаю с полной уверенностью, что это самый критический момент в ходе войны. Сейчас мы в ее поворотной точке, и мы должны проявить нашу стойкость, невзирая на цену и на исход.

Я обнимаю Уинстона и шепчу:

– Я понимаю, что это вряд ли возможно, но поспи, Мопс. Утром ты будешь нужен стране в полной боеготовности.

Несмотря на то, что секретный план предусматривал начало решительных действий на следующее утро, этот день тянется как все прочие военные дни. Назвать его обычным было бы оскорблением, но он следует порядку, к которому я привыкла в это бедственное время. Я провожу раннее утро, отвечая на мешок писем от граждан, и направляю их запросы соответствующим чиновникам; я посещаю регулярное заседание комитета роддома для жен военных в Фалмер Чейз; я инспектирую укрытия с представителями Красного Креста, что сейчас важно как никогда, поскольку нацисты возобновили ночные налеты; я посещаю место бомбежки и записываю просьбы пострадавших, особенно безотлагательные, поскольку новые немецкие Фау-1 наносят сильный урон; и я говорю с каждой из моих дочерей, особенно с Мэри, которая одна, в отличие от замужней Дианы и Сары, которая продолжает встречаться с Гилом, что порой приводит к неловкости. Вернувшись домой, я вижу, что лондонцы ведут себя как обычно, насколько это возможно, ходят по делам и даже останавливаются на улице поговорить с соседями. Все как в обычные дни.

Как Элеонора переживает этот сюрреалистический день? Тоже притворяется, будто все нормально? Удивляется идущей своим чередом жизни, как и я? Я не могу ее спросить, это сорвало бы все меры безопасности вокруг этого дня. И я не могу доверить мои тревоги даже моей сестре Нелли, не могу разделить с ней мои надежды отомстить за смерть ее сына Эсмонда.

Хотя Уинстон хотел бы, чтобы я присутствовала вместе с ним в Зале картографии или где-то еще, чтобы оценить последние детали подготовки к вторжению – пересмотреть доклады метеорологов по поводу погоды и состояния океана, проверить статус тысяч людей на десантных судах, которым плохо от сильной качки, и нанести на наши любимые карты расположение каждого из семи тысяч судов – я не могу, за исключением обычного короткого визита. Народ уже некоторое время осознает, что массовая высадка неизбежна, и я не имею права ничем встревожить население, а через них оповестить и наших врагов о точной дате вторжения. Военачальники Уинстона боятся, что мой поспешный визит в его кабинет породит тревогу; по крайней мере, так они оправдывают необходимость удерживать меня. День должен казаться таким же, как все остальные, и я действую как мне велено. Я время от времени видела планы в Зале картографии. Чувства, как у актрисы, тупо отыгрывающей дурную пьесу, и мне кажется, что все смотрят сквозь мою маску. Потому что я могу думать только об Уинстоне. Как там мой Мопс?

Несмотря на приказы военачальников, мы с Уинстоном все же ведем себя необычно, хотя никто, кроме нас и, возможно, миссис Ландемар, этого не заметит. Мы ужинаем одни. За весь этот год мы ужинали в одиночестве только три раза. Сегодня будет четвертый, поскольку ему нужно мое полное внимание и комфорт, который я могу дать.

Поначалу мы сидим тихо, пьем укрепляющий бульон и едим говядину с кровью, которая для него не полезна, но он ее обожает. Он пьет много вина, но я ничего не говорю. Если кто и заслуживает сейчас наркоза от того бремени, что сейчас лежит на его плечах, так это он. И я знаю, что это не притупит его ума.

Я нарушаю непривычное молчание.

– Я понимаю, что это напряжение невыносимо, Мопс. Если бы я могла снять это бремя с твоих плеч и нести его с самого первого дня кампании, я бы с радостью это сделала.

– Ох, Котик, я никогда не пожелал бы тебе такого бремени. Лишь твоя чистая доброта делает меня решительным и сильным.

– Решение тяжкое, но верное. Я знаю, что оно окрашено предательством и чревато неуверенностью и предчувствиями – возможно, больше, чем любое принятое тобой в жизни, но ты исполняешь свой долг перед народом этой страны. Как и всегда. Как ты и должен.

Я разделяю опасения Уинстона, но жребий брошен, и корабли уже пустились в путь. Люди на местах, они готовы штурмовать берега, проявляя героизм и самопожертвование, невиданные прежде. Как мы можем предать их, сомневаясь в нашей приверженности выбранному курсу? Я не могу позволить ему зацикливаться на таких мыслях. Он должен иметь веру.

– Но исполнение моего долга перед ними может оказаться медвежьей услугой для них, – отвечает он.

– Как? Эта кампания начнется с освобождения Северо-Западной Европы от нацистов. И это освобождение распространится по всей Европе, пока мы полностью не избавимся от нацистов.

– Но какой ценой? Я не могу перестать думать о том, что, когда завтра встанет солнце, – он затягивается сигарой, и я понимаю, что он намерен не спать этой ночью, – тысячи будут убиты. Как в моем кошмаре.

– Но если вы не начнете эту миссию и не покончите с этой страшной войной, сколько десятков тысяч еще погибнет? Сотен тысяч? И какие кошмары тебе будут сниться тогда? – Я беру его за свободную руку и смотрю в его голубые глаза. – Дорогой, все черпают в тебе отвагу, чтобы продолжать сражаться.

Он долго молчит прежде, чем ответить, но не отводит взгляда.

– Я буду смотреть, как разворачивается наступление. Мы на берегу Рубикона.

Я выдерживаю его взгляд.

– Я буду бодрствовать вместе с тобой.

– Правда?

– Этой ночью и всегда.

Глава сорок пятая

12 мая 1945 года

Лондон, Англия

Мой самолет кружит над аэродромом Нортхолт. Любезный молодой офицер приносит мне выпить в надежде отвлечь меня от очевидного, и я принимаю, но это не позволяет мне забыться. Да и как возможно? Я четко слышала, что пилот получил радиосообщение, что посадка в Нейпире откладывается, а я точно знаю, кто там хозяин, и что означает это сообщение. Уинстон запаздывает, и пилоту приказано кружить, пока не подгонят автомобиль на взлетно-посадочную полосу. Уинстон хочет сделать вид, словно ждал моего прибытия часами.

Я законно могу разозлиться на эту ситуацию. В конце концов, меня не было почти шесть недель, а мое прибытие было назначено уже как минимум три дня назад, с почасовым отслеживанием. Но я настолько воодушевлена событиями и слишком радуюсь, чтобы устраивать мужу дурацкую злую сцену. Я улыбаюсь про себя, но мои спутники, верная Грейс и мисс Мейбл Джонсон, секретарь Фонда помощи России, чувствуют это и улыбаются в ответ. Они, несомненно, уверены в том, что я улыбаюсь от облегчения и радости, что, наконец, возвращаюсь домой после таких замечательных новостей, и это правда. Но у меня есть куда больше поводов для радости.

Самолет, наконец, идет на посадку, и я вынимаю зеркальце из сумочки, чтобы пригладить волосы и подновить помаду. Из окна я вижу что-то красное в момент приземления, и я понимаю, что это машина Уинстона. Пусть с опозданием, но он приехал. Взяв сумочку, я покидаю самолет, прилетевший из России.

Когда мне принесли приглашение с золотой каймой, я была потрясена. Я гордилась тем, что смогла собрать восемь миллионов фунтов для моего Фонда помощи России. Это были добровольные перечисления из заработной платы, пожертвования в результате поквартирных обходов и разных мероприятий, даже когда Сталин и Рузвельт старались взять контроль над военными действиями. В конце концов, я делала это для страдающего народа России, а не для ее лидера. Но я и не думала, что мои усилия заметят, особенно когда победа в войне была фактически достигнута. Я обычно смотрю и оцениваю со стороны, часто оставаясь в тени.

И все же русский Красный Крест хотел, чтобы я приехала и лично посмотрела, как великолепно они распорядились деньгами и материалами, которые я присылала. Поездка и прилагающийся тур по Москве, Ленинграду и глубинке займет от шести до восьми недель, и мне было тревожно оставлять Уинстона на долгое время, особенно когда его настроение после Дня «Д»[114] стало скверным. Хотя потери были куда меньше, чем Уинстон думал, и операция «Оверлорд» действительно стала началом падения нацистов, она все же привела к гибели тысяч человек, и нарастающее стремление завалить нашего врага раз и навсегда испортило его характер, не говоря уже о его трудных отношениях с Рузвельтом и Сталиным. Даже наша радостная ноябрьская поездка в Париж в честь его освобождения по приглашению де Голля лишь на короткое время подняла ему настроение. Было ли это следствием тяжелых потерь и опустошения Европы, тревоги из-за уменьшения его власти по сравнению со Сталиным и Рузвельтом, или результатом опасений за состояние Европы после войны и его место в меняющейся Британии? Уинстон был странно молчалив в этом отношении.

– Ты должна ехать, Клемми. Ты могла бы стать положительной силой в русско-английских отношениях и проложить нам путь. Мост через пропасть в наших отношениях с Россией и все такое, – сказал Уинстон, когда я изложила свои сомнения, хотя, конечно, я не приписывала своих опасений его настроению. После февральской Ялтинской конференции, созванной для обсуждения неотложных задач по послевоенной реорганизации Германии и Европы, Уинстон становился все более подозрительным в отношении целей Сталина и опасался вероятного вторжения Советов в Восточную Европу. Как могла я отказаться от поездки, когда Уинстон заявил, что она может принести много хорошего?

Я приняла приглашение и заказала для путешествия форменные платья, которые отражали мой ранг вице-президента Лондонского отделения Британского Красного Креста. Когда они приехали, крой «футляр» мне совсем не подошел, поэтому я перешила их и дополнила беретами Красного Креста. К тому времени, как я была приглашена перед отъездом на чай у королевы, я уже чувствовала себя в этой форме как рыба в воде.

Хотя по мере приближения даты отъезда Уинстон начал высказывать сомнения насчет поездки, я все же полетела вместе с сопровождавшими меня Грейс и Мейбл. Когда я в первый день апреля ступила с борта на асфальт Москвы после нескольких дней пути, меня просто ошеломил прием. Среди большой группы встречающих были мистер и миссис Майские[115], бывший российский посол и его жена; Полина Молотова[116], жена министра иностранных дел; британский посол сэр Арчибальд Кларк Керр и американский посол, наш Аверелл Гарриман. Я была неожиданно тронута, поскольку это был первый официальный прием в мою честь в знак признания моего труда, и я, пожимая руки, сдерживала слезы. Обычно все воздавали почести Уинстону.

Меня тут же затянул лихорадочный график визитов в госпитали, детские дома, на фабрики протезов, станции скорой помощи и передвижные отделения больниц. Мы посетили все места, куда шли средства фонда, и я впервые осознала размах и важность этой помощи. Завтраки и ужины в мою честь перемежались поездками, включая ту, где я получила медаль советского Красного Креста за выдающиеся заслуги, и мы даже посетили балет, изысканную постановку «Лебединого озера».

Уинстон постоянно информировал меня о военной ситуации звонками по телефону или письмами, когда это можно было сделать безопасно, а также выражал свой ужас от концентрационных лагерей. Мы обменивались новостями и тревогой по поводу безопасности сына Нелли Джайлза, который все еще был в немецком плену в Колдитце, возможно, как заложник, и брата Уинстона Джека, который был тяжело болен. Я молилась за их здоровье и благодарила Бога за то, что хотя бы на последнем этапе войны нас не беспокоили мои ужасные кузены Митфорды[117], из которых кое-кто был настроен профашистски во время войны, а одна даже вышла замуж в доме Йозефа Геббельса в присутствии самого Гитлера.

Уинстон во время моего визита в первую очередь рассчитывал на мою встречу со Сталиным. С тех пор как Уинстон выразил свое неудовольствие нарушением Россией Ялтинских соглашений, особенно в отношении Польши и Румынии, отношение Сталина к моему мужу стало ледяным. Уинстон попросил меня донести до Сталина его заявление о том, что он верит в скорое достижение согласия между Россией и англоговорящими странами. Я повторяла эту фразу снова и снова, пыталась даже на русском прежде, чем оставить эти усилия и положиться на переводчика. Видит Бог, я не могу себе позволить оговориться на русском и сказать что-нибудь совершенно не то.

Встреча со Сталиным была организована[118], но когда настало время, войти к нему разрешили только мне, без Грейс или Мейбл. Длинный коридор от пункта охраны до огромных двустворчатых дверей без их компании казался бесконечным, и когда очередные охранники пропустили меня, я вошла в комнату, не менее обширную, чем коридор. В дальнем конце впечатляющего кабинета в неоклассическом стиле сидел за столом темноглазый Сталин. Довольно грубо он не оторвался от работы, хотя и слышал, как я подошла, поскольку цокот моих каблуков эхом раздавался в кабинете. Только когда я оказалась прямо перед ним, он посмотрел на меня и сказал через переводчика:

– Мы благодарим вас за огромную работу, проделанную Фондом помощи России.

Кивнув, я ответила, выразив благодарность за приглашение и чудесный прием, и передала ему подарок.

– Примите в подарок от Черчиллей.

Когда русский лидер открыл коробочку с золотой чернильной ручкой, я произнесла те самые слова, что Уинстон попросил меня сказать Сталину.

Когда я закончила, он молча смотрел на меня нескончаемую минуту. Мои нервы начали сдавать при воспоминании обо всех этих слухах о пытках в застенках Кремля, которые доходили до нас эти годы. Я смотрела, как он кладет ручку на край стола и, в конце концов, говорит:

– У меня есть свой письменный прибор.

Что значил это смутно зловещий ответ? Я заподозрила, что отношения Москвы и Лондона ухудшились еще сильнее с тех пор, как я получила последнее сообщение от Уинстона, который в любом случае был сильно ограничен в сообщениях, поскольку моя почта просматривалась. Меня начал охватывать страх. Может, русские и союзники нам в эти последние дни войны, но наверняка не друзья. Я не ответила, я не знала, что сказать. Непонятно, что в будущем ждет Британию и Россию.

– Благодарю за ваш визит, миссис Черчилль, – кратко сказал, наконец, Сталин, затем кивнул охраннику, который тут же выпроводил меня из комнаты.

Его охрана вывела меня наружу и вместе с Грейс и Мейбл отвезла прямо к ждущему нас отлично оборудованному поезду, который повезет нас по России, чтобы показать места, которым помог наш фонд, начиная с Москвы и потом Ленинграда. Хотя от разговора со Сталиным меня пробрала дрожь, приветствия простых русских людей и их благодарность Фонду помощи России согрели меня, когда мы покинули перрон. Я не могла понять причины этой разницы, разве что сказалось личное отношение Сталина к моему мужу.

Наш поезд следующие несколько недель делал много остановок как в городах, так и в деревнях. Мы посетили разрушенный город Сталинград. Мы проехали через большую площадь с обелиском в центре, и я спросила миссис Кислову, переводчицу, назначенную нам Всесоюзными обществом культурных связей с зарубежными странами, предположив, что это какой-то исторический памятник.

– Это братская могила, здесь похоронены тысячи горожан, погибших при защите города от фашистов, – объяснила она, когда мы проезжали мимо домов, скорее укрытий, которые люди строили из обломков, затем сказала: – Мы приехали.

На этот день был запланирован наш визит в детский дом, где, как сказала нам миссис Кислова, мы увидим много оборудования и материалов, которые профинансировал наш фонд. Мы с Грейс и Мейбл шли по развалинам к внушительным дверям госпиталя со следами пуль, который, как сказала миссис Кислова, был специальной целью для бомбардировщиков Люфтваффе.

Грейс, обычно тихая, спросила, распахнув глаза:

– Фашисты целенаправленно бомбили детскую больницу?

Наша переводчица решительно кивнула и ответила:

– Чтобы сломить наш дух.

Когда мы вошли в холл, вдоль стен в вестибюле и коридоре стояли дети. Раненые восьмилетние мальчики, сражавшиеся в партизанах, стояли рядом с шестилетними девочками, которые дрожали при виде незнакомых лиц. Дети без рук, дети с тяжелым кашлем, дети с кровоточащими ранами, дети без глаз или ушей. И еще были дети, не способные стоять. Многие лежали в рядах кроватей, большинство апатичные или без сознания.

– Большинство этих детей не выжили бы без вашей помощи, – перевела миссис Кислова слова директора больницы. – Тем более что у многих родители погибли.

Со слезами, бегущими по щекам, я смотрела на самых ужасных жертв войны, чьи бездонные раны мы помогли лишь перебинтовать.

Мы с Грейс и Мейбл еще не успели оправиться после посещения детской больницы, когда на следующей станции я вижу мистера и миссис Молотовых. Что они тут делают? Мое сердце начинает бешено колотиться. Что-то случилось с Уинстоном? Но тогда тут был бы британский посол или Аверелл, сказала я себе.

Их помощник, русский военный офицер, первым зашел в поезд и о чем-то оживленно поговорил с нашей переводчицей. Они достигли какого-то соглашения, и затем в поезд зашли Молотовы. Миссис Кислова почтительно кивнула им, и я встала и сердечно поприветствовала их, когда они вошли в мое купе. Но лицо Молотова было мрачным.

– Мы принесли дурные вести, миссис Черчилль. Президент Рузвельт скончался, – сказал он.

Рузвельт? Мертв? Это было невозможно осознать, хотя Уинстон сказал мне, что тот выглядел очень больным во время Ялтинской конференции, лицо его было серым, с запавшими глаза. Пусть я и испытывала некоторое время неприязнь к американскому лидеру, я была благодарна ему за ту роль, которую он сыграл вместе с нами в этой ужасной войне, и я не могла представить новый мировой порядок без него. Как там Элеонора, думала я. И что важнее для меня – как там Уинстон?

Позже в этот же день я связалась с Уинстоном по телефону из нашего отеля, и вместе мы набросали письмо Сталину, которое, как он надеялся, также появится и в русских газетах. Но ничто не могло притупить тот шок и горе, которые, как я знала, он испытывал. Несмотря на недавние козни Рузвельта, верность ему Уинстона была непоколебима. Он просил меня продолжить поездку, поскольку необходимо предпринять любые усилия по налаживанию британско-русских отношений, так что мы продолжили.

Только когда мы окончательно возвращаемся в Москву, меня начинает тянуть домой, на сей раз по более радостной причине. Британское посольство прислало мне в отель через своего представителя сообщение, что Муссолини был схвачен и казнен антифашистами, а за этим последовало самоубийство Гитлера. Когда Германия окончательно сдалась 7 мая, стремление вернуться домой стало непреодолимым. Несмотря на то, что я не могла вернуться в Лондон вовремя, чтобы отпраздновать День Победы в Европе, что очень меня расстраивало, я составила жесткий график возвращения в Лондон, к Уинстону.

Совершенно фантастическим образом я все же провела День Победы с Уинстоном. 8 мая Грейс, Мейбл и я собрались в британском посольстве вместе с послом, его женой, Авереллом и дипломатическим корпусом, и мы прослушали речь моего мужа, вещающего о победе и свободе по радио из Лондона. Хотя нас разделяли тысячи миль, и я не могла видеть, как он объявляет о победе перед палатой общин, и я не могла видеть тысячи людей, приветствовавших его на Парламентской площади, я ощущала, что держу его за руку, празднуя нашу победу.

Но когда мы вышли потом на улицы Москвы, и я поговорила о победе с русскими дипломатами и нашей переводчицей, я начала понимать, насколько различаются наши взгляды на войну и прекращение огня, и я поражалась, насколько по-разному одни и те же события могут восприниматься разными людьми. Как не схожи очки, через которые каждый из нас смотрит на мир, думала я. Я молилась, чтобы те граждане, которым помог наш фонд, и те связи, которые у нас возникли во время визита, послужили мостом между Британией и Россией, если и когда различия в наших взглядах разведут нас еще сильнее, как уже предсказывал Уинстон.

Я делаю последний шаг и выхожу из самолета, обернувшись с улыбкой к Грейс, которая была таким верным секретарем и другом все эти долгие военные годы. Уинстон ждет меня в конце полосы с охапкой цветов в руках, с широкой, радостной улыбкой на губах. Мы одновременно идем навстречу друг другу и встречаемся посередине, обнимая друг друга, зажимая между нами яркие цветы.

– Котик, как я по тебе тосковал, – шепчет он мне на ухо. Затем внезапно отстраняется и осматривает меня с головы до ног.

– Ты все еще в форме Красного Креста, – заявляет он, словно я забыла.

Я улыбаюсь, но ничего не говорю. Я рада, что он без напоминания заметил мой наряд. Я хочу, чтобы он видел меня в форме такой, какой вижу себя я сама. Как ту, кто хорошо служил стране.

Мы неохотно отстраняемся, но не отпускаем рук, идя к красному «нейпиру» Уинстона.

– Мы получили мир, Мопс. И это сделал ты, – говорю я ему, улыбаясь во весь рот и весело хохоча. Радость моя вырывается наружу от этой уже не новой новости; это казалось нереальным, пока я не высказала этого ему вслух.

– Нет, Клемми, это сделали мы. Это наш мир, – отвечает он, сжимая мою руку.

Солнце садится в слои мерцающего золота над резкой линией горизонта, где земля встречается с небом, и пока оно опускается, я ощущаю, как на меня нисходит непривычное спокойствие. Все напряжение и борьба, что составляли мою жизнь – мое одинокое странное детство, резкие колебания моего необычного брака, моя борьба с материнством, мое постоянное стремление доказать, что я достойна уважения, тревоги двух войн, даже мое вездесущее чувство отчужденности – облетели с меня шелухой. В этом вакууме спокойствия я с неожиданной ясностью вижу, что без моих личных невзгод и падений, особенно с детьми, я не смогла бы стать той Клементиной, которая проложила этот путь в политике и истории, и без меня мой муж не смог бы стать тем Уинстоном, который помог привнести мир в эту расколотую вселенную.

Пока мы идем, я испытываю самое необычное чувство, словно мы в этот самый момент входим в историю. Не потом, когда у грядущих поколений будет шанс разобрать наши действия и пересмотреть наши решения, но прямо сейчас, когда мы смотрим на сияние заката на горизонте. Когда потомки дадут оценку Уинстону и этой ужасной войне, а это непременно будет, я знаю, что они увидят руку Уинстона на пере, которым пишется история. Но увидят ли они, что и моя рука все время держала это же перо?

Благодарности

История леди Клементины могла бы остаться в тени, как и бесчисленные истории других женщин в истории, если бы не самоотверженная помощь многих. Как всегда, я должна начать с моего великолепного агента, Лоры Дейл, чья сказочная поддержка и безупречные советы сделали эту книгу – во всех ее видах – возможной. Мне чрезвычайно повезло с феноменальными людьми из издательства Sourcebooks, помогавших мне представить «Леди Клементину» в наилучшей версии и неустанно боровшихся за эту историю, особенно хочу отметить моего чудесного блестящего редактора Шану Дрес; главу Sourcebooks, Доминика Ракка; не говоря уже о потрясающих Тодде Стоке, Валери Пирс, Хейди Вейланд, Кейтлин Кеннеду, Лиззи Левандовски, Хизер Холл, Майкле Лили, Маркарет Коффи, Бет Оленизак, Тиффани Шульц, Эшлин Кейл, Эдриенн Крог, Уилле Рили, Даниэле Мак Нотони Тревисе Хэзнуре. И моя бесконечная признательность всем замечательным книготорговцам, библиотекарям и читателям, которым понравилась «Леди Клементина» и которые рекомендовали ее к прочтению, как и прочие мои книги.

Моя большая семья и друзья сыграли ключевую роль в процессе написания книги, не говоря уже о том, что они вдохновляли меня, особенно моя команда из Сьюкли в составе Иллана Райя, Келли Клоуз, Лоры Хьюдак, Дэниэла Мак Кенна, Понни Кономос Джан и моих сестер. Бесконечно благодарна также Джиму, Джеку и Бену – моим мальчикам.

Было бы упущением не отметить бесценную работу, проделанную многими писателями, исследователями и членами семьи Клементины Черчилль, освещавшими ее жизнь и наследие. Существует много интересных работ об Уинстоне Черчилле, в которых говорится и о его жене. Я очень рекомендую следующие книги для тех, кто хочет побольше узнать о реальном мире Клементины: 1) Мэри Соумс «Уинстон и Клементина: Личная переписка Черчиллей»; 2) Мэри Соумс «Клементина Черчилль: Биография брака»: 3) Соня Парнелл «Клементина: Жизнь миссис Черчилль»; и (4) Джек Фишман «Дорогая моя Клементина: История леди Черчилль». Для тех, кому нравится еще более глубокое погружение – в очном формате, я рекомендую посетить среди многих мест, связанных с Черчиллем в Лондоне и вокруг, Бленхейм-палас, Чартвелл и Оперативный штаб Черчилля, чтобы получить ощущение о том, насколько бесподобной была Клементина Черчилль в жизни, а не только в моем историческом романе.

Гид для книжного клуба

1. Уинстон Черчилль – одна из наиболее узнаваемых фигур современной истории. Что вы знали о его личной жизни прежде, чем прочли роман «Леди Клементина»? Имели ли вы какое-нибудь понятие о его жене и детях, и не вошла ли эта книга в конфликт с заранее составленным мнением о его личной жизни?

2. Хотя у Клементины аристократическое происхождение, она выросла в довольно ограниченных финансовых условиях, отягощенных бродячим бытом в детстве и неопределенностью в отношении личности отца. Как эта необычное воспитание влияет на ее поведение и мнение? Как, в свою очередь, ее убеждения и происхождение повлияли на Уинстона, если повлияли вообще?

3. «Леди Клементина» начинается с того, что Клементина описывает себя как «отчужденную» от остального общества. Как эти чувства проявляются по ходу романа, не изменились ли они в течение ее жизни? Как это чувство «непохожести на других» повлияло на ее отношения с Уинстоном?

4. По ходу романа Клементина превращается из яркой, но робкой и порой сомневающейся в себе невесты в блистательную жену премьер-министра, с собственной политической силой и впечатляющим списком инициатив. Удивила ли вас такая метаморфоза, особенно с учетом исторических ограничений для женщин в сфере политики? Как отношения с Уинстоном помогали ее дальнейшему росту и одновременно тормозили его? На какие жертвы пошла она ради того, чтобы стать такой влиятельной женой политика?

5. Хотя материнство в эпоху, описываемую в романе, для класса, к которому принадлежали Черчилли, было иным, Клементина боролась с ним. Как бы вы охарактеризовали Клементину как мать? Эволюционировала ли она как мать за эти годы? Вам не кажется, что она переступила черту допустимости даже в контексте ее времени? Как ее отношения с Уинстоном повлияли на нее как на мать? Сравните и противопоставьте современное материнство с материнством того времени, держа в уме классовые различия.

6. Что привлекло Уинстона и Клементину друг к другу, и как это изменилось с течением десятилетий? Как политические союзы Уинстона влияли на их взаимодействие? Что за цель объединяла их, хотя их политические взгляды не полностью совпадали?

7. После знакомства с Элеонорой Рузвельт Клементина приходит к шокирующему осознанию того, как на нее смотрит Уинстон, или как минимум как он представил ее Рузвельтам. Каково значение связей между женщинами в истории Клементины и в историях других сильных женщин?

8. Какую черту в характере леди Клементины, если таковая есть, вы находите наиболее похожей на ваш характер? Вы понимаете Клементину?

9. Какой узнанный вами о Клементине факт больше всего удивил вас? Связано ли это с ее воспитанием и долгом? Ее браком с Уинстоном? Ее отношениями с Теренсом Филипом на «Розауре»? Количеством времени, которое она проводила вдали от семьи? Обсудите, в чем жизнь Клементины отражает проблемы, не только исторические, но и современные.

10. Уинстон Черчилль оставил огромный след в истории, считается, что он спас Британию во Второй мировой войне, но теперь вы знаете, насколько влиятельной фигурой была Клементина в профессиональной и личной жизни Уинстона. Как вы думаете, был бы он столь же успешен, не поддерживай его Клементина? Как бы вы охарактеризовали ее наследие?

Беседа с автором

– Хотя муж Клементины Черчилль является прославленной фигурой, ее саму часто отдвигают в тень. Как вы впервые узнали о ней, и что сподвигло вас дать ей голос?

– Проводя исследования при написании книг, которые, надеюсь, выводят важных для истории женщин из тени прошлого на свет нынешнего дня, я чувствую себя так, словно я ставлю антенну для этих женщин. Когда я исследовала начало Второй мировой войны для своего романа «Единственная женщина в комнате», конечно, повсюду был Уинстон Черчилль, и я не могла не задуматься о его семье и, в частности, о его жене. Хотя я не утверждаю, что я специалист по Уинстону Черчиллю, я обнаружила, что буквально ничего не знаю о супруге самого знаменитого в истории человека. Кто она была? Какой она была? Где она была во время этих меняющих мир событий? Поэтому я полезла в этот омут, как поступаю всегда, когда заинтригована, и узнала, что Клементина Черчилль была не только хрестоматийной женщиной в тени мужчины, но и той, кто стояла рядом, а часто и перед ним, помогая ему вести страну сквозь самые критические моменты в истории. И я поняла, что ее история заслуживает рассказа.

– «Леди Клементина» основана на обширных исследованиях от мелочей британской политики до личной жизни исторических фигур. Чем стал процесс ваших исследований для этой книги?

– В чем-то все мои исследования для всех моих романов одинаковы. Я начинаю со сбора и анализа всех материалов, которые могу найти, о женщине, о которой собираюсь писать, заполняя информационные пробелы материалом из вторичных источников. Как только я заканчиваю сбор данных и набрасываю хронологию и основные контуры, я широко разбрасываю свою сеть, выискивая детали времени, в котором жил персонаж – от макроинформации вроде политических и военных вопросов, культурного развития и социоэкономических условий, до микродеталей, таких как одежда, популярная еда и убранство дома. Конечно, у каждой женщины есть свои уникальные черты, и часто я фокусируюсь на определенных моментах исследования. В случае Клементины это была переписка Клементины и Уинстона на всем протяжении их отношений (охватывавшем большую часть их жизни), собранная их дочерью Мэри. Эти письма позволили не только услышать Клементину, но и заглянуть в те чувства, которыми они делились друг с другом, услышать, как они разговаривали друг с другом, узнать темы их общения.

– Эта книга представляет собой исторический роман. Это, конечно, означает, что он основан на исторических событиях и описывает исторические фигуры, но как роман он требует также и художественного отступления. Были ли какие-нибудь особые моменты, заставившие вас полагаться больше на воображение, чем на факты?

– Я подошла к написанию этого романа как в случае остальных моих исторических романов: я рассматривала исследования в области макро- и микроаспектов мира моего персонажа как архитектуру повествования – основание, колонны, крышу. Но между колоннами и в пространстве между крышей и основанием всегда будут дыры, отсутствие сведений. И вот именно для заполнения этих дыр и вступает в дело вымысел, который использует, надеюсь, смесь логических предположений, которые я разработала, будучи десять лет адвокатом, а также мое знакомство с персонажами, временем и атмосферой, полученными в результате исследований. Например, известно, что часть вечера накануне высадки в Нормандии Клементина провела с Уинстоном. Но мы не знаем, какой они вели разговор или как она могла его успокаивать, что ему советовать, и мы не знаем, как в точности эти разговоры могли повлиять на его решения в этот знаменательный день. Здесь и находится вымысел.

– Как любые отношения, брак Клементины и Уинстона менялся со временем. Однако в нем была особенная напряженность из-за растущего расхождения их политических взглядов. Трудно ли было описывать развитие их отношений с учетом их эмоциональной сложности?

– Отношения Клементины и Уинстона были особенно сложными поскольку их связь не только заполняла пустоту у каждого в душе, оставленную трудным детством, но также поддерживала их общую страсть к политике и лежащим в ее основе целям. В чем-то эти два аспекта их взаимоотношений переплетались. Так что когда политические взгляды Уинстона стали отклоняться от взглядов Клементины, их отношения в чем-то осложнились, и мне пришлось углубиться в их менталитет, чтобы представить, как это могло бы повлиять на нее, с учетом ее чувств к мужу и их текущих проектов, как и ее довольно хрупких нервов. Я представила, что для того чтобы пройти сквозь тяжелые времена, ей пришлось фокусироваться на ценностях, которые объединяли их, – улучшение жизни англичан и обеспечение их безопасности во время войны, а не на проблемах, разделявших их.

– Внутренний конфликт Клементины между ее ролью матери и карьерой может отозваться в душе многих современных женщин. Когда вы погружались в эту тему, вас вдохновлял собственный опыт?

– Поскольку я сама мать, исследования и написание романа о Клементине как матери были для меня особенно интригующими и шокирующими. Я узнала чрезвычайно много не только о ее специфическом опыте материнства, но также о стандартах материнства в ту эпоху для женщин ее класса, которые очень отличаются от наших и куда отстраненнее наших собственных, что заставило меня пересмотреть многие современные практики. Это понимание стало для меня увеличительным стеклом, сквозь которое я могла увидеть Клементину более четко, поскольку ее решения как матери часто совершенно расходятся с решениями, которые приняли бы современные матери. Но какими бы ни были различия между материнством ее времени и нынешним, я уверена, что старания Клементины сделать верный выбор для ее детей – и жизнь с последствиями неверного выбора – это то, что поймут все остальные матери, особенно те, кто одновременно занимается карьерой.

– Ваша работа, как автора исторического романа, во многом заключается в описании глубокой внутренней жизни персонажей, основываясь на жизни реальных людей. Вас не волновало, что вы не так истолкуете чьи-то поступки или опишете их неточно?

– Меня всегда волнует моя интерпретация исторических женских персонажей. Рассказывать их историю – высокая честь и привилегия для меня, как и огромная ответственность перед ними. Я стараюсь всегда в первую очередь помнить об ответственности, когда пишу свою интерпретацию какой-то части их истории, всегда напоминая себе, что я пишу на самом деле вымысел.

– Клементина была очень влиятельной фигурой в личной и профессиональной жизни Уинстона. Как думаете, он был бы столь успешен, не помогай ему Клементина?

– Хотя никто точно не знает, каково было бы наследие Уинстона без Клементины, я уверена, что она была важным фактором его успеха. Историки могут обсуждать влияние ее интуиции, интеллекта и советов на его политические решения и качества лидера – особенно поскольку исследования в этой области не столь полноценны, как мне хотелось бы, но нет сомнений, что она очень поддерживала его эмоционально. Одна эта роль могла быть чрезвычайно важна для состояния Уинстона, обеспечивая способность его выполнять необходимую роль национального лидера во Второй мировой войне. В любом случае, лично я уверена, что ее профессиональное и политическое влияние было глубоким и важным.

Примечания

1

Хеди Ламарр (9 ноября 2014 – 19 января 2000) – австрийская и американская киноактриса и изобретательница, чья популярность пришлась на 1930–1940-е годы. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.

2

Георгианская архитектура, георгианский стиль – обобщающие наименования историко-региональных стилей английского искусства в период правления королей Ганноверской династии, которая охватывает практически весь английский XVIII век.

3

В данном случае имеется в виду цельнокроенное приталенное платье.

4

Беркхамстедская школа для девочек основана в 1888 году в г. Беркхамстед, Хартфордшир.

5

Суфражистки (от фр. suffrage – избирательное право) – участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. Суфражистки также выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни. Считали возможным вести борьбу, совершая радикальные акции.

6

Сэр Сидни Корнуоллис Пил, 1-й баронет (1870–1938), офицер британской армии, адвокат и финансист, кавалер орденов «За выдающиеся заслуги» и Бани.

7

Сэр Лайонел Эрл (1866–1948), британский чиновник, дипломат, кавалер Королевского Викторианского ордена, ордена Бани, ордена Св. Михаила и Георгия.

8

Генриэтта Бланш Стэнли (1830–1921), вторая дочь Эдварда Стэнли, 2-го барона Стэнли из Элдерли. В 1851 году вышла замуж за Дэвида Огилви, 10-го графа Эйрли. Их старшая дочь, мать Клементины, леди Генриэтта Бланш Огилви (1852–1925) в 1873 году стала женой полковника сэра Генри Монтегю Хозьера.

9

Дворец Бленхейм, Бленейм (также Блейнхаймский дворец, Бленем) – родовое имение герцогов Мальборо, один из крупнейших дворцово-парковых ансамблей Англии. Расположен на окраине Вудстока в графстве Оксфордшир. С 1987 года – памятник Всемирного наследия ЮНЕСКО. Построен в 1705–1724 годах в редком для Англии стиле барокко по проекту Джона Ванбру и Николаса Хоксмура как резиденция первого герцога Мальборо и его жены Сары. Название получил в честь победы герцога над французами при Бленхейме. В 1874 году во дворце родился потомок герцога – Уинстон Черчилль.

10

Чарльз Ричард Джон Спенсер-Черчилль, 9-й герцог Мальборо (13 ноября 1871–30 июня 1934) – британский аристократ, военный и консервативный политик, пэр Англии. Носил титулы графа Сандерленда (1871–1883) и маркиза Блэндфорда (1883–1892). Он был также известен как «Санни» Мальборо.

11

«Брогам» (англ. brougham, правильное прочтение: Бруэм) – пассажирский кузов со съемной частью крыши над передним рядом сидений или вообще без нее, и четырьмя боковыми дверями. Данный вид кузова в основном является модификацией кузова типа лимузин, имеет два или три ряда сидений и остекленную перегородку за первым рядом сидений.

12

Майор Джон Стрэндж Спенсер-Черчилль (4 февраля 1880–23 февраля 1947) – британский военный и бизнесмен, второй сын лорда Рэндольфа Генри Спенсера-Черчилля (1849–1895) и леди Дженни Черчилль, урожденной Дженни Джером (1854–1921). Младший брат бывшего премьер-министра Великобритании сэра Уинстона Черчилля.

13

Фредерик Эдвин Смит, 1-й граф Биркенхед (12 июля 1872–30 сентября 1930), известный как Ф. Э. Смит, был британским консервативным политиком и адвокатом, который достиг высокого поста в начале XX века, в частности, как лорд-канцлер Великобритании. Больше известен как друг Уинстона Черчилля (Прим. ред.).

14

Джошуа Рейнольдс (16 июля 1723–23 февраля 1792) – английский живописец и теоретик, один из главных британских художников XVIII века, ключевой представитель (в том числе ведущий портретист) «большого стиля» в английской школе XVIII века. Первый президент Королевской академии художеств, член Лондонского королевского общества.

15

Джон Сингер Сарджент (12 января 1856–15 апреля 1925) – американский художник, один из наиболее успешных живописцев периода Belle Époque.

16

Томас Гейнсборо (14 мая 1727, Садбери, Саффолк – 2 августа 1788, Лондон) – английский живописец и гравер. Считается одним из самых значительных мастеров в британской живописи второй половины XVIII века. Гейнсборо был выдающимся портретистом, но также прославился и как превосходный мастер пейзажа. Он стал одним из основателей Королевской академии искусств в Лондоне.

17

Ланселот Браун (август 1716–6 февраля 1783), прозванный «способным Брауном» (Capability Brown), – английский ландшафтный архитектор, крупнейший представитель системы английского (пейзажного) парка, которая господствовала в Европе до середины XIX века. При устройстве своих садов симметрии каменных сооружений он предпочитал «естественные» пруды, насыпи, газоны и гармонично распределенные купы деревьев.

18

Консуэло Вандербильт, герцогиня Мальборо (2 марта 1877–6 декабря 1964) – представительница семьи американских миллионеров Вандербильтов, вышедшая замуж за 9-го герцога Мальборо, двоюродного брата Уинстона Черчилля. Самая богатая невеста викторианского времени, ее свадьба стала международным символом выгодного для обеих сторон брака. Развелась с мужем в 1921 году.

19

Клэр Консуэло Шеридан (1885–1970) – английская журналистка, писательница, скульптор.

20

Уильям Юарт Гладстон (29 декабря 1809–19 мая 1898) – английский государственный деятель и писатель, премьер-министр Великобритании в 1868–1874, 1880–1885, 1886 и 1892–1894 годах.

21

Герберт Генри Асквит, 1-й граф Оксфорд и Асквит (12 сентября 1852–15 февраля 1928) – британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании от Либеральной партии с 1908 по 1916 год.

22

Дэвид Ллойд Джордж, 1-й граф Дуйвор, виконт Гвинед (17 января 1863–26 марта 1945) – британский политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916–1922). Близкий друг Уинстона Черчилля. Единственный премьер-министр Великобритании, не совмещавший данный пост с постом лидера одной из политических партий страны.

23

Морис Арнольд де Форест (9 января 1879–6 октября 1968) был одним из первых гонщиков, летчиком и либеральным политиком в Соединенном Королевстве.

24

Уилфрид Скавен Блант (17 августа 1840–10 сентября 1922), английский поэт и писатель. Он и его жена леди Энн Блант путешествовали по Ближнему Востоку и сыграли важную роль в сохранении родословных арабских лошадей на своей ферме, Арабском конезаводе Крэббет. Он был наиболее известен своими стихами, которые появились в сборнике в 1914 году, а также писал политические эссе и полемические статьи. Кроме того, он стал известен своими резко антиимпериалистическими взглядами, которые все еще были редкостью в то время.

25

Роман-эссе Мориса Метерлинка (29 августа 1862–6 мая 1949), бельгийского писателя, драматурга и философа.

26

Якорное общество – благотворительная организация, базирующаяся в Бристоле, Англия. Оно было основано в 1769 году 22 благотворителями на ужине, устроенном в честь богатого бристольского купца XVII века, работорговца и филантропа Эдварда Колстона в таверне «Три бочки» в средневековом квартале Бристоля.

27

Народный бюджет (People’s Budget) – бюджет Великобритании, предложенный в 1909 году Дэвидом Ллойдом Джорджем, канцлером казначейства с 1908 года. Позицию министра финансов поддержал и премьер-министр Герберт Генри Асквит. Это был либеральный проект, который подразумевал введение ряда налогов, в том числе и тех, которые затрагивали наиболее обеспеченные слои населения. Целью народного бюджета было повышение социального благосостояния граждан.

28

Джон Голсуорси (14 августа 1867–31 января 1933) – английский прозаик и драматург, автор знаменитого цикла «Сага о Форсайтах», лауреат Нобелевской премии по литературе (1932).

29

Violet – фиалка (англ.).

30

Агадирский кризис, или Второй марокканский кризис, – резкое обострение международных отношений накануне Первой мировой войны, в июне – октябре 1911 года, после оккупации французами марокканского города Фес, вследствие конфликта между Францией и Германией по вопросу о контроле над султанатом Марокко и разделе сфер влияния в Африке.

31

Гомруль, или хоумрул (англ. Home Rule – «самоуправление») – движение за автономию Ирландии на рубеже XIX–XX веков. Предполагало собственный парламент и органы самоуправления при сохранении над островом британского суверенитета, то есть статус, аналогичный статусу доминиона.

32

Уильям Джеймс Пирри, 1-й виконт Пирри (31 мая 1847–24 июня 1924) – ирландский судостроитель и бизнесмен. С 1895 по 1924 год являлся председателем верфи «Харленд энд Вулф», а также лорд-мэром Белфаста в 1896–1898 годах.

33

Другой клуб (The Other Club) – британское политическое обеденное общество, основанное в 1911 году Уинстоном Черчиллем и Ф. Э. Смитом. Клуб раз в две недели собирался на обед в отеле «Савой» в периоды работы парламента. Членами клуба на протяжении многих лет были многие ведущие британские политические и неполитические деятели.

34

Сэр Алмрот Эдвард Райт (10 августа 1861 ― 30 апреля 1947) ― британский бактериолог и иммунолог. Известен своей разработкой системы противотифной вакцинации. Одним из первых среди других ученых признал, что антибиотики могут порождать устойчивые бактерии. Также был активным сторонником практики профилактической медицины.

35

Горацио Герберт Китченер, 1-й граф Китченер (24 июня 1850–5 июня 1916) – британский военный деятель.

36

Томас Брюс, 7-й граф Элджин и 11-й граф Кинкардин (20 июля 1766–14 ноября 1841) – британский дипломат шотландского происхождения, который вывез из турецкой Греции в Великобританию исключительное по культурному значению собрание древнегреческого искусства, ныне известное как мраморы Элджина. Благодаря ему появился термин «элджинизм», обозначающий разграбление культурных ценностей под благовидным предлогом.

37

Джон Черчилль, 1-й герцог Мальборо (26 мая 1650–16 июня 1722) – английский полководец и политический деятель, генерал-капитан. На протяжении всей своей жизни Черчилль служил пяти монархам.

38

Реджинальд Маккенна (1863–1943) – британский политик и член Либеральной партии, министр в правительствах Генри Кэмпбелл-Баннермана и Герберта Генри Асквита. В 1908–1911 годах был первым лордом Адмиралтейства. С 1911 по 1915 год был министром внутренних дел, а в 1915–1916 годах – канцлером казначейства. Он выступал против обязательного призыва в армию.

39

Эдуард Грей, виконт Грей оф Фаллодон (25 апреля 1862, Лондон – 7 сентября 1933), в 1905–1916 годах министр иностранных дел. Сторонник активной внешней политики и колониальной экспансии. Заключил соглашение с Россией, способствовавшее оформлению Антанты. Политика, проводимая Греем, фактически содействовала подготовке и развязыванию Первой мировой войны 1914–1918 годов.

40

«Тихая ночь» (нем. Stille Nacht, heilige Nacht – «Тихая ночь, святая ночь») – рождественский христианский гимн, создан в 1818 году. Одно из самых известных и широко распространенных по всему миру рождественских песнопений.

41

«The First Noel», «The First Noël», «The First Nowell» («Первый Ноэль») – традиционный классический английский рождественский гимн, созданный, скорее всего, в раннее Новое время, а возможно, и раньше. Ноэль – синоним «Рождества» в ранненовоанглийском языке (XV–XVII века).

42

Ричард Бердон Холдейн (30 июля 1856–19 августа 1928) был влиятельным британским либералом, а позднее лейбористским политиком, юристом и философом. Он был государственным секретарем по вопросам войны между 1905 и 1912 годами, когда были проведены «Реформы Холдейна» британской армии. Получив звание пэра виконта Холдейна в 1911 году, он был лорд-канцлером в 1912–1915 годах, когда он был вынужден уйти в отставку из-за ложных обвинений в симпатиях Германии.

43

Уолтер Ренсимен, 1-й виконт Ренсимен Доксфордский (19 ноября 1870–14 ноября 1949) – политический деятель Великобритании, министр, лорд, президент Тайного совета.

44

Сэквилл Карден (3 мая 1857–6 мая 1930) – британский адмирал. Карден был назначен командующим британскими и французскими военно-морскими силами в Средиземном море. Перед ним была поставлена задача форсировать Дарданеллы, уничтожив береговые укрепления турок. Однако атаки в феврале 1915 года не принесли желаемого результата. Турецкие береговые укрепления надежно защищали вход в пролив. В марте Карден из-за болезни был заменен на контр-адмирала де Робека. После войны Карден вышел в отставку, умер в 1930 году.

45

Сэр Иэн Стэндиш Монтит Гамильтон (16 января 1853–12 октября 1947) – британский генерал, наиболее известный как командующий Средиземноморскими экспедиционными силами во время неудачной для союзников Дарданелльской операции в ходе Первой мировой войны.

46

Сэр Джон Арбетнот «Джеки» Фишер, 1-й барон Фишер оф Кильверстоун (25 января 1841 года – 10 июля 1920 года) – адмирал Королевского Британского военно-морского флота, оказывавший огромное влияние на тактику, стратегию, развитие и материально-техническое оснащение Королевского военно-морского флота Великобритании.

47

Эндрю Бонар Лоу (16 сентября 1858–30 октября 1923) – премьер-министр Великобритании в 1922–1923 годах, лидер Консервативной партии в 1916–1921 и 1922–1923 годах.

48

Джон Лавери (1856–1941) – ирландский и шотландский художник, мастер портретной и пейзажной живописи.

49

Первая мировая война в британской традиции продолжает называться Великой войной до сих пор.

50

Версальский мирный договор – важнейший из серии мирных договоров, завершивших Первую мировую войну; документ, подписанный в Версале 28 июня 1919 года, положил конец состоянию войны между Германией и антигерманской коалицией.

51

Эрнест Джозеф Кассель (3 марта 1852, Кельн – 21 сентября 1921, Лондон) – британский банкир и финансист еврейского происхождения, благотворитель.

52

Томас Эдвард Лоуренс (16 августа 1888–19 мая 1935), Лоуренс Аравийский – британский археолог, путешественник, военный, шпион, писатель и дипломат.

53

Гертруда Белл (14 июля 1868–12 июля 1926) – британская писательница, путешественница, сотрудник по политическим вопросам, администратор и археолог.

54

Герберт Луис Сэмюэл, 1-й виконт Сэмюэл (6 ноября 1870–5 февраля 1963) – британский политический деятель, первый Верховный комиссар Палестины.

55

Итон-холл – резиденция герцогов Вестминстерских в Чешире.

56

Кенсал Грин (официальное название «Кладбище Всех Душ») – кладбище, расположенное в Лондоне, Великобритания, рядом с Портобелло. Входит в состав кладбищ, известных как Магическая семерка.

57

«Я вечно пускаю пузыри» – популярная американская песня, написанная в 1918 году, выпущенная в конце 1919 года и ставшая хитом номер один для оркестра новинок Бена Селвина. Песня была возрождена и адаптирована, на протяжении многих лет служа гимном клуба Премьер-лиги «Вест Хэм Юнайтед».

58

Чартвелл – загородный дом недалеко от Вестерхэма в графстве Кент на юго-востоке Англии. Более сорока лет он был домом Уинстона Черчилля.

59

Район Англии, в который входят части графств Кент, Суссекс, Суррей, Гэмпшир.

60

Имеется в виду шкала по Фаренгейту, то есть, 36.7 по Цельсию.

61

Безик – интеллектуальная карточная игра. Возникла во Франции, где до сих пор очень популярна. Известна в России со второй половины XIX века, но ныне почти забыта. Правила игры схожи с белотом и терцем. Существуют варианты игры для двоих, троих и четверых игроков. Однако основная разновидность игры – безик вдвоем.

62

Лука делла Роббиа (1400–23 февраля 1482) – ведущий флорентийский скульптор периода кватроченто, которого Вазари называет изобретателем глазурованной расписной керамики – майолики.

63

Второй день Рождества, 26 декабря

64

Сражение при Бленхейме – сражение, произошедшее 13 августа 1704 года, в ходе войны за испанское наследство (1701–1714), в районе деревни Гохштедт (современный город Хехштедт-на-Дунае, Германия) на левом берегу Дуная. Войска под командованием австрийского принца Евгения Савойского и герцога Дж. Черчилля Мальборо разгромили франко-баварскую армию под командованием баварского курфюрста Максимилиана и французских маршалов Марсена и Таллара.

65

Бернард Маннес Барух (19 августа 1870–20 июня 1965) – американский финансист, биржевой спекулянт, а также политический и государственный деятель. Бернард Барух состоял советником при президентах США Вудро Вильсоне и Франклине Д. Рузвельте. В 1947 году первым в мире в официальной обстановке употребил термин «холодная война».

66

Песня Хорста Весселя – политическая песня, которая с 1929 года была маршем СА, позже, в 1930–1945 годах, являлась официальным гимном Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП). Также широко известна как «Хорст Вессель», или по первой строчке – «Die Fahne hoch» («Знамена ввысь»). Активно использовалась в Третьем рейхе (1933–1945), в том числе на официальных мероприятиях, де-факто была вторым гимном, так как на всех мероприятиях, как правило, сразу после гимна «Песня немцев» пели «Песню Хорста Весселя», с 1940 года это стало обязательно, символизируя «единение страны и партии».

67

Эрнст Франц Седжвик («Путци») Ганфштенгль (2 февраля 1887–6 октября 1975) – немецкий историк, издатель и политик. Друг Адольфа Гитлера в 1920-е годы, оказывал финансовую поддержку НСДАП. В 1933–1937 годах занимал должность пресс-секретаря НСДАП по связям с зарубежной прессой.

68

Брендан Рендалл Брэкен (15 февраля 1901–8 августа 1958) – ирландский бизнесмен, политик и министр в британском консервативном кабинете. Его больше всего помнят за поддержку Уинстона Черчилля во время Второй мировой войны. Он также был основателем современной версии Financial Times. Министр информации с 1941 по 1945 год.

69

Уильям Максуэлл Эйткен, 1-й барон Бивербрук (25 мая 1879–9 июня 1964) – английский и канадский политический деятель, министр, издатель, предприниматель и меценат. Член Тайного совета Великобритании.

70

Уолтер Эдвард Гиннесс, 1-й барон Мойн (29 марта 1880–6 ноября 1944) – британский политик, министр по делам Ближнего Востока. Был противником переселения евреев в Землю Израиля. Как инициатор жесткого ограничения иммиграции евреев в Палестину во время поголовного уничтожения евреев в Европе был объявлен «безжалостным врагом независимости евреев». Убит боевиками еврейской подпольной организации ЛЕХИ.

71

Гамела́н (от яв. Gamel – «стучать, ударять») – традиционный индонезийский оркестр и вид инструментального музицирования. Появившись на острове Ява, впоследствии распространился на Бали, Мадуре, Суматре и других островах Малайского архипелага.

72

Артур Невилл Чемберлен (18 марта 1869 – 9 ноября 1940) – британский государственный деятель, лидер Консервативной партии («Тори»), премьер-министр Великобритании в 1937–1940 годах.

73

Стэнли Болдуин (3 августа 1867 – 14 декабря 1947), с 1937 года 1-й граф Болдуин-Бьюдли – британский политик, член Консервативной партии Великобритании, премьер-министр Великобритании в 1923–1924, 1924–1929 и 1935–1937 годах.

74

Эдуард VIII (23 июня 1894–28 мая 1972) – король Великобритании, Ирландии и Британских заморских доминионов, император Индии на протяжении 10 месяцев: с 20 января по 11 декабря 1936 года; не был коронован. Отрекся от престола, чтобы вступить в брак с разведенной Уоллис Симпсон, на что правительство Великобритании не давало согласия, заявив в своей прощальной речи: «Я нашел невозможным… исполнять обязанности короля без помощи и поддержки женщины, которую я люблю». Вскоре по отречении, 8 марта 1937 года, получил титул герцога Виндзорского. Известен своими личными контактами с руководством нацистской Германии, имевшими место после отречения. В 1940–1945 годах был губернатором Багамских островов, после войны жил во Франции.

75

Аншлюс (нем. Anschluß – «присоединение; союз») – включение Австрии в состав Германии, состоявшееся 12–13 марта 1938 года.

76

Мюнхенское соглашение 1938 года (называемое также Мюнхенский сговор) – соглашение между Германией, Великобританией, Францией и Королевством Италией, составленное в Мюнхене 29 сентября 1938 года и подписанное в ночь с 29 на 30 сентября того же года рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером, премьер-министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер-министром Франции Эдуаром Даладье и премьер-министром Италии Бенито Муссолини. Соглашение предусматривало, что Чехословакия в течение 10 дней освободит и уступит Германии Судетскую область.

77

Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом – межправительственное соглашение, подписанное 23 августа 1939 года главами ведомств по иностранным делам Германии и Советского Союза. Ранее подобные договоры с Германией подписали Польша (1934), Великобритания (1938), Франция (1938), Литва (1939), Латвия (1939), Эстония (1939); позднее – Турция (1941).

78

Роберт Энтони Иден, 1-й граф Эйвон (12 июня 1897–14 января 1977) – британский государственный деятель, член Консервативной партии Великобритании. В 1935–1938 (кабинет Болдуина), 1940–1945 (военное правительство Черчилля) и 1951–1955 годах – министр иностранных дел, в 1951–1955 годах – заместитель премьер-министра, в 1955–1957 годах – премьер-министр Великобритании.

79

Альфред Дафф Купер, 1-й виконт Норвич – политик Великобритании. Входил в Тайный совет Великобритании.

80

Важная персона (нем.).

81

Эдуард Фредерик Линдли Вуд (16 апреля 1881–23 декабря 1959) – английский политик, один из лидеров консерваторов. В 1925–1931 годах был генерал-губернатором и вице-королем Индии. В 1925 году ему был присвоен титул барон Ирвин, в 1934 году – виконт Галифакс, в 1944 году – граф Галифакс.

82

Геоорг VI (14 декабря 1895–6 февраля 1952) – король Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и доминионов Британского содружества с 11 декабря 1936 года и до своей смерти 6 февраля 1952 года. Известен прежде всего как символ борьбы Великобритании и стран Британской империи против нацистской Германии во Второй мировой войне. Вступил на престол после отречения брата, Эдуарда VIII.

83

«Кровь, пот и слезы» – речь Уинстона Черчилля, произнесенная им 13 мая 1940 года перед палатой общин. Это была его первая речь в качестве премьер-министра после вступления Великобритании во Вторую мировую войну.

84

«Мы будем сражаться на пляжах» – речь Уинcтона Черчилля, произнесенная им 4 июня 1940 года перед палатой общин. Второе выступление перед парламентом в качестве премьер-министра после вступления Великобритании во Вторую мировую войну. В этой речи Черчиллю пришлось сообщить нации о постигшей союзников военной катастрофе и предупредить о возможной попытке вторжения Германии. Премьер-министр подготавливал британцев к тому, что Францию спасти не удастся, и она выйдет из войны, а также еще раз подтверждал свою приверженность принципам, выраженным в речи от 13 мая 1940 года «Кровь, пот и слезы».

85

Сэр Джон Руперт Колвилл (28 января 1915–19 ноября 1987) – британский государственный служащий. Он наиболее известен своими дневниками, в которых подробно рассказывается о доме номер 10 по Даунинг-стрит во время премьерства Уинстона Черчилля во время войны.

86

УСО – Управление специальных операций (британская разведывательно-диверсионная служба, работавшая во время Второй мировой войны) (Прим. ред.).

87

Арчибальд Генри Макдональд Синклер, 1-й виконт Терсо (22 октября 1890–15 июня 1970), был британским политиком и лидером Либеральной партии. Во время Второй мировой войны – государственный секретарь по вопросам авиации.

88

Оливер Литтлтон (15 марта 1893–21 января 1972) – британский государственный и политический деятель. Министр торговли и член военного кабинета в годы Второй мировой войны.

89

Джон Теодор Катберт Мур-Брабазон (8 февраля 1884–17 мая 1964) – британский авиатор и политик, министр транспорта и авиационной промышленности в правительствах Уинстона Черчилля, кавалер высшей степени Ордена Британской империи, «крестный отец» проекта «Bristol Brabazon» – крупнейшего (по сей день) британского самолета, поднявшегося в воздух в 1949 году.

90

Биитва за Бритаанию – авиационное сражение Второй мировой войны, продолжавшееся с 10 июля по 30 октября 1940 года. Термин «Битва за Британию» впервые использовал премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, назвав так попытку нацистской Германии завоевать господство в воздухе над югом Англии и подорвать боевой дух британского народа.

91

От немецкого Blitzkrieg – блиц-криг, молниеносная война. В Британии так называли сильные воздушные налеты.

92

Шарль Андре Жозеф Мари де Голль (22 ноября 1890–9 ноября 1970) – французский военный и государственный деятель, генерал. Во время Второй мировой войны стал символом французского Сопротивления.

93

Жан Поль Рейно (15 октября 1878–21 сентября 1966) – французский политик и юрист периода между двумя мировыми войнами, сторонник экономического либерализма, яростный противник Германии. Предпоследний премьер-министр Франции в период Третьей республики, вице-президент Демократического альянса (правоцентристской партии), министр иностранных дел Франции и глава правительства. Вскоре после оккупации Франции Петен и его сторонники стали оказывать давление на Рейно, чтобы тот подписал сепаратный мир с немцами. Рейно отказался в этом участвовать и 16 июня ушел в отставку. Петен возглавил новое правительство и подписал перемирие 22 июня. По его приказу Рейно был арестован, однако Петен не стал организовывать над ним суд, а передал в руки немцев, которые держали его в концлагере до конца войны. Рейно был освобожден союзниками около г. Вёргль, Австрия, 7 мая 1945 года.

94

Режим Виши, или Вишистская Франция (официальное название Французское государство) – коллаборационистский режим в Южной Франции, появившийся после поражения Франции в начале Второй мировой войны и падения Парижа в 1940 году. Одновременно Северная Франция и атлантическое побережье были оккупированы нацистской Германией с согласия Вишистского правительства. Режим существовал с 10 июля 1940 по 22 апреля 1945 (де-факто до 25 августа 1944). Официально придерживался политики нейтралитета, но фактически проводил политику в интересах стран «оси».

95

«Свободная Франция» – патриотическое движение французов за освобождение Франции от нацистской Германии в 1940–1943 годах. Военные, примкнувшие к этому движению, образовали Свободные французские силы (иногда называемые «Французскими силами освобождения»). Движение возглавлял генерал Шарль де Голль, руководя им из штаб-квартиры в Лондоне (Французский национальный комитет, до 1943 года). Оно ставило перед собой цель восстановить независимость Франции от нацистских оккупантов и сотрудничающих с ними вишистских коллаборационистов. Примыкало к антигитлеровской коалиции. Движение располагало вооружением и участвовало в ряде операций Второй мировой войны. Его успеху во многом способствовала поддержка со стороны движения Сопротивления внутри Франции.

96

Операция «Катапульта» – общее название серии британских операций по захвату и уничтожению кораблей французского флота в английских и колониальных портах Франции в ходе Второй мировой войны. Операция была проведена Королевским флотом Великобритании после перемирия Франции и Германии для недопущения попадания французского флота под контроль Германии. Основным эпизодом операции была атака британским флотом французской эскадры в порту Мерс-эль-Кебир неподалеку от Орана (Алжир) 3 июля 1940 года. Британский адмирал Соммервилл открыл огонь до истечения времени ультиматума французскому флоту, поэтому французы считали, что французские корабли были уничтожены не в честном бою.

97

Гарри Ллойд Хопкинс (17 августа 1890–29 января 1946) – американский государственный деятель, государственный администратор и советник президента, доверенное лицо президента Франклина Рузвельта.

98

Жан Огюст Доминик Энгр (1780–1867) – французский художник, живописец и график, общепризнанный лидер европейского академизма XIX века.

99

Жак Луи Давид (30 августа 1748–29 декабря 1825) – французский живописец и рисовальщик, а также педагог и политический деятель. Центральный представитель французского неоклассицизма рубежа XVIII–XIX веков, один из создателей четырех ответвлений этого направления: революционного неоклассицизма, стиля Директории (1795–1799), Консульства (1799–1804) и стиля Империи, или ампира (1804–1815).

100

Джон Гилберт «Гил» Уайнант (Вайнант) (23 февраля 1889–3 ноября 1947) – американский политик-республиканец.

101

Берека – разновидность рябины, по-английски chequer.

102

Уильям Аверелл Гарриман (15 ноября 1891–26 июля 1986) – американский промышленник, государственный деятель и дипломат. В марте 1941 года в Лондоне участвовал в переговорах по ленд-лизу. В сентябре 1941 года в ранге посла возглавлял делегацию США на Московском совещании СССР, США и Британской империи. В 1941–1943 годах – специальный представитель президента США в Великобритании и СССР. Отвечал за межсоюзническое взаимодействие по ленд-лизу. В 1943–1946 годах – посол США в СССР, в течение этого периода часто встречался со Сталиным.

103

Гастингс Лайонел Исмей, 1-й барон Исмей (21 июня 1887–17 декабря 1965) – дипломат и генерал армии Британской Индии, первый генеральный секретарь НАТО. Он также был главным военным помощником Уинстона Черчилля во время Второй мировой войны.

104

7 декабря 1941 года Япония совершила нападение на Перл-Харбор, что послужило поводом вступления США во Вторую мировую войну.

105

Алан Фрэнсис Брук, 1-й виконт Аланбрук (23 июля 1883–17 июня 1963) – британский военачальник, фельдмаршал (1944), барон, виконт. Начальник Имперского Генерального штаба (1941–1946).

106

Двухцветный «шахматный» бисквитный торт с марципановой глазурью.

107

Достопочтенный Уильям Лайон Маккензи Кинг (17 декабря 1874–22 июля 1950) – десятый премьер-министр Канады с 29 декабря 1921 года по 28 июня 1926 года, с 25 сентября 1926 года по 6 августа 1930 года и с 23 октября 1935 года по 15 ноября 1948 года.

Во время войны Кинг был крайне непопулярен среди канадских военных. Во время его появления на объектах канадской армии в Великобритании и в Европе его неизменно встречали свистом.

108

Имеется в виду «Ось Берлин – Рим», военно-политический союз нацистской Германии и фашистской Италии, оформленный Берлинским соглашением от 25 октября 1936 года (Прим. ред.).

109

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (14 октября 1890–28 марта 1969) – американский государственный и военный деятель, генерал армии (1944), 34-й президент США (20 января 1953–20 января 1961). Кавалер советского ордена «Победа».

110

Харольд Руперт Леофрик Джордж Александер, 1-й граф Александер Тунисский (10 декабря 1891–16 июня 1969) – британский фельдмаршал (1944), крупный военачальник Второй мировой войны.

111

Бернард Лоу Монтгомери, 1-й виконт Монтгомери Аламейнский (17 ноября 1887, Лондон, Великобритания – 24 марта 1976, Великобритания) – британский фельдмаршал (1944), крупный военачальник Второй мировой войны. Кавалер советского ордена «Победа».

112

Анри Оноре Жиро (18 января 1879–13 марта 1949) – французский военачальник, армейский генерал, участник двух мировых войн. Жиро был основным соперником Шарля де Голля в борьбе за руководящую роль во французском правительстве в изгнании. После создания 3 июня 1943 года Французского комитета национального освобождения (ФКНО) Жиро и де Голль стали его сопредседателями.

113

Бертрам Хоум Рамсей (20 января 1883–2 января 1945) – британский адмирал (1943), крупный военно-морской начальник Второй мировой войны.

114

День «Д» (англ. D Day) – это название ассоциируется с открытием Второго фронта во Второй мировой войне и операцией «Оверлорд» («Главнокомандующий») – высадкой войск союзников в Нормандии (Прим. ред.).

115

Иван Михайлович Майский (настоящие имя и фамилия – Ян Ляховецкий; 19 января 1884–3 сентября 1975) – советский дипломат, историк и публицист. Полномочный представитель СССР в Финляндии (1929–1932); Полномочный представитель / Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Великобритании (1932–1943). Доктор исторических наук. Действительный член Академии наук СССР (30 ноября 1946 года).

116

Полина Семеновна Жемчужина (имя при рождении Перл Соломоновна Карповская; 28 февраля [12 марта] 1897–1 апреля 1970, Москва) – советский партийный и государственный деятель, народный комиссар рыбной промышленности СССР (1939). Супруга советского государственного деятеля Вячеслава Молотова. В 1949 году была арестована по обвинению в государственной измене и отправлена в ссылку, где оставалась до 1953 года.

117

Томас Митфорд (2 января 1909–30 марта 1945). Поддерживал британский фашизм и был послан служить во время Второй мировой войны в Бирму после отказа воевать в Европе. Погиб в Бирме в военных действиях.

Диана Митфорд (17 июня 1910–11 августа 2003). В 1936–1980 годах была замужем за сэром Освальдом Мосли, основателем Британского союза фашистов. За симпатии к фашистам во время Второй мировой войны находилась в лондонской тюрьме Холлоуэй. До конца жизни не отреклась ни от Гитлера, ни от фашизма. Юнити Митфорд («Bobo», 8 августа 1914–28 мая 1948) – сторонница идей национал-социализма; поклонялась Адольфу Гитлеру, возможная его любовница, некоторое время жила в Германии, где сделала попытку застрелиться в день объявления Британией войны с фашистской Германией.

118

На самом деле подробности встречи Клементины Черчилль со Сталиным неизвестны. Дальнейшее – вымысел автора.

Content

Мари Бенедикт
Леди Клементина Черчилль

От автора

I

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

II

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

III

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

IV

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Благодарности

Гид для книжного клуба

Беседа с автором

Примечания