Деклан Доннеллан

Актёр и мишень. Как раскрыть свой талант на сцене

Посвящается Нику

«Мы лихорадочно очистили коридор от остатков мусора, и перед нами предстала дверь с печатями. Сделав предварительные записи, мы пробили в верхней левой части двери небольшое отверстие, пытаясь понять, что нас ожидает внутри. Темнота и железный щуп подсказали нам, что за дверью пустое пространство. Может быть, еще одна лестница вниз, как во всех типичных фиванских царских гробницах? Или, возможно, погребальная камера? Принесли свечи – незаменимые индикаторы отравленных газов при распечатывании древних подземных захоронений. Я расширил отверстие и, освещая его свечой, заглянул внутрь. Лорд Карнарвон, леди Эвелин и Каллендер с бригадиром рабочих нетерпеливо и взволнованно ждали. Лишь через некоторое время я смог разглядеть хоть что-то – под воздействием исходящего из гробницы горячего воздуха свеча непрерывно мигала.

Естественно, тем, кто просто ждал, эти несколько минут показались вечностью. Лорд Карнарвон спросил меня: «Видите что-нибудь?» Я ответил: "Да, удивительные вещи"»[1].

Говард Картер, 1922, отрывок из личного дневника, Эшмолеанский музей, Оксфорд

Declan Donnellan

THE ACTOR AND THE TARGET

Copyright © Declan Donnellan

© Додина Д., перевод, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие

Изначально эта книга была издана на русском языке в 2000 году. При этом Ник Херн, мой английский издатель, еще в 1988 году предложил мне написать книгу и с тех пор каждые полгода исправно звонил, интересуясь, не написал ли я ее. Через двенадцать лет мне пришло в голову, что, переработав текст книги, вышедшей на русском, мне удастся сдержать обещание. И вот она, книга, появившаяся на свет благодаря благословенному упорству Ника Херна.

В 2005-м я добавил несколько упражнений, значительно дополнил и переписал текст для переводов на разные языки, и второе английское издание уже сильно отличалось от первого в результате этих изменений и добавлений.

Для данного уточненного издания 2018 года я что-то изменил, что-то добавил и ввел новые понятия, включая понятие «подвижность».

Список всех, кому я признателен за помощь и советы, бесконечен и в эту книгу не поместится. Но отдельное спасибо я должен сказать Дине Додиной и Джудит Гринвуд, которые не покладая рук трудились над русским и английским вариантами и подбадривали меня из Санкт-Петербурга и Йоркшира; я благодарен Стейси Макнат за неустанную редактуру, а также Мэтту Эплуайту и Фионе Уильямс.

Деклан Доннеллан

Введение

Актерская игра – загадка, как и театр в целом. Мы собираемся в помещении и разбиваемся на две группы, одни разыгрывают истории для других. Во всех известных нам обществах этот ритуал существовал или существует, из чего можно заключить, что человечеству свойственна глубокая потребность наблюдать разыгранное представление, будь то шаманский обряд или душещипательный телесериал.

Театр – не только реальное помещение, это место, куда мы приходим мечтать вместе; театр не просто здание, но и ментальное пространство для коллективной работы воображения. Театр предоставляет нам безопасную возможность испытывать опасные крайности чувств в уютных рамках фантазии и в успокаивающем присутствии других зрителей. Даже если сровнять с землей все театральные здания мира, театр все равно выживет из-за врожденной жажды каждого из нас играть и следить за игрой. Ведь мы режиссируем, играем и смотрим спектакли каждую ночь – пока человечеству снятся сны, театр будет жить.

Я существую, следовательно, я играю

Новорожденный появляется на свет не только с предчувствием матери и языка, но и с навыком играть, ребенок генетически запрограммирован повторять поведение окружающих. Первым излюбленным театральным представлением, с которым сталкивается ребенок, становится наблюдение за тем, как мама, дурачась, заслоняется подушкой, а потом снова появляется: «Так ты меня видишь, а так – нет!» Малыш заливается смехом, попутно усваивая, что самое трагическое событие – разлуку с матерью – можно освоить и пережить в комическом, театральном ключе. Ребенок учится смеяться над ужасным расставанием, потому что оно ненастоящее. На этот раз мама вернется – выглянет из-за подушки и засмеется. Со временем ребенок сам примеряет роль актера, и роль зрителей отводится уже родителям (прятки за диваном); по ходу жизни игра приобретает характер более сложных «пряток», актеров становится все больше, и победитель получает все. Есть, ходить, говорить – всему этому ребенок учится с помощью наблюдения, актерской игры и аплодисментов. Мы осознаем, кто мы, репетируя роли, которые играют перед нами наши родители, и развиваем свою идентичность, наблюдая за персонажами, которых играют для нас старшие братья, сестры, друзья, соперники, учителя, враги или герои. Нельзя научить ребенка играть ситуацию, ту или иную, он уже это умеет – иначе он не был бы человеком. На самом деле мы живем, играя роли: роли отца, матери, учительницы, друга. Для человеческого существа актерская игра – рефлекс, механизм развития и выживания. Именно этот примитивный инстинкт игры лежит в основе того, что я в этой книге имею в виду под актерской игрой. Не приобретенный навык, а природа. Природе не научить, это не химия и не подводное плавание. Но раз актерской игре невозможно научить, как же нам развивать и поддерживать наши актерские способности?

Внимание

Наши актерские способности разовьются сами, стоит лишь уделить им внимание. Если и можно чему-то научиться в области актерской игры, так это отрицаниям. Например, можно научиться не зажимать свой природный инстинкт играть, также как можно научиться не зажимать свой природный инстинкт дышать. Разумеется, мы можем научиться бесконечному стилистическому многообразию выражения природных рефлексов. Артист японского театра но может десятилетиями совершенствовать один жест, также как балерина может годами труда добиваться идеального владения телом. Но вся виртуозность актера театра но будет немногого стоить, если его изощренная техника игры останется всего лишь изощренной техникой игры. Его искусство, всецело зависящее от самоконтроля, должно выглядеть хоть отчасти спонтанным. Ценители этого сугубо специфического жанра способны различить, лежит ли в основе каждого древнего жеста искра живого чувства. Качественная разница между игрой разных актеров тут заключается не только во владении техникой, но и в потоке жизни, скрывающем эту технику от глаз зрителя; годы тренировок должны словно раствориться в горниле жизни. Истинное техническое совершенство умеет быть невидимым и не требовать похвал.

Предметом любого, даже самого стилизованного, искусства всегда является жизнь, и чем больше в произведении искусства жизни, тем произведение искусства лучше. Жизнь – явление загадочное, выходящее за пределы логики, поэтому живое невозможно досконально проанализировать, живому невозможно научить или научиться. Но вещи, которые душат, скрывают или зажимают живое, совсем не так загадочны, как прикидываются. Эти вещи подчиняются законам логики, их можно проанализировать, изолировать и истребить. Врач часто способен заключить, от чего пациент умер, но он никогда не сможет объяснить, почему пациент жив.

Итак, эта книга не о том, как надо играть; эта книга может помочь вам, когда вы чувствуете, что играть вам что-то мешает.

Два условия

Писать об актерской игре нелегко. Актерская игра – это искусство, то есть нечто, отражающее уникальность вещей. Рассуждать об актерской игре непросто, ибо рассуждение почти всегда ведет нас к обобщению, а любое обобщение скрывает уникальность вещей.

Здесь еще возникает проблема терминологии. Слова «актер» и «играть» обесценены. Например, мы часто говорим, что человек играет, имея в виду, что он лжет, притворяется. Мы часто используем слово «играть» как синоним слова «лгать». Платон отрицал разницу между актерской игрой и ложью и одним махом осудил театральное искусство в целом. Дидро в своем «Парадоксе об Актере» вопрошает, как мы можем говорить о сценической правде, когда в самой природе актерской игры лежит ложь?

Эмоция и правда

Но мы все равно не можем всецело правдиво высказать то, что чувствуем. Чем более сильные эмоции мы испытываем, тем менее слова способны описать наши переживания. Взять хотя бы вопрос «Как дела?», – чем ближе мои отношения с собеседником, тем более банальны эти слова. Они вполне пригодны, чтобы поприветствовать почтальона, вручающего вам посылку, но прискорбно беспомощны для разговора с близким другому которого рак.

Между нашими чувствами и нашей способностью эти чувства выразить всегда зияет пропасть. Это само по себе плохо, но, что еще хуже, чем сильнее мы пытаемся сузить эту пропасть, тем шире проклятая пропасть разевает пасть. Иногда чем сильнее наши отчаянные потуги сказать правду, тем вероятнее наши слова оказываются ложью.

В кризисные моменты эта неспособность выразить, что с нами происходит, причиняет нам страшную боль. Подростковый возраст – зачастую настоящее путешествие сквозь ад. Кажется, что нас никто не понимает; первая любовь безоблачно прекрасна лишь в воспоминаниях спустя много лет. Нас терзает не только страх того, что нас могут отвергнуть, но и парализующее безнадежностью осознание: мы никогда не сумеем точно высказать, что чувствуем. Эмоции кипят, ставки невыносимо высоки, и кажется, что «никто не понимает, что со мной происходит. И выразить это я могу только потоком все тех же избитых фраз, которыми пользуются все на свете».

В подростковом возрасте мы понимаем, что чем сильнее мы хотим выразить правду словами, тем больше эти слова лгут. Чтобы войти в мир взрослых, нам приходится покориться и играть спектакль, потому что это все, что мы можем сделать. Актерская игра для нас – максимальное приближение к истине. Мы все время играем не потому, что намеренно притворяемся, а потому что у нас нет выбора. Хорошо жить – значит хорошо играть. Каждый момент нашей жизни – маленькое театральное представление. Даже в самые интимные минуты у нас всегда есть хотя бы один зритель – мы сами.

Мы не знаем, кто мы. Но мы знаем, что можем играть. Мы знаем, какие роли удаются нам лучше или хуже: роли студента, преподавательницы, друга, дочери, отца, возлюбленной. Мы – те, кого мы играем, но играть приходится хорошо, постоянно сомневаясь, правдива ли наша игра. Правдива по отношению к чему? Ко мне внутреннему, настоящему? К окружающим? По отношению к тому, что я чувствую, чего хочу, кем должен быть? Оставим этот вопрос открытым. Замечу лишь, что все вышеизложенные и нижеследующее соображения не обязательно правдивы, но могут оказаться полезны.

Зажим

Вместо утверждения, что актер X талантливее актера Y, гораздо точнее будет сказать, что X менее зажат, чем Y. Талант работает исправно, как система кровообращения. Нужно только растворить тромб.

Симптомы актерского зажима всегда, вне зависимости от ситуации и страны, удивительно похожи. У этого состояния есть два особо фатальных аспекта: во-первых, чем отчаяннее актер пытается вырваться, вывернуться и выскользнуть из этого тупика, тем больше он усугубляет проблему, словно его лицом вжимают в стекло. Во-вторых, возникает чувство полной изолированности от окружающего мира. Конечно, актер может «перенести» проблему, обвинить текст, партнера, даже обувь. Но два основных симптома неизменны – паралич и чувство изолированности, зажим внутренний и зажим внешний. И как ужасный финал – всепоглощающее чувство одиночества, жуткое ощущение, что ты одновременно виноват и бессилен, бестолков и зол, что ты слишком маленький, слишком большой, слишком робкий, слишком… ты.

Когда актерская игра течет свободно, она полна жизни, а живое не поддается анализу. Проблемы же в актерской игре напрямую связаны со структурой и контролем, их можно изолировать и обезвредить.

Другие причины зажима

Во время репетиций и спектаклей возникают самые разнообразные проблемы, затрудняющие актерскую игру. Репетиционное помещение может оказаться слишком темным, слишком душным, слишком холодным, с неудачной акустикой. Или, что гораздо серьезнее, между артистами может возникнуть напряженная атмосфера, отношения актеров с режиссером или драматургом складываются не самые лучшие. Все эти внешние проблемы, как правило, неподвластные актеру, могут затруднить кровообращение репетиции; но данная книга не рассматривает ситуационные затруднения.

Когда что-то не ладится, важно провести грань между тем, что мы можем изменить, и тем, что мы изменить не можем. Следует разделить любую проблему на две составляющие: на внешнее, с чем я, скорее всего, ничего не могу поделать, и на внутреннее, что я могу постепенно научиться контролировать. В этой книге мы рассмотрим именно внутренние проблемы.

Все серьезные проблемы в актерской игре взаимосвязаны и взаимообусловлены – они представляются нам единым огромным алмазом с массой сияющих граней, вышедшим из-под руки некоего демонического ювелира. Невозможно охарактеризовать драгоценный камень, описывая грани по отдельности – каждая грань существенна только в контексте всех остальных. Так, многое из того, что я говорю в начале книги, встанет на свои места, только когда вы дочитаете ее до конца.

Карта

Эта книга похожа на карту. Как и все карты, она лжет, а точнее, лжет потому, что только так может принести пользу. Карта метро ничем не напоминает карту улиц города и собьет с толку любого пешехода, но зато пригодится для пересадки с одной линии на другую. Как и прочие карты, нашу карту придется немного освоить, прежде чем вы научитесь находить по ней дорогу.

Прежде чем двигаться вперед, давайте освежим некоторые основополагающие понятия.

Репетиция

Работу актера, грубо говоря, можно разделить на две части – репетиции и спектакль. Более спорным образом можно разделить человеческий разум на сознательное и бессознательное. У репетиций и бессознательного есть нечто общее. И то, и другое, как правило, невидимо и при этом абсолютно необходимо. Репетиции и бессознательное составляют, так или иначе, те самые скрытые от взгляда четыре пятых айсберга. С другой стороны, спектакль и сознательное видимы – это верхушка айсберга. Любой может увидеть верхушку айсберга, но для того чтобы догадаться о существовании остальных четырех пятых, требуется определенная мудрость.

Тем не менее эта книга предлагает чуть иное разграничение: мы разделим актерскую работу на работу видимую и работу невидимую. На самом деле актеры, как правило, и работают в соответствии с этим разделением – речь идет лишь о новой карте, призванной упорядочить древнюю местность. Рассмотрим некоторые свойства этой карты:

1. Все исследования и размышления актера – часть невидимой работы, спектакль – часть видимой работы.

2. Зритель не должен видеть невидимую работу.

3. Репетиция включает в себя всю невидимую и часть видимой работы.

4. Спектакль состоит только из видимой работы.

Чувства

Поток энергии артиста зависит от двух психофизических функций: чувств и воображения.

Мы полностью зависим от наших чувств. Они – первая антенна, считывающая для нас информацию из окружающего мира. Мы видим, осязаем, ощущаем на вкус, обоняем и слышим, что не одни в этом мире. В качестве пытки лишение одного из шести чувств не слишком театрально, но на удивление эффективно. Когда ставки повышаются, наши чувства обостряются. Этот интерфейс между нами и окружающим миром становится чувствительнее и активнее. Мы всегда точно помним, где услышали поразительные новости, неудивительно, что многие помнят не только когда, но и где они узнали об убийстве Джона Кеннеди.

Три важных замечания: первое – опасно воспринимать работу наших чувств как должное. Размышления о возможной слепоте или другого рода сенсорной депривации носят столь же жизнеутверждающий характер, как и регулярные мысли о смерти. Второе – чувства актера во время спектакля никогда не сравнятся по информативности с чувствами персонажа в ситуации сюжета. Другими словами, актрисе никогда не представить себе гадюку так ясно, как ее видит Клеопатра. К тому же благородное смирение с неизбежностью неудачи в этом вопросе вдохновляющим образом поможет актеру освободиться. Признание, что так нам никогда не сыграть, – это прекрасная отправная точка; стремление к совершенству – не более чем тщеславие. Артист должен смириться с тем, что его чувства ограниченны, – это высвободит его воображение. Актер всецело полагается на чувства – это первая стадия нашего общения с миром. Воображение – вторая.

Воображение

Воображение, чувства и тело взаимосвязаны. Воображение – способность создавать образы. Воображение – часть того, что делает нас людьми, оно трудится каждую миллисекунду нашей жизни. Только воображение способно обработать данные, которые чувства посылают телу. Именно воображение позволяет нам воспринимать окружающий мир. В практическом смысле ничто в мире не существует до момента нашего восприятия. Механизм нашего воображения одновременно великолепен и несовершенен. Внимание – единственный способ развить воображение.

Многие снисходительно считают воображение дублером реальности: «У ребенка слишком буйное воображение» или «Это одно твое воображение». Тем не менее только воображение связывает нас с реальностью. Не обладай мы способностью создавать образы, нам бы не удалось воспринимать окружающий мир. Чувства заполняют мозг ощущениями, воображение трудится изо всех сил – перерабатывает ощущения в образы и ищет в них смысл. Мы составляем картину мира в своем сознании, но нам не дано воспринимать реальный мир – воспринимаем мы всегда и только мир, воссозданный нашим воображением.

Воображение – не хрупкая фарфоровая безделушка, а скорее мышца, которая развивается только в ходе регулярного использования. В восемнадцатом веке бытовало мнение, что воображение – пропасть, готовая поглотить неосторожного путника; недоверие к воображению имеет место и сегодня. Но даже если бы в наших силах было отключить воображение, это значило бы перестать дышать из страха простудиться.

Темнота

Все, что мы видим вокруг, на самом деле создано нашим мозгом. Воображение невозможно развить насильно, погоняя его амбициозными потугами креативности, воображение можно разработать только с помощью наблюдательности и внимания. Мы тренируем воображение, когда мы предельно внимательны, используя его. Наше воображение развивается, когда мы просто видим вещи такими, какие они есть. Но видеть не так-то просто, особенно в темноте. Как нам осветить темноту? На самом деле, темноты не существует – бывает только отсутствие света. Но что же отбрасывает тень на все, что мы видим? Подсказка: если присмотреться, мы заметим, что темнота имеет конкретную форму. Такую же форму, как и… мы. Мы сами создаем темноту, заслоняя свет. Другими словами, для подпитки воображения достаточно не мешать самим себе; чем меньше мы затеняем образ внешнего мира, тем яснее мы его видим.

1. «Я не знаю, что я делаю»

Лапы паука

Артисты, когда они зажаты, используют одни и те же слова. Неважно, на каком языке эти слова произносятся – по-французски, по-фински или по-русски, сама проблема носит внеязыковой характер. Эти мольбы о помощи можно классифицировать на восемь подзаголовков, но, как мы рассмотрим ниже, порядок неважен – одна жалоба отличается от другой не более, чем лапы одного и того же паука:

«Я не знаю, что я делаю».

«Я не знаю, чего я хочу».

«Я не знаю, кто я».

«Я не знаю, где я».

«Я не знаю, как мне двигаться».

«Я не знаю, что я чувствую».

«Я не знаю, что я говорю».

«Я не знаю, что я играю».

Довольно странно обсуждать каждую лапу паука по очереди, как будто каждая передвигается независимо от остальных семи.

Воображение, текст, движения, дыхание, техника и чувства артиста неразделимы. Да, было бы легче, если бы все эти аспекты существовали отдельно и по порядку, но увы! Восемь вышеперечисленных и, на первый взгляд, таких разных проблем абсолютно взаимосвязаны. Бессмысленно притворяться, что мы можем аккуратно решить одно затруднение, завершить процесс его решения и затем заняться следующим затруднением. Ущерб, словно лесной пожар, перекидывается из одной области в другую и не подлежит количественной оценке.

На самом деле, основная причина всех актерских проблем гораздо проще, чем ее многочисленные последствия. Так, бомба проще, чем хаос после взрыва. И хотя рассматриваемая нами «бомба» проста, ее нелегко описать и изолировать.

Прежде чем мы сможем идентифицировать и обезвредить эту бомбу, нам нужны инструменты. Эти инструменты – серия выборов, которые нам предстоит сделать, и набор правил. Правила должны отвечать двум условиям: а) их должно быть немного; б) они должны быть толковыми. Поэтому а) в этой книге я не собираюсь устанавливать массу правил и б) в их толковости вы убедитесь только в том случае, если они окажутся полезны вам на практике. Обычно мы испытываем правила на прочность с точки зрения «верю – не верю», «согласен – не согласен». Но эти правила не призваны спасать жизни или управлять государством; они просто помогут нам поверить в воображаемое. Согласны мы с этими правилами или нет, к делу не относится. Наши правила – не аксиомы нравственности. Если сработают – значит, сработают.

«Я не знаю, что я делаю»

Вот оно, типичное заклинание зажатого артиста. Эти слова способны распахнуть бездну, куда ухнет все и сразу.

Вместо того чтобы анализировать состав данной паучьей лапы, разорвем шаблон – рассмотрим ее форму. Важна сама структура фразы. «Я» повторяется дважды. Вся жалоба подразумевает: «Я могу/должен/обязан знать, что я делаю; мои право и обязанность – знать, что я делаю, и в этом праве мне отказано». В этой логично звучащей жалобе нет ни единого намека на огромную важность чего-то еще. Что же такое это «нечто»? Фотография подретуширована, и «нечто» исчезло с нее полностью, как Троцкий с исторических фотодокументов.

Это «нечто» приуменьшено, забыто и уничтожено. Во фразе «Я не знаю, что я делаю» одно слово повторяется дважды: «я». Внимание, положенное проигнорированному «нечто», его личная доля перешли к банкующему «я». Краеугольная важность забытого «нечто» и является основным предметом данной книги, ибо пренебрежение этим «нечто» – главный источник всех актерских горестей.

Принципиально важно осознать, что нам не удастся решить проблемы «знаю» и «я», пока мы в первую очередь не разберемся с нашим неизвестным «нечто». Поэтому мы начнем с «нечто», обойденного вниманием до такой степени, что для него пока даже название не придумали.

Это безымянное «нечто» я окрещу МИШЕНЬ.

В отличие от неважности порядковых номеров паучьих лап, здесь последовательность во времени жизненно необходима. С мишенью необходимо разобраться прежде, чем с «я» и «знаю». «Я» жаждет внимания и неизменно требует, чтобы его проблемы были решены в первую очередь. «Я» нахально лезет без очереди, по пятам за ним несется «знаю», а мишень затирают в давке. «Я» и «знаю» безжалостны в своей требовательной уязвимости. Так что придется на время забыть об их криках, иначе нам никогда не удастся им помочь. Придется не оглядываться, как бы мастерски «я» и «знаю» не старались заронить в нас чувство вины. Жена Лота вот оглянулась и превратилась в соляной столб.

2. Мишень

Ирина

Давайте познакомимся с Ириной – она играет Джульетту. Ирина репетирует со своим партнером сцену у балкона и не понимает, что она делает. С ее точки зрения, это нечестно – она подробно изучила роль. Она неглупа, усердна и талантлива. Так почему же она чувствует себя на сцене, как кусок сырой трески? Самое обидное, что чем сильнее Ирина пытается играть естественно, чем сильнее старается выразить глубокое чувство, чем искреннее пробует верить в произносимый ею текст, тем сильнее ее охватывает паралич. Как же Ирине выбраться из этой западни? Ну, раз идти напролом не получается, Ирине, вполне возможно, придется разорвать шаблон, посмотреть на проблему со стороны и подумать вот о чем.

Если вы спросите Ирину: «Что ты делала вчера?» – она ответит: «Вчера я встала, почистила зубы, сварила кофе» и т. д. Скорее всего, она начинает отвечать, глядя прямо на вас. Но затем она оторвет взгляд от вашего лица и попытается представить себе события вчерашнего дня. При этом ее взгляд неизменно сосредоточен на чем-то. Ирина глядит или на вас, или на что-то еще – к примеру, на кофе, выпитый ею вчера. Ирина смотрит либо на что-то реальное, либо на что-то воображаемое. Но она всегда смотрит на что-нибудь. В этом «чем-нибудь» и выражается присутствие сознательного разума. Пока она пытается вспомнить: «Пошла на работу, написала письмо», ее взгляд скользит, сосредоточиваясь сначала на одной внешней точке, затем на другой внешней точке. Хотя здравый смысл подсказывает нам, что все воспоминания Ирины помещаются у нее в голове, найти эти воспоминания она может только во внешнем мире. Ее глаза не обращаются зрачками внутрь и не сканируют мозжечок. Ирина также не блуждает взглядом в туманных далях – ее глаза сосредоточиваются сначала на одной конкретной точке, затем на другой конкретной точке, в которых перед мысленным взглядом проходят, повторяясь, события вчерашнего дня:

«Я читала газету».

«Я пила кофе».

Каждый раз находится конкретная мишень. Может быть, в итоге Ирина сдастся и признается:

«Я не помню».

И даже при этом ее взгляд проверяет различные точки, охотясь на неуловимое воспоминание. То, что может показаться общим блуждающим взглядом, есть не что иное, как переключение внимания с одной из множества точек на другую; точка находится, отбрасывается, и вот уже найдена другая точка. Отсюда первое из шести правил мишени:

1. Мишень есть всегда

Невозможно понять, что мы делаем, до тех пор, пока мы не определили, по отношению к чему мы это делаем. Для актера любое делание происходит по отношению к чему-то. Актер не способен ничего сделать без мишени.

Мишень может быть реальной или воображаемой, конкретной или абстрактной, но первое нерушимое правило состоит в том, что мишень есть всегда, без единого исключения.

«Я предостерегаю Ромео».

«Я обманываю леди Капулетти».

«Я дразню Кормилицу».

«Я открываю окно».

«Я выхожу на балкон».

«Я ищу взглядом луну».

«Я вспоминаю мою семью».

Мишенью можем быть и мы сами, например:

«Я успокаиваю себя».

Актер ничего не способен сделать без мишени. Например, артист не может сыграть «Я умираю», потому что в этом случае нет мишени. В то же время актер может сыграть:

«Я приветствую смерть».

«Я борюсь со смертью».

«Я смеюсь над смертью».

«Я борюсь за свою жизнь».

Быть

Некоторые вещи невозможно сыграть. Актер не может сыграть безобъектный глагол. Важнейший пример: глагол «быть». Артист не может просто «быть». Ирина на сцене не может просто быть счастливой, быть грустной или быть разоренной, это не сыграть.

Все, что актер может сыграть, это глаголы, и, что еще важнее, каждый из этих глаголов должен зависеть от мишени. Мишень – это тот или иной объект, прямой или косвенный, который мы видим, ощущаем, в котором мы в определенной степени нуждаемся. Что именно является мишенью, может меняться бесконечно часто. Тут выбор огромный. Но без мишени актер ни на что не способен, так как именно мишень – источник всего живого в актере. Пока мы в сознании, наше внимание всегда занято чем-то, конкретной мишенью. Когда сознательный разум перестает быть занят чем-либо, в этот самый миг сознание покидает нас. А бессознательность актеру не сыграть.

Подстригание хризантем и викарий без штанов

Разбор почтенной «двойной оценки» прояснит нам природу мишени. «Оценить» на старом театральном жаргоне – значит «увидеть». «Двойная оценка» имеет место, когда вы ради комического эффекта дважды отыгрываете, как видите объект.

Пример: вы подстригаете хризантемы, и тут прибегает викарий.

Первый момент: «Доброе утро, викарий!» – вы смотрите на викария.

Второй момент: вы возвращаете взгляд на хризантемы.

Третий момент: все еще смотря на хризантемы, вы осознаете, что на викарии нет штанов.

Четвертый момент: вы вновь переводите потрясенный взгляд на викария.

В какой момент зрители взрываются смехом? Международное научное сообщество специалистов едино в этом вопросе: первый взрыв зрительского смеха происходит на третьем моменте. Именно на третьем моменте образ викария преломляется в видении актера. Давайте еще раз разберем вышеперечисленные четыре момента.

Первый момент: вы смотрите на викария, но на самом деле не видите его. Вместо этого вы представляете, что викарий, как всегда, респектабелен.

Второй момент: вы считаете, что завершили церемонию приветствия викария, и возвращаетесь к подрезанию хризантем.

Третий момент: перед глазами у вас вместо фальшивого образа всегда скромного викария встает истинный образ викария в полосатых трусах.

Четвертый момент: вы вновь смотрите на викария, желая убедиться, что его дрожащие волосатые коленки вам не померещились.

Вы ожидаете увидеть «обрюченного» викария и видите то, что должно было бы быть. Зрители в радостном предвкушении ждут, пока реальность вынудит вас увидеть мишень такой, какая она есть. Прямо на ваших глазах одна мишень трансформируется в другую, и зрители рыдают от хохота. И – самое важное – они смеются не потому, что вы изменили мишень. Они смеются потому, что мишень изменила вас.

2. Мишень всегда существует вовне и на измеримом расстоянии

Как мы уже убедились, глаза должны смотреть на что-нибудь, реальное или воображаемое. И импульс, и стимул, и энергия для того, чтобы сказать:

«Я ел яйца с беконом»,

или даже

«Я вообще не завтракаю»,

исходит от конкретных внешних образов, существующих вовне, а не внутри мозга. Глаза собеседника переключаются с одной мишени на другую не просто в поисках определенного воспоминания – в поисках конкретного местонахождения этого воспоминания. Место, где именно это воспоминание укрылось, где оно уже существует, так же важно, как и само воспоминание.

Что же происходит, если мишень, на первый взгляд, существует именно внутри мозга, сильная головная боль, например? Как обнаружить подобную мишень вовне?

На самом деле, что бы у нас ни болело, как бы глубоко ни таилась боль, между пациентом и болью всегда существует дистанция. Люди, страдающие от сильной боли, часто говорят, что ощущают себя совершенно отдельно от боли. Чем сильнее становится мигрень, тем быстрее мир сужается до двух обитателей – боли и страдальца. Боль может заполонить мозг, но существует она вне нашего сознания. Между нами и болью – принципиальное расстояние.

3. Мишень существует прежде, чем понадобится вам

Если вы продолжите беседу и спросите Ирину, как она планирует в следующем году отметить свой день рождения, произойдет нечто интересное. Взгляд Ирины опять-таки начнет скользить в попытке обнаружить нечто, а именно – ее планы на следующий год. В некотором смысле это довольно странно, ведь ее планы на следующий год еще не существуют. И тем не менее ее взгляд охотится на события будущего, словно они уже реальность. Логически рассуждая, Ирина прямо сейчас придумывает, как же она хочет провести свой следующий день рождения – на берегу моря или на шумной вечеринке, но этих событий еще нет в природе. И тем не менее Ирина ищет их взглядом, словно они уже существуют. Как будто ей остается только найти, обнаружить свои предпочтения на следующий год, вместо того чтобы придумывать нечто ранее не существовавшее.

Это очень важно для нас, так как – нам еще неоднократно предстоит в этом убедиться – обнаружить всегда полезнее, чем придумать.

Чувствовать и видеть

Слова «видеть» и «видение» далее широко используются в этой книге как метафора для всех чувств, из которых мы можем назвать лишь пять. Да, ослепление Глостера ужасает, но есть еще более прискорбная участь, чем принудительное ослепление. Это страшная судьба Эдипа – самоослепление. К сожалению, напасть не столь уж редкая; добровольное самоослепление является очень расхожей причиной зажима.

«Место для видения»

Когда Ирина зажимается, когда Ирина чувствует, что «не знает, что делает», это происходит потому, что она не видит мишень. Опасность этого огромна, так как мишень – единственный источник практической энергии для актера. Без пищи мы погибаем. Чтобы выжить, любое живое существо должно поглощать вовнутрь нечто, идущее извне. Актеры питаются тем, что видят во внешнем мире, оттуда они черпают энергию. Само слово «театр» произошло от греческого слова theatron, что значит «место для видения».

Вы спросите: но мы же «питаемся» как тем, что вовне, так и тем, что внутри? Может быть, это и верно, но это бесполезно. Ирине гораздо полезнее перенести максимум всего внутреннего – своих желаний, чувств, мыслей, мотиваций и так далее – во внешний мир и наделить всеми этими импульсами мишень. И тогда мишень придаст Ирине энергию, как батарея, которая дает нам электроэнергию, когда нужно.

Когда мы испытываем сильное чувство, психология подсказывает нам, что источник этого чувства должен помещаться внутри нас. Но для актера куда полезнее обратный принцип. Другими словами, Ирине полезнее считать, что именно мишень рождает в ней столь сильный отклик. Ирина уступает право контроля тому, что она видит. Актер отрекается от власти в пользу мишени.

Независимых внутренних ресурсов, не связанных с чем-либо внешним, не существует. Нет в нас внутренней динамо-машины, работающей независимо от окружающего мира. Мы не существуем сами по себе, мы существуем только в контексте того, что окружает нас. Актер может играть только в связи с внешним, в связи с мишенью.

4. Мишень всегда конкретна

Мишень не может быть чем-то обобщенным, она всегда конкретна. Даже если это нечто абстрактное, например будущее в случае «Я стараюсь не думать о будущем». В данном примере будущее хоть и абстрактно, но не обобщенно. Я стараюсь не думать о совершенно конкретных аспектах будущего.

Мы уже рассмотрели, что в примере «Я борюсь за жизнь» мишень – жизнь. Раненый солдат, когда борется за жизнь, видит очень конкретный образ того следующего мгновения жизни, которое ему так необходимо. Он борется не за обобщение. В его усилиях и борьбе нет ничего обобщенного. Следующий рывок, следующий шаг, следующий хрип рождается из образа следующего мгновения жизни, которое он видит и которое ему необходимо, – стоит ему суметь в этот раз прокашляться, или вдохнуть полные легкие воздуха, или преодолеть еще только один спазм боли, и тогда, возможно, все небезнадежно.

Каждый из нас видит разное, даже смотря на одну и ту же мишень. Розалинда видит совсем другого Орландо, нежели его завистливый брат Оливье. Конкретность мишени разнится для каждого из нас. Мы поговорим об этом поподробнее в главе 5.

Внешний мир всегда конкретен. То, что существует вовне нас – мишень, – неизменно конкретно.

5. Мишень все время меняется

Мы уже поняли, что Розалинде недостаточно просто любить Орландо. Она должна увидеть конкретного Орландо. Притом что этот конкретный Орландо будет все время меняться и становиться другим, не менее конкретным Орландо. Сначала Розалинда видит отчаянного молодого хвастуна, вызвавшего на поединок герцогского борца, затем – романтичного Давида, побеждающего Голиафа, затем – потерянного юношу. По ходу пьесы «Как вам это понравится» один конкретный Орландо будет снова и снова преображаться во множество других конкретных Орландо. И работа актрисы, играющей Розалинду, будет практически выполнена, если она попытается взаимодействовать со множеством этих разных Орландо. Как она ведет себя с ним – целует, сопротивляется, издевается, мучает, соблазняет, смущает, исцеляет? И дело не только в Орландо. Розалинде придется иметь дело со всеми бесконечно трансформирующимися мишенями окружающего ее мира. Простые пастухи превращаются в философов-невротиков, аристократы – в людей вне закона, ее собственное тело превращается в таинственный объект желания Орландо. Вселенная Розалинды и все мишени в этой вселенной не остаются неизменными, они все время преображаются. Увидев, как меняется мишень, актриса сможет раскрепоститься и сыграть Розалинду.

6. Мишень всегда активна

Мишень не только все время меняется, мишень еще и всегда активна. И что бы ни делала мишень, мне как артисту необходимо изменить ее действие. Розалинде, вместо того чтобы хотеть научить Орландо природе любви, полезнее видеть Орландо, который имеет слишком сентиментальное представление о любви, и пытаться изменить это представление. Вместо того чтобы хотеть задушить Дездемону, Отелло полезнее видеть жену, которая разрушает его жизнь, и пытаться помешать этому. Вместо того чтобы бросать вызов Гонерилье, Лиру полезнее видеть дочь, которая старается унизить его, и пытаться не допустить этого.

Внешняя мишень

Активная мишень находит для нас энергию во внешнем мире, от которой мы можем оттолкнуться, мы реагируем на эту энергию и живем ею; мишень становится внешним источником питания.

Вместо того чтобы вечно гадать: «Что я делаю?», полезнее спросить себя: «Что делает мишень?» Или еще лучше: «Что мишень заставляет делать меня?»

Первый вопрос крадет у мишени всю энергию и отдает ее в заложники местоимению «я». Стоит отметить, что «я», как правило, опасное для актера слово, лучше использовать его с осторожностью. Слово «меня» обычно куда более полезное.

Чем больше энергии артист сможет обнаружить в мишени, тем свободнее он будет на сцене. И наоборот, кража энергии у мишени парализует актера. Если Ирина попытается отобрать власть у мишени и забрать эту власть себе, дело для актрисы закончится зажимом.

Ирина может представить себе все, чего ее героиня добивается, все, чего Джульетта может хотеть от Ромео. Перечисление всего, чего Джульетта хочет от Ромео, и правда может помочь на начальном этапе репетиций. Но гораздо полезнее для Ирины раскрепостить свое воображение и увидеть то, что видит Джульетта. А что же видит Джульетта? Отца, которого нужно бояться, мать, которую нужно умиротворить, будущее, которого нужно избежать, и Ромео, которого нужно завоевать, приручить, поддержать, предостеречь, напугать, ободрить, обнаружить, открыть, отругать, защитить, подтолкнуть, возвысить, укорить, возбудить, охладить, соблазнить, отвергнуть и полюбить. Для Джульетты сцена играется не про нее и не про то, чего она хочет, а про множество разных Ромео, которых она видит и с которыми ей нужно справиться. Энергия Ирины идет не изнутри, не из какого-то центра внутренней сосредоточенности; энергия поступает извне, из окружающего мира, который видит Джульетта: ветерок, ласкающий ее щеку; замужество, которого она страшится; губы, которые она жаждет поцеловать. Мишень – это все.

Соответственно, актеру, играющему Ромео, следует играть сцену у балкона больше о Джульетте, чем о себе самом; а Ирине эту сцену следует играть больше о Ромео, чем о себе самой.

Во всех практических смыслах внутреннего источника энергии не существует. Вся энергия зарождается в мишени.

Больше, чем одна

Зрачки Ирины не должны быть приклеены к партнеру. Гуляя по длинному пляжу с друзьями, я споткнусь и упаду, если буду постоянно смотреть на них. Мы можем общаться друг с другом через то, что видим, через водоросли, чаек, полосу прибоя. Сообщая другу плохие новости, мы сосредоточиваемся на том, как помешиваем кофе, чтобы не смотреть ему в глаза. Значит ли это, что мы смотрим только на кофе? Нет. Значит ли это, что мы не видим кофе, а представляем себе перевернутое лицо собеседника? Нет. Мы видим и то и другое сразу. Нам незачем знать, как нам это удается. Все, что нам нужно знать, это что мишень есть всегда, хотя одномоментно мишеней может быть и несколько.

Отступление: эксперимент с гипнозом

Даже когда конкретная мишень нам неведома, наше воображение обеспечивает ее наличие. Воображению не нравятся обобщения и неизвестность. Даже когда мишени нет, мы ее выдумываем. Зигмунд Фрейд проводил эксперименты, когда загипнотизированных пациентов программировали по определенному сигналу щелкать себя по уху. Сеанс внушения завершался, подопытных будили, давали сигнал, и пациенты немедленно щелкали себя по уху, естественно, не имея понятия, почему. Фрейда поразил один факт: когда подопытных спрашивали, почему они щелкнули себя по уху, те всегда придумывали рациональное объяснение. Например: «Потому что у меня зачесалось ухо». Существует два возможных объяснения. Первое: мы скорее солжем, чем признаемся в иррациональном поступке. Второе (и более полезное для актера): мы настолько завязаны на наличие конкретной мишени, что… при отсутствии мишени мы выдумываем ее.

Чем мишень не является

Мишень – это не цель, не желание, не план, не причина, не намерение, не результат, не концентрация внимания, не мотив. Мотивы исходят от мишени. Мотив – это наше объяснение собственных действий. Почему мы поступаем так или иначе, может быть интересным, но бесконечное задавание вопроса «почему?» способно довести актера до нервного срыва. Почему Джульетта влюбляется в Ромео? А действительно, почему? Может ли кто-то из нас внятно объяснить причину, почему мы влюбляемся?

Если бы особо усердному другу пришло в голову просветить нас, почему мы влюбились, мы в первую очередь почувствовали бы, что друг относится к нам свысока. Актер не должен относиться к своему персонажу свысока, ни в коем случае. Объяснения «почему» дают нам иллюзию контроля. Дело в том, что если Ирине удалось исчерпывающе ответить на вышеприведенный вопрос, значит, она совершенно не понимает главного. Нам не дано до конца понять, почему мы поступаем так или иначе. Мы рассмотрим опасности «почему» позже.

Я не сосредоточиваюсь на мишени. Сосредоточиваться – обманчивое слово. Кажется, что оно имеет непосредственное отношение к мишени. Но сказать: «Я на чем-то сосредоточиваюсь» совсем не то же самое, что сказать: «Я что-то вижу». Тут полезно притормозить и осознать разницу. Мишень необходимо увидеть; сосредоточенность подразумевает, что я сам решаю, обращать мне внимание на мишень или нет. Мишень – хозяйка положения. Сосредоточенность делает ее прислугой. Да, актеру может казаться комфортнее самому выбирать, на чем сосредоточить внимание, вместо того чтобы реагировать на мишени. Выбирая, на чем сосредоточиться, актер чувствует, что больше контролирует ситуацию. Но подобный контроль – ненадежный друг, подобный контроль вновь загоняет Ирину внутрь самой себя. Решение, на чем сосредоточиться, скрывает от актера окружающий мир и все его живительные стимулы. Сосредоточенность заставляет актера генерировать внутреннюю энергию, а ее значительно полезнее обнаруживать во внешнем мире.

Прежде чем размышлять о контроле, давайте рассмотрим один нелегкий выбор.

Первый нелегкий выбор

Это первый из нелегких выборов, стоящих перед актером. Дилемма заключается в двух похожих, на первый взгляд, вещах, которые на самом деле исключают друг друга. Они так похожи, неужели нельзя на всякий пожарный выбрать и то и другое? Увы, нельзя. Чтобы заполучить одно, нужно отказаться от другого. Так в чем же заключается первая из наших прискорбных потерь?

Концентрация или внимание

Это первый нелегкий выбор: концентрация или внимание. Выбирать вам. Выбрать можно только что-то одно, в этом загвоздка.

Перед тем как сделать выбор, стоит подумать вот о чем. Внимание связывает нас с мишенью, концентрация отрезает нас от нее. Когда я сильно концентрируюсь на предмете или на другом человеке, происходит нечто странное. Я вижу объект все хуже и хуже и в конце концов вижу только собственное восприятие этого предмета или человека. Другими словами, концентрация загоняет меня внутрь себя. Концентрация притворяется, что она заботится о других. Это не так. Концентрация притворяется, что она связывает нас с внешним миром. Это не так. Мы выбираем концентрацию, а не внимание, потому что управляем ею. Внимание – совсем другое дело. Внимание нужно обнаружить и уделить его. Концентрацию мы самопроизводим километрами, поэтому нам кажется, что мы контролируем, на чем концентрироваться, а на чем нет. Именно поэтому концентрация, по сути, бесполезна. А внимание мы контролировать не можем – именно поэтому оно так полезно, но вместе с тем так пугающе. Но по-настоящему страшна может быть как раз концентрация. Концентрация чем-то похожа на дом ужасов в фильме «Дядя Сайлас»: сколько бы раз мы не пытались сбежать, каким-то таинственным образом мы снова оказываемся в пугающем доме.

Ирина не может создать ничего нового внутри себя. В ней нет никакого глубинного центра креативности, стимуляция которого могла бы сфабриковать решение всех ее проблем. Внутри себя Ирина не может конструировать чувства и генерировать мысли. Так что же она может? Все, что может сделать Ирина, это видеть объекты во внешнем мире и уделять им внимание.

«Видеть» и «смотреть»

Как это ни досадно, Ирина не может заставить себя уделять внимание, видеть. Как и все мы, она может только заставить себя НЕ видеть. Она может ослепить себя. При этом она, разумеется, может заставить себя смотреть. Но смотреть – совсем не то же самое, что видеть. Разница между видением и смотрением принципиальна для актера. «Смотрю» подразумевает, что я сам выбираю, на чем концентрироваться. «Вижу» значит, что я уделяю внимание чему-то, уже существующему. Я могу смотреть, не видя, – вспомним викария без штанов. «Видеть» означает предоставить тому, что я вижу, свободу и право удивить меня, оказаться не таким, как я предполагал.

Голод

Представьте, что вы голодны, а в доме нет еды. Неважно, сколько раз вы заглянете в холодильник: он пуст и пустым останется. Еду можно найти только во внешнем мире. Если не выйдете из дома, умрете с голоду независимо от того, сколько раз вы обшарите пустые полки холодильника. Для актера видеть – значит выйти из дома. Кажется, что дома безопасно, а на улицах страшно. Это заблуждение.

Дома небезопасно, безопасно только на улицах. Не уходите домой.

3. Страх

Итак, если мишень так важна, как же получается, что мы оказываемся отрезаны от нее? Ответ очень прост. От мишени нас отрезает страх. Страх отрезает нас от нашего единственного источника энергии; именно так страх истощает нас. В процессе репетиций основная масса энергии уходит на то, чтобы справиться с проявлениями страха; и страх всегда, без исключения, разрушителен. Чем активнее страх охотится в репетиционном помещении, тем больше страдает наша работа. Из-за страха становится трудно возражать. Страх – причина не только ссор, но и фальшивого консенсуса. А ведь на репетиции нужна здоровая рабочая атмосфера, чтобы каждый мог рисковать и ошибаться. Страх подрывает взаимное доверие, лишает нас уверенности в себе и парализует работу. А на репетициях нам необходимо чувствовать себя в безопасности, чтобы спектакль мог быть опасным.

Прежде чем Ирина сможет призвать себе на помощь правила мишени, ей сперва придется очень внимательно разобраться, в чем конкретно заключается воздействие на нее страха. Данная глава может показаться ненужным отступлением, но даже мишень не в силах помочь нам, пока мы не посмотрим в глаза проявлениям страха.

Так что же это за страх такой? Его сложно охарактеризовать, ведь он – амальгама бессчетного количества личностных переменчивых эмоций, он постоянно меняет форму, словно стая рыбок. Страх связан узами родства с сомнением и со стыдом. Как все ярлыки, само слово «страх» – это бессильное обобщение. Шекспира бесконечно интересовал этот феномен; некоторые из его величайших пьес описывают страх. Страх – это то, что мешает нам осуществить задуманное, именно страх тормозит и подталкивает Макбета, Троила и Гамлета.

Нельзя смешивать этот страх с тем чувством, которое охватит любого из нас, если в комнату ворвется безумец, размахивающий ружьем. Наш страх приходит в маске: одна из излюбленных его личин – надменность, еще одна – манерность. Иногда мы сознаем, что одержимы страхом, но чаще паразит невидим для носителя. Каждый раз, когда мы испытываем зажим, можно смело предполагать, что страх вдоволь насосался крови и прекрасно себя чувствует.

Тем не менее Ирине не стоит отчаиваться: актерский страх – это бумажный тигр, это волшебник из страны Оз, теряющий силы, стоит лишь разоблачить его. Легко сказать: «Не переживай!». Эта фраза вообще входит в пятерку самых контрпродуктивных советов. Но на самом деле переживать нет нужды. А как иначе, если переживания являются корнем нашей проблемы? Разумно будет принять некоторые меры предосторожности. Но переживания всегда неразумны.

Страх можно преодолеть. Но прежде всего нам нужно осознать наш страх и увидеть его. Гораздо лучше хладнокровно подготовиться к встрече со страхом, чем потом судорожно вырываться из его удушающей хватки. Только увидев страх, его можно осознать, диагностировать и победить. Нижеследующее может пригодиться.

Голод

Страх сродни дьяволу. Хорошая новость – он не существует, плохая новость – именно поэтому нам от него не избавиться. Дьявол мелькает на границах нашего периферийного зрения, этим он и силен. Он располовинивается и подмигивает нам слева и справа, не входя в зону нашего зрения полностью, но и не исчезая из нее целиком. Его самое страстное желание – развести вас с мишенью: «Не трудись на что-либо смотреть, – шепчет он. – Потому что мы все смотрим на тебя. Переживай только на свой счет. Переживай, потерпишь ли ты, актер, поражение. Сочтут ли тебя, актера, хорошим артистом или плохим? Покажешься ли ты талантливым? Красивым? Желанным? Или тебя снимут с роли? И унизят?»

Если дела идут настолько плохо, полезно вспомнить, что сказал в пустыне дьяволу Христос: «Встань позади меня, Сатана!» Сила дьявола в том, что он нам мерещится. Так что самое разумное – переместить его за спину. Только за нашей спиной нам его уже не рассмотреть, и тогда мы способны двигаться вперед. Дьявол, конечно, приложит все силы, чтобы вновь и вновь возникать на периферии нашего зрения. Мы пугаемся, что он захочет одним прыжком встать у нас на пути, но в этом и заключается его главный блеф. Если дьявол выпрыгнет на дорогу лицом к лицу с нами, он сразу исчезнет. Его власть в том, чтобы убедить нас: один взгляд на него, как на Медузу Горгону, парализует нас. Но нет, на самом деле стоит нам увидеть его ясно, и он повержен окончательно. Похожим образом нам никогда не удастся избавиться от страха. Можно только неустанно загонять его пинками нам за спину.

Расщепление времени

Все проблемы зажима разрешаются в «сейчас».

Страх не существует в «сейчас». Поэтому ему приходится изобретать ложные временные измерения и царить там. Страх расщепляет единственное реальное время, настоящее, на две фальшивые временные зоны. Одну половину он называет прошлым, а вторую половину – будущим. Выжить страх может только на этих двух территориях. Он правит в будущем под личиной тревоги и в прошлом – под личиной вины.

Страх обманом заставляет актеров бросить мишень в настоящем времени и бежать с ним в прошлое или в будущее. И в результате – зажим. Все актерские зажимы берут начало в прошлом и в будущем, хотя последствия зажима проявляются в настоящем. Очевидный пример – «страх белого листа». На самом деле артисты редко забывают текст, если живут настоящим. Но как только Ирине приходит мысль: «Господи! Кажется, я не помню, что я говорю дальше», – она начинает предсказывать будущее и покидает настоящее время. «Я забуду текст», – предупреждает будущее, а в реальности заставляет Ирину забыть текст сейчас.

Еще один классический рецепт катастрофы – мысль: «Последний кусок я сыграла ужасно, но следующий постараюсь сыграть хорошо!» Именно та секунда, когда я даю отставку настоящему, чтобы пофлиртовать с прошлым или с будущим, дает страху шанс. Страху не жить, если артист существует в настоящем.

Жить настоящим

Должен ли артист стараться существовать в настоящем? Ответ – нет. Дело в том, что стараться существовать в настоящем нам не удастся, ибо мы и так существуем в настоящем. Так что мы можем? Можем ли мы помочь делу двойными отрицаниями? Например, можем ли мы попытаться не уходить от настоящего? Сложность в том, что любое «попытаться-постараться» ведет актера к концентрации, поток внимания отключается, и вот мы уже отрезаны от мишени.

«Существовать в настоящем тяжело, а оставаться в настоящем еще тяжелее!» Эти два заблуждения навязывает нам страх.

На самом же деле мы и так существуем в настоящем, изменить этот факт нам никак не дано. Но мы можем представить, что мы покинули настоящее. И правда, мы научились так изощренно лгать себе, самовнушением убеждая себя, будто мы не в настоящем, что эту привычку трудно переломить. Но некоторые принципы могут нам в этом помочь. Первое: я уже живу настоящим, так что постараться жить настоящим я не могу. Когда я стараюсь заставить себя жить в настоящем времени, значит, страх блестяще применяет свои уловки. Постараться что-то сделать – значит сконцентрироваться, значит уйти с улиц домой. Страх часто использует именно этот трюк, заставляет нас усиленно стараться стать… тем, чем мы и так уже являемся. Представьте: вы пришли в гости, уселись удобно на диван, и тут вбегает хозяин дома и неожиданно начинает настаивать, чтобы вы присели. На ваше возражение: «Я и так уже сижу!» он просто орет: «А ты постарайся сидеть лучше и сильнее!» И вот если вы решите, что вменяем он, а не вы, и постараетесь выполнить его пожелание, попытаетесь «сидеть лучше и сильнее», потому что вы явно каким-то образом сидите недостаточно хорошо и сильно, и вот вы стараетесь и стараетесь… а хозяин раздражается и орет все больше и громче, то вся эта безумная сценка – именно то, что происходит, когда мы стараемся существовать в настоящем.

Мы сами запутываем себя до обморока, и тогда страху остается только победоносно утащить нас за пятки.

Часть лекарства от зажима – спокойно вспомнить, что вы и так существуете в настоящем и что никто и ничто не в силах выкрасть вас из настоящего. Даже лично вам не удастся вбежать с хлороформом в руках и утащить себя прочь. Худшее, что может произойти – вы сами ввергнете себя в заблуждение, убедив себя, что выпали из настоящего. Мы не можем усилием воли переместить себя в настоящее. Мы можем только совершить открытие, что мы существуем в настоящем. Это подарок, который никто не сможет у нас отнять или украсть. Только мы сами способны убедить себя в том, что мы его потеряли.

«Правил нет…»

У страха нет власти над мишенью, но он может убедить вас, что мишень вас покинула. Для этого ему необходимо заставить вас думать, что правила мишени не существуют, и вот он старается поочередно скрыть каждое правило.

1. Мишень есть всегда

Атака страха на первое правило проста и пагубна. «Мишеней не существует. Это ложь». Страх шепчет: «Ты один, совсем один. Тебе не на кого положиться, кроме себя».

2. Мишень существует вовне и на измеримом расстоянии

Расстояние полезно, оно необходимо нам, чтобы видеть. Если мы встанем на место мишени, мы никогда ее не увидим. Страху нужно скрыть второе правило, гласящее, что мишень всегда существует во внешнем мире и на измеримом расстоянии. Он подтачивает наше восприятие внешнего мира и расстояния, убеждая вас, будто воображение существует исключительно внутри нас. «Все, что я представляю, находится внутри меня. Мое воображение существует внутри меня. Все, что я воображаю, у меня в голове». Эта мрачная логика делает свое злое дело. И вот уже между вами и мишенью нет столь необходимого расстояния. Животворная дистанция исчезла, и вы впечатываетесь в окружающий мир, как человек, прижатый лицом к стене. Нет расстояния; нет возможности видеть.

3. Мишень существует прежде, чем понадобится вам

Страх также подрывает третье правило – что мишень уже существует. Страх умудряется одурачить вас, расщепляя время на две зеркальные параллели: так, пока едешь в лифте, видишь бесконечное количество отражений самого себя. Эти зеркала, прошлое и будущее, отвлекают вас настолько, что уже не разглядеть грустно машущую вам мишень. Затем страх звонит старым друзьям в правительстве: вина, долженствование и наказание помогут ему держать вас в узде. Он навьючивает вам на плечи ответственность и цепляет на шею оковы долга. «Только ты, – шепчут они все, – можешь придумать мишени; ничего не существует, открывать нечего. Ты обязан все придумать, все оживить энергией и все контролировать. Ты один в ответе абсолютно за все. Ты в ответе даже за то, чего не происходит. Ты всех подводишь. И почему ты такой ленивый/безмозглый/пустой/несообразительный/ бесталанный?» Нет более строгого моралиста, чем страх, и все моралисты не чужды страху.

4. Мишень всегда конкретна, и

5. Мишень все время меняется

Теперь страху нужно размыть четвертое правило, гласящее, что мишень всегда конкретна. То, чего мы боимся, действительно всегда кажется очень конкретным. Но это воображаемое несчастье лишь кажется ужасающе реальным. Настолько ужасающе, что мы даже не позволяем себе приблизиться и повнимательнее рассмотреть его. Итак, мы до ужаса боимся, что… – что? Стоит задать себе этот простой вопрос. Вопрос настолько очевиден, что, как правило, мы даже не даем себе времени ответить на него. Что же такое ужасное мы сотворим? Упадем со сцены? Плохо сыграем? Насколько я знаю, никто еще не умер только потому, что провалил роль. Страх, кажущийся пугающе реальным, вянет при ближайшем рассмотрении. Конечно, неприятно играть плохо. Но в то же время мы неизбежно зачастую играем плохо, с этим приходится смириться. Именно страх заставляет нас играть плохо. Страх плохо сыграть оказывается самоисполняющимся пророчеством. Таким же образом чувство вины всегда делает нас безответственными.

Страху, что все пойдет из рук вон плохо, нельзя позволить выйти из берегов. Неужели земной шар действительно взлетит на воздух, если я сыграю так себе? Найти в себе силы взглянуть в лицо опасениям – лучший способ уменьшить эти опасения. Страх всегда старается помешать нам пристально вглядеться в него или во что бы то ни было. В припадке паники полезно вспомнить простой способ успокоиться: просто уделить внимание окружающему миру. На самом деле, только внимание дарует покой.

Иначе мы, до ужаса страшась того, что можем увидеть, ни на что не обращаем внимания и обрекаем себя на хаос.

6. Мишень всегда активна

Финальным рывком, направленным на уничтожение любого движения, страх наступает на пятое и шестое правила мишени: что мишень всегда активна и переменчива. «Как бы не так! – шипит страх. – Мишень пассивна, неподвижна и неизменна!» Когда я жалуюсь, что мой партнер словно деревянный и никак не хочет играть сцену по живому, мы можем быть уверены, что страх жив-здоров и вовсю творит свое черное дело. «Я от него не получаю ничего взамен!»

Неподатливый партнер отнюдь не вдохновляет; но дело по-настоящему и всерьез плохо, если у меня хватает сил и времени отслеживать качество игры партнера. Полезно спросить себя: кто из нас двоих при этом не поддается на живую игру, уж не я ли?

Когда артист разочарован игрой партнера («Я не верю, что Джульетта любит меня достаточно, чтобы я мог сыграть эту сцену»), ему важно увидеть Джульетту, любящую его вполне достаточно. Дело актера – поверить в любовь Джульетты, не дело актрисы – убедить его в этой любви.

Схожим образом жалуясь: «Я слышу только собственный голос, и звучит он монотонно и скучно!», я могу не сомневаться, что страх вовсю занят саботажем. Естественно, если прислушиваться только к собственному голосу, то покажется, что он звучит странно. Голос – это инструмент для конструктивных действий, а не для обобщенного самовыражения. Чтобы как следует использовать слова, мне необходимо представить, что слышит и чего не слышит мой партнер. Я должен представить, какие смыслы доходят до него, а какие нет. Я должен быть занят только мишенью. Моя забота – мишень, и только она. Как только я начну прислушиваться к собственному голосу, я запутаю и того, к кому обращаюсь, и самого себя. Слова мои будут звучать фальшиво. И действительно, слова мои становятся фальшивыми, как только теряется связь между ними и мишенью. Самые умные слова звучат неразборчивой галиматьей, когда они оторваны от мишени. В реальной жизни такое сложно себе представить, потому что в реальной жизни, как правило, когда мы теряем мишень, у нас заканчиваются слова.

Опасность в том, что, репетируя, мы выучиваем наизусть большие куски текста, написанного кем-то другим. Но это не снимает с нас обязательств связывать эти слова с окружающим миром. Нам может казаться, что эти слова имеют какое-то значение сами по себе. Но даже самый блестящий текст совершенно непонятен, если не связан с внешним миром и отрезан от мишени. На самом деле, каждое слово должно быть вызвано к жизни окружающим миром. Любой текст звучит бессмыслицей, когда он отрезан от мишени. Возможно, это одна из причин, почему мы морщимся, слыша собственный голос, записанный на пленку.

Когда все вокруг кажется мертвым, это обман. Страх одурманил нас, и мы уже не видим подвижной и изменяющейся мишени.

Третий глаз

Страх расщепляет вас на две очередные иллюзорные половинки – вы и другой «вы», осуждающий. Вы делающий и вы смотрящий. Этот второй, следящий за вами «вы», безжалостный судья, он осуществляет непрерывный критический комментарий. «Как я играю?.. Правда?.. Да что ж такое… Неужели все так плохо?» И вам никуда не спрятаться и не скрыться от этого третьего глаза.

В результате вы ошибочно решаете, что вы сами и есть мишень, что в мире не существует ничего, кроме вашего третьего глаза. Он парит вовне вас и отвлекает от любой другой мишени. Кажется, что вы в полном одиночестве, в компании фальшивой мишени. И эта оторвавшаяся от тела часть вас парит над головами зрителей и, подмигивая, дразнит вас: «Кошмарно играешь», или, что случается реже: «Гениально, старик!». Вы становитесь лучшим другом самому себе, то есть единственным своим другом. «Кто еще мне нужен, если у меня есть я?» В этом страстном романе нет места третьему, и страх призывно улыбается вам.

Отступление: Нарцисс, Эхо и Медуза

Нарцисс и Медуза пострадали из-за третьего глаза. Боги наказали Нарцисса за то, что он все время любовался своим отражением в воде. Боги превратили его в цветок и приговорили вечно смотреться в сверкающие воды ручья. Но боги наказали Нарцисса не за то, что он проигнорировал любовь нимфы Эхо, и не за одержимость собственной красотой. Кстати, сумей Нарцисс поверить в свою истинную красоту, ему могло бы повезти куда больше.

За что же боги наказали Нарцисса? Проблема в том, что он увидел в воде что-то еще. Нарцисс поймал в воде свой взгляд, смотрящий на него. На самом деле Нарцисс увидел… как его глаза видят его. И как только он увидел, как он сам себя видит, живое действие видения превратилось в пагубное состояние. Нарцисс случайно наткнулся на способ ослепить себя: он злоупотребил даром видения, направив взгляд не на внешний мир, не на самого себя, а на сам процесс видения. Нарцисс сам парализовал свою способность видеть.

Медузу Горгону постигла похожая участь. Взор ее обращал жертву в камень. В щите Персея она узрела, как ее глаза видят. И смертельный взгляд Медузы поразил ее саму – она парализовала себя, а не Персея.

Артист допускает ровно ту же ошибку, считая, что его отношения с окружающим миром – это его собственность, внутреннее состояние. Способность видеть – это не мое ценное имущество, это жизненно необходимый ресурс, которым я делюсь со всем, что вижу. Теперь бедный Нарцисс мерзнет в садах всего мира каждый март. Всякий раз, чувствуя себя парализованными, нам полезно вспомнить его историю. Гораздо полезнее безоглядно заняться мишенью, чем заниматься собой.

Мифы про Эхо и Нарцисса придумали не как трогательные сюжеты для фресок. Любая история имеет тенденцию работать не совсем так, как мы того хотим, – эту тему мы еще рассмотрим чуть позже.

Второй нелегкий выбор: свобода или независимость

Пришло время обдумать второй нелегкий выбор: свобода или независимость. Выбирать вам. Можно выбрать или или, но не то и другое сразу, ибо одно неизменно уничтожает другое.

Свобода – все, а независимость – ничто. Независимость – порождение страха. Жажда независимости встречается часто. Мы не хотим зависеть от того, что может не оправдать наших надежд. Но отрицать всякую зависимость – безумие. Нам нужен окружающий мир. Нам нужны кислород, пища, стимулы. Нам нужны мишени. Свобода – это тайна. Как и существование в настоящем, свобода дается нам изначально. И как бы порабощены мы не были, внутри нас все же теплится искорка свободы, делающая нас людьми. Но, как ни странно, перспектива реальной свободы нередко страшит нас. Свобода, как и жизнь настоящим, кажется слишком огромной и удручающе ненадежной. «Моя свобода – это не моих рук дело. Следовательно, я не в силах ее контролировать. Но есть то, что я могу породить и, следовательно, могу контролировать, – оно никуда от меня не денется. Так что я изобрету искусственную свободу, назову ее «независимость» и посажу на цепь. И она станет слушаться меня во всем».

Доктор Франкенштейн тоже так думал…

Нужда и ненависть

Многие актерские проблемы обусловлены элементарным парадоксом: мы ненавидим то, в чем больше всего нуждаемся. Самое полезное дается нам изначально; но мы боимся, что родник иссякнет. Именно поэтому мы отвергаем эти дары и изобретаем суррогат. Эти менее ценные копии по крайней мере наши, мы их сами сотворили. Мое собственное создание не посмеет бросить меня в беде или причинить мне вред… или посмеет?

Не спорю, реальность в ответе за многое, так что мы стараемся проводить в ней как можно меньше времени. Мы не в силах контролировать реальность, но мы можем контролировать собственные фантазии. Правда, наши фантазии не существуют, то есть на самом деле мы ничего не контролируем. Но иллюзия контроля крайне ободряет. И за это ободрение мы платим поистине невообразимую цену.

4. Спасение

Эти новости не радуют. Так что же может попытаться сделать напуганный артист? К сожалению, часть проблемы заключается именно в «попытаться сделать». «Попытаться» ведет к концентрации и к… «Я не знаю, что я делаю». Нам придется расширить круг мыслей – по вине страха мы слепо носимся по кругу, все меньше замечая окружающий мир.

Правила мишени остаются в силе, как бы вы ни старались их нарушить. Правила существуют для вас, а не вы для правил. Вы можете игнорировать их, но вы не способны их изменить. Правила вне вашего контроля; и именно потому, что правила существуют отдельно от вас, вовне вас и не подчиняются вам, именно поэтому они могут помочь.

Они приходят к вам на помощь.

Правила неразделимы, но в состоянии паники зажима полезно вспомнить их по порядку, чтобы отделить одно опасение от множества других.

1. Мишень есть всегда

Чем это поможет вам, когда вы зажаты? Ну, это значит, что одиночество вам не грозит, как бы вы ни старались его достичь. Даже если вы бросите мишень, она не бросит вас. Вокруг множество мишеней, нужно их только увидеть. Вы не в силах уничтожить мишень, как вы не в силах разрушить окружающий мир.

2. Мишень существует вовне и на измеримом расстоянии

Между вами и мишенью есть измеримое расстояние. Вы не можете слиться с мишенью. Вы существуете отдельно. Вам не удастся обрести мишень внутри себя. Это правило нам не очень нравится, у него горьковатый привкус, но лекарство помогает, особенно когда внутри у нас только тьма и хаос. Пространство и время существуют. Страху их не уничтожить. Страх настаивает, будто пространство и время – наши враги, на самом же деле они бывают врагами только наших персонажей: Ромео и Джульетта панически боятся разлуки и жаждут полного, невозможного единения.

Плохие новости и хорошие новости

Это первый пример полезного принципа: плохие новости для персонажа – всегда хорошие новости для артиста, его играющего.

Джульетту и Ромео разделяет расстояние в пространстве. Прощаясь с Ромео, Джульетта хочет прижаться к нему. И для Ирины неразрушимое расстояние между Ромео и Джульеттой исключительно полезно. Ирине есть чем заняться – тянуться к нему, не дать новому возлюбленному уйти. Это непреодолимое расстояние – враг Джульетты, но друг Ирины. Да, Джульетта хочет, чтобы этого расстояния не было. Джульетта хочет соединиться с Ромео, но не может, и мешает ей в этом не только балкон. Ромео – другой, он существует отдельно и, следовательно, вне ее контроля. Джульетта тянется к Ромео, пытается преодолеть разрыв между их телами и рассудками. Ее попытки безуспешны; Джульетте всегда будет не дотянуться до желаемого. Разочарование Джульетты – надежда Ирины. Для Ирины, наоборот, это расстояние – самые прекрасные новости, то самое необходимое пространство, которое Джульетта всегда будет стараться преодолеть и всегда безуспешно. Это животворное расстояние гарантирует Ирине, что Джульетта может прилагать все усилия сократить его, и Ирина может быть уверена, что Джульетте никогда не удастся осуществить задуманное.

Это животворное расстояние обеспечивает артиста препятствием, которое необходимо преодолеть. Без препятствий нет поиска. Отсутствие поиска – смерть. В каждом живом моменте присутствует элемент поиска. Ирина может положиться на нерушимое правило: есть я и есть другой человек, и между нами двумя есть измеримое, постоянно меняющееся и все же неистребимое расстояние.

Полезно осмыслить следующий принцип: артисту никогда не добиться того, чего хочет персонаж, потому что персонажу самому никогда не добиться того, чего он хочет. Другими словами, Ирина может сыграть сцену на все сто, и все равно останется то, в чем Джульетта нуждается, и расстояние, которое Джульетте по-прежнему мешает. Джульетта никогда не получит всего, чего хочет. Джульетта никогда не добьется желаемого, никогда не достигнет конца пути. Неудовлетворенность и разлука – враги персонажа, но всегда друзья актера.

Точка в пространстве и путь

Мироздание разделяет нас, как бы мы ни пытались соединиться. Мы не слиты воедино, и нам никогда этого не достичь. Страх часто заставляет нас верить, что мы существуем нераздельно. Необходимо всегда помнить, что между нами и мишенью есть конкретное расстояние, и оно никуда не денется. Пространство обеспечивает расстояние, спасительное расстояние. Ибо как только возникает расстояние, возникает и возможность пути.

А даже у самого примитивного пути есть две точки – начало и конец, я и то место, куда я могу дойти. Слияние парализует; расстояние дает движение.

Подобно тому, как Бог в Книге Бытия разделил бездну на ночь и день, мы должны расколоть пугающую пустоту на две точки. Где есть две точки, там возможен путь, и представить, что мы держим путь из одной точки в другую, несложно. Как только мы получаем возможность двигаться, мы также получаем возможность дышать.

Вера в конкретное расстояние помогает побороть два самых главных симптома страха. «Я не могу дышать» и «Я не могу двигаться» – близнецы, порожденные страхом, и они бодро продолжают семейный бизнес, генерируя дополнительный страх. Страх продает франшизу на постройку маленьких заводиков по самовоспроизводству; страх действует как ретровирус, запутывая клетки-защитники и принуждая их вести себя как клетки-разрушители.

3. Мишень существует прежде, чем понадобится вам

Мы не способны создавать мишени. Мишень уже существует. Когда мы чувствуем, что запутались, мишень нужно только обнаружить. Как мы уже поняли, это не значит, что мишень существует в прошлом. В прошлом не существует ничего, потому что прошлое не существует. Это хорошие новости – мишень наготове, она ждет, чтобы вы ее увидели. Вот она, на поверхности, а не где-то на глубине пятисот метров, где только умные люди сумеют ее откопать.

Когда меня спрашивают, что бы я хотел съесть завтра, мой взгляд сосредоточивается на какой-то одной точке, потом переключается на другую и так далее, пытаясь обнаружить нечто уже существующее. Мне нужно только найти это нечто. Мне нужно обнаружить завтрашнюю пиццу с пивом в «там и сейчас». Мне нужно увидеть то, что уже существует. То, что я вижу, уже существует, это не вопрос придумывания. Я не могу ни создать, ни выдумать мишень; мне необходимо ее обнаружить.

4. Мишень всегда конкретна

Страх размывает границы того, что мы видим. Страх скрадывает различия между предметами. Страх намекает, что не стоит слишком пристально разглядывать окружающий мир – еще увидишь какой-нибудь ужас. Естественно, это ложь. Страх заставляет нас бояться увидеть что-то конкретное, так как конкретика ослабляет его. Теперь мы знаем, что нужно искать нечто конкретное.

Когда то, что пугает, имеет размытые очертания, нужно набраться храбрости и всмотреться в это неясное пятно. Как ни странно, мы поймем, что пугающий образ не становится отчетливее. Чем больше мы его изучаем, тем туманнее он кажется – он не хочет, чтобы его рассматривали и анализировали. Стоит нам решиться повнимательнее вглядеться в этот образ, и он рассыплется у нас в руках, как глиняная маска.

5. Мишень все время меняется, и

6. Мишень всегда активна

Как мы уже поняли, мишень должна постоянно меняться и мишень должна быть постоянно активной. Неизменные и неподвижные вещи мертвы. Нечто неподвижное не может быть мишенью. Итак, зажатому артисту нужно найти нечто

конкретное,

подвижное,

вовне нас,

меняющееся,

активное,

ожидающее, чтобы мы его обнаружили, нуждающееся в том, чтобы мы его изменили.

Это поможет Ирине сузить сферу поиска. Теперь она знает, что ее не интересует нечто

общее,

неподвижное,

внутреннее, постоянное, пассивное, ожидающее, чтобы мы его создали, неизменное,

– а страх заставляет ее искать именно это.

Но что случится, если мишень вдруг исчезнет? Что, если мишень оставит меня в лапах страха? Что будет, если все шесть правил не сработают? Страх заставил конкретное казаться общим, заморозил движение, сплавил расстояние, время и пространство в одно новое и пугающее вещество. И, что пугает нас еще больше, страх расщепил спасительное настоящее на лживые половинки, на прошлое и будущее. Что же мне делать?

Ну, иногда полезно позаимствовать стратегию врага. Страх морочит нас парными иллюзиями, а вы чем хуже? Сначала найдите мишень, «ночь», или «будущее», или Ромео (в припадке паники сгодится все подряд) и затем расщепляйте мишень надвое. Это и есть «ставки».

5. Ставки

Ставки предлагают артисту самое надежное спасение от зажима. Артист должен сначала увидеть мишень и затем, прежде чем она исчезнет, расщепить ее на две части.

Как мы уже убедились, в каждом моменте жизни есть элемент поиска. Каждое живое существо в каждый момент жизни оказывается в ситуации, которая может либо улучшиться, либо ухудшиться. Это улучшение или ухудшение может быть неуловимо микроскопическим, но всегда существует какой-то процент возможного улучшения или ухудшения. Единственное, в чем мы можем быть уверены: жизнь переменчива.

Вот и Джульетта оказывается в ситуации, которой непременно суждено измениться. Даже если Джульетта, предположим, решит отказаться от Ромео и навечно останется мечтать на балконе родительского дома, она поймет, что все равно ее мир уже не будет прежним. Во-первых, она состарится. Даже если она предпочтет убить надежду и навсегда остаться маленькой девочкой, ей не перебороть общей логики мироздания.

У вас, у меня, у самой маленькой амебы и у Джульетты всегда есть в жизни то, что можно потерять или приобрести. И все, что мы говорим и делаем, направлено на улучшение ситуации и на предотвращение ее ухудшения. Эти задачи и движут актером.

Чем пристальнее мы изучаем мишень, тем яснее видно, что она распадается. Распадается на две равные половины. Мишень распадается на лучший возможный вариант развития событий и на худший возможный вариант развития событий. Ромео распадается на Ромео, которого Джульетта хочет видеть, и на Ромео, которого Джульетта видеть не хочет. Его слова распадаются на слова, которые она хочет слышать, и слова, которых она слышать не хочет. Джульетта, как и все мы, живет в двойственной вселенной: у нее двоится в глазах. Она видит Ромео, который ее понимает, и также видит Ромео, который не может ее понять, сильного Ромео и слабого Ромео.

Ставки так важны, что у них есть собственное двойное правило.

Это нерушимое двойное правило гласит:

1. В каждый момент жизни есть то, что я могу выиграть, и то, что я могу проиграть, и

2. То, что я могу выиграть, равно тому, что я могу проиграть

Пара и единица

Ирине недостаточно признать, что ситуация важна для Джульетты. Недостаточно осознать, что жизнь Джульетты зависит от того, как она поступит. Ирине необходимо увидеть, что стоит на кону. И это совсем другая история. Ставки не бывают смутными или неопределенными; ставки конкретны и всегда существуют совершенно равнозначными парами. Понятие «пара» гораздо полезнее для запутавшегося артиста, чем «единица». Например, когда Ирина задается вопросом: «Что здесь стоит на кону?» и сама себе отвечает: «Я хочу убежать с Ромео», это пример сведения происходящего к единице. Ирина бессознательно не принимает во внимание отрицательный вариант развития событий. Это может показаться придиркой. Но упрощение ситуации и сведение ее к единице только запутает Ирину в дальнейшем. Да, артиста зачастую раздражает и расстраивает необходимость провести раскопки, чтобы обнаружить эту пару, положительный и отрицательный вариант возможного развития событий, но именно благодаря трению этих двух вариантов друг о друга артист загорается и играет.

Ставки не могут быть просто в том, что

«я убегу из дому с Ромео».

Ставки заключаются в том, что

«я убегу из дому с Ромео,

и я не убегу из дому с Ромео».

Налицо и положительный и отрицательный варианты, и надежда, и страх, и плюс, и минус.

Кстати, чем спрашивать: «Что здесь стоит на кону?», полезнее спросить: «Что я хочу приобрести и что я боюсь потерять?»

«Кормилица защитит меня,

и Кормилица предаст меня».

«Все закончится хорошо,

и Все закончится катастрофой».

«Если я покажу, как он мне нравится, Ромео это привлечет ко мне,

и Моя открытость оттолкнет Ромео».

Еще полезнее для Ирины постараться увидеть происходящее глазами Джульетты:

«Я вижу Ромео, который хочет убежать со мной,

и Я вижу Ромео, который не хочет убежать со мной».

«Я вижу Ромео, с которым мне хочется убежать,

и Я вижу Ромео, с которым мне не хочется убежать».

«Я вижу будущее с Ромео

и Я не вижу будущего с Ромео».

Артисты часто испытывают паралич, потому что ищут единицу. Поиск волшебной единицы – напрасные хлопоты; единицы, которая решит все проблемы, просто не существует. Жизнь происходит противоположными парами. Попытки все упростить, подворовать и свести к единице только усиливают зажим. Правило пар так же просто, как ездить на велосипеде, и его так же сложно объяснить словами, как езду на велосипеде.

Это легче почувствовать на примере. Нет ночи без дня. Нет чести без стыда. Признание в любви пугающе, ибо возможное счастье разделенной любви имеет точное зеркальное отражение – возможный ужас быть отвергнутой. Для одних эта идея прозвучит очевидно и элементарно, другим покажется извращенной византийской казуистикой. Но мы и не занимаемся духовными откровениями или высшими истинами. Главное, чтобы эта идея помогла артисту двигаться вперед.

Боль

Почему же мы инстинктивно сопротивляемся, не желая смотреть на мир через призму «пар»? Есть очень простой ответ. Нам не нравится испытывать боль. Нам не нравится испытывать боль телесную. И нам не нравится испытывать боль психологическую. А пары ведут нас к боли. Например, нам свойственно видеть хорошее в людях, которые нам нравятся, и видеть плохое в людях, которые нам не нравятся. Такая картина мира для нас комфортнее. Это неправдивая картина мира. Но она не такая болезненная. А мы готовы дорого платить за комфорт.

Нам больно видеть и признавать, что люди, которых мы любим, способны на дурные поступки, и что люди, которых мы ненавидим, способны на добрые поступки. Но, чтобы приблизиться к Джульетте, нам нужно приблизиться не только к ее радости, но и к ее боли.

Есть некая грустная ирония в том, что очень часто зажим – результат того, что артист прекрасно осознает: ставки недостаточно высоки. И тогда артист начинает «наигрывать» более высокие ставки. Когда Ирина чувствует, что ее игра недостаточно волнует, завораживает, впечатляет, она старается сделать свои слова и действия более волнующими, завораживающими и впечатляющими. И часто артисту кажется, что лучший способ добиться этого – отключиться от внешнего мира и как следует нажать на газ.

В итоге и возникает «жим» – зрителям кажется, что артист кричит. Но этот крик ничем не подкреплен. «Жим» может выражаться и в негромком говорении, но звучит оно так же неоправданно, как крик без причины, и так же режет слух. Актер играет все более натужно и общо, актер чувствует, что ставки по-прежнему недостаточно высоки, и актер «жмет» еще сильнее. Несчастье, одним словом.

Так что на самом деле актер не может сыграть ставки, если относиться к ставкам как к чему-то самопроизведенному. Вместо этого актеру необходимо увидеть эту такую важную пару: то, что можно потерять, и то, что можно приобрести. Помните, что при использовании выражения «ставки» речь не идет о состоянии. Ставки – всегда два разнонаправленных варианта развития ситуации. Всегда есть то, что можно потерять, и то, что можно приобрести.

Даже заголовок данной главы потенциально неточен. Само выражение «ставки» – неверный друг, оно может заставить нас думать, что ставки – это что-то одно.

Стакан воды

Представим, что мы каким-то волшебным образом можем предложить один и тот же стакан воды миллионеру, скучающему в ресторане, и легионеру, ползущему по пустыне. Просто сказать, что стакан воды менее важен для одного героя, чем для другого, хоть и верно, но бесполезно для артиста. В этом случае раздвоенные ставки сливаются в размытую единицу.

Как артисту превратить парализующую единицу в динамичную пару? Ну, ставки легионера могут быть: «Прольется вода из стакана или нет?» или «Украдет кто-нибудь мою воду или нет?» Действия этого персонажа будут зависеть от увиденных им ставок. Кто этот персонаж, также будет зависеть от увиденных им ставок.

Для миллионера ставки в стакане воды, скорее всего, невелики. Он заметит воду, если испытывает легкую жажду или если хочет как следует распробовать вино «Шато Марго»: «Освежит вода мне небо или нет?». Возможно, для него ставки невысоки, но раз миллионер замечает воду, значит, ему есть что приобретать или терять, пусть даже очень немного.

Логика подсказывает, и ученые подтвердят, что молекулярная структура воды не меняется. Но с точки зрения артиста содержимое стакана все-таки изменится. Легионер и миллионер на самом деле видят два разных стакана воды.

Актерское мастерство – это не вопрос того, как мы видим; это вопрос того, что мы видим. Для артиста мы то, что мы видим.

Как-то раз на репетиции…

Представьте, что мы репетируем «Макбета» и наконец после полных отчаяния дней работы без вдохновения вдруг прорывается живая жизнь, сцена дышит властью и опасностью, все в репетиционном зале заворожены: вот Макбет видит ужасающий призрак, у всех присутствующих мурашки бегут по коже, и Макбет восклицает: «…Что я говорю дальше?».

Ставки летят вверх; на один краткий миг создается ощущение реальной жизни, реальной опасности, и все потому, что актер забыл реплику. Этот ложный пафос заставляет задуматься: как могут ставки на репетиции быть выше ставок при заговоре убить главу государства? Это абсурдно, и мы смеемся не только потому, что ставки на репетиции смехотворно непропорциональны, но и потому, что ставки заговорщика-убийцы точно так же непропорциональны, просто в обратную сторону. Подобные моменты явно показывают, насколько мы далеки от нужного уровня ставок. Мы обманываем себя, что играем с высокими ставками, когда даже близко не подходим к истинной остроте ситуации.

Передай проблему

Как слишком хорошо знает Ирина, паника заставляет ее ставки взлетать до небес. Но, как мы увидим, Ирина может понизить свои ставки, повысив ставки Джульетты. И то, и другое актрисе на руку. Как же актеру перекинуть повысившиеся ставки на персонажа? Подумаем о нашей троице: о Ромео, Джульетте… и об Ирине. Двое вымышленных персонажей и один реально существующий человек. Каковы ставки каждого из них? Для Джульетты ставки в основном заключены в Ромео, для Ромео большинство ставок заключено в Джульетте. Ответит ли незнакомая красавица ему взаимностью или обречет на жизнь, полную неизбывного отчаяния?

В то же время для Ирины ставки тоже высоки, но по совсем другой причине. Когда Ирина ощущает зажим, ей кажется, что ее ставки заключены в ее игре. Другими словами, вместо того чтобы увидеть, что может потерять или приобрести Джульетта, Ирина прогибается под гнетом того, что может приобрести или потерять она сама. Например, хорошо она сыграет или плохо, выставит себя идиоткой или нет? Опять мы видим, что явное различие между актером и персонажем только кажется явным. Эти различия слишком легко стираются. Необходимо разграничить и аккуратно разделить ставки Ирины и ставки Джульетты. Ставки Ирины и ставки Джульетты очень различны. Как же Ирине занизить собственные ставки и повысить ставки Джульетты?

Путешествие сквозь

Во-первых, актеру нужно перенести ставки из того, что видит актер, в то, что видит его персонаж.

Ставки Джульетты не живут внутри Джульетты. Ставки Джульетты заключаются в том, что она видит. Ирине нужно пропутешествовать сквозь Джульетту, чтобы увидеть окружающий мир таким, каким его видит Джульетта.

Ирине не переродиться в Джульетту. Вместо этого Ирине необходимо сквозь призму Джульетты увидеть то, что для Джульетты важно.

А важен для Джульетты Ромео. Так что Ирине нужно смотреть сквозь Джульетту, чтобы увидеть, какие ставки видит в Ромео Джульетта. Ирина должна прекратить интроспекцию образа Джульетты, ибо все, что Ирина может увидеть в Джульетте, – это какие ставки видит в Джульетте она сама, актриса! Ирине нужно не зацикливаться на персонаже, а видеть сквозь персонажа. Взгляд актрисы должен проходить сквозь героиню, словно героиня прозрачна. Словно героиня – маска.

Артист видит глазами персонажа. Только тогда, когда артист видит, что стоит на кону для персонажа, персонаж оживает.

Отступление: неравные ставки?

Правило пар гласит, что в каждый момент жизни есть что терять и что приобретать. Страху с этим ничего не поделать. Это правило нерушимо.

Невозможно доказать, что то, что мы можем потерять, равно тому, что мы можем приобрести. Но на эту тему полезно подумать. Подобная симметрия в практическом смысле – основа вселенной артиста. Нас не должно волновать, что точного антонима – полной противоположности – нам не найти. Идея симметрии достаточно сильна, хоть и недостижима в идеале. Эксперименты доказывают, что симметрия лежит в основе представления младенца о красоте, но реальные лица не бывают идеально симметричными.

Иногда ставки кажутся неравными. Кевин приглашает Дермота на скачки. Будет ли Дермот ставить? Дермоту приглянулась заскучавшая лошадка по кличке Черепашка, ставка на которую сто к одному. Дермот ставит на нее десять фунтов, в случае победы он выиграет тысячу. На вопрос Кевина: «Как настроение?», Дермот, впервые поставивший на лошадь, отвечает: «Я бы страшно хотел выиграть тысячу и не сильно расстроюсь, проиграв десятку». Не значит ли это, что приобрести Дермот может куда больше, чем потерять?

Нет, не значит. Симметрия на самом деле никуда не исчезла: положительный результат, радость тысячного выигрыша, разбавлен маловероятностью такого исхода, огорчение же от проигрыша смягчено небольшим размером суммы. Оба возможных варианта развития событий равновелики.

Ирине нужно поверить, что идеальная симметрия существует как данность, а затем уже заняться поисками этой симметрии. Одно из главных условий любого научного исследования – не начинать с вывода. Но мы не ученые. Расщепление целого на две половины высвобождает энергию для артиста, как в ядерной физике.

Отступление: ставки растут

Мы также можем заметить, что наше внимание невольно переключается на ту ситуацию, ставки в которой для нас выше. Ставки предполагают тревогу и надежду, причем в равной степени: «Посмотрит на меня сегодня девушка в библиотеке? Или не посмотрит? А меня это волнует?»

Если меня это не волнует, я переключу внимание на что-нибудь более интересное. Но из этого правила есть исключение. Иногда происходит обратное, и мы бежим от реальности, потому что ставки невыносимо высоки. Когда ставки болезненно высоки, мы переводим взгляд с реального мира на воображаемый, в котором воображаемые ставки заменяют реальные, где нам комфортнее жить. В этом иллюзорном мире власть и контроль в наших руках. Рассмотрим пример: отец старательно моет посуду, вместо того чтобы посмотреть правде в глаза и признать, что его сын – наркоман. Отец убедил себя, что самое главное сейчас – как следует отмыть сковородку, пока сын сидит и одурманенно пялится на чашку кофе. Отец старается заменить один набор ставок другим. Ототрется ли последнее пятнышко мясного соуса или нет? Даже отцу, существующему в отрицании реальных ставок, приходится в своей параллельной вселенной создавать еще один набор ставок.

Одна из главных причин, почему мы ходим в театр, – посмотреть, как герои сталкиваются с ситуациями невыносимо высоких ставок. Театр позволяет нам испытать крайние эмоции в условиях защищенности. Нам не нравятся болезненно высокие ставки в нашем личном мире, но мы покупаем билеты, чтобы посмотреть, как другие справляются с этими полярными эмоциями. В безопасности среди других зрителей, застрахованные условностью театрального вымысла, мы наблюдаем за тем, что сами не рискнули бы пережить.

Мишень – это не то, как мы видим. Мишень – это то, что мы видим. Мишень расщепленная – это ставки. В каждый момент жизни на кону должно стоять что-то, что можно потерять или приобрести.

6. «Я не знаю, чего я хочу»

Вторая паучья лапа неразрывно связана с первой. «Чего я хочу» берет начало в мишени. Прежде чем захотеть что-либо, мне нужно это что-либо увидеть. Хотение берет начало в том, что мы видим. То, чего хочет Джульетта, берет начало в том, что она видит. Важно увидеть то, что видит Джульетта. Решить, чего хочет Джульетта – значит проскочить жизненно важный этап видения. Разбираться, чего хочет мой персонаж, и видеть то, что видит мой персонаж, – совсем не одно и то же. И эта разница полезна для артиста.

Как мы уже убедились, Ирине нужно играть, словно она находится внутри Джульетты и смотрит на мир сквозь нее. Можно сказать, что анализ «чего хочет Джульетта» – дело близких друзей Джульетты или того, кто пишет об этом персонаже научную статью. Это не имеет отношения к тому, как Джульетта воспринимает мир. Изнутри Джульетты мир кажется совсем другим. И Ирина играет роль, то есть глядит на мир глазами Джульетты. Ирина – актриса. Не ее цель – прочитать лекцию об образе Джульетты. Ее цель – испытать то, что испытывает Джульетта. Ирине необходимо видеть то, что в текущий момент времени видит Джульетта, забыв про все, чего не знает Джульетта.

В любом случае, «хотеть» – слово для артиста не всегда полезное. Вопрос «чего я хочу?» предполагает, что я сам решающего я хочу, то есть что я могу контролировать свои желания. Гораздо полезнее осмыслить слово «хотеть» в его архаичном значении, когда-то в староанглийском это значило «не иметь», «нуждаться». Слово «нужно» помогает артисту куда больше:

Ирина может играть, что хочет поцеловать Ромео,

или

может увидеть губы, которые ей нужно поцеловать.

Актрисе больше поможет второй вариант.

Как мы убедились, с точки зрения артиста, желание берет начало в мишени, а не в воле персонажа.

Многим персонажам кажется, что у них нет выбора, хотя сторонний наблюдатель отлично видит, что выбор у персонажа есть:

Розалинда видит Орландо, которого нужно научить любить.

Беатриче видит Бенедикта, которого нужно игнорировать.

Отелло видит Дездемону, которую нужно задушить.

Чего я хочу и что мне нужно

«Нужно» подчеркивает, что у мишени есть нечто, без чего нам не обойтись, а «хочу» подразумевает, что мы можем как начать, так и перестать хотеть усилием воли. «Хочу» я могу включить и выключить, как лампочку, «нужно» включает и выключает меня, когда захочет. «Нужно» полезно, так как напоминает нам, что мы не контролируем свои чувства. Если я прошу чашку кофе, нужды в этом действии немного. Но все же она есть. Может быть, мне нужен кофе, чтобы успокоить нервы, облегчить похмелье или убить время, чтобы заняться хоть чем-нибудь, потому что где-то глубоко внутри я боюсь остаться вообще без действия. Простое желание выпить кофе часто скрывает более интересный набор нужд. Обычно мы предпочитаем хотеть, а не нуждаться, потому что желание, если его отвергают, не так унизительно. Если мы хотим чего-то и не получаем, мы не так остро ощущаем стыд, как в том случае, когда мы нуждаемся в чем-то и испытываем унижение, не получив необходимое. Нужда считает, что ее лицо уродливо, и надевает маску желания.

В любом действии всегда есть процент нужды. Вместо того чтобы просто хотеть подышать свежим воздухом на балконе, Джульетте, предположим, нужен глоток свежего воздуха, или ей нужно отдохнуть от кормилицы, или нужно укрыться от шума прибирающихся слуг. Когда Джульетта просит Ромео не клясться «луной непостоянной», ей это отчаянно нужно. Ей нужно, чтобы Ромео оказался постоянным, взрослым и заботливым. Джульетта так много ставит на Ромео, что уже недостаточно сказать: она просто хочет, чтобы Ромео оказался таким; от этого зависит ее будущее. То, что Джульетте нужно, гораздо сильнее, чем «хочу».

Главная опасность вопроса «Чего я хочу?» – принижение значимости мишени. Вопрос подразумевает, что я могу создавать желание и контролировать его из центра управления желаниями.

«Чего хочет Джульетта?» звучит как вопрос, связанный с внутренними ощущениями Джульетты. Но так кажется только тому, кто смотрит на Джульетту со стороны. Стороннему наблюдателю очевидно, что Джульетта вольна сама выбирать, как решить свою судьбу, начиная с первой встречи с Ромео и заканчивая последними минутами в гробнице. Но Джульетте наверняка кажется, что во всем так распорядилась за нее судьба. Она любит Ромео, где тут место выбору? Джульетте кажется, что выбора у нее нет совсем.

Отступление: выбор

Когда мы называем кого-то очаровательным или неотразимым, мы замалчиваем один факт: мы сделали выбор очароваться этим человеком, не отражать его воздействие на нас. Мы часто слышим: красота в глазах смотрящего. Почему же нам необходимы постоянные напоминания об этом? Потому что в реальной жизни мы все время забываем про этот принцип. Даже в старых любимых песнях («Ты заставила меня тебя полюбить» или «Я не мог иначе») места для выбора нет как нет.

Но вот что странно: обсуждая знакомых или персонажей, мы часто спрашиваем, почему человек выбрал кого-то или что-то. И с легкостью забываем, что сами мы в подобных жизненных кризисах свято верим, что выбора у нас не было. Мартин Лютер сказал: «Я не могу иначе», и начал процесс Реформации. Конечно же, он мог поступить как угодно иначе, и судьба его сложилась бы совершенно по-другому. Например, он мог бы, приложив несоизмеримо меньше усилий, продолжать оставаться никому не известным монахом. Но ему казалось, что он иначе не может. Он считал, что у него нет выбора. Он видел Католическую церковь, которую нужно изменить. Коррумпированная церковь лишила его возможности выбирать, как поступить. Конечно, решение далось ему мучительно, но в конце концов он почувствовал и увидел, что «I ch kann nicht anders» (нем. «Я не могу иначе»).

С другой стороны, одна из основных причин, почему мы идем в театр на классическую пьесу, заключается в том, что нам хочется увидеть, как герои делают выбор, который изменит их жизнь. Что происходит в сцене у балкона? Джульетта делает удивительный выбор – восстать против собственной семьи и выйти замуж за Ромео. И этот выбор нас трогает. Но как чувствует себя человек, делающий этот выбор? Что в этот момент переживает Джульетта? Конечно, когда ставки невысоки, выбор не ограничен ничем: «Вам какой кофе? Черный, с молоком, эспрессо, капучино?» Можно выбрать, а выбрав, легко передумать. Но, чтобы решиться сделать судьбоносный выбор, Джульетта, как Лютер, должна почувствовать, что на самом деле выбора у нее нет. Выйти замуж за Ромео или остаться в отчем доме и выйти замуж за Париса? Замужество с Парисом – неужели это возможный вариант? С точки зрения Кормилицы – да. С точки зрения Джульетты – нет. По крайней мере, после сцены у балкона – уже нет. Джульетта совершает выбор, считая, что у нее есть только один возможный вариант того, как поступить.

Всегда и во всем сомневающемуся человеку сделать выбор, безусловно, тяжело. Как кошке в пословице, о которой говорит леди Макбет («…и хочется и колется») или Гамлету с его «быть или не быть». Покуда Гамлету кажется, что выбор у него есть, он не выберет ничего. Лишь в последнем акте Гамлет сделает выбор и убьет Клавдия. Но сам Гамлет наверняка считает, что другого выбора у него в итоге просто не оказалось.

«Нужно» неразрывно связано с деланием. Перед тем как закончить с желанием/нуждой, давайте поразмышляем о делании, то есть о действии.

«Хочу» имеет тенденцию занижать ставки до тех пор, пока нам не становится максимально удобно играть заданную ситуацию, и играем мы в таком случае максимально фальшиво.

7. Действие и противодействие

Человеческие существа – это животные, которые все воспринимают на свой счет. Предположим, студент видит в библиотеке девушку, читающую «Анну Каренину». Если она ему не интересна, его внимание автоматически перекочует на другую мишень. Но чем больше студент заинтересован девушкой, тем меньше он видит ее, читающую Толстого, и тем больше видит ее, активно игнорирующую его, сидящего за соседним столом. В реальности девушка, скорее всего, и не подозревает, что у нее изменилось действие. Алекс покашливает, проходит мимо нее, почти задевая. Девушка продолжает его игнорировать. Алекс хочет изменить действие девушки по отношению к нему.

Девушка, вполне возможно, даже не подозревает о его существовании. Но он расценивает ее безразличие как нечто крайне активное и хочет это безразличие любой ценой изменить.

Противодействие следует за действием, ибо противодействие – последствие действия. Как определил Ньютон, «действию всегда есть равное и противоположное противодействие». Любое наше действие – это противодействие тому, что произошло ранее.

Мы уже убедились, что мишень никогда не бывает пассивна; мишень всегда активна. Все наши действия на самом деле являются противодействиями действиям мишени, произошедшим ранее.

Неужели это означает, что мы никогда ничего не начинаем сначала? Именно так. И этот принцип особенно полезен актерам. Когда кажется, что я начинаю какое-то действие, это я на самом деле просто на что-то реагирую. Внутри меня не начинается ни одно действие, все, что я делаю, это противодействие чему-то, что произошло ранее. И когда я играю роль, это «что-то, что произошло ранее» невероятно важно.

Актер не может играть в вакууме

Ирина может почувствовать зажим в самом начале сцены: «Ромео! О, зачем же ты Ромео?» У нее есть очевидная мишень, вероятнее всего, это воображаемый Ромео. Но почему она обращает свои первые слова именно к нему? Чтобы подразнить его? Чтобы соблазнить его? Чтобы уничтожить его? Чтобы изменить его? Ирина может выбирать из большого набора интересных действий, и все они зависят от мишени. Но сама идея выбора действия в этом случае – это упрощение того, что мы испытываем в реальной жизни. Ирине гораздо выгоднее играть противодействие, это всегда выигрышнее.

Сначала Ирине нужно увидеть, что уже делает этот воображаемый Ромео. Именно из-за того, что уже делает Ромео, Джульетта совершает свои поступки. Джульетта видит Ромео, осуществляющего действие, и пытается изменить его действие. Может, воображаемый Ромео дразнит ее, хвастается своим отцом, объясняет ей, что Монтекки никогда не женится на Капулетти, говорит, что гордится именем Ромео Монтекки, просто не замечает ее или сводит их любовь к рядовой интрижке? Что за действие совершает Ромео, которое Джульетте нужно изменить? Что именно может делать Ромео, что заставило бы Джульетту сказать: «Ромео! О, зачем же ты Ромео?».

Текст и противодействие

Например, «То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах». Это явно не советы садоводам-любителям, произносимые в пустоту. Да, мы знаем, что мишень – Ромео. Но какой конкретно Ромео? Ромео, сын Монтекки? Даже это недостаточно конкретно, чтобы помочь Ирине. Ирине нужно увидеть, какое конкретно действие совершает мишень. Ирине нужно увидеть, что именно уже делает Ромео, чему могла бы противодействовать Джульетта. В этот момент Ирине полезнее увидеть Ромео, который яростно защищает свое происхождение, тогда Джульетте будет чему противодействовать: «То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах», – чтобы он перестал кичиться своим родовым именем.

«Ведь это не рука, и не нога, и не лицо твое, и не любая часть тела». В этот момент Ирина может представить, что Ромео настаивает: имя человека – все равно что часть его тела. И тогда Джульетте нужно его перебить, переубедить, переделать. Если Ирина представит, что Ромео говорит: «Мое имя мне дорого так же, как мое тело!», тогда гораздо понятнее, зачем Джульетте перечислять в ответ части тела – для того чтобы изменить Ромео, переубедить его.

Короче, Ирине полезнее видеть, что уже делает Ромео. Пусть в глазах Ирины действием будет то, что уже играет Ромео.

Актер реагирует на действие, которое уже осуществляется не им. Нет случаев, когда актер генерирует независимое действие. Другими словами, «я вижу мишень, которая уже играет действие, и в качестве противодействия пытаюсь изменить действие мишени».

Эта схема может показаться сложной, но она очень пригодится Ирине, когда актриса ступит на балкон и почувствует удушающую широту выбора – наигрывай какое хочешь чувство, изображай какое хочешь состояние. Пусть лучше Ирина увидит действие, которое ей нужно изменить. Пусть Ирина не чувствует себя обязанной придумывать и изображать бесконечные тонкие переживания Джульетты. Ирине гораздо полезнее положиться на собственное любопытство, открыть глаза и увидеть то, что уже играется вовне ее и что ей необходимо изменить.

Текст и противодействие

Дадим Ирине передохнуть и обратим наше внимание на Алекса. Алекс играет Ромео и тоже порядком запутался.

«О, там восток! Джульетта – это солнце!» Алекс обращается напрямую к зрителям. Он изо всех сил старается быть искренним, жмет все сильнее и чувствует, что ничего не получается. Чем огромнее переживания, которые он пытается вложить в слова, тем паршивее он себя чувствует. Конечно, если, говоря эту реплику, Алекс попытается ею описать свои чувства зрителям, он зажмется. Артист, описывающий нечто, только показывает и наигрывает. Но у Алекса есть еще одна проблема: он считает, что эта реплика вызвана его любовью к Джульетте. Реплика может иметь отношение к Джульетте, но вызвана реплика всегда тем, к кому говорящий обращается.

Так что эта реплика должна быть «вызвана» зрителями. Зрителями, которые делают что-то, что Алекс хочет изменить. Что же должен увидеть Ромео, на что он сможет сказать: «О, там восток! Джульетта – это солнце!»? Может быть, Ромео видит перед собой безучастных, бесстрастных зрителей. Это заставит Ромео попытаться растормошить их сонное воображение, заставить их оценить все великолепие Джульетты. Хотя кажется, что реплика про Джульетту, это не так. Ромео пытается изменить представление зрителей о Джульетте, а это совершенно другая история.

Креативная независимость ничем не выручит актера, ему куда полезнее увидеть публику, которая уже заявила: «Мы не видим ничего такого особенного. Видим девушку на балконе. Только и всего!» Тогда Ромео нужно будет изменить мнение публики: «О, там восток (вы что, слепые?)! Джульетта – это солнце!»

Подытожим: эта реплика никак не описание Джульетты. Образ востока и солнца не вызван красотой Джульетты. Если Алекс будет играть этот текст как вызванный Джульеттой, он сам лишит себя энергии. Образы в этой реплике вызваны теми, к кому Алекс обращается. Любой текст – инструменте помощью которого мы пытаемся изменить действия мишени.

Текст Ромео – противодействие тому, что, как ему кажется, думает зритель. Поэтому Алексу нужно разобраться, что именно, как кажется Ромео, думает зритель.

Мы еще рассмотрим этот вопрос на практике, обсуждая упражнение на дотекст в главе 17.

То, что мы говорим, не вызвано нашими мыслями; то, что мы говорим, всегда вызвано тем, к кому мы обращается. Текст для нас – инструмент для изменения собеседника.

Забывчивый бизнесмен

Бизнесмен переворачивает квартиру верх дном, ищет паспорт. Играя подобную ситуацию, артист обычно чувствует, что он должен генерировать чувства, на самом же деле артист мог бы просто играть реакцию на то, что он видит. Это значит, что постоянно меняющаяся мишень – паспорт, портфель, ящики стола – уже действует. Но как может действовать пассивный маленький паспорт?

Ну, паспорт активно прячется от бизнесмена. Или, по крайней мере, так кажется самому бизнесмену. Со стороны это представляется безумием, но подобная паранойя гораздо менее смехотворна, когда часы тикают, такси сигналит, а твои карманы в очередной раз оказываются пустыми.

По мере того как минутная стрелка двигается вперед, бизнесмен злится и нервничает все больше. Сыграть это эмоциональное состояние невозможно. А вот реакцию бизнесмена на то, что он видит, сыграть можно. Что же он видит? Он видит мир, в котором все сговорились мучить и раздражать его! Виноват тот, кто убирал комнату; виноват он сам, нужно быть организованнее; виновата диванная подушка, под которой скрывается паспорт; виноват переполненный портфель; виновата вся враждебная вселенная, которая вынуждает его опоздать на самолет.

Все, что делает бизнесмен – роется в ящиках, выворачивает карманы, трясет книги, – кажется наблюдателю активным действием. Но, как мы уже убедились, актеру полезнее видеть ситуацию глазами героя, как будто бизнесмен – это линза. А бизнесмен видит упрямую, зловредную, всесильную вселенную. И где-то в этой вселенной притаился мстительный паспорт, или тупая уборщица, или мерзкая подушка, или злонамеренный карман. Весь этот истошный поиск – отнюдь не серия самостоятельных действий, но лишь ответ множественным активным мишеням.

Паспорт прячется, поэтому бизнесмен старается его найти. Гудки такси подгоняют бизнесмена – он кричит в окно, чтобы водитель подождал. Вселенная выводит героя из себя, и бизнесмен пытается взять ее под контроль, усмирить, справиться с ней.

Реакция персонажа нацелена на то, чтобы изменить уже совершающиеся действия мишени, направленные на персонажа.

Расщепление противодействия

Раз всегда существует то, что я могу приобрести или потерять, логично представить, что мое действие также расщепляется надвое. Значит, я всегда стараюсь приблизить желаемый исход ситуации. И в то же время я всегда стараюсь предотвратить нежелаемый исход ситуации. На примере это станет более очевидно.

Неразорвавшаяся мина

Представим, что Алекс отпросился с репетиций на киносъемки. Он играет сапера, специалиста по неразорвавшимся минам, в масштабном военном фильме, и вот приходит время снимать его главную сцену. У режиссера времени в обрез, он говорит Алексу: «Вот тут проползешь, вот твой набор инструментов, вот кусачки, а вон там мина». Алекс готовится к съемке, повторяет про себя, что делает его герой: «Я пытаюсь обезвредить мину и пытаюсь не подорваться на ней». Отлично. Но если Алекс спросит себя: «Какое конкретно из этих двух действий я в данный момент выполняю? Обезвредить? Или не подорваться?» – это будет абсурдный вопрос. Единственный правильный ответ на этот вопрос: и то и другое. «Так которое из этих двух действий и в какой момент я выполняю? Сейчас я пытаюсь обезвредить мину? Или сейчас я стараюсь не подорваться? Которое из двух?» Единственный правильный ответ на этот вопрос по-прежнему: «И то и другое одновременно». Эти вопросы напрашиваются на ответ в форме нашего старого врага – единицы, которая нас только запутает.

Вместо этого Алексу лучше увидеть мину сквозь глаза сапера. Сапер досконально разбирается во всех этих проводах и реле; конечно, Алекс должен был подготовиться к роли, изучив тему. Как крепится детонатор? И все же вместо того, чтобы гадать, чего он хочет от проводов, Алексу нужно спросить себя: «Что я вижу?». И он увидит пару: «Эти кусачки, которые я сжимаю в трясущихся руках, спасут меня, или из-за них меня разорвет на мелкие клочки?»

Мыслить парами

Ирине также полезно мылить парами, например:

«Я пытаюсь научить Ромео – и я пытаюсь его не запутать».

«Я пытаюсь соблазнить Ромео – и я пытаюсь не вызвать у него отвращение».

«Я пытаюсь развлечь Ромео – и я пытаюсь его не напугать».

«Я пытаюсь понять Ромео – и я пытаюсь не понять его неправильно».

«Я пытаюсь предостеречь Ромео – и я пытаюсь не скрыть от него опасность».

«Я пытаюсь сказать Ромео правду – и я пытаюсь не лгать ему».

Опять-таки, слова довольно неуклюжи для описания расщепленных реакций, но симметрия в нашем случае – просто полезный идеал. Что для нас главное: чем больше я стараюсь что-либо сделать, тем больше я стараюсь не сделать что-то противоположное, причем стараюсь сделать одно и не сделать другого в равной мере. Когда поднимаются ставки, это становится особенно заметно.

Как только привыкаешь к двойственности ставок, расщепленная реакция становится очевидной и неизбежной. Это полезно, потому что при сильном зажиме это расщепление высвобождает энергию, как расщепление атома. Расщепленная реакция уточняет, очищает и определяет то, что видит артист.

Неправда, что актер не может играть две вещи одновременно. Мы всегда играем две вещи одновременно. Просто эти две вещи крайне конкретны и абсолютно противоположны. Нам необходимо играть пары, потому что нам всегда есть что приобретать и есть что терять.

Отступление: неужели есть только конфликт

Вы скажете: должны же быть исключения из этого вечного противостояния? Бывают же моменты, когда ставки съеживаются до нуля? Должен же хоть изредка воцаряться мир? Давайте рассмотрим более спокойную ситуацию. Предположим, вы смотрите на березку, она качается на майском ветерке и шелестит листьями, вся картина навевает на вас чувство полной гармонии. Березка дарит вам покой, вы этот дар принимаете. Солнце золотит листья, ваша душа наполняется ощущением мира и спокойствия – в чем проблема? Проблема в том, что любое состояние невечно. Уверен, люди, испытавшие подобное чувство просветления, сами согласятся, что моменты подобного полного единения с природой слишком мимолетны. Состояние покоя неизбежно проходит, оно нестабильно: «Дайте мне остаться счастливым навечно! Пусть эта радость никогда не заканчивается!»

Живое трение

Жизнь состоит из неудобных пар, а не из безопасных единиц. Противоречивая энергия мишени решает за нас, что мы видим и что мы делаем. Действие – это то, что делает мишень. Реакция/противодействие – то, что делаю я, чтобы изменить мишень и заставить ее делать то, что нужно мне.

Нам всегда есть что терять и что приобретать. Мы всегда в чем-то нуждаемся и пытаемся чего-то избежать. Всегда есть то, что мне нужно, и то, чего я опасаюсь. Всегда есть то, что мне нужно сделать, и то, что я не хотел бы делать. Есть желаемый результат и нежеланный результат. Желаемый эффект моих действий и эффект моих действий, которого необходимо избежать.

Нет движения – нет жизни

Живое существо всегда находится в движении, ибо все живое подвижно. Мы не имеем в виду любое обобщенное движение. Живое движение часто кажется хаотичным, но на самом деле таковым не является. Живое движение конкретно и порождается противоположностями, подобным образом электричество возникает между положительным и отрицательным полюсами. Персонаж – не застывший пункт назначения, а серия путешествий в противоположных направлениях. И совершаются эти противоположные путешествия по крайне конкретным маршрутам.

Актер обретет неиссякаемый источник энергии, поняв, что все живые существа всегда играют пары. Пары не только логически обоснованы, они нам полезны.

8. «Я не знаю, кто я»

«Кто я?» Этот вопрос звучит первым при создании персонажа и часто оказывается скорее вреден. Попытка ответить на вопрос «Кто я?» – труд всей жизни для любого человека, и чем больше мы себя узнаем, тем яснее понимаем, что совсем себя не знаем. Раз мы не можем ответить на этот вопрос даже в связи с самими собой, где уж нам ответить на него в связи с кем-то другим? «Кто я?», этот Эверест вопросов, вряд ли поможет артисту в ходе краткого репетиционного периода.

Что еще хуже, прикидывающийся таким невинным вопрос «Кто я?» весь пропитан парализующим анестетиком. Анестезия в следующем: «Кто я?» предполагает единичные ответы. Кто такая Джульетта? Дочь веронского аристократа? Четырнадцатилетняя девочка? Невеста Париса? Каждый из этих ответов правдив и статичен. Каждый из этих ответов способен парализовать артиста, потому что ни в одном единичном описательном ответе нет движения.

Ирине нужны живые ответы. Ей нужны вопросы, ответы на которые предполагают движение.

Движение между полюсами

Какие вопросы больше помогут Ирине? «Кем бы я хотела быть?» Так уже гораздо лучше, ибо этот вопрос подразумевает подвижный ответ, особенно если сформулировать его в противоположном виде: «Кем я боюсь оказаться?».

Джульетта может начать с простых соображений: «Я хотела бы стать женой Ромео, я боюсь, что стану женой Париса». Затем, может быть: «Я хотела бы быть любимой Ромео, но я боюсь, что я стану любовницей, брошенной Ромео».

Преображение

Главное, что следует помнить в связи с персонажем, элементарно просто: артисту не удастся переродиться. Это менее очевидно, чем кажется на первый взгляд. Часто артист корит себя за то, что ему не удается достигнуть некоего преображения. Но эта погоня за преображением зиждется на тщеславии, как и любой перфекционизм. Очень важно раз и навсегда выкинуть из головы идею о преображении. Нам не изменить себя, нам не переродиться. Мы неподвижны, подвижна мишень.

Преобразиться может только мишень. И мишень преображается постоянно.

Естественно, Джульетта меняется по ходу пьесы. Но Ирине не изобразить эти изменения. Хотя напрямую Ирине не переродиться в Джульетту, актрисе стоит вспомнить пятое правило – мишень всегда изменяется. Следовательно, хоть она и не способна влиять на перемены в Джульетте, Ирина может увидеть глазами персонажа, как меняется для Джульетты по ходу действия окружающий мир и все в нем. Например, глазами Джульетты Ирина видит, как перерождается кровать. Ирине полезно увидеть, как Джульетта по очереди видит:

Кровать, в которой она просыпается до маскарада.

Кровать, в которой она пытается уснуть после сцены на балконе.

Кровать, в которой она занимается любовью с Ромео. Кровать, которую ей придется разделить с Парисом. Кровать, в которой она выпивает сонное зелье.

Все эти кровати на протяжении пьесы – разные. Ирине лучше позволить кровати преображаться для Джульетты, чем пытаться преобразить Джульетту. Ирине может помочь мысль, что для Джульетты по ходу действия меняется не она сама, а кровать.

«Вижу, как я изменилась…»

Как и все мы, Джульетта не может сознательно изменить себя, но, естественно, может заметить, что она изменилась. Мы понимаем, что изменились, только когда смотрим на себя словно со стороны: то, что меня когда-то выводило из себя, теперь не раздражает; то, что мне когда-то казалось смешным, теперь трогает до глубины души. Чтобы осознать происшедшие во мне изменения, мне нужно посмотреть на себя со стороны.

От слов своих хотела б отказаться,

Хотела бы… но нет, прочь лицемерье!

Может быть, Джульетта понимает, как преобразила ее эта ночь. Может быть, раньше, повинуясь социальным нормам, она никогда не выказывала чувства столь открыто. Может быть, прежняя Джульетта – умелая притворщица или просто тихоня – умерла и родилась более непосредственная Джульетта. Ирине стоит искать те моменты, когда Джульетта яснее видит саму себя. Но стоит Ирине попытаться продемонстрировать нам изменения в Джульетте, как мы увидим не актерскую игру, а литературный обзор развития персонажа: «В этот момент она – невинная дева, в этот – женщина, познавшая радости секса и преображенная любовью, а в этот – безутешная вдова». Ни артист, ни режиссер, ни автор не контролируют восприятие публики в полной мере. Все трое могут стараться показать, как герой изменился, как он преобразился. Но подобная демонстрация по сути своей фальшива. Даже попытки активно изменить самих себя опасны. Мы можем видеть, видеть еще чутче, еще внимательнее, еще яснее. И тогда, может быть, в нас произойдут перемены. Нам же перемены абсолютно неподвластны.

Очень важно, чтобы Ирина не забывала: зритель пришел смотреть не на Джульетту. Зритель пришел смотреть на Ирину. А точнее, зритель пришел, чтобы увидеть то, что видит Ирина. Менять себя – не дело Ирины. Это не только нечестно по отношению к зрителям, это саморазрушительно для актрисы.

Отступление: преображение и состояние

Когда игра на репетиции становится живой, все мы чувствуем огромное воодушевление. Появляется энергия. Появляется возбуждение. Родилось нечто живое, и Ирина счастлива. Все кажется простым, и по репетиционному залу проносится вздох облегчения.

В то же время Ирине знакома и обратная сторона медали: на следующий день она легкой походкой придет на репетицию, посвистывая, ожидая вчерашнего воодушевления, и горько разочаруется. Тот же отрывок текста кажется мертвым, живого в нем ничего не осталось, только пустая раковина, и Ирина никак не может вспомнить, как же вчера ей удалось добиться того состояния легкости. Но вчера это не было состояние. Это могло показаться состоянием, но это было направление. Импульс, полученный от мишени, а не исходящий от Ирины. Ирина получила от мишени импульс жизни, но ошибочно истолковала его как нечто созданное ею самой. Можно заработать деньги, но нельзя заработать жизнь. Жизнь просто происходит, вот и все.

Мы не контролируем жизнь, и нам это не очень нравится. Жизнь может покинуть нас в любой момент, и нас это решительно не устраивает. Жизнь не создать искусственно, и от этого правила мы тоже не в восторге. Очень многое, если не почти все в том, как мы мыслим, видим мир и рассказываем истории, призвано закамуфлировать, сколь некомфортен для нас реальный мир.

Мы не создаем живое. Мы только позволяем ему проходить через нас, не ослепляя себя, видя мишень. В любом случае, когда живое приходит, оно приходит само, когда хочет. Как дар. Тщеславие заставляет нас думать по-другому, но живое нам неподвластно. Наша игра не будет живой, если мы вообразим, будто создаем что-то. Мы можем лишь увидеть то живое, что уже готово заискриться. Мы не можем вдохнуть жизнь в свою игру, мы можем только постараться не мешать живому дышать в нас.

Жизнь – это не состояние. Мы можем лишь вспомнить, как нам удавалось добиться живых моментов, и попытаться вновь приблизиться к живому. И тогда, возможно, оно нас подпустит поближе. Но мы не контролируем живое. Подобраться к живому нам помогает не усилие воли, а умение видеть.

Третий нелегкий выбор: видеть или показывать

Можно или показывать, или видеть, но делать и то и другое невозможно, это два взаиморазрушающих занятия. Иногда, играя на сцене, мы считаем, что показываем по необходимости – в качестве страховки, чтобы до зрителя наверняка дошло. Это прямой путь к катастрофе. Для Ирины начать показывать зрителям, как она любит Ромео, – полный крах.

Видение связано с мишенью, показывание – со мной любимым. Показывание только кажется связанным с мишенью. Когда артист показывает, он только притворяется искренним, так как показывание связано с попыткой контролировать чужое восприятие. Если Ирина попытается показать нам определенную грань Джульетты, она может с таким же успехом написать сочинение на тему «Мой образ» или проаккомпанировать своей игре на скрипке.

Актерская игра и притворство

Как только мы начинаем показывать, мы притворяемся. Притворство не является актерской игрой. Иногда разница очевидна, иногда не совсем.

Некоторые вещи нельзя сыграть, можно только притвориться. Невозможно сыграть состояния. Такие, например, как смерть или сон. Нельзя сыграть, что спишь. Можно только притвориться спящим. То есть можно только показать, что спишь. Можно сыграть, что засыпаешь. Можно сыграть, что борешься со сном. При этом можно сыграть, что тебе снится кошмар: когда нам снятся сны, мозг находится в подобии сознания. Сыграть можно только сознательное, вот и это подобие сознания сыграть можно. Но все остальное приходится только показывать. Точно так же иногда приходится притворяться мертвым. Это не актерская игра в истинном ее понимании. Это нечто другое, но иногда есть сюжетная необходимость показать это зрителю. А хорошо притвориться мертвым или спящим очень непросто!

Очень сложно описать словами разницу между актерской игрой и притворством. Но то, что нам непросто подобрать слова для описания феномена, совсем не означает, что этот феномен неважен.

Конечно, актерская игра – это нечто большее, чем только сознательное. Бессознательный элемент актерской игры входит в невидимую работу, о которой мы вскоре поговорим.

Гости

Ирине полезно подумать о следующем: ничем по-настоящему стоящим нельзя владеть. Есть жизнь. Есть любовь. Есть озарение. Но эти состояния нам не создать, ими не овладеть. Эти гости проходят через нас, и чем более мы открыты, тем больше шансов, что они задержатся.

Ирине не удастся преобразиться в Джульетту. Ей не удастся достичь состояния Джульетты, некоего плато образа Джульетты. Ирине не стать Джульеттой. И актриса только сильнее зажмется, наказывая себя за то, что ей не удалось переродиться в Джульетту. При попытке перерождения Ирина закончится как актриса. Она в конце концов начнет просто показывать Джульетту.

Мы не можем менять свое состояние усилием воли. Концентрируясь на том, чтобы изменить себя, мы в итоге просто показываем. Перемена в нас происходит, только когда мы начинаем яснее видеть окружающий мир. Это случается в связи с переменой направления. Когда мы начинаем яснее видеть окружающий мир, мы автоматически меняемся. Изменения, перерождение, трансформация нам неподвластны. Когда мы пытаемся стать чем-то, мы всего лишь показываем.

Все, что доступно Ирине, – делать то, что делает Джульетта. А делать то, что делает Джульетта, актрисе не удастся, пока она не увидит то, что видит Джульетта. Как мы уже убедились, путешествие Ирины в глубь образа Джульетты – это, на самом деле, путешествие сквозь Джульетту с целью увидеть, каковы ставки для Джульетты в том, что Джульетта видит.

Сквозь спектакль зритель видит мир, который видит артист, видит конкретные мишени, которые видит артист, видит неизменно двойственные ставки. Одна лишь техническая виртуозность артиста мешает зрителю увидеть что-либо, кроме интеллекта и мастерства самого исполнителя. Но потенциал артиста гораздо богаче одной технической виртуозности: благодаря чувствам и воображению артиста взору зрителя может открыться бесконечная вселенная.

Теории и домыслы

Невозможно объяснить живую природу актерской игры – жизнь не объяснишь. Объяснить можно только что-то неживое. Но зажим – это нагромождение мертвых конструкций, штука неживая, как любая старая идеология, поэтому зажим объяснить можно. Здесь кроется проклятый парадокс. Когда актерская игра свободна, она кажется простой; когда актерской игре мешает зажим, она представляется крайне сложной.

К примеру, зажимом заканчивается попытка ответить на мимолетные мысли типа: «Когда я вот так кладу руку на перила балкона, это выглядит очень плохо?» Отвечая на вопрос фразой: «Это выглядит ужасно/замечательно», Ирина попадает в ловушку, а ловушка эта ведет «домой» и только «домой»; а уходить «домой», как мы уже говорили, небезопасно.

Любая попытка ответить на подобный вопрос – это домыслы, ибо нам не дано знать, как мы выглядим со стороны. Мы не можем быть уверены, какое впечатление мы производим. Соответственно, размышления о том, как мы выглядим со стороны, – это всегда домыслы, а домыслы – это не более чем теория. Поэтому, отвечая себе на свой же вопрос: «Да, я выгляжу глупо», Ирина теоретизирует.

Ирина ударяется в философию и выстраивает интеллектуальную конструкцию, которая в конце концов задушит ту искру живого, которую актриса так пыталась сохранить. В этот момент Ирина сама не подозревает, что теоретизирует: когда мы уверены, что выглядим круглыми идиотами, для нас в этом нет ничего теоретического. Попытка ответа и даже сам вопрос «Как я выгляжу?» неизменно парализует артиста. Живая игра не имеет ничего общего с интеллектуальной теорией. Но зажим всегда уходит корнями в теорию.

Ирине нужно пройти сквозь чувства Джульетты, ей нужно видеть, осязать, слышать, обонять и ощущать на вкус переменчивую вселенную, в которой обитает Джульетта. Ирина должна оставить все надежды на то, чтобы переродиться в Джульетту или показать нам Джульетту, и вместо этого заняться более волшебным и в то же время реальным делом – видеть и двигаться по пространству, которое видит и в котором живет Джульетта.

Любое описание человеческого существа – это только часть правды. Набор полных противоречий более полезен артисту. Какие бы способы мы ни изобретали, чтобы осовременить и оправдать понятие «персонаж», все равно оно отдает неизменностью. Ничто не может быть одновременно живым и неизменным, это опасная ложь. Поэтому полезнее представить, что персонажа как такового не существует. Живое не может быть неизменным – бабочка, пришпиленная к стене, летать не может.

Я могу либо видеть окружающий мир, либо пытаться контролировать, как окружающий мир видит меня. Я – то, что я вижу.

9. Видимое и невидимое

Ответ на вопрос «Кто я?» зависит от мишеней, которые я вижу. Мы все видим разные мишени. Наш личный опыт преломляет их. Джульетта и Тибальт видят разных Ромео. Легионер и миллионер видят разные стаканы воды. Как же артисту подготовиться видеть разные мишени? Как Ирине сделать так, чтобы увиденная ею луна оказалась луной Джульетты, а не луной Ирины? Конкретные мишени прорабатываются и уточняются в ходе невидимой работы.

Видимое сознание и невидимое сознание

Видимое сознание – это та часть персонажа, которую артист может сыграть; невидимое сознание – та часть персонажа, которую артист сыграть не может. Я могу разделить себя на две части: тот я, которого я вижу, и тот я, которого я не вижу. Оба этих «я» жизненно важны; одно не существует без другого. Как же артисту создать невидимое «я» персонажа? Ответ заключается в том, что артист не может создать невидимое сознание персонажа. Ирина может только подготовиться к спектаклю.

Команда футболистов не может создать матч. Игроки не в силах предсказать финальный счет или диктовать, как игра будет складываться. Но тренер и команда могут подготовиться. Тренировки могут длиться сколь угодно долго или быть непродолжительными, но матч строго ограничен по времени. Правил для тренировок нет, но матч регулируется рядом правил. Команда не может быть уверена, что сыграет хорошо, но команда может сделать для этого все возможное.

Строго говоря, команде не обязательно тренироваться. Вполне возможно, что, провалявшись месяц на пляже, потягивая винцо и выкуривая по две пачки сигарет в день, игроки все равно в итоге элегантно забьют необходимое число голов. С другой стороны, команда может тренироваться с утра до глубокой ночи, оттачивать передачи, подкаты, навесы, обводку и в результате все равно сыграть ужасающе. Мы знаем одно: у ответственно тренирующейся команды гораздо больше шансов сыграть хорошо.

Подобным же образом Ирина не в силах гарантировать хороший спектакль. Она не может поручиться, что сыграет хорошо. Нам всем приходится рано или поздно примириться с осознанием, что у нас нет безусловного права на успех нашей работы. Ирина может готовиться и репетировать многие месяцы и в итоге сыграть ненатурально. С другой стороны, Ирина может просто прочитать текст роли с листа без подготовки и потрясти зрителя живостью и глубиной образа. Но это будет случай везения, повторяемость которого не обеспечить. Ирина поступит гораздо разумнее, если поверит, что актерская подготовка в целом и конкретный анализ в ходе репетиций в частности помогут ей сделать все, чтобы живо и правдиво сыграть роль. Никто не даст Ирине гарантий, что она сыграет хорошо, но тщательная подготовка к роли значительно увеличит ее шансы на то, что ее недолгое присутствие на сцене будет наполнено жизнью.

Ирина должна работать над ролью Джульетты. Она должна узнать о жизни Джульетты больше, чем знает сама Джульетта. Будущее Джульетты Ирина видит несомненно яснее, чем сама героиня. Но это знание только для невидимой работы. Когда дело дойдет до видимой работы, до недолгого пребывания на сцене в роли Джульетты, Ирина должна знать не больше, чем Джульетта. В те минуты, когда Ирина играет Джульетту, актриса не должна думать о невидимой работе.

Во время видимой работы актер должен забыть о невидимой и надеяться, что она сама напомнит о себе.

Забывая очевидное

Прежде чем рассмотреть невидимую работу в деталях, полезно вспомнить некоторые базовые истины. Между видимой и невидимой работой, между Ириной и Джульеттой есть принципиальные различия.

Некоторые истины настолько очевидны, что мы легко их игнорируем. Первой жертвой изнурительных репетиций обычно становится здравый смысл. Сколько бы Ирина ни прорабатывала сцену на балконе, она не должна забывать, что:

Джульетта никогда не играла сцену на балконе, хотя Ирина играла эту сцену неоднократно.

Джульетта никогда не слышала признаний Ромео, хотя Ирина слышала их неоднократно.

Джульетта никогда не слышала собственных признаний, хотя Ирина слышала их неоднократно.

Джульетта никогда не видела того, что видит сейчас. Джульетта никогда не чувствовала того, что чувствует сейчас.

Джульетта не знает, чем закончится сцена.

Невидимая работа

Все актеры проделывают невидимую работу, какой бы поверхностной ни казалась их подготовка. Невидимая работа носит самые различные формы. Одни артисты действуют по методу или по системе, составляют биографию своего персонажа или увязывают его чувства и переживания со своими собственными. Другие работают в театрах, где значительная часть репетиций уходит на совместное обнаружение мира пьесы. Некоторые артисты шутливо заявляют, что никогда не готовятся к роли, но даже они склонны делать обобщения в связи с персонажем, которого играют. Например, говорят: «Он очень умен», или: «Она всегда добивается своего». Отдельные киноактеры стараются «ничем не забивать голову» между дублями, пытаясь сохранить спонтанность. И даже это «незабивание головы» – тоже вариант невидимой работы.

Сколько артистов, столько и методов. Я думаю, большинство актеров согласятся, что актерская игра не точная наука. Не существует безотказных систем. Большинство актеров с благодарностью принимают любую искру воображения, способную разжечь жизнь и уверенность.

Примеры невидимой работы

Правил невидимой работы не существует, кроме одного: невидимая работа должна иметь место в какой-либо форме.

Невидимая работа включает в себя не только репетиции, но и общую профессиональную подготовку актера, его жизненный опыт. Нет одного единственно правильного способа играть на сцене. Нет одного единственно правильного способа репетировать. Нет одного единственно правильного способа готовиться к роли. Нет одного единственно правильного способа прорабатывать биографию героя. Какие-то из нижеследующих предложений по невидимой работе имеют форму практических упражнений, какие-то – индивидуальных размышлений. Все это должно упростить задачу артиста. Эти упражнения не должны утяжелять бремя артиста. Наоборот, они призваны облегчить ношу. Все эти примеры зависят от обстоятельств и конкретного артиста, и они далеко не единственные. Хотя каждое из этих предложений направлено на обогащение и уточнение мишени, в итоге каждый актер сам выбирает, как ему осуществлять невидимую работу.

Подготовка может принимать любые формы, полезно все, что заставляет работать воображение. Всего, что закрепощает воображение, следует избегать. Одни правила душат Ирину, другие освобождают; только Ирина ощущает разницу.

Изучение вопроса

Ирине полезно узнать все, что она может, о мире Джульетты, о ее предлагаемых обстоятельствах. Одно важное условие: полезны любые исследования, пока артист не переживает, что чему-то надо «соответствовать». Мы никогда не узнаем, какие тревоги таила в себе жизнь молодой веронской аристократки в четырнадцатом веке. Это не только историческая проблема. Даже если бы мы жили за углом в средневековой Вероне, мы все равно не могли бы знать точно; мы могли бы лишь воображать.

Ирине полезно выяснить, как Джульетту воспитывали: как она должна была двигаться, смеяться, есть, петь, выражать недовольство, одеваться, говорить, молиться, заниматься любовью, думать. Чтение, участие в обсуждениях на репетициях, общие и индивидуальные упражнения, эксперименты с движением, костюмами, дыханием и тишиной – все это может освободить актрису и подстегнуть ее любознательность и энергию.

Другие

Ирина прочитает все, что говорят про Джульетту другие персонажи пьесы. Это важная часть работы, но есть одно условие. То, что другие персонажи говорят о Джульетте, больше говорит о них самих, чем о ней. Говоря о других, мы проговариваемся и выдаем себя. Мы не должны предполагать, что Джульетта красива, только потому, что Ромео и Парис называют ее красавицей. То, что говорят о ней мужчины, гораздо менее показательно, чем то, что они ради нее совершают. К тому же любое описание ненадежно.

Явно есть что рассказать о Джульетте Кормилице:

Кормилица:

Ну вот, в Петров день к ночи

И минет ей четырнадцать годков.

Она была с моей Сусанной (Царство

Небесное всем христианским душам!)

Ровесница. Сусанну Бог прибрал.

Ох, я не стоила ее! А вашей

Четырнадцать в Петров день будет точно.

Вот, помнится, одиннадцать годов

Тому минуло, в год землетрясенья,

Как я ее от груди отняла.

Не позабыть! Все помню, как сегодня.

Соски себе натерла я полынью,

На солнце сидя возле голубятни.

Вы в Мантуе тогда с синьором были.

Да, помню как сейчас: когда она

Почуяла, что горькие соски, —

Как рассердилась дурочка-малышка,

Как замахнулась ручкой на соски!

А тут вдруг зашаталась голубятня.

Я – опрометью прочь!

С тех пор прошло одиннадцать годков.

Она тогда на ножках уж стояла.

Ох, что я, вот вам крест! Да ведь она

Уж вперевалку бегала повсюду.

В тот день она себе разбила лобик,

А муж мой (упокой его Господь —

Вот весельчак-то был!) малютку поднял.

«Что, – говорит, – упала ты на лобик?

А подрастешь – на спинку будешь падать.

Не правда ли, малюточка?» И что же!

Клянусь мадонной, сразу перестала

Плутовка плакать и сказала: «Да».

Как долго шутка помнится, ей-богу, —

Хоть проживи сто лет, а не забыть;

«Не правда ли, малюточка?» А крошка

Утешилась и отвечает: «Да».

Синьора Капулетти: Ну, будет уж об этом, помолчи.

Что это, просто добродушное ворчание Кормилицы? Кормилица излучает тепло и уют. Подобная трактовка роли Кормилицы стала таким общим местом, что мы не осознаем событий, о которых она рассказывает.

А рассказывает Кормилица следующее: она вскормила грудью Джульетту после смерти своей родной дочери Сусанны. Мы узнаем, что в это время родители как минимум однажды, уехав в далекое путешествие, оставили девочку на попечении Кормилицы. Мы узнаем, что в их отсутствие Кормилица осталась одна с Джульеттой и решила отучить свою маленькую воспитанницу от груди, намазав себе соски горьким маслом. Удивление и отвращение ребенка, попробовавшего отравленное молоко, рассмешили Кормилицу. Дальше мы узнаем, что малышка попыталась отстоять свою независимость, очень рано научившись ходить. Как мы выясняем, за ней до такой степени никто не приглядывал, что маленькая Джульетта упала и разбила себе голову. Мы узнаем, что Кормилица и ее умник-муж, который отпускал в адрес малышки похабные шуточки, насмехались над плачущим ребенком. «Да» Джульетты позволяет даже предположить, что она с младенчества научилась контролировать свои чувства и во всем соглашаться со взрослыми.

Несмотря на кажущуюся жизнерадостность, Кормилица несет в себе разрушение и говорит только о смертях и землетрясениях. Покойной дочери она «не стоила», но для человека с такой низкой самооценкой Кормилица занимает слишком много места. Скорее всего, ни одна из присутствующих трех женщин не осознает, что Кормилица ненавидит Джульетту и хочет погубить ее. И тем не менее Кормилица губит Джульетту; насилие – отнюдь не монополия мужчин Вероны. Можно представить, как Кормилица ежедневно наказывает Джульетту, напоминая ей о мертвой ровеснице и навешивая на плечи юной девушки вину за то, что она выжила. Мать Джульетты явно не интересуется всей это странной и чудовищной историей. Чуть раньше в этой же сцене она явно нервничает и не хочет оставаться с дочерью наедине. Леди Капулетти и Кормилица обсуждают возраст Джульетты, как будто девушки нет в комнате. Дочь почти не разговаривает с матерью, мать отвечает ей довольно зловещими рифмованными строками, где манерности больше, чем душевного тепла. Мы узнаем, что Джульетта родилась ночью у матери-подростка. Значит, леди Капулетти еще нет тридцати – она достаточно молода, чтобы быть соперницей собственной дочери.

Конечно, это лишь одна версия детства Джульетты. Она может быть заменена другой версией, но, естественно, Ирина не должна «играть» ни одну из этих версий. Тем не менее подобные альтернативные версии влекут за собой неприятные вопросы, которые способны обогатить невидимую работу актрисы.

Подобный анализ способен открыть Ирине новые горизонты. Но при переизбытке изысканий актриса может почувствовать, что все это засоряет ей мозг и сковывает воображение. Тогда ей следует остановиться. Это может быть добрым знаком – ее здоровые инстинкты восстают против засилья структуры.

Мир всегда недостаточно хорош

Мы живем в одном реальном мире, который едва знаем, и в сотне придуманных миров, которые мы знаем гораздо лучше. Богатый придуманный мир есть и у Джульетты. Ирина поможет себе, если не ограничится исследованием того, что происходит с Джульеттой в реальном мире, но представит себе и внутренний, воображаемый мир Джульетты. Вместо того чтобы тщетно пытаться преобразиться в Джульетту, Ирине лучше подумать, как хотела бы преобразить свой мир сама Джульетта. Не предпочла бы Джульетта уютную домашнюю мамочку, от которой пахнет лавандой, светской львице, мечтающей выдать дочь за графский титул? Может быть, Джульетта хочет изменить не только окружающий мир, не только мать, но и саму себя?

Я сам недостаточно хорош

Как бы любой отшельник ни старался избегать любых взаимоотношений с миром – даже если мы возьмем отшельника-атеиста и посадим его в запечатанную цистерну, – ему все равно никуда не деться от самых всепоглощающих взаимоотношений, от отношений с самим собой. Это жизненно важный принцип для зажатого артиста. У Джульетты, в первую очередь, есть отношения с самой собой. Эта страстная связь, флуктуирующая между любовью и ненавистью, постоянно преображается и сводится к тому, что Джульетта не столько принимает себя такой как есть, сколько хочет себя изменить.

Для Ирины один из лучших способов больше узнать про Джульетту – это увидеть Джульетту такой, какой видит себя сама Джульетта. Джульетта видит в себе то, что ей хочется изменить. Может быть, она слишком высокая? Слишком смышленая? Слишком зависимая? Какой она предпочла бы быть? Меньше самоконтроля? Больше спонтанности? Меньше самоуверенности? Ирине полезно представить Джульетту смотрящейся в зеркало. Два важных для Ирины вопроса – это, во-первых, «Каким Джульетта предпочла бы увидеть свое отражение?» и, во-вторых, «Кого Джульетта боится увидеть в зеркале?». То, что Джульетта видит на самом деле, глядясь в зеркало, совсем не так интересно.

И тут Ирина вполне может спросить: «Да, но как мне это показать?» Ответ заключается в том, что показывать не надо никогда и ничего, особенно в области невидимой работы. То есть получается, что у Ирины появляется идея, а ей говорят: «Не играй это!». Именно так. Невидимая работа проявляется по своей воле, где захочет и когда захочет. Любые попытки контролировать невидимую работу, управлять ее проявлениями, любые попытки показать невидимую работу публике только спугнут ее. Невидимое никогда не исчезает навсегда и возвращается, когда мы перестаем стараться контролировать его.

Упражнения на крайности

Есть несколько упражнений на развитие и укрепление невидимого сознания. В ходе упражнений на крайности здравый смысл изгоняется из репетиционного зала и артист играет сцену с одной задачей в самом крайнем ее проявлении. Например, Джульетта может попробовать сыграть сцену с матерью, сначала пытаясь развеселить ее (до крайности), потом напугать ее (до крайности), или унизить/соблазнить/просветить/исцелить ее и т. д. и т. д. Иногда все это выглядит просто странно, но бывает, что одна реплика, или один взгляд, или одно движение вспыхивает безусловной жизнью.

И именно в эту секунду к невидимой работе прибавляется еще крошка живого. Затем Ирине следует забыть упражнения на крайности, но, что удивительно, они не проходят бесследно. Выйдя играть ту же самую сцену в следующий раз, Ирина почувствует, что невидимая работа наложила отпечаток на то, что она видит. В том, как она видит мать, будет больше истории отношений и больше уверенности. В образе матери, который увидит Ирина, будет больше конкретности. То есть мишень развивается сама, вне нашего сознательного контроля.

Противоположности

Еще одно упражнение для невидимой работы Ирины – найти полную противоположность Джульетты, в кино ли, в жизни ли, в литературе. А найдя полностью противоположную героиню, спросить себя, нет ли в ней чего-то общего с Джульеттой. Ирина может считать, что полной противоположностью Джульетты является леди Макбет. А потом ей следует подумать, нет ли в этих двух героинях чего-то общего. Например, обе женщины с нетерпением ждут своих возлюбленных, обе просят ночь скрыть их деяния, чтобы не раскаяться прежде, чем они согрешат. Обе видят странную связь между сексом и смертью. У обеих сложные отношения со временем. Леди Макбет чует «грядущее – в секунде». Обе женщины сговариваются со своими возлюбленными нарушить табу, и обе кончают жизнь самоубийством. Сравнивая этих двух женщин, испытываешь замешательство. А замешательство питательно – оно сметает с персонажа пыль штампов.

Чем больше этих и других упражнений Ирина проделает для подпитки невидимой работы, тем конкретнее станет ее мишень. Обогащенная и уточненная мишень будет наготове, когда Ирине понадобится энергия в драгоценные минуты присутствия на сцене.

Каким образом невидимое сознание влияет на то, что видит видимое сознание, остается загадкой. Нам придется довериться этому процессу и смириться с незнанием его природы. Неразумно было бы перестать дышать только потому, что мы не представляем себе поэтапный процесс работы дыхательной системы человека.

Только внимание развивает мишени, которые видит артист. Артист не может сделать невидимую работу видимой. Невидимая работа проявляется сама, без нашего разрешения. Как работает этот процесс, мы не знаем. Иногда нужно просто расслабиться и позволить себе не знать.

Отступление: старец-специалист

Один богатый коллекционер старинной китайской керамики-терракоты пришел в ярость, купив очередную дорогую подделку. Он нашел лучшего в мире специалиста по китайской керамике, чтобы научиться разбираться в терракоте и не купиться на следующую подделку. Специалист, древний старец, жил очень просто, но запросил с коллекционера огромные деньги за курс обучения. Курс был рассчитан на шесть недель, и в эти шесть недель ученик обязался во всем подчиняться учителю. Наш коллекционер прибыл в келью, где жил старец-аскет. Прибыл с фотокамерами и компьютерами. Старик велел оставить все оборудование на улице. Коллекционер подчинился.

Оборудование растащили другие старцы-аскеты. Коллекционер краснел от злости, но ему приходилось подчиняться учителю – он очень хотел научиться отличать настоящую керамику от подделки.

В первый день занятий старик завязал ему глаза, отвел в загон с яками и дал в руки кусок керамики. Коллекционер ожидал объяснений, но их не последовало. Так он и просидел двенадцать часов кряду, а вместо чая ему дали теплого молока яка. На следующий день повторилось все то же самое: повязка на глаза, керамика, молчание. Так продолжалось пять с половиной недель. Коллекционер кипел от ярости, но молчал, твердо вознамерившись постичь секрет старца.

Через шесть недель, в последний день обучения, старик, как всегда, просеменил в загон и снова завязал ученику глаза. Снова в руку коллекционера лег кусок керамики – и миллионер наконец взорвался. Он раздробил керамику об череп близлежащего яка, сорвал с глаз повязку и заорал на старца:

«Это последняя капля! Ты заманил меня в этот богом забытый монастырь, позволил своим дружкам разворовать мои компьютеры, ты каждый день травил меня вонючим молоком яка, принуждал носить повязку на глазах с рассвета до заката – и теперь, чтобы окончательно унизить меня, ты вместо статуэтки из настоящей терракоты суешь мне в руки подделку!»

10. Идентичность, персона и маска

Если понятие «персонаж» только запутывает Ирину своей монументальностью, какие еще термины или инструменты есть в ее распоряжении? Ирине пригодятся более простые и прикладные инструменты. В частности, Ирина может воспользоваться тремя понятиями. Это «идентичность», «персона» и «маска». Они не более реальны, чем понятие «персонаж», но каждый из этих элементов может помочь Ирине раскрепоститься.

Идентичность

Мы уже знаем, что единицы парализуют актера. Вместо единицы лучше найти два противоположных конфликтующих элемента.

Так как вопрос «Кто я?» бесполезен, вопросы «Кем бы я хотел быть?» и «Кем я боюсь оказаться?» помогут нам на практике гораздо больше. Очевидно, что это противоположные вопросы. Вопрос «Кто я?» бесполезен, потому что предполагает ответ в виде единицы. Ирине лучше рассматривать понятия и идеи, схожие с понятием «персонаж», но содержащие в себе больше динамики. Ей нужны вопросы, приветствующие противоречивый ответ, а не стирающие любой конфликт. Ирине полезно считать, что любые характеристики живут парами. Например, чем больше мы жаждем богатства, тем больше мы боимся бедности. Чем больше мы хотим быть сильными, тем больше боимся оказаться слабыми.

Вспомним, как мы уже обсуждали, что мне никогда точно не узнать, кто я. Вопрос «Кто я?» непознаваем. Тогда что же познаваемо, что пригодится Ирине? Познаваема идентичность. Идентичность похожа на «Кто я?», она кажется ответом на этот вопрос, даже пахнет так же, но, увы, идентичность не отвечает на этот вопрос! Идентичность можно досконально описать, она по природе своей мертва. Но артисту полезно разобраться, как она работает.

В принципе, наша идентичность – это то, как мы видим самих себя, кем хотим себя считать. Имея сомнительную ценность в реальной жизни, идентичность может оказаться полезным инструментом для актера.

Идентичность – конструкция, которая помогает мне определить, какое же оно, мое первое лицо, мое «я», когда я произношу слова. Идентичность – это наше изобретение, внешняя оболочка, которую мы наращиваем с детства. Это мой большой набор способов самоидентификации и самопрезентации. Это наш личный и тайный институт. Проявления идентичности куда легче заметить в окружающих, чем в себе самом.

Я есть

Если я расскажу вам, какой я, вы не так уж много узнаете о том, кто я на самом деле. Но вы многое узнаете о моей идентичности. Если вы действительно хотите узнать про меня, какой я, мои поступки гораздо более точно ответят на этот вопрос.

Прежде чем совсем запутаться, давайте перейдем к практическим примерам. Если вас попросят описать персонаж Отелло, вы можете сказать, что он:

храбрый,

благородный,

щедрый,

необычный,

любимый,

патриотичный,

гордый,

сердечный,

любящий,

невинный,

верный,

доверчивый,

мужественный,

ассимилировавшийся, прямодушный.

Самому Отелло этот список может показаться обоснованным и точным. Но в этом списке нет глаголов. Это не список поступков, которые Отелло совершил или совершит. Список состоит только из прилагательных, из слов, которые не меняются. Прилагательные – наши враги.

Сам Отелло довольно пространно рассказывает в пьесе, какой он. В основном все его слова пропагандируют именно вышеперечисленный список характеристик. И все же раз Отелло верит, что он действительно обладает всеми вышеперечисленными качествами, значит, существует и другой потенциальный Отелло, обладающий совершенно противоположными качествами. То есть Отелло скрывает совсем иную идентичность, эдакого анти-Отелло, которого не выпускают на свет. Если так, то этот анти-Отелло, очевидно:

трусливый,

бесчестный,

мелочный,

обыденный,

презираемый,

уклончивый,

пресмыкающийся,

узколобый,

ненавидящий,

виновный,

коварный,

подозрительный,

инфантильный,

отверженный,

порочный.

Яго вынюхивает именно этого тайного анти-Отелло. Яго осознает, что это чудовище должно существовать, выслушав дифирамбы, которые другие персонажи поют Отелло всю первую часть пьесы. Более того, Яго чувствует, что именно из подчинения себе этого призрака Отелло и черпает свою неуемную энергию. Конечно, мы должны помнить, что ни анти-Отелло, ни официального Отелло не существует. Обе сущности – порождения воображения Отелло. Но для Яго главное, что подсознательно Отелло боится существования анти-Отелло. Как и все мы, Отелло расходует огромное количество энергии, дабы убедиться, что его «дурная» сторона, его мистер Хайд, не выползет на свет. Яго находит переключатель, щелчок которого разворачивает Отелло и заставляет его вести себя как анти-Отелло.

Первый список качеств – часть идентичности Отелло. Второй список – тоже часть идентичности Отелло, точнее, часть его антиидентичности. Яго с интуитивностью психопата знает, за какие нервы дернуть, чтобы перевести Отелло в режим саморазрушения. В некотором смысле Яго шантажирует Отелло, угрожая выдать официальному Отелло всю низость анти-Отелло. План Яго имеет обратный катастрофический эффект. Игры с идентичностью – всегда игры с огнем. И тем не менее, если бы Отелло представлял себе анти-Отелло чуть более ясно, если бы Отелло умел относиться к самому себе чуть разумнее, с юмором, если бы он лучше знал, кем он хочет быть и кем боится оказаться, тогда, возможно, Отелло не дал бы Яго себя спровоцировать. Кто знает? На этот вопрос отвечать зрителю.

Аркадина

Еще один пример – Аркадина в «Чайке». Когда брат просит у нее денег, она отвечает: «Я актриса, а не банкирша». Это дает нам ключ к анти-Аркадиной, которая, действительно, банкирша, а не актриса. Ее сын Треплев не раз говорит, что она никудышная артистка, и сообщает нам, что у нее на счету в одесском банке семьдесят тысяч рублей. Слова Треплева подтверждают, что мы верно угадали природу анти-Аркадиной. Повторим, речь не идет об истинной Аркадиной, мы говорим о той Аркадиной, которой боится оказаться сама Аркадина, та Аркадина, которая дает слугам рубль на чай с указанием разделить эту сумму на всех. Но есть и другая Аркадина – непосредственная и добрая, та, что когда-то давно, будучи сама бедна, искренне помогла соседке и не помнит этого.

Подытожим: моя идентичность – это не «кто я». Но моя антиидентичность тоже не «кто я». Мы только знаем, что, рассматриваемые вместе, идентичность и антиидентичность довольно много говорят нам о надеждах и страхах человека, как сознательных, так и бессознательных.

Полезное динамо

Можно пойти еще дальше и предположить, что каждый из нас тратит максимум энергии на поощрение идентичности и подавление анти-идентичности. Для самого человека эта война противоположностей носит кровавый и изнурительный характер; но артисту постоянное поощрение одного и подавление противоположного помогает высвободить массу энергии воображения.

В ходе невидимой работы Ирине полезно рассмотреть не только Джульетту, но и анти-Джульетту. У всех нас есть идентичность и равная этой идентичности противоположная антиидентичность. Обе не являются истиной, но обе, если рассматривать их вместе, могут помочь активизировать воображение артиста.

Джульетта и идентичность

Интересно, что Джульетта буквально одержима идентичностью. Она начинает сцену животрепещущим вопросом, настолько знаменитым, что мы его уже почти не слышим. Джульетта внезапно осознает, что идентичность – штука субъективная.

Джульетта

Ромео!

Ромео, о зачем же ты Ромео?

Покинь отца и отрекись навеки

От имени родного, а не хочешь —

Так поклянись, что любишь ты меня, —

И больше я не буду Капулетти.

Ромео

Ждать мне еще иль сразу ей ответить?

Джульетта

Одно ведь имя лишь твое – мне враг,

А ты – ведь это ты, а не Монтекки.

Монтекки – что такое это значит?

Ведь это не рука, и не нога,

И не лицо твое, и не любая

Часть тела. О, возьми другое имя!

Что в имени? То, что зовем мы розой, —

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени. Так сбрось же это имя!

Оно ведь даже и не часть тебя.

Взамен его меня возьми ты всю!

Ромео

Ловлю тебя на слове: назови

Меня любовью – вновь меня окрестишь,

И с той поры не буду я Ромео.

Джульетта

Ах, кто же ты…

Весь отрывок герои одержимы идентичностью и пытаются разорвать ее оковы. Джульетта выражает готовность изменить свою идентичность, умоляет Ромео изменить его идентичность, и в ответ Ромео предлагает ей окрестить его вновь.

Возможно, Джульетта видит Ромео, который рабски подчиняется отцу? «Покинь отца» созвучно неоднозначному приказу Христа, напоминающему нам, что, пока мы не оставим родителей, мы не можем вступить в жизнь. Получается, для этого нужно разрушить данные нам идентичности? Если Ромео слишком слаб, Джульетта готова сама отречься от семьи и спасти их обоих. Произнося монолог «Что в имени?», девушка делится с Ромео вселенской тайной, разгадка которой пришла Джульетте в голову этой ночью.

Отступление: структура идентичности

То, как мы себя видим, составляется из парных противоположностей. Совершить добрый поступок – это одно. Совсем другое – сделать из этого вывод «значит, я добрый». Как только я провозглашаю себя добрым человеком, я начинаю бороться с настолько же сильным подозрением, что я, возможно, жестокий человек. Сказать: «Я играю» – одно. Сказать: «Я актер» – совсем другое. Я не могу сказать «Я актер», не подразумевая вероятности того, что «Я не актер».

Так же как нет дня без ночи, нет чести без стыда и нет жизни без смерти, так же невозможно однозначно охарактеризовать себя или другого человека, не подразумевая при этом наличие, фактическое или возможное, прямо противоположного качества.

Актеру полезно представлять, что циник и идеалист – это один и тот же человек, равно как святой и грешник, счастливец и неудачник, умник и глупец, ангел и дьявол и так далее.

Подавление одной идентичности и продвижение другой в реальной жизни забирают почти все наши силы, но анализ этой динамики может помочь актеру высвободить огромное количество столь необходимой ему энергии.

Отступление: сентиментальность

Существует старая и полезная театральная аксиома, что играть надо не персонаж, играть надо ситуацию. Когда вы играете хулигана, вы не можете сыграть хулигана, вы можете сыграть только ситуацию, в которой он оказался. Сыграть скрытую половину его идентичности – что где-то в глубине души он трус – тоже не удастся.

Так как же артисту передать суть персонажа, суть хулигана? В ответ могу только сказать, что нам не дано «передать» ничью «суть».

Пытаясь выразить чью-то суть, мы поддаемся сентиментальности. Сентиментальность – нежелание признавать неоднозначность явлений. Уверенность сентиментальна. Мы сентиментальны не только тогда, когда чему-то умиляемся. Мы также сентиментальны, ужасаясь чему-либо. Утверждение, что раса или народ могут быть хороши или плохи, – это сентиментальное утверждение. У подобных обобщений бывают чудовищные последствия; сентиментальность – на самом деле пугающая штука.

Мы сентиментальны, считая тот или иной персонаж доброй душой, например Анфису в «Трех сестрах», и мы точно так же сентиментальны, считая другой персонаж злодеем, например Ричарда Третьего. Действия этих персонажей, естественно, вполне могут быть и добрыми, и злодейскими, и теми и другими вместе.

Признание персонажа добрым или злым ведет актера к зажиму. Добрыми или злыми могут быть только наши поступки. Персонаж не может быть по сути ни добрым, ни злым. Считать человека изначально, от рождения добрым или злым – верх сентиментальности. Морализаторское отношение к поступкам – еще куда ни шло; но морализаторское отношение к природе людей – это совсем другое, подобный субъективизм ниже достоинства артиста.

Мы не способны никого правдиво охарактеризовать, так как мы никогда не знаем ничего точно. Мы сами себя запутываем, задаваясь вопросом, кто мы. Ответа мы не узнаем никогда. Мы не способны знать, контролировать или передавать сущность ни другого человека, ни свою. Тем не менее мы всегда можем анализировать поступки. Чем глубже физик анализирует природу материи, тем чаще он описывает не столько то, что частица из себя представляет, сколько то, как она себя ведет.

Институты

Идентичность – наш сугубо личный институт. Институт – это чистая абстракция, изобретенная людьми. Но институтам свойственна одна пугающая характеристика. Институты завидуют тем, кто их изобрел, и втайне хотели бы существовать независимо от людей, ими управляющих. Институты хотели бы стать плотью и «очеловечиться». Некоторым институтам это почти удается. Все институты схожи в одном: их главный императив – самосохранение. И как любой другой институт, идентичность будет сражаться, как загнанный в угол тигр, стоит ей почувствовать, что хозяин начинает осознавать истинную иллюзорность ее природы. В целях самосохранения идентичность может даже довести своего носителя-человека до самоубийства. В этом случае погибнет и идентичность – подобно многим паразитам, идентичность хитра, но не мудра, ей невдомек, что она всецело зависит от носителя.

Персона

Если размышления об идентичности и антиидентичности не помогли Ирине, она может подумать на тему «Кто я?» с точки зрения «персоны». Если моя идентичность – это то, как я хочу себя видеть сам и как я хочу, чтобы меня видели другие, персона – тот инструмент, с помощью которого я взаимодействую с окружающим миром.

В литературе «персона» – это тот, кто рассказывает читателю историю. Иногда это автор, иногда – нет; Джейн Эйр – это не Шарлотта Бронте. Говоря о кинозвездах, можно заметить, что у Хэмфри Богарта была одна экранная персона, а у Джеймса Дина – другая. Юнг использовал термин «персона» для описания той части личности, с помощью которой человек взаимодействует с окружающим миром. Понятие «персона» существует отдельно от понятия «самость», под которым Юнг подразумевал то, кем мы являемся на самом деле. «То, кем мы являемся на самом деле» служит предметом психоанализа, но для артиста это гиблое болото.

В театре персона срабатывает таинственным образом. Так же, как физик описывает частицу путем описания ее поведения, персону легче описать с точки зрения того, что она делает. Едва персона знакомит нас с общими контурами персонажа, мы удивляемся, что, оказывается, уже так много знаем об этом человеке. Это словно знание, пришедшее из прошлой жизни. Иногда мы жалуемся, что недостаточно знаем о мире персонажа. А иногда мы с тревогой осознаем, что знаем удивительно много о мире, о котором, строго говоря, нам ничего знать не полагается.

Практический пример «персоны» – галерея типажей-персонажей комедии дель арте. Артист может выбрать и примерить на себя любой типаж. Актеру нет нужды глубоко и конкретно изучать персонаж Панталоне. Чтобы примерить на себя персону этого знаменитого персонажа, актеру нужно только узнать персону глупого старика. Артист принимает персону, но не переделывает ее под себя. Чем полнее актер сможет отдаться персоне, тем охотнее персона примет и даже переделает актера. Такое впечатление, что персона сама проводит подготовительную работу над ролью и одалживает результаты артисту.

Как это возможно? Иногда для создания целого нового мира хватает минимума координат. Пикассо мог показать нам сложную и удивительную вселенную несколькими штрихами. Однажды студент спросил художника, долго ли тот осваивал эти несколько штрихов. «Лет сорок», – ответил Пикассо. Эти сорок лет – невидимая работа артиста. Они неочевидны в рисунке, выполненном за сорок секунд, но они в нем незримо присутствуют. Можно быть уверенным, что в секунды рисования Пикассо не использовал сознательно опыт сорока лет; возможно, необъяснимым образом в эти секунды опыт сорока лет использовал художника.

Похожая история с персоной. Имея, казалось бы, жалкие крохи информации, артист выходит на сцену, и его игра подпитывается от вымышленного мира невероятной сложности.

Маска

Разница между персоной и маской неуловима. Phersu на этрусском языке означает «человек в маске», римляне переделали это слово в persona, в переводе с латинского – маска. Наконец, в современном английском person значит человек. Конечно, тревожно сознавать, что, по сути, одно и то же слово может обозначать «маску», «актера» и «человека», но театр требует, чтобы мы отбросили все предрассудки и штампы о том, кто мы такие.

Маски необычайно распространены в самых разных культурах. Основная разница между персоной и маской состоит в том, что последняя включает в себя конкретный элемент, как правило, частичного покрытия лица артиста. Способы использования масок в спектакле и в религиозных обрядах очень различны, но во всех случаях этот процесс содержит следующие этапы:

Артист видит маску.

Артист надевает маску.

Артист видит окружающий мир только сквозь глаза маски.

Артист включается в представление с разрешения маски.

Маска помогает артисту увидеть другой мир.

Зритель видит то, что видит артист.

Маска помогает артисту и зрителю увидеть то, что без ее помощи они не смогли бы увидеть.

Маска Джульетты

Какую практическую пользу может принести маска Ирине? Режиссер не просил ее и остальных артистов надевать маски. Однако основы работы с маской могут помочь актерам даже при обращении к самым реалистическим текстам.

Маской может послужить костюм Джульетты. Маской может стать грим Джульетты, если актриса гримируется. Любой конкретный предмет, используемый актером, может стать маской, если актер использует этот предмет, только играя роль. Другими словами, маской для Ирины могут стать специальные перераспределяющие вес туфли, которые она надевает, выходя репетировать Джульетту, чтобы понять, как Джульетта двигается. Если Ирина и вне репетиций носит те же туфли, тогда эта обувь – просто часть костюма, аксессуар. Если же Ирина надевает туфли, только когда пытается видеть и двигаться, как Джульетта, туфли начинают выполнять функцию маски.

Став маской, туфли помогут Ирине: каждый раз, надев их, актриса ощутит, что двигается иначе. Туфли становятся ее способом включения в игру. Если Ирине неудобно в туфлях во время перерыва на обед, значит, туфли постепенно приобретают силу маски.

С маской следует обращаться уважительно, но не ради самой маски! Маска потеряет свою хрупкую власть над нами, если мы станем использовать ее без повода. Мы уступаем власть маске, чтобы маска питала нас этой властью. Если мы лишим маску власти, проявив к ней неуважение, мы лишим энергии самих себя.

Маска и движение

Маска меняет не только внешность актера, даже тело актера начинает по-иному реагировать на внешние стимулы. Часть невидимой работы актера – изучение маски, которая оказалась у него в руках. На древнегреческих вазах изображен именно такой процесс подготовки – так готовились к выходу артисты 2500 лет назад. Затем артист надевает маску и постигает ее суть в связи с тем, как на его новую идентичность реагируют окружающие. Рано или поздно артист начнет двигаться, как его маска.

Глаза маски

Лишь одну часть лица маска не скрывает – глаза. Маска лишь меняет то, что глаза видят. Мишень преображается.

Работа с маской крайне полезна для зажатого артиста, так как маска не позволяет артисту думать о себе. Маска приглушает личную идентичность актера. Маска позволяет актеру совершать недозволенное – виноват в проступках уже не артист, виновата маска.

Узнавание

Сила маски пропорциональна способности артиста узнать ее. Если артист не узнает ее, маска остается бессильной. В этом смысле маска, не более чем паразитирующий организм. Но узнавание может быть и неосознанным. Маска срабатывает как спусковой крючок, активизируя определенную скрытую часть личности артиста. Когда имеет место узнавание, артист, надевая маску, оказывается способен к преображению. Но это преображение – на самом деле лишь высвобождение чего-то ранее существовавшего в артисте. Это лишь кажущаяся метаморфоза, маска просто активизирует латентную персону артиста.

Неосознанное узнавание – частый случай. Нам случается при первой встрече проникаться ненавистью или любовью к незнакомцам только потому, что мы узнаем в них какое-то качество, которое в себе скрываем от самих себя. Похожий процесс происходит, когда мы удивляемся тому, что может нас заставить сделать маска. Невидимая персона артиста в мгновение ока узнает себя в маске, и артист разрешает маске открыть потайной сундук, где заперта именно эта персона.

Когда артист играет роль, он просто перестает на некоторое время играть самого себя.

Когда я вижу себя

Самосознание бывает смертельным врагом артиста. Самосознание – это тот момент, когда персонаж, этот фиговый листик, скукоживается на глазах. Как всегда, в минуты, когда страх атакует, полезно помнить две вещи: во-первых, ваши проблемы часто можно сделать проблемами персонажа, а во-вторых, страх можно победить его же оружием.

Соответственно, то же самое самосознание может помочь Ирине выбраться из ямы, которую выкопала для нее жалоба «Я не знаю, кто я!». Ирине следует подумать о том, какой проблемой самосознание является для Джульетты. Как же Ирине осуществить этот прием умственного дзюдо?

Вернемся к первым двум правилам: первое – мишень есть всегда, и второе – мишень существует вовне нас. Что же происходит, когда я говорю что-либо себе? А происходит то, что «себе» становится мишенью. Например, я выговариваю себе из-за сломанного душа – это одно «я» кричит на другое, тупое «я» за то, что это тупоголовое «я» не вызвало вовремя водопроводчика. Между обвиняющим «я» и виноватым «мной» есть разница. Между «я» и «себя» возникает полезная дистанция.

Рассмотрим это расстояние и динамику, попробуем свыкнуться с этой мыслью. Когда я смотрю на себя, то вижу много разного. Иногда я вижу себя слабым, иногда – сильным, иногда – смышленым, иногда – глупым. В некотором смысле меняется не «я», меняется «себя». Когда я обращаюсь к себе, говорящее «я» остается прежним, но все время изменяется «себя», на которое смотрит «я». Я остаюсь прежним и вижу себя меняющимся. «Себя» выступает в роли мишени и подчиняется всем правилам мишени.

За последние двадцать лет я нисколько не изменился, просто теперь хуже гнутся колени, когда бегу за автобусом, ремни стали туже, похмелье – сильнее, из зеркала на меня глядит странный тип средне-преклонного возраста, люди кажутся другими, другие вещи меня раздражают, другие вещи веселят, другие вещи огорчают и радуют. Но, уверяю вас, я ничуть не изменился!

Люди тратят очень много времени, видя «себя». К сожалению, «себя» мы видим очень неясно. Как мы уже обсуждали, глядя в зеркало, Джульетта видит нечто среднее между тем, что она хотела бы увидеть, и тем, что она боится увидеть. Вот Ирине лучше и передать все свое волнение Джульетте. Волнение Джульетты – кошмар для Джульетты и радость для Ирины. Джульетта не хочет видеть, как она краснеет. Девичий румянец, заливающий щеки Джульетты, смущает Джульетту и придает Ирине силы для игры.

Ирина видит то, что видит Джульетта, когда Джульетта смотрит на себя. Ирина не может преобразиться в Джульетту, но Ирина может увидеть всех разных Джульетт, которых видит Джульетта.

Нам стоит тратить меньше времени на «я», но изменения «себя» персонажа исключительно полезны для артиста.

Примеры разных «себя»

В кризисные моменты мы видим себя по-новому. Пьесы пишутся про героев, переживающих кризисные моменты, поэтому артисты часто играют персонажей, видящих себя по-новому. Впервые встретив Ромео, Джульетта довольно остроумно говорит о своих руках как о руках святой. Позже, обручившись с Парисом, она упоминает о своем заплаканном лице как о чуждом ей предмете:

Но правда ведь не клевета, синьор;

И говорю я о моем лице.

Перед тем как принять сонное зелье, она видит множество самых разных Джульетт. Джульетта провидит Джульетту, сходящую с ума в гробнице, и описывает ее с образностью, достойной Эдгара По:

Что, если я от ужаса, проснувшись,

Сойду с ума во тьме и буду дико

Играть костями предков погребенных,

И вырву я из савана Тибальта,

И в исступленье прадедовской костью,

Как палицей, свой череп размозжу?

Как странно, что Джульетта видит будущую себя такой. Несомненно, ее саму это удивляет. Последнее «себя» Джульетты – она становится ножнами для кинжала Ромео:

Вот твои ножны!

Ржавей же в них и дай мне умереть.

Способность так мрачно шутить свидетельствует, что Джульетта изменилась. Верно? Но с чьей точки зрения? Застенчивая девушка с того балкона никогда не стала бы сознательно смешивать в словах секс, насилие и разложение, представляя себя мертвым футляром для гниющего клинка Ромео. Мы смотрим на Джульетту со стороны и, конечно же, видим, как она изменилась. Но, с точки зрения Джульетты, ее «я», говорящее слова, – это все тот же человек. Тот же человек, переехавший по другому адресу, – девушка с того балкона переехала и теперь живет в мире мрачного смеха и чудовищной иронии.

Если в поисках своего персонажа актер зажимается, возможно, он ищет в неправильном направлении – ищет «я». Мы должны смириться с тем, что найти «я» нам не удастся никогда. Найти мы можем только «себя».

11. Матрица

Иногда артистам советуют написать биографию персонажа, например, где Джульетта родилась, как прошло ее детство и так далее. Но если Ирину тревожит подобный тип подготовительной работы, если ее пугают тома справочных материалов, в ее распоряжении альтернативные подходы. Ирине полезно вспомнить, что биография основывается на прошлом, а прошлое – предмет изучения истории. Но наш западный взгляд на историю отличается отрывочностью. На Западе мы склонны считать самих себя продуктом прошлого и думать, что семена будущего уже посеяны. Поэтому историю или биографию отдельного персонажа мы рассматриваем как определенный отрезок времени, в котором будущее плавно переходит в настоящее, а настоящее – в прошлое. Историю мы воспринимаем как железнодорожные рельсы, по которым медленно подъезжает поезд. Мнение Эйнштейна по этому поводу было менее успокаивающим; он имел обыкновение сухо интересоваться: «Во сколько эта станция отходит от поезда?».

Последователи азиатской тантрической школы имеют на этот счет свое мнение: они считают, что история вершится непосредственно в каждую минуту настоящего. Словно стоишь на борту корабля и оглядываешься назад, на кильватер, постоянно возникающий из-под кормы.

Предположим, Ирина провела всестороннее исследование биографии Джульетты и все равно виновато ощущает, что сделала недостаточно; а может быть, ей вообще не по душе подготовительная работа такого рода. Тогда Ирине полезно вспомнить, что история или биография не только линейны. Историю также можно рассматривать и описывать как матрицу.

Матрица

«Произошло А, потом произошло В, потом произошло С» – только один способ взгляда на историю. «А произошло, потому что произошло В, а В произошло, потому что произошло С» – более искушенный взгляд на историю. В обоих случаях события происходят последовательно. Время – прямая, на протяжении которой строго поочередно, одно за другим, происходят события. Тем не менее мы также видим, что «Происходит А, и происходит В, и происходит С». Это существенно другой взгляд на вещи. Это не та система, где время – прямая, катализирующая все события по очереди. Это система, где время и последовательность событий существуют отдельно друг от друга.

Разве мы не переходим последовательно от детства к юности, от зрелости к старости? Да, конечно. Но иногда – признаемся честно, мы испытываем все эти состояния за один короткий день. Чтобы продраться через лес, мы торим дорожку, но потом забываем, что проложенный нами путь сквозь чащу случаен. Этот путь нужен нам, но не лесу. Лес будет продолжать существовать как с тропинками, так и без них. История нашей жизни так же условна, как и тропинка, наугад проложенная в чаще. Люди всегда видят прошлое субъективно. Зато Ирина вольна гадать, какой Джульетта была в пять лет, какой Джульетта была бы в пятьдесят лет, – важно, что из этого активизирует воображение актрисы.

Подход к роли с точки зрения матрицы – это признание того, что мы можем ни с того ни с сего выйти из себя, можем влюбиться без всяких видимых причин, сойтись с человеком без особых на то резонов, испугаться без явного повода.

В ходе репетиций Ирину могут спросить: «Как ты думаешь, почему Джульетта влюбилась в Ромео?» Возможны ответы:

Потому что он хорош собой.

Потому что она хочет наказать своего отца.

Потому что она хочет вырваться из дома.

Все эти ответы – поверхностный, интеллектуальный, циничный – интересны для невидимой работы. Но слово «почему» предполагает наличие у всех явлений объяснимой причины. «Почему» подразумевает: что-то произошло, и из-за этого произошло нечто еще. Все три ответа предполагают наличие познаваемой причины влюбленности Джульетты в Ромео.

Но реальная жизнь не так хорошо организована, как нам бы хотелось. На репетициях мы все время допускаем одну и ту же ошибку – требуем от пьесы рациональности и связности, совершенно не свойственных реальной жизни. Жизнь гораздо более случайна и хаотична, чем мы имеем смелость признать. У любви есть множество причину любых наших действий есть множество причин. Некоторые из этих причин нам узнать не дано. Для каких-то событий и эмоций причин может не быть вовсе. Это допущение тревожно само по себе, но оно может помочь артисту, вязнущему в исследовании персонажа.

Образ и персонаж

Матрица поможет Ирине погрузиться в образность Шекспира. Образность Шекспира в «Ромео и Джульетте» отнюдь не линейна; группы образов появляются, исчезают, вновь появляются преображенными, напоминают о себе отзвуками, умирают и перерождаются. Ирина найдет ключи к тому, что Джульетта на самом деле видит, в бесконечном переплетении образов и идей. Образы Шекспира резонируют друг с другом, питаются друг другом и обогащают воображение артиста.

«Ромео, т-с-с… Ромео!.. Если бы мне

Сокольничего голос, чтобы снова

Мне сокола-красавца приманить!

Неволя громко говорить не смеет,—

Не то б я потрясла пещеру Эхо

И сделался б ее воздушный голос

Слабее моего от повторенья

Возлюбленного имени Ромео…

Светает. Я б хотела, чтоб ушел ты

Не дальше птицы, что порой шалунья

На ниточке спускает полетать,

Как пленницу, закованную в цепи,

И вновь к себе за шелковинку тянет,

Ее к свободе от любви ревнуя…

И я, мой милый, этого б хотела;

Но заласкала б до смерти тебя.

Прости, прости. Прощанье в час разлуки

Несет с собою столько сладкой муки,

Что до утра могла б прощаться я».

Сперва Джульетта мечтает о голосе сокольничего, чтобы приманить обратно Ромео. В следующем отрывке птица – уже не натасканный сокол в клобучке, а комнатная птичка, которую ребенок держит на привязи, чтобы любимица не ускакала слишком далеко. Далее Джульетта лишь подразумевает грустную участь птички. Мы понимаем, что птичка, скорее всего, замучена любвеобильным ребенком. Удивительно, что четырнадцатилетняя дебютантка веронских балов понимает темную сторону любви куда глубже, чем опытный боевой генерал Отелло.

Ирина может воспользоваться упражнениями на эмоциональную память, чтобы «присвоить» чувства Джульетты.

«Чувствовала ли я когда-нибудь раньше, что мои любовь и ревность могут оказаться смертоносными?»

«Как именно я тогда себя ощущала?»

«Чувствовала ли я когда-нибудь нечто подобное?» «Что я переживала, когда раньше случалось нечто подобное?»

«Чем мне сейчас могут помочь эти чувства, пережитые в прошлом?»

Некоторым артистам подобный способ переноса личного опыта очень помогает; других артистов это зажимает. Если Ирине не помогут упражнения на эмоциональную память, ей стоит вспомнить, что образы прошлого постоянно переосмысливаются нами в настоящем. Говоря конкретнее, Ирине полезно проанализировать, как странно повышение ставок влияет на время. Или, точнее, насколько иначе мы воспринимаем время, когда ставки взлетают до небес. Для ясности приведем пример.

Автокатастрофа

Очевидец автокатастрофы ощущает время очень странно. Он слышит нескончаемый визг тормозов и несмолкающий крик – велосипед и машина сталкиваются лоб в лоб. Велосипедист взмывает в воздух и, кажется, парит перед машиной, прежде чем удариться о ветровое стекло, пошедшее трещинами. Очевидец сознает, что медленно направляется к телефону, чтобы вызвать скорую помощь. Мигающие синим пронзительные сирены появляются на месте происшествия спустя целую вечность ожидания. Наконец парамедики объявляют, что ни водитель, ни велосипедист не пострадали, не считая мелких царапин. Очевидец понимает, что вся эта сложная хореография в рапиде заняла не более нескольких секунд, – значит, велосипедиста стремительно выбросило из седла, а сам он, очевидец, сломя голову помчался к телефону.

Возможно, и в жизни Ирины попадались моменты, когда время замедляло свой бег или останавливалось. Может быть, ей случалось познакомиться с человеком на вечеринке и осознать, что она как-то необычно откровенна с ним. Возможно, ей приходилось переживать то странное ощущение, когда исповедуешься незнакомцу. В подобные необычные моменты мы открываем душу без видимой причины; в такие минуты время ведет себя как-то необычно, и мы понимаем, что переполнены мыслями, о наличии которых даже не подозревали. Если Ирина замечает подобные ощущения в реальной жизни и сумеет довериться им в ходе работы над ролью, она поймет, что Джульетта переосмысливает всю свою жизнь, всю свою историю за время сцены на балконе. Возможно, Ромео освобождает ее от обыденных временных ограничений. А мишень освобождает Джульетту от отграничений свойственного ей характера. Иначе кому придет в голову столь странная фраза:

«Неволя громко говорить не смеет,

Не то б я потрясла пещеру Эхо».

Ирина может перелопатить всю биографию Джульетты, пытаясь понять, что героиня имеет в виду под этим странным образом. Или Ирина может сказать: «Вообще-то, это говорит не Джульетта, а кто-то другой».

Разве такое возможно? Кто другой может говорить устами Джульетты? Но ведь, когда ставки повышаются, мое самоощущение меняется. Когда ставки продолжают повышаться, мне приходят в голову идеи, образы и слова, о наличии которых в самом себе я даже не подозревал. В такие моменты я задаюсь вопросом, кто только что говорил, и понимаю, что говорил я сам. Ставки могут повыситься настолько, что моя тщательно отполированная идентичность слетит с меня, как кокон с бабочки. Когда ставки поднимаются, мы все меньше и меньше черпаем образы из исторического прошлого и все больше и больше открываем в себе нечто, что существовало всегда и навсегда теперь пребудет с нами.

Бывает, нам кажется, что мы всю жизнь знаем только что встреченного человека. Джульетта может и сама не подозревать, откуда взялся образ безграничной, как море, нежности. Вполне возможно, Джульетта никогда не видела моря. Может быть, она видит море впервые, только когда произносит эту фразу. Жонглируя образами птиц, Джульетта может не иметь практических познаний в орнитологии. Да, Джульетте и Ирине необходимо понимать, что означает слово «сокольничий». Но кризис и так обнаруживает в нас потайной запас слов и информации. Узнавание провоцирует осознание, как мы уже убедились на примере персоны.

«Неволя громко говорить не смеет,

Не то б я потрясла пещеру Эхо».

Осознает ли Джульетта, насколько эти строки пронизаны насилием? Понимает ли, что, сравнивая себя с Эхо, она невольно отдает Ромео роль Нарцисса? Отдает ли себе отчет, что потрясенная пещера – это буквальный образ потери невинности? Вряд ли в этот момент. Но каждое из этих соображений может пригодиться Ирине в ходе невидимой работы.

Считается, что близость, как и доверие, зависят от времени. Согласно расхожему мнению, для возникновения доверия, любви и близости требуется время. Но опыт не всегда подтверждает это положение. Когда ставки взлетают до небес, время не подчиняется правилам, придуманным нами для него. Например, ощущение влюбленности бывает и таким: «Я тебя люблю, я всегда буду тебя любить – и я всегда тебя любил».

История не имеет никакого отношения к прошлому. История – это наше сиюминутное видение прошедших событий. История бесконечно преображается и перерождается. История не чепуха, но нечто крайне субъективное. Джульетта (и, соответственно, Ирина) способна полностью переосмыслить прошлое и характер Джульетты – в настоящий момент времени, делая шаг на балкон. Нет ничего более непредсказуемого, чем прошлое.

12. «Я не знаю, где я»

Как и в случае со всеми паучьими лапами, в жалобе «Я не знаю, где я» одно и то же слово повторяется дважды: «я». Строить мысли вокруг «я» вредно. Зайдем с другой стороны и рассмотрим это заявление не с точки зрения содержания, а с точки зрения формы. Как в случае с остальными паучьими лапами, тут повторяется одно и то же слово дважды: совершенно не важно, будет это слово I, lch,Je, Ya, Io или «я».

Перед тем как довериться нашим правилам, давайте приглядимся к «где». «Где» – это пространство. Балкон – это не пространство. Балкон находится в пространстве. Балкон разделяет пространство и, следовательно, задает свое правило. Пространство не нейтрально. Джульетта не может делать в пространстве все что захочет.

В ходе президентских теледебатов в США кандидатам предложили пройти на сцену и ознакомиться с пространством, где предстояло развернуться их словесной дуэли. Один кандидат вышел, мельком взглянул, где стоят трибуна и стулья, и заявил, что его все устраивает. Второй также посмотрел, где установлены трибуна и стулья, и потом потратил довольно много времени, проверяя, как он садится на стул, как встает, как подбегает к трибуне, как идет обратно к стулу, как берет воду со стола, как делает глоток, как ставит стакан обратно. Продюсеры снисходительно улыбались, наблюдая подобную неуверенность в себе. Этот кандидат выиграл и дебаты, и выборы.

Ирине необходимо ознакомиться с пространством, это одно из первых репетиционных упражнений. Как все упражнения, оно кажется обманчиво простым. Ирине, прежде всего, важно понять, что в данном пространстве она может делать. Бегать, прыгать, резко разворачиваться, прислоняться, уходить, возвращаться, стучать кулаком, балансировать, танцевать, подкрадываться, кататься по полу и т. д. Когда Ирина узнает как можно больше о возможностях и ограничениях собственного тела в данном пространстве, актриса может переходить к следующей, совсем иной задаче: попытке понять, что это же пространство позволит делать Джульетте. У Ирины – одно пространство, у Джульетты – другое. Ирина не должна стать жертвой пространства, но Джульетта по определению его жертва. Ирине нужно выяснить, какие возможности и ограничения это пространство предоставляет Джульетте.

Вот Джульетта появляется в пространстве: «Ромео, Ромео, о, зачем же ты Ромео!» и т. д. Какое пространство она видит? Темноту? Лунный свет? Знакомый балкон? Незнакомую луну? Балкон, который становился все меньше по мере того, как она росла? Переменчивую луну? Ромео, которого она видит только в воображении?

Что эти мишени позволят делать телу Джульетты?

Как пространство заставит Джульетту двигаться?

Луна заставит ее потянуться к небу?

Балкон заставит ее облокотиться на его перила?

Пол позволит ей нетерпеливо мерить его шагами?

Или заставит ее пробежаться по нему?

Дверь позволит Джульетте повиснуть на ней?

Холод заставит ее задрожать?

Платье заставит ее тело казаться большим?

Звезды заставят ее тело казаться маленьким?

Пространство найдет тебя

Даже если зажим ослепит тело Ирины, пространство никуда не денется. В конце концов, пространство – мишень, оно подчиняется всем правилам мишени. Так как мишень невозможно создать, ее невозможно и уничтожить. Ирине нужно только увидеть пространство, которое видит Джульетта. Иногда сделать это бывает очень трудно. Видеть трудно, но не сложно. Сложен только зажим. Как же Ирине помочь своему телу видеть?

Сперва Ирина должна перестать мешать видеть самой себе. Затем актриса должна не позволить Джульетте помешать ей видеть. Ирина должна увидеть то, что видит Джульетта, сквозь ее глаза. Повторим, Ирине не увидеть, кто такая Джульетта; актриса может только видеть то, что видит Джульетта.

«Я не знаю, где я» звучит как непосредственная реакция, простое и эмоциональное выражение страха. Но, приглядевшись, мы увидим, что эта жалоба – реакция на теорию. На теорию, которая подразумевает, что «я» всегда знаю, где я, безотносительно пространства.

Даже если Ирина не знает, где она, пространство знает, где Джульетта.

К тому же в этом паническом крике не звучит даже полезное дополнение «меня». Конструкции с «меня» дают артисту гораздо больше свободы. К примеру:

«Балкон останавливает меня».

«Ночь делает меня смелее и призывает коснуться ее».

«Образ Монтекки бесит меня и заставляет меня нападать на него».

Балкон, ночь, Монтекки задают Джульетте правила. Ирина, допустим, вольна двигаться в пространстве как хочет – но Джульетта не вольна в этом. Мишени ограничивают, направляют, задают и мотивируют все действия, которые хотела бы совершить Джульетта. Именно из этого конфликта рождается энергия актерской игры. Взятые все вместе, эти мишени и составляют пространство Джульетты, будь то балкон, ночь или Монтекки. Ирина должна позволить телу Джульетты зависеть от балкона, ночи, образа Монтекки, и только тогда Ирина приобретет свободу двигаться, как Джульетта.

Ирине может показаться, что она жаждет свободы, но страх часто заставляет нас считать свободой независимость. Если Ирина позволит Джульетте делать в пространстве все что угодно, если Джульетта окажется независима от всех мишеней, ее ограничивающих, Ирина испытает зажим собственного производства.

Актриса должна забыть про независимость от пространства и вместо этого найти все ограничения и возможности, которые пространство предоставляет телу персонажа.

В пространстве потеряться невозможно. Пространство не бывает вакуумом.

Пространство и конфликт

Тело Джульетты всегда в конфликте с пространством. Она может подчиниться пространству или попытаться не подчиниться. Пространство диктует Джульетте правила, которые она может принять или нарушить. Тюрьма персонажа – свобода артиста.

«Я не знаю, где я» звучит как крик жертвы. На самом деле конструкция с двойным «я» говорит и об обратном. Это также может быть криком человека, желающего держать все под контролем. Именно потому, что в глубине души она не хочет быть жертвой обстоятельств, Ирина так резко провозглашает свою независимость от них.

Окружающий мир не всегда ведет себя так, как нам бы хотелось, и нам это не нравится. Но эта независимость мира от нас поможет Ирине. Мишень должна быть независима от Ирины, только тогда она даст актрисе энергию; свобода Ирины состоит именно в признании того, что мишень – это ее госпожа, служанка и поводырь.

Моллюск

У понятий «персонаж» и «пространство», как ни странно, есть много общего. На самом деле мой персонаж в некотором смысле является пространством, в котором я обитаю. Ирине полезно представить, что персонаж – это нечто внешнее, как защитная раковина моллюска, в противоположность внутреннему скелету млекопитающего. Поэтому Ирине лучше искать то, что уже существует вовне, чем конструировать что-либо внутри себя. Ирине лучше обнаруживать, а не изобретать. Лучше вообразить, что все решения уже приняты; ей остается только обнаружить их. Как всегда, от любопытства будет больше толка, чем от креативности.

Как это работает на практике? Предположим, на балконе стоит кресло, тогда Ирина может исследовать вопрос, сидела ли в этом кресле леди Капулетти. Узнать об этом Ирина может только у… самой себя.

Но вместо того чтобы придумывать ответ, актрисе гораздо полезнее представить, что ей нужно вспомнить ответ, который она уже знает. Это кресло ее матери? Ее отца? Кресло сюда переставили? Или оно всегда тут стояло? Какие в этом кресле заключены воспоминания, которые она может вспомнить, заново обнаружить, заново увидеть? Ответ на любой из этих вопросов продиктует Ирине, как садиться в это кресло. Пусть решает кресло. Ирине нужно выяснить, чего требует кресло. Что она видит, когда смотрит на стены сада? Вместо того чтобы выдумывать истории, Ирине стоит увидеть стены и подумать, откуда Джульетта знает, что они «высоки и неприступны»? А вдруг еще ребенком Джульетта попыталась выбраться из сада на свободу, вдруг она до сих пор помнит трепку, которую задала ей тогда Кормилица? Повторюсь, нет ничего более непредсказуемого, чем прошлое.

Конечно, сделав определенное открытие, Ирина всегда может изменить свое мнение. На более поздней репетиции днем она может обнаружить, что это кресло вовсе не ее матери, это кресло, на котором ее выкормила грудью кормилица. Если же Ирина видит кресло, в котором обычно сидит ее отец, это совершенно конкретное кресло требует, чтобы в него садились совершенно конкретным образом. Кресло предъявит конкретные требования к телу Джульетты. Кресло будет диктовать Джульетте, как ей двигаться в связи с ним – томно, нервно, экспансивно, скованно, чинно сесть на сиденье или нерешительно примоститься на подлокотник. Джульетта может сесть в кресло с нежностью, почтением или подозрением.

Ирине полезнее считать себя не столько творцом, сколько отважным исследователем тайн кресла. Художник находит, а не создает и не контролирует. Признать, что мы первооткрыватели, а не творцы, не унизительно, а правдиво.

Отступление: подчинение и неподчинение

Пространство налагает на нас ряд правил. Каким-то из этих правил Джульетта подчиняется – броситься с балкона было бы неразумно. Но другим правилам она может и не подчиниться. Даже зная, что балкон является непреодолимым препятствием между ней и Ромео, она все же может постараться прикоснуться к Ромео, протянуть к нему руки, перегнуться через перила. Персонажи часто пытаются нарушить правила пространства. Макбет старается нащупать воображаемый кинжал. Клеопатра пытается погладить ядовитую змейку. Пирам старается пронзить взглядом стену. Когда ставки повышаются, мы часто пытаемся преодолеть границы пространства. Нет причины, по которой персонаж должен хотеть подчиняться правилам пространства. В реальной жизни мы часто пытаемся нарушить нерушимые правила и, несмотря на постоянные неудачи, не оставляем попыток.

Естественно, актер имеет дело с вымышленным пространством. Самая правдоподобная декорация с надежными дверями и стеклянными окнами отделяет Ирину не от улиц Вероны, а от пульта помощника режиссера. Но актер должен помочь своему персонажу полностью поверить в пространство. Джульетта должна быть абсолютно уверена в реальности окружающего ее мира. Иначе Джульетта не сможет существовать. Она может существовать лишь внутри контекста – контекста, в который она целиком и полностью верит. Внутри пространства, которое Джульетта может любить и ненавидеть, обожать и стремиться разрушить.

Актер ни в коем случае не должен позволять персонажу выдумывать пространство. Пространство должно существовать изначально, чтобы персонаж мог его увидеть.

Неподчинение пространству

Есть старая театральная аксиома, что короля сыграть невозможно: придворные должны сыграть, что ты – король. Для короля свита – часть пространства. Если король не верит, что свита считает его королем, тогда актер начнет наигрывать короля сам, высоко задирая нос и торжественно прохаживаясь по сцене в горностаевой мантии. Вместо этого артисту нужно поверить, что стоит ему сесть на пол поиграть с шутом, и свита будет шокирована. Пока актер не поверит, что свита считает его королем, он не обретет свободу сыграть короля.

Пространство всегда говорит «нет»

Пространство, в котором мы двигаемся, всегда противостоит нам; сам воздух находится в конфликте с нашими телами. Это противостояние порождает трение, трение же порождает огонь, тепло и свет. Но чем сильнее мы концентрируемся, тем больше мы теряемся внутри себя и тем меньше замечаем эти незначительные противостояния. Джульетту в прямом смысле слова формирует ее пространство, подобно тому, как скала формируется под влиянием моря и ветра. Скала не решает сама, какую форму ей принять.

Мы знаем, что Ирина не может внутренне преобразиться в Джульетту. Тем не менее Ирина может увидеть элементы, пространства и противостояния, сформировавшие, вскормившие и обжегшие Джульетту. Эти силы и сейчас диктуют Джульетте, как двигаться. Для артиста пространство не бывает пустым, оно всегда заряжено смыслом. Для артиста пространство не бывает нейтральным, иначе артист сам станет нейтральным и потеряет энергетический заряд. Хотя, опять-таки, нейтральность – это все лишь очередная теория.

Жизнь и смерть

Мы перестаем быть в конфликте с пространством, только когда умираем. Умерев, мы сливаемся с пространством. Расстояние в пространстве, отличие от пространства и конфликт с пространством необходимы для всего живого. Физики установили, что на свете не существует двух поверхностей настолько гладких, чтобы при соприкосновении друг с другом они не вызвали трения. Так пусть Ирина обнаружит, каким противостоянием встречает пространство тело Джульетты. Обнаружение этих противостояний поможет Ирине двигаться, как Джульетта. Но если вместо этого актриса предпочтет – независимо от пространства – принять сознательные творческие решения о том, как двигается Джульетта, Ирина обречет себя на зажим.

Меняющееся пространство

Как и все в мире, пространство изменчиво. Например, когда Ромео выходит из укрытия под балконом и заговаривает с Джульеттой, пространство для нее меняется. Конечно, на самом деле пространство не меняется, но это еще одна бесполезная правда. Когда Джульетта появляется в сцене, пространство для нее уже наполнено – наполнено ночью, звездами, балконом. И когда неожиданно в это пространство добавляется Ромео, Джульетта уже видит не то же самое пространство плюс Ромео, а совершенно другое, новое пространство. Внезапное появление Ромео меняет не только правила пространства, но и все, что было в пространстве до этого. Ночь становится другой; она скрывает и обнажает, ее защита становится более необходимой, ее прозрачность – более опасной. Ночь становится другой для Джульетты, ибо ставки, заключенные в ночи, только что взлетели до небес. Изменилась не только ночь, изменился и балкон. Балкон больше защищает и больше мешает, кажется более глупым и более важным; он требует, чтобы его погладили или отвергли, чтобы на него оперлись, через него перегнулись, чтобы на него сели или спрятались за ним. Все в балконе разительно изменилось. Ирина не преображается, Джульетта не преображается, «я» не преображается; преображается все остальное, подобно луне непостоянной.

В древности астрономы считали, что вселенная вращается вокруг Земли, которая стоит на месте; этот принцип полезен для артиста. Мы не преображаемся, преображается пространство. Мы не контролируем ситуацию, ситуация контролирует нас.

Платье Джульетты меняется для нее, ее пальцы меняются, ее лицо меняется. Для Джульетты ставки, заключенные в обыденных прежде вещах, летят вверх: зальется она краской или нет, почувствует ли она, что ночной ветерок холодит ее разгоревшиеся щеки, или нет, станет ли ей труднее дышать ночным воздухом или нет, удастся ли ее губам произнести нужные слова или нет? Тело и жесты Джульетты все больше зависят от того, что подскажут ей чувства. Возможно, она хочет, чтобы Ромео увидел возмущенную молодую женщину, умную девушку, невозмутимую Джульетту.

Пространство существует раньше персонажа

Почему из всей мировой литературы именно сцена у балкона остается для нас вечным примером романтической любви? Ответ связан не столько с персонажами, сколько с пространством. Причина не в самих влюбленных, причина в балконе. Сцена между двумя влюбленными в едином пространстве тронула бы нас значительно меньше. Для выражения их страсти нужно препятствие. Именно балкон дает им действие – он разделяет возлюбленных. Их естественная реакция – преодолеть преграду. Мучительное желание дотянуться до любимого человека узнаваемо во всем мире. Именно преграда балкона помогает нам почувствовать то, что чувствуют Ромео и Джульетта. Любви без преград не существует.

Актерская игра и неподчинение

Львиная доля работы артиста – разобраться, каким правилам подчиняться, а какие нарушать. Например, Алекс знает, что Ромео физически не может запрыгнуть на балкон. Это факт. Но это не должно помешать Ромео пытаться запрыгнуть на него.

Размышления о природе неподчинения Джульетты помогут Ирине скорее увидеть мир ее глазами. Но сначала Ирина должна спросить себя: «Чему именно Джульетта не подчиняется?» Правилам социальным, сексуальным, религиозным, политическим, домашним и/или личным? Прежде чем мы впустую потратим часы репетиций на захватывающие споры, неплохо бы конкретизировать, то есть заземлить, эти обобщения. Она причиняет боль отцу? Она причиняет боль матери? В чем разница? Можно предположить, что Джульетта узнает много нового о себе, своей семье и обществе, поневоле отвечая на эти вопросы в ходе пьесы. А заодно, естественно, это узнает и Ирина. Ирине нужно осмыслить природу истинного неподчинения Джульетты.

Отступление: театр и неподчинение

Пьесы пишутся о людях, которые не подчиняются правилам. Интересно, что Шекспир был одержим идеей неподчинения дочери отцу. Неподчинение живому отцу или подчинение покойному отцу является движущей силой многих его пьес. Гамлета угораздило и на то, и на другое сразу. Сыновье подчинение/неподчинение – главная тема для Эдипа, для Ореста в «Орестее», для Гемона в «Антигоне», для Родриго в «Сиде». Треплев попадает в ловушку между подчинением и неподчинением Аркадиной в «Чайке». Евангелие часто проповедует неподчинение родителям, за исключением сцены свадьбы в Хане, когда Иисус, вопреки здравому смыслу, поддается на уговоры нервничающей из-за кейтеринга матери и меняет реальность. Книги, которые мы читаем; фильмы, которые мы смотрим; газеты, которые мы покупаем, – все они посвящены людям, которые не подчиняются. Но когда приходит наша очередь не подчиниться, действительность редко совпадает с ожиданиями. Драматурги одержимы этим актом взросления – неподчинением; так они готовят нас к реальной жизни – как мать, скрывающаяся от ребенка за подушкой.

Отступление: анестезия и подчинение

Цивилизации тяжело примириться с фактом существования неподчинения. Но неподчинение необходимо нам, с этим свойством человечества ни одной цивилизации не удается совладать.

Цивилизация производит анестетики полезные и анестетики крайне опасные. Анестезия притупляет наши чувства и мешает нам распознавать стимулы.

С помощью анестезии цивилизация выдает проявления подчинения за их полную противоположность. Анестетик затуманивает наш разум, и вот уже покорность представляется нам чем-то революционным или неоднозначным. Неподчинение часто прикрывается маской подчинения, и наоборот. Например, считается, что наркоторговля подрывает общественные устои, но нет большего консерватора, чем наркоторговец: энергия, которая могла бы пойти на изменение общества, перенаправляется и затуманивается наркотиком, то есть оказывается на службе существующего порядка вещей. Вводя в тело иглу с героином, наркоман совершает всепоглощающий акт подчинения. Анестезия может помочь рабству казаться властью. Верим мы в это или нет, нам, безусловно, стоит подумать и разобраться, что является истинным неподчинением.

Отступление: паника

Когда ставки поднимаются, нас раздирает внутренняя борьба между концентрацией и вниманием, видением и показыванием, между собой и мишенью. Когда уличный грабитель достает нож, я чувствую себя раненым еще до того, как лезвие коснется моей кожи. При первом отблеске ножа моя кровь закипает адреналином, чтобы сделать меня сильнее, обострить мое внимание. Именно из-за обостренной реакции нам кажется, что время течет медленнее. Я знаю, что должен довериться себе, но я также знаю, что всецело завишу от информации, которую мне удастся «считать». Я оцениваю то, что вижу: отведенный взгляд грабителя, лезвие в его нерешительно замершей руке, судорожно зажатый в кулаке нож, точное расстояние между мной, дверью и людьми, проходящими неподалеку, насколько сильны мои руки, насколько быстры мои ноги, насколько тверда моя воля.

И в то же время меня обуревает еще одно чувство, которое мы обобщенно называем «паника», – наш враг. Мы инстинктивно чувствуем, что стоит нам в такой опасной ситуации поддаться этому чувству, и дело может кончиться нашей смертью. Адреналин помогает мне внимательнее видеть мишень, но паника призывает к концентрации. Чтобы выжить, я должен забыть о панике, я должен забыть о чувствах моего «я». Между вниманием и паникой идет борьба. Если я поддамся нападению паники, то, возможно, проиграю борьбу с реальной угрозой.

Актер узнает, где находится его персонаж, только увидев пространство таким, каким видит пространство персонаж, – как свод правил, которые предстоит соблюдать или нарушать. Определить местонахождение персонажа помогут только меняющиеся мишени. Мы исследуем мир, а не создаем его; открываем, а не придумываем.

13. «Я не знаю, как мне двигаться»

Где я и как мне двигаться, эти два вопроса неразрывно связаны между собой. Как мы уже поняли, пространство заставляет нас двигаться определенным образом. Но для этого нам необходим не только внимательный ум, но и внимательное тело. Конечно, ум и тело существуют не отдельно друг от друга.

Тело нужно держать в форме. Физическое здоровье и гибкость полезны. Артисту следует сохранять тело в форме не для того, чтобы хорошо себя чувствовать или хорошо выглядеть, а для того, чтобы не терять постоянную чуткость и открытость внешним стимулам. Телу необходима прямая связь с чувствами, чтобы оно могло мгновенно регистрировать мишень. Например, когда Ромео выпрыгивает из тени и восклицает: «Ловлю тебя на слове», Ирина может решить вздрогнуть от неожиданности. Но Джульетта вздрагивает не потому, что Ирина приняла это решение в ходе репетиций; Джульетта должна реагировать непосредственно, в данный момент. В конце концов Ирина переварит все идеи, и в момент исполнения роли ее тело окажется способно автоматически реагировать на то, что видит Джульетта. Тело Ирины должно быть зорко настолько, чтобы казалось, будто ее центральная нервная система немедленно и автоматически подсоединяет ее мышцы к мишени. Даже мышцы Ирины должны быть открыты мишени.

Подвижность

Способность тела артиста откликаться на малейший стимул так важна, что заслуживает отдельного названия. Я использую слово «подвижность».

Ирине нужно тренировать подвижность, чтобы ее внимание было подвижным. Способность тела артиста откликаться на малейший стимул бесценна. Невозможно переоценить важность подвижности, хоть ее и сложно описать словами. Конечно, бывают персонажи, чей отклик на стимулы минимален. Но это уже решает персонаж. У самого хладнокровного героя боевика, если он сыгран хорошо, глаза будут полны жизни и мысли. Его глаза будут подвижны. В моменты серьезного зажима артисты подавляют свою природную подвижность и отвергают все возможности движения. Когда актерская игра течет живо и свободно, когда артист чувствует себя уверенно, он рассматривает любые возможности движения, даже если потом некоторые и отвергает. Неподвижность может производить сильное впечатление. Но это должен быть выбор. И, даже отвергнутые, почти все возможности движения обогащают невидимую работу и поддерживают способность артиста быть живым на сцене. Подвижность Ирины драгоценна. Последующие упражнения направлены на то, чтобы помочь Ирине освободить ее подвижность.

Движение и мишень

Когда нет расстояния, мне некуда стремиться. Если я нахожусь ровно там, где хочу оказаться, у меня не будет путешествия. Без расстояния нет пути, а значит, нет возможности движения. То, как мы двигаемся, как и все, что мы делаем на сцене, полностью зависит от мишени. Мы двигаемся не в вакууме. Мы двигаемся из-за чего-то; мы двигаемся только в контексте чего-то. Движение или жест – такая же реакция на чужое действие, как любая реплика. Мы двигаемся, чтобы чего-то добиться. Мы двигаемся, чтобы изменить мишень. Мы двигаемся прежде всего потому, что видим мишень, а точнее, потому, что видим: мишень уже действует, как в случае с забывчивым бизнесменом. «Я ерзаю на стуле» не такой полезный взгляд на ситуацию, как «шов в брюках такой неудобный, что заставляет меня ерзать на стуле».

Артисты видят всем телом.

Упражнение «Послание»

Эти упражнения нужно использовать, а не понимать. Они помогут раскрепостить зажатого артиста, если несколько простых правил соблюдаются и наблюдатель внимателен.

Ирина работает со словами «Нет! Вот ты, вот я, а вот пространство». Это «Послание». Правило упражнения состоит в том, что текст послания, когда он определен, ни в коем случае нельзя менять. Ирина должна уважать неизменность этого отрывка текста, как если бы это была высокая поэзия.

В сцене, которую Ирина пытается «разжать», «ты» – это Ромео, «я» – это Джульетта, а «пространство» – балкон, сад, семья в доме, Верона, то есть весь конкретный мир Джульетты. Ирина повторяет эти слова, обращаясь к Ромео, держа в голове ситуацию Джульетты и изо всех сил играя сцену. Ирина видит Ромео, который не понимает конкретную разницу между этими тремя понятиями, и она обязательно должна эту разницу до него донести. Ирина в какой-то момент расстроится из-за банальности текста, и это расстройство активизирует тело и воображение Джульетты. С каждым разом Ирина будет находить все более изобретательные и убедительные способы заставить Ромео понять такую важную разницу. Постепенно Ирина забудет о самовыражении в Джульетте и вместо этого начнет всеми силами – голосом, тоном, жестами – пытаться повлиять на Ромео.

Когда Ирина исполнит упражнение в первый раз, наблюдатель заметит, что она видит одно и то же в случае каждого из этих трех понятий. Она бессознательно смешает ты, я и пространство в одно целое, и уничтожит расстояние между ними. Но ты, я и пространство должны отличаться друг от друга. Это правило настолько очевидно, что его легко забыть. Оно невидимо, как кислород, и так же необходимо для артиста.

В реальной жизни нам не приходится искать различия между этими тремя понятиями; разница очевидна и принципиальна. Но на репетициях мы часто не замечаем принципиального в погоне за чем-то более изысканно-сложным. Ирина никогда не должна забывать, как важно различать эти понятия, когда она играет. На сцене различия между ними слишком легко размываются, что ведет к большим проблемам для артиста.

Это упражнение часто выявляет тягу к контролю, которой артист мешает сам себе. Невидимый контроль мешает инстинктам артиста взаимодействовать с окружающим миром. Подобный «контроль» – одно из детищ страха, особенно губительное для актера.

Передай другому

Ирина может использовать свое расстройство, передав его персонажу. Актрисе нужно представить, что расстраивается не она, а Джульетта. Пусть Джульетта отчаивается из-за того, что Ромео не видит столь явной разницы между этими тремя понятиями. Ирина должна передать свое разочарование Джульетте. Пусть именно Джульетта «пытается». Тогда она увидит Ромео, которому нужно объяснить, разжевать и вложить в голову разницу.

Например, этим банальным посланием Джульетта может попытаться выразить следующее:

«Нет, Ромео, ты – Монтекки, а я – Капулетти; через эту пропасть нам не перешагнуть. Нас жестоко разделяет не балкон, а наши имена».

Или послание:

«Нет! Вот ты, вот я, а вот пространство».

может также означать:

«Нет, Ромео! Ты – мужчина, я – девушка, а люди любят сплетничать; для меня в наших отношениях ставки куда выше!» – и так далее.

Когда ставки повышаются, мы все начинаем «пытаться», даже если это попытка замереть, когда вокруг палатки, где мы находимся, бродит медведь. Единственный, кто должен «пытаться» в ходе упражнения, это Джульетта, а не Ирина. Ирина увидит глазами Джульетты Ромео, которому нужно объяснить, что мир, состоящий из этих трех понятий, не таков, каким он его видит. Его картина мира просто ошибочна. Ее собственная картина мира кажется Джульетте верной… и жизненно важной. Поэтому ей необходимо изменить то, что видит Ромео; Джульетте необходимо изменить мнение Ромео.

Текст меняет мнение

Любой текст направлен на изменение чьей-то точки зрения. Есть ли из этого правила исключения? Нет. Предположим, приятель спрашивает: «Паршиво я выгляжу, верно?» И вы отвечаете: «Ты прав. Ты действительно паршиво выглядишь», и тем самым усугубляете его усталость. Подтвердить – тоже значит изменить.

На самом деле в основе любого текста лежит принцип «Я хочу изменить твое мнение». Нам предстоит в этом убедиться.

Ирине нужно увидеть Ромео, по-прежнему не понимающего очевидную и конкретную разницу между тремя понятиями и принципиальную важность этой разницы. И, чтобы заставить его понять, она сделает все, что может. Она может указывать, жестикулировать, метаться, бегать, замирать на месте, кричать, шептать, нападать; а он все не понимает. И она будет продолжать искать верный жест или интонацию, чтобы Ромео наконец понял то, что ему необходимо понять. Джульетта может «показывать» сколько ее душе угодно, ей важно добиться результата. Но Ирина не должна ничего показывать. Это упражнение как раз призвано отделить одно от другого.

Наблюдатель

Когда Ирина полностью погрузится в то, чего пытается добиться Джульетта, когда она увидит три кардинально различных понятия и начнет объяснять, демонстрировать, передавать Ромео суть этого различия, тогда наблюдатель кричит: «Текст!» И Ирина должна, не думая и не готовясь, перейти на текст Шекспира. Важно, чтобы на тексте пьесы ее тело продолжало двигаться и глаза продолжали видеть так же, как во время выполнения банального и раздражающего послания. Тело и воображение актрисы помнят, как она реагировала в послании. Сводящая с ума неадекватность послания заставила Ирину максимально использовать воображение для убеждения партнера.

Первые несколько раз при выполнении упражнения Ирина будет снова тяготеть к чрезмерному контролю над своим телом каждый раз, когда наблюдатель кричит: «Текст!». Даже обнаружив в ходе упражнения много чудесного, Ирина бросит все это в панике перехода к тексту. Повторение упражнения и обескураживает, и расслабляет артиста. Постепенно Ирина начнет ощущать все большую и большую свободу благодаря необходимости всецело использовать свое тело и все объекты вне ее тела, дабы втолковать партнеру жизненно важную разницу. Важно, чтобы крик «Текст!» оставался для Ирины неожиданностью, чтобы она не могла спланировать переход с упражнения на текст.

Пространство

Как мы уже убедились, Джульетта не вольна делать все что захочет. Ее всегда ограничивают конкретные предлагаемые обстоятельства. Например, Джульетта, скорее всего, не может закричать, иначе она перебудит весь дом. Это ограничение можно встроить в упражнение. Как его встроить? Ключевое слово тут «пространство». Может, спальня ее родителей через два окна от балкона. Может, на слове «пространство» Джульетта укажет Ромео на окно их спальни. Может, ей придется объяснить ему невероятную значительность этого окна, из которого доносится роковой храп. Когда Ирина постарается заставить Ромео увидеть окно и уяснить его значение, она почувствует, что не может кричать. Не Ирина мешает Джульетте закричать; закричать Джульетте мешает окно родительской спальни. Пространство активно входит в свои права.

Сходным образом «пространство» может означать садовые стены или балкон. Использование слова «пространство» поможет Ирине увидеть и исследовать конкретные мишени и их значимость. И она должна заставить Ромео увидеть эти мишени так же конкретно, как видит их она. С точки зрения Джульетты, ее главная цель – чтобы Ромео увидел мир таким, как видит мир она. В частности, он должен увидеть ощутимую разницу между различными элементами мира так же, как видит эту разницу она. Например, он явно не видит особой разницы между собой и ею. Да, он подозревает о некоторых различиях, но не видит ту конкретную разницу, которую Джульетте так важно втолковать ему. Джульетта борется, чтобы он увидел вещи такими, какими видит их она, чтобы он увидел различия такими, какими видит их она, – все для того, чтобы ее приоритеты стали его приоритетами.

Можно сказать, что упражнение «послание» – это невидимая работа, а текст – видимая работа. Крик «Текст!» – порог между двумя. Наблюдатель делает этот порог внезапным и непредсказуемым. Чем внезапнее и непредсказуемее порог, тем больше вероятность, что упражнение наложит свой отпечаток на текст, что невидимое повлияет на видимое. Как мы убедимся далее, текст лучше всего рассматривать как неадекватный инструмент; когда ставки поднимаются, самая возвышенная поэзия не может выразить наших чувств и нужд.

Другие примеры упражнения «Послание»

Можно придумать и другие полезные послания, например:

«Нет! Это не твоя сцена, это моя сцена, и это мое пространство!»

«Нет! Это не моя сцена, это твоя сцена, и это твой мир!» «Нет! Ситуацию контролируешь не ты, ситуацию контролирую я, и это моя комната!»

«Нет! Ситуацию контролирую не я, ситуацию контролируешь ты, и это твоя комната!»

«Нет! Жертва – ты, а не я, и я могу коснуться этих стен!» «Нет! Ты не свободен, я свободна, и я могу ходить по этому полу!»

Подытожим: обычно артисты выполняют упражнение «Послание» парами. Они произносят одинаковые послания и перебивают друг друга словом «Нет!», потому что партнер явно их не понимает. Заставить партнера понять необходимо. Нужен еще третий участник упражнения, наблюдатель, кричащий «Текст!», чтобы артистам не приходилось самим решать, когда переходить на текст сцены. Если актеры будут сами выбирать момент для перехода на текст, контрольная пауза уведет их обратно «домой». Порог между упражнением и текстом должен быть вне контроля артистов, чтобы они могли освободить голову и позволить глазам и телу наполниться видениями в спокойной уверенности, что всем управляет сторонний наблюдатель. Артистам нужна свобода увидеть партнера и изменить его точку зрения. Наблюдатель крикнет «Текст!», как только мозги и тела актеров достаточно освободятся от концентрации, откроются вниманию и отдадутся на милость реакций друг на друга.

Как мы поняли, «пространство» жизненно важно в упражнении «Послание». Каждый раз говоря «пространство», актер касается одного из предметов в пространстве или указывает на них. Необходимость прикосновения пробуждает успокоенное тело артиста. Естественно, большинство жестов окажутся бесполезны в реальной сцене с текстом. Возможно, большинство энергии, высвобожденной в упражнении, не пригодится в сцене. Но что-то живое обязательно останется.

В любом случае, Ирине необходимо поэкспериментировать с движением. Ирине нужно понять, как двигаться, чтобы понять, как оставаться неподвижной.

Отступление: ситком

Как мы убедились, пространство и персонаж странным образом взаимосвязаны. Невозможно работать над персонажем вне зависимости от пространства. У человеческих взаимоотношений свои пространства. И, перемещенные из одного пространства в другое, взаимоотношения нередко удивительно меняются. Переход из одного репетиционного зала в другой всегда сильно сказывается на ходе репетиций. Очень любопытный пример: телевизионные «ситуационные комедии».

Самые успешные ситкомы разворачиваются в двух-трех пространствах, например, в баре, в гостиной квартиры, на семейной кухне. Очевидно, что зрители начинают любить героев ситкома, менее очевидно, что мы любим динамику отношений между героями, но неужели мы проникаемся любовью и к пространству ситкома? Эти безликие диваны и картонные двери? И тем не менее мы их любим. Случается, что продюсеры решают оживить очередную серию, отправив героев, скажем, на морской курорт, тогда вся серия разворачивается в незнакомом пространстве. И сценарий по-прежнему хорош. И сюжет по-прежнему хорош. И актерская игра так же хороша. Только смеемся мы гораздо меньше, чем обычно. Те же взаимоотношения гораздо менее смешны в другой обстановке. Неужели один диван может быть смешнее другого дивана? Конечно, не может. Просто узнаваемость, интимность обстановки играет для нас огромную роль.

Во всех удачных ситкомах действие разворачивается в ограниченном количестве пространств. И зрители выстраивают невидимую личностную связь с конкретным кухонным островком, с конкретным местонахождением двери, с конкретным звуком входного звонка. Зрители не обращают особого внимания на эти знакомые пространства… пока не лишатся их.

Отступление: жизнь всегда движется

В основе неподвижности живого существа всегда лежит движение. При этом принцип не имеет обратной силы. Неподвижность не лежит в основе жизни. За явным движением скрывается другое движение, часто отличное от того, которое мы видим, ибо ничто живое не может быть по-настоящему неподвижно. Даже если Ирина решит, что Джульетта крайне физически скованна, под кажущейся неподвижностью персонажа всегда будет бурлить жажда движения. Самая умиротворенная хозяйка японской чайной церемонии, беседуя с гостями, совершает едва заметные движения, пусть это всего лишь неуловимая вибрация руки на столе.

При этом неподвижность и молчание – невероятно сильные выразительные средства. Как и симметрия, они – идеал, к которому мы стремимся, но никогда не обретаем во всей его чистоте. Ирина может нащупать намеки на неподвижность и молчание в ходе репетиций и заново открыть их на сцене. Но начинать с неподвижности очень рискованно; начинать с бездействия опасно. Неподвижность обнаруживается в ходе движения. А движение не рождается внутри нас. Мы двигаемся под воздействием того, что видим.

Отступление: манерность и подвижность

Как уже упоминалось, хотя выразительность тела очень важна для артиста, слово «выразительность» слишком перегружено смыслами. Сознательно невозможно «выразить» ничего общего. Наблюдая, как артист гармонично выражает то или иное, мы видим перед собой артиста, обладающего даром, или талантом, или навыком не зажиматься. Мы видим подвижного артиста.

Но когда артист заставляет свое тело вести себя выразительно вне зависимости от пространства, случается нечто пугающее. Происходит искусственная перемена телесного состояния, подмена потока истинного телесного движения имитацией такового. Мы замечательно притворяемся. Говорят, Елизавета Первая Английская покрывала лицо и грудь толстым слоем белой свинцовой краски, чтобы прикрыть стареющую кожу. Поверх краски служанка рисовала голубые вены, повторяя форму настоящих вен, погребенных под несколькими миллиметрами краски.

Манерность только кажется крайне конкретной. Мы насмехаемся над коллегами с их небрежным шипящим, растянутым гласным, неестественно расслабленными жестам. Чужая манерность всегда гораздо смешнее, чем наша собственная. И как бы мы ни относились к проявлениям манерности на сцене, с раздражением или с нежностью, все эти проявления объединяет одно. Корень манерности неизменен: манерный артист всегда отрезан от мишени. Манерность калечит по природе своей талантливых людей, когда страх отрезает их от непредсказуемости мишени.

Деланная актерская игра, которая в лучшем случае кажется неестественной, рождается из старого доброго опасения, что на внешний мир нельзя положиться. Из-за страха артист провозглашает свою независимость от живых видений (они, может, случатся, а может, и нет) и отрезает себя от окружающего мира. Он ничего не оставляет на волю случая – он прорабатывает все нюансы, контролирует каждую секунду. Так он решает защититься от непредсказуемости. И его крепость очень быстро становится его тюрьмой.

14. Контроль

Невозможно иметь идеально отзывчивое тело, и не потому, что мы недостаточно подвижны или физически тренированы. Тело опутано сетями бессознательного контроля. Контроль – сложная история. Иногда он необходим, иногда губителен. Все зависит от ситуации.

В принципе, есть два аспекта контроля: контроль, который мы видим, и контроль, которого мы не видим. Именно вторая разновидность контроля мешает актеру. Мы двигаемся по сцене, как шкафы, не потому, что мы от рождения деревянные, а потому, что мы боимся. Страх, как правило, имеет два физических симптома:

1. Мы не можем двигаться, и

2. Мы не можем дышать.

Как и огонь, контроль – хороший слуга, но плохой хозяин. Контроль – это проклятие для артиста, при этом контроль прикидывается дружелюбным помощником. Контроль шепчет: «Используй меня, и я помогу тебе вырваться из когтей страха», но это всего лишь ловко замаскированная ловушка, «подстава». Если мы пытаемся сбежать от страха с помощью контроля, в итоге нас все больше и больше засасывает страх. «Они притворялись врагами, а на самом деле они сообщники!»

Страх угрожает, контроль шантажирует. И мы все больше и больше запутываемся. У страха свой КГБ, и ты уже не знаешь, кто твои настоящие друзья. Контроль – двойной агент: «Я – твой послушный инструмент. Используй меня в своих целях, и тебе удастся побороть страх и другие неприятные чувства». Но это самая главная ложь контроля. Именно контроль потом скулит: «Я не знаю, что я чувствую».

Контроль ненавидит, когда его контролируют.

«Боинг-747»

Страх предпочитает, чтобы мы находились в состоянии бездумного контроля. Страх не любит, когда мы мыслим разумно. Чувствуя, как турбулентность сотрясает «Боинг-747», мы знаем, что если нам удастся сидеть неподвижно и не дышать, то самолет не рухнет. Или я начинаю лихорадочно болтать с обескураженным соседом. Оба этих метода – попытка контролировать и подавлять восприятие внешних стимулов. «Если внимательно читать журнал, может быть, я не замечу, как у самолета отваливается крыло».

Все это довольно сознательные решения. Но еще более пугающая вещь – наши невидимые контрольные механизмы, которые редактируют не только нашу физическую реакцию, но и воспринимаемые нами внешние стимулы. Они выступают в роли тюремщиков, изолирующих наше тело от мира. Они работают, словно военный цензор, вымарывающий строчки из писем. Избавиться от этих контрольных механизмов, может, и не удастся, но нам важно хотя бы понять, как они функционируют. Чем спрашивать: «Почему я не могу двигаться?» – Ирине лучше спросить: «Что зажимает мое тело?» А еще полезнее задуматься: «Почему я зажимаю свое тело?»

Жизнь всегда находится в движении; значит, по тормозам бьет нечто другое. Это «нечто другое» и надо выявить. Принцип прост – мы сами мешаем себе двигаться, потому что страх держит нас в состоянии контроля.

Зажатое тело

Первый шаг к раскрепощению тела – признаться самим себе, до какой степени мы его обычно закрепощаем. Первый шаг к решению проблемы – признание ее серьезности. Страх защищает свои позиции, убеждая нас игнорировать существование проблемы. Отказ признать, что нас что-то ограничивает, кажется смелым поступком. На самом деле это поступок раба. Страх – блестящий манипулятор.

Ирине может помочь следующее упражнение. Она становится у стола и берет в руку стакан воды. Актриса повторяет это простое действие раз за разом, анализируя, что именно делает ее тело. Стакан близко. Может быть, ей нужно только протянуть руку. Какие конкретно мышцы она использует? Мышцы пальцев? Какие именно? Мышцы шеи? Какие именно? Постепенно Ирина осознает, какие части ее тела идут в ход, когда она берет стакан.

Пока все идет хорошо. Теперь Ирине следует обратить внимание на те мышцы, которые она не использует. Их много. Например, мышцы ног. Ирина может спросить, зачем ей использовать мышцы ног. Стол не такой низкий, чтобы ей пришлось приседать. Но есть более полезный вопрос: «Станет ли движение хотя бы немного легче, если я слегка подключу ноги?» Ирина проверит, поможет ли подключение мышц ног. Может оказаться, что ей проще взять стакан воды, слегка согнув колени.

Странно брать стакан с водой с помощью ног, но когда одни мышцы видят другие мышцы в движении, им тоже хочется присоединиться. Так ребенок, запертый в доме солнечным днем, с завистью смотрит, как приятели гоняют мяч во дворе.

Чем больше разных мышц участвуют в движении, тем меньше индивидуальная нагрузка на каждую отдельную мышцу. Это всего лишь утилитарное объяснение. Простая истина в том, что мышцы просто хотят двигаться; в этом их суть. Также как наша суть – хотеть жить.

Мы контролируем наши мышцы гораздо больше, чем подозреваем. Этот невидимый тормоз – одна из главных причин зажима живой актерской игры, он требует серьезного осмысления и противоядия. Мы предпочитаем считать, что мешаем нашим мышцам работать из-за лени. Правда куда непригляднее: мы мешаем нашим мышцам работать, потому что подсознательно боимся того, что они натворят, оказавшись на свободе.

Так что пусть Ирина, возвращаясь к упражнению со стаканом воды, не спрашивает: «Зачем мне включать все мышцы, если я могу поднять стакан только рукой?» Пусть она лучше спросит себя, отчего она отказывает остальным мышцам в радости движения. Почему она не пускает их на праздник?

Ирина может придумать для себя массу упражнений на движение, многие упражнения актерам полезно выполнять группой. Упражнения, исследующие потягивания, прикосновения, ходьбу – самые различные движения. Упражнения повторяются много раз, чтобы привлечь внимание актера к каждому движению в отдельности. Речь совершенно не идет о концентрации на каждом движении. Анализируя, отчего мы стоим, а не падаем, недолго и упасть. Невозможно крутить педали силой мысли.

Упражнения привлекают внимание Ирины не столько к работе мышц, сколько к тому, как она не дает этим мышцам работать. Цель упражнения – не пробудить спящие мышцы, а помочь Ирине осознать, что она тайком колет своим мышцам анестетики, как безумная медсестра.

Мы расплескиваем массу энергии, тормозя, подавляя, смягчая, ограничивая, одергивая, омертвляя и сдерживая собственные мышцы. Вся эта попусту растраченная энергия необходима актеру, чтобы следить за развитием ситуации на сцене. Упражнения помогут ему разглядеть скрытые зажимы. Единственный наш ключ к зажимам – внимание, но зато оно, как волшебная отмычка, подходит ко всем замкам.

Энергия земли

Энергия земли тоже может помочь артисту. Представьте, что вся энергия идет из земли. Актер ложится на пол, чувствует, как пол поддерживает его спину, и постепенно обращает внимание на все места, где его тело соприкасается с полом. Чем больше актер расслабляется, тем плотнее его тело соприкасается с полом. Позвоночник расслабляется и выпрямляется. Вскоре артист сможет начать говорить текст, как будто слова идут из пола через диафрагму, через легкие и, наконец, через грудную клетку, резонируя во всем теле. Актер может медленно подниматься, и энергия земли потечет через подошвы ног, через щиколотки вверх по телу.

Важно, чтобы стоя актер не напрягал колени. В нашем теле есть множество точек, где мы зажимаем поток энергии. Колени и шея – две самые загруженные «станции зажимов». Шея должна быть расслаблена, а колени не напряжены.

Это упражнение невозможно выполнять мысленно. Все упражнения можно воспринять лишь чувственно, вспомним более мудрого кандидата в президенты, которому нужно было почувствовать пространство. Когда артисты начинают репетицию, скрючившись в три погибели над столом, упражнение на энергию земли может помочь им восстановить энергетический баланс.

Полезно представлять, что энергия поднимается из пола по телу – слишком часто актеры подсознательно считают, что вся полезная энергия идет из мозга вниз. Это невидимое заблуждение ограничивает свободу артиста. К сожалению, нам, людям цивилизованным, легко представить, что вся энергия идет от головы – нам это вдолбили в подсознание. Даже если мы учились в школах, где, кроме спорта и танца, не учили ничему, глубинные установки нашей культуры заставляют нас воспринимать контроль как нечто а) безусловно положительное и б) физически идущее вниз из мозга. Конечно, мы впитываем это бессознательно, но именно поэтому мы все, включая атлетов и танцоров, двигаемся гораздо хуже, чем могли бы.

Дыхание

Как и движение, дыхание – один из семи признаков всего живого. Дыхание – непреложное условие жизни. Мы дышим естественно, иначе мы бы все давно умерли. Мы дышим естественно, в зависимости от течения мысли. Это просто. Сложны причины, по которым мы мешаем дыханию. Отчего мы заставляем себя дышать в неподходящие моменты? Если хочешь знать, когда дышать, ответ прост: «Когда тебе хочется».

Как же Ирине решить, когда Джульетте захочется дышать? Никак; не надо даже браться за эту неподъемную задачу. Ведь даже сама Джульетта не решает, когда Джульетте дышать. Джульетта дышит, когда ее заставляет дышать мишень. Мишень всегда решает за нас, когда нам брать дыхание, насколько глубоко вдыхать, с какой скоростью и насколько полно выдыхать. Например, как в ситуации ниже.

Непростая встреча

Представьте, что вам нужно сказать другу что-то неприятное. И вот наступает момент вашей отрепетированной речи. Вы глядите на друга и набираете полные легкие воздуха. Далее как и когда вам дышать, решаете не вы. Это решает за вас вид вашего друга, мысли о словах, которые вам необходимо произнести. Выглядит он счастливым, встревоженным, расслабившимся? Вы глядите на него, собираетесь с мыслями и потом вдыхаете, не думая о вдохе. Ибо мишень подсказывает вам, сколько именно воздуха вам понадобится. При этом, похоже, мишень сообщает об этом напрямую вашим легким. Приведем другой пример: представьте, в баре ни с того ни с сего один из посетителей, пошатываясь, встает, враждебно оглядывает всех вокруг, разбивает бутылку о стол, бросается в вашу сторону, машет у вас перед лицом разбитой бутылкой, а потом… выскакивает на улицу, громко хлопнув дверью. Вы автоматически выдыхаете – скорее всего, хором со всеми присутствующими. Посетители бара по-прежнему встревожены, но им уже не нужен дополнительный объем кислорода в легких, который они вдохнули на случай, если придется разнимать драку. Мы задерживаем дыхание в опасных ситуациях. Бегство и борьба имеют тенденцию опорожнять наш кишечник, но требуют от нас бережного расходования кислорода. Это рефлекс, а не сознательное решение. Мы дышим в соответствии с тем, насколько опасной представляется нам ситуация, другими словами – в соответствии со ставками, которые мы видим в мишени.

Тайное убийство

Когда актер берет недостаточно дыхания, он кромсает текст и калечит длинные мысли. Актер не хочет, чтобы ему не хватило дыхания, поэтому он рубит длинную мысль на короткие кусочки. Артист говорит все те же слова, только теперь текст покрошен на легко проговариваемые огрызки. Проблема в том, что перед тем, как расчленить длинную мысль, ее приходится сначала умертвить.

Мысль – это мишень, ее нужно узнать, прежде чем осуществить. Мысль нужно увидеть, прежде чем произнести. Как любая мишень, мысль подчиняется всем правилам мишени. В частности, мысль все время меняется. Мысль не остается неизменной; одна и та же мысль постоянно изменяется и самоуточняется, как вариации на определенную тему. Стихотворные пьесы, например «Ромео и Джульетта», полны длинных мыслей, выраженных длинной вереницей слов.

Дыхание и воображение

Когда Ирина начинает страстный монолог с полупустыми легкими, ей опасно говорить себе: «В следующий раз надо взять больше воздуха», хотя это абсолютно верная мысль. Актрисе важно понять, почему она изначально не набрала нужное количество воздуха. Короткое дыхание – это симптом, причина имела место до него. Ирине не хватило дыхания, потому что она не увидела конкретные ставки, заключенные в мишени. Полупустые легкие подойдут, чтобы устроить выволочку парню, опоздавшему на заранее назначенное свидание. Полупустые легкие не годятся для объяснения с возлюбленным, который может тебя погубить.

Но это решение принимает не Ирина и не Джульетта. Решение диктует мишень. Решение диктует вид Ромео. Ни Ирина, ни Джульетта не отдают приказы напрямую легким. Сознательное решение, когда дышать, зажимает актера и душит его воображение. Именно то, что мы видим, заставляет нас дышать соответственно.

Значит, Ирине нужно двойное оснащение. Во-первых, ее воображение должно быть достаточно чутким, чтобы увидеть мишень, на которую она и реагирует таким обилием слов. Как и тело, воображение нуждается в терпении, тренинге и выносливости. Как мы убедились, мы тренируем воображение, только позволяя себе видеть. Внимание – самый замечательный тренер в этом вопросе.

Во-вторых, Ирине необходимо технически натренировать свой дыхательный аппарат для изложения мысли любой длины. Ее дыхательные мышцы должны быть в хорошей форме.

Частью невидимой работы Иры должен быть тренинг тела. Ей нужна физическая возможность дышать именно так, как потребует ситуация. Ирине нужна свобода не сомневаться в том, что ее тело сумеет выполнить все, что ей понадобится. Это ранняя стадия невидимой работы и часть общей актерской подготовки. Как это ни грустно, но таблетки для хорошей физической формы еще не придумали, так что Ирине придется заниматься физическим тренингом постоянно. Чтобы быть свободным, артисту нужно быть дисциплинированным.

Четвертый нелегкий выбор: уверенность или вера

Прежде чем продолжить, рассмотрим очередной нелегкий выбор. Как и другие выборы, его нужно учитывать в невидимой работе. Все выборы работают параллельно. Конечно, их нельзя использовать впрямую, но они могут помочь нам выбрать более полезное направление. Болезненное пристрастие к уверенности парализует артиста. Например, Ирина хочет быть уверена, что она не забудет текст. Но мы не можем быть уверены ни в чем. Бесконечное повторение текста в кулисах – надежный способ забыть его на сцене. Артист может только верить, что текст родится, когда придет время его произнести. Одержимость уверенностью убивает веру. Нам не удастся заполучить и то и другое; или уверенность – или вера. Ирина не может быть уверена, что чувство появится вовремя. Но она может в это верить.

15. «Я не знаю, что я чувствую»

Нам не выразить эмоции. Никогда. Эмоции сами выражаются в нас, хотим мы того или нет. Невозможно сыграть эмоцию. Невозможно изготовить эмоцию. Невозможно показать эмоцию. Наши эмоции выражаются только в том, что мы делаем. Например, чтобы выразить ненависть к кому-то, мне необходимо что-нибудь сделать, например, неприязненно посмотреть на человека или ударить его. Мы не контролируем нашу ненависть, но можем выбирать, как с ней поступить. Мы можем ее игнорировать. Или можем решить увидеть ее. И, может быть, тогда эта ненависть поменяет качество. Но только может быть.

«Эмоции» и «чувства» – это неточные ярлыки для великого разнообразия оттенков. Усугубляет эту проблему наше намеренное нежелание давать некоторым эмоциям и чувствам правдивые названия. Ярость оказывается переименованной любовью, под трогательной заботой скрывается стремление уничтожить, подросток, одержимый саморазрушением, на самом деле защищает других от своей агрессии. Мы скрываем имена этих эмоций, но сами эмоции нам не подчиняются. Они охватывают нас без нашего на то разрешения. Зато мы можем контролировать свои действия.

Эмоции разнообразны и борются друг с другом, как боги Древней Греции. Мы все время пребываем в состоянии внутренней войны или, в лучшем случае, шаткого перемирия. Этот внутренний конфликт причиняет нам такую боль, что мы позволяем себе видеть поле боя лишь частично. Будь у нас выбор, мы, разумеется, предпочли бы внутреннему конфликт внешний. Это и есть одна из причин, почему мы ходим в театр.

Что чувствует мой персонаж?

Так что Ирине опасно задаваться вопросом: «Что чувствует Джульетта?» Этот вопрос может показаться очевидным и даже заботливым, но на самом деле от него веет холодом. В основе вопроса лежит изощренно-тщеславная вера в то, что мы всегда точно знаем, что чувствуем. А если я не могу с уверенностью сказать, что чувствую сам, как я могу определить, что «чувствует» Джульетта? У вопроса «Что чувствует мой персонаж?» нет практически полезного ответа, так что артисту бесполезно им задаваться.

Во время встречи с Ромео Джульетту сотрясают всепоглощающие, противоречивые и постоянно меняющиеся чувства, но вряд ли сама Джульетта может истолковать или даже примерно посчитать их. Так как же Ирина, режиссер или кто-либо другой может претендовать на точную классификацию всех борющихся внутри Джульетты эмоций? Некоторые считают, что наши чувства всецело познаваемы. Как сформулировал один британский судья, «состояние души человека является таким же фактом, как и состояние его пищеварения». Для многих этот принцип обернулся приговором к повешенью. Упрощение наверняка облегчает работу судье, но не артисту. В любом случае, Ирина – художник, ее задача прямо противоположна осуждению персонажа. Любые попытки Ирины выяснить, что чувствует Джульетта, обречены на провал. Любые чувства, которые Ирине удастся «разработать» в себе, проанализировав, что же, по ее мнению, чувствует Джульетта, окажутся фальшивыми. Фальшивыми, как бы Ирина ни утомилась в процессе анализа.

Многие из нас, включая меня, ходят в театр, именно чтобы посмотреть на бурлящие эмоции. Нас возмущает бесстрастная игра. Значит, переживания Джульетты – главное в игре Ирины. Как же нам быть с фактом, что «артист не может изготовить эмоции»? В этом отношении проблема чувств сродни проблеме персонажа. И чувства, и персонаж жизненно важны для Ирины и в то же время до ужаса неподвластны ей и ее желаниям. Ирине не дано контролировать самые важные для нее вещи. Что же делать Ирине?

Чувства и мишень

Прежде всего, Ирине нужно привыкнуть к неприятному факту, что она не способна напрямую контролировать ни персонажа, ни чувства. Ей придется отказаться от двойного заблуждения, будто мы сами решаем, кто мы и что мы чувствуем.

Необходимо отвернуться от этой соблазнительной лжи и оставить ее за плечами. Эти два заблуждения кажутся такими реальными, но ведут нас только обратно «домой». Так что же делать Ирине, парализованной ужасом отсутствия чувств? Как всегда, актриса может помочь себе, вспомнив о существовании мишени.

Обобщения долго не живут

Мы вполне можем хотеть чего-то вообще, но это чувство должно быть выражено конкретным образом. Сексуальное желание выражается только через плоть. Любой стимул – всегда мишень, мишень – это катализатор проявления чувства. Чувство не может возникнуть без мишени. Например, мы можем проснуться в дурном настроении, решить, что мы «встали не с той ноги», и смириться с этим чувством. Или мы можем найти конкретную причину дурного настроения – погода, работа… а может, нужно просто поругаться с кем-нибудь. Чем сильнее становится чувство, чем активнее оно требует выхода, тем мы менее капризны в выборе мишени для высвобождения этого чувства. Плохо бояться чего-то, гораздо хуже не бояться ничего.

Мишень в конфликте

Давайте найдем в тексте примеры эмоциональной войны, мишени в состоянии конфликта. Далеко искать не придется, в этой сцене любое место подойдет. Например:

«Моя, как море, безгранична нежность

И глубока любовь. Чем больше я

Тебе даю, тем больше остается».

На словах про «безгранична нежность» Джульетта может увидеть Ромео, которого нужно предупредить, во что он ввязывается, – или Ромео, которого она любит и не хочет запутать, напугать или отвергнуть. И все Ромео, которых Джульетта видит, не складываются в одного Ромео, они все противоречат друг другу. Разные картины реальности борются друг с другом. Мишени конфликтуют. Ирине никогда не удастся подытожить отношение Джульетты к Ромео. Самой Джульетте не определить всех своих чувств к Ромео. Все, что может сделать Ирина, – увидеть разных Ромео, которых видит Джульетта.

Восклицая: «О, не клянись луной непостоянной!» – Джульетта может увидеть Ромео, которого ей хочется ударить, или Ромео, которого ей хочется поцеловать. Как всегда, мишень должна быть конкретной. Джульетта видит Ромео, которого ей хочется сильно ударить, – и Ромео, которого ей хочется так же сильно поцеловать. Вид этих двух возможных картинок породит все чувства, которые необходимы Ирине, чтобы сыграть Джульетту. И наоборот, попытки почувствовать то же, что чувствует Джульетта, погубят игру Ирины.

С практической точки зрения все чувства артистов вызваны тем, что артисты видят. Чувство не возникает само по себе. Чувство следует за мишенью, но мишень не следует за чувством. Любая попытка вызвать в себе чувство независимо от мишени парализует артиста.

Отсутствие чувства

Услышав, что кто-то покончил жизнь самоубийством, мы приходим в ужас. Но первый вопрос, который мелькает у нас в мозгу, это не «почему?», а «как?». Мы стыдимся своей потребность узнать ответ на вопрос «как?». Мы должны бы прочувствовать трагедию чисто и глубоко. Мы должны быть способны почувствовать сострадание к потере и боли всех, кого это касается. Мы желаем почувствовать сострадание немедленно и по приказу.

Но нет. Вместо этого нас волнует как, а затем, скорее всего, кто его обнаружил. Нам неловко за желание выяснить все мрачные подробности. Нам нужно увидеть пустой пузырек или затянувшуюся веревку, нам не по себе оттого, что без подобной картинки нам ничего не почувствовать. Нам стыдно, что нас волнует технический вопрос о способе самоубийства, прежде чем мы сможем задать вопросы «получше», например «почему?». Мы чувствуем себя бессердечными в сравнении с масштабом происшедшего, но интересует нас только: «Где его нашли – в постели или в машине? Таблетки или выхлопные газы?».

Неужели было время, когда мы чувствовали по заказу? Золотой век, когда заказанные нами чистые, однозначные и невинные чувства спонтанно овладевали нами по первому требованию? Неужели современная страсть рыться в чужом грязном белье извратила нашу изначальную эмоциональную невинность?

Вестник

«Антигона» Софокла заканчивается описанием трех самоубийств. Сначала вестник рассказывает царице Эв-ридике, что ее сын и племянница лишили себя жизни. Вестник рассказывает об этом Эвридике в мельчайших, ужасающих подробностях. Она узнает, что племянница повесилась на шнурке из шелка, узнает, как именно заколол себя сын, в какую часть своего тела он вонзил меч и как именно его кровь брызнула на щеку племянницы, когда он бился в агонии. Затем царица уходит во дворец и сводит счеты с жизнью. Когда появляется царь Креонт, несущий тело сына, вестник сообщает ему страшные новости о смерти жены. Вестник не щадит вдовца, не пропускает ни одной мельчайшей детали и сообщает, например, как именно нож «вошел под печень». Вестник понимает, что царь лишился всей своей семьи; зачем же он терзает несчастного, пережившего всех родных, хирургическими подробностями? Вестник неглуп. Вестник знает, что Креонт должен увидеть. Должен увидеть, чтобы что-то почувствовать. Должен что-то почувствовать, чтобы понять, что он натворил. Это не вопрос наказания Креонта. Креонт должен увидеть, что он натворил, когда был слеп.

Софокл писал удивительные пьесы, потому что понимал – мы видим не так ясно, как могли бы. В частности, он знал, что мы неясно понимаем, что чувствуем. Он знал, что чувство надо увидеть. Знал, что люди не так эмоционально грамотны, как любят воображать. Софокл хочет пробудить нас от анестетического сна, хотя бы в безопасной форме театрального представления. Хочет сорвать с наших глаз повязки в священном амфитеатре, прежде чем мы снова натянем их на глаза на улице, после конца спектакля. Софокл знает, что вера в возможность чувств по заказу – страшное тщеславие. Знает, что даже Креонт, жестоко и внезапно лишенный всей своей семьи, не знает, что он чувствует. Чтобы полностью осознать смерть жены, Креонту нужно увидеть ее рассеченную печень.

У боли нет имени. Как и у радости. Нет имени ни у одного чувства – чувства индивидуальны, как отпечатки пальцев. Неназванное нас пугает. Мы называем вещи и явления, чтобы осмыслить их. Мы не можем как следует думать или чувствовать, пока не наклеим ярлыки на наши мысли и чувства. Это не значит, что мы должны перестать думать и чувствовать только потому, что названия на ярлыках всегда оказываются неточными. Чувства приходят к нам без паспортов. Чувства приходят под псевдонимами. В реальной жизни это неудобно, но это хорошие новости для актера.

Лжеэмоциональный центр

Ирину может смутить ощущение, что она не в состоянии «прочувствовать» любовь Джульетты к Ромео, что она ничего не ощущает и не способна выразить эту любовь. Но в той мере, в которой любовь является чувством, сама Джульетта не может впрямую ее выразить.

«Моя, как море, безгранична нежность

И глубока любовь. Чем больше я

Тебе даю, тем больше остается:

Ведь обе – бесконечны».

Если Ирина попытается ощутить глубокую любовь к Ромео на этих словах и понадеется поймать волну этого чувства, чтобы каким-то образом выразить неимоверное чувство Джульетты, игра актрисы окажется бесстрастной. В погоне за огнем любви Ирина станет холодной как смерть. Если актриса начнет давить на свой воображаемый эмоциональный центр, она не добьется ничего, только попусту измучит себя; Ирина начнет наигрывать, показывать и уйдет «домой».

Эмоции и контроль

Как мы убедились, попытка показать чувства уничтожает мишень. По иронии судьбы, попытка показать чувства лишает спектакль каких-либо чувств. Возможно, нам стоит немного поразмышлять, отчего мы так стремимся показывать чувства. Показанная эмоция – отчаянное проявление контроля. Жажда контролировать чувства идет от страха. Если в целях безопасности Ирина решила показать зрителю, как глубока и искренна ее любовь к Ромео, актриса, может, и блеснет техничностью, но задушит живое в своей игре и потеряет возможность непосредственно реагировать на происходящее. И уйдет «домой».

Мы можем заявить: «Я хочу контролировать это чувство, но не то. Это чувство я запру, а то – выпущу на волю». Но контроль частично не работает. Какими бы мы ни были умными, как бы мы ни старались использовать контроль выборочно и конкретно, контроль всегда стремится к полноте власти. Невозможно контролировать только то, что хочешь контролировать. Контролируя плохое, мы зажимаем и хорошее. Контроль всегда вырывается из-под контроля.

Ведение

Ведение – одна из форм контроля. Шпионы ведут объект. Ирина может захотеть вести зрителей, контролировать их восприятие Джульетты, и, как только актриса попытается управлять тем, что видит зритель, она погасит свой талант видеть на сцене. Как мы знаем, контроль может быть как полезен, так и разрушителен, все зависит от ситуации. Есть один полезный принцип:

Контроль – не дело артиста, контроль – дело персонажа.

Мы уже наблюдали действие этого принципа на примере упражнения «Послание» – когда все попытки добиться желаемого артист должен предоставить персонажу.

Отступление: убивая чувство

Когда мы пытаемся показать чувство, оно немедленно становится фальшивым. Именно поэтому, когда мы решаем выразить искреннюю любовь к кому-то, номер не проходит. Любовь выражается в действиях. Любовь проявляется в истинном внимании. Но, опять-таки, «любовь» – это очередной неадекватный ярлык, которым мы маркируем великое множество чувств и связей. Например, Джульетта может искренне любить Ромео – это больше говорит о нем. Или она может быть влюблена в Ромео – и это больше говорит о ней.

Отступление: табу

В целом бессознательный контроль разрушителен. Тем не менее табу – пример бессознательного контроля, наши культуры успешно используют табу. Подобный массовый бессознательный контроль так же необходим обществу, как и театр. Табу – это пример коллективного бессознательного контроля, определяющего социальные взаимоотношения инстинктивными, а не формальными законами. Театр нередко ставит под сомнение и писанные, и неписанные законы, именно поэтому артисты так часто оказываются в разных лагерях с политиками и священниками. Медея, Гертруда, Эдип, Креонт, Анджело, Макбет, Дездемона, Ромео и Джульетта – все они нарушают и законы, и табу.

Контроль персонажа

Хотя Ирина не должна контролировать то, как ее видят и понимают со стороны, Джульетта должна контролировать то, как ее видят и понимают со стороны. Ирина не должна пытаться контролировать то, как публика воспринимает сцену, но Джульетта должна пытаться контролировать, как Ромео ее воспринимает.

То есть Джульетта ведет ту же борьбу, что и человек, которому угрожают ножом. Что она выберет – внимание или концентрацию? Или леденящие душу метания от одного к другому? Для Джульетты ставки, живущие в Ромео, очень высоки. Ей нужно извлечь максимум информации из того, что он говорит и что оставляет недосказанным. Ей необходимо научиться верно истолковывать его мимику и жесты, суметь разглядеть, лжет ли он ей или самому себе – или все-таки пытается говорить правду. Джульетте нужно рассмотреть, какой он: щедрый, поверхностный, догадливый, верный. Все это Джульетта будет чувствовать, наблюдая за Ромео. И у нее вскипят мозги, потому что все эти противоречия невозможно сложить в единое целое. Все эти противоречия не позволяют ей выработать единую линию поведения.

Ирина не способна контролировать всю сложность чувств Джульетты. Ирина может только видеть глазами Джульетты. Джульетте нужно сказать Ромео немало важного. Например, объяснить ему, кто она, какая она. Чтобы это удалось, ей нужно быть очень внимательной к Ромео. Ей необходимо следить за его лицом и словами, ей нужно выяснить, что он понимает, а что только думает, что понимает. Если Джульетта просто начнет выражать свои чувства, Ромео не поймет ничего или очень мало. Ирина сталкивается с парадоксом: хотя она не может впрямую выразить чувства Джульетты, выразить их каким-то образом необходимо. Так что же делать Ирине?

Чувства всегда мешают действиям

Этот принцип может существенно помочь Ирине. То, что мы чувствуем, всегда затрудняет то, что мы делаем, и не иначе. Чувства Джульетты к Ромео затрудняют ее действия по отношению к нему. Что бы Ирина ни играла на данном тексте – например, что она пытается развлечь, соблазнить, научить, предостеречь, смутить, завоевать, ободрить, смягчить, напугать или взволновать Ромео, – любовь к Ромео затрудняет любое из этих действий.

Представьте, например, что кто-то довел вас до белого каления и вы орете: «Пошел вон!» Вам может показаться, что этот крик прекрасно выражает вашу ярость. Актеру это ничем не поможет. Актер должен разграничивать чувства и действия персонажа. В данном случае чувство персонажа – ярость, но ярость не может быть действием. Артисту полезно представить, что ярость мешает персонажу заставить обидчика выйти из комнаты. Чтобы заставить обидчика выйти, персонажу нужно взять свою ярость под контроль. Тогда ему, возможно, удастся произнести нужные слова хотя бы шепотом или очень холодно и членораздельно.

Этот принцип можно сформулировать так: хотя артист не может сыграть чувство, он может сыграть действие, затрудненное чувством. Любое действие для актера затруднено чувством. Любовь к Ромео мешает Джульетте выразить всю любовь, которую она к нему испытывает.

Актер должен не просто противопоставить чувство действию, актер должен отталкиваться от их противоположности.

Наигрыш

Когда Джульетта говорит о нежности, безграничной, как море, Ирина может поддаться искушению «нарисовать» слова крупными мазками, проводя параллель, скажем, с безбрежностью океана. Это и есть наигрыш. Актриса может почувствовать свою ничтожность в сравнении с великолепием текста и подразумеваемой страстью; это может привести к опасному побочному эффекту – Ирина ощутит собственную неадекватность. Ее может охватить паника: ее эмоциональные резервы не способны живописать величие момента. Она почувствует, что должна соответствовать накалу текста. Если актрисе покажется, что ей нужно разогреть себя внутренне, она только парализует себя. Она подорвет свою игру, как взрывается воздушный шар, покинувший пределы земной атмосферы. Когда воздух перестает давить на шар снаружи, газ внутри шара расширяется и, наконец, прорывает тонкую резину.

Чувство всегда больше слов

Как мы убедились на примере с влюбленным подростком, чувства всегда масштабнее, чем наши средства их выразить. Чем сильнее чувство, тем очевиднее это соотношение. Чем выше ставки, тем сильнее и давление изнутри, и давление снаружи.

Другими словами, когда Ирина начинает паниковать оттого, что она ничего не чувствует, ей нужно вспомнить, что чем больше она контролирует действия Джульетты, тем больше Джульетта будет чувствовать.

Критические моменты во время авиаперелета – взлет и посадка. Именно в эти минуты внешнее давление на самолет максимально. Чем больше мы можем потерять или приобрести, тем больше увеличивается внутреннее давление и тем больше увеличивается внешнее давление. Количество посадочных мест в палате общин британского парламента намеренно меньше, чем общее количество членов парламента. Цель этой странной скаредности – создать ощущение знаменательного события, когда в палату общин набиваются абсолютно все члены парламента на необычайно важные прения.

Актер не изобретает чувства персонажа. Чувства персонажа всегда пытается контролировать сам персонаж.

Даже когда люди выражают очень сильные чувства в реальной жизни, мы видим не чувства человека, а его отчаянную попытку их контролировать. Мать-арабка, склонившаяся над телом убитого сына, контролирует свое горе, придает ему форму ритуальных причитаний и таким образом выражает это горе. Отец, говорящий в теленовостях о своем пропавшем ребенке, сдерживает слезы, чтобы членораздельно обратиться к зрителям с просьбой о помощи. Дочка солдата, вернувшегося с войны, бросается ему на грудь и контролирует свою радость этим броском. Реакции, равной ее радости, не существует, поэтому она бросается к отцу. Это все, что она может сделать, обуревающие ее чувства гораздо острее, но придется обойтись объятиями.

Жест, проявление чувства всегда меньше, чем вызвавшее его чувство.

Отступление: ложь

Когда мы лжем, то не можем обеспечить именно это соответствие. В моменты лжи внутреннее оказывается меньше, чем внешнее; содержание съеживается, как старая краска в железной банке. Чересчур радостные приветствия при встрече звучат неискренне, ибо уровень громкости не подкреплен соответствующим объемом добрых чувств.

Когда между внутренним и внешним есть разрыв, когда рамка контроля больше, чем импульс чувства, получается ложь. Может быть, не столь серьезная ложь, но все равно ложь. Все вышесказанное очень полезно, если вам надо сыграть героя, который плохо врет!

Вернемся к серьезности: в военное время, когда все делятся на союзников и врагов, когда идеологические вопросы упрощаются до агитации, становится особенно очевидно, что громче всего кричит и возмущается тот, кто больше всего лжет.

В разреженном воздухе жизни нет. Для жизни необходимо давление. И для живого чувства тоже. Чтобы проявиться, чувству необходимо сопротивление. Эмоцию нужно попытаться подавить – только тогда она станет видимой. Легко забыть, что сидишь в мчащемся поезде, пока машинист не ударит по тормозам.

Колесница Фаэтона

Это еще один образ, который поможет Ирине ощутить конфликт между тем, что мы делаем, и тем, что мы чувствуем. Фаэтон, с которым мы еще раз встретимся чуть позже, взял без спросу колесницу отца и не справился с лошадьми. Ирине полезно представить, что обезумевшие лошади – это ее чувства, а управление колесницей – это ее действия. Чем сильнее чувства, тем сильнее мы тянем поводья на себя. Ирина знает, что, хотя ей не выработать в себе чувства Джульетты, она может поступать как Джульетта. Следовательно, хотя Ирине не создать лошадей, она может взять в руки поводья. Ей не изобрести чувства, но она может их контролировать.

Подчеркнем очевидное: проблема Фаэтона не в недостатке скорости; он пытается править лошадьми, хочет, чтобы они шли помедленнее. Фаэтон пытается взять лошадей под контроль. Фаэтон не безумен – ему не приходит в голову подгонять коней кнутом. Фаэтона можно сыграть очень по-разному, но ни одна интерпретация не включит в себя сцену, как Фаэтон сходит с колесницы, чтобы толкать лошадей вперед. Толкать лошадей вперед – это абсурд, но именно этим и занимается Ирина, подстегивая чувства. Показывать чувства так же бессмысленно, как если бы Фаэтон заставил коней прибавить скорость.

Отступление: подавление знания, или самооглупление

Нас неизменно ошеломляют следующие парадоксы: люди, в совершенстве владеющие собой, способны на неожиданную агрессию. Люди, с чьих губ не сходит улыбка, таят в себе всепоглощающую ярость. Душевные люди бывают очень холодны, если кому-то нужна их помощь. Самые непримечательные люди способны на невероятную отвагу. Люди стеснительные обладают непомерным эго. Люди исключительно талантливые часто считают свои достижения делом случая. Моралисты зачастую нечисты на руку. Невротики могут оказаться самыми стойкими в момент кризиса. Вечно опаздывающие не терпят, когда их заставляют ждать. Люди чрезвычайно сентиментальные неизменно жестоки.

На самом деле во всем этом нет ничего удивительного. Изумляет другое – наши упорные утверждения, что подобные противоречия нас удивляют, несмотря на многочисленные уроки личного опыта. Мы тратим массу энергии, пытаясь в который раз убедить себя, что люди не бывают не такими, как кажутся. Каждый раз, читая в газетах про очередного проповедника-фундаменталиста, замешанного в коррупционном скандале, мы так удивляемся. Одно из самых примечательных наших свойств – способность подавлять уже знаемое. Мы предпочитаем ужасаться, когда реальная проблема состоит в том, что предмет нас не ужасает. Наше умение подавлять раз за разом знание того, что мы состоим из клубка противоречий, поистине удивительно. Каждый раз нам стоит огромного труда забыть, что любое чувство неоднозначно. Как будто тот же механизм, который очищает наш дневной мозг от ночных сновидений, стирает из нашего разума тревожащие нас приобретенные знания.

Фрейд и Станиславский оба пытались прибраться в нашем бессознательном с помощью нашего единственного инструмента – сознательного. Дело даже не в том, что сознательному трудно проникнуть в бессознательное. Проблема куда тоньше и серьезнее. К сожалению, сознательное – злейший враг бессознательного и предпочло бы, чтобы бессознательное вовсе не существовало. Наш единственный союзник скрывает личный интерес; верный слуга предает нас. Сознательное так скомпрометировало себя заговором с идентичностью, что делает вид, будто ничего больше не существует. «Конечно, ступеньки на лестнице не скрипели! С чего бы? Ведь, кроме меня, дома никого нет!» Зачем иначе сознательному каждое утро ухищряться и стирать из нашей памяти малейшие воспоминания об увиденных ночью снах?

Может быть, внутри каждого из нас скрывается Пенелопа, еженощно распускающая сотканное за день, не желающая заканчивать работу. Гомеровская царица каждую ночь возвращала свою работу на исходную безопасную точку, «домой», чтобы не отвечать на домогательства женихов.

Но почему мы предпочитаем не знать? Вероятно, потому, что, признав, что у других бывают чувства, о наличии которых другие не подозревают, мы признаем, что подобные неосознанные чувства могут быть и у нас самих. Тревожно сознавать, что мы храним секреты от самих себя – и кто знает, что это за секреты? Возможно, поэтому нам легче ославить человека наглым лжецом, чем увидеть, что он сам верит в проповедуемую им ложь. Мы охотно признаем, что любая организация может пасть жертвой внутреннего саботажа. «Разумеется, само собой, часто случается». Но поверить в бессознательный внутренний саботаж? «Так не бывает! Вы меня только путаете! Это слишком изощренная теория!»

Тайные истории

Куда тревожнее, чем переименованные чувства, для нас мысль, что мы скрываем от себя целые тайные истории. Не просто эмоции, которые мы хотели бы не чувствовать или переименовать, а целые истории, рассказы, версии событий, о которых мы и не подозреваем. Неужели внутри меня зреет невидимый тайный заговор, чья сила в его незримости? Нас завораживают тайны и заговоры – но во внешнем мире. Пока речь не идет о заговоре внутри нас самих, нас все устраивает. Во время гражданской войны в Испании генерал Мола заявил, что он захватит Мадрид пятью колоннами: не только теми четырьмя, что осаждали город, но пятой колонной, которая находилась внутри города и о которой почти никто в Мадриде не знал. Но что, если – о ужас! – мы чем-то напоминаем Мадрид, что, если у нас в голове притаился незримый злоумышленник? Мы добились совершенства в подавлении знания, и наши сны доказывают, что нам знакомо куда больше миров, чем мы готовы признать, когда бодрствуем.

Нашему нормальному «я» невыносимо сознавать, что мы вполне способны на все что угодно, просто сознательно решаем не совершать этого. Тончайшая заглушка личного выбора отделяет нас от абсолютного хаоса. Это знание подрывает авторитет нашей тщательно сконструированной идентичности. Нам неприятно думать, что мы не контролируем свои дурные чувства, например, зависть или жажду убийства. Нам не нравится сам факт, что мы вообще испытываем эти эмоции. А мы их все же испытываем. Мы не контролируем свои чувства. Мы контролируем только свои действия.

Какой толк от всего этого Ирине? Ирина может сомневаться, что ее опыта хватит для того, чтобы сыграть Джульетту. Ирина может опасаться, что, не зная, что такое рисковать всем своим будущим, она не сумеет передать накал страстей и чувств персонажа. Этот страх не так уж необоснован. Джульетта тоже ничего подобного раньше не чувствовала. Ставки Джульетты в этой игре невероятно высоки.

Пока мы не стали невинны

Если Ирину волнует, что ей никогда не понять всю глубину переживаний Джульетты, актриса может расслабиться. Проблема, скорее, в другом: бессознательно Ирина прекрасно понимает природу чувств Джульетты, но предпочитает не знать об этом. В детстве Ирина наверняка испытала немало сильных чувств. Фрейд считал, что отсутствие ясных воспоминаний о возрасте до пяти лет объясняется тем, что мы их вымарываем из памяти как слишком сильные и неоднозначные. Нам не нравится вспоминать ярость и зависть детских лет. Возможно, именно поэтому детей-убийц ненавидят и боятся куда сильнее, чем убийц-взрослых.

Подсознательно мы все знаем всё; это не истина в последней инстанции, но этот принцип поможет артисту, который прогибается под грузом роли, требующей большого эмоционального опыта.

Отступление: полиция по борьбе с воображением

Мы не можем всегда подчиняться чувствам – определенным порывам приходится говорить «нет». Но это противоречие терзает наш разум. Нам совсем не нравится испытывать противоречивые чувства, поэтому мы пытаемся контролировать то, что чувствуем. Только у нас это не получается. Говорить «нет» самому себе изнурительно, поэтому мы притворяемся, что некоторые неудобные эмоции мы вообще не испытываем. Мы заставляем себя верить, что определенные мысли и импульсы не посещают нас. Патрулирование собственных чувств стало сопутствующим продуктом цивилизации.

Мы все время патрулируем собственное воображение. Мысли и чувства – часть нас. Определенные мысли и чувства нам положено ненавидеть, а ненавидеть часть себя нам не нравится. Но мы умеем лгать и с помощью разнообразных методик убеждаем себя, что ложь – это истина. Например, мы переименовываем свои эмоции или убеждаем себя, что дурные чувства испытываем не мы, а другие люди.

Полиция по борьбе с воображением располагает редчайшей привилегией: состав преступления не обязателен. Эта полиция арестовывает чувства только потому, что они могут привести к преступлению, и запирает мысли под замок только потому, что они могут нарушить закон. Полиция обеспечивает арестантов новой одеждой, новым именем, скучной работой, бездумными развлечениями, занятиями по нравственной реабилитации, крохотной камерой и транквилизаторами.

Все устроено настолько организованно, что арестованные чувства и мысли очень нескоро понимают, что суда не будет никогда. Презумпции невиновности нет, есть только вечное предварительное заключение без предъявления обвинения. Иногда возмущение берет верх и арестанты устраивают бунт. До нас долетает лишь слабый запах слезоточивого газа и звук отдаленных выстрелов – полиция яростно подавляет любое восстание. Полиция бросает взбунтовавшиеся чувства в более тесные камеры, поощряет доносительство и удваивает дозу успокоительного.

Идя в театр, мы надеемся увидеть, как хотя бы некоторые камеры будут проветрены, а пару-тройку арестантов растолкают и разбудят – всегда полезно вспомнить, кого мы держим за решеткой. Мы видим, что герои на сцене чувствуют то, что чувствуем мы сами, но не решаемся себе в этом признаться. Спектакль – в каком-то смысле всегда таинство, но это управляемый процесс, как разведенный костер. Спектакль можно начать и закончить, как костер можно разжечь и затушить. Превратности судьбы в реальной жизни совсем не так послушны. Так как мы хотим иметь безопасные дома, нам нужны опасные театры.

Отступление: цензура

Цензура чувств – огромная проблема для артиста. Полезно осознать, что внутри каждого из нас живет память о непризнанных и неназванных сильнейших чувствах; с этой мыслью полезно примириться. Артисту полезно представить, что каждый из нас обладает потенциалом – если не опытом – всех чувств. Каждый из нас способен на любую эмоцию. Вполне возможно, что где-то когда-то в какой-то форме каждый из нас испытал каждую эмоцию. Нежелательные эмоции мы просто переименовываем.

Исполняющему роль Макбета актеру не стоит переживать, что ему незнакома жажда убийства. Проблема как раз в обратном: жажда убийства, скорее всего, известна актеру слишком хорошо.

Отступление: завершим главным

Выразить чувства так же невозможно, как невозможно срать через ухо. Можно как угодно сильно тужиться, все равно ничего не выйдет. Трубы не соединяются, вот и все.

Как мы убедились, частая причина паники – несоответствие объема внутреннего и внешнего. Карта местности ясна, и правило элементарно: недостаточно того, что снаружи, а не того, что внутри. То, что снаружи, всегда меньше того, что внутри; окружающий мир всегда меньше, чем чувство. Значит ли это, что гениальный текст Шекспира не способен адекватно передать чувства? Именно так. Давайте рассмотрим, почему.

16. «Я не знаю, что я говорю»

Слова не работают. Слова не способны достичь поставленной цели. По сравнению с нашими ожиданиями слова неадекватны и даже банальны. Пытаться выразить чувства или желания словами – все равно что вязать шарф стволами деревьев. Чувства и слова живут в разных измерениях, как белые медведи и киты. Речь, как любое действие, всегда обречена на неудачу. Слова начинают творить чудеса, только когда мы понимаем, что на них не стоит особенно полагаться. Естественно, язык Шекспира не может выразить всю безмерность чувств Джульетты. Именно поэтому Шекспир гений. Как и Чехов, Шекспир ясно видит разницу между тем, что нам хочется выразить, и ничтожностью слов, которыми мы располагаем для выражения этого. Говоря конкретнее, оба автора ясно видят, что нам не суждено быть верно понятыми.

Вместо того чтобы благоговеть перед величием текста, Ирине нужно помнить, что проблема Джульетты диаметрально противоположна проблеме актрисы. Ирина опасается, что ее чувства слишком мелки для оправдания текста, Джульетта чувствует, что ее эмоции слишком велики, чтобы втиснуть их в узкие рамки слов. В этом главное и животворное расстояние между актрисой и персонажем. И это высвобождающее расстояние. Как мы уже убедились, если Ирина решит «приблизиться» к Джульетте, уничтожив различия между собой и персонажем, актриса, возможно, ощутит сиюминутное облегчение, но в итоге просто зажмется.

Вот еще одно архиважное различие между Ириной и Джульеттой: проблема Ирины в том, что ее текст слишком хорош. Проблема Джульетты в том, что ее текст недостаточно хорош. Чем важнее вещи, о которых мы говорим, тем банальнее нам кажутся все слова. Мы знаем, как трудно выразить соболезнования жене, у которой умер муж: «Не могу найти подходящие слова».

Слова не только выражают, они также мешают выразить. Чем выше поднимаются ставки, тем сильнее слова душат чувство.

«Нет! Это – не то, это – это!»

Чтобы практически освоить это, Ирина может использовать еще одно упражнение на послание. Упражнение заключается в том, что Ирина снова и снова обращается к Ромео с текстом послания: «Нет! Это – не то, это – это! Это – не то, это – это!» и т. д. Ирине следует помнить, что «то» – всегда нечто общее, а «это» – всегда нечто конкретное. «То» Ирина может пояснить широким жестом, а «это» – жестом конкретным.

Всем известно, как сложно описать жесты словами, а от картинок я вас избавлю. Предположим, Ирина может широко и беспомощно развести руками на тексте «то» в попытке объяснить Ромео наивность его романтических бредней, текст же «это» может сопровождаться мелким сосредоточенным жестом: Ирина поднимает руку и соединяет кончики большого и указательного пальцев, стремясь дать понять Ромео, что он должен мыслить практически. Это только пример. Итак, «то» и «это» всегда диаметрально противоположны. «То» – всегда плохо, с точки зрения Джульетты, «это» – неизменно лучше; «то» кажется Джульетте безнадежным обобщением, «это» всегда конкретно и полезно.

Эти жесты и движения сводят смысл послания: «Нет! Это – не то, это – это!» к мысли: «Главное тут не твоя общая идея, а моя очень конкретная идея».

Ирине следует повторять это упражнение раз за разом, всякий раз по-новому, находя все новые и новые «то» и «это». Опять-таки, когда придет пора, наблюдатель крикнет «Текст!».

Еще об упражнении на послание

Как мы уже договорились, по команде «Текст!» Ирина должна без малейшей паузы перейти на текст «Моя, как море, безгранична нежность…». Как мы уже обсуждали, первые несколько раз, выполняя любое упражнение на послание, артист неизменно делает контрольную паузу, таким образом опуская противопожарный занавес между энергией послания и энергией текста. Одна из целей всех подобных упражнений – позволить физической энергии послания перейти напрямую в текст. Чтобы мышцы тела и мышцы воображения запомнили, как они вели себя в упражнении. Тело и воображение Ирины запомнят, как она бессильно опиралась о стену на «то» и тыкала Ромео в грудь на «это». Когда дело доходит до текста, мышцы ведут себя так же, как в упражнении, и поддерживают текст роли так же, как они поддерживали текст послания.

Конечно, это всего лишь один аспект данной сцены, но схожим образом можно заложить основу многих сцен. К тому же это упражнение поможет прояснить голову, переполненную информацией.

Пустая голова

Артисту в зажиме нередко кажется, что мозг пухнет от мыслей, и в момент снятия зажима накатывает ощущение, что голова пустеет. Раскрепостившись, актер часто удивленно спрашивает: «И это все?»

По ходу выполнения упражнения настанет момент, когда Ирина окажется полностью захвачена действием. Тогда Ирина забудет о себе, ей удастся опустошить голову, она перестанет сама себе мешать. Артисту важно не мешать себе самому.

Например, сначала две разные составляющие, «Нет! Это – не то, это – это!», будут казаться Ирине одинаковыми. Каждое «то» и каждое «это» будут одинаковым, наблюдатель заметит, что «то» и «это» сливаются для Ирины в одно. Но Ирине необходимо заставить Ромео понять, что «то» и «это» прямо противоположны. Через некоторое время Ирина начнет яснее различать «то» и «это». От нарастающего отчаяния, что Ромео не хочет или не может уяснить жизненно важное различие, ей придется специально преувеличивать разницу между «то» и «это». Она поневоле начнет показывать, иллюстрировать, обозначать, объяснять и доказывать своему партнеру по сцене огромное расстояние между «то» и «это».

Заставить партнера уяснить безмерное различие между «то» и «это» начнет казаться Ирине все более важным. Сцена понемногу будет все меньше про то, что и как Ирина может выразить, и все больше про то, что Ромео способен понять. Озабоченность Ирины тем, как выглядит ее игра, пойдет на спад. Ирина постепенно сосредоточит всю свою энергию на Ромео. Все ее импульсы будут зарождаться в партнере: «Почему же он все еще не понимает?» Сцена перестанет сводиться к вопросу, как Ирине выразить чувства Джульетты, и будет посвящена тому, что Ромео может или не может увидеть, услышать или осознать.

Ирина начнет играть Джульетту только тогда, когда окажется достаточно свободна для этого перехода. Как и всегда, все реакции рождаются в мишени, которую видит Джульетта, а не по воле Ирины или Джульетты. Ирине не переродиться в Джульетту, но она может реагировать на мир, который видит глазами Джульетты.

Как всегда, артисту необходимо увидеть ставки персонажа, а не ставки артиста.

Мысль и перебивание

Упражнения на послание работают, только если привнести в них элемент перебивания. Любая мысль, как мы убедились, это серия мишеней. Если мне приходит в голову мысль, я вижу ее как мишень. Все мысли – это мишени. И все мысли должны подчиняться правилам мишени.

Мысль артисту следует рассматривать как перебивание. Мысль никогда не возникает из ниоткуда. У нас всегда есть предыдущая мысль. Человеческое существо, находясь в сознании, не может не иметь мыслей. Любая новая мысль наступает на хвост старой. Каждую мысль вытесняет очередная мысль, чтобы, в свою очередь, раствориться под напором новой, «лучшей» мысли. Мысли очень амбициозны, они непрерывно оттесняют другие мысли из поля нашего внимания, и не бывает двух одинаковых мыслей.

Мысль и текст

Развитие неизбежно. Невозможно дважды произнести одно и то же слово одинаково. Невозможно два раза помыслить одну и ту же мысль.

«Ведь стены высоки и неприступны…»

Ирина не должна вкладывать одинаковый вес в слова «высоки» и «неприступны». Это разные слова. Стимул сказать «высоки» должен отличаться от стимула сказать «неприступны»; между этими двумя стимулами должно иметь место развитие.

В момент произнесения слова «высоки» Джульетта может представить, что слово «неприступны», только что нагло привлекшее ее внимание, лучше подойдет для того, чтобы добиться желаемого, например ответа от Ромео. То же самое происходит с:

«Хотела б я приличья соблюсти,

От слов своих хотела б отказаться,

Хотела бы… Но нет, прочь лицемерье!

Меня ты любишь? Знаю, скажешь: «Да».

Тебе я верю».

Когда Ирина произносит «хотела б», первое должно отличаться от второго «хотела б». Мы не в состоянии дважды сказать одно и то же слово одинаково. Каждая очередная мысль отличается от предыдущей. Каждая очередная мысль считает, что она лучше предыдущей. Каждая очередная мысль бесцеремонно вламывается нам в голову и вскоре с треском вылетает оттуда, выставленная очередной незваной гостьей. Мишени, которые Джульетта видит в Ромео, меняются, и ее мысли тоже меняются.

«Приличья соблюсти» уже не так полезно, как волнующе простое «от слов своих хотела б отказаться». Так же Джульетта перебивает сама себя, затыкая себе рот решительным «Но нет, прочь лицемерье», и вновь перебивает себя искренней простотой «Меня ты любишь?», и затем она перебивает уже Ромео фразой «Знаю, скажешь: "Да”»; и перебивает и себя, и возможные возражения Ромео словами «Тебе я верю».

Перебивание не должно быть буквальным – очередные слова Иры не должны обесценивать предыдущие. Но старая мысль никогда не успевает раствориться в воздухе, новая мысль никогда не появляется после почтительной паузы. Прежде чем старая мысль успевает отбросить коньки, через ее холодеющее тело уже перемахивает новая мысль. Игра Ирины станет свободнее, если мыслительный процесс актрисы приобретет качество перебивания.

Мишень и только мишень определяет ритм, скорость и меру энергичности всего, что мы делаем.

Ритм, мишень и перебивание

Ритм зависит от мишени. Перебивание не должно идти вразрез с мишенью. Актер должен непрестанно и внимательно следить за мишенью. Перебивание не исключает внимания к окружающему миру. Когда мы перебиваем, это на самом деле появилась новая мишень и перебила нас. И поэтому мы переключаем внимание со старой мишени на новую. Новая мишень завладевает нашим вниманием, пока не возникает очередная мишень, «получше». Когда дело касается мишеней, мы неизлечимо непостоянны. Перебивание рождается из новой мишени. Когда мы только учимся видеть и перебивать в игре, кажется, что мы способны либо на одно, либо на другое. Актеру нужно тренироваться видеть и перебивать. Естественно, что видим мы на долю секунды раньше, видим и потом перебиваем.

Перебивать не значит «говорить быстро»

Есть простая и упрямая закономерность: трудно перебивать, не убыстряя темп речи. Перебивание – это переход от одной мысли к другой, и торопливое говорение текста отрежет актера от мишени. Перебивание не имеет ничего общего со скоростью. Но, тренируясь перебивать, мы в качестве побочного эффекта зачастую начинаем говорить быстрее. Если актер просто ни с того ни с сего убыстрит темп речи, мишень расплывется. Скорость нашей речи не зависит от нас, она зависит только от мишени. Наш ритм зависит от того, что мы видим. В целом наши мысли всегда бегут быстрее, чем нам бы хотелось, а когда ставки повышаются, мысли побивают все скоростные рекорды. Также, когда из-за волнения мы жалуемся, что «не можем думать», это, строго говоря, неправда. Нам сложно думать совсем не из-за волнения, а из-за того, что наше воображение забито самыми различными мыслями, кроме той, которая нам в данный момент нужна.

Перебивать не значит «не слушать»

Необходимость перебивать не означает, что артист перестает слушать.

Ромео: Ужель, не уплатив, меня покинешь?

Джульетта: Какой же платы хочешь ты сегодня?

Ромео: Любовной клятвы за мою в обмен.

Джульетта: Ее дала я раньше, чем просил ты…

В подобном быстром обмене репликами, как Ирине успеть и слушать Ромео, и перебивать его? Как она может увидеть новую мысль и начать говорить «Какой же платы…» прежде, чем услышит сказанное Ромео «не уплатив»? Если ключевые для нее слова – его слова «не уплатив, меня покинешь», которые она затем превратит в «какой же платы», получается, что Джульетта обязательно должна дослушать слова Ромео до последнего слога перед тем, как отзеркалить их?

Ирине полезно помнить две вещи: во-первых, когда ставки поднимаются, мы слушаем гораздо внимательнее. Во-вторых, когда ставки поднимаются, мы становимся крайне чувствительны к течению мысли собеседника. Чем важнее ситуация, тем отчаяннее мы стараемся предсказать, как она будет развиваться. По мере повышения ставок мы со все большим нетерпением ждем, что скажет собеседник. Наша способность предсказывать и проигрывать возможные варианты многократно увеличивается. Когда ставки повышаются, мы начинаем мечтать и бояться, каковы могут быть следующие слова партнера.

Представьте, что вам позвонил друг и очень серьезно попросил вас заехать к нему… немедленно. Он открывает дверь бледный как мел и бормочет: «Прости, заходи, закрой дверь и садись. У меня очень плохие новости». А затем он делает паузу, чтобы зажечь сигарету…

Что происходит во время этой паузы? Насколько длинной она вам кажется? Что вы успеваете представить себе за это время? Сколько вариантов развития событий успеваете прокрутить в голове? Какое разнообразие пугающих новостей вообразить? Ваше воображение уже представило столько всего, что хватит на целый роман. Именно поэтому у нас иногда возникает довольно странное чувство, будто мы знаем, что нам скажут, за секунду до того, как нам это говорят. Слова словно заполняют пространство, уже отведенное для них в нашем мозгу. Неужели чрезвычайные ситуации делают нас ясновидящими? Скорее, быстро растущие ставки стимулируют наше воображение, и мы представляем себе большее количество вариантов развития событий. Чем больше этих вариантов мы вообразим, тем больше шансов, что один из них совпадет с реальностью.

Другими словами, за долю секунды до того, как Ромео скажет: «не уплатив, меня покинешь?», Джульетта уже боится/надеется, что слово, которое Ромео вот-вот произнесет, окажется: «обрадовав»/«бросив»/«осчастливив»/«напугав»/«взволновав»/«разозлив»/«огорчив»/ «уплатив» или «не уплатив». Ей не нужно услышать слово целиком и затем потратить секунду, чтобы обдумать ответ. Ее ответ уже почти наготове. Ирине нужно и перебивать, и слушать. Это нелегко, но в реальной жизни нам это удается само собой, когда ставки поднимаются.

Перебивание неизбежно

Даже если Ирина решит сделать долгую ошеломленную паузу перед «Какой же платы хочешь ты сегодня?», ее реплика все равно будет перебиванием. Сколько бы ни длилось молчание, оно всегда наполнено мыслями. Молчание состоит из мыслей. Что бы ни сказала Джульетта, ее новая мысль перебивает предыдущую мысль, которая перебивает предыдущую и так далее… Каждая мысль – это перебивание. Может быть, Джульетта решит перевести дух, собраться с мыслями и затем сдержанно попросить Ромео постыдиться. Все равно ее сдержанный призыв к стыду не будет похож на тот, который Джульетта запланировала.

Дело в том, что отложенный ответ никогда не бывает таким, каким мы его задумали. Мы можем долго откладывать какое-то дело, но когда мы его сделаем, оно окажется не совсем таким, как мы ожидали. Другими словами, все, что делает Ирина, рождается сиюминутно. И пусть лучше непрекращающийся полет мыслей выразится в том, что Джульетта видит юношу, который может оказаться сумасшедшим, распущенным или агрессивным, а не в том, что Ирина переживает, не окажутся ли таковыми зрители!

Думать и видеть

Когда мы думаем, мы видим наши мысли. Мысль – это мишень. То есть вещь, которую мы видим, а затем оставляем ради другой вещи, которую мы видим, а затем оставляем и ее ради очередной и так далее. Думая, я отвергаю одну мысль ради другой; отказываюсь от одной вещи, которую вижу, ради другой вещи, которую вижу. Процесс мышления – это процесс сортировки фотографий. Я вижу очередную, и что я делаю? Отвергаю ее ради следующей.

17. Упражнения на воображаемый текст

1. Упражнение на «дотекст»

Как все, что мы делаем, то, что мы говорим, мы говорим по какой-то причине. Любой текст – это реакция. Любой текст должен быть реакцией на какое-то изначальное действие, которое уже осуществляет мишень. Для каждого фрагмента нашего текста существует предваряющий его, пусть воображаемый, текст партнера, на который мы и реагируем нашим текстом. Это станет понятнее на примере:

«О, возьми другое имя!

Что в имени? То, что зовем мы розой,

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени. Так сбрось же это имя!

Оно ведь даже и не часть тебя.

Взамен его меня возьми ты всю!»

Ирине нужно представить, что, видимо, Ромео говорил до этого, чтобы ее текст оказался возражением. Ирина должна представить те слова Ромео, которые она хочет опровергнуть. Она вкладывает в уста Ромео воображаемый сценарий. К примеру, что заставит ее сказать: «О, возьми другое имя»?

Может, Ромео говорил что-то вроде:

«Я бессилен, я ношу знаменитое имя, мне от него никуда не деться…»

Тогда Джульетта попытается его изменить своим «О, возьми другое имя!» Ее слова будут реакцией на его воображаемый текст. Так что Ирине нужно проработать текст Джульетты от конца к началу, воображая, что говорит Ромео. Его воображаемый дотекст имеет место до ее очередной фразы, а не после. Например:

Ромео: Но имена важны, Джульетта…

Джульетта: Что в имени?

Ромео: Имя – это все, Джульетта…

Джульетта: То, что зовем мы розой…

Ромео: Но…

Джульетта: И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах!

Ромео: Я не согласен!

Джульетта: Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео…

Ромео: Нет, Джульетта! Со временем…

Джульетта: Он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени.

Ромео: Но, Джульетта, мне нужно…

Джульетта: Так сбрось же это имя!

Ромео: Без имени что у меня останется?

Джульетта: Оно ведь даже и не часть тебя.

Ромео: Без имени не будет ничего ничем…

Джульетта: Взамен его меня возьми ты всю!

Точки в конце реплик обозначают качество перебивания, которое является основной характеристикой мыслительного процесса. Все фрагменты воображаемого до-текста Ромео вызывают у Джульетты необходимость что-то изменить своим текстом. Конечно, эти фрагменты вымышленные. Но они – полезный ключ к сцене, которая станет мучением для Ирины, если Джульетта не увидит ничего, что нужно изменить. Если бы Джульетту все в жизни устраивало, Ирину оставалось бы только пожалеть! В этом еще одно важное различие между этими двумя женщинами.

В этом упражнении весь текст Джульетты – реакция на текст Ромео.

2. Упражнение на «послетекст»

У этого упражнения совсем другие правила, не путайте с упражнением на до-текст.

Каждый раз, когда ударяет зажим, артисту нужно вспомнить про мишень и ставки. Когда ударяет зажим и корни его таятся в тексте, быстрый способ уточнить ставки – упражнение на послетекст. Оно поможет Ирине освободить слова от сгустков путающихся мыслей. Упражнение на послетекст имеет форму двойного вопроса и требует двойного ответа. Артист спрашивает: «Какой ответ партнера будет хорошим для меня?» и «Какой ответ партнера будет плохим для меня?»

Представим, что Ирина совсем запуталась с:

«О, возьми другое имя!»

Она пробовала делать ударение на «О», она, честно говоря, перепробовала все мыслимые ударения и интонации на каждом из слов, но по-прежнему чувствует, что ее слова фальшивы и мертвы. И тогда Ирина спрашивает: «Какой ответ Ромео будет хорошим для меня?» и «Какой ответ Ромео будет плохим для меня?» Например, хорошим будет ответ Ромео: «Да. Готов изменить имя немедленно»^ плохим: «Я никогда не изменю свое имя».

Потом Ирина снова играет свой текст, обращенный к Ромео, выбросив из головы все, кроме одного: она хочет услышать хороший ответ и не хочет услышать плохой. Упражнение может показаться зубодробительно элементарным. Двойной вопрос может сначала показаться детским лепетом и упрощением, но это смышленое маленькое упражнение способно исцелить самое сильное невидимое замешательство. Упражнение на послетекст помогает Ирине немедленно увидеть глазами Джульетты ставки, которые оживляют все.

Предостережение

Ирина не должна давать единичный ответ. Единичный ответ разрушителен, даже если кажется, что он отвечает на оба вопроса. Пример единичного ответа таков: «Ну, Джульетта сейчас в такой ситуации, ей кажется обязательным, чтобы Ромео отказался от своей идентичности…»

Содержание единичного ответа может показаться таким же, как у двойного ответа, но форма отличается. И это фатальное отличие.

Единичный ответ дает нам общее представление о персонаже, что сию минуту может успокоить Ирину, ей покажется, будто Джульетта наконец-то у нее под контролем. Но вместо этого единичный ответ зажмет актрису, как и все фатальные «единицы». Ответ «единицей» отрывает Ирину от Джульетты, мешает видеть ее глазами и переносит актрису на мифически безопасное расстояние, с которого она будто бы может наблюдать за персонажем бесстрастно.

Пытаясь играть с этого расстояния, Ирина сразу почувствует себя отрезанной. Чтобы как-то компенсировать это, актриса примется жать, давить и наигрывать, и, несмотря на все усилия по реанимации, игра ее будет мертвой и холодной как камень.

Возьмем «Что в имени?».

Что хорошего может ответить Ромео – и что плохого?

Из хорошего он мог бы сказать: «Ты права, имена ничего не значат! Это один большой заговор, чтобы контролировать нас», а из плохого: «Какой чудовищный вопрос! В моем имени заключается вся моя культура. Как я могу отказаться от своего мира?»

По ходу репетиций Ирина может уточнять и развивать воображаемые ответы Ромео. Тут можно дать воображению полную свободу – ни хороший ответ, ни плохой совершенно не обязаны звучать правдоподобно. И ответов этих может быть великое множество. Но Ирина не должна уточнять и развивать сам банальный вопрос. Ей, наоборот, следует всячески постараться не позволить этому детскому вопросу вырасти в вопрос интеллектуальный. Удержаться от усовершенствования вопроса и правда довольно непросто, его детскость и простота раздражают. Возможно, именно потому, что двойной вопрос «Какой ответ партнера будет хорошим для меня? Какой ответ партнера будет плохим для меня?» так обнажает наши чувства, мы все время порываемся его модифицировать.

Даже превращать этот двойной вопрос в «Какой ответ Ромео будет лучшим для меня? Какой ответ Ромео будет худшим для меня?» не совсем безопасно. «Лучшее» и «худшее» – это крайности, это слишком. Потому что, честно говоря, ни Ирина, ни Джульетта не уверены в том, каков идеальный «лучший» и идеальный «худший» ответ. На примере это более очевидно: Меня ты любишь? Знаю, скажешь: «Да».

Тебе я верю. Но, хоть и поклявшись,

Ты можешь обмануть: ведь сам Юпитер

Над клятвами любовников смеется.

Каковы возможные лучший и худший ответы Ромео на «Меня ты любишь?» Видимо, лучший ответ: «Да, я тебя люблю». И тогда худший: «Нет, не люблю». Но все не так просто. Уверен, многие из нас в течение жизни выступали той или иной стороной ссоры из разряда «Ты меня любишь? И не вздумай говорить, что любишь, я тебе все равно не поверю! Так ты меня любишь?». Это не совсем то, что здесь имеет в виду Джульетта, но оттенок есть. Дальше же она скажет, что хотя, конечно, она хочет услышать «да» от Ромео, она все равно не поверит ему всецело. Так что Джульетта и хочет услышать признание в любви, и не хочет услышать признание. Джульетта хочет двух противоположных вещей. Она сама не знает, что она хочет услышать.

На самом деле складывается ощущение, что сама Джульетта выполняет упражнение на послетекст и не может сформулировать лучший возможный ответ Ромео. А просто хороший ответ для него она сформулировать может, потому что найти хорошие противоречивые ответы ей легче. Например, хорошим для нее ответом Ромео станет:

«Да, клянусь, что я люблю тебя!»

И еще одним хорошим ответом будет:

«Не стану клясться, что люблю тебя, ты же мне все равно не поверишь».

И два этих «хороших» ответа противоречат друг другу. Это противоречие смущает Джульетту, но помогает Ирине.

С другой стороны, плохие ответы Ромео могут быть такие:

«Нет, я не люблю тебя. Я на тебе тренируюсь объясняться в любви в стихах, а люблю я Розалину».

«Да, я люблю тебя! Клянусь и обещаю, что не обманываю. Скажи, разве я похож на слабака, который не уверен в своих чувствах? Разве похож?»

Неважно, если воображаемые ответы звучат скучно или дико. Когда ставки резко повышаются, наш мозг молниеносно проигрывает массу маловероятных вариантов. Ирина всегда успеет забыть их. Но «лучший» и «худший» отдают перфекционизмом. «Хороший» и «плохой» не обязаны быть ни вечными, ни очень серьезными. Конечно, чем больше прогрессируют репетиции, тем легче будет Ирине найти более конкретные вопросы и более животрепещущие ответы. Но пока Ирина придерживается формулы простого двойного вопроса, она может экспериментировать с самыми невероятными «хорошими» ответами:

«Тебе никогда больше не грозит страх и одиночество. Послушай, я только что был на встрече с твоими родителями и Тибальтом. Они согласны, что отличным политическим шагом будет, если мы с тобой познакомимся и поженимся. И в этот сад они сами меня и впустили».

И с самыми невероятными «плохими»:

«Да я это все на спор! Меркуцио со мной поспорил, что у меня кишка тонка ухлестнуть за дочкой Капулетти. Спор я выиграл, верно, ты же купилась? Но я этим не горжусь, вот и заглянул попросить у тебя прощения. Парис – отличный парень, ты мне всегда будешь как сестра. Без обид, ладно? Ну все, чао!»

18. «Давай понарошку представим…»

Раз, два, три

Все наши действия терпят неудачу. Любое действие, которое играет актер, терпит неудачу. Если взять упражнение «Нет! Это – не то, это – это», нельзя сказать, что Ирине удается убедить партнера в том, что «то» сильно отличается от «это». Она пытается его убедить. Терпит неудачу и снова пытается. Выражаясь еще точнее, Ирина старается изменить мнение партнера, терпит в этом неудачу и пытается снова.

Попытаться изменить другого.

Осознать неудачу.

Попытаться снова, по-другому.

Эти три этапа – основа всего, что говорит и делает артист.

Невозможность удовлетворенности

Удовлетворенности в чистом виде не существует; мы всегда будем чего-нибудь хотеть, будь это еще один бутерброд или еще один глоток воздуха. Нам всегда есть что терять или выигрывать; на кону всегда что-нибудь стоит.

Но не существует и состояния выигрыша или проигрыша. Как только мы что-то выигрываем или проигрываем, тут же появляется что-то новое, другое, что мы можем выиграть или проиграть. В реальной жизни это означает хроническую усталость, но это очень хорошие новости для артистов. Состояние плато не существует. Мы не можем сыграть стабильное состояние; более того, ни одно состояния сыграть нельзя. Соответственно, не бывает ни состояния достигнутой цели, ни состояния полного отчаяния. Тот результат, к которому мы стремились, будучи достигнутым, не воспринимается как состояние безмятежной удовлетворенности осуществленным. Равно как и результат, которого мы страшились, не ощущается как беспримесное отчаяние.

Даже если наше действие кажется всецело успешным, мы все равно терпим неудачу.

Играть отчаяние

Мы отчаиваемся, когда не остается никакой надежды. Мы отчаиваемся, когда уже ничего больше не стоит на кону. А на кону не стоит ничего, когда мы пытаемся изобразить состояние. Если Ирина решит, что в сцене у балкона ее задача заключается в том, чтобы изобразить, как счастлива Джульетта, любя Ромео, то сколько бы актриса ни улыбалась, ни дышала страстно, она все равно будет «играть отчаяние». Потому что у изображения состояния не может быть результата.

«Игра отчаяния» – это основная и частая причина зажимов. Артист начинает «играть отчаяние», когда забывает, что у каждого момента жизни на сцене должны быть два возможных результата. Играть отчаяние – значит пытаться изобразить эмоциональное состояние героя.

«Показывание» любого чувства всегда уходит корнями в отчаяние. Именно потому этот номер не проходит.

Невозможность отчаяния

Артисту полезно помнить, что отчаяние в чистом виде не существовало, не существует и не будет существовать. Даже самоубийца надеется на приход смерти. На первый взгляд, кажется, что надежда и отчаяние отражают суть друг друга и не могут существовать друг без друга, как день и ночь. Но только один член этой пары существует на самом деле, и это надежда, она существует всегда, в любой ситуации.

Чистое отчаяние невозможно. Именно поэтому с теологической точки зрения отчаяние – единственный непростительный грех. Все грехи прощаются; только чистое отчаяние непростительно, так как оно не существует. Отчаяние – просто техническая вероятность, как ноль или бесконечность.

Парадокс потери и возрождения

Итак, артист сталкивается с занятным полезным парадоксом. Все наши действия терпят неудачу, но отчаяния не существует. Здесь необычайно важен трехэтапный подход: «Мы пытаемся, мы терпим неудачу, мы пробуем что-то другое». Мы не можем дважды повторить одно и то же действие. Невозможно дважды сыграть одну и ту же реакцию, как невозможно дважды войти в одну и ту же реку. Быть человеком – значит жить с постоянным ощущением потери и постоянным ощущением возрождения.

Трехэтапный подход «Я пытаюсь, я терплю неудачу, я пробую что-то другое» дает Ирине фундамент для сцены у балкона. Джульетта видит Ромео, которого она хочет изменить. Обладать кем-то – значит изменить его, выйти замуж за кого-то – значит изменить его, увидеть кого-то – значит изменить его. Когда мы слушаем человека, мы все время изменяем его. Из человека, которого не слышат, мы делаем его человеком, которого слышат.

Переубеждение

Каждый, с кого хоть раз сошло семь потов на репетиции с педагогом по фехтованию, знает золотое правило: не теряй глаза противника! Хороший педагог по фехтованию понимает, что намерение – такая же часть поединка, как сами удары. Хороший тренер знает, что успех гимнаста зависит от мотивации настолько же, насколько и от мышц. Тренер обязан развить у атлета уверенность в себе, волю к победе. В сущности, в ходе тренировок тренер тратит больше всего энергии на то, чтобы переубедить гимнаста; а во время соревнований гимнаст тратит больше всего энергии, чтобы переубедить себя. Хороший атлет знает, что его основная проблема не в том, хватит ли у него сил, а в том, верит ли он сам, что у него хватит сил: «Я могу бежать еще быстрее! Могу, действительно могу! Держать темп… Если мне удастся…»

«Давай понарошку представим…»

Представлять понарошку – очень интересное выражение. Обычно оно говорит о вымысле и несбыточных фантазиях. Но эти же слова могут характеризовать промывку мозгов. Люди только и делают, что «представляют понарошку», или, что еще точнее, переубеждают. Каждый из нас все время переубеждает либо других, либо самого себя.

Ирина может проработать каждое слово из текста Джульетты, используя вот это простое послание:

«Нет! Не верь тому, верь этому».

Опять-таки, «то» носит обобщенный характер, а «это» – конкретный.

Какую практическую пользу может принести Ирине понятие «представления понарошку»? Возьмем фразу:

«Покинь отца и отрекись навеки от имени родного…»

Это упражнение поможет Ирине уточнить играемое действие, чтобы от:

1. «Я говорю Ромео, чтобы он отрекся от имени родного»

актриса пришла к:

2. «Я заставлю Ромео поверить, что он должен отречься от имени родного».

Первое действие простое; второе кажется более сложным.

Первое вроде бы больше упрощает задачу Ирины, чем второе.

Второе заставляет Ирину прикладывать больше усилий.

Второе заставляет Ирину быть более конкретной.

Второе кажется очень сложным и трудным, но ведь сцена на балконе очень трудна и сложна для Джульетты.

Чем проще Ирина делает сцену на балконе для Джульетты, тем сложнее будет эта сцена для Ирины.

Что бы мы ни делали, мы всегда пытаемся изменить мишень, и мы делаем удивительно много для переубеждения. В частности, любой текст направлен именно на переубеждение.

Еще один пример

Возьмем момент выше, когда Джульетта говорит: «То, что зовем мы розой, и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах». Неужели и здесь она пытается переубедить Ромео? В чем? Помимо всего прочего, возможно, Джульетта пытается заставить Ромео поверить, что перемена имени не изменит его самого. Или – более издалека, но более полезно – она видит Ромео, которого нужно убедить, что имена не имеют значения.

В практическом смысле наши убеждения существуют вне нас; они ведут себя так же, как другие мишени, и должны подчиняться всем правилам. Мы всегда крайне внимательны к состоянию собственных убеждений. Подходят ли эти конструкции только для активных моментов, таких как сцена поединка или сцена соблазнения? Как насчет более раздумчивых моментов, сцен, где персонаж размышляет? Например, как насчет того момента, когда Джульетта думает о луне?

Пассивность не существует

Хотя это утверждение способно привести артиста в ярость, оно вовсе не обязательно должно быть правдивым – только полезным. Человек не может ничего не делать. Человек всегда активен. Даже когда мы спим, наше сердце, легкие и центральная нервная система активно работают, чтобы поддержать в нас жизнь, и когда наше дремлющее сознание вспыхивает, оно посылает нам сны. С научной точки зрения, сны всегда приходят изнутри нас. Но движения глазных яблок в стадии быстрого сна выдают тот факт, что мы воспринимаем сон как внешнюю проекцию: мы смотрим сон как нечто, разворачивающееся вовне нас. Даже наши сны состоят из мишеней. Мишени эти странные и мелькающие, с еще более странной логикой, но тем не менее это мишени. Более того, когда человек видит сон, он одновременно и автор сценария, и актер, и помощник режиссера, и осветитель, и режиссер, и монтажер, и зритель, и цензор – в общем, очень занятой специалист.

Да, многие из наших действий кажутся абсолютно пассивными, например: получать, сдаваться, брать, страдать, наблюдать, испытывать, сожалеть, смиряться, подчиняться, ужасаться, игнорировать. Но если рассмотреть каждое из этих действий в рамках конкретной ситуации, мы обязательно обнаружим элемент активности. Он может быть крошечным, но элемент активности – это все, что артист может сыграть.

Человек всегда старается добиться того, чего хочет. Правило остается нерушимым даже в наши самые альтруистические моменты. Проблема в том, что иногда мы не желаем признаваться себе, что «добиваемся того, чего хотим». Эгоист – непривлекательное амплуа, и мы притворяемся пассивными. Притворяемся даже больше перед самими собой, чем перед окружающими. Разоблачать притворную пассивность человека иногда бывает просто опасно. В любом случае, большинство людей иногда, некоторые люди почти всегда и каждый из нас хотя бы раз в жизни скрывает свои желания за ширмой пассивности. Не будь в нас этой способности, общество развалилось бы – его разъел бы постоянный открытый конфликт. Постоянный скрытый конфликт, понятное дело, всегда с нами.

Играя пассивность

Как актеру играть героя, кажущегося пассивным? Давайте посмотрим на Гертруду. Актриса может расценить мать Гамлета как попытку Шекспира изобразить персонаж, минимально участвующий в жизни. Ее часто трактуют как пассивный в общем и целом персонаж. Но актрисе, играющей Гертруду, все равно придется проделать основательную невидимую работу, определяя, чего же Гертруда на самом деле хочет. Тишины? Покоя? Счастья сыну? Мира королевству? Чтобы муж был ею доволен? Чтобы двое мужчин конфликтовали из-за нее? Актриса должна поразмышлять на тему истинных желаний Гертруды и потом забыть найденный ответ. Сама Гертруда, скорее всего, и не знает, и не желает знать, чего она на самом деле хочет. Мы редко позволяем себе знать все. Мы обычно хотим быть счастливы, в нашем понимании, и с готовностью себе в этом признаемся; но в то же время мы, возможно, хотели бы быть в чем-то несчастны, и в этом мы признаваться себе не жаждем.

Часто трудно понять, чего мы хотим на самом деле. И соответственно, трудно понять, чего хотят на самом деле наши персонажи. Как правило, мы делаем все, что хотим, в рамках предлагаемых обстоятельств.

Убив Тибальта, Ромео оказывается в водовороте конфликта между многовековой семейной вендеттой, внезапной любовью к дочери Капулетти, желанием измениться, желанием не меняться. Ромео поставлен перед выбором – Меркуцио или Джульетта, семья или свобода. Все это он, скорее всего, осознает намного позже дуэли. Мы уже много веков анализируем решение Ромео, которое ему пришлось принять в долю секунды. Но даже в рамках предлагаемых обстоятельств – горячей крови, жаркого вечера, паники, неполного владения информацией, выброса адреналина в кровь от ярости, чувства вины и горя, – даже под давлением всех этих факторов Ромео все-таки умудряется сделать выбор.

Поступки и слова

Поступки значат больше, чем слова. Поступки говорят о людях гораздо больше, чем слова. И наши действия – это более надежный индикатор наших желаний, чем наши слова. Поэтому есть надежное правило: когда поступки и текст персонажа противоречат друг другу, верить нужно поступкам. Поэтому, занимаясь невидимой работой, артисту следует уделять больше внимания тому, как его персонаж поступает, а не тому, что персонаж говорит, особенно если слова и действия персонажа противоречат друг другу.

Вот мы вернулись к персонажу. Мы вернулись к чувствам, тексту, реакциям и пространству. Лап много, но паук один. Мы пытаемся найти паука. Его лапы нельзя обсуждать по отдельности. Все лапы двигаются слаженно, иначе паук упал бы и разбился. Но стоит оставить нашему странному пауку даже одну лапу, и он заново отрастит остальные семь.

19. «Я не знаю, что я играю»

Восьмая и последняя паучья лапа особенно коварна, ее жалоба звучит так профессионально! Ирина хочет знать, что она играет, разве это плохо? Ирине, скорее всего, кажется, что минимум, на который она имеет право, – это точно знать, что она играет. Но знает ли Джульетта, что она играет?

Спроси мы Джульетту, что она играет, она, скорее всего, посмотрела бы на нас с непониманием. Джульетта вообще не считает, что она что-либо играет. Но Джульетта сознает, что имеет дело с исключительными обстоятельствами: огромное количество мыслей, чувств, поступков и возможных поворотов событий борются за ее внимание. Джульетте необходимо выяснить, что происходит, понять, что она чувствует, она должна постараться понять, кем и чем на самом деле является Ромео, ей нужно определить, чего она хочет, чего опасается, что она может проиграть или выиграть. С уверенностью можно сказать одно: Джульетта постарается осуществить максимум этих очень разных действий, и ни одно из них не удастся ей на сто процентов.

Как и в случае с остальными паучьими лапами, важно помнить: «Что я играю» идет не от меня, а от мишени. Решив наперед, что я играю, я невольно переставляю все с ног на голову и ставлю карету впереди лошади. Определить заранее, что я играю, значит предположить, что:

Мишень неподвижна.

Я знаю, где мишень.

Я знаю, как мишень среагирует.

Мишень появляется позже, чем я начинаю ее искать.

Я контролирую мишень, и не наоборот.

Ничего себе предположения…

Знать заранее, что я играю, – это роскошь, которую мы можем позволить себе на репетиции, но не в реальной жизни. Сапер не выбирает, обезвреживает он бомбу или хочет жить. Эти два выбора испаряются в пылу конкретнейших мелких подробностей: «Куда подсоединяется этот провод, сюда или сюда? Это ложный счетчик или настоящий? Удастся мне сощуриться так, чтобы солнце не мешало видеть, или вприщур я не разгляжу взрыватель?»

Водоворот

Все на свете движется и изменяется, нравится нам это или нет. Мы часто не доверяем окружающему миру, он слишком независим. Мишени ведут себя, как им заблагорассудится, и нас это не радует. Водоворот изменений в мире нам не изменить, зато мы можем не замечать эту прискорбную сторону реальности. Мы воображаем, что мир стоит на месте, хоть это и не так. Мы сами решаем, как толковать то, что видим, и притворяемся, что мир не изменяется. Мы проделываем все это бессознательно, но именно этот механизм движет нами, когда мы спрашиваем, что мы играем, вне связи с мишенью.

Знать и играть

Проблема, заключенная в знании того, что ты играешь, состоит в том, что чаще всего от этого нет никакой пользы. Можно до посинения знать, что ты играешь, а игра твоя останется мертвой. Сложность в том, что реальный мир редко позволяет нам делать или «играть» то, что нам хочется. Джульетта может досконально распланировать, что она хочет сыграть, но планы никогда не выполняются на сто процентов – они слишком зависят от окружающего мира. Реальность имеет тенденцию неприятно удивлять нас.

Кому не знакомо фиаско с заранее отрепетированной речью: «Я скажу ему все, что я о нем думаю. Я составил список. Начну с "а", потом перейду к "б", а затем добью его с помощью "с"». Приходит время, вы врываетесь к нему в кабинет, смотрите ему в глаза – и вот оно, неожиданное и неизменное: «Я совсем не так себе это представлял!».

Отличаются от ожидаемого не только ваши ощущения. Начальник и его кабинет выглядят совершенно по-другому. Пугающие метаморфозы происходят с конкретными мишенями. Кабинет оказывается другим. Его голос оказывается другим. Его лицо оказывается другим. Ваши мысли оказываются другими. Слова, которые вы говорите, до ужаса не те. Отрепетированная речь испаряется, от нее остаются лишь жалкие обрывки нескольких фраз. «Я совсем не так себе это представлял!» И чем выше ставки, тем меньше происходящее соответствует нашим ожиданиям. Мы не устаем удивляться тому, что реальность оказывается непредсказуемой.

Ад отсутствия мишеней

У жалобы «Я не знаю, что я играю» та же структура, что и у остальных семи паучьих лап. Это высказывание опасно тем, что упраздняет единственный источник энергии актера. Опять одно «знаю» и два «я». Наше драгоценное внимание опять вянет в двойном болоте контроля и идентичности.

«Играть» кажется глаголом, свободным от мишени. Есть в нем оттенок самодостаточности. Но стоит посмотреть на играющего ребенка, и мы увидим: малыш погружен не в самого себя, а в ведерко с песком. Даже в состоянии отстраненности, отвлеченности или паранойи мы все равно мысленно переписываем события в наших фантазиях, мы все равно всегда держим мишень. «Игра» существует только в контексте. Идея, будто я могу знать, «что я играю», вне зависимости от того, кого или что я пытаюсь изменить, – это сущая ерунда. Когда желание артиста знать, что он играет, заслоняет для него первичное значение мишени, артист неизменно зажимается.

Мы не узнаем, что играем, пока не поймем, с кем или с чем мы играем. Мы не можем сыграть ничего вне контекста.

Мы можем контролировать только свои фантазии.

Правила

Становится грустно, когда слышишь от актера: «Если она будет играть это, я уже не смогу играть то». Ответить можно: «Да, ты прав, но неужели ты не можешь сыграть что-то новое, незапланированное, рождающееся из этих новых обстоятельств?»

Так ответить легко, только если в труппе хорошая рабочая атмосфера. Иногда подобная открытость смущает артиста. Искаженная свобода – это анархия.

Внезапные существенные перемены по ходу репетиций тревожат артистов, могут напугать и ослепить их. Конечно, у игры на сцене должны быть правила, иначе независимость задушит свободу. Артист должен быть уверен в нерушимости определенных параметров, чтобы обрести свободу видеть. Например, Ирине безусловно нужно заранее знать, где расположен ее балкон, но ей не обязательно знать, откуда появится Ромео. Может быть, ей нужно знать, где именно Ромео будет находиться в определенные моменты, а может быть, и нет. Если Ирина точно распланирует, как она будет играть каждую строчку текста, она, скорее всего, зажмется. Если Ирина захочет знать, как Ромео будет играть каждую строчку текста, она зажмется наверняка – задохнется под завалами рухнувшей на нее структуры, ею же возведенной.

Ирина должна задать себе правила, но не бесконечное количество. Правил должно быть ровно столько, чтобы все актеры были достаточно свободны видеть и замечать новое в процессе игры. Это требует не только доверия, но и практической тренировки. Разумно заранее сговориться, что в репетиции можно и нельзя менять, что должно быть предсказуемо, а что должно быть непредсказуемо.

Полная свобода – чудесная идея, но мир, в котором мы живем, неидеален. Когда все непредсказуемо, мы пугаемся. Когда мы испуганы, нам свойственно полагаться на знакомое, как бы бесполезно оно ни было. Может быть, именно поэтому спектакли вообще без какого-либо рисунка выходят такими предсказуемыми. Некоторая структура нужна, но за ней следует внимательно следить, ведь слишком тщательно структурированная игра часто кажется мертвой. Полные противоположности схожи: отсутствие структуры и ее излишек выглядят почти одинаково. Разница между анархистом и реакционером гораздо меньше, чем оба хотели бы думать.

Отсюда сложный вопрос: какая мера структуры нужна мне для работы? Ответ: нет ответа, подходящего для всех. Приходится решать самим, приходится смириться, что день на день не приходится: на одной репетиции мы доверяем партнеру больше, на другой – меньше. Доверие не возникает по заказу.

Невозможно заставить себя доверять, как нельзя заставить себя быть внимательным, нельзя заставить себя простить кого-то. Давление только ужесточает зажим, именно поэтому так опасно приказывать себе: «Откройся!», или «Будь внимательней!», или «Доверяй!». Нужно осознать, что способность доверять сродни благодати. Ее нельзя требовать или добиваться, она дается нам как дар. Мы можем только отказаться от нее, что, как правило, и происходит.

Прежде всего, обстановка на репетиции должна быть безопасной, чтобы спектакль мог казаться опасным. Если же обстановка на репетиции небезопасная, в результате получится удручающе безопасный спектакль. Страх вреден для всех нас.

Структура и контроль

Предположим, Ирина решает, что Джульетта пытается защититься от ухаживаний Ромео. Актриса задала себе мишень, но играть она все равно собирается только одно действие, вне возможности развития.

Ирине нужно меньше думать о том, что она играет, и больше следить за тем, как меняется мишень. Например, в начале сцены Ирина может увидеть Ромео, которого нужно заставить покинуть сад, а к концу сцены она может увидеть Ромео, которого нужно убедить остаться. Может быть, Джульетта начинает сцену, видя потенциального насильника, и заканчивает сцену, видя мальчика, нуждающегося в материнской ласке. Может быть, Джульетта начинает сцену, видя умного, сильного и глубокого Ромео, и заканчивает сцену уже менее уверенная в этих его качествах, или наоборот.

На репетиции нам приходит масса идей, одни лучше, другие хуже. Преимущество этих идей в том, что они, по крайней мере, открывают перед нами разные пути. Эти идеи дают Ирине возможность путешествия от начала сцены к концу, а путешествие помогает нам увидеть сначала одно, потом другое. Возможность играть что-то одно, а затем играть что-то другое. В ходе репетиций и спектаклей Ирина будет отказываться от одних путешествий в пользу других, дающих ее игре больше жизни, но, по крайней мере, это будут путешествия, а не состояния. Если сцена не развивается, это не сцена. Хотя Годо так и не появляется, Владимир и Эстрагон развиваются. Развивается даже Годо – с их точки зрения.

Развитие неизбежно, в статике нет жизни: даже стоячая вода полна невидимой глазу микробиологической активностью.

Отступление: смерть структуры

Структура – это мертвая теория, но, как любой институт, она нам завидует и хочет жить. Любая структура, как сошедший с ума робот, стремится задушить породившую ее жизнь. У структуры плохо с памятью, она всегда забывает о своей служебной природе. Слепо подражая нам, своим живым создателям, структура тоже хочет, чтобы в ней нуждались, но структура мертва, как бинт, и наша нужда в ней так же временна.

Структура, подобно тем, что мы разбирали чуть выше для Джульетты, может временно стать основой сцены в репетиции. Но актерская игра станет гораздо свободнее, если доверие позволит постепенно демонтировать структуру. Когда решения и идеи удастся постепенно переварить и превратить в ставки, которые видит Джульетта, Ирина начнет видеть в партнере и во всем окружающем мире набор меняющихся, неоднозначных и очень конкретных мишеней. Набор мишеней, которые тянут, толкают и тащат актрису к свободно текущей игре.

Признание собственного невежества

Даже Джульетта не знает досконально, что она «играет». Что бы мы, как нам кажется, ни делали, мы всегда делаем еще что-то. Мы не только не знаем всех причин своих действий, мы никогда не знаем, что именно означают наши действия. Мир неконтролируем, и мы используем слова сгоряча. Если бы мы успевали обдумать все возможные значения своих слов, мы бы ни слова никогда не произнесли.

Я говорю какое-то слово и вкладываю в него одно значение, а слушатель решает, что я имею в виду что-то другое. Это очевидно. Менее очевидно другое – я могу сказать слово, имея в виду что-то одно, и не подозревать, что я имел в виду еще и что-то совсем другое.

Ясно, что многое из того, что говорит Джульетта, Ромео понимает не до конца. Многое из того, что она говорит, Джульетта сама понимает не до конца. Это затруднение Джульетты очень на руку Ирине. В минуты стресса мы говорим лучше, чем сами от себя ожидаем. Также как автокатастрофа заставляет нас жить настоящим, повышающиеся ставки спонтанно высвобождают в нас дополнительный словарный запас, образы, идеи и чувства, о которых мы сами не подозреваем. Как мы убедились, Ромео, потрясен космической необъятностью безграничного моря «щедрости» Джульетты. Но и сама Джульетта удивлена этим образом.

Мы не осознаем всей важности своих слов и поступков. Мы не знаем и никогда не узнаем многого о самих себе. Мы никогда не можем точно предсказать все последствия своих действий. Как мы уже говорили, как бы нам ни хотелось контролировать эффект, который мы производим, нам это неподвластно. Мы никогда в точности не знаем, какую историю мы рассказываем, потому что одна история оказывается сплетением многих других. Быть по-настоящему ответственным – значит признать собственное невежество.

Жесткий план того, что я играю, даже в лучшем виде увязанный с мишенью, лучше выбросить в мусорное ведро. Иначе мы будем ошибочно полагать, будто мы досконально знаем, что мы делаем; будто мы знаем, что уготовило нам время.

20. Время

Природа живет и изменяется. Время не уничтожить.

Время неподвластно нашему контролю. Время – друг актера, оно поддерживает третье правило – мишень существует раньше нас во времени. Время работает на Ирину.

У Времени в запасе много трюков: Время не только мудрый старец с косой, Время еще и шут, осуществляющий свою месть с широкой улыбкой.

Власть Времени

По мере того как поднимаются ставки, время, имеющееся в нашем распоряжении, съеживается. Другими словами, чем больше нам есть что приобретать или терять, тем меньше у нас остается времени.

Актеру в период невидимой работы всегда должно хватать времени. Персонажу в период видимой работы всегда должно не хватать времени. Артист должен четко разграничивать эти два ритма. Терпеливый артист тратит достаточно времени на невидимую работу, но у персонажа вырывают из рук поводья времени стремительно растущие ставки. Персонаж всегда старается угнаться за ситуацией, и ему никогда это не удается. Даже Винни, погребенная в песке в «Счастливых днях», едва успевает за мыслями, которые роятся у нее в голове; ее плоть закована в песок, но воображение ее вырывается на свободу. Гамлет может стоять на сцене неподвижно. Но история, которую он нам рассказывает, летит вперед. Глаза принца полны самых худших вариантов развития – будущее атакует его, как истребитель:

«Умереть, уснуть. Уснуть!

И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность».

Давайте рассмотрим момент, когда Джульетта, казалось бы, страдает от избытка времени:

«Неситесь вскачь, огнем подкованные кони,

К палатам Феба мчитесь! Ваш возница,

Как Фаэтон, на запад гонит вас

И ускоряет ход туманной ночи.

Раскинь скорей свою завесу, ночь,

Пособница любви, закрой глаза

Идущим мимо людям, чтобы мог

Ромео мой попасть в мои объятья

Невидимо, неведомо для всех.

Влюбленным нужен для обрядов тайных

Лишь свет их красоты; к тому ж любовь

Слепа, и ночи мрак подходит к ней.

Ночь, добрая и строгая матрона,

Вся в черном, приходи и научи,

Как, проиграв, мне выиграть игру,

В которой оба игрока невинны.

Овей ланит бушующую кровь

Своим плащом, пока любовь моя,

Осмелившись, считать меня заставит

Лишь долгом скромности – дела любви.

Приди, о ночь, приди, о мой Ромео,

Мой день в ночи, блесни на крыльях мрака

Белей, чем снег на ворона крыле!

Ночь кроткая, о ласковая ночь,

Ночь темноокая, дай мне Ромео!

Когда же я умру, возьми его

И раздроби на маленькие звезды:

Тогда он лик небес так озарит,

Что мир влюбиться должен будет в ночь

И перестанет поклоняться солнцу.

О, я дворец любви себе купила,

Но не вошла в него! Я продалась,

Но мной не овладели. День мне скучен,

Как ночь нетерпеливому ребенку,

Когда наутро праздника он ждет,

Чтоб наконец надеть свою обнову.

Ах, вот кормилица несет мне вести…»

Ситуация кажется исключением из правил, не так ли? Ведь у персонажа здесь слишком много времени. Ситуация кажется очевидной: Джульетта нетерпелива. Но давайте вернемся к азам. Мы уже знаем, что прилагательные абсолютно бесполезны для Ирины. То есть попытка сыграть нетерпеливую Джульетту только зажмет актрису. Что же Ирине играть? Страсть? Разочарование? Нет, эмоции, как и прилагательные, сыграть невозможно, так как они не связаны с мишенями.

Ирину раскрепостит вопрос: «Что я могу потерять или приобрести в этот конкретный момент?» Чтобы увидеть, что может потерять или приобрести Джульетта, Ирине нужно вглядеться в мишени и осознать их двойственность. Так что же Джульетта видит в первую очередь? Ирине стоит изучить конкретику текста:

«Неситесь вскачь, огнем подкованные кони,

К палатам Феба мчитесь!»

То есть Джульетта обращается к «огнем подкованным коням». Джульетта ругает коней солнца. Что хорошего могут сделать кони и что плохого? Возможно, «Вы можете поспешить и закончить работу, чтобы день закончился? Или вы так и будете тащиться как клячи и оттягивать мою встречу с Ромео?»

Джульетта мечтает о наступлении ночи, и вот в поле ее зрения как нельзя более кстати возникает образ. Первый попавшийся образ? Феб – это бог солнца, он направляет свою колесницу по небу с востока на запад, где ложится спать, вызывая таким образом наступление ночи. Джульетта хочет, чтобы день скорее закончился, и упрашивает коней поторопиться. На первый взгляд, вполне логично. Но Джульетта упоминает не только Феба, единственного законного «возницу», имеющего все права управлять конями солнца. Второй, кого она упоминает, это сын Феба Фаэтон, который без спроса взялся управлять солнечной колесницей отца – тот злосчастный рассвет земля не забудет никогда. Пойдя против воли отца, Фаэтон захотел сам править солнечной колесницей. Опыта ему не хватило, кони понесли, рухнули на землю, огненные шары выжгли на земле огромные раны. Фаэтон погиб, экологическая катастрофа испепелила леса и превратила их в навечно бесплодные пустыни. Конечно, маловероятно, что, прежде чем помянуть Фаэтона, Джульетта вспоминает все нюансы и отзвуки его мифа. Образ Фаэтона вырывается у нее как оговорка. Из-под контроля вышла не только колесница, но и образность речи Джульетты. Она случайно упоминает другого непослушного отпрыска, которого погубила поспешность в решениях.

«Почему она говорит это именно сейчас?» – этот проницательный вопрос часто бывает полезен. Почему Джульетта упоминает Фаэтона сейчас? Его бесславное случайное самоубийство подсказывает нам, что где-то в глубине души Джульетта считает предстоящую ей ночь любви с Ромео все же слишком «поспешной, необдуманной и быстрой». Возможно, Джульетта знает, что и она тоже диким галопом несется к хаосу, смерти и бесплотности. Она не хочет об этом думать. Она устала от образов и мыслей, которые не укладываются у нее в голове. Джульетта хочет это перестать видеть, перестать это знать. Джульетта хочет провести ночь с Ромео, и к черту последствия.

Джульетта, как и многие герои Шекспира, на свою беду слишком много говорит. Образ бравого Фаэтона был призван ободрить ее, но обернулся катастрофой; даже намеренно Джульетте сложно было бы вообразить нечто более угнетающее и зловещее, чем образ огненной гибели Фаэтона. Чтобы не дать своей решимости дрогнуть, Джульетта немедленно бросает Фаэтона и обращается к тетушке-ночи, этому воплощению уюта.

Ночь куда надежнее; она сдержано одевается, она абсолютно респектабельна. Ночь старше, мудрее, она не способна на разрушение и импульсивность. Ночь не способна ни на что ужасное, верно? Ночь успокоит и образумит мое воображение, правда же?

Сначала ночь вежлива и невыразительна, вполне «туманна». И вот ночь подходит поближе и оказывается весьма определенного цвета, черного. Джульетта говорит, что ночь «вся в черном». Ночь носит траур, но по кому же? Джульетта пытается загладить досадное недоразумение и прибегает к образу сияющего живого Ромео:

«Приди, о ночь, приди, о мой Ромео,

Мой день в ночи, блесни на крыльях мрака

Белей, чем снег на ворона крыле!»

Ромео распростерт на крыльях ночи как холодный снег, а не как горячая плоть. Раз Ромео бел, значит он – труп. Секс не приходит один; с ним приходит смерть и ложится в брачную постель зловещей «третьей лишней». Даже матрона-ночь претерпевает метаморфозы – теперь она хлопает крыльями в обличье ворона, предвестника горя: тот же ворон охрипнет, каркая для леди Макбет.

Может показаться, что Джульетта пытается убить время, но время мстит за себя. Время контролирует ситуацию, а не Джульетта. Сколько бы времени у Джульетты ни было, высокие ставки всегда терзают воображение. Джульетта думает, что жонглирует образами, чтобы как-то разнообразить скучные часы ожидания. Но чем больше у нее времени на размышления, тем больше она осознает всю опасность ситуации и тем слабее ее решимость. И чем слабее ее решимость, тем больше времени Джульетте нужно, чтобы укрепить свою решимость. Джульетте не хватает времени, чтобы найти подходящие образы, способные укрепить ее уверенность в себе.

Образы – это мишени: они существуют вне зависимости от нас. Все образы, от ослепительного Фаэтона до неброской ночи в траурных черных одеждах, вырываются из-под контроля. Джульетте волей-неволей приходится осмысливать двойственность образов, порожденных ее же воображением. Они на ее стороне или нет?

Джульетта вызывает образ Фаэтона, считая, что сможет его контролировать. Но этот образ не приходит один. История Фаэтона, как и все истории, двойственна. Многозначна. Образы, раз вызванные к жизни, обретают независимость, как слова, о которых мы жалеем. Как бы Джульетта ни подчеркивала свою жажду секса, любви и жизни, упоминаемые ею образы также говорят о хаосе, разрушении и смерти.

Описания ради описаний не существуют

«Ночь, добрая и строгая матрона, вся в черном, приходи и научи…»

«Добрая», «строгая», «в черном» – это все описания. Актеру полезно считать, что не существуют описания ради описаний. Описание в чистом виде не существует. То, что прикидывается пассивным описанием, на самом деле является активной попыткой изменить восприятие. Джульетта вроде бы описывает свойства ночи. Свойств у ночи три, заявляет Джульетта. Ночь добра, строга и вся в черном. Где же здесь попытка изменить восприятие? Как всегда, Ирине необходимо найти мишень. Это, вероятно, сама ночь. Что же пытается Джульетта изменить в ночи? Может, она просит: «Я знаю, что ты вся в черном, но ты не могла бы попытаться быть не только строгой, но и доброй?» Джульетта совершенно не уверена, как поведет себя ночь. Ставки Джульетты в том, окажется ночь доброй или безжалостной, любящей или… совсем наоборот. Что такого может сказать или сделать ночь, что ее необходимо заранее задобрить и убедить в том, что она – добрая?

И тут Джульетта молит дальше и проговаривается:

«…дай мне Ромео!

Когда же я умру, возьми его

И раздроби на маленькие звезды…»

Было бы разумнее сказать: «Когда же я умру, возьми меня и раздроби на маленькие звезды», или «Когда же он умрет, возьми его и раздроби на маленькие звезды». Но Джульетта запуталась в том, где заканчивается она и где начинается Ромео. Она говорит: «Когда же я умру, возьми его и раздроби на маленькие звезды». Ее смерть станет неминуемой метаморфозой Ромео – в пику Овидию, логика его мифов о превращениях, несомненно, знакома Джульетте. В эту праздничную ночь Джульетта никак не может забыть про смерть. Она ждет Ромео не только для того, чтобы поскорее заняться с ним любовью, но и для того, чтобы отвлечься от терзающих ее сложных и мрачных мыслей. Она борется с собственным воображением, убеждая себя, что хочет только одного – поскорее консумировать брак с любимым. Джульетта пытается упростить ситуацию, перестать думать о двойственности происходящего.

«…Я продалась,

Но мной не овладели. День мне скучен,

Как ночь нетерпеливому ребенку,

Когда наутро праздника он ждет,

Чтоб наконец надеть свою обнову».

То, как Джульетта бравирует своим эротическим желанием, не совсем соотносится с нежной и ностальгической метафорой о нетерпеливом ребенке. Может быть, Джульетта тоже видит «грядущее – в секунде» и уже жалеет о невинности, которую вот-вот утратит. Джульетте четырнадцать лет, ей не терпится примерить «обновы» взрослой жизни. Зловещая старуха ночь снова прокралась в ее воображение и показала ей новый образ: ребенок, один в темноте, не способный уснуть.

Джульетта говорит о ставках

«…и научи,

Как, проиграв, мне выиграть игру,

В которой оба игрока невинны».

Говоря «как, проиграв, мне выиграть игру», Джульетта говорит непосредственно о ставках. Она подразумевает не только свою невинность, но и невинность Ромео (Джульетта проявляет нехарактерную для себя наивность, предполагая, что Ромео – девственник). То есть приз, лучший возможный вариант развития событий, заключается в выигрыше двух невинных игроков. Но раз в этой ситуации можно выиграть по-крупному, значит, можно и проиграть? Джульетта, заметим, говорит только о том, что она может выиграть. Она не рассматривает иные варианты, кроме выигрыша. Притом что идет игра, Джульетта даже не думает о том, что она может проиграть, потому что, как сама говорит, хочет проиграть. То есть Джульетта рассматривает потерю своей невинности как выигрыш? Она пытается оперировать «единицей». Ей кажется, что в этой игре она выиграет в любом случае. Но ситуаций, в которых можно только выиграть, не существует. Второй вариант развития событий, столь хорошо знакомый актеру, – «или не удастся» – даже не упоминается. То, что она может потерять, возможный проигрыш, Джульетта выбрасывает в темноту забвения вместе с Фаэтоном. Джульетта убеждает себя со всей энергичностью сомневающегося человека.

Да, в начале этого монолога она упрашивает коней «нестись вскачь», как будто твердо решилась и ей скучно ждать Ромео. Но Джульетта говорит вслух далеко не обо всем, что видит, чувствует и в чем нуждается.

Джульетта говорит все это не просто для того, чтобы провести время и приблизить приход Ромео. Время рисует ей жуткие картины. Воображение Джульетты летит во весь опор, чтобы обуздать эти ужасы прежде, чем они выйдут из-под контроля. Джульетта не успевает приструнить все свои страшные предчувствия. Ей нужно больше времени.

Гениальные слова Шекспира ясно демонстрируют, что время спровоцировало мысли Джульетты на мятеж и побег. Теперь Джульетте нужно поторапливаться, чтобы схватить мятежников и посадить за решетку. Конечно, Джульетта хочет заняться любовью с Ромео, но в то же время и не хочет. На словах Джульетта говорит только о желании, но между строк мы слышим ее опасения.

Бездарный пересказ

Что произошло бы, если бы блестящая образность поэтики Шекспира не приоткрыла Ирине завесу потайных мыслей Джульетты? Если бы Ирина играла переписанную версию пьесы, в которой все темное было бы безжалостно вымарано? Все равно актриса сумела бы догадаться о существовании тайных переживаний Джульетты. Даже если в переработанном варианте несчастной Ирине просто пришлось бы повторять:

«Я хочу с ним переспать. Я хочу с ним переспать.

Я хочу с ним переспать. Я хочу с ним переспать».

Ирина все равно могла бы предположить, что Джульетта испытывает и противоположные чувства. Чем больше мы настаиваем на чем-то одном, тем больше мы подразумеваем другой вариант, противоположный. Даже этот банальный текст – несомненно, реакция на мысли вроде: «Я не хочу с ним спать. Я не хочу с ним спать. Я не хочу с ним спать».

Джульетта хочет несовместимых противоположностей. Как Церлина в опере «Дон Жуан», которая поет «Vorrei е non vorrei!» (итал. «Хочу и не хочу!»). Джульетту разрывают противоречивые эмоции; она чувствует не только что-то одно.

Отступление: время и перемены

Джульетту не устраивает скорость течения времени. Временами ей хочется, чтобы время ускорило бег: «…Неситесь вскачь…» Временами она мечтает, чтобы время остановилось: «…Ты хочешь уходить? Но день нескоро: то соловей – не жаворонок был…» Ирине полезно отметить, что время никогда не было другом Джульетты. Если Ирина не подчинится времени, она тоже станет его жертвой. Ирина признает власть времени, если не позволит страху заманить себя в прошлое и будущее. А страх Джульетты так и тянет персонаж то в прошлое, то в будущее.

Время – друг артиста, но враг персонажа; с этим необходимо смириться даже во время самой короткой репетиции. Настоящее взбадривает нас. Когда мы наблюдаем дорожную аварию и живем настоящим, ход времени ощутимо замедляется. Когда нас охватывает депрессия, время, кажется, останавливается. Время умирает. Это всего лишь иллюзия: время не может остановиться. Для нас время никогда не умрет.

Ирина должна подружиться со временем. Время – это огромная волна. Артисту придется или оседлать эту волну, или захлебнуться в ней.

Чем больше мы способны подчиниться времени и жить настоящим, тем меньше мы рискуем зажать самих себя. При этом чем безогляднее мы провозглашаем нашу независимость от времени и ищем убежище в прошлом или в будущем, тем больше мы зажимаемся. Нам не ожить снова, пока мы не решимся признать власть времени и не осознаем, что можем существовать только сейчас, в настоящем.

21. Еще четыре нелегких выбора

Ирине предстоят еще четыре нелегких выбора.

Пятый нелегкий выбор: креативность или любопытство

Отказ от креативности кажется артисту ересью. Но от креативности до катастрофы рукой подать. Сознательная креативность – близкий родственник концентрации. Любопытство освобождает нас; любопытство связано с вниманием и мишенью. Креативность имеет неприятную тенденцию уводить нас «домой».

Естественно, всем человеческим существам свойственна креативность, но наша креативность – это не причина, а следствие. Мы не контролируем свою креативность, как не контролируем свои чувства. Мы контролируем только свои действия.

Шестой нелегкий выбор: оригинальность или уникальность

Оригинальность – еще одно качество, которое, как нам представляется, мы можем контролировать. Тем не менее оригинальность – не источник жизни, а одно из множества ее проявлений. В некотором смысле, наша креативность и наша оригинальность – не нашего ума дело. Ирина уникальна. Ирина незаменима. Никто не сыграет Джульетту так, как она. Потому что никто не видит так, как видит Ирина. Все, что увидит Ирина глазами Джульетты, сделает глаза Джульетты уникальными. Каждая актриса, играющая Джульетту, смотрит на мир особенными глазами, так как каждая актриса особенна и уникальна. Более того, на каждом спектакле, когда Ирина играет Джульетту, Джульетта будет немного другой. Каждый из нас способен увидеть бесконечное количество самых разных вещей, и у каждого это бесконечное количество будет бесконечно разным. Взгляните на небо в ясную ночь, и бесконечность перестанет казаться вам столь необъятной.

С другой стороны, если Ирина постарается придумать оригинальную Джульетту, Джульетту, каких еще не было, дело для актрисы кончится зажимом, причем по ее же вине. Попытка создать нечто оригинальное обречена на провал. Пытаясь быть оригинальными, мы создаем ровно то же самое, что и все, кто пытается быть оригинальным. Результат нашего труда рождается на свет мертвым, разложение всегда выглядит одинаково.

Старания быть оригинальными – симптом того, что мы потеряли уверенность в своей уникальности. Или мы опасаемся, что наша уникальность испарится, когда понадобится нам; или, что гораздо более прискорбно, мы опасаемся, что качества, которые делают нас особенными, посредственны или недостаточно хороши. Единообразие кажется куда безопаснее, особенно в молодости. Но единообразие невозможно. Оно лишь идеал, к тому же опасный. Но не будем пугаться единообразия, ведь оно не существует. Уникальность же дается нам, как внимание, как существование в настоящем, мы можем ее только принять, и она вне нашего контроля. Как и все, что мы не контролируем, уникальность нам подозрительна – как бы она не подвела нас в самый ответственный момент. Поэтому мы придумываем воображаемую замену уникальности, синтетическую фальшивку, которой мы в силах управлять. Здравствуй, оригинальность, прощай, уникальность.

Если у Ирины получится увидеть ясные и конкретные мишени, если она признает, что все, что она видит, может иметь хороший и плохой вариант развития, ей удастся явить миру поистине уникальную Джульетту. Если же Ирина решит создать оригинальную Джульетту, она создаст нечто бездыханное; а трупы, как уже сказано выше, выглядят примерно одинаково. Смерть – единственное возможное единообразие.

Следовательно, невероятно опасно требовать от Ирины, чтобы она создала нечто «новое». Чем больше мы стремимся к оригинальности, тем больше мы уничтожаем нашу врожденную уникальность. Чем больше мы стремимся к «новизне», тем более вторично и реакционно наше создание. Мы и есть новое. Мы не можем быть ничем другим. Не наше дело пытаться стать чем-либо. Стать чем-либо усилием воли невозможно. Мироздание обновляет нас и мир вокруг каждую секунду каждого дня, хотим мы этого или нет. Новизна снисходит на нас без нашего разрешения.

Это вне нашего контроля, а нам нравится иметь хотя бы иллюзию контроля; и мы неловко подражаем мирозданию. Мы хотим сами создавать новое. Причина нашего тщеславия – не гордыня, а страх.

Я все это уже видел

Если кто-то скажет Ирине: «Я все это уже видел!», ей следует уделить меньше внимания самому критическому замечанию и больше – его автору. Фраза «Я все это уже видел!» гораздо больше говорит о смотрящем, а не о том, на кого смотрят. Все начинает казаться одинаковым только тогда, когда «я» теряет способность ясно видеть окружающий мир. Иногда все и правда кажется одинаковым, но окружающий мир в этом не виноват. Чем больше мы умираем внутренне, тем больше мы склонны видеть смерть вовне; а смерть, этот враг конкретности, всегда гомогенна.

Проблема заключена не в окружающем мире, которому при всем желании не удалось бы достигнуть однообразия. Проблема в нашем самоконтроле, в том, что мы разрешаем и не разрешаем себе видеть. Если когда-нибудь нам покажется, что мы «все это уже видели», нам стоит попытаться подкрасться к себе на цыпочках и застать себя врасплох. Тогда мы увидим, что проблема берет начало не в окружающем мире, а внутри нас самих; мы теряем любопытство. Потеря любопытства – признак тайного самоубийства; только в роли единственного вещественного доказательства выступает не пустой пузырек из-под лекарств, а одержимый поиск нового.

Все живое всегда ново. Все мы, люди, зависим от этой новизны. Каждый из нас – неотъемлемая и незаменимая часть постоянно обновляющегося мироздания. Новое уже существует, мы не способны создать новое.

Если Ирина почувствует себя обязанной поднести на блюдечке что-то новое режиссеру, или зрителю, или коллегам, или самой себе, игра актрисы будет мертвой. По иронии судьбы ее мертворожденная игра покажется странно знакомой всем, включая саму Ирину. Если же Ирина увидит глазами Джульетты то, что видит Джульетта, то незаметная, но неуязвимая уникальность Ирины озарит все аспекты ее игры. Все, что видит Ирина, ново. Все, что Ирина пытается сделать новым, старо как смерть.

Седьмой нелегкий выбор: волнение или жизнь

Если Ирине в панике кажется, что ее игра мертва, ей следует вернуться к мишени. Мишень – источник энергии для артиста. Фатальной ошибкой станет попытка Ирины «взволновать» себя, чтобы оживить свою игру.

Воображение соединяет нас с внешним миром. Когда мы боимся зависимости от непредсказуемого мироздания, мы используем волнение и выдаем его за жизнь. Жизнь идет, и мы – часть ее. Жизнь происходит вне нашего контроля. Жизнь нравится нам куда меньше, чем должна бы, так как жизнь может подвести нас в любой момент. И вновь мы придумываем куда более послушную замену.

И мы изобретаем волнение. Волнение нам полностью подконтрольно. Мы справимся своими силами. Нам не нужны милости, мы не хотим ни от кого зависеть. Здесь мы не зависим ни от кого и ни от чего. Волнение – это самолечение, мы сами его себе прописываем. Иногда жизнь действительно волнующа. Когда на репетиции или в спектакле Ирине удается увидеть нечто полнокровно живое, актриса вспыхивает той же жизнью, и ее игра неподдельно волнует. Но, как мы знаем, если на следующий день Ирина попытается воссоздать это состояние, ничего не получится. То, что всех так взволновало, не было состоянием, это было взаимодействие, направление. Все состояния мертвы; и они очень быстро разлагаются.

Стоит Ирине решить, что она обязана сделать свою игру волнующей, и актриса зажмется. Погоня за новым и волнующим отрезает нас от живого: нам кажется, что эта гонка связана с окружающим миром, мы рвемся вперед и тасуем чувства, стремясь снова испытать тот неуловимый кайф. Мы пытаемся обнаружить в окружающем мире то, чего, как мы опасаемся, нам не хватает внутри. Судорожный поиск нового и волнующего имеет тайные связи с манией ненависти к себе.

У этого броска сквозь эмоции есть один интересный и странный эффект. Мы внезапно становимся похожими на всех, кто пронесся по этому маршруту до нас; наша уникальность гибнет под копытами ничего не видящего стада. Разными и уникальными каждого из нас делают энтузиазм и щедрость; жалуясь: «Я все это уже видел!», мы позволяем партийной дисциплине страха обезличить нас. Охота за новым и волнующим делает из нас реакционеров. В том, чтобы просто видеть мир вокруг себя, достаточно жизни.

Отступление: спонтанность

Неспонтанная игра кажется мертвой; даже виртуозный актер театра Но должен так или иначе казаться спонтанным на сцене. Ключевое слово здесь не «спонтанный», а «казаться». Способность жить настоящим, то есть присутствовать здесь и сейчас, – неотъемлемый навык для артиста, но абсолютное «здесь и сейчас» является недостижимым идеалом. Способность жить настоящим на сцене – один из тех даров, которых мы не можем ни заслужить, ни воспроизвести. Пушкинский Сальери негодует, что Моцарт ничего не сделал, чтобы заслужить свою гениальность. Такие дары невозможно заслужить, но мы можем научиться не поворачиваться к ним спиной.

Спонтанность кажется связанной с жизнью здесь и сейчас: «Если мне удастся присутствовать здесь и сейчас, я среагирую по-живому и моя игра будет спонтанной». В зажиме Ирина чувствует себя решительно неспонтанной. И все же мало что так леденит кровь артиста, как указание «Побольше спонтанности!», хотя «Освободи голову!» недалеко от него отстает.

Ирине полезно вспомнить, что, как бы мы ни умудрились жить настоящим, полной сознательной спонтанности не удается достигнуть никому. Любая сознательная реакция уже неспонтанна. Возможно, кому-то из детей земли удается достигнуть абсолютного присутствия в здесь и сейчас, бог его знает; но полная сознательная спонтанность недоступна всем одинаково. Психопат редко бросается со скамьи подсудимых душить судью. Если же все-таки бросается, то это его осознанное решение. В целом мы редко срываемся на тех, кто гораздо могущественнее нас. Сидя за рулем, мы с удивительной спонтанностью орем на субтильного пешехода, но вся наша спонтанность исчезает как по волшебству, когда мы сами идем по улице, а из чужой машины вылезает двухметровый детина. Призванный к порядку хулиган проявляет чудеса подобострастия и предупредительности, вся его «спонтанная» свирепость испаряется в момент. Просто удивительно, с какой точностью мы, оказывается, можем контролировать самые, казалось бы, неконтролируемые чувства.

Что же происходит, когда мы все-таки срываемся? Артисту стоит поразмыслить над непопулярной истиной: мы всегда сами решаем, когда нам терять контроль над собой. Это может показаться противоречием всему, что сказано выше о мишенях: «Я ничего не решаю сам, к действиям меня побуждает мишень». Однако стоит проанализировать выражение «потерять контроль над собой». «Контроль», понятно, здесь употребляется в значении «равновесие» или «самообладание». Да, мы не способны контролировать внезапную ярость, но мы всегда сами решаем, что нам с этой яростью делать, в зависимости от предлагаемых обстоятельств. «Потерять контроль над собой» подразумевает потерю, потерю контроля. Потеря чего-то всегда содержит в себе элемент активного действия.

Активная потеря

Даже когда потеря означает «горе», в ней есть активный элемент. Потерять друга, который внезапно умер, – что в этом активного? «Я не хотел, чтобы он умирал». Но мы должны увидеть эту потерю, чтобы не жить в отрицании. Видеть – это активное действие (как и отрицать). Горе и траур заставляют нас осознать потерю, смириться с ней, это все активные действия. Прощание требует активности с нашей стороны.

Даже самый вспыльчивый человек, услышав оскорбление, наносит удар только через долю секунды. Подозреваемые оказывают сопротивление при аресте, только если считают, что существует надежда на побег. Когда мы видим, как один человек мечется в гуще десяти полицейских, вряд ли он сопротивляется из оптимизма, скорее всего, он старается защитить себя.

Обычно мы не сопротивляемся, если понимаем, что шансы не в нашу пользу. Мы сами выбираем, в каких сражениях нам принимать участие. Является ли исключением человек, стремящийся к саморазрушению, задирающий всех и вся, хвастун, у которого, по меткому выражению моего отца, есть личное кладбище? Нет, ведь такой человек так или иначе заключает с самим собой сделку всегда вступать в споры и драки и, соответственно, всегда быть в одиночестве, чтобы не приходилось разочаровываться в других. Он верит, что получает желаемый результат, и, несмотря на всю его ярость, по-своему расчетлив.

Расчетливость

Расчетливость непривлекательна на вид, но свойственна нам всем. Способность младенца расчетливо добиваться пищи или ласки умиляет молодых родителей.

Мы придумали понятия невинности, дикости и спонтанности, потому что нам стыдно казаться расчетливыми. Ну не хотим мы смириться с тем, что «трусами нас делает раздумье», и все тут.

Несколько отрезвляет мысль, что за проявлениями неконтролируемого и спонтанного темперамента обычно скрывается железный самоконтроль. Артиста, известного пристрастием к кокаиновым загулам и всяческим безобразиям, как-то ночью застали на сцене – он линейкой измерял расстояние от пепельницы до шкатулки с сигаретами.

Спонтанность происходит не совсем так, как нам думается. Что происходит, когда я теряю контроль над собой? Я вижу то, что меня бесит, и решаю, что делать. Просто процесс этот происходит так быстро, что кажется почти бессознательным. Я решаю, поднести расцарапанную руку ко рту или все-таки пнуть кошку; короче, я сам решаю, терять ли мне контроль над собой. Я могу бессознательно в долю секунды «спонтанно» решить проявить агрессию – и к черту последствия. Я чувствую, как ярость качает адреналин в виски, и бессознательно со скоростью молнии принимаю решение, как поступить с этой «бесконтрольной» энергией – контролировать ее или выпустить на волю.

Замечание, которое сложно объяснить, но многим актерам оно помогает: «Ты что-то видишь, а затем делаешь что-то другое». Естественно, перед тем как сделать это что-то другое, его также нужно увидеть!

Мы не делаем то, что видим. Мы видим нечто и затем, в результате того, что увидели, что-то делаем. Конечно же, каждая мысль – это мишень. Каждую новую мысль нужно увидеть.

Восьмой нелегкий выбор: сочувствие или сострадание

Сострадание или сочувствие – еще один важный нелегкий выбор. Нам спокойнее не разграничивать эти две эмоции. Как и в случае с другими нелегкими выборами, мы извлечем больше толка из этого выбора, если повременим с оценочными суждениями и не станем сгоряча объявлять, что одно – хорошо, а другое – плохо. Лучше представим, что наш путь проходит между одним и другим. Но сострадание и сочувствие сильно отличаются друг от друга.

Сочувствие очень важно изначально. Мы совершенствуем его, зеркально копируя наших матерей. Помню, однажды на водном трамвайчике в Венеции передо мной сидела девчушка. Она мне помахала, я ей помахал в ответ. Она мне скорчила рожу, я скорчил ту же рожу, так мы и зеркалили друг друга. Забавно, как быстро втягиваешься в эту игру. Да, для нас это естественно, да, это мило, но наступает пора, когда нам важно перерасти эту игру.

Сочувствие означает: ты нравишься мне, потому ты похож на меня. И вроде бы все и ладно выходит… пока мы не встречаем кого-то, кто совсем на нас не похож, кто от нас сильно отличается. Как же мы поступаем в таком случае? Конечно, мы можем проигнорировать непохожего на нас, можем его сторониться, можем выстроить между собой и им стену, чтобы он нас не беспокоил. Сочувствие может стать причиной войны. Нам следует исключительно осторожно обращаться с нашим сочувствием.

Сочувствие прекрасно, когда речь идет о малыше, зеркалящем мать, чтобы выразить: «Я похож на тебя, а ты похожа на меня», но когда малышу исполняется два года, возникает проблема индивидуальной воли ребенка, которому перестает нравиться эта игра. Говорят, у некоторых детей эта проблема не проходит лет до восьмидесяти.

Сострадание связано с пониманием: я вижу тебя, но ты видишь мир по-другому, чем я. Мы признаем, что точка зрения другого человека на мир отличается от нашей, потому что в этом же мире другой занимает место, отличное от нашего. Сострадание дается нам труднее, чем сочувствие. Сострадание подразумевает границы, различия, зачастую ощущается как более прохладная эмоция и поэтому может казаться менее привлекательным. Сочувствие вначале согревает, как приятная горячая ванна, но важно помнить, что вода в ванне имеет тенденцию остывать, и тогда приходится из ванны поспешно выбираться.

Когда я был молод и у кого-то из моих друзей умирал отец или мать, дедушка или бабушка, я писал письмо с соболезнованиями: «Представляю, что ты сейчас чувствуешь…» С возрастом я понял, что так писать нельзя. Что нужно начинать с «Не представляю, что ты сейчас чувствуешь…» Это более точная и правильная формулировка. Это больше похоже на сострадание, я признаю, что мне не представить твои чувства, но, несмотря на это, я хочу тебя поддержать, хоть твои чувства и отличны от моих. Сострадание – это умение поставить себя на место другого, а не радостные крики: «Прекрасно! Мы занимаем в мире одно и то же место!» Последнее – как раз сочувствие, а сочувствие – это слишком просто. Нам нужно постепенно отучать себя от сочувствия.

Некоторые считают, что мы рождаемся с навыком сострадать, с умением любить. Может, это и так, не знаю. А может, мы рождаемся, не умея ни сочувствовать, ни сострадать, и нам приходится учиться и тому, и другому. Для начала мы наслаждаемся приятным теплым сочувствием, а потом приходит пора осваивать другое, куда более прохладное чувство: сострадание. Сочувствие учит нас, что любовь – это быть одинаковыми, что мы должны быть одинаковыми и хотеть одного и того же в одно и то же время. Как средняя пьеса, сочувствие гарантирует, что все будут реагировать одинаково и в тот же самый момент. Сочувствие чурается неопределенности и амбивалентности. Но, чрезмерно полагаясь на сочувствие, мы рискуем исключить из жизни всех, кто на нас не похож, и очутиться в замкнутом пространстве. С другой стороны, сострадание учит нас, что мы способны любить непохожих на нас людей, невзирая на разницу между нами и ними, на разницу между нашими и их желаниями и устремлениями.

Однако не стоит судить себя слишком строго и думать: «Отныне никакого сочувствия, только сострадание». Важно понять: наш жизненный путь лежит между сочувствием и состраданием. Нас может радовать сочувствие, умилять то, в чем мы схожи. Но когда дело доходит до различий, все становится чуть более сложно и нам требуется сострадание.

Сыграть персонаж можно только с помощью сострадания. На одно сочувствие полагаться нельзя. Стоит ограничиться сочувствием, и мы обрежем у персонажей края, пока они не станут точь-в-точь такими же, как мы. Ромео и Джульетта не точь-в-точь такие же, как мы. Сострадание – тот край, где осуществляется актерская игра. Сострадание – край, где осуществляется любовь.

Отступление: эстетика и анестетики

Мы используем анестетики, чтобы избавиться от боли. Они вроде бы помогают; блокируют наше чувство боли. Но анестетики не уничтожают причину боли, к тому же боль важна и нужна, она предупреждает нас: что-то не так. Если бы огонь не обжигал, многие из нас выросли бы без пальцев на руках и не были бы так благодарны нашим любящим родителям, которые регулярно смазывали нам руки анестетиком. Анестетик не в силах сделать огонь безопасным, анестетик лишь облегчает боль, самый полезный симптом ожога.

Цивилизация преуспела в производстве анестетиков. При этом причины боли по большому счету не изменились с тех пор, как мы сформировались как биологический вид: мы болеем, страдаем от одиночества, от голода, от холода, грустим, чувствуем, что нас никто не любит, что нас бросили, что нас не замечают, что мы ничего не значим, мы знаем, что умрем, хотя нам не хочется умирать.

В случаях, когда блага современной жизни не способны защитить нас от боли, мы можем избежать нежеланных ощущений, вмешавшись в проводку. Мы перенаправляем воображение, чтобы оно отрезало нас от реального мира, вместо того чтобы связывать нас с этим миром. Таким образом, мы низводим воображение до роли фантазии, которая обеспечивает только одно: мы больше не чувствуем боль, которую по-прежнему испытываем.

Слово «эстетика» происходит от греческого корня, означающего «вещи как мы их видим», другими словами – мишени. Приставка «ан-» значит «без». Таким образом, «анестетик» может означать «без мишеней». Мы тратим много времени и денег, чтобы утешиться анестетиками всех сортов. А в театр идем в основном, чтобы посмотреть на персонажей и на ситуации, где анестетики не справляются с задачей. Одно из сходств трагедии и комедии: в обоих жанрах наркоз у персонажей отходит прямо на наших глазах.

Цивилизация старается контролировать наше восприятие. Как и все мы, Ирина до конца жизни останется «анестезирована» в большей или меньшей степени. Но персонажи, которых Ирина играет, способны видеть намного больше, чем мы. Нам отчаянно нужно, чтобы Ирина увидела, хоть ненадолго, более реальный мир, в котором счастье и боль ощущаются во всей своей остроте.

Артист видит за нас и то, что мы хотим видеть, и то, что мы боимся увидеть. Способность актера видеть мишени во всей их неоднозначности никогда еще не была так драгоценна.

Не уходите «домой»!

Постскриптум

Занимаясь театром, мы рассказываем истории. Даже если речь идет о древнем мифе, каждый раз мы рассказываем или слышим его по-разному. Даже если мы пытаемся рассказать историю теми же словами и с той же интонацией, как ирландский бард с арфой, каждый следующий пересказ истории о героических подвигах звучит чуть по-другому. История меняется, потому что меняются рассказчики и слушатели; меняется время. Одно дело – рассказать историю, другое дело – объяснить, что она значит. Пытаясь контролировать все смыслы истории, мы неизменно терпим неудачу. Рекламный плакат с портретом политика может настроить нас проголосовать как раз против его кривой улыбки. Результат манипуляции часто бывает обратным желаемому.

Искусство никогда не подчиняется нашим намерениям досконально. Собор Святого Петра в Риме был воздвигнут, дабы протрубить миру об уверенности приверженцев контрреформации, но эта римская базилика проникнута и совершенно противоположным значением. Это величественное здание транслирует непоколебимость воли к победе в той же мере, в какой сочится неуверенностью и сомнением. Все, что мы создаем, носит двойственный характер. Мы затеняем эту двойственность сентиментальностью.

Относиться к чему-либо сентиментально – значит признавать за предметом лишь одно-единственное значение. Сентиментальность – это водораздел между героями и злодеями, отрицание столь неудобной двойственности всего живого. В стремлении к определенности мы чураемся неоднозначности, и именно в этот момент становимся сентиментальными. Венский вальс убеждает нас в беспечности жизни, но вспомним исторический контекст, и радостный звон струнных покажется нам зловещим.

Корабль

Составление списка всего, чего персонаж добивается, поможет создать предварительную структуру для начального этапа репетиций, но эта структура непременно обернется зажимом, если мы вовремя от нее не откажемся. Полезно считать подобную репетиционную структуру деревянными лесами на судостроительных верфях. Все начинается с идеи построить судно; потом строительные леса обволакивают будущий корабль. Вскоре крошечные человечки уже знай себе стучат молотками внутри этой огромной колыбели. На структуру вешают металлические детали и щиты древесины, которые потом найдут свое место в теле корабля. На колыбель крепятся лебедки, плотники снуют по ним вверх и вниз. Постепенно канаты, металлические части и деревянные панели составляются в единое целое, и колыбель уже баюкает в себе громаду корабля. И приходит день, когда кораблю пора стряхнуть с себя деревянную структуру лесов, чтобы скользнуть в гостеприимное море.

История и свобода

В начале репетиций мы анализируем сюжет пьесы, ее смысл. Договориться, какую историю мы рассказываем, значит сделать полезный первый шаг. Но нам не удастся хорошо рассказать историю, пока в какой-то момент мы не позволим ей течь свободно. Мудрый рассказчик знает: одна и та же история имеет разные смыслы для разных слушателей в разные времена. Опытный рассказчик интуитивно угадывает таинственную закономерность: не только он рассказывает историю, но и история рассказывает его. История создает рассказчика; так же каждый раз, когда мы лжем, ложь, которую мы попытались использовать, использует нас.

Умный артист постепенно понимает, что пытаться контролировать то, что видит зритель, вредно. Мишени нужно обнаруживать и видеть, вот и все. Мишень порождает импульс играть. Импульс, что именно играть, артист получает от мишени, а не из загадочной внутренней воли персонажа. Сцена всегда жива и подвижна, ее форма определяется изменчивой природой мишеней. Ветер и море придают форму песчинкам; песок не определяет свою форму единолично.

Мишень и источник

То, что мы видим, носит более глубокий характер, чем мы думаем. Когда мы подходим к лестнице, мышцы наших ног и стоп готовятся подниматься на нужный этаж. Видя эскалатор, мы посылаем тем же мышцам указание отдыхать и плывем вверх, мимо ярких рекламных плакатов. Интересная история происходит, когда нам попадается сломанный эскалатор. Мы можем сообщить ногам: «Да, это эскалатор. Сейчас он не работает как эскалатор. Мы используем его в качестве обычной неподвижной лестницы». Но когда мы ступаем на первую рифленую ступеньку, наши ноги все-таки делают слабую, но заметную попытку амортизировать движение. Мы твердо знали, что эскалатор в данный момент не двигается. Мы это ясно объяснили ногам, и все же они сделали то, о чем мы их не просили.

В этой книге я упомянул, что младенец появляется на свет не только с предчувствием существования родителей и языка, но и с предчувствием актерской игры. Тем не менее крайне маловероятно, что младенец появляется на свет с предчувствием эскалатора.

Видимо, происходит следующее: на протяжении многих лет глаза посылают информацию напрямую в бессознательную часть мозга, то есть в ту часть, которая контролирует приобретенные рефлексы. И эта часть мозга научается, что рифленые ступеньки с острыми краями двигаются сами и что ногам нужно амортизировать это движение, иначе мы упадем. Ученый Павлов изучал подобные условные рефлексы, эти кажущиеся спонтанными реакции, которым мы учимся. Ирине полезно знать, что иногда органы чувств полностью исключают сознательный разум из взаимодействия с миром. Бессознательное обучение питает невидимую работу. Мишень способна вызвать у нас больше реакций, чем мы осознаем.

Мы не можем оснастить персонажей подсознанием, но Ирина может подпитать себя невидимой работой. Она может подготовиться к игре так, чтобы образы, увиденные ею на сцене, были не искусственными и упрощенными, а сложными и неоднозначными. Хотя сыграть актер может только осознанное, актерская игра не сводится к сознательному. Мишень – единственная движущая сила всего играемого сознательно и всего играемого бессознательно.

Конкретное видение того, что снаружи персонажа, позволит артисту войти в роль куда глубже, чем размышления о том, что внутри персонажа.

Рама

Произведение искусства – это нечто, оформленное в раму. Фотографы обрамляют свои работы. В театре мы делаем то же самое. Аплодисменты – разновидность рамки, как и пространство, в котором зритель смотрит спектакль. «Здесь мы играем, там мы не играем». Младенец, хохоча и улыбаясь маме и подушке, чувствует себя в безопасности, только поняв, что отложенная в сторону подушка означает конец представления. Малышу нужна рамка.

Картина окружающего мира ограничена рамкой нашего зрения. Кролики видят больше нас в двух измерениях и меньше в трех; никто не видит всего. Мы приучаем наши глаза видеть меньше или больше того, что на самом деле происходит в мире. Многие силы определяют то, что мы видим. Например, идентичность отнюдь не намерена позволить какой-то реальности спутать карты нашим теориям. Видя мир, мы создаем его; мы не видим того, что есть на самом деле. Каждый раз, открывая глаза, мы создаем произведение искусства. Для нас это максимально возможное приближение к правде.

Дети так нас умиляют, в частности, потому, что способны уделять нам так много внимания. Ребенок видит нас столь ясно, что мы словно чуть больше существуем. Вырастая, ребенок задумывается над тем, как видят его, что притупляет его всеядное любопытство. На более позднем этапе жизни взрослому, возможно, суждено пройти назад по собственным следам. Подобное путешествие обратно – самое важное в работе артиста.

Путь назад

В этом путешествии актеру необходимо терпение. Однако мы способны быть терпеливыми в результате усилия воли настолько же, насколько можем жить настоящим по требованию. Терпение – это дар, хорошо, если мы догадаемся не отвергать его. Самоосуждение – самая массивная дверь из всех преград, которые мы воздвигаем на пути терпения. Мы способны контролировать свое самоосуждение, но не вольны управлять терпением, когда ему появляться и исчезать. Не находя сегодня ответа на вопрос, заданный сегодня же, мы чувствуем себя неудачниками и неумехами. Наказывать себя гораздо легче, чем относиться к себе терпеливо.

И тем не менее актеру предстоит непрекращающийся поиск – это путь от «Как видят меня?» назад к «Что я вижу?».

Проводники

Спутниками актера на этом пути станут нелегкие выборы

Концентрация или внимание.

Независимость или свобода.

Показывать или видеть.

Уверенность или вера.

Креативность или любопытство.

Оригинальность или уникальность.

Волнение или жизнь.

Сочувствие или сострадание.

Жизненную силу и способность двигаться и дышать гарантируют нам два правила. Правило пар, присущее мишени:

Всегда есть то, что можно потерять, и то, что можно приобрести.

То, что мы можем потерять, равно тому, что мы можем приобрести.

И правило времени:

По мере того как ставки повышаются, время сокращается.

Правила мишени не подведут, надо только думать о них, когда мы спокойны, и держаться за них в минуту опасности. Мишень существует для нас, а не мы для мишени. Мишень оснащена нерушимыми атрибутами. Они сильнее, чем наши самые мучительные сомнения. Изоляция – это просто еще одна теория.

Первое: мишень есть всегда.

Второе: мишень существует вовне и на измеримом расстоянии.

Третье: мишень существует прежде, чем понадобится нам.

Четвертое: мишень всегда конкретна.

Пятое: мишень все время меняется.

Шестое: мишень всегда активна.

Приложение

Ромео и Джульетта (Сцена у балкона)

(ТЕКСТ В ПЕРЕВОДЕ Т.Л.ЩЕПКИНОЙ-КУПЕРНИК)

РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА, действие 2, сцена 2

(Сцена у балкона)

Ромео. Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

(ДЖУЛЬЕТТА появляется на балконе.)

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта – это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

Завистницу: она и без того

Совсем больна, бледна от огорченья,

Что, ей служа, ты все ж ее прекрасней.

Не будь служанкою луны ревнивой!

Цвет девственных одежд зелено-бледный

Одни шуты лишь носят: брось его.

О, вот моя любовь, моя царица!

Ах, знай она, что это так!

Она заговорила? Нет, молчит.

Взор говорит. Я на него отвечу!

Я слишком дерзок: эта речь – не мне.

Прекраснейшие в небе две звезды,

Принуждены на время отлучиться,

Глазам ее свое моленье шлют —

Сиять за них, пока они вернутся.

Но будь ее глаза на небесах,

А звезды на ее лице останься, —

Затмил бы звезды блеск ее ланит,

Как свет дневной лампаду затмевает;

Глаза ж ее с небес струили б в воздух,

Такие лучезарные потоки,

Что птицы бы запели, в ночь не веря.

Вот подперла рукой прекрасной щеку.

О, если бы я был ее перчаткой,

Чтобы коснуться мне ее щеки!

Джульетта. О, горе мне!

Ромео. Она сказала что-то.

О, говори, мой светозарный ангел!

Ты надо мной сияешь в мраке ночи,

Как легкокрылый посланец небес

Пред изумленными глазами смертных,

Глядящих, головы закинув, ввысь,

Как в медленных парит он облаках

И плавает по воздуху.

Джульетта. Ромео!

Ромео, о, зачем же ты Ромео!

Покинь отца и отрекись навеки

От имени родного, а не хочешь —

Так поклянись, что любишь ты меня, —

И больше я не буду Капулетти.

Ромео. (в сторону) Ждать мне еще иль сразу ей ответить?

Джульетта. Одно ведь имя лишь твое – мне враг,

А ты – ведь это ты, а не Монтекки.

Монтекки – что такое это значит?

Ведь это не рука, и не нога,

И не лицо твое, и не любая

Часть тела. О, возьми другое имя!

Что в имени? То, что зовем мы розой, —

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои

Без имени. Так сбрось же это имя!

Оно ведь даже и не часть тебя.

Взамен его меня возьми ты всю!

Ромео. Ловлю тебя на слове: назови

Меня любовью – вновь меня окрестишь,

И с той поры не буду я Ромео.

Джульетта. Ах, кто же ты, что под покровом ночи

Подслушал тайну сердца?

Ромео. Я не знаю,

Как мне себя по имени назвать.

Мне это имя стало ненавистно,

Моя святыня: ведь оно – твой враг.

Когда б его написанным я видел,

Я б это слово тотчас разорвал.

Джульетта. Мой слух еще и сотни слов твоих

Не уловил, а я узнала голос:

Ведь ты Ромео? Правда? Ты Монтекки?

Ромео. Не то и не другое, о святая,

Когда тебе не нравятся они.

Джульетта. Как ты попал сюда? Скажи, зачем?

Ведь стены высоки и неприступны.

Смерть ждет тебя, когда хоть кто-нибудь

Тебя здесь встретит из моих родных.

Ромео. Я перенесся на крылах любви:

Ей не преграда каменные стены.

Любовь на все дерзает, что возможно,

И не помеха мне твои родные.

Джульетта. Но, встретив здесь, они тебя убьют.

Ромео. В твоих глазах страшнее мне опасность,

Чем в двадцати мечах. Взгляни лишь нежно —

И перед их враждой я устою.

Джульетта. О, только бы тебя не увидали!

Ромео. Меня укроет ночь своим плащом.

Но коль не любишь – пусть меня увидят.

Мне легче жизнь от их вражды окончить,

Чем смерть отсрочить без твоей любви.

Джульетта. Кто указал тебе сюда дорогу?

Ромео. Любовь! Она к расспросам понудила,

Совет дала, а я ей дал глаза.

Не кормчий я, но будь ты так далеко,

Как самый дальний берег океана, —

Я б за такой отважился добычей.

Джульетта. Мое лицо под маской ночи скрыто,

Но все оно пылает от стыда

За то, что ты подслушал нынче ночью.

Хотела б я приличья соблюсти,

От слов своих хотела б отказаться,

Хотела бы… но нет, прочь лицемерье!

Меня ты любишь? Знаю, скажешь: «Да».

Тебе я верю. Но, хоть и поклявшись,

Ты можешь обмануть: ведь сам Юпитер

Над клятвами любовников смеется.

О милый мой Ромео, если любишь —

Скажи мне честно. Если ж ты находишь,

Что слишком быстро победил меня, —

Нахмурюсь я, скажу капризно: «Нет»,

Чтоб ты молил. Иначе – ни за что!

Да, мой Монтекки, да, я безрассудна,

И ветреной меня ты вправе счесть.

Но верь мне, друг, – и буду я верней

Всех, кто себя вести хитро умеет.

И я могла б казаться равнодушной,

Когда б ты не застал меня врасплох

И не подслушал бы моих признаний.

Прости ж меня, прошу, и не считай

За легкомыслие порыв мой страстный,

Который ночи мрак тебе открыл.

Ромео. Клянусь тебе священною луной,

Что серебрит цветущие деревья…

Джульетта. О, не клянись луной непостоянной,

Луной, свой вид меняющей так часто,

Чтоб и твоя любовь не изменилась.

Ромео. Так чем поклясться?

Джульетта. Вовсе не клянись;

Иль, если хочешь, поклянись собою,

Самим собой – души моей кумиром, —

И я поверю.

Ромео. Если чувство сердца…

Джульетта. Нет, не клянись! Хоть радость ты моя,

Но сговор наш ночной мне не на радость.

Он слишком скор, внезапен, необдуман —

Как молния, что исчезает раньше,

Чем скажем мы: «Вот молния». О милый,

Спокойной ночи! Пусть росток любви

В дыханье теплом лета расцветает

Цветком прекрасным в миг, когда мы снова

Увидимся. Друг, доброй, доброй ночи!

В своей душе покой и мир найди,

Какой сейчас царит в моей груди.

Ромео. Ужель, не уплатив, меня покинешь?

Джульетта. Какой же платы хочешь ты сегодня?

Ромео. Любовной клятвы за мою в обмен.

Джульетта. Ее дала я раньше, чем просил ты,

Но хорошо б ее обратно взять.

Ромео.

Обратно взять! Зачем, любовь моя?

Джульетта. Чтоб искренне опять отдать тебе.

Но я хочу того, чем я владею:

Моя, как море, безгранична нежность

И глубока любовь. Чем больше я

Тебе даю, тем больше остается:

Ведь обе – бесконечны.

(КОРМИЛИЦА зовет за сценой.)

В доме шум!

Прости, мой друг. – Кормилица, иду! —

Прекрасный мой Монтекки, будь мне верен.

Но подожди немного – я вернусь. (Уходит.)

Ромео. Счастливая, счастливейшая ночь!

Но, если ночь – боюсь, не сон ли это?

Сон, слишком для действительности сладкий!

(Входит снова ДЖУЛЬЕТТА.)

Джульетта. Три слова, мой Ромео, и тогда уж

Простимся. Если искренне ты любишь

И думаешь о браке – завтра утром

Ты с посланной моею дай мне знать,

Где и когда обряд свершить ты хочешь, —

И я сложу всю жизнь к твоим ногам

И за тобой пойду на край вселенной.

(Голос КОРМИЛИЦЫ за сценой: «Синьора!»)

Сейчас иду! – Но если ты замыслил

Дурное, то молю…

(Голос КОРМИЛИЦЫ за сценой: «Синьора!»)

Иду, иду! —

Тогда, молю, оставь свои исканья

И предоставь меня моей тоске.

Так завтра я пришлю.

Ромео. Души спасеньем…

Джульетта. Желаю доброй ночи сотню раз. (Уходит.)

Ромео. Ночь не добра без света милых глаз.

Как школьники от книг, спешим мы к милой;

Как в школу, от нее бредем уныло.

(Делает несколько шагов, чтобы уйти.)

Джульетта. (выходит снова на балкон)

Ромео, т-c-с… Ромео!.. Если бы мне

Сокольничего голос, чтобы снова

Мне сокола-красавца приманить!

Неволя громко говорить не смеет, —

Не то б я потрясла пещеру Эхо

И сделался б ее воздушный голос

Слабее моего от повторенья

Возлюбленного имени Ромео.

Ромео. Любимая опять меня зовет!

Речь милой серебром звучит в ночи,

Нежнейшею гармонией для слуха.

Джульетта. Ромео!

Ромео. Милая!

Джульетта. Когда мне завтра

Прислать к тебе с утра?

Ромео. Пришли в девятом.

Джульетта. Пришлю я. Двадцать лет до той минуты!

Забыла я, зачем тебя звала…

Ромео. Позволь остаться мне, пока не вспомнишь.

Джульетта. Не стану вспоминать, чтоб ты остался;

Лишь буду помнить, как с тобой мне сладко.

Ромео. А я останусь, чтоб ты все забыла,

И сам я все забуду, что не здесь.

Джульетта. Светает. Я б хотела, чтоб ушел ты

Не дальше птицы, что порой шалунья

На ниточке спускает полетать,

Как пленницу, закованную в цепи,

И вновь к себе за шелковинку тянет,

Ее к свободе от любви ревнуя.

Ромео. Хотел бы я твоею птицей быть.

Джульетта. И я, мой милый, этого б хотела;

Но заласкала б до смерти тебя.

Прости, прости. Прощанье в час разлуки

Несет с собою столько сладкой муки,

Что до утра могла б прощаться я. (Уходит.)

Ромео. Спокойный сон очам твоим, мир – сердцу.

О, будь я сном и миром, чтобы тут

Найти подобный сладостный приют.

Теперь к отцу духовному, чтоб это

Все рассказать и попросить совета.

(Уходит.)

Примечания

1

Речь идет об открытии гробницы Тутанхамона.

Content

Деклан Доннеллан
Актёр и мишень. Как раскрыть свой талант на сцене

Предисловие

Введение

1. «Я не знаю, что я делаю»

2. Мишень

3. Страх

4. Спасение

5. Ставки

6. «Я не знаю, чего я хочу»

7. Действие и противодействие

8. «Я не знаю, кто я»

9. Видимое и невидимое

10. Идентичность, персона и маска

11. Матрица

12. «Я не знаю, где я»

13. «Я не знаю, как мне двигаться»

14. Контроль

15. «Я не знаю, что я чувствую»

16. «Я не знаю, что я говорю»

17. Упражнения на воображаемый текст

18. «Давай понарошку представим…»

19. «Я не знаю, что я играю»

20. Время

21. Еще четыре нелегких выбора

Постскриптум

Приложение Ромео и Джульетта (Сцена у балкона)

Примечания