Сергей Голубев

Все норманны в Восточной Европе в XI веке. Между Скандинавией и Гардарикой

© Голубев С. А., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Глава 1. Особенности быта и социального устройства скандинавского общества в X–XI вв.

Различные области, в которых проживают скандинавы, довольно сильно отличаются по климату и почве, а следовательно, по техническим приемам в земледелии и скотоводстве. Из-за обилия осадков и короткого вегетационного периода в качестве сельскохозяйственных культур подходят только относительно быстро созревающие сорта злаковых. В «эпоху викингов» здесь предпочитали сеять в первую очередь овес и ячмень. Отсутствовало просо – типовая культура для хозяйств Средней Европы. Все большее значение начинала играть рожь, а пшеница получила распространение только в южных районах.

Чем дальше на север, тем все большую роль начинало играть скотоводство, хотя зерновые можно было выращивать даже в Исландии. В южных районах, особенно в Дании, хозяйства были сгруппированы в настоящие деревни, с системой чересполосицы и общих выгонов. На севере преобладали большие дворы хуторского типа, с населением 20–30 человек. Здесь доминировало скотоводство: стойловое содержание зимой и выпас на луговых пастбищах летом. Чтобы иметь свои собственные выгоны, хозяйства должны были быть расположены, по возможности, дальше друг от друга[1].

Из домашних животных в усадьбе обычно имелись лошади, свиньи, овцы, крупный рогатый скот. Разводили также кур, гусей и уток. Замеры костей показали, что домашние животные были значительно мельче, чем теперь. Охота на лесного и морского зверя применялась, но служила лишь вспомогательным источником пищи[2].

В числе главных продуктов питания была рыба: ловля трески и сельди всегда являлась одним из основных занятий населения приморских областей. Рыбу запасали впрок, вялили, солили и коптили. Пищу запивали большим количеством пива, часто зерно употребляли именно для изготовления горячительных напитков, а не для выпечки хлеба[3].

Источники, рассказывающие об «эпохе викингов», не дают нам ясной картины норманнского общества. Мы располагаем лишь отрывочными сведениями, на основании которых приходится формировать более или менее целостное впечатление[4]. Предполагается, что в это время Скандинавия находилась на полпути между родовым строем и феодализмом, периодом так называемой военной демократии.

Жители соседних районов, принадлежавшие к одному племени, вынуждены были сотрудничать с соседями для совместной защиты от вражеских нападений и контроля за соблюдением правил общественного порядка. Время от времени все они собирались на областное народное собрание – тинг.

На тинге обсуждались наиболее важные дела, имевшие всеобщий интерес. Когда собрание посещал местный правитель, конунг или ярл, с ним от имени и при поддержке присутствующих говорили знатные люди (хёвдинги) или лучшие из бондов. На тинг мужчины являлись вооруженными, а принимая решение, в знак одобрения потрясали своим оружием. В каждом районе (хераде, т. е. сотне), пределы которого обычно устанавливались природой, будь то отдельная долина, фьорд или часть побережья, также существовал свой собственный маленький тинг. Языческие святилища были общими для территорий, размерами сопоставимыми с областью.

Традиционно считается, что основных социальных групп у норманнов было три.

1. Знать (тигнарманы). Таковыми являлись:

– конунги;

– ярлы (изначально ранг конунгов или малых конунгов, по мере укрепления центральной власти ставшие вассалами короля);

– хёвдинги, лидеры местных племенных объединений: района (херада), иногда области (фюлька), из их числа выбирались херсиры, предводители войскового ополчения;

– годи, жрецы годорда, крупной религиозной структуры на базе херадов, не всегда совпадающей в границах с областью, часто верховные судьи районов (херадов), их роль при королях постепенно снижалась;

– лендерманы, достаточно поздний титул; вассалы в структуре королевской власти, ответственные за сбор податей на местах и организацию ополчения; командовали флотилиями кораблей.

Родовая знать не представляла класса крупных землевладельцев, который в ту пору интенсивно развивался в Европе. Земля здесь еще не успела стать главным богатством. Основой могущества тигнарманов было как раз движимое имущество: скот, рабы, оружие, драгоценности, корабли – все то, чем они могли одаривать дружинников и приближенных.

Средневековый скандинавский хутор. Современная реконструкция

До нас дошли сведения о людях, которые по своему социальному положению находились где-то между бондами и знатью. Их называли «хаулдр», «тегн», «ландман» и т. д. Точное значение и принадлежность этих и многих других дефиниций вызывают сегодня споры[5].

2. Свободные (карлы). Сюда входили:

– отигнир (близкие родственники ярлов и конунгов);

– дружинники (хирдманы или хускарлы);

– лагманы (толкователи законов страны и отдельных областей);

– бонды (землевладельцы), имевшие собственный одаль (надел);

– дроты (жрецы низкого ранга);

– торговцы (фарманы);

– ремесленники (собственный отдельный термин для их обозначения не сохранился);

– свободные служители (хускарлы);

– отпущенники (фралскерлы);

– бедняки (стабкерлы).

Свободные люди составляли основу общества. Они имели право носить оружие и находиться под защитой закона, а также быть выслушанными на тинге. Большая часть свободных людей занималась сельским хозяйством, которое почти повсеместно являлось основным источником доходов. Большинство усадеб управлялось самим владельцем. Но если население большей части Европы того времени состояло преимущественно из крестьян, то скандинавские бонды, как правило, были не только землепашцами, но также скотоводами, рыболовами и охотниками в одном лице.

3. Рабы (трели). Они делились на:

– бритов, старших рабов и надзирателей;

– фостре, рабов по рождению;

– даровых или добровольных рабов (гиафтлэрар).

У рабов не могло быть никакой недвижимости. Они должны были быть коротко подстрижены, носить плохую, неброскую одежду. Свободный человек всегда имел возможность с одного взгляда определить, раб этот человек или нет. Уделом рабов в Скандинавии было плохое питание и самый тяжелый и грязный труд: постройка деревянных строений, земляные работы, выпас домашних животных, уборка хлева и т. д.

Обращаем ваше особое внимание на существование еще одной, четвертой социальной группы, которую довольно часто забывают.

4. Находящиеся вне закона. К ним можно отнести:

– изгнанников (по решению тинга или конунга);

– ушедших в вик (занимающихся грабительскими походами);

– прочих людей (живущих за пределами Скандинавии).

Изгнанники не могли пользоваться правами свободного человека. По прошествии определенного срока их можно было безнаказанно ограбить, убить или обратить в раба. Но и они порой также вели себя совершенно разнузданно, разоряли чужие дома и отнимали жизни. К людям «вне закона» относились также добровольно ушедшие в вик (ставшие пиратами). При этом они могли даже иметь собственную иерархию и лидеров (например, морских конунгов). Согласно мнению Ф. Аскеберга предполагается, что слово «викинг» происходит от глагола vikja – уходить в сторону, сворачивать. То есть оно означает человека, свернувшего с традиционного жизненного пути[6].

Адам Бременский в свое время очень удивлялся способности викингов пренебрегать жизнями и свободой других норманнов, запросто обращая их в рабов и продавая на невольничьих рынках. «Сами же пираты, которые там называются викингами, а у нас аскоманнами, платят дань датскому королю, за что тот позволяет им грабить варваров, в изобилии проживающих вокруг этого моря. Поэтому и вышло, что разрешение, которое им дали против врагов, они часто используют против своих. Они настолько не доверяют друг другу, что если один пират схватит другого, то сразу же без всякой жалости продает его в рабство – то ли своим товарищам, то ли варварам»[7].

Четвертая группа – «находящихся вне закона» – на самом деле очень многочисленная, поскольку, с точки зрения местного права, сюда же относились все люди, проживающие за пределами норманнского мира.

Брак в Скандинавии являлся своего рода соглашением, в котором участвовали не столько будущие супруги, сколько их семьи в расширенном составе, т. н. «ближний круг», и где на первом месте стояли соображения целесообразности и взаимной пользы. В результате предполагаемые жених и невеста чаще всего не испытывали друг к другу откровенной неприязни, но и любовь как основа для брака во внимание практически не принималась. Более того, брак по любви порицается в сагах как безрассудный. Следуя местной логике, любовь между мужчиной и женщиной должна появиться непосредственно в браке, быть его результатом как глубокая привязанность и верность супругов[8].

Скандинавская хозяйственная постройка. Современная реконструкция

Разбор тяжбы на тинге ничуть не напоминал сегодняшнюю процедуру судебного дела. Система опроса свидетелей и сбор доказательств были в то время еще на довольно низком уровне. Каждая из сторон представляла своих свидетелей, которые, однако, не были свидетелями в сегодняшнем пониманиии этого слова. Это были просто люди, которые готовы были поклястся, что сторона, которую они представляют, говорит правду. И чем больше таких людей могла представить одна из сторон, тем большая вероятность была выигрыша всего дела. На практике данная процедура становилась чем-то вроде предварительной проверки сил перед прямой вооруженной схваткой двух противостоящих семейств, тем более что на тинге они появлялись с толпой своих сторонников и при оружии. Часто все заканчивалось тем, что судьи попросту разбегались, так и не приняв никакого решения.

Основу усадьбы «эпохи викингов», как и в предшествующий вендельский период, продолжают составлять длинные дома (~50 × 10 м^2), столбовой каркасной конструкции с двускатной кровлей, обитые досками внахлест, с завалинками снаружи или внутри, жилым помещением с очагом в центре и стойлами для скота по краям. Нужник часто располагался в пределах дома, что было вовсе не данью ленности его хозяев, а следствием реальной опасности, которой могли подвергнуться его обитатели, рискнувшие выйти во двор в ночное время.

Постепенно длинные дома все-таки стали развиваться в более прогрессивные, с отдельными комнатами для скота по торцам здания. Позднее – вовсе без хлева и нужника под одной крышей с основным жильем. Способы домостроительства в целом уступают восточноевропейским, впрочем, и сами скандинавы свои дома особо не ценили, стоимостью обладала только земля под ними.

Славянский тип срубного дома оказал некоторое влияние на местную строительную традицию. В качестве примеров можно назвать поселение Экеторп III, сезонную торговую стоянку в Лёддечёпинге близ Мальмё и др.[9]

Совсем иное дело корабли, которые можно назвать лучшими творениями рук местных мастеров. В целом они были достаточно небольшие, на 12–20 пар весел, и несколько уступали своими размерами восточноевропейским судам. Поздние саги говорят о существовании довольно больших кораблей, но на сегодня найдены только те, что рассчитаны на 20–30 человек. Тем не менее они имеют довольно любопытные особенности, весьма полезные при совершении набегов.

Прежде всего стоит отметить, что корабли викингов отличались относительно неглубокой осадкой, позволяющей не только плавать по морю, но также и довольно далеко заплывать в узкие фьорды и неглубокие прибрежные реки, появляясь там, где их совсем не ждали. Корабли имели одинаковые по форме нос и корму и два руля спереди и сзади, тем самым, в принципе избегая необходимости тратить время на разворот судна. Предполагется, что с помощью небольших манипуляций с рангоутом прямоугольный парус мог складываться, принимая треугольную форму, позволяющую, гальсируя, плыть практически против ветра.

Особым свойством корабля было разнообразное в зависимости от высоты крепление клинкерной обшивки, представляющей собой наборные деревянные пластины разной толщины, посаженные внахлест друг на друга (образуя своеобразную чешую).

«В большинстве поясов толщина планок не превышает дюйма, однако десятый пояс, находившийся у ватерлинии, и четырнадцатый, в который вделаны уключины, были немного толще, что позволяло этим планкам выдерживать дополнительную нагрузку. Планшир был очень мощным. Все пазы и стыки заделаны шнурами, слабо сплетенными из щетины и шерсти [и вымазанными в смоле. – Авт.]. Внутреннюю структуру корабля образовывали 19 шпангоутов, находившихся на расстоянии около метра друг от друга, на которых лежали поперечные балки. Под ватерлинией обшивка корабля была не прибита, а привязана к этим балкам»[10].

«Ниже ватерлинии пояса обшивки подвижно прикреплялись к шпангоутам “канатами” из еловых корней. Доски вырезались так, чтобы оставить с внутренней стороны, где находились шпангоуты, шпунты; в этих шпунтах, как и в шпангоутах, проделывались соответствующие отверстия, сквозь которые пропускались “канаты”. Такой метод крепежа обшивки к шпангоутам, по-видимому, был на севере традиционным и использовался при строительстве большинства скандинавских кораблей эпохи викингов. Его преимущество состояло в том, что корпус можно было сделать одновременно легким и упругим»[11].

Приведенное конструктивное решение делало обшивку корабля ниже ватерлинии довольно восприимчивой к морским волнам, однако же гасящей их давление при сохранении относительной водонепроницаемости. Обладая теперь хорошей штормовой устойчивостью, скандинавские суда довольно уверенно бороздили морские просторы, заплывая на, казалось бы, совершенно немыслимые для них расстояния.

Помещаемое на бушприт изображение морды дракона находилось здесь вовсе не для устрашения потенциального противника, как это кто-то может подумать. Согласно древним верованиям, отправляясь в плавание по морю, корабль попадал во владения гигантского морского змея Ёрмунганда, которого можно и нужно было попытаться удержать от нападения на людей, замаскировав корабль под такого же змея. По закону изображение нужно было снимать при приближении к берегу, дабы не испугать добрых духов земли.

Сцены пахоты на гобелене из Байё. Конец XI в.

Довольно любопытно было бы сравнить скандинавкие и русские суда соответствующего периода, чтобы понять, почему в свое время в Восточной Европе отказались от заимствования конструкции кораблей викингов. Славяне в это время не строили специальных военных кораблей, поэтому сравнивать будем скандинавский кнорр и русскую морскую ладью.

Кнорр во многом схож с драккаром, только, в отличие от него, предназначался для перевозки припасов, снаряжения и лошадей, а потому был более коротким и широким. У ладьи (как набойной, так и морской) в основе использовалась цельная колода (долбленая ладья), в то время как у кнорра применялся Т-образный киль из единого бревна и плоское дно из соединенных встык досок. Таким образом, ограничением по размеру и там и там служила величина цельного дерева, использемого для киля (у норманнов) или для основы (у русинов). Русская ладья длиннее и шире, поэтому имела лучшую вместимость (примерное соотношение: кнорр – 15 × 4,5 м; ладья – 25 × 8 м; драккар – 20 × 2,5 м). Согласно русским летописям в ладьях помещалось по 40–60 человек (либо 8–10 человек и столько же лошадей).

Дабы уменьшить заливаемость судна волнами, на кноррах (и драккарах) был дополнительно надстроен фальшборт. На русских ладьях (кроме морских ладей) фальшборта не было. Паруса ладей были более легкие льняные, позволявшие ловить небольшой ветер даже на реке, окруженной лесом. Парус кнорра был соткан из шерсти и смазан жиром, более тяжелый, но лучше сопротивлявшийся брызгам соленой воды. Впрочем, имеются сведенья о существовании скандинавских парусов из крапивы.

Борта ладьи и кнорра обшивались одинаково, клинкерным способом (доски внахлест). Для крепления использовались железные скобы, иногда деревянные гвозди. Как уже было отмечено, обшивка кнорра (и драккара) ниже ватерлинии оставались довольно гибкой, что давало ему преимущество над ладьей от опрокидывания. Однако такое судно не выдержало бы перетаскивания по волоку или в обход порогов, с чем часто приходилось сталкивался любому путешествующему по рекам в Восточной Европе. Известно, что, направляясь в Новгород, скандинавы оставляли свои корабли в Ладоге и далее следовали уже на конях, объезжая волховские пороги стороной[12]. Кроме того, кнорры (и драккары) требовали непрерывного вычерпывания просочившейся морской воды, а следовательно, не могли иметь сплошной палубы, что было неприемлемо при перевозке дорогих товаров. Впоследствии от такой конструкции судов в самих скандинавских странах отказались.

Согласно ст. 79 Русской Правды пространной редакции (Троицкий список[13]), штраф за кражу ладьи (долбленой основы) составлял 1,2 гривны (1 гривна = 1 марка = 204 гр. серебра), набойной ладьи – 2 гривны, морской ладьи (с фальшбортом и морским такелажем) – 3 гривны.

В работах историков точных цифр по кнорру обнаружить не удалось, но поскольку он был меньше морской ладьи почти в три раза, то и стоить мог соответствующе, примерно 1 гривну (= 1 марку).

С началом «эпохи викингов» звериный стиль в изобразительном искусстве Скандинавии претерпел существенные изменения. Характерной чертой нового стиля «Е» стали сильно вытянутые, почти лентообразные изображения животных и птиц с небольшими, повернутыми в профиль головами и крупными глазами. У них извивающиеся тела, равномерно расширяющиеся и изогнутые конечности, которые связаны с телом открытыми петлями с нитеобразной перевязью[14].

Возникший из предшествующего искусства вендельского периода, сначала стиль «Е» пережил определенный упадок. Хотя он и представлял собою дальнейшее развитие разновидностей звериных стилей «А – Д», довольно часто это полная безвкусица, с непродуманной структурой рисунка, отягощенная множеством ненужных деталей. Такое ощущение, что за создание произведений искусства разом взялись все кому не лень, а не только те, у кого были к этому определенные способности.

Кнорр. Современная реконструкция

Однако же именно в стиле «Е» впервые появляется новый основной мотив, действующий на протяжении последующих трехсот лет: некое странное на вид животное, так называемый «хватающий зверь». Изначально его появление можно отнести к попыткам скопировать изображение льва, характерного для изобразительного искусства Франкской империи. Однако «хватающий зверь» норманнов уже совсем не похож на льва, он будто совершенно лишен породы. Непонятно даже: то ли это собака, то ли тигренок, то ли медвежонок, то ли кто-то еще. В любом случае «хватающий зверь» имеет четыре мощные, непропорциональные по отношению к туловищу лапы и обращенную к зрителю пасть, тело его находится в напряжении, пасть будто ощерилась, глаза необычайно вытаращены.

Постепенно из общей массы изображений стиля «Е» начинают выделяются два стиля, заслуживших собственные названия: Борре (вторая половина IX – первая половина X в.) и Еллинг (первая половина X в.).

Особенностью стиля Борре является сочетание ленточного переплетения звериных фигур с геометрическими фигурами внутри, с так называемыми кольцевыми цепями[15]. Одинокий «хватающий зверь» обретает несколько больший вес во всей композиции, но имеет своеобразную форму: длинную изогнутую шею, узкое туловище, которое между грудью и бедрами также изгибается дугой. Это первый скандинавский стиль, хорошо известный в Восточной Европе.

Фибула в скандинавском зверином стиле из могильника Лучистое (Крым, окрестности Алушты)

Стиль Еллинг появился чуть позже, схож со стилем Борре, только несколько более аристократичен. Здесь представлены все те же лентовидные фигуры зверей в переплетении их туловищ, с головами, развернутыми в профиль. Изысканные вещи выполнены с большим художественным вкусом, украшены позолотой и рассчитаны на богатых людей из окружения конунга. Образцы этого стиля также обнаруживаются среди археологических находок в Восточной Европе.

После стилей Еллинг и Борре возник их некий симбиоз, так называемый стиль «Большого зверя», состоящий из двух последовательных этапов: Маммен (вторая половина X – начало XI в.) и Рингерике (первая половина XI в.).

Стиль Маммен можно считать вершиной норманнского изобразительного искусства «эпохи викингов». Он отличается особой силой и экспрессией, животные и птицы здесь имеют также изогнутые туловища, но пропадает прежнее стремление к симметрии. Собственное значение приобретает растительный орнамент. Сказалось влияние западноевропейского искусства, которое привнесло более натуралистическое изображение животных и изобилие растительной орнаментики. Основным мотивом остается изображение «хватающего зверя», превратившегося теперь в довольно крупного, запечатленного в энергичном движении, иногда это некое лентообразное животное или даже змей.

Примерно на рубеже столетий стиль Маммен сменился стилем Рингерике. Исторически его появление совпадает с завоеванием норманнами Англии. Здесь еще более отчетливо проявляется западноевропейское влияние уинчестерского стиля, распространенного в южных регионах английского королевства Кнуда Великого, а собственно норманнский подход несколько утрачивается. Все большее значение приобретает растительная орнаментика по сравнению с изображением животных и птиц. Последние часто изображены в окружении лозы и листьев, которые буйно произрастают из их тел или растут сами по себе[16].

Стиль «Большого зверя» завершился примерно в середине XI в. Позднее норманнское искусство попало под влияние христианской церкви, в результате чего появился новый, смешанный церковно-языческий стиль «Урнес».

В стиле Урнес все еще встречаются животные, в том числе змеи, а также тонкие стебли растений, иногда увенчанные змеиной головой. В целом это некое сплошное волнообразное переплетение животных, змей и растений. В числе мотивов по-прежнему присутствует четырехногий «хватающий зверь», но здесь он гораздо меньшего размера, имеет заостренную морду и тощий, словно борзая. Около 1200 года стиль Урнес полностью исчезает. И очень жаль. Прежде всего, от некоей недосказанности и желании понять: выродился бы со временем «хватающий зверь» в рамках развития церковно-языческого искусства в мышь (крысу) или нет?

Скандинавская поэзия имеет много общего с поэзией других регионов, где в ходу были германские языки. По правилам аллитерации согласные рифмуются с согласными, а все гласные рифмуются друг с другом. В противоположность германскому стихосложению скандинавская поэзия состояла из строф и, как правило, в каждой строке имелось строго определенное число слогов. Заметно стремление иметь минимальное количество слогов в строке. Краткость, сжатость, особая ритмика и стиль – явление уникальное, которое нигде больше не встречается[17].

Скандинавскую поэзию «эпохи викингов» обычно разделяют на три группы: рунические стихи, эддические стихи и скальдические стихи. Четкая граница между ними устанавливается не всегда.

Под руническими стихами понимаются образцы поэзии, запечатленные в основном на рунических камнях, а также на некоторых других надписях. Примеры такой поэзии обнаруживаются на территории всей Скандинавии, особенно часто – в Швеции. Датируются они второй половиной X–XI в. Как правило, это краткие хвалебные стихи в память об именитых людях, отличающиеся простым размером «fornyrdislag» («древних слов») и легко доступные для понимания.

Эддические стихи по своему стилю и ритмике напоминают рунические. Только рассказывают они о скандинавских языческих богах и древних героях. Сохранилась эддическая поэзия в немногочисленных рукописях, записанных в Исландии в XIII–XIV вв. Главными размерами тут являются «fornyrdislag» («древних слов») и «ljodahattr» («магических песен»), хотя только лишь некоторые из них имеют магическую тематику.

Большая часть скальдических стихов – это прославление знаменитых конунгов, ярлов и хёвдингов. До нас они дошли благодаря исландским сагам, написанным в конце XII–XIII вв. Стихи скальдов повествуют об эпизодах из их личной жизни, поэтому часто имеется возможность соотнести те или иные строфы со вполне конкретными историческими событиями. Главным размером скальдической поэзии является «drottkvet» («героический размер»). Небольшая ее часть написана размером «fornyrdislag» («древних слов»), но в целом этот стиль не пользовался у скальдов популярностью.

«Конкретной информации стихотворение скальда обычно содержит немного. Но его песнь имеет весьма сложное и строгое построение переплетающимися между собой фразами и насыщена своеобразными метафорическими оборотами – кеннингами. Упор в поэзии скальдов делается не на содержание, а на форму, которой стремились придать максимальную изысканность. Однако скальды не столько изобретали собственные образы, сколько пользовались традиционными условными обозначениями, подчас не связанными с содержанием стиха. Кеннинги вскоре приобрели стереотипный характер и крайнюю вычурность»[18].

Единственной формой письменности у скандинавов до конца XI в. оставались древнегерманские знаки – руны. Но они имели преимущественно магическое значение, гражданских законов или договоров купли-продажи ими не записывали. Законы хранились в памяти лагманов, а положения торговой сделки в памяти шести свидетелей. Требования к памяти предъявлялись очень большие. Свидетели обязаны были помнить все положения заключенного соглашения, чтобы при необходимости подтвердить их на тинге либо сообщить тем, кто должен был выполнять функции свидетеля впоследствии[19].

Руническое письмо норманнов, так же как и восточноевропейская глаголица (именно так, а вовсе не кириллица; путаница возникла благодаря усилиям церкви), были созданы на основе греческого и латинского алфавитов. Хорошо заметны различия в использовании этих двух видов письменности. В Новгороде и других русских городах писали буквами на бересте. Скандинавы вырезали руны по камню, дереву, кости и керамике. Каждая руна обязательно имела свой собственный заложенный в нее смысл, поэтому их часто использовали для гадания. Руны могли иметь значение отдельных богов и предметов, отвечать за созидание или разрушение, успех или неудачу, болезнь или исцеление и пр. Встречаются надписи рунами, которые не несут вообще никакой прямой информации, кроме заложенного в них скрытого магического смысла.

«Примерно с началом эпохи викингов в скандинавской письменности происходят коренные изменения, и число рун сокращается до 16 знаков. При этом претерпевает изменения и графика некоторых рун. Они упрощаются, и теперь становится легче наносить эти руны на различные поверхности. Но, с другой стороны, чтение их усложняется, поскольку многие знаки имеют теперь несколько значений, так как один и тот же знак должен сочетать в себе несколько звуков. Так, например, руна “и” одновременно обозначает звуки; “у, о, и, э, в”. Руна “к” может читаться как: “к, г, нк, нг”. В то же время была разработана система особых знаков для разделения друг от друга слов и целых фраз. Сегодня многие рунические надписи прочесть затруднительно или даже невозможно»[20].

Скандинавские воины всегда представляли собой довольно грозную военную силу, прежде всего в пешем ближнем бою (против кавалерии они были не столь успешны). Здесь сызмальства отрабатывали нанесение четкого, акцентированного удара топором или мечом, обучались основным построениям типа «стена щитов» (skjoldborg, плотная глубокая фаланга) или «порядок боевых свиней» (svinfylka, клиновидная вариация фаланги). Свидетельством этого служат обильные находки деревянных «игрушечных» мечей на норманнских поселениях.

Впрочем, собственно скандинавские железные мечи были довольно невысокого качества. В сагах рассказывается, что после обмена ударами воины порой подправляли их форму ногой. Той же цели служили специальные наковальни, которые брали с собой на военные корабли. Впрочем, у норманнов имелись и хорошие мечи франкского типа, приобретенные в пределах государств прежней Франкской империи. Запрет на продажу скандинавам хорошего оружия был одним из наиболее действенных способов политического давления на них со стороны королей Средней Европы.

Плохое собственное железное оружие (мечи, топоры, ножи) привело к тому, что в Скандинавии сложилась особая техника боя, при которой поединщики не фехтовали клинками, как это было принято в остальной Европе, а старались принять удар соперника на круглый деревянный щит. Это избавляло их оружие от зазубрин и быстрого выхода из строя.

Изначально норманны довольно редко пользовались кольчатым защитным доспехом и даже еще в середине X в. употребляли куполовидные шлемы. Однако столкнувшись на Руси и во Франкской империи с развитым употреблением кольчуг и конических шлемов, переняли их для собственных воинов. Возможно, это норманны принесли на Русь круглые щиты с коническим или полусферическим умбоном в центре, единичные находки которых обнаруживаются во всех крупных древнерусских некрополях конца X – начала XI в. Впрочем, практика применения круглых щитов довольно быстро прекратилась, с середины XI в. встречаются уже только миндалевидные.

«Во время скитаний на русских просторах и на Востоке они [норманны] переняли саблю, стали более широко употреблять кольчуги, конический шлем, кочевническую пику, восточный чекан, русские боевые топоры, возможно, сложный лук, округлые стремена и другие принадлежности упряжи, обучились новым приемам конного боя»[21].

Сообщения о массированных грабительских нападениях викингов на побережье в западноевропейских латинских источниках излишне эмоциональны, порой откровенно неточны, а численность отрядов нападавших, как правило, завышена в разы.

Возможности скандинавских стран по набору воинов в XII–XIII вв. представлены в следующей таблице.

Структура вооруженных сил и общественной стратификации скандинавских стран в период раннего феодализма (XII–XIII вв.)[22]

Попробуем использовать эти данные для расчета численности скандинавских войск чуть более раннего периода, в X–XI вв.

Феодальная форма ведения сельского хозяйства гораздо более продуктивна, нежели общинное земледелие, дававшее меньший прибавочный продукт. Соответственно и внутренний военный потенциал «эпохи викингов» также должен быть несколько ниже. В Западной Европе феодального уклада конца XI в. на одного профессионального воина приходилось примерно 20 производящих прибавочный продукт крестьян. Для общинной экономики на одного скандинавского профессионального воина должно было приходиться порядка 100 бондов.

Учитывая довольно быстрый рост населени Скандинавии указанного времени[23], для X в. будем брать ее общую численность не 1,5 (XIII в.), а только 1,25 млн чел.

Проведя теперь несложные вычисления для перевода данных таблицы по XII–XIII вв. (А) в данные таблицы по X–XI вв. (Б), получим, что за счёт внутренних ресурсов конунги и ярлы могли в содержать только примерно 2500 профессиональных воинов (Б пр. = А пр.*1,25/1,5*20/100). Народное ополчение при этом должно было составить порядка 50 000 чел. (Б оп. = А оп.*1,25/1,5).

Примерная структура вооруженных сил и общественной стратификации Скандинавских стран «эпохи викингов» (для X – начала XI в.)

В то же время, вплоть до второй половины X в., простые бонды вряд ли могли принимать активное участие в дальних походах. Франкский меч в Скандинавии «эпохи викингов» стоил примерно 0,75 марки[24] (1 марка = 204 г серебра = 2 коровы = 12 овец = 6,6 свиньи), копьё (= щит = топор) – около 0,25 марки.

Таким образом, только на минимальный набор военной экипировки ополченца (щит + топор или копьё) нужно было потратить 0,5 марки. Защитные доспехи стоили гораздо дороже. За хорошую кольчугу нужно было отдать целых 6 марок (12 голов крупного рогатого скота). Снаряжение боевого коня обходилось примерно в 2,5 марки (конь = 1,5 марки; стремена = 0,6 марки; шпоры = 0,1 марки; уздечка = 0,07 марки и пр.). Чтобы полностью вооружиться в поход, скандинавскому бонду необходимо было извести целое состояние.

Рассмотрим теперь внутреннюю структуру типового скандинавского войска. Основу его составлял хирд – профессиональная дружина конунга или ярла, численность которой варьировалась в пределах от 25 до 400 человек.

Когда необходимо было защитить страну от нападения или собрать большую армию для завоевательского похода, рассылали «ратную стрелу» – призыв к сбору народного ополчения – ледунга (лейдунга, лейданга).

Усадьбы бондов формально объединялись по четыре в так называемые «трети», выставлявшие в ополчение по одному воину. Группы из 2–3 десятков «третей» составляли «корабельные округа», каждый снаряжал боевой корабль[25].

Хёвдинги также иногда собирали свои местные временные дружины из ополчения, совершая набеги, а иногда даже соперничая с ярлами и конунгами.

Состав полного войска (X–XI вв.), состоящего из хирда и ополчения, был довольно пестрым:

конунг, ярл – главный военачальник;

лид – все входившие в состав войска воины;

форинг – правая рука военачальника, помогал выполнять командные функции по управлению хирдом;

хускарлы / хирдманы – домочадцы, участники профессиональной дружины;

херсир – вождь ополчения, выбирался из числа хёвдингов;

хёвдинг – предводитель местной племенной дружины (позднее место хёвдингов заняли королевские лендерманы);

фелаг – объединение дружинников в составе общего войска либо самостоятельная дружина под предводительством местного военачальника (хёвдинга);

хольд – наиболее опытный воин высокого ранга, старший дружинник;

грам – «лютый» воин в составе дружины, функции до конца не ясны, возможно, то же, что берсерк;

дренг – младший дружинник, набор оружия неполный, без лука и стрел;

скутильсвейны – общее название воинов высокого ранга;

кертильсвейны – общее название младших дружинников.

Особый вид воинов составляли берсерки. Предположительно это были воины, прибегавшие к стимулированию собственного организма перед боем употреблением психотропных веществ, содержащихся в мухоморах. Практика применения мухоморов северными народами имеет довольно давнюю традицию. Даже сегодня перед перекочевкой с одного места на другое, либо просто намечая длительный переход, многие скотоводы и охотники специально едят эти грибы, считающиеся ядовитыми, – правда, в небольших дозах (необходимо знать свою норму).

Эффект применения мухоморов имеет, как правило, двуступенчатый характер. На первом, относительно коротком этапе (порядка часа), у человека теряется связь с реальностью, ему может мерещиться все, что угодно. Скандинавские воины, видимо, представляли себя в этот момент медведями или волками, приходили в полное неистовство, выли, рычали и грызли свои щиты[26]. Галлюцинации постепенно проходили, и наступал второй, более длительный, этап, во время которого человек практически не чувствует собственной усталости. Он способен к изнурительной работе без отдыха или сражению с противником в течение нескольких часов подряд (до 12–15 часов). Потом, конечно, наступала стадия полного бессилия. Именно так и описываются берсерки в сагах после боя: они практически теряли способность передвигаться и отлеживались несколько дней.

С учетом реконструкции ранней русской истории (киевская «династия хольдов» начала – середины X в.) многих может особо заинтересовать реальный статус хольда средневековой Скандинавии.

Неоднократно обращался к рассмотрению данного термина в своих работах А. Я. Гуревич. Согласно проведенному им разбору скандинавской поэзии, скальды IX в. использовали название holdr, holdr, hauldr в изначальном смысле как «воитель, герой, воин», в частности, употребляя выражения hraiistra vikinga («храбрые викинги») и holda («хольды») как синонимы[27].

В «Песне о Хюндле» из Старшей Эдды уравниваются [возможно, ошибочно. – Авт.] haldborit с hersborit – «рожденные от хольдов» и «рожденные от херсиров», – таким образом причисляя их обоих к odlingar («благородным»), восходящим к древним героям[28].

В норвежских Законах Фрослатинга (XII в.) сообщается, что разбирательство земельного спора на областном тинге должны вести 12 хольдов или лучших бондов[29].

После упадка движения викингов и превращения военной службы в обязанность королевских вассалов термин «хольд» закрепился в первую очередь за «могучими бондами», а в составе дружины (с XIII в.) он был вытеснен новым, осознававшимся, по-видимому, как эквивалентное понятием riddaii – «рыцари»[30].

Скандинавское общество IX–XI вв. в приципе очень любопытно для стороннего изучения, и связано это отнюдь не только с хорошо известной «эпохой викингов», но также и двумя следующими обстоятельствами:

1) особым внутренним состоянием норманнов в означенный период;

2) необычным восприятием ими окружающей действительности.

Начнем по порядку. Под особым внутренним состоянием в данном случае мы будем понимать некое непрестанное нервное напряжение, присущее как непосредственно каждому отдельному индивидууму, так и всему скандинавскому обществу в целом. Можно полагать, это было связано в первую очередь с достаточно суровыми условиями жизни, в которых норманны были вынуждены существовать в рассматриваемое время.

Казалось бы, климат в Скандинавии (особенно в ее южной части), и уж тем более в Ютландии, не такой уж и плохой. Прохладное лето, зато довольно теплая зима. Вместе с тем здесь довольно скудные природные пищевые ресурсы в целом, в связи с чем общество было вынуждено все время балансировать на грани голода.

В Восточной Европе зима более длинная и суровая, но такого внутреннего напряжения ни одно общество никогда не испытывало. Возможно, дело в том, что здесь научились обходиться дарами леса, которыми можно было прокормиться в любой, даже самый голодный год. Больших городов в то время еще не было, а хозяйственному освоению со стороны финно-угров, славян и русов подверглись в основном только территории лесной и лесостепной зон.

В Скандинавии также всегда было много лесов, где водились пригодные для охоты животные, однако почему-то лес никогда не рассматривался здесь как место, которым можно было прокормиться. Охота на лесных зверей играла лишь вспомогательную роль в обеспечении усадьбы продуктами питания, а сбор даров леса никогда не был поставлен на поток, как это имело место в Восточной Европе.

Известно, что в Средние века хлеба в Скандинавии традиционно не хватало, зерно сюда ввозили из других стран (сначала из Англии, затем из Германии). Методы обработки полей на протяжении всего Средневековья оставались большей частью примитивными. Даже еще в XI–XII вв. сохранялось подсечно-огневое земледелие и применение мотыги. Хотя наряду с ними постепенно распространялось двуполье и плуг. Трехпольный севооборот применялся мало. Урожайность была низкой, не достигая уровня сам-третий[31].

Кормов также всегда не хватало. В дождливое лето большая часть скошенного сена пропадала, сгнивая в стогах. Весной отощавших коров порой приходилось выносить на пастбища на руках. Массовый падеж скота был вполне обычным явлением.

Другим бичом для местных жителей была нестабильность получения морских ресурсов. Традиционно значительную долю в местном рационе питания всегда составляла рыба. Как только в неурожайный год рыба не приходила к берегу, а рыбаки раз за разом начинали вытаскивать из воды пустые сети, становилось ясно, что в край снова пришел голод.

В сагах содержится целый ряд упоминаний о жестоких голодовках, вызванных неурожаем и отсутствием рыбы. Во время голода 976 г. из домов выгоняли стариков, обрекая их на верную смерть. В Саге о Гретире говорится о многолетнем голоде в Исландии.

Голод и его угроза – вот она, повседневная и не исчезающая реальность в жизни каждого норманна того времени.

Неизбежно возникавшая потребность в регулировании численности жителей разрешалась здесь посредством узаконенного детоубийства или изгнания из дома «лишних ртов». Новорожденного обычно сразу приносили отцу, и только он один решал, оставить ребенка в семье или нет.

«В те времена в ходу было понятие gravgangsmenn – «люди, обреченные на могилу»: если вольноотпущенник не мог прокормить свое потомство, детей оставляли в открытой могиле; бывший господин вольноотпущенника должен был взять наиболее крепкого из этих несчастных, остальные погибали голодной смертью. Показательно, что, когда в 1000 г. исландцы согласились принять крещение, было специально оговорено сохранение старинного обычая выбрасывать новорожденных»[32].

Отсутствие достаточного количества продуктов питания приводило к тому, что очень многие готовы были «продавать свой меч» кому угодно, лишь бы прокормиться. Пользовались обилием такого рода людей как местные вожди (морские конунги), собирающие из них дружины (фелаги) для грабежа соседей, так и иноземные правители, с удовольствием нанимавшие на службу вооруженные отряды целиком, вместе с вождями.

Внутреннее напряжение, в котором пребывало скандинавское общество, получило свое естественное отражение в местном искусстве. «Звериный стиль» был распространен у многих народов Евразии. Однако здесь он приобрел вполне конкретные особенности, выраженные прежде всего в обилии узлов, которые являются самым распространенным элементом местного орнамента. В узлы сплетается здесь все: веревки, цепи, стебли растений, растения и животные, животные друг с другом. Даже просто отдельно стоящий зверь непременно хочет до предела каким-то неестественным образом изогнуться или же скрестить свои шею, лапы и хвост.

Поэзия скандинавских скальдов имеет довольно однообразную форму, однако же она наполненна множеством так называемых кеннингов, о которых уже говорилось ранее. Судя по всему, это тоже признак определенного внутреннего напряжения, поэтому мы назовем их условно «поэтическими узлами». Здесь не было принято говорить просто: воин, вождь, море, корабль или битва. Не подходили также принятые у многих других народов простые поэтические метафоры. Обязательно следовало выразиться как можно более замороченно, например:

Воин: крушитель бранных рубашек, утешитель ворона, стражник жара прибоя, Фрейр смерча мечей, древо встречи валькирий, ловчий волка приливов, владыка бранных уборов, и др.

Конунг: дробитель золота, страж рати, державный хёвдинг, вяз вепря стяга попутного ветра, даритель дождя ладони, страж рати, дуб битвы и др.

Битва: пир валькирий, стон стали, вьюга мечей, песня копий, гром металла, дротики лязга, распря оружий, ураган Гендуль, буран Одина и др.

Меч: кнут битвы, волк павших, луч сражений, наряд воителя, потомок молота, дракон шлемов, огонь раны, уж кольчуги, палица ратной рубашки и др.

Корабль: конь паруса, дракон моря, волк приливов, олень заливов, бык штевня, парусатый русак, вепрь потока, лодка лужи, конь дров и др.

Море: родина рыб, китовый чертог, воды, долина тюленей, лебединая дорога, луг Ран, дом кормы, пенное поле, влага чаек и др.[33]

Некоторые кеннинги настолько усложнены, что их не могут расшифровать до сих пор.

Несмотря на хорошие голоса, петь норманны совершенно не умели. Напрягая глотки (или, быть может, приводя их в естественное для себя состояние), они просто тянули звуки. Получалось что-то вроде завывания голодных орков. Арабский купец Ибрагим ибн Якуб ат-Тартуши в 965 г. посетил Хедебю, после чего оставил о городе следующие впечатления: «Шлезвиг – очень большой город на внешней оконечности Мирового океана… никогда не слышал я пения более отвратительного, нежели пение шлезвигцев, и то рычание, что исходит из их гортаней, подобно лаю собак»[34].

Календарь скандинавов был несколько своеобразным. Даже просто по выбору измеряемых в нем величин. Многие уже наверное догадались, что счет суток здесь вели вовсе не по дням, а по ночам. Годы же обретали свое значение вовсе не по летам, а по прошедшим зимам. То есть ход времени норманны привыкли измерять не по относительно легкому периоду жизни, а по более тяжелому: темному, холодному и опасному. Именно такое решение подсказывала им окружающая действительность.

Любой народ в достаточно сильной степени характеризует способ казни, к которой они прибегали, наказывая преступников. Не верьте тем, кто уверяет, будто в Скандинавии ворам рубили головы, как это представлено в популярном сериале «Викинги». Традиционный способ лишения жизни здесь – удушение. Только таким способом напряжение тела человека могло достичь своего максимума и реализовать свое «истинное» (с точки зрения норманнов того времени) предназначение. Отрубание головы преступнику приводило к совершенно обратному эффекту – быстрому расслаблению всех мышц его тела – и никак не могло соответствовать местной традиции.

Исключение составляла только казнь колдунов и ведьм. К ним опасались прикасаться даже при посредничестве каких-либо предметов, поэтому просто забрасывали камнями.

В «Саге о людях с песчаного берега» (XIII в.; описываются события конца X в.) говорится про разбивание жертвам голов в честь бога Тора о большой камень на мысе Тора в Исландии. Однако, скорее всего, это лишь фантазия одного из поздних редакторов саги. Камень Тора сохранился до наших дней, но не смотря на все усилия археологов, никаких следов якобы прилагавшегося к нему «круга, где людей присуждали в жертву богам»[35], обнаружить не удалось.

Что касается вариантов, которыми можно было лишить человека возможности дышать, то в этом вопросе норманны были большими знатоками. Прежде всего они практиковали, конечно, традиционное повешенье на деревьях воров и беглых рабов, утопление в болоте бежавших с поля боя воинов, удушение кровников в дыму подожженного дома, привязывание предателей к камням во время отлива, сбрасывание в море раненых с захваченного судна. Пожелавшую добровольно умереть вместе со своим мужем женщину, согласно Ибн Фадлану («Записка»), повесили без всякого дерева: привязав веревками за шею и ноги к двум вбитым в землю столбикам. Даже просто умершему по любой причине человеку, следуя древнему обычаю, проводили контрольное удушение, тщательно зажимая пальцами нос и рот. Это называлось здесь «охраной последнего вдоха и выдоха» (см. «Сага о Ньяле»).

Альтинг в средневековой Исландии. С картины У. Коллингвуда

Можно поверить даже в достовеность легендарной изощренной казни особо ненавидимых врагов, так называемого «кровавого орла», когда на спине еще живого человека рассекали ребра и разводили их в стороны в виде крыльев, после чего извлекали наружу легкие. Если к этому времени жертва еще не успевала умереть от болевого шока, она также задыхалась в больших мучениях.

Каждые девять лет норманны вешали на деревьях в честь Одина девять видов живых существ мужского пола, в том числе считая и людей[36]. Внешнее и внутреннее напряжение, извлекаемое жрецами из такого рода ритуала, достигало, видимо, пика. Можно полагать, что это даже некий идеал скандинавского проявления благодарности древним богам. Вы только представьте себе следующую картину. Безмолвная толпа людей обступила огромный раскидистый дуб. Раскрыв рты все застыли, чуть подавшись вперед и внимая пророчествам нескольких служителей культа. Над ними на ветвях болтаются повешенные, оттеняющие своими силуэтами вечернее небо. Корявые ветви дерева согнулись под тяжестью множества тел, крепкие веревки стянуты на глотках своих жертв тугими узлами. И самая последняя жертва: с вытаращенными глазами, корчащаяся в нелепой позе, источая в мир последние усилия предсмертной борьбы.

У русинов также существовали законы против воров, однако если оказывалось, что человек украл какую-то вещь не для того, чтобы на этом заработать, а только чтобы накормить свою беременную жену, суд прекращался и обвиняемого немедленно отпускали. Всем было понятно, что находящийся в состоянияя нервного стресса муж не может себя полностью контролировать. Теперь представьте, что в Скандинавии в аналогичном состоянии находился не какой-то отдельный человек, а все общество в целом. Причем сами местные жители это отлично понимали. Всякого рода неуравновешенное, подчас агрессивное поведение соседа не вызывало здесь какого-то удивления. Этому просто стремились противопоставить собственную агрессию и неуравновешенность.

Частые бытовые конфликты в «эпоху викингов» были не следствием какого-то внезапного катаклизма, а именно состоянием неспадающего внутреннего напряжения. В тяжелой монотонной жизни, постоянном ожидании голода и смерти близких людям требовалась хоть какая-то эмоциональная разрядка. Бонды, порой достаточно зажиточные, в успешные годы, тем не менее постоянно искали повод для нанесения друг другу оскорблений, ввязывались в склоки, судебные тяжбы, драки и массовые потасовки, крали друг у друга имущество, сжигали строения.

Королевские саги – достаточно позднее веяние в скандинавской литературе. При чтении же родовых саг никак не удается избавиться от ощущения, что это какая-то совсем другая, «неправильная» литература. Если в большинстве произведений мировой классики основными сюжетными линиями являются любовные отношения или борьба за власть, то здесь главный мотив – это месть. Мстили все и всем, стремясь свести счеты за действительные или мнимые обиды. Так и сходили в могилу ради свершившейся мести или же, напротив, не успев отомстить. А если какой-то мужчина не решался на месть, то его подталкивали на это женщины. Отцы, мужья и братья погибали в схватках, но для женщин это было не самым главным. Подрастали дети, и все начиналось снова. В результате череда жестоких разборок проходила кровавой нитью через жизни сразу нескольких поколений.

«Одним из основных жизненных принципов в скандинавском мире было то, что рано или поздно любой человек обязательно становился участником кровной мести… Первоначальная ссора могла возникнуть из-за какого-то совершенно незначительного события, которому обе стороны сначала не придавали никакого значения, так что до возникновения открытой вражды могло пройти достаточно много времени. Наконец член одной семьи оскорблял члена другой словесно или физически. Честь семьи оказывалась задета»[37].

Как только «маятник судьбы» оказывался запущеным, события развивались по нарастающей. Далеко не все были готовы удовлетвориться выплатой виры. Считалось, что ответное убийство – гораздо более справедливое решение. Парные стычки порой переходили в настоящее массовое побоище между двумя семьями с применением оружия, к которому подключались близкие и дальние родственники, друзья и знакомые, а иногда даже простые рабы.

Некоторые виды убийства, например исподтишка, безоружного на дороге, поджог жилого дома вместе с домочацами и др. – считались постыдными, что, впрочем, никого не останавливало. Напротив, сам подход к родовой мести был довольно подлым, поскольку отомстить в первую очередь старались вовсе не убийце, а лучшему, самому красивому, богатому и успешному человеку из враждебного семейства.

«В этой стране издавна существовал злой обычай: когда человека убивали, его родичи нападали на любого человека, который в роду убийцы считался самым лучшим (хотя убийство могло быть совершено без его ведома или желания, и он не принимал в нем участия), и они не мстили самому убийце, хотя это легко можно было сделать»[38].

Теперь рассмотрим вопрос о необычном восприятии норманнами окружающей действительности.

При изучении «эпохи викингов» в Скандинавии довольно часто забывают о том факте, что изначально предки норманнов, носители мужской Y-хромосомной гаплогруппы I1, вовсе не индоевропейцы. Примерно 4–3,5 тыс. лет назад они, что называется, прошли «бутылочное горлышко», когда значительная часть их представителей погибла. Все сегодняшние носители гаплогруппы I1 происходят всего от одного-единственного представителя, жившего примерно 4–5 тыс. лет назад.

По одной версии, в это время в Европе случился какой-то крупный природный катаклизм, приведший к печальным для людей последствиям[39]. Такой подход, конечно, сглаживает неудобные углы, но маловероятен, поскольку тогда непонятно, каким же образом природный катаклизм мог действовать столь избирательно, уничтожая представителей одних гаплогрупп и не причиняя вреда другим. Более вероятна вторая версия, хотя и менее политкорректная, согласно которой истребление представителей гаплогруппы I1 связано с появлением в Центральной Европе индоевропейцев, носителей гаплогруппы R1b1 (индоевропейцы гаплогруппы R1a1 появилась здесь гораздо раньше). Большую часть мужчин коренного населения вторая волна индоевропейцев попросту истребила, взяв их женщин в свои дома в качестве жен.

В результате на сегодня в Скандинавии носителями исходной мужской гаплогруппы I1 являются немногим более 1/3 всего населения (Дания – 25 %, Норвегия – 40 %, Швеция – 41 %)[40]. Однако, принимая во внимание, что и другая часть норманнов должна иметь в числе своих предков представительниц коренного населения, достаточно условно можно считать их всех все-таки потомками аборигенов (на 2/3), хотя и с существенной индоевропейской примесью. Более точные данные могут дать исследования женских генетических маркеров мтДНК. Древний местный язык оказался забытым, а современные происходят из древнескандинавского, заимствованного у индоевропейцев и относящегося лингвистами к северному варианту германских языков.

Данная тема затронута нами отнюдь не случайно, а по той простой причине, что мировосприятие норманнов в целом отлично от индоевропейского и имеет особенности, которые следует очень четко понимать.

В Скандинавии большое значение имеют слова и звуки вообще. При внимательном изучении быта норманнов это достаточно хорошо заметно.

Согласно сагам, перед боем норманны громко стучали оружием о щиты, что должно было, по их мнению, увеличить как крепость щитов, так и разрушительную мощь мечей и топоров. Так же и в русском «Слове о полку Игореве» готские красные девы звенят русским золотом, лелея планы мести, тем самым заранее увеличивая его количество.

Самая известная скандинавская сказка «Русалочка» довольно своеобразна и хорошо подчеркивает местный колорит. Ради встречи с возлюбленным девушка жертвует своим голосом. Оказывается, что он как и всякий другой осязаемый предмет вполне может быть объектом действия человека: продан, передан, обменен, украден и т. п.»

Шлем богатого скандинавского воина. Курск, случайная находка

Традиционно важное место в противостоянии сторон у норманнов всегда занимали переговоры. Причем как до конфликта, так и после него. Каждый монолог и уж тем более диалог был для них некой вполне осязаемой «вещью», которую можно и нужно холить и лелеять. Если в Восточной Европе переговоры всегда имели свою конкретную цель, а их результат считался успешным только при достижении определенной выгоды, то у норманнов успешными считались любые переговоры вообще, вне зависимости от результата. В принципе он был даже не нужен, поскольку окончательное решение все равно принималось заранее, еще до переговоров.

Попавшемуся в руки правосудия вору или вообще любому другому преступнику обязательно давали возможность высказать последнее слово. Ему могли даже поаплодировать за особенно хорошее выступление, смахнув с глаз скупую слезу (трудное детство, тяжелая жизнь, неизлечимая болезнь, несчастливая судьба и пр.). Вот только это никак не могло повлиять на результат суда: пойманного все равно казнили.

Обладая хорошим слухом, скандинавы часто проявляют склонность к занятиям музыкой и пением. Исследования показывают, что эта особенность предопределяет также повышенные способности в некоторых разделах математики, а также здорово помогает в символьном мышлении вообще. Возможно, при этом оказываются задействованы те же либо близкие к ним области головного мозга.

Ничто, однако, не дается даром. Получив определенное преимущество в слуховом восприятии, норманны несколько теряют в зрительном восприятии. Можно заметить, что восприятие цвета у них несколько понижено. Идеальными иллюстрациями к книгам здесь всегда служили черно-белые контрастные выразительные рисунки или гравюры.

Если какой-то человек из Восточной Европы захочет вдруг ознакомиться со скандинавскими сагами, что называется, «в оригинале», ему следует взять экземпляр книги, снабженный именно черно-белыми иллюстрациями, вроде тех, что сделал в свое время для «Круга земного» норвежский иллюстратор Хальфдан Эгедиус. При этом все слова и фразы, описывающие звуки или же действия, вызывающие звуки, должны быть обязательно каким-то образом выделены в тексте для привлечения большего внимания читателя: крупными буквами, жирным шрифтом, продублированы или хотя бы подчеркнуты.

Другим заметным недостатком скандинавов является образное мышление. На первый взгляд может показаться, что его даже попросту нет. Следствием этого является, например, плохая пространственная ориентация на дальних расстояниях, а также стремление к каким-то ограничениям вокруг собственного я, причем как в физическом, так и в ментальном плане.

Не случайно область проживания людей (норманнов) получила здесь название Митгард, что буквально означает «окруженный оградой». Прочий мир, нескандинавский, имел название Утгард, то есть «находящийся за оградой»: его они представляли населенным всевозможными чудовищами, великанами, колдунами и карликами.

Причем даже люди, проживающие в этом внешнем мире (Утгарде), тоже считались какими-то «ненастоящими». Попавший из внешнего мира в Скандинавию в силу обстоятельств свободный человек (или родившийся в смешанном браке) навсегда терял свое прежнее имя и получал другое: Эмунд/Анунд (или их вариации) или Астрид/Эстрид (или их вариации). Все и всегда должны были знать и помнить (фактически слышать) о его неместном происхождении.

Законы защищали права только свободных людей и распространялись на всех жителей страны, но совершенно не относились к живущим вне Скандинавии людям. Этих «внешних» людей можно и нужно было обманывать и грабить. Законами это не запрещалось.

В то же время лишенный (по суду или указанию конунга) правовой защиты местный житель (фактически вытолкнутый за пределы «правовой ограды») также разом превращался в «недочеловека». Любому встречному при первом удобном случае надлежало его не только ограбить, но по возможности убить или обратить в раба. Предвидя такие последствия, лишенные защиты закона, как правило, незамедлительно бежали из страны, а те, кто оставался, если верить родовым сагам, жили недолго.

Общая система государственного обустройства в Скандинавии имела три уровня. И это вовсе не противоречит повышенному слуховому восприятию, а напротив, их только подчеркивает. В каждой области регулярно собирался большой тинг, который посещали ярлы и конунги. Выступление правителя здесь вполне можно сравнить с «ударом молота». Само же собрание бондов условно считать «наковальней». В результате столкновения интересов конуга/ярла и могучих бондов возникали некие «раскаты грома». Позднее владельцы нескольких соседних ферм собирались на свой небольшой тинг, который являлся уже «эхом», отзвуком областных событий на местном уровне.

Специальных научных работ по данной теме обнаружить не удалось, но, возможно, более сложная – четырех- или пятиуровневая структура (будь то торгового сообщества, правового поля, налоговой или финансовой системы, армии, промышленного предприятия, избирательного права, государственного устройства и др.), особенно не имеющая каких-то четких внешних ограничений, – могла вызвать у скандинавов проблемы с адаптацией.

Другая «беда», явившаяся следствием все тех же особенностей восприятия, поразила норманнский мир еще в глубокой древности. Судя по всему, здесь столкнулись с серьезными проблемами в формировании языческой обрядности, особенно при построении собственной религиозной системы в целом.

В первую очередь стоит отметить довольно сильную вариативность применявшегося здесь погребального обряда. В Скандинавии того времени можно было встретить: сожжение на стороне, ингумацию, погребение в ладье, погребение в каменном или деревянном ящике, погребение в кургане под камнями или без камней, с предметами обихода и оружия или без них и пр. Все указывает на то, что у норманнов вплоть до принятия христианства так до конца и не сложилось четкого представления о загробном мире и о том, что же происходит с душами людей после смерти.

«Напрашивается предположение: общепринятых и единых представлений о потустороннем мире, о том, что происходит с человеком после смерти и какой род существования будет он вести в царстве мертвых, у скандинавов в эпоху викингов не существовало»[41].

Казалось бы, в местной мифологии довольно хорошо проработана система Вальгаллы, куда попадали павшие в бою с мечом в руке воины. Однако культ Одина имеет явно привностной характер: эта личность заимствована у индоевропейцев примерно на рубеже н. э. Хорошо видно, что Один – относительно новый бог в местном пантеоне, поскольку он в чем-то дублирует Тора, также бога-воина. По всей видимости, одно время Один пытался «потеснить» своего предшественника с пьедестала, но так до конца и не сумел этого сделать.

Согласно исландским сборникам – Старшей Эдде и Младшей Эдде, души прочих умерших (не попавших в Вальгаллу) отправлялись в Фолькванг (поле людей), владения богини Фрейи. Умершие же от старости и болезней, а также нарушившие законы предков, навеки попадали в Хельхейм, холодные сумрачные и пустынные владения великанши Хель.

Однако как Старшая Эдда, так и Младшая Эдда, – это исключительно авторские произведения, причем достаточно поздние (XIII в.). Вряд ли именно такие представления были распространены у норманнов в рассматриваемое время.

Аналогичного мнения придерживался, например, А. Я. Гуревич: «Песни о богах и героях, – “Старшая Эдда” – не восходят непосредственно к эпохе викингов. Поэтому-то изучение духовной жизни скандинавов IX–XI вв. при помощи анализа эддических песен чревато ошибками и анахронизмами. Датировка эддических песен неясна и спорна, в любом случае они известны нам в позднейшей форме»[42].

В предлагаемой в Эддах системе обустройства потустороннего мира вызывает сомнение само существование Фолькванга. Сагам и поэзии скальдов такое понятие неизвестно. Появление Фолькванга изначально выглядит несколько искусственным, поскольку имеет своей явной целью утешить тех, кто имел мало шансов на попадание в Вальгаллу; в какой-то мере оно нивелирует саму идею Вальгаллы.

В средневековой Скандинавии долгое время существовали старинные правила присвоения детям имен, явно рассчитанных на возвращение к ним душ предков из собственного рода. Фолькванг и Хельхейм в Эддах исключают саму возможность переселения душ, то есть фактически противоречит сохранившимся сведениям о древней вере норманнов и навязывает вместо них версию, близкую к христианской.

Еще одним аргументом, подрывающим доверие к Эддам (основным источникам сведений по мифологиии Древней Скандинавии), является наличие в них Мирового дерева Иггдрасиль (или «древа предела»). Это уже, скорее всего, заимствование из верований южных народов. Согласно мировоззрению норманнов, такого рода дерево («сучья которого распростерты над миром и поднимаются выше облаков») обязательно должно было находиться в пределах Мидгарда, однако ничего подобного в Скандинавии, разумеется, не обнаруживается. Священные дубы, на которых вешали жертвы в честь бога Одина, не в счет. Кроме того, Мировое дерево Иггдрасиль почему-то никак не участвует в сохранившихся космогонических мифах, согласно которым жизнь зародилась на границе тающих льдов.

Один. Рисунок из рукописи Старшей Эдды, XVII в.

«Иггдрасиль не упоминается в скандинавской космогонии, где мир творится в результате взаимодействия враждебных друг другу сил. В начале времен было всего два мира: огненный Муспель на юге и ледяной Нифльхейм на севере. Между ними лежала зияющая бездна Гиннунгагап. Там, где жар Муспеля встречался со льдом Нифльхейма, лед таял и капал. От тепла в каплях пробуждалась жизнь, и они превратились в великана, имя которому было Имир»[43].

Показателем достаточно позднего создания обеих Эдд является наличие в них в качестве системообразующего понятия конца света (Рагнарёк), во время которого должна произойти грандиозная битва между дружинами эйнхериев и благородных богов с полчищами чудовищ и злобных мертвецов. Однако понятие конца света стало формироваться только в «эпоху викингов» и представляет собой идейное заимствование из христианства. Датировка самых первых надгробных памятников с руническими надписями относится лишь к началу X в.[44] Камни с надписями стали устанавливаться на могилах в качестве напоминания о заслугах погребенного, которые должны быть зачтены ему в конце света.

В обеих Эддах главой пантеона богов скандинавов называется Один, в то время как прочие сообщения современников считают таковым Тора. В частности, согласно Адаму Бременскому, главных богов у скандинавов было три. В центре парадного зала упсальского храма находился трон с идолом бога Тора, по сторонам от которого стояли идолы Одина (Водана) и Фрейра (Фрикко[45]). В Эддах предпринимаются также прямые попытки высмеять и унизить Тора, как это происходит, например, в «Песне о Харбарде». Проиграв словесный спор, Тор признается во множественных грехах, одинаково мерзких как для христианина, так и для язычника. Одураченным и в неприглядном виде представлен Тор также в «Видении Гюльви». Кому-то, видимо, очень хотелось «продвинуть» Одина в главные боги скандинавского пантеона.

Известно, что Младшую Эдду (прозаическую, включающую учебник поэзии) написал исландец Снорри Стурлусон примерно в 1222–1225 гг. Автор Старшей Эдды (поэтической) считается неизвестным, а опубликована она только в 1260 г. Однако анализ Младшей Эдды показывает, что при ее написании Снорри использовал еще не обнаруженный на тот момент текст Старшей Эдды либо какой-то иной, очень близкий к ней по содержанию. Здесь не только повторяются сюжеты Старшей Эдды, но даже дословно цитируются фразы из ее первой песни – «Прорицания вёльвы». В этой связи требуется тщательная проверка Старшей Эдды на предмет ее написания все тем же Снорри Стурлусоном.

Забегая вперед и в некотором роде предопределяя результат предполагаемой экспертизы, прямо сейчас будем априори считать, что Старшая Эдда принадлежит перу все того же Снорри Стурлусона. Скорее всего, он планомерно разрабатывал и оттачивал данное произведение в течение всей своей жизни, но так и не успел его завершить и опубликовать.

В результате сегодня мы располагаем достаточно поздними знаниями о скандинавской мифологии, в изложении всего лишь одного человека, к тому же христианина.

То, что означенные тексты Эдд создал именно христианин, видно из того факта, что местами они целиком сверстаны по библейскому подобию. Когда Равновысокий говорит, что всеотец «создал небо, и землю, и воздух, и все, что к ним принадлежит», речь явно идет о христианском Боге. Это впечатление еще более усиливается, когда Третий дополняет ответ Равновысокого: «Всего важнее то, что он создал человека и дал ему душу, которая будет жить вечно и никогда не умрет, хоть тело и станет прахом иль пеплом. И все люди, достойные и праведные, будут жить с ним в месте, что зовется Гимле (“Защита от огня”) или Вингольв (“Обитель блаженства”). А дурные пойдут в Хель (преисподняя), оттуда в Нифльхель – Туманную Хель (глубины преисподней). Это внизу, в девятом мире». Несмотря на скандинавские имена загробных обителей, здесь представлены, конечно же, христианские рай и ад (его девять кругов)[46].

Снорри, разумеется, знал, что скандинавы почитали Одина, Тора, Фрейра и других богов. Однако он умышленно старался представить их людьми, реальными историческими правителями прошлого, которые были просто настолько мудры, что оказались в состоянии внушить своим подданным веру в свои сверхъестественные способности. Иного от христианина не следовало и ожидать. Развивать тему языческих богов значило бы совершать прямой грех в рамках собственной религии. А вот рассказывать о простых смертных, коим люди по незнанию поклонялись, вполне себе возможное дело.

В целом Эдды представляют собой очень хорошие литературные произведения, но в качестве религиозной системы – эдакую смесь сюжетов, надерганных из нескольких мифологических систем, в том числе, видимо, и скандинавской, обильно сдобренных фантазией автора, и внутренне крайне противоречивую. К примеру, сначала указывается, что Тор является далеким предком Одина. Потом автор, видимо, забыв об этом, включает Тора в число заложников ванов, коих Один назначил жрецами-диями. Дважды и совершенно по-разному описывается злесь происхождение небесных светил. Видимо, Снорри довольно долго думал, но все никак не мог отпределиться, какой же из этих вариантов в конце концов предпочесть. И так далее.

Можно полагать, что система верований скандинавов к «эпохе викингов» все еще не обрела какой-то целостной формы (мифология Снорри Стурлусона не в счет). Как минимум, эта языческая религия требовала сильной вовлеченности паствы и множественных жертвоприношений (в том числе человеческих), но при этом не давала верующим гарантии потусторонней вечной жизни ни для них самих, ни для их близких. То есть не выполняла главной возложенной на нее задачи – снятия с людей стресса, что могло явиться одной из причин того самого внутреннего напряжения скандинавского общества, о котором уже говорилось выше.

В этой связи принятие в Скандинавии в X–XI вв. христианства в качестве основной религии может рассматриваться как явное благо. Приход сюда «готовой», достаточно хорошо проработанной религии, учитывающей человеческую психологию, обеспечил местным жителям гораздо более спокойную и комфортную жизнь.

Напоследок отметим одно довольно странное обстоятельство. Восточная Европа, и особенно Древняя Русь, практически не знали «эпохи викингов» с той неприглядной стороны, как это подробно описано латинскими хронистами. Почти нет ни масштабных набегов, ни зверств, ни грабежей городов. Отношения были в значительной степени мирными. Норманны нанимались на военную службу к местным князьям, торговали, занимались сельским хозяйством.

Даже само понятие «викинг» здесь отсутствовало. Вместо него хорошо известно другое слово: «варяг» (наемник). M. Фасмер связывал это слово с древнесеверным «var» – «клятва, присяга, договор, соглашение»[47]. Повесть временных лет хорошо различает «варягов» (наемников) и норманнские племена: «свеи» (шведы), «гьте» (гауты), «урмане» (норвежцы) и др.

Возможно, это было связано с тем обстоятельством, что основных водных путей в восточные земли имелось всего два: по Волхову и по Западной Двине. Однако в рассматриваемое время и там и там, на границах «русского мира», довольно плотно обосновались норманны.

В Альдейгьюборге (Ладоге), расположенном в низовьях Волхова, после переселения сюда ругов (вторая четверть IX в.) правили сначала местные конунги, а затем уже и ярлы, подчиненные хольмгардским (позднее новгородским) князьям. Хольмгард (Немоград) в среднем течении Волхова был основан данами в конце IX в. как центральный пункт сбора дани с окрестных народов ижоры (финно-угры), ругов/рузов (норманны) и словен ильменских (славяне). Свои позиции крепость утратила только ближе к концу X в. в связи с ростом влияния основанного русинами в середине X в. на другом берегу реки Новгорода.

Политическая ситуация в городе Даугмале, находящемся в низовьях Западной Двины, не совсем понятна. В IX – первой половине X в. население здесь было полностью земгальским (латышское племя), во второй половине X–XI вв. оно уже в значительной степени ливское (финно-угры, близкие эстонцам), тогда же здесь жили и скандинавы. Впрочем, город этот не подпадает под наше рассмотрение. В расположенном в среднем течении Западной Двины Полоцке с начала X в. правила династия норманнов (данов), породнившаяся во второй половине X в. с киевским правящим домом.

Если брать все в хронологическом порядке, то на самом раннем этапе, во второй половине IX – начале X в., имели место довольно частые вооруженные конфликты между норманнами за пограничную Ладогу (аналогичную судьбу мог иметь и Даугмале). Один раз подвергся нападению Хольмгард. Однако позднее такого рода агрессивные действия стали уже довольно редкими. Можно вспомнить лишь штурм Эриком Хаконссоном Ладоги в 997 г., да успешный поход Олафа Шетконунга на Полоцк в 1001 г.

В Киеве дважды правили норманнские династии, но сам город при этом не захватывался. Впрочем, Новгород и Киев неоднократно подвергались нападению соседей с привлечением скандинавских наемников. Главный же город и столица русинов Чернигов за весь рассматриваемый период подвергся агрессии викингов всего один раз, со стороны войска Хакона Эйрикссона (Якуна Золотая Луда) примерно в 1025 г. и завершился разгромом нападавших Мстиславом Храбрым. Однако этот поход состоялся по инициативе Ярослава Хромого и больше походит на внутренние разборки между самими русскими князьями.

Крог, Кристиан. Олаф Святой и Рёгнвальд. Иллюстрация к «Кругу земному» С. Стурлусона, 1899 г.

В результате довольно длительного владения выходцами из Скандинавии пограничными городами уже отмеченное нами выше понятие свой/чужой в их правовой системе оказалось в какой-то мере размытым, по меньшей мере – на смежных территориях. Известное «правило», согласно которому всех, не подпадавших под защиту норманнских законов, желательно было как можно быстрее ограбить и убить, здесь не действовало. После того как Ярослав Хромой в 1019 г. взял в жены шведскую принцессу Ингигерд, он также не воспринимался совсем уж чужаком.

Возможно даже, что само название города Хольмгард («огороженный остров», хотя это вовсе не остров) произошло из попытки согласовать его существование с традиционной системой мировоззрения скандинавов. Как уже было отмечено ранее, норманнский мир имел определение Митгард (внутри ограды), а все, что находилось вне его пределов, – Утгард (за оградой). То есть Хольмгард – это вроде как не Митгард, но и не Утгард, а некая отколовшаяся частичка Митгорда в Утгарде (остров), где, разумеется, также действовали скандинавские законы. Устойчивость этого термина и его применимость в том числе по отношению к о. Руян в Балтийском море (в конце VIII в.), может указывать на давность такого рода представления. Очень может быть, что некий Хольмгард (без территориальной привязки) существовал еще в древней дохристианской мифологической системе скандинавов.

Глава 2. Руги (Даг Язычник) в Ладоге (960–1020 гг.)

Древних ратей воин отсталый,

К этой жизни затая вражду,

Сумасшедших сводов Валгаллы,

Славных битв и пиров я жду.

Н. Гумилев. «Ольга»

Точное происхождение и годы жизни Дага неизвестны. Предположительно он был ругом, воином, проживавшим в Ладоге во второй половине X – начале XI вв.

Сохранилось только лишь одно свидетельство пребывания Дага в Ладоге в указанный период – медная «воинская» подвеска, играющая роль амулета, «обеспечивающая» его владельцу попадание в Вальгаллу в случае смерти. Надпись на ней гласила:

þur á muþ runaR As

walwa mok faþ

Uinþr Uþin þat

DagR þar

Тор владеет рунами мощи аса

вёльва меня возьми!

свершит это Один

ради Дага[48].

Традиционно вёльва считается только пророчицей, а в Старшей Эдде от ее имени ведется рассказ о происхождении мира и богов, дается предсказание грядущего конца света («Прорицание вёльвы»). В данном случае, однако, она отождествляется скорее с валькирией, уводящей павших в бою воинов в Вальгаллу, к богу Одину.

Текст на пластинку был нанесен «тайными», зеркальными рунами, предотвращающими его прочитывание лишний раз посторонними людьми, и представлял собой заклинание, усиленное, по мысли его создателя, призывом к владеющему силой рун богу Тору.

Подвеска с надписью найдена в III горизонте Варяжской улицы, слое VII фазы становления Ладоги (950–997 гг.)[49], на месте руин разрушенного языческого святилища. Прекращение функционирования культового места произошло, очевидно, после принятия Владимиром христианства в качестве основной религии (988 г.). Был ли при этом крещен владелец подвески Даг, мы можем только гадать. Впрочем, вероятность этого довольно мала. Христианство в северные земли проникало медленно.

Неизвестно также, смог ли Даг пережить нападение и захват Ладоги в 997 г. войском норвежского ярла Эйрика Хаконссона, мстившего своему политическому противнику, конунгу Олафу Воронья Кость. Надеемся, что в тот раз все сложилось для Дага благополучно. Иначе пришлось бы ему гораздо раньше положенного срока отправиться в иной мир, причем не в пиршественный зал Вальгаллы, к павшим героям, а в холодные и сумрачные владения великанши Хель (Хельхейм). Как-никак защищающий его от такой участи амулет был уже утерян.

Глава 3. Руги (Ингеборг Рандверсдоттир) в Ладоге (970–988; 1019–1035 гг.)

Сладким вином поезжан напою,

Всех особливей невесту твою;

Чтоб не мочила слезами лица,

Чтоб не боялась кольца и венца.

И. Бунин. «Белый олень»

Ингеборг, старшая сестра Олафа Воронья Кость, жена ярла Вестергётланда, а затем и Альдейгьюборга (Ладоги) Рёнгвальда Ульфссона. В скандинавских источниках считается дочерью Трюггви Олафссона, однако информация эта недостоверна. Предположительно настоящим отцом ее был Рандвер из Хольмгарда. Родилась ок. 970 г., умерла примерно в 1035 г.

Детство свое Ингеборг провела, скорее всего, в Ладоге, в семье ярла Рузаланда, Рандвера. Около 988 г. Ингеборг вместе с братом Оли Гардским (Олафом), младшей сестрой Астрид и многими другими на трех кораблях (100–180 чел.) покинули родину и обосновались сначала в земле вендов, а затем в Британии. В 995 г. Олаф Воронья Кость сумел возглавить норвежскую оппозицию и победить в сражении сына короля Эрленда Хаконсона, после чего на всеобщем тинге его провозгласили новым королем. Все это время Ингеборг должна была быть вместе с братом, хотя конкретно ее имя нигде не упоминается. Однако известно, что во время своего короткого правления в Норвегии, с 995 по 1000 гг., Олаф Воронья Кость выдал свою сестру за ярла Вестергётланда Рёнгвальда Ульфссона.

Предполагается, что при пограничном конфликте между Швецией и Норвегией ок. 1015 г. Ингеборг оказала помощь своему мужу в переговорах с норгами.

«Тем же летом Олав конунг [Олаф Толстый] собрал войско и отправился на восток к Эльву и долго там пробыл. Он посылал гонцов к ярлу Рёнгвальду и его жене Ингибьёрг [Ингеборг] дочери Трюггви, а они посылали людей к нему. Ингибьёрг приложила много сил, чтобы помочь Олаву конунгу, и во всем его поддерживала. Она делала это по двум причинам: во-первых, она была в близком родстве с Олавом конунгом, а во-вторых, она не могла простить конунгу шведов того, что тот был причастен к гибели ее брата Олава, сына Трюггви. Поэтому она считала, что имеет право на участие в делах конунга Норвегии. Под влиянием ее уговоров ярл был очень расположен к Олаву конунгу. В конце концов конунг и ярл договорились о встрече и встретились на Эльве. Они беседовали о многом, но особенно долго они говорили о вражде между конунгом Норвегии и конунгом Швеции. Оба говорили, что как жители Вика, так и гауты, терпят бедствия оттого, что между конунгами нет мира и нельзя торговать, и это было сущей правдой. В конце концов они заключили мир до следующего лета»[50].

Позднее, согласно сообщению Снорри Стурлусона, Ингеборг уговаривала мужа содействовать помолвке норвежского короля Олафа Толстого и Ингигерд, дочери шведского короля Олафа Шётконунга.

«Мое мнение я скажу прямо. Я хочу, ярл, чтобы ты приложил все силы и помог послам Олава так, чтобы они смогли передать слова Олава конунгу шведов, что бы тот ни ответил. И хотя этим мы можем навлечь на себя гнев конунга шведов или потерять все наше имущество и владения, по мне лучше уж это, чем если все узнают, что ты отказался помочь посольству Олава конунга, потому что испугался конунга шведов. Ты знатного рода, и у тебя много родичей, и по всему твоему положению ты можешь свободно высказывать здесь, в шведской державе, все, что захочешь, и все прислушаются к твоим словам, кто бы тебя ни слушал: многие или немногие, могущественные или немогущественные, или даже сам конунг»[51].

По независящим от Ингеборг причинам свадьба эта так и не состоялась. Зато состоялась другая свадьба: Ингигерд и Ярослава Хромого, после которой Рёнгвальд Ульфссон был выбран сопровождающим принцессу на новую родину и управляющим ее личных владений: Алдейгьюборга (Ладоги) с округой (Рузаландом). Случайность это или нет, однако судьба распорядилась так, что после 31-летнего отсутствия (примерно с 889 по 1019 гг.) Ингеборг вместе с мужем и юными сыновьями Ульфом и Эйлифом (о дочерях ничего не известно) отправилась прямиком на родину. Сын Ингеборг, Эйлиф Рёнгвальдссон, впоследствии также стал ладожским ярлом и много лет служил воеводой в войске Ярослава Хромого. Ульф Рёнгвальдссон был предположительно новгородским воеводой.

Никаких сведений об Ингеборг в русских источниках не сохранилось.

Глава 4. Свеи/словены. (Сфенг = Олег Святославич) в Киеве, Доросе. (ок. 970–971; 972–1020 гг.)

Там чаши радости стучали по столам,

Там храбрые кругом с друзьями ликовали,

Там скальды пели брань, и персты их летали

По пламенным струнам.

К. Батюшков. «На развалинах замка в Швеции»

Сфенг, сын князя Святослава Великого (~960–972 гг.) и Мстиши, сводный брат Ярополка и Владимира Древлянского. Правитель Киева (Правобережная Руссия) ок. 970–971 гг.; Дороса (Крымская Готия = Мангуп) примерно в 972–1020 гг. Родился ок. 955 г., умер примерно в 1020 г.

Святослав Великий, по утверждению ПВЛ, был закоренелым язычником. Тот факт, что Сфенг получил имя в честь деда при еще живом деде, говорит о том, что Мстиша была христианкой. Но в таком случае Сфенг также должен был быть христианином.

Источников, рассказывающих о Сфенге, мало. В их числе можно назвать Ипатьевскую летопись, Лаврентьевскую летопись, Житие князя Владимира особого состава, Проложное житие князя Владимира особого состава, «Обозрение истории» Иоанна Скилицы, «Обозрение истории» Георгия Кедрина.

Принадлежал Сфенг сразу к двум восточноевропейским правящим династиям: киевской «хольдов» и «новгородской», потомкам Игоря (Инкера). Впрочем, так оно и задумывалось изначально, при второй попытке объединения династий посредством брака новгородского князя Святослава Великого и Мстиши, дочери киевского правителя Сфенгельда. Предыдущая попытка связать династии через брак князя Игоря (Инкера) и Ольги (Мальфрид) оказалась неудачной (детей у них не было). В русских источниках Сфенг именуется Олегом, что в ранней русской летописной традиции является сокращением титула «хольд».

Первое упоминание Олега Святославича отмечено под 970 г. К сожалению, практически все известия, связанные с Олегом, носят в ПВЛ недостоверный характер. Причиной этого явилось значительное искажение в ней исходной информации, вызванное желанием правившей в Киеве новой династии переписать «под себя» все предшествующие события, в том числе связанные с такой знаковой фигурой, как Владимир Древлянский.

«В год 6478 (970). Святослав посадил Ярополка в Киеве, а Олега у древлян. В то время пришли новгородцы, прося себе князя: “Если не пойдете к нам, то сами добудем себе князя”. И сказал им Святослав: “А кто бы пошел к вам?” И отказались Ярополк и Олег. И сказал Добрыня: “Просите Владимира”. Владимир же был от Малуши – милостницы Ольгиной. Малуша же была сестрой Добрыни; отец же им был Малк Любечанин, и приходился Добрыня дядей Владимиру. И сказали новгородцы Святославу: “Дай нам Владимира”. И взяли к себе новгородцы Владимира, и пошел Владимир с Добрынею, своим дядей, в Новгород, а Святослав – в Переяславец [в Болгарию]»[52].

В приведенном фрагменте особенно умиляет якобы имевший место отказ Олега, сидящего где-то в древлянах, от княжения в Новгороде (Хольмгарде). На самом деле, будучи сыном рабыни, именно Владимир был лишен наследства княгиней Ольгой (Мальфрид) и смог заполучить только какой-то незначительный княжеский стол в земле древлян. Чтобы скрыть этот позорящий династию факт, в ПВЛ сыновей Святослава Великого поменяли местами: Владимира «передвинули» в Новгород, Сфенга (Олега Святославича) из Киева (Правобережная Руссия) «отправили» к древлянам, приписав ему прозвище Владимира – Древлянский. Законный старший сын Святослава Великого, Ярополк, наследовавший целиком владения своего отца (Новгородская земля и Левобережная Руссия), согласно ПВЛ, стал князем одного только Киева (Правобережная Руссия). В результате всех этих обширных, но проведенных некорректно манипуляций Чернигов (Левобережная Руссия) «на бумаге» остался без князя, а Сфенгельд – без княжества.

Святослав Игоревич осаждает город Переяславец. Миниатюра Радзивилловской летописи

Отправляясь в поход в Болгарию в 970 г. вместе со Святославом Великим, Сфенгельд, правитель Киева и Правобережной Руссии из династии «хольдов», своего юного внука (ок. 15 лет) Сфенга (Олега Святославича) оставил в Киеве, а вовсе не в древлянах. Правда, правление Сфенга (Олега Святославича) продлилось здесь совсем недолго. Сфенгельд погиб в ходе боев против византийской армии, а вернувшийся из похода сын Сфенгельда, Свейнельд (брат Мстиши), отправил племянника на младший стол – в Дорос (Крымская Готия / Мангут).

В ПВЛ Сфенгельд и Свейнельд постоянно путаются, а в связи с указанным выше искусственным «перемещением» князей события гражданской войны 975–980 гг. принимают здесь совсем уже абстрактный характер. На месте Владимира в Древлянской земле появляется Олег Святославич, который якобы убивает Люта, воюет против Ярополка, а затем погибает возле г. Овруч. К счастью, имеются как русские, так и византийские источники, которые сохранили свидетельства дальнейшей жизни и правлении Сфенга (Олега Святославича) в Крыму много позже объявленной в ПВЛ даты его смерти (977 г.).

К примеру, в Житиях князя Владимира говорится о том, что, после захвата Херсонеса (Корсуни) в 988 г., для решения матримониальных вопросов, связанных со сватовством византийской принцессы Анны, в Константинополь по поручению/просьбе Владимира отправились его сводный брат Сфенг (Олег Святославич) и крымский гот Ждьберн. Правда, Олег здесь ошибочно называется воеводой, но, видимо, именно благодаря этой неточности его имя и уцелело в списке при редактировании.

«И шед, взя Корсунь, князя и княгиню убии, а дщерь ею дасть за Жберну. И не распусти полков, но посла Ольга, воеводу своего, с Ждьберном в Царьград ко царема, прошает за ся сестры их»[53].

Последующее упоминание Сфенга (Олега Святославича) имеется уже только в византийских источниках, у хронистов Иоанна Скилицы и Георгия Кедрина, хотя по сути это один и тот же источник. «Обозрение истории» Георгия Кедрина – некритическая компиляция, первая часть ее восходит к «Хронографии» Феофана Исповедника и «Хронике» Георгия Синкелла, а вторая представляет собой почти буквальный пересказ «Обозрения историй» Иоанна Скилицы. Ничего нового Георгий Кедрин не добавляет и в эпизоде со Сфенгом.

Иоанн Скилица (XI в.), сообщая о войне с хазарами, говорит следующее (1016 г.): «Василевс же, уйдя в Константинополь, в январе шесть тысяч пятьсот двадцать четвертого года посылает флот в Хазарию, имеющий экзархом Монга [Варду Мунга], сына дуки Андроника Лида, и при содействии Сфенга, брата Владимира – зятя василевса [византийского императора], подчинил страну, так как ее архонт Георгий Цула был схвачен при первом нападении»[54].

Под Хазарией у Иоанна Скилицы, конечно же, не могут пониматься владения Византийской империи в Крыму, речь явно идет о Тмутаракани с округой (уцелевшая часть Хазарии после вторжения саков). Таким образом, византийские источники развенчивают и другое искусственное построение ПВЛ, согласно которому к этому времени Таманским полуостровом уже якобы давным-давно владел один из сыновей Владимира, Мстислав (на самом деле – сын Святополка).

Восстание поднял не какой-то местный вождь, а бывший византийский стратиг, который по своему статусу как раз и должен был блюсти интересы империи. При раскопках в Крыму были обнаружено две печати с именем Цулы, должностного лица фемы Херсона: 1. «Георгию Цуле, царскому протоспафарию [старшему спафарию – военный чин уровня полковника] и стратигу [наместнику фемы либо командиру фемного войска] Херсона» и 2. «Цуле, императорскому спафарию [ «меченосцу» – младший военный чин] и стратигу Херсона»[55].

Имеется также еще одна печать, хуже сохранившаяся и обнаруженная в Керчи. 3. «…Георгия Цулы, протоспафария [старшего спафария] Боспора [Керчи]»[56].

Отметим здесь же, что выделение Приазовья в отдельный административный район (фему) Крыма было осуществлено только в 971–975 гг. по указанию Иоанна I Цимисхия[57].

Скорее всего, Георгий Цула был представителем какого-то местного влиятельного рода, взятого на византийскую службу. Судя по первой части имени, он был христианином, однако вторая половина имени выдает его хазарское происхождение. Предположительно, сначала Георгий Цула служил в Херсонесе: был спафарием фемы Херсон, со временем дослужился до протоспафария. Однако, поняв, что должности патрикия ему никогда не получить, перебрался в фему Боспора (Керчи), которая была поменьше, где и стал высшим военным должностным лицом. Примерно в 1014/1015 г. Цула каким-то образом оказался уже во главе Хазарии (был избран каганом или назначен беком), при этом он довольно неосмотрительно задумал «прихватить с собой», включив в состав Хазарии, Восточный Крым (византийскую фему Боспор).

Все говорит о том, что именно в Тмутаракань был направлен в 1016 г. византийский флот Варды Мунга, подкрепленный дружиной Сфенга, состоящей из крымских готов (примерно 800 чел.). По русским источникам, тем же 1016 г. датируется победоносный поход Мстислава Храброго (Черниговского) на приазовских хазар. Как видно, для успеха военной кампании византийцам удалось привлечь на свою сторону всех потенциальных союзников. Если быть точными, то только с этого момента и можно вести отсчет русского владения Тмутараканским княжеством.

Более известий о Сфенге (Олеге Святославиче) в источниках не обнаруживается. Год его смерти и место захоронения неизвестны.

Глава 5. Готы (Ждьберн = Анастас Корсунянин) в Корсуни, Киеве (примерно 989–1018 гг.)

Зачарованный викинг, я шел по земле,

Я в душе согласил жизнь потока и скал,

Я скрывался во мгле на моем корабле,

Ничего не просил, ничего не желал.

Н. Гумилев. «Зачарованный викинг»

Анастас Корсунянин (в миру крымский гот Ждьберн) – один из главных церковных деятелей в период правления Владимира Древлянского, духовник киевского князя, первый настоятель киевской Десятинной церкви Пресвятой Богородицы.

Согласно ПВЛ, Анастас Корсунянин внес решающий вклад в захват Владимиром крымского города Корсунь (Херсонес):

«И когда прошел год, в 6496 (988) году пошел Владимир с войском на Корсунь, город греческий, и затворились корсуняне в городе. И стал Владимир на другом берегу лимана, на расстоянии полета стрелы от города, и крепко сопротивлялись горожане. Владимир же осадил город. Люди в городе стали изнемогать, и сказал Владимир горожанам: „Если не сдадитесь, то простою и три года“. Они же не послушали его. Владимир же, изготовив войско свое, приказал насыпать землю горой у городских стен. И когда насыпали они, корсунцы, подкопав стену городскую, крали насыпанную землю, и носили ее себе в город, и ссыпали посреди города. Воины же присыпали еще больше, и Владимир стоял. И вот некий муж именем Анастас, корсунянин, пустил стрелу, написав на ней: „Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобою с востока“. Владимир же, услышав об этом, посмотрел на небо и сказал: „Если сбудется это, – сам крещусь!“ И тотчас же повелел копать наперек трубам, и перекрыли воду. Люди изнемогли от жажды и сдались»[58].

Согласно Житию Владимира особого состава из Пилигинского сборника, подтверждаемому рассказом краткого Проложного жития князя Владимира особого состава, те же самые действия, которые в ПВЛ приписываются Анастасу Корсунянину, относятся к находившемуся в крепости варягу Ждьберну (в разных списках Ждьберн, Жьберн, Жберн, Жедберн, Ижберн и др.).

«И тогда князь Владимир быстро собрал своих воинов из числа варягов и славян, из кривичей и черных болгар и пошел на Корсунь, греческий город, и жители Корсуня заперлись в своей крепости. И стал Владимир на другой стороне залива, от города на полет стрелы, но твердо защищались горожане. И сказал им Владимир: “Не дадите мне в жены ее – буду стоять здесь три года”, – но те не послушались его. Так стоял Владимир 6 месяцев, но от голода жители не страдали. А был в этом городе муж, родом варяг, по имени Жедберн, и однажды выстрелил он стрелою в сторону, где был варяжский полк, и крикнул: “Отнесите стрелу сию князю Владимиру!” На стреле же написано: “Княже Владимир, друг твой Жедберн верностью присягает тебе и вот что тебе сообщаю: стой ты с войском своим под городом хоть год, или два, или три, не покоришь ты голодом града Корсуня, ибо лодки в город с питьем и едою проходят подземным ручьем, а начало того пути – к востоку от войска твоего”. Князь Владимир, проведав о том от варяга, велел отыскать этот путь и тотчас перекопать его. И люди в городе изнемогли от жажды и голода и через три месяца сдались»[59].

Факт захвата Корсуни Владимиром никем не оспаривается. Сообщение об этом имеется в «Истории» Льва Диакона,[60] а также подтверждается археологами[61].

Как мы теперь понимаем, в ПВЛ и Житии отражаются две различные, не зависимые друг от друга, версии одних и тех же событий. Летописная версия несет на себе явное влияние церковной агиографической традиции и связана своим происхождением с киевской Десятинной церковью. Житийный рассказ о Ждьберне лишен каких бы то ни было агиографических черт. Очень похоже, что в его основе лежит предание или даже сага, сложенная в дружинной среде. После сопоставления обеих фрагментов вряд ли у кого-то еще могут остаться сомнения в том, что пособники князя Владимира по захвату Корсуни – Анастас и Ждьберн – это один и тот же человек. Просто Ждьберн – его мирское имя, а Анастас – полученное при крещении.

Имя у крымского гота (гута) Ждьберна довольно редкое. Вторая его часть вполне понятна и берет начало от bjorn (медведь), однако с восстановлением первой части у исследователей возникли определенные сложности. Дело в том, что в скандинавских языках нет буквы «ж». Ранее предлагалось несколько различных исходных норманнских вариантов его имени: Skibjorn, Sigbjorn[62], Ingibjorn[63], однако ни один из них не был признан в достаточной степени удовлетворительным.

Попытаемся предложить свой собственный вариант решения данного вопроса. При переходе из норманнских языков в русский звук «ж» может получиться в первую очередь из «g». Также можно вспомнить, что гуты, населяющие о. Готланд в Балтийском море, назывались в новгородских летописях готландцами либо «гъть» (в переводе «народ» или «простой народ»). Используя это слово как первую часть имени, при мягком произнесении получаем Гътьбьёрн, а при более жестком произнесении – Ждьберн. В переводе означает «медведь гутов». В Скандинавии имеется некий аналог этого имени: Людбьёрн (Lýðbjörn – от lýðr – «люди, народ» + björn «медведь»).

После захвата Корсуни Владимир отправил Ждьберна вместе со своим двоюродным братом Сфенгом (Олегом Святославичем) в Константинополь для окончательного урегулирования матримониальных вопросов.

«И шед, взя Корсунь, князя и княгиню убии, а дщерь ею дасть за Жберну. И не распусти полков, но посла Ольга, воеводу своего, с Жьберном в Царьград ко царема, прошает за ся сестры их»[64].

В Житии Владимира особого состава и в Проложном житие князя Владимира особого состава князь якобы выдает за Ждьберна дочь корсуньского князя, а самого его назначает наместником. Однако версия это довольно сомнительная, составленная по шаблону скандинавских саг. На самом деле Корсунь была в том же 988 г. возвращена Византии (что являлось условием брака Владимира и Анны), а в этом случае Ждьберн в качестве нового топарха не продержался бы и дня.

В дальнейшем крымский гот остается особо доверенным лицом князя Владимира, который забирает Ждьберна с собой в Киев, однако фигурирует он теперь в русских летописях исключительно под христианским именем Анастас.

По всей видимости, Анастас вместе с греческим митрополитом участвует в крещении киевлян, что можно видеть за следующей фразой: «В 6496 (988) году… На следующий день вышел Владимир с попами царицыными и корсуньскими, и сошлось там людей без числа. Вошли в воду и стояли там»[65].

Принимал Анастас участие и в крещении Новгорода в 890 г.: «Того же лета иде Михаилъ, Митрополитъ Киевский и вся Руси (здесь: Правобережная Руссия), в Новгородъ Великий съ епископы Фотея патриарха; даде бо ему Фотей патриархъ шесть епископовъ на помощъ, и з Добрынею, дядею Володимеровымъ, и со Анастасомъ; и идолы сокруши, и многия люди крести, и церкви воздвиже, и презвитеры постави по градом и по селом»[66].

В 991–996 гг. в Киеве возводится главный храм Правобережной Руссии – каменная Десятинная церковь, настоятелем которой Владимир ставит Анастаса Корсунянина.

«В год 6499 (991). После этого жил Владимир в христианском законе, и задумал создать каменную церковь пресвятой Богородице, и послал привести мастеров из Греческой земли. И начал ее строить, и, когда кончил строить, украсил ее иконами, и поручил ее Анастасу Корсунянину, и поставил служить в ней корсуньских священников, дав ей все, что взял перед этим в Корсуни: иконы, сосуды церковные и кресты»[67].

Учитывая частое и довольно долгое отсутствие в Киеве назначаемых из Византии митрополитов, можно полагать, что именно Анастас Корсунянин осуществлял фактическое руководство Русской православной церковью в конце X – начале XI в.

Поход Владимира на Корсунь. С картины Н. Рериха

Неоценимый вклад внес крымский гот Ждьберн (Анастас) в русское летописание. Предполагается его авторство как минимум трех документов, положенных в основу Древнейшего свода (ок. 1037 г.):

1) «Свод Анастаса» (ок. 996 г., Л. В. Черепнин, поддержано М. Ю. Брачевским), составленный в Киеве при завершении строительства и начале службы в Десятинной церкви;

2) «Погодовые записи Анастаса» (примерно с 996 г. по 1018 г.), ведущиеся при Десятинной церкви;

3) «Краткий список деяний князя Владимира» (примерно 1015–1016 гг.).

Возможно, именно Анастаса Корсунянина имел в виду Титмар Мерзебургский, когда говорил о некоем «архиепископе», встретившем войска Святополка Окаянного и его тестя Болеслава I Храброго в Киеве в 1018 г. Он же затем был отправлен Болеславом в качестве посла в Новгород к Ярославу Хромому для переговоров об обмене пленными родственниками: захваченных им мачехи, жены и девяти сестер Ярослава на дочь Болеслава Храброго: «VIII, 33. Гордый этим успехом, Болеслав послал к Ярославу архиепископа названного города [Киева] с просьбой вернуть его дочь, обещая выдать его жену, мачеху, сестер»[68]. По неуказанным причинам обмен так и не состоялся.

Считается, что Анастас вошел в доверие к Болеславу и стал хранителем его казны. По возвращении Болеслава I из Киева в Польшу отбыл вместе с ним.

«В год 6526 (1018)… Болеслав же бежал из Киева, забрав богатства и бояр Ярославовых и сестры его, а Анастаса – попа Десятинной церкви – приставил к этим богатствам, ибо тот обманом вкрался ему в доверие. И людей множество увел с собою [последние 800 человек, все еще остающиеся в Польше после Похода на Польшу Ярослава в 1031 г., были возвращены в 1043 г. Казимиром I в качестве свадебного дара за Добронегу (Марию), сестру Ярослава], и города червенские забрал себе [по соглашению со Святополком, за помощь в возвращении киевского престола], и пришел в свою землю»[69].

Вряд ли Анастас, как служитель церкви, уехал с Болеславом в Польшу по принуждению. Но, возможно, у него было на то тайное указание Ярослава, с которым он встречался в Новгороде: не оставлять без присмотра его родственниц.

Наверняка Ярослав Хромой планировал совершить свой поход на Польшу гораздо раньше, однако осуществил его только в 1031 г., когда, собрав достаточно большое войско (в том числе варягов, см. далее), вторгся в пределы Польши под предлогом поддержки притязаний на престол Безприма.

Не в силах оказать сопротивление, польский король Мешко II бежал в Чехию. Неизвестно, удалось ли Ярославу вернуть киевскую казну, а вот родственницы его были, видимо, освобождены, учитывая тот факт, что впоследствии одну из них (Добронегу) Ярослав выдал за Казимира I. В ходе военной кампании были также захвачены спорные города Перемышль и Червен. Взятых в плен поляков Ярослав расселил по реке Рось.

Анастас Корсунянин более в источниках не упоминается. Поскольку родился Ждьберн (Анастас Корсунянин) приблизительно в 960–965 гг., то к 1031 г. он, скорее всего, уже умер.

Глава 6. Гуты. (Аки = Иоаким Корсунянин) в Корсуни, Новгороде. (ок. 991–1034 гг.)

Время подвиги эти не стерло:

Оторвать от него верхний пласт

Или взять его крепче за горло —

И оно свои тайны отдаст.

В. Высоцкий. «Баллада о времени»

Иоаким (Аким) Корсунянин – первый епископ Новгородский, местночтимый святой. Биографические сведенья о нем крайне скудны. В новгородских летописях сообщается, что князь Владимир привез Иоакима из Крыма после своего крещения в Корсуне.

Скорее всего, Иоаким Корсунянин – какой-то родственник или, по меньшей мере, товарищ Анастаса Корсунянина (крымского гота Ждьберна), и также крымский гот (гут). В норманнском именослове его имя, видимо, было Аки.

В летописях говорится о том, что, едва только прибыв в Новгород в 898 г. (либо в 992 г., что вернее), Иоаким (Аким) стал активно проповедовать христианство, крестил новгородцев и всячески боролся с язычниками: «требища разори и Перуна посече и повеле врещи в Волхов»[70]. По инициативе Иоакима в Новгороде было построено несколько храмов, в том числе Софийская церковь из дуба, о 13 верхах; каменная церковь Иоакима и Анны; а также монастырь, называемый Софийским или Десятинным.

Умер Иоаким Корсунянин предположительно в 1030 г. (либо в 1034 г.): «И прииде Новугороду епископ Иаким и бе в епископь лет 42»[71]. Последняя приведенная дата, видимо, более вероятна, учитывая назначение второго епископа Новгородского только примерно в 1036 г. Погребен Иоаким Корсунянин был в церкви Иоакима и Анны, которая впоследствии, при строительстве 13-главого каменного Софийского собора, вошла в его состав и образовала южный придел. В 1699 г. мощи епископа Иоакима были перенесены в Софийский собор и погребены в «Золотой паперти», подле гробницы епископа Луки.

С именем Иоакима Корсунянина долгое время связывалось составление так называемой Иоакимовской летописи, которая якобы была обнаружена и описана В. Н. Татищевым. Однако совсем недавно, на основании архива В. Н. Татищева, украинский историк А. П. Толочко убедительно показал, что Иоакимовская летопись была создана в конце XVII в. или даже в XVIII в. самим В. Н. Татищевым[72]. Впрочем, сомнения в ее подлинности высказывалось уже давно. Еще Н. М. Карамзин предлагал называть ее «мнимой»[73].

Глава 7. Свеи (Эдла Эриксдоттир) в Полоцке. (ок. 995–1001 гг.)

Встречалися взоры с ответными взорами,

Мы были далеко, мы были не те.

Баюкал нас иней своими узорами,

Звала нас бромелия к дальней мечте.

К. Бальмонт. «Бромелия»

Согласно традиционному изложению шведской истории Эдла была вендской герцогиней, захваченной Олафом Шетконунгом во время похода в Южную Прибалтику. Король полюбил Эдлу и сделал ее своей наложницей. Эдла родила королю сына Эмунда (будущего шведского короля Эмунда Злого) и дочь Астрид (позднее – супруга Олафа Толстого, короля Норвегии). Чуть позже Олаф женился на Эстрид Ободритской, с которой у него были дети Анунд Якоб (будущий король Швеции) и Ингигерд (позднее – супруга Ярослава Хромого). Одно время предполагалось, что у Эдлы была еще одна дочь, Хольмфрида (супруга Свена Хаконссона, правителя Норвегии). Однако, судя по датам жизни ее мужа (ум. ок. 1015 г.), более верной представляется другая версия, согласно которой Хольмфрида была не дочерью, а сестрой Олафа Шетконунга.

Значительная часть приведенной здесь информации об Эдле неверна. На самом деле Эдла была вовсе не вендкой, а дочерью шведского конунга Эрика Победоносного (ум. ок. 995 г.). Сведения об этом сохранились в прологе «Саги об Ингваре Путешественнике», где представлен отрывок из несохранившегося шведского варианта «Пряди об Эймунде».

«У конунга Эйрика [Победоносного] тоже была дочь, имя которой неизвестно. К ней посватался хёвдинг из Швеции по имени Аки. Но конунгу показалось зазорным выдать дочь за человека незнатного. Некоторое время спустя к ней посватался один из конунгов с востока, из Гардарики. Эйрик согласился выдать за него свою дочь, и она поехала с ним на восток, в Гардарики. Через некоторое время там неожиданно появился Аки. Он убил конунга, увез дочь Эйрека к себе в Швецию и женился на ней. В этом походе с Аки были еще восемь хёвдингов. Своим поступком они навлекли на себя гнев конунга Эйрека. Но поначалу тот не стал воевать с ними, потому что не хотел, чтобы в его стране гибли люди. У Аки и его жены родился сын, которого назвали Эймунд [здесь: Эмунд Злой]. Аки стал просить конунга помириться с ним и простить его за дерзость. Конунг хорошо принял это предложение»[74].

За личностью Аки здесь, несомненно, скрывается Олаф Шетконунг, похитивший Эдлу во время военного похода на Западную Двину и убивший ее мужа, удельного князя в Гардарики. Впоследствии, после того как Олафу Шетконунгу стали приписывать принадлежность к правящему дому «мунсё», называя его сыном Эрика Победоносного, вынужденно изменили и происхождение Эдлы, которую стали теперь называть знатной вендкой: не мог же Олаф Шетконунг жениться на своей сестре.

Судя по датировке событий, мужем Эдлы, удельным князем в Гардарики, мог быть только полоцкий князь Изяслав Владимирович, умерший примерно в 1001 г. В ПВЛ причина его смерти не раскрывается, зато сообщается, что у Изяслава имелось два сына: Брячислав и Всеслав. Всеслав якобы умер через два года, будучи еще ребенком, поэтому ок. 1003 г. полоцким князем был провозглашен Брячислав.

События, скрывающиеся за этими короткими скупыми строками, представляются нам гораздо более масштабными с исторической точки зрения и к тому же произошедшими в несколько ином ключе. Прежде всего, после убийства князя Изяслава, вместе с Эдлой, Олафом Шетконунгом оказались захвачены и все ее малолетние дети (родившиеся в промежутке между 995 и 1001 гг.), в том числе упомянутые Брячислав, Всеслав, а также неизвестная по имени дочь (в русских источниках имена дочерей указываются крайне редко).

По прибытии в Швецию Олаф, видимо, утверждал, что Эдлу выдали за князя из Гардарики против ее воли и сейчас они с Эдлой живут в мире и согласии. Также Олаф предъявил двух младших детей Эдлы, которых взял в дом в качестве приемных. Эдла была вынуждена помалкивать и безропотно принять уготованную ей роль – ее старший сын Брячислав (4–5 лет) не был показан публике и находился на положении заложника.

Брячислав был возвращен в Полоцк только через два года. На таком решении в первую очередь могла настаивать Эдла, поскольку Полоцкое княжество оставалось без наследника. Впрочем, это не противоречило планам Олафа, которому не нужен был в Швеции достаточно взрослый на момент похищения мальчик. Возможно также, что, отвечая в Полоцке на чей-то вопрос о втором княжеском сыне Всеволоде и его сестре, посланникам шведского короля было сказано, что они умерли.

В дохристианской и даже еще в раннехристианской Скандинавии существовали определенные правила присвоения имени. Попавшее сюда из-за пределов норманнского мира лицо мужского пола получало имя Эмунд/Анунд (или их вариации), а лицо женского пола получало имя Эстрид/Астрид (или их вариации). Иногда эти имена давались также детям в смешанных браках. Были, конечно, и исключения. Если новоприбывшие женщина или мужчина смогли отличиться в Скандинавии каким-то одним особым поступком или же несколькими заслуживающими уважение действиями, они могли быть признаны достойными местного имени (например: Сигрид – Гордая, Ингвар – Путешественник, Гуннхильд – Мать Конунгов и др.). Но такие случаи были редкостью. Поэтому известных из скандинавских источников детей Эдлы (Эмунда и Астрид), по всей видимости, следует отождествлять с похищенными детьми убитого полоцкого князя Изяслава Владимировича: вторым сыном Всеволодом и неизвестной по русским источникам дочерью.

По уверению Снорри Стурлусона, дети Эдлы воспитывались в Вестергётланде, вдали от двора, из-за плохого отношения к ним со стороны королевы Эстрид Ободритской (официальной жены Олафа Шетконунга).

«У конунга шведов Олава сына Эйрика была раньше наложница по имени Эдла, дочь ярла из Страны Вендов. Она была взята в плен на войне, и поэтому ее называли рабыней конунга. Их детьми были Эмунд, Астрид, Хольмфрид [последнее имя указано ошибочно, Хольмфрид – предположительно сестра Олафа Шетконунга]. У них [на самом деле у Олафа Шетконунга и Эстрид Ободритской] был также сын, который родился в канун дня святого Якоба, и, когда мальчика крестили, епископ дал ему имя Якоб. Шведам это имя не нравилось, и они говорили, что никогда еще у шведов не было конунга по имени Якоб. Все дети Олава конунга были хороши собой и умны. Жена конунга была высокомерна и не любила пасынков и падчериц»[75].

Скорее всего, здесь изложено лишь частное мнение Снорри Стурлусона (большей частью ошибочное) о межличностных отношениях и родственных связях в семье Олафа Шетконунга. На самом деле, задолго до этого, первая жена Олафа Шетконунга (Эстрид Ободритская, она же Сигрид Гордая) покинула Швецию, найдя себе другого мужа – датского конунга Свена Вилобородого.

Глава 8. Гуты/словены (Лука Жидята) в Киеве, Новгороде. (995–1059 гг.)

Посланцы скорым шагом

Отправились туда

И говорят варягам:

«Придите, господа!»

А. Толстой. «История государства Российского»

Лука Жидята был вторым епископом Новгородским примерно с 1036 по 1055 г. Почитается Русской православной церковью в лике святых.

Хотя большинство историков предполагают русское происхождение Луки Жидяты, необычное прозвище подтолкнуло некоторых исследователей к мнению о его еврейском происхождении (от слова «жид»), благодаря чему он даже попал в Еврейские энциклопедии. Их не смутила даже искренняя приверженность Луки к христианству. Согласно этой версии он мог быть насильно взят у евреев и крещен при князе Владимире Древлянском, а затем определен на церковную службу.

Однако, скорее всего, Лука был сыном киевского епископа, крымского гота Ждьберна (Анастаса Корсунянина), откуда и происходит его прозвище (отчество). Понятно, что выбрав для себя служение церкви, Лука просто следовал примеру своего отца. Судя по имени, мать у Луки была местная (киевлянка). Вряд ли стоит верить утверждению Жития Владимира особого состава о том, что Владимир выдал за Ижберна (Ждьберна) захваченную в плен дочь топарха Корсуни, а его самого убил: киевскому князю совсем ни к чему было осложнение переговоров с Византией при сватовстве принцессы Анны.

В 1036 г. Ярослав Хромой утвердил на новгородское княжение своего старшего сына, 14-летнего Владимира. Видимо, тогда же он и назначил сына Ждьберна, Луку Жидяту, новым епископом Новгородским, а также главным советником при еще совсем юном князе. До этого момента Новгородскою паствою временно управлял ученик Иоакима, нареченный епископ, но еще не посвященный в этот сан Ефрем.

Считается, что Лука хорошо знал греческий язык и переводил с него на русский язык церковные книги. Однако сохранилось только одно произведение, приписываемое собственно Луке Жидяте, да и то лишь в поздних списках XV–XVI в.: «Поучение архиепископа Луки к братии» или просто «Поучение к братии». Текст его считается первым собственно русским произведением духовной литературы.

Предполагается, что Лука произнес свое «Поучение к братии» при вступлении на новгородскую кафедру. В очень простых и доступных выражениях он дает здесь наставления о вере, призывает к нравственности, при этом затрагивает разные темы, по его мнению, больше всего востребованные паствой.

«Боудете смирении и кротци [и кротки], да и послужницы [послушниками] боудете, и творци [исполнителями] Божиим заповедем, в гордаго бо сердци диавол седить, и Божие слово не хощеть прилнути емоу [утвердиться в нем]. Чтите стара человека и родителя своя, не кленитеся Божьим именем, ни иною заклинаете, ни проклинаете [что-либо]. Соудите по правде, мзды не емлите [не принимайте], в лихву [в рост] денег не даите [не давайте], Бога ся боите, князя чтите»[76].

В 1045 г. в Новгороде сгорела Софийская церковь, выполненная из дуба, о 13 верхах. Новый тринадцатиглавый каменный Софийский собор был заложен в 1046 г. при участии Луки Жидяты, строился под его строгим надзором, а затем был освящен, по одним летописям – в 1050 г., по другим – в 1052 г. (что, видимо, вернее).

Лука Жидята известен тем, что именно с его подачи в русском летописании появилось знаменитое «Сказание о призвании варягов». По смерти Ингигерд (1050 г.) и после вооруженного конфликта с ладожским ярлом Рангвальдом Эйлифссоном (1051 г.) архив последнего попал в Новгород. Епископ переработал обнаруженное им среди прочих документов «Сказание» с учетом интересов новгородцев, которых он назвал потомками варягов, а в число призвавших их народов добавил кривичей. Затем текст «Сказания» вместе с двумя договорами с Византией (Игоря – ок. 945 г.; Аскольда – ок. 910 г.) Лука Жидята включил в созданный им «Новгородский свод» (~1052 г.). К сожалению, сам «Новгородский свод» не сохранился, однако, согласно исследованиям А. А. Шахматова, он был использован при составлении киевского Начального свода (~1093 г.).

В 1055 г. Лука Жидята был обвинен холопом Дудиком в неподобных речах и по решению митрополита Ефрема три года пробыл в киевской тюрьме: «В семь же лете клевета бысть на арх(ие)пис(ко)па Луку от своего холопа Дуд(и)ки, изыде из Новагорода и иде к Киеву, и осуди Митрополит Ефрем, пребыс(ть) тамо 3 лета»[77].

К сожалению, про митрополита Ефрема (1055–1061 гг.) нам известно совсем мало. Предполагается, что он был греком, однако среди членов состоявшегося в 1054 г. в Константинополе Вселенского собора Ефрем не значится. То есть поставленный на Русь в 1055 г. новым митрополитом Ефрем в 1054 г. не находился в пределах Византии. Можно предположить, что он и есть тот самый Ефрем, которого ранее Лука Жидята «подвинул» с должности епископа Новгородского и который был вынужден уехать из Новгорода в Киев. В таком случае обвинение Луки в неподобных речах – просто «маленькая месть» со стороны нового митрополита.

Если следовать официальной версии событий, спустя три года клевета на Луку открылась. Холоп Дудик якобы понес достойное наказание: ему отрезали нос и руки (?), после чего он бежал «в немцы» (?), а епископ Лука был оправдан и отпущен к своей пастве, но по пути в Новгород на реке Копысе 15 октября 1059 г. скончался[78]. Можно предполагать, что на самом деле умер Лука Жидята, все еще находясь в заключении, однако в рамках церкви было решено несколько подкорректировать печальный финал всей этой истории.

Тело Луки было привезено в Новгород и погребено возле Софийского собора. Это надолго забытое захоронение было обнаружено позднее, в 1558 г., при расширении здесь Иоакимовского придела: «Обретоша гроб шестью досками каменными соделан, на верхней же каменной дске изображение бе честнаго креста… Взыскающе же помятованием и обретоша, яко ту погребен есть епископ Лука, иже бе от крещения нашего вторый епископ великому Новуграду»[79].

Мощи святого Луки Жидяты были перенесены в Софийский собор и положены в Мартириевой паперти, где в настоящее время и обретаются.

Глава 9. Свеи/словены. (Брячислав Изяславич) в Полоцке, Киеве. (ок. 996–1001; 1003–1044 гг.)

Расцвело. Под окнами как нищий,

Рышет ветер, серый и сырой.

А на Ярославовом дворище

Колокол проснулся вечевой.

Ю. Вронский. «Новгородское вече»

Брячислав Изяславич, сын полоцкого князя Изяслава Владимировича и Эдлы Эриксдоттир, дочери шведского конунга Эрика Победоносного. Князь Полоцкий примерно с 1003 по 1021 г. и с 1024 по 1044 г., князь Киевский примерно с 1021 по 1024 г. Родился ок. 996 г., умер в 1044 г.

В 1001 г. Олаф Шетконунг (шведский король) напал на Полоцк, убил Изяслава, отца Брячислава и похитил его жену Эдлу вместе с малолетними детьми: Брячиславом (ок. 5 лет), Всеславом (примерно 3 года) и неизвестной по имени дочерью (примерно 1 год), в норманнских источниках именуемой Астрид. (см. главы книги, посвященные Изяславу Владимировичу, Олафу Шетконунгу и Эдле Эриксдотир).

В 1003 г., в возрасте примерно семи лет, Брячислав был возвращен Олафом Шетконунгом в Полоцк, где жил уже без родителей. Княжил он сначала, скорее всего, при регентстве верхушки полоцкого вече, заложив, таким образом, основы несколько своеобразного местного самоуправления. Значительное влияние вече на князей в Полоцке и в дальнейшем предполагают многие исследователи. В качестве подтверждения этого мнения обычно приводятся следующие слова полоцкого князя из Саги о Эймунде (или «Пряди об Эймунде Хрингссоне»): «Дай мне время посоветоваться с моими мужами, потому что они дают деньги, хотя я их трачу [речь шла о найме варягов]»[80].

Меч. Х в. Франкия, среднее течение Рейна, Каролингская мастерская. Собрание Полоцкого историко-культурного музея-заповедника

Около 1016 г. Брячислав женился на Ингибьёрг, сестре ярла Рузаланда Дагтрюгга (Дагстюгга). Сведения об этом браке сохранились в 3-й части «Книги о занятии земли» и «Пряди о Свади и Арноре Старушечьем Носе» из «Книги с Плоского острова». Брячислав там выступает под именем Бурислава (см. также главу, посвященную Дагстюггу и Ингибьёрг).

В 1019 г. князь Ярослав Хромой женился на шведской принцессе Ингигерд. По свадебному соглашению ярлом Ладоги с округой (Рузаландом) стал Рёнгвальд Ульфссон, а Дагстюгг, видимо, потерял свою должность либо остался местным ярлом в Алаборге. Такое развитие событий могло навести Брячислава Изяславича на решение о походе на Новгород. Будучи женатым на сестре Дагтрюгга (Дагстюгга), он имел вполне понятные претензии на власть в Рузаланде, которых теперь по прихоти Ярослава Хромого лишался. Для «восстановления справедливости» примерно в 1019 г. Брячиславом были приглашены шведские наемники во главе с Эмундом Злым.

Поход на Новгород состоялся в 1020 г. либо в 1021 г., был успешным и имел далеко идущие последствия. В противоположность этому в ПВЛ утверждается, что хотя нападение Брячислава и привело к захвату Новгорода, однако затем город был освобожден Ярославом.

«В год 6529 (1021). Пришел Брячислав, сын Изяслава, внук Владимира, на Новогород, и взял Новогород, и захватил множество новгородцев и имущество их. Пошел к Полоцку снова. И когда пришел он к реке Судомери, Ярослав, выйдя из Киева, на седьмой день нагнал его тут. И победил Ярослав Брячислава, и новгородцев возвратил в Новгород, а Брячислав бежал к Полоцку»[81].

Некоторые дополнения к приведенному тексту можно обнаружить в новгородско-софийских летописях, где сообщается о двух городах (Витебск и Усвят), якобы переданных Ярославом Брячиславу для достижения прочного мира, а также ставится под сомнение датировка событий именно 1021 г.

«В лет(о) 6528 (1020). Родися у великого князя Ярослава с(ы)нъ, нареч(е)нъ быс(ть) Владимеръ. Того ж(е) лета победи великии князь Ярославъ Брячислава. В лет(о) 6529 (1021). Поиде князь Брячиславъ. с(ы)нъ Изяславль, внукъ Володимерь. С вои ис Полотеска на Новъгородъ и взя Новъгородъ. И поимъ новгороци и имение ихъ, и весь полонъ, и скоты, и поиде къ Полотеску опять, и пришедшу ему къ судомире реце. Велики же князь Ярославъ слышавъ ту весть и совокупи воя многы ис Киева, в седмы д(е)нь постиже ту и победи Брячислава. А новогородъцы отпусти къ Новугороду полонъ // у него от(ъ) я, елико бяше новъгородъской волости. А Брячиславъ побежа къ Полътеску. И оттоле призва къ себе Брячислава и да ему два города, Въсвячь [Усвят, на р. Усвячи, притоке Западной Двины] и Видебескъ [Витебск, на Западной Двине], и рече ему: “Буди же со мною заодинъ”. И въеваше Брячиславъ с великимъ княземъ съ Ярославомъ [заодин] вся дни живота своего»[82].

По всей видимости, в новгородско-софийских летописях сохранился предшествующий летописный вариант изложения событий, хотя и он не устраняет всех противоречий. В обоих случаях ясно виден след еще более ранней правки текста. Ярослав был просто физически не в состоянии настичь Брячислава на Судомери (река в Псковской обл.) «на седьмой день», следуя из Киева, – это в принципе нереальная задача (здесь нужен как минимум месяц, а то и полтора). Подобный казус возник, видимо, при корректировке более ранней версии текста ПВЛ, которая опиралась на тот факт, что Ярослав Хромой на самом деле сидел в Новгороде, а не Киеве. Впоследствии эту версию отвергли, «отправив» князя в город на Днепре. Сделано это было для того, чтобы исключить из рассказа сообщение о бегстве Ярослава из Новгорода при его штурме полками Брячислава. Стало понятно, что позорное бегство и последующее победоносное преследование противника плохо сочетаются.

Судя по всему, потеряв Киев в 1018 г., но даже уже и после смерти Святополка (1019 г.), Ярослав все никак не решался туда вернуться. Возможно, его не хотели принимать киевляне, памятуя о том, как Ярослав сбежал после поражения от поляков на Западном Буге, бросив свою столицу на разграбление врагу, в том числе с молодой женой и сестрами.

Косвенное подтверждение новгородского местонахождения Ярослава Хромого в 1020–1021 гг. дает скандинавская Сага об Эймунде («Прядь об Эймунде Хрингссоне»). Здесь имеется описание сражения периода гражданской войны между сыновьями Владимира, при котором воины Ярослава (и сам Ярослав), а также варяги Эймунда обороняют город (название не указано) от Бурицлава конунга (здесь: Брячислава), собравшего большое войско из биармов (явная ошибка саги).

«Увидел он [Бурицлав] тогда, что все городские ворота заперты, кроме двух, но и в них войти нелегко, потому что они хорошо укреплены и там много людей. Сразу же раздался боевой клич, и городские люди были готовы к бою. Каждый из конунгов, Ярицлейв и Эймунд, был у своих городских ворот. Начался жестокий бой, и с обеих сторон пало много народу. Там, где стоял Ярицлейв конунг, был такой сильный натиск, что [враги] вошли в те ворота, которые он защищал, и конунг был тяжело ранен в ногу. Много там погибло людей, раньше чем были захвачены городские ворота. Тогда сказал Эймунд конунг: “Плохо наше дело, раз конунг наш ранен. Они убили у нас много людей и вошли в город. Делай теперь, как хочешь, Рагнар, – сказал он, – защищай эти ворота или иди вместе с нашим конунгом и помоги ему”. Рагнар отвечает: “Я останусь здесь, а ты иди к конунгу, потому что там нужен совет”»[83].

Сторонники другой версии считают, что в Саге об Эймунде («Пряди об Эймунде Хрингссоне») описывается оборона вовсе не Новгорода, а более ранняя, Киева, При этом ссылаются на Новгородскую четвертую летопись (или ее ранний вариант, Новгородскую Карамзинскую летопись и др.), где сообщается о набеге печенегов 1017 г., который якобы и следует иметь в виду в данном случае:

«Приидоша Печенези к Киеву и всекошася в Киев и одва къ вечеру победи Ярослав Печенегы, и отбегоша седьмое и до сего дни»[84].

Отметим, что уже неоднократно высказывались сомнения в достоверности данного сообщения, поскольку оно создает в летописи внутреннее противоречие. В тексте указано: «и до сего дни», хотя уже под 1019 г. говорится о новом появлении печенегов: «прииде Святополк с Печенеги в силе тяжце»[85]. То есть, предположительно имеет место перенос на 1017 г. известия о печенежском набеге 1037 г.

Впрочем, не станем гадать, было или не было нападение печенегов в 1017 г. Дело в том, что, имея крупную задолженность перед варягами, в 1017–1018 гг., Ярослав не взял с собой в Киев наемников Эймунда и Рагнара, оставив тех в Новгороде (см. главу, посвященную Эймунду и Рагнару). Следовательно, совместная оборона Ярославом, Эймундом и Рагнаром Киева (даже в случае нападения печенегов), была здесь в принципе невозможна.

Стоит напомнить, что Сага об Эймунде составлена на основе двух разных более ранних саг. Первая из них была посвящена норгу Эймунду Хрингссону, находившемуся на службе у Ярослава Хромого, вторая – свею Эмунду Злому, служившему уже Брячиславу Изяславичу. В результате, по сюжету «суммарной» саги, Эймунд сначала служит Ярославу, а спустя какое-то время переходит на службу к Брячиславу. В приведенном отрывке Эймунд еще в Новгороде у Ярослава, поэтому и сражение за город представлено в виде победы над врагом, который якобы в панике бежал. Другого не стоило и ожидать: не могла ведь сага рассказывать о поражении князя, на службе у которого находился главный герой. Однако утверждение о победе защитников города опровергают известия как русских летописей, так собственно и вторая часть Саги об Эймунде, описывающая события с другой стороны, где ясно говорится о победе Вертилава (Брячислава) над Ярицлейвом (Ярославом).

В результате военных действий Новгород был захвачен и разграблен, все самое ценное имущество вывезено, множество людей уведено в полон. В плен попала даже молодая жена Ярослава, княгиня Ингигерд, хотя самому Ярославу удалось бежать (о его пленении сага ничего не говорит). Герой первой части Саги об Эймунде, Эймунд Хрингссон, скорее всего погиб именно в этом сражении, поскольку далее в качестве главного героя фигурирует уже Эмунд Злой.

Связанные с этой историей события, а точнее, вторая за два года брошенная Ярославом на произвол судьбы молодая жена, совершенно не красили князя. Вряд ли теперь ему удалось бы подобрать себе другую хоть сколь-нибудь знатную супругу. И понятно, что информация об этом никоим образом не могла сохраниться в ПВЛ, составленной в период правления Ярослава Хромого.

Разгромное поражение и пленение Ингигерд не оставляло Ярославу возможностей для торга. И дело здесь не обошлось уступкой двух небольших городов вроде Витебска и Усвята (скорее всего, изначально принадлежавших полоцкому князю). Условия мира были гораздо жестче: отдать Правобережную Руссию вместе с Киевом, на что Ярослав был вынужден согласиться. В промежуточной версии летописания, где еще сохранялась правда о поражении Ярослава, Киев заменили на Витебск и Усвят, пытаясь таким образом несколько смягчить потери. Но впоследствии и эту версию отбросили, решив превратить поражение в победу.

Но вот как результаты войны Ярослава с Брячиславом представлены в Саге о Эймунде («Пряди об Эймунде Хрингссоне»):

«…он [Ярослав] будет держать лучшую часть Гардарики – это Хольмгард [здесь: Новгород], а Вартилав [Брячислав] – Кэнугард [Киев], другое лучшее княжество с данями и поборами; это – наполовину больше, чем у него было до сих пор. А Палтескью [Полоцк] и область, которая сюда принадлежит, получит Эймунд конунг и будет над нею конунгом, и получит все земские поборы целиком, которые сюда принадлежат»[86].

Подтверждением владения Киевом в 1021–1024 гг. служит сохранившийся княжеский знак Брячислава в киевском соборе Св. Софии, а также упоминание в источниках на территории Киева Брячиславова двора: «В год 6576 (1068)… И стали люди роптать на воеводу Коснячка; и пошли с веча на гору и пришли на двор Коснячков и, не найдя его, стали у двора Брячиславова»[87].

Эмунд Злой – это сканднавское имя Всеслава Изяславича, младшего брата Брячислава, воспитанного в Швеции (см. главу книги, посвященную Эмунду Злому). Поэтому распределение столов между ними вполне соответствовало правилам: старший Брячислав взял себе Киев, а младший, Всеслав (Эмунд Злой) – Полоцк. Только сага существенно сократила сроки последующего возврата власти над Киевом Ярославу: якобы уже через три года, по смерти Вертилафа (Брячислава). Этому утверждению противоречат русские летописи, согласно которым Брячислав умер только в 1044 г. Через три года, в 1024 г., Киев забрал себе сначала черниговский князь Мстислав Храбрый, изгнав Брячислава обратно в Полоцк, и лишь в 1036 г. по смерти Мстислава, Ярославу удалось снова завладеть городом (см. также главу, посвященную Якуну Золотая Луда).

О том, что Брячислав был вынужден уступить Киев Мстиславу Храброму в 1024 г., глухо говорится в самой ПВЛ (с искажением): «В год 6524 (1024). Когда Ярослав был в Новгороде, пришел Мстислав из Тмутаракани в Киев. И не приняли его киевляне. Он же пошел и сел на столе в Чернигове»[88].

В приведенном фрагменте имеются неточности, требующие немедленной корректировки. Прежде всего напомним, что в ПВЛ умышленно искажены родственные связи ряда князей. Мстислав Храбрый, сын Святополка, называется здесь сыном Владимира Древлянского и «отправляется» примерно в 990–1010 гг. княжить в Тмутаракань, что на самом деле до 1016 г. невозможно (см. главу, посвященную Сфенгу/Олегу Святославичу). При этом собственные сыновья Мстислава, Святослав и Всеволод, были записаны в число сыновей Ярослава Хромого и Ингигерд (см. главу, посвященную Ингигерд). Сделано все это было для того, чтобы создать видимость принадлежности к единой династической ветви правителей киевского и черниговского княжеств. Кульминацией абсурда всех этих искусственных построений является сообщение ПВЛ о том, что в 1026 г. Мстислав Храбрый якобы добровольно (?!), ради всеобщего мира (?!), уступил Киев Ярославу.

По возвращении в Полоцк (ок. 1024 г.) Брячислав правил здесь вплоть до самой своей смерти (1044 г.); никаких особых деяний за ним более в летописях не значится. Хотя историки предполагают, что за это время Брячислав несколько расширил границы Полоцкого княжества, присоединив земли между Западной Двиной и Десной, основав здесь связанный с его именем город Брячиславль (Бреслав).

Еще несколько военных компаний Брячислава в ПВЛ были приписаны Ярославу Хромому. В их число входят походы: 1038 г. – на ятвягов, 1040 г. – на литву, 1041 г. – на мазовшан.

Глава 10. Свеи/словены (Астрид Изяславна = Астрид Олафсдоттир) в Полоцке. (1000–1001 гг.)

Несрочной прелестью сияя,

И дивно повторяется восторг,

Та встреча, краткая, земная,

Что бог нам дал и тотчас вновь расторг?

И. Бунин. «Печаль ресниц»

Астрид Изяславна – дочь полоцкого князя Изяслава и Эдлы Эриксдоттир. Родилась примерно в 1000 г., умерла ок. 1065 г.

Согласно традиционной скандинавской версии Астрид родилась в Швеции у короля Олафа Шётконунга и его наложницы, захваченной в плен вендки Эдлы. Была родной сестрой Эмунда Злого (шведского короля 1050–1060 гг.) и сводной сестрой Анунда Якоба (шведского короля 1020–1050 гг.) и Ингигерд (супруги Ярослава Хромого).

Однако, скорее всего, Астрид – лишь приемная дочь Олафа Шетконунга и является неизвестной по русским источникам дочерью полоцкого князя Изяслава Владимировича и его жены Эдлы, на самом деле не вендки, а дочери шведского конунга Эрика Победоносного. Сообщение о браке конунга фюлька (удельного князя) из Гардарики и дочери Эрика Победоносного имеется в прологе Саги об Ингваре Путешественнике, представляющего собой отрывок из не сохранившейся шведской версии «Пряди об Эймунде». О том, что именно Эстрид Ободритская (она же Сигрид Гордая) была вендкой (здесь: сестрой польского короля Болеслава I Храброго, дочерью Мешко I), нам говорит как ее собственное имя, так и имя ее сына Якоба.

Около 1001 г. Олаф Шётконунг совершил удачное нападение на Полоцк, убил местного князя и похитил его жену Эдлу, а также трех малолетних детей (Брячислава, Всеволода и не известную по имени дочь), двух младших из которых сделал своими приемными детьми под именами Эмунд и Астрид.

Как нам представляется, Эдла была вынуждена безропотно принять отведенную ей роль. Ее старший сын Брячислав (4–5 лет.) не был показан на публике и находился, по сути, в положении заложника. Через два года, возможно, выполняя данное Эдле обещание, Брячислав был переправлен в Гардарики, где его провозгласили новым полоцким князем (1003 г.).

Согласно уверению Снорри Стурлусона, жена Олафа Шетконунга, Эстрид Ободритская плохо обращалась с Астрид и ее братом Эмундом, отправив их к приемным родителям. «Астрид конунгова дочь воспитывалась в Западном Гаутланде у одного достойного мужа по имени Эгиль. Она была очень хороша собой, красноречива, весела, приветлива и щедра, и, когда выросла, повсюду ездила с отцом, и все ее очень любили»[89]. Версия эта сомнительна на том простом основании, что к этому времени Эстрид Ободритская (Сигрид Гордая) рассорилась с Олафом и уже давно покинула Швецию, заключив новый брачный союз с датским конунгом Свеном Вилобородым.

В 1016 г. знатными бондами Норвегии и Швеции было решено, что обе страны должны прийти к более мирным отношениям с помощью королевского матримониального союза. Сначала норвежские послы Бьёрн Сталларе и Хьяльти Скеггессон пытались устроить брак между королем Норвегии Олавом Толстым и шведской принцессой Ингигерд. Шведский король Олаф Шётконунг дал соответствующее обещание, однако затем сам же его и нарушил, выдав дочь Ингигерд за Ярослава Хромого. В результате норвежский король Олаф Толстый был вынужден посвататься к другой дочери Олафа Шетконунга (приемной), Астрид.

«Когда приехал ярл со своими людьми, конунг его очень хорошо принял и приготовил для него роскошно убранные просторные покои. Там было много слуг и людей, которые следили за тем, чтобы всего было вдоволь на пиру. Пир шел уже несколько дней, когда конунг, ярл и конунгова дочь встретились для беседы, и было решено, что Рёгнвальд ярл обручит Астрид, дочь конунга шведов, с Олавом, конунгом Норвегии, и приданое за ней будет такое же, какое должно бы быть у Ингигерд, ее сестры, и конунг подарит Астрид такие же подарки, какие он собирался подарить Ингигерд, ее сестре. Тут пошел пир горой, и с большой пышностью сыграли свадьбу Олава конунга и Астрид, конунговой жены»[90].

Большинство источников утверждает, что брак Астрид с норвежским королем состоялся против воли ее отца (приемного), но при активном пособничестве ярла Вестергётланда, Рёнгвальда Ульфссона. Возмущенный Олаф Шётконунг собирался даже выслать Рёнгвальда из страны, но за него вступился лагман («толкователь законов») Торгнюр.

По сохранившимся описаниям Астрид нравилась людям, поскольку была приветлива, красива, и щедра. Ее единственную дочь Вульфхильду выдали замуж за Ордульфа, герцога Саксонии. По смерти мужа в 1030 г. Астрид покинула Норвегию и переселилась в Швецию. Если верить строфам скальда Сигвата, она оказала активную поддержку Магнусу Доброму, когда тот в качестве претендента на норвежский престол посетил шведскую Сигтуну.

«Ты отважился вернуться домой, и ты вполне в силах завладеть землей и подданными, конунг Магнус: я поддерживаю твою власть. Я была готова поехать в Гарды, так как у меня было поручение к тебе, о, конунг; тебе, моему сыну по крещению, было написано твоей мачехой письмо»[91].

Глава 11. Руги (Дагтрюгг, Ингибьёрг) в Алаборге, Полоцке. (1000–1060 гг.)

Ходит чаша по кругу, как солнце,

И весельем гостей одаряет,

Мед им в голову ударяет

И развязывает языки.

В. Вронский. «Злой город»

Имена Дагтрюгга (Дагстюгга) и Ингибьёрг (Ингигерд) известны нам по двум скандинавским сагам, где указаны родственные связи их героев. В качестве основной особенности отмечено, что проживали конунг Дагтрюгг (Дагстюгг) и его сестра Ингибьёрг в Рисаланде (Risaland), стране великанов. Как мы это уже неоднократно отмечали ранее, Рисаланд – это то же самое, что Рузаланд (Правобережное Поволховье).

«Жил в Свитьоде знатный херсир по имени Горм. Он женился на Торе, дочери упсальского конунга Эйрика. Их сына звали Торгильс. Он женился на Элине, дочери конунга с востока, из Гардов, Бурислава и Ингигерд, сестры конунга великанов Дагтрюгга»[92].

Включенное в «Книгу о занятии земли» сообщение о браке между Буриславом, конунгом в Гардах (Брячиславом Изяславичем, князем Полоцким), и Ингигерд (Ингибьёрг), сестрой конунга великанов. Также упоминается их дочеь Элина (Хелена). Это достаточно хорошо согласуется с аналогичным сообщением «Пряди о Свади и Арноре Старушечьем Носе», которая сохранилась в составе рукописи «Книга с Плоского острова», хотя имена здесь чуть-чуть другие.

«Матерью Херфинна, сына Эйрика, была Хелена, дочь Бурислава, конунга с востока, из Гардов. Мать Хелены была Ингибьёрг сестра Дагстюгга, могущественного человека»[93].

Конунг Бурислав в указанных сагах, очевидно, то же самое, что Бурицлейв, упоминаемый в «Пряди об Эймунде и Саге об Ингваре Путешественнике». Возможно, именно поэтому в «Книге о занятии земли» имя Ингибьёрг заменено на более знакомое для слушателей Ингигерд. Нет также сомнения, что Дагтрюгг в «Книге о занятии земли» и Дагстюгг в «Пряди о Свади и Арноре Старушечьем Носе» – один и тот же человек. В одном случае Дагстюгг/Дагтрюгг назван конунгом, в другом – могущественным человеком. Исходя из политической ситуации в регионе, мы считаем его ярлом Рузаланда.

В 1019 г. князь Ярослав Хромой женился на шведской принцессе Ингигерд. Прибывший вместе с ней ярл Вестергётланда (Южная Швеция) Рёнгвальд Ульфссон по свадебному соглашению получил в управление (от имени Ингигерд) Ладогу с округой, под которой подразумевается Рузаланд. В результате Дагстюгг/Дагтрюгг лишился своей должности и перешел в разряд просто богатых людей либо остался ярлом в Алаборге.

Погиб Дагтрюгг/Дагстюгг, скорее всего, в 1051 г., во время вооруженного конфликта с новгородцами, выступив на стороне ладожского ярла Рангвальда Эйлифссона. Предположительно, сыном Дагтрюгга/Дагстюгга был Стенкиль. Который впоследствии стал ярлом Алаборга и женился на дочери Эмунда Злого (Всеслава Изяславича).

Глава 12. Норги (Торвальд Путешественник и Стефнир Торгильссон) в Полоцке. (1000–1001 гг.)

Их двое шло ночной порою

В глухом, дремучем сосняке,

Как будто с бою или к бою,

В нагрудниках, с мечом в руке.

К. Павлова. «Ночлег Витикинда»

Исландцы Торвальд Кодранссон (Путешественник) и Стефнир Торгильссон известны как христианские миссионеры конца X – начала XI в., которые в ходе своего путешествия в Иерусалим в 1000–1001 гг. посетили Гардарики (Полоцк).

Сообщения о Торвальде и Стефнире имеются в «Саге о крещении», отдельной «Пряди о Торвальде Путешественнике» (пространная редакция), «Пряди о Торвальде Путешественнике» из Большой саги об Олаве Трюггвасоне (краткая редакция), «Пряди о Стевнире, сыне Торгильса» из «Книги с Плоского острова».

Вообще говоря, довольно сложно восстанавливать исходные события по сагам, имеющим в своей основе религиозный подтекст. Очень может статься, что все эти рассказы о миссионерской деятельности Торвальда Путешественника и Стефнира Торгильссона – на самом деле выдумка. Но, поскольку других источников сведений у нас нет, будем придерживаться той позиции, что они были по крайней мере христианами.

«Прядь о Стевнире, сыне Торгильса» не особенно интересна, можно даже сказать, скучна. Судя по всему, она была создана позже «Пряди о Торвальде Путешественнике», просто как попытка описать деятельность товарища Торвальда. Здесь рассказывается, что во время прибытия Олафа Трюггвассона в Норвегию в 985 г. Стевнир сопровождал конунга и по его поручению отправился проповедовать христианство в Исландии (985–986 гг.). Миссия не имела особого успеха, после чего Стефнир вернулся обратно в Норвегию. Несколько необычным выглядит лишь финал этой истории. Оставшись без своего товарища Торвальда во время путешествия в Иерусалим ок. 1001 г., Стефнир пришел в Данмарк, где был убит по приказу ярла Сигвальди за сочиненную против него Стефниром хулительную вису: «Не назову, / но намекну: / загнут вниз / нос негодяя – / он конунга Свейна / сманил из страны / и Трюггви сына / обманул»[94].

Заметим, что Стефнир никогда не был скальдом. На протяжении всей пряди он демонстрировал исключительно здравый смысл в рассуждениях и сухой рационализм в поступках. Здесь же он вдруг ни с того ни с сего взялся за сочинительство вис, да еще пытается уязвить ими ярла. Логичнее предположить, что такой конец Стефниру был придуман автором пряди Йоном Тордарсоном, поскольку он ничего не знал о настоящей кончине своего героя.

Согласно «Пряди о Торвальде Путешественнике» Торвальд Кодранссон сначала служил наемником в дружине Свена Вилобородого, а затем пытался проповедовать христианство вместе с саксонским епископом Фридреком. Однако из-за своей склонности к убийству идейных оппонентов был вынужден бежать из Исландии. После этого он путешествовал по миру, объехав множество стран, в том числе побывал в Византии. При этом Торвальду вовсе не обязательно было ехать через Гардарики, он мог попасть в Средиземное море, например, следуя через Гибралтар.

«Он объездил все Гриккьярики и приехал в Миклагард [Константинополь]. Император принял его с большими почестями и одарил достойными дарами в знак своей дружбы, ибо велика была милость Бога к Торвальду, и слава о нем распространялась в народе, куда бы он ни пришел. Его прославляли как бедные люди, так и могущественные и почитали его столпом и опорой праведной веры, и сам кесарь Миклагарда и все его хёвдинги почитали Торвальда как прекрасного проповедника и глашатая Господа нашего Иисуса Христа, и не меньше их все епископы и аббаты по всему Грикланду [Византии] и Сюрланду [Сирии]. Более же всего он прославил себя на Восточном пути, с тех пор как послан был туда кесарем и сделан патриархом и владыкой над всеми конунгами в Руцланде [Рузаланде] и во всей Гардарики»[95].

Миссионерская деятельность саксонского епископа Фридрека в Исландии (981–985 гг.) вполне достоверна. Упоминания об этом есть в «Саге о гренландцах», «Книге об исландцах», «Книге о взятии земли», «Саге о крещении», «Саге о Греттире». Дважды упоминается Фридрек в «Исландских анналах: под 981 г. (приезд в страну) и под 985 г. (отъезд из страны).

В «Пряди о Торвальде Путешественнике» рассказ о Фридреке напоминает сказку, поскольку в делах ему постоянно сопутствуют чудеса. Соучастия в этих событиях Торвальда ничем не подтверждаются и, скорее всего, были ему приписаны позднее. Справедливым выглядит лишь утверждение, что Торвальд бежал из Исландии, опасаясь преследования за убийство, в связи с чем был вынужден скитаться по миру. Служба Торвальда наемником в дружине Свена Вилобородого (еще до приезда Фридрека в Исландию) выглядит недостоверно. Сомнения в этом неоднократно высказывались и ранее[96].

Гораздо большую вероятность может иметь предположение, что в середине 980-х годов Торвальд оказался наемником в стране вендов (Северная Польша), так как в краткой редакции пряди помещен его диалог с Олафом Воронья Кость. Их встреча могла произойти приблизительно в 988–991 г., поскольку считается, что, пробыв здесь три года, Олаф Воронья Кость (Оли Гардский) покинул Польшу и отплыл в Англию. Возможно, Торвальд оказался среди последователей будущего норвежского короля.

В сентябре 1000 г. Олаф Воронья Кость погиб в сражении у Свольдера. После перехода Норвегии под власть датской короны Торвальд и Стефнир могли почувствовать себя здесь неуютно и решили покинуть страну.

Идея встречи Торвальда с византийским императором и якобы назначение его патриархом и владыкой над всей Гардарики фантастична сама по себе. Стараясь расхвалить Торвальда, автор пряди, монах Гуннлауг Лейвссон, в этом месте явно перестарался.

«Торвальд Кодранссон (Путешественник) и Стефнир Торгильссон встретились после исчезновения конунга Олафа Воронья Кость. Они вместе странствовали по свету и (достигли) до самого Йорсалахейма (Иерусалима), а оттуда до Маклагарда (Константинополя) и также до Кэнугарда (Киева), что на восток вдоль Непра (Днепра). Торвальд умер в Руции (Руссии) недалеко от Палтескьи (Полоцка)»[97].

Согласно «Саге о крещении» Торвальд и Стефнир решили посетить святые места в Иерусалиме в год принятия христианства в Исландии в качестве официальной религии (1000 г.), выбрав самый короткий путь «из варяг в греки»: через Западную Двину и Днепр. Сообщается, что на обратном пути (ок. 1001 г.) недалеко от Палтескьи (Полоцка) Торвальд умер.

На основании помещенных в «Сагу о крещении» стихов Бранда Путешественника многие пытались отыскать точное место могилы Торвальда.

«Там он погребен на одной горе у церкви Иоанна Крестителя, и они называют его святым. Так говорит Бранд Путешественник: “Пришел я туда, / где Торвальду, / сыну Кодрана, / Христос дарует покой. / Там он похоронен / на высокой горе, / вверх по Дравну [Drafn; в “Пряди о Торвальде Путешественнике” – Дрёвн, Dröfn] / подле церкви Иоанна”»[98].

Скальда Бранда Путешественника не знает более ни один источник. Также впоследствии выяснилось, что данное стихотворение написано не скальдом, о чем говорят его облегченная форма, отсутствие кеннингов, простой размер вис и пр. Настоящим создателем стихотворения, по всей видимости, был сам автор «Саги о крещении» Стурла Тордарссон, надеявшийся использовать его как аргумент, подтверждающий правдивость всего рассказа. Однако именно поэтому слишком доверять указанию данного стихотворения не стоит.

В пространной редакции отдельной «Пряди о Торвальде Путешественнике» утверждается, что Торвальд основал в Гардарики монастырь при церкви Иоанна Крестителя, где и закончил свой век. Впрочем, подобное сообщение имеет характер литературного штампа, поскольку довольно часто повторяется в житиях христианских святителей. В краткой редакции «Пряди о Торвальде Путешественнике» из «Книги с Плоского острова» основание им монастыря никак не связывается с Руссией.

Миссионерская деятельность Торвальда Путешественника и Стефнира Торгильссона была рассмотрена здесь на основании предложенной нам в скандинавских (т. н. епископских) сагах версии. Однако вполне возможна и другая, более прозаическая жизнь Торвальда и Стефнира, в которой они никакой миссионерской деятельностью никогда не занимались.

Торвальд Кодранссон мог быть простым наемником в Польше, где познакомился с Оли Гардским (Олафом Воронья Кость), а после завершения здесь активных боевых действий (конец 980-х – начало 990-х гг.) вернулся в Норвегию. Позднее (995 г.) он присоединился к сторонникам Олафа Воронья Кость и участвовал в его войне против ярла Хакона. О товарище Торвальда, Стефнире Торгильссоне, сохранилось еще меньше сведений. По всей видимости, он также какое-то время входил в число приближенных Олафа Воронья Кость (995–1000 гг.).

По смерти своего покровителя в битве у Свольдера (1000 г.) оба покинули Норвегию и отправились в Гардарики, точнее – в Полоцкое княжество, предположительно на службу к князю Изяславу Владимировичу. Здесь Торвальд и погиб в 1001 г., во время нападения на город Олафа Шетконунга.

Глава 13. Свеи/гёты (Олаф Шётконунг) в Полоцке (ок. 1001 г.)

Вся содрогается земля

От грохота шагов.

Людская кровь поит поля —

И нет ей берегов.

Уильям Блейк. «Король Гвин»

Олаф Шётконунг считается первым правителем Швеции (995–1022 гг.), о котором известно из достоверных источников. И первым конунгом, которого добровольно приняли гёты (Южная Швеция). Родился ок. 980 г. или ранее, умер примерно в 1022 г.

Став конунгом, Олаф Шётконунг активно поддерживал христианство и даже начал чеканить в Сигтуне первую в Швеции серебряную монету с христианской символикой. За свою деятельность по распространению христианства Олаф был причислен к лику святых в римско-католической церкви.

Традиционно считается, что Олаф был сыном Эрика Победоносного и Сигрид Гордой (см. «Каталог шведских королей» XIV в.)[99]. Однако информация эта недостоверная и достаточно легко проверяемая.

Согласно Адаму Бременскому, «Эрик [Победоносный], король шведов, заключил союз с могущественным королем Польши Болеславом [Болеславом I Храбрым]. Болеслав отдал за Эрика свою дочь или сестру»[100]. Но Болеслав занял польский престол только в 992 г., а Олаф Шетконунг родился ок. 980 г. (или чуть ранее). Таким образом, Олаф Шетконунг в принципе не мог быть сыном Сигрид Гордой, мало того, он и Сигрид (род. ок. 970 г.) принадлежали почти что к одному поколению.

После смерти конунга Эрика Победоносного (995 г.) его вдова (ок. 25 лет) стала довольно-таки привлекательной невестой с хорошим приданым (шведской короной). Женихи к Сигрид (сестре польского короля Болеслава I Храброго, дочери Мешко I) съехались не только со всей Швеции (Харальд Гренске и др.), но даже из-за границы (в том числе некий Виссавальд из Гардарики). По традиционной версии считается, что всех их Сигрид сожгла в бане (996 г.).

«Конунгов поместили вместе с их дружинами в доме, хотя и большом, но старом. В соответствии с этим было и все убранство дома. Вечером не было недостатка в напитке, настолько хмельном, что все были мертвецки пьяны, и стражи как внутри, так и снаружи дома, заснули. И вот Сигрид велела расправиться со всеми ними огнем и мечом. Дом и все, кто в нем был, сгорели, а те, кому удалось из него выбраться, были убиты. Сигрид сказала, что так она хочет отучить мелких конунгов от того, чтобы приезжать из других стран свататься к ней»[101].

Согласно специальным исследованиям, тем самым Виссавальдом из Гардарики мог быть только Всеволод Владимирович, князь Владимир-Волынский, ум. до 1008 г.[102] Но Всеволод по русским источникам (недостаточно точным) родился где-то ок. 983/984 г., следовательно, в 996 г. ему было только 11–12 лет и ни о каком сватовстве еще не могло быть и речи. С другой стороны, Всеволод был, скорее всего, сыном князя Владимира от первой древлянской жены. В таком случае он должен был быть по рождению старше Вышеслава (= Святослава), родившегося ок. 977 г., княжившего в Новогороде и переведенного из Новгорода на освободившийся старший стол (под которым его отец понимал Владимир-Волынский) после смерти Всеволода. В таком случае в 996 г. Всеволоду должно было быть не менее 19 лет.

Нет сомнений в том, что в бане женихи были сожжены по приказуе вовсе не Сигрид Гордой, а Олафа Шетконунга. С женской точки зрения, это вообще глупое действие: чем больше потенциальных женихов, тем лучше. Олаф таким нетривиальным способом устранил соперников и взял Сигрид в жены, став новым шведским королем. На этом этапе в скандинавских источниках Сигрид Гордая фигурирует под именем Эстрид Ободритская. В традиционном изложении событий второй брак Сигрид Гордой вообще пропускается. После Эрика Победоносного она якобы сразу вышла за Свена Вилобородого.

В сагах сохранились отрывочные известия о некоем конфликте, возникшем между Олафом Шетконунгом и Сигрид.

«Но тут Олаф конунг сказал, что Сигрид должны принять крещение и правую веру. Они отвечает так: “Я не намерена отказываться от веры, которая у меня была раньше и у моих родичей до меня. Но я не буду возражать против того, чтобы ты верил в того бога, который тебе нравится”. (…) И ударил [Олаф] ее по лицу перчаткой, которую держал в руке. Затем он встал, и она тоже. Сигрид сказала: “Это может привести к твоей смерти”. Так они и расстались»[103].

Согласно саге ссора произошла между Сигрид и ее потенциальным женихом Олафом Воронья Кость. Однако, скорее всего, для красоты сюжета здесь была произведена умышленная подмена Олафа шведского на Олафа норвежского, с тем чтобы последующая смерть Олафа норвежского в битве у Свольдера могла быть объяснена свершившейся местью Сигрид.

В любом случае брак Сигрид Гордой и Олафа Шетконунга продлился недолго. Бросив своего маленького сына Анунда Якоба, оскорбленная Сигрид навсегда покинула Швецию, заключив брачный союз с датским конунгом Свеном Вилобородым. В сагах жену Свена Вилобородого так и называют: Сигрид Гордая, а вот в собственно датских источниках она именуется либо дочерью вендского короля Бурислава (Болеслава I Храброго), либо Гунхильдой (здесь она путается с матерью Свена Вилобородого).

Подтверждением именно такого развития событий служит инициированный впоследствии церковью развод датского короля Свена Эстрисена (внука Свена Вилобородого и дочери Бурислава/Сигрид Гордой) и Гюды, дочери шведского короля Анунда Якоба (т. е. внучки Олафа Шетконунга и Эстрид Ободритской/Сигрид Гордой), которые с точки зрения христианской морали были слишком близкими родственниками (троюродные брат и сестра).

Детьми Олафа Шетконунга и Эстрид Ободритской считаются Анунд Якоб (шведский король в 1020–1050 гг.) и Ингигерд (позднее супруга Ярослава Хромого). Кроме того, во время военного набега Олаф захватил в плен и сделал наложницей дочь вендского вождя Эдлу, от которой имел сына Эмунда (позднее, в 1050–1060 гг. – шведский король) и дочь Астрид (позднее – супруга норвежского короля Олафа Толстого).

Эти утверждения можно принять только с учетом определенной корректировки. Вендкой (полячкой, Сев. Польша) можно считать как раз Эстрид Ободритскую (она же Сигрид Гордая), причем ее сыном был только Анунд Якоб. Дочерью Олафа Шетконунга и шведки Эдлы была Ингигерд, тогда как Эмунд и Астрид – его приемные дети.

Настоящая версия событий, связанных с Эдлой, раскрывается перед нами в прологе Саги об Ингваре Путешественнике, куда была включен фрагмент не сохранившейся шведской версии «Пряди об Эймунде». Выше мы его уже приводили.

«У конунга Эйрика [Победоносного] тоже была дочь, имя которой неизвестно. К ней посватался хёвдинг из Швеции по имени Аки. Но конунгу показалось зазорным выдать дочь за человека незнатного. Некоторое время спустя к ней посватался один из конунгов с востока, из Гардарики. Эйрик согласился выдать за него свою дочь, и она поехала с ним на восток, в Гардарики. Через некоторое время там неожиданно появился Аки. Он убил конунга, увез дочь Эйрика к себе в Швецию и женился на ней. (…) У Аки и его жены родился сын, которого назвали Эмунд [здесь: Эмунд Злой]»[104].

Легко заметить, что события здесь предметно совпадают с тем эпизодом из жизни Олафа Шётконунга, когда он отправляется в поход и захватывает дочь вендского вождя Эдлу. Только Олафа заменяет хёвдинг Аки, а касательно происхождения Эдлы сообщается, что она на самом деле вовсе не вендка, а дочь конунга Эрика Победоносного. Подтверждением принадлежности приведенного эпизода саги реальным событиям в правящем доме служит увязка их с сыном Эдлы, Эмундом (впоследствии королем Эмундом Злым), героем второй части «Пряди об Эймунде». Некоторое несоответствие обнаруживается только в том, что согласно саге Эрик Победоносный очень сердится на Аки за дерзкий поступок, но почему-то так и не решается наказать его за самоуправство. Объяснить такое поведение можно, только лишь вспомнив дату смерти Эрика Победоносного (995 г.). На самом деле на момент захвата хёвдингом принцессы Эдлы (ок. 1001 г.), старый конунг уже умер.

Возможно, Олаф действительно сватался к дочери Эрика Победоносного, но получил отказ, мотивированный его недостаточной знатностью, после чего Эдлу (дочь конунга) выдали замуж за другого – удельного князя из Гардарики (предположительно Изяслава Владимировича, князя Полоцкого).

Когда Эрик Победоносный умер, Олаф сначала взял в жены его вдову (Сигрид Гордую), предъявив права на шведский престол. Для этого ему, предположительно, пришлось сжечь в бане всех остальных потенциальных женихов Сигрид – деяние, которое саги приписали ей самой.

Надо заметить, что Олаф Шетконунг стал впоследствии в Швеции олицетворением идеального средневекового короля и даже неким символом единства страны (свеев и гётов). Возможно, именно поэтому Олафу и решили несколько подправить биографию, сделав его сыном Эрика Победоносного, т. е. якобы выходцем из правящего дома Мунсё. При этом все противоречащие данной версии свидетельства постарались уничтожить. Должен был быть ликвидирован и рассмотренный нами отрывок из пролога «Саги об Ингваре Путешественнике», если бы только кто-то в свое время не поменял имена нескольких действующих лиц, сохранив, однако, основу фрагмента, рассказывающего о настоящих событиях.

После развода с Сигрид трон под Олафом Шетконунгом, как говорится, закачался. Возможно, многие отказались ему повиноваться, мотивируя это недостаточной обоснованностью прав Олафа на власть над страной. Все это в конце концов вынудило Олафа предпринять стремительный рейд на Западную Двину, где он убил полоцкого князя Изяслава и захватил в плен его жену Эдлу вместе с малолетними детьми. Вернувшись на родину, Олаф Шётконунг сделал Эдлу своей женой, а ее младших детей Эмунда и Астрид, внуков Эрика Победоносного, взял в дом в качестве приемных. Благодаря этому действию Олаф Шетконунг вернул себе прежний статус и пресек сомнения в своем конунгстве.

На основании русских источников (ПВЛ) нападение Олафа на Полоцк может быть датировано примерно 1001 г., хотя о причинах смерти юного князя Изяслава (ок. 22 г.) здесь ничего не сообщается.

По своему духу Олаф Шётконунг не был воинственным человеком, предпочитая состязания реальным военным походам. Отмеченный набег на Полоцк – редкое исключение. Известно, например, что, узнав о такой особенности характера короля Олафа, балтские племена куршей и пруссов перестали выплачивать ему дань.

Прозвище Олафа – Шётконунг – в сагах объясняется происхождением от слова skaut (подол, край одежды): «Их сына звали Олавом, он был провозглашен конунгом в Швеции после конунга Эйрика. Он был тогда ребенком, и шведы носили его за собой; поэтому его прозвали Конунгом в Пеленках [Скаутконунгом: букв. Конунгом в Подоле], а позднее – Олафом Шведским»[105].

Драккар на рисунке художника XIX в.

О. Далин пытался несколько подправить это разъяснение и дал перевод прозвища Олафа как Утробный король: «ему уже в утробе матери приписан был титул королевский»[106].

Однако и это объяснение не было признано удовлетворительным, а исследователи предложили еще несколько альтернативных версий. Согласно одной из них прозвище происходит от древнешведского слова skatt (дань, подать), с различными вариантами вкладываемого сюда смысла. Другое возможное объяснение прозвища связывается со словом sköte (колено) и происходит от древней церемонии вставания на колени (scotting), сопутствующей юридическому переходу права собственности на землю, по сути – овладения земельным участком. Наконец, четвертая версия предполагает, что Шётконунг есть диалектальная вариация прозвища Гётконунг, которую он получил за свое этническое происхождение и лояльность к гётам.

Именно последнее предположение кажется наиболее справедливым. Мать Олафа Шетконунга, скорее всего, происходила из гётов.

В «Саге об Эймунде» («Пряди об Эймунде Хрингссоне»), сообщается, что «Рёнгвальд Ульвссон был ярлом над Альдейгьюборгом; они с Ингигерд княгиней были детьми сестер»[107]. Принять это утверждение за истину в чистом виде невозможно. Рёнгвальд был старше Ингигерд на одно поколение. Можно полагать, что здесь имеет место небольшое искажение исходного варианта саги: детьми сестер были не Ингигерд и Рёнгвальд Ульвссон, а Олаф Шетконунг (отец Ингигерд) и Рёнгвальд Ульвссон (гёт по происхождению).

Последние годы своей жизни Олаф провел в Гёталанде. По одной версии, проводя политику распространения христианства, он потерпел неудачу в Свеаланде, был вынужден покинуть Сигтуну и править Швецией, находясь в Гёталанде. По другой версии Олаф Шётконунг бежал из Сигтуны в Гёталанд только под самый конец жизни, в 1020 г.

Глава 14. Норги (Бьёрн Арнгейрссон) в Новгороде (1008–1011 гг.)

Лебедей ледянящую глыбу [=море]

Резал я на наклонном челне,

Ибо смладу смышленая дева

Прикипела любовью ко мне.

(Сага о людях с Песчаного Берега)

Бьёрн Арнгейрссон – главный персонаж «Саги о Бьёрне, герое из Хитардаля», одной из так называемых родовых саг, которые вызывают к себе намного больше доверия по сравнению с «сагами о древних временах» или «королевскими сагами». К сожалению, та часть «Саги о Бьёрне, герое из Хитардаля», где события происходят за пределами Исландии, несколько выпадает из контекста и больше похожа как раз на «сагу о древних временах».

Основным сюжетным мотивом саги является распря между Бьёрном, сыном Арнгейра, и Тордом, сыном Кольбейна. Все началось из-за девушки Оддню, которая достается в жены Торду. Впрочем, Бьёрн отчасти и сам в этом виноват. Оставив невесту, обещавшую ждать его три года, он отправляется из Исландии в путешествие на восток. В Норвегии Бьёрн встретил другого скальда, Торда, который использовал эту встречу, для того чтобы принести невесте Бьёрна ложное известие о смерти ее жениха, а затем самому на ней жениться. Позднее причиной взаимной неприязни скальдов становятся поносные стихи, которые Бьёрн и Торд сочиняют друг на друга. В конце концов прямая стычка межу ними привела к тому, что Торд убил Бьёрна.

В саге сообщается, что в ходе своего путешествия на восток Бьёрн побывал в Гардарики у «Вальдимара конунга», то есть у князя Владимира Древлянского.

«Говорят, что, когда Бьёрн был в Гардарики у Вальдимара конунга, случилось, что в страну ту пришла неодолимая рать, и был во главе ее витязь тот, который звался Кальдимар [имя выдуманное], рослый и сильный, близкий родич конунга, величайший воин, умелый в борьбе и очень смелый; и говорили про них, что они имеют одинаковое право на княжество, Вальдимар конунг и витязь; тот потому не получил того княжества, что был моложе, а потому он занимался набегами, чтобы добыть себе славу, и не было другого воина, такого же знаменитого, как он, в то время в восточных землях. И когда Вальдимар конунг узнал об этом, послал он людей с предложением мира к родичу своему, и просил он его прийти с миром и взять половину княжества. Но витязь тот сказал, что княжество то должен иметь один он, а если конунг не хочет этого, то предложил он ему поединок или же сражаться им со всей своей ратью. Вальдимару конунгу показалось и то, и другое нехорошо, и он очень не хотел губить свою рать, и сказал, что не привык к поединкам, и спросил свою дружину, что лучше сделать. А мужи советовали ему собрать рать и биться. И вскоре собралось там множество народа, и двинулся Вальдимар конунг навстречу витязю тому. После того предложил конунг дать человека для единоборства, и витязь тот согласился с тем условием, что он возьмет то княжество, если одолеет того человека, а если витязь тот падет, то конунг будет владеть своим княжеством, как раньше. Тогда конунг стал спрашивать своих людей, пойдут ли они на поединок, но им не хотелось, потому что каждый считал, что пойдет на верную смерть, если должен будет бороться с тем витязем. А конунг тот обещал свою дружбу и другие почести, если кто-нибудь решится на это, но никто не решался. Бьёрн сказал: “Вижу я, что все ведут себя, как менее всего подобает мужам, когда господин их в беде. Я же потому уехал из своей страны, что хотел поискать себе славы. Здесь у нас два выбора: мужественно добывать победу, хотя на это мало похоже, при том, с кем надо бороться, или же погибнуть, как подобает смелым мужам, и это лучше, чем жить со стыдом и не сметь добыть славы своему конунгу, и я собираюсь бороться с Кальдимаром”. Конунг поблагодарил Бьёрна; были тогда прочтены законы поединка. У витязя того был меч тот, который звался Меринг, лучшая из драгоценностей. Бились они сильно и жестоко, и кончилось у них тем, что витязь тот пал перед Бьёрном, а Бьёрн был ранен почти что насмерть. Получил Бьёрн за то великую славу и почет от конунга. Был поставлен шатер над Бьёрном, потому что его нельзя было увезти, а конунг вернулся домой в свое княжество. Бьёрн и его товарищи были тогда в шатре том, и когда начали заживать его раны. (…) После того Бьёрна отвезли домой к конунгу с большим почетом. Конунг отдал ему все боевое снаряжение, которое было у того витязя, и с этим вместе – меч тот Меринг; а поэтому Бьёрна с тех пор звали героем»[108].

В ПВЛ имеется очень близкое по содержанию описание поединка, который произошел между печенежским богатырем и киевским юношей. Имя юноши здесь не сообщается, а более поздний Никоновский летописный свод называет его Яном Усмошвецом.

«В год 6501 (993). Пошел Владимир на хорватов. Когда же возвратился он с хорватской войны, пришли печенеги по той стороне Днепра от Сулы. Владимир же выступил против них и встретил их на Трубеже у броды, где ныне Переяславль. И стал Владимир на этой стороне, а печенеги на той, и не решались наши перейти на ту сторону, ни те на эту. И подъехал князь печенежский к реке, вызвал Владимира и сказал ему: “Выпусти ты своего мужа, а я своего – пусть борются. Если твой муж бросит моего на землю, то не будем воевать три года и разойдемся; если же наш муж бросит вашего оземь, то будем разорять вас три года”. Владимир же вернувшись в свой стан, разослал глашатаев объявлять: “Нет ли такого мужа, который бы поборолся с печенегом?” И не сыскалось нигде. На следующее утро приехали печенеги и привели своего мужа, а у наших не оказалось. И стал тужить Владимир, посылая по всему войску своему, и пришел к князю один старый муж и сказал ему: “Князь! Есть у меня один сын меньшой дома; я вышел с четырьмя, а он остался. С самого детства никто еще не бросил его оземь. Однажды я бранил его, а он мял кожу, так он рассердился на меня и разодрал кожу руками”. Услышав об этом, князь обрадовался и тут же послал за ним, привели его к князю и поведал ему князь все. Тот отвечал: “Князь! Не знаю, могу ли я с ним схватиться, но испытайте меня: нет ли крупного и сильного вола?” И нашли могучего вола. И приказал он разъярить вола; возложили на него раскаленное железо и пустили вола. И побежал вол мимо него, и схватил его рукою за бок и вырвал кожу с мясом, сколько схватила рука. И сказал ему Владимир: “Можешь с ним бороться”. На следующее утро пришли печенеги и стали вызывать: “Где же муж? Вот наш готов!” Владимир повелел в ту же ночь облечься в доспехи. Печенеги выпустили своего мужа: был же он огромен и страшен. И выступил муж Владимира, и увидел его печенег и посмеялся, ибо был он среднего роста. И разместили место между обоими войсками и пустили их друг против друга. И схватились они, и удавил муж печенежина руками до смерти. И бросил его оземь. И кликнули русские, и побежали печенеги, и гнались за ними русские, избивая их, и прогнали. Владимир же обрадовался и заложил город у брода того и назвал его Переяславлем, ибо перенял славу отрок. И сделал его Владимир великим мужем, и отца его тоже. И возвратился Владимир в Киев с победою и со славой великою»[109].

По хронологии саги Бьёрн отправился с купцами в Гардарики в 1008 г.[110] На службе у Вальдимара он пробыл три зимы, причем нападение Кальдимара произошла за год до его возвращения на родину и может быть датировано примерно 1010 г. Ближайшее по времени реальное историческое вторжение врагов на Правобережную Руссию произошло лишь в 1013 г. (со стороны польского короля Болеслава I) и известно только по одному источнику – «Хронике» Титмара Мерзебургского. Ни о каком поединке здесь не сообщается, да и вероятность его, на наш взгляд, довольно невелика.

Скорее всего, Бьёрн Арнгейрссон действительно служил у князя Владимира, но не принимал участия ни в каких крупных сражениях. Эпизод вооруженного противостояния с родственником Владимира – Кальдимаром – может являться отражением в саге борьбы за власть над Киевом в 980–990-е годы Владимира Святославича и его брата Ярополка (воевода которого Варяжко – прототип Кальдимара). Идея поединка была заимствована им из событий 993 г., которые к Бьёрну на самом деле не имеют никакого отношения.

Наслушавшись в Гардарики рассказов о поединке двух богатырей, по прибытии на родину Бьёрн отбросил в сторону излишнюю скромность и начал приписывать этот подвиг себе. В реальности, однако, Бьёрн оказался довольно посредственным воином. Он не только не был способен победить могучего противника, но не смог одолеть даже отбившего у него невесту ненавистного соседа.

Глава 15. Даны/словены (Эстрид Свенсдоттир = Маргарита) в Киеве (1017–1018 гг.)

И ни наград не ждут, ни наказанья,

И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же неровного дыханья.

В. Высоцкий. «Баллада о любви»

Эстрид Свенсдоттир (Маргарита) – датская принцесса, дочь Свена Вилобородого и Сигрид Гордой, сестра Кнуда Великого, мать датского короля Свена II Эстридсена. Родилась ок. 997 г.

Для матери Эстрид, по сагам Сигрид Гордой (сестры польского короля Болеслава I Храброго, дочери Мешко I), это был уже третий брак (обычно указывают лишь два). Первым ее мужем (примерно до 995 г.) был Эрик Победоносный[111]; вторым – предположительно, Олаф Шетконунг (995–996 г.), в шведских источниках Сигрид именуют Эстрид Ободритской; третьим мужем (примерно с 996 г.) был Свен Вилобородый[112]. В датских источниках Сигрид – дочь вендского князя Бурицлава или Гунхильд из Вендена, но последнее, видимо, ошибка, поскольку она таким образом она путается с Гунхильдой, матерью Свена Вилобородого.

В «Саге об Олафе Трюгвассоне» по «Кругу земному» Снорри Стурлусон попытался сделать из Сигрид Гордой шведку, назвав ее дочерью Скагула Тосте. Но это лишь его собственные домыслы, Снорри довольно часто пытался подправить родословные скандинавских правителей, убирая из них иноземных предков. В настоящий момент эта версия считается недостоверной.

Королева Маргарет-Эстрид. Фреска XVI века в соборе Роскилле

Появление в нашей книге Эстрид вызвано тем обстоятельством, что, согласно схолии к книге Адама Бременского, она была выдана за русского князя. «Кнуд отдал свою сестру Эстрид замуж за короля Руссии (filio regis de Ruzzia; здесь: Правобережная Руссия)»[113].

Впрочем, Адам Бременский говорит о трех браках Эстрид (Маргариты): с королем Руссии; с графом (герцогом) Нормандии Ричардом II; с английским графом (ярлом) Вольфом (Ульфом/Ульвом).

«Кнут овладел королевством Этельреда и его супругой по имени Эмма, которая была сестрой Ричарда, графа Нормандии. Во имя союза король данов отдал в жены этому Ричарду свою сестру Маргариту (Эстрид). Затем, когда граф прогнал ее, Кнут отдал Маргариту (Эстрид) в жены Вольфу, герцогу Англии, а сестру этого Вольфа выдал замуж за другого герцога – Годвина, хитроумно рассчитывая с помощью этих браков сделать англов и норманнов более верными данам, и не обманулся в этом. А граф Ричард, спасаясь от гнева Кнута, отправился в Иерусалим и там умер, оставив в Нормандии сына Роберта, чьим сыном является Вильгельм, которого франки называют “Бастардом”. Вольф имел от сестры короля Кнута сыновей – ярла Бьорна и короля Свена, а Годвин от сестры герцога Вольфа – Свена, Тости и Гарольда»[114].

Адам Бременский несколько ошибся. Совершал паломничество в Иерусалим и умер в дороге не Ричард II, а его сын Роберт. Брак с Эстрид именно Роберта, а не Ричарда II находит подтверждение в другом источнике, у Рауля Глабера. «Роберт был женат на сестре Канута, короля англов, но она сделалась ему до того ненавистна, что он удалил ее»[115].

Согласно «Роскилльской хронике», «Деяниям архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского и «Деяниям данов» Саксона Грамматика брак с графом Вольфом был заключен после брака с герцогом Нормандии. Однако отсутствие в Руссии в 1025–1028 гг. реального кандидата в женихи для 25-летней Эстрид не оставляет возможности на третий брак с русским князем после смерти Ульфа[116]. Таким образом, бракосочетание с русским королем должно было быть для Эстрид самым первым.

Исследователями высказывались разные мнения относительно личности русского князя, женившегося на Эстрид, в том числе перебрали всех сыновей Владимира Древлянского. Нам ближе та точка зрения, согласно которой Эстрид была первой женой Ярослава Хромого. Делая такое предположение, А. Ю. Карпов ссылается на «Историю Норвегии» (XII в.), где «супруга Ярецлафа из Русции» именуется Маргарет. Хотя текст повествования явно относится к Ингигерд, возможно смешение в источнике двух разных сообщений[117].

Впрочем, выбор здесь на самом деле небольшой. Ярослав стал правителем Правобережной Руссии («королем Руссии») в 1016 г., прочие сыновья Владимира не подходят на том простом основании, что в западных источниках были бы удостоены лишь титула герцогов.

Косвенным подтверждением заключения брака между князем Ярославом Хромым и датской принцессой Эстрид может служить упоминание Титмаром Мерзебургским множества данов в Киеве в 1018 г.:

«В том большом городе [Киеве], который является столицей этого королевства, имеется более 400 церквей и восемь рынков, а народу – неведомое количество; благодаря силе беглых рабов, стекавшихся сюда отовсюду, и, особенно, благодаря стремительным данам [Dani], он, как вся та провинция, противостоял до сих пор причинявшим ему немалый ущерб печенегам и побеждал прочих»[118].

Свадьба между Эстрид и Ярославом Хромым состоялась предположительно в 1017 (1018) г. ПВЛ искажает дату рождения Ярослава, стараясь сделать его старше Святополка и тем самым обосновать права на киевский престол. На самом деле Ярославу на тот момент было около 28 лет, Эстрид – около 20 лет.

Семейная жизнь супругов продлилась совсем недолго. Согласно сообщению все того же Титмара Мерзебургского, первая жена Ярослава была захвачена Болеславом I Храбрым в 1018 г. во время совместного со Святополком похода на Киев вместе с мачехой и сестрами. Позднее Болеслав пытался выменять у Ярослава пленниц на собственную дочь, однако по неизвестным причинам обмен не состоялся.

«Гордый этим успехом, Болеслав послал к Ярославу архиепископа названного престола, чтобы он просил того вернуть ему его дочь и обещал отдать [Ярославу] его жену вместе с мачехой и сестрами»[119].

Скорее всего, после того как выяснилось, что одна из пленниц – датская принцесса, Болеслав не стал удерживать Эстрид на территории Польши, и она была отпущена с сопровождающими на родину. Вернувшуюся сестру Кнуд Великий выдал сперва за герцога Нормандии Роберта, сына Ричарда II. Идею брака могла подсказать Кнуду его вторая жена, Эмма, сестра Ричарда II. Однако через некоторое время брак расстроился, поскольку Роберт прогнал свою молодую жену. Нам данное известие не кажется необычным, и искать здесь какую-то политическую подоплеку не нужно. По всей видимости, Эстрид была захвачена в плен в Киеве, уже будучи беременной своим старшим сыном Свеном. Как только данный факт открылся, «погулявшая» жена была с позором возвращена мужем в родительский дом.

Учитывая вскрывшиеся обстоятельства, подобрать хорошую партию для Эстрид оказалось уже не таким простым делом. Кнуд Великий был вынужден выдать сестру за собственного вассала, ярла Ульфа (графа Вольфа). Предполагается, что свадьба Эстрид Датской и Ульфа Торгильссона состоялась в 1019 г.[120] или в пределах 1019 (1020) г.[121]

Известно, что у Эстрид Датской было три сына: Свен II Эстридсен, будущий датский король; Бьёрн, ярл в Англии; Осбьёрн, ярл в Дании. Как мы теперь понимаем, старший Свен II Эстридсен на самом деле был сыном не Ульфа, а Ярослава Хромого.

Впоследствии Ульф стал одним из зачинщиков датской смуты. В 1026 г. Кнуд оставил его датским наместником при малолетнем сыне Хардакнуде, а сам уехал в Англию. Воспользовавшись моментом, Ульф убедил знатных датчан провозгласить шестилетнего Хардекнуда датским королем, ссылаясь на поддельную грамоту самого Кнуда.

Самостоятельное правление Хардекнуда продолжалось совсем недолго. В 1027 г. на Данию напал шведско-норвежский флот. Не сумев отбить нападение, даны были вынуждены запросить помощи у Кнуда Великого. Прибывший во главе большого флота Кнуд потребовал у Хардекнуда отказаться от королевского титула. Следуя совету матери, мальчик подчинился и поехал для примирения с отцом:

«Когда они встретились, Хёрдакнут упал к ногам своего отца и положил ему на колени печать, которая давала ему право на звание конунга. Кнуд конунг взял Хёрдакнута за руку и усадил его на почетное место, где тот и прежде сидел»[122].

Перед угрозой шведско-норвежского нашествия 1027 г. Кнуд предпочел отложить выяснение отношений с зятем на потом. Однако осенью датско-английский флот разбил противника, после чего последовала трагическая развязка: «Накануне мессы Микьяля Кнуд конунг с большой свитой поскакал в Хронскельду. Ульф ярл, его зять, устроил там для него пир. Угощение было на славу, и ярл был очень весел, но конунг молчал и был чем-то недоволен»[123]. Стараясь развлечь короля, Ульф предложил Кнуду сыграть в шахматы, но во время игры они поссорились. На следующее утро по приказу короля Ульф был убит гвардейцем прямо во время молебна в Троицкой церкви (позднее – собор Роксилле).

После смерти Ульфа Эстрид получила от брата в качестве компенсации значительные земельные владения. Предполагается, что именно она отстроила в Дании первую каменную церковь (собор Роксилле). После того как ее старший сын стал королем Дании Свеном II Эстридсеном (1047 г.), им был пожалован Эстрид особый почетный титул «королева» (а не королева-мать), то есть формально она стала его соправительницей.

Дата смерти Эстрид точно не установлена, однако известно, что на ее похоронах службу вел епископ Вильгельм, занимавший этот пост в 1057–1073 гг.

Глава 16. Даны/словены. (Свен Эстридсен/Ярославич) в Киеве (1018 г.)

Уж скальды пиршество готовят на холмах.

Зри: дубы в пламени, в сосудах мед сверкает,

И вестник радости отцам провозглашает

Победы на морях.

К. Батюшков. «На развалинах замка в Швеции»

Свен Эстридсен – король Дании (1047–1076 гг.), старший сын Эстрид (Маргариты) Датской, родоначальник династии Эстридсенов. Родился в 1019 г., умер в 1076 г.

В датской историографии данного периода Свен Эстридсен считается принадлежащим по матери к датской династии Горма, а по отцу – к шведской династии Мунсё. Однако последнее утверждение довольно сомнительно. Судя по всему, на самом деле Свен Эстридсен был сыном князя Правобережной Руссии Ярослава Хромого.

Впрочем, сын киевского князя никогда не гулял ни по улицам русских городов, ни по русским полям, ни по лесам, да и вообще никогда их не видел, поскольку путешествовал по Гардарики всего один раз, находясь во чреве матери. В то же время история его появления на свет настолько примечательна, что требует обязательного включения Свена в настоящую книгу.

Адам Бременский говорит о трех браках датской принцессы Эстрид (Маргариты): с королем Руссии; с графом Нормандии Ричардом II (которого он путает с его сыном, герцогом Робертом); с английским графом Вольфом (Ульфом/Ульвом)[124].

По одной из версий, первым мужем Эстрид был Ярослав Хромой, правитель Правобережной Руссии с 1016–1017 гг. Современные историки считают данную версию (как и другие) лишенной досточной доказательной базы, хотя и не отрицают ее возможность: «Нельзя полностью исключать возможность брака с Маргарет самого князя Ярослава»[125]. При сопоставлении дат, однако, выясняется, что это вообще единственно возможный вариант для схемы с тремя мужьями у Эстрид Датской (см. главу, посвященную Эстрид Свенсдоттир).

В детстве Свен воспитывался в Англии при дворе Кнуда Великого. Утверждается, что находился он здесь якобы в качестве заложника, в целях обеспечения лояльности своего датского наместника. Однако держать в заложниках сына собственной сестры – по меньшей мере странное решение. С другой стороны, принимая приведенную гипотезу о рождении Свена до брака с Ульфом, ничего необычного в такой ситуации нет. Ярл просто не захотел заниматься воспитанием чужого ребенка.

В 1026 г. ярл Ульф, напомним, подбил знатных людей в Данни провозгласить на тинге шестилетнего Хардакнуда (сына Кнуда от второй жены Эммы) датским королём, ссылаясь на поддельную грамоту самого Кнуда.

«После этого ярл показал послание Кнуда конунга, которое подтверждало все то, что сказал ярл. Многие знатные люди поддержали ярла, и они убедили народ признать Хёрдакнута конунгом на этом же тинге, что и было сделано. Зачинщицей всего этого была Эмма, жена Кнуда конунга. Это она велела написать грамоту и скрепить ее печатью. Эту печать она тайком взяла у конунга. Сам конунг ничего обо всем этом не знал»[126].

После подхода флота Кнуда Великого к берегам Дании Свен Эстридсен принимал участие в переговорах, имеющих целью примирить стороны.

«Ульф ярл послал к Кнуду конунгу своего сына Свена. Свен был племянником Кнуда конунга. Он просил пощады и мира для своего отца [приемного] и предложил остаться у конунга заложником ярла. Хёрдакнут и Свен были ровесниками. Кнуд конунг велел передать ярлу, чтобы тот собрал войско и корабли и отправился к нему, а потом они уже договорятся о мире. Ярл так и сделал»[127].

После устранения угрозы шведского-норвежского вторжения 1027 г. Ульф, как один из главных зачинщиков смуты, по приказу короля был казнен. Свен отправился в Швецию, где провел более 13 лет на службе у короля Анунда Якоба (своего дяди). Когда Кнуд умер, Свен вернулся в Данию. В 1039 г. он был назначен датским наместником, в то время как король Хардекнуд правил в Англии.

По смерти бездетного Хардекнуда (1042 г.) датская корона досталась его сводному брату по матери, норвежскому королю Магнусу I. В 1047 г. Магнус умер и Свен был наконец провозглашен датским королем. Однако Харальд Суровый (новый норвежский король, дядя Магнуса I) не согласился с этим и развязал войну. Семнадцать лет Свен боролся за независимость Дании. За это время он проиграл множество сражений, однако Харальду никак не удавалось надолго удержать власть над данами. Наконец в 1064 году Харальд Суровый сам отказался от своих притязаний, признав Свена законным королем.

Во время правления Свен обычно именовался не по отцу (Ульфссоном), а по матери, Эстридсеном, якобы в связи с бо́льшей знатностью своей матери Эстрид Датской. Но, скорее всего, данное прозвище связано с тем, что в ближайшем окружении короля знали о том, что Свен – не родной, а лишь приемный сын ярла Ульфа.

Как наследник Кнуда, Свен Эстридсен/Ярославич считал, что имеет права на английскую корону. В 1069 г., узнав, что в Англии неспокойно, Свен послал флот на помощь Эдгару Этлингу в борьбе с Вильгельмом I Завоевателем (кстати говоря, потомком Рюрика). В следующем, 1070 г. Свен Эстридсен сам прибыл в Англию. В Кенте и Восточной Англии нападение отбили, а вот под Йорком ему удалось одержать крупную победу, овладев городом. Однако, увлекшись захватом пленников и сбором трофеев, даны упустили военную инициативу. Вильгельм I сумел перестроить оборону, а затем уже сам перешел в наступление. Столкнувшись с готовой к бою армией противника, Свен предпочел получить большой выкуп и вернуться обратно в Данию.

Свен Эстридсен считался достаточно образованным человеком. Известный хронист Адам Бременский был хорошо им принят и использовал ответы Свена в своем труде «Деяния архиепископов Гамбургской церкви». Вместе с тем Свен обратился к папе Григорию VII с просьбой вывести Данию из-под юрисдикции гамбургско-бременского архиепископа, выделив в отдельную митрополию.

Свен был дважды или трижды женат и имел множество детей (не менее 19). Первая жена Гунхильд была дочерью норвежского ярла Свена Хаконссона и умерла в 1060 г. Позднее Свен женился на Гюде, дочери шведского короля Анунда Якоба. Из-за близкого родства ему пришлось с ней развестись (Свен и Гюда – потомки Сигрид Гордой от разных мужей.

Пятеро сыновей Свена Эстридсена стали впоследствии королями Дании (Харальд III; Кнуд IV; Олуф I; Эрик I; Нильс). Умер Свен II Эстридсен в 1076 г., похоронен в соборе Роскилле.

Глава 17. Норги (Аксель и двое Тордов) в Новгороде (1015–1019 гг.)

Сверкает ирпеньская гладь,

Туманится ширь полевая,

Скрывается хищная рать,

В туманную даль убегая.

В. Вронский. «Белгородские колодцы»

Аксель и двое Тордов – участники междоусобной войны в Гардах на стороне Ярослава Хромого, под руководством Эймунда Хрингссона. Сведенья о них сохранилось в «Пряди об Эймунде» (или «Саге об Эймунде»), входящей в состав «Отдельной саги об Олафе Святом» из «Книги с Плоского острова», в эпизоде, связанном с покушением на конунга Бурицлава.

Несмотря на то что Аксель и двое Тордов упоминаются только здесь, сомнений в их существовании у нас практически нет. Автор саги очень аккуратен с именами и кроме Акселя и Тордов называет только очень хорошо известных личностей: Эймунда Хрингссона, Рагнара Агнарссона, Гарда Кетиля, Рёнгвальда Ульфссона, исландца Бьёрна. Вряд ли все перечисленные – непосредственные участники убийства, наиболее вероятно, что к нему причастны как раз Аксель и оба Торда.

Под именем конунга Бурицлава в «Пряди об Эймунде» сливаются в одного персонажа три разных реальных прототипа: князь Борис, князь Святополк Ярополкович (Святополк Окаянный) и помогавший последнему в возвращении на киевский престол польский тесть, Болеслав Храбрый. К концу междоусобицы 1015–1019 гг. князь Борис уже умер, а Болеслав вернулся в Польшу, поэтому покушение, видимо, было совершено на Святополка.

Русские источники явно не знают причины и места смерти Святополка, а сам рассказ об этом выглядит маловразумительным:

«В год 6527 (1019)… К вечеру одолел Ярослав, а Святополк бежал. И когда бежал, напал на него бес, и расслабили все члены его, и не мог он сидеть на коне, и несли его на носилках. И бежавшие вместе с ним принесли его к Берестью. Он же говорил: “Бегите со мною, гонятся за нами”. Отроки же его посылали посмотреть: “Гонится ли кто за ними?” И не было никого, кто бы гнался за ними, и бежали дальше с ним. Он же лежал немощен и, привставая говорил: “Вот уже гонятся, ой гонятся, бегите”. Не мог он вытерпеть на одном месте и пробежал в пустынное место между Польшей и Чехией, и там в муках окончил свою жизнь»[128].

Согласно «Пряди об Эймунде», покушение на конунга Бурицлава (здесь: князя Святополка) было произведено при помощи военной хитрости. Заранее осмотрев все вокруг и прикинув самое удобное место, где мог бы расположиться походный лагерь противника, Эймунд и его люди согнули поблизости и закрепили в таком виде молодое дерево, а сами спрятались. Выбор оказался очень удачным: вражеское войско остановилось на ночлег возле леса, а Святополк отдал приказание поставить свою палатку именно там, где и предполагали варяги.

«Однажды рано утром Эймунд позвал к себе Рагнара, родича своего, десять других мужей, велел оседлать коней, и выехали они из города двенадцать вместе, и больше ничего с ними не было. Все другие остались. Бьёрн звался исландец, который поехал с ними, и Гарда-Кетиль, и муж, который звался Аксель, и двое Тордов. Эймунд и его товарищи взяли с собой еще одного коня и на нем везли свое боевое снаряжение и припасы. Выехали они, снарядившись как купцы, и не знали люди, что значит эта поездка и какую они задумали хитрость. Они въехали в лес и ехали весь тот день, пока не стала близка ночь. Тогда они выехали из лесу и подъехали к большому дубу; кругом было прекрасное поле и широкое открытое место. Тогда сказал Эймунд конунг: “Здесь мы остановимся. Я узнал, что здесь будет ночлег у Бурицлава конунга [здесь: Святополка] и будут поставлены на ночь шатры”. Они обошли вокруг дерева и пошли по просеке и обдумывали, где лучшее место для шатра. Тогда сказал Эймунд конунг: “Здесь Бурицлав конунг (т. е. Святополк), поставит свой стан. Мне говорили, что он всегда становится поближе к лесу, когда можно, чтобы там скрыться, если понадобится”. Эймунд конунг взял веревку или канат и велел им выйти на просеку возле того дерева, и сказал, чтобы кто-нибудь влез на ветки и прикрепил к ним веревку, и так было сделано. После этого они нагнули дерево так, что ветви опустились до земли, и так согнули дерево до самого корня. Тогда сказал Эймунд конунг: “Теперь, по-моему, хорошо, и нам это будет очень кстати”. После того они натянули веревку и закрепили концы. А когда эта работа была кончена, была уже середина вечера. Тут слышат они, что идет войско конунга, и уходят в лес к своим коням. Видят они большое войско и прекрасную повозку; за нею идет много людей, а впереди несут знамя. Они повернули к лесу и [пошли] по просеке туда, где было лучшее место для шатра, как догадался Эймунд конунг. Там они ставят шатер, и вся рать также возле леса. Уже совсем стемнело. Шатер у конунга был роскошный и хорошо устроен: было в нем четыре части и высокий шест сверху, а на нем – золотой шар с флюгером. Они видели из лесу все, что делалось в стане, и держались тихо»[129].

Ночью варяги (Эймунд, Аксель, Торды и др.) разделились: шестеро остались в лесу сторожить коней и быть готовыми мчаться во весь опор, а другие шестеро подкрались к лагерю Святополка. Один конец веревки, заканчивающийся петлей, они с помощью копья набросили на верхушку княжеской палатки и затянули, а второй конец привязали к согнутому дереву, крепление которого перерубили. Резко распрямившийся ствол сорвал палатку, варяги набросились на спящих людей и всех перекололи мечами.

Согласно «Пряди об Эймунде Хрингссоне» варяги якобы не только убили конунга Бурицлава (Святополка), но и отрубили ему голову, которую принесли показать сводному брату, конунгу Ярицлейву (Ярославу Хромому), последний при ее виде смутился и покраснел. Однако этот эпизод выглядит уже сомнительным, поскольку встречается и в других сагах. В качестве примера можно назвать «Сагу о Харальде Суровом Правителе», входящую в состав «Круга земного», где Хакон Иварссон демонстрирует отрубленную голову Асмунда его дяде, конунгу Свейну, который также краснеет.

Если мы принимаем предлагаемую в саге версию смерти Святополка, то тогда под подозрение попадает достоверность заключительного сражения между войсками Святополка Окаянного и Ярослава Хромого в 1019 г. Впрочем, сомнения имеются и без этого. Дело в том, что при его описании в ПВЛ нет совсем никакой конкретики, а есть лишь общие места и литературные штампы, используемые летописцами для батальных сцен. Изложение при этом наполнено избыточным символизмом: войска трижды сходятся и расходятся, а на стороне Ярослава в битве принимают участие небесные ангелы. Поражение Святополка представлено как «кара господня», постигшая его за убийство законного наследника престола Бориса Владимировича (с точки зрения летописца, отразившего, видимо, точку зрения митрополита-грека). Место сражения определено на реке Альте, там же, где ранее был убит князь Борис. Днем сражения названа пятница (1019 г.), видимо, имелось в виду, что случилось оно день в день с убийством князя Бориса 25 июля 1015 г.[130]

Сегодня окончание междоусобицы между Ярославом и Святополком видится уже несколько по-другому. В 1019 г. Святополк вел на Ярослава войско печенегов, однако в связи с успешным покушением сражение на Альте, скорее всего, не состоялась. Потеряв русского князя, обещавшего хорошо с ними расплатиться, печенеги просто свернули свои походные палатки и ушли в степи.

Глава 18. Норги (Меховой Бьёрн) в Новгороде (1015–1031 гг.)

Когда тебя замучил враг

И с треском лопнуло терпенье,

Ты сделай самый главный шаг —

Ты вспомни раковины пенье…

В. Крапивин, «На абордаж»

Меховой Бьёрн, или Бьёрн Шкура, – неоднократно упоминаемый в скандинавских сагах персонаж начала XI в., в реальности существования которого не может быть никаких сомнений.

Скорее всего, Бьёрн попал в Восточную Европу в качестве наемника примерно в 1015 г., поскольку его имя упоминается среди подчиненных Эймунда Хрингссона в «Пряди об Эймунде Хрингссоне», входящей в состав «Отдельной саги об Олаве Святом» из «Книги с Плоского острова». В том числе Бьёрн считается участником покушения на брата Ярицлейва (Ярослава Хромого), русского конунга Бурислава (здесь: Святополка Окаянного).

Финнур Йоунссон предполагал, что названный в «Пряди об Эймунде Хрингссоне» исландец Бьёрн – это Бьёрн Арнгейрссон из «Саги о Бьёрне, герое из долины Хит»[131]. Однако это утверждение неверно, поскольку Бьёрн Арнгейрссон служил не Ярославу Хромому, а Владимиру Древлянскому («Вальдамару конунгу»), к тому же примерное время его жизни – 989–1024 гг., а в Гардарики он был в юности, по внутренней хронологии саги – в 1008–1011 гг.

После окончания княжеских междоусобиц в Руссии, примерно в 1019 г., Бьёрн занялся торговлей пушниной и в этом деле очень даже преуспел. В исландской «Книге о занятии земли» содержится пояснение происхождения его прозвища: «Бьёрн, который прозывался Меховой Бьёрн (Skinna-Björn), так как он был хольмгардсфари (купец, часто бывавший в Хольмгарде)»[132]. В другом варианте книги отмечается преимущество Бьёрна перед купцами, предлагавшими аналогичный товар: «Он часто ездил по Восточному пути. И у него были лучшие шкуры на продажу, чем у большинства других купцов»[133]. Судя по последней характеристике, Бьёрн брал меха вовсе не в Хольмгарде у перекупщиков, а отправлялся на Верхнюю Волгу или даже в Биармию (Дальнюю), где мог найти товар лучшего качества, чем на новгородском рынке.

После смерти в 1030 г. норвежского конунга Олафа Толстого в битве при Стикластадире для норвежских купцов в Гардарики наступили не лучшие времена: Ярослав Хромой запретил торговать здесь всем норвежцам. Не желая сидеть дома без дела, Бьёрн решает рискнуть и все-таки отправляется на корабле в Хольмгард. Согласно «Пряди о Карле Несчастном», входящей в «Сагу о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи», там он едва не подвергся нападению местных жителей.

«Так они и решают, и плывут с ним, пока не приходят в Аустррики; и встают там у большого торгового города, и хотели они купить себе всего необходимого. Но как только местные жители узнали, что они норвежцы, то они не только не захотели им ничего продавать, но дело шло к бою, и хотели жители напасть на них»[134].

Из беды Бьёрна выручил Карл, по «Пряди о Карле Несчастном» якобы его брат, однако, скорее всего, выходец с о. Готланд, бывший в то время главой торгового представительства гутов в Новгороде. Случай довольно типовой: исландцы часто изменяли происхождение героев саг, превращая в норгов самых разных скандинавов (данов, гутов, свеев, ругов, гётов).

После этого происшествия (ок. 1031 г.) Бьёрн завершил свои торговые дела и переехал в Исландию, где прожил остаток своих дней. Именно Меховой Бьёрн считается человеком, принесшим в Исландию историю, ставшую основой для «Пряди об Эймунде Хрингссоне».

«А когда ему надоели торговые поездки, он отправился в Исландию, где занял Средний Фьорд и Долину Льняных Полей. Его сыном был Скегги-Средний-Фьорд»[135].

Глава 19. Норги (Эймунд Хрингссон и Рагнар Агнарссон) в Новгороде, Киеве. (1015–1021 гг.)

Хороших знаю хуже я:

У них, должно быть, крылья.

С плохими даже дружен я:

Они хотят оружия,

Оружия, оружия, насилья!

В. Высоцкий. «Баллада об оружии»

Эймунд Хрингссон – сын Хринга Дагссона, малого норвежского конунга в провинции Оппланн, потомок короля Харальда Косматого (Прекрасноволосого). Считается побратимом Олафа Толстого. Родился в начале 990-х годов, умер предположительно в 1021 г.

Рагнар Агнарссон – сын Агнара Рагнарссона, также потомок короля Харальда Косматого. Являлся троюродным дядей для Эймунда Хрингссона. Родился около 990 г., умер предположительно в 1021 г.

Эймунд и Рагнар – главные персонажи «Саги об Эймунде» (или «Пряди об Эймунде Хрингссоне»), входящей в состав «Книги с Плоского острова». После того как Олаф Толстый стал прибирать власть в Норвегии в свои руки, ликвидируя всех малых конунгов, Эймунд Хрингссон и Рагнар Агнарссон вместе со своими людьми решили уехать в Гарды (Гардарики) и наняться на службу к Ярицлейву конунгу (Ярославу Хромому), одному из сыновей Вальдамара конунга (Владимира Древлянского), как раз к этому времени умершему. В Гардах намечался конфликт между наследниками, и наемники были весьма востребованы.

Согласно саге Эймунд был поставлен Ярославом старшим над варягами либо даже воеводой всего войска. Рагнар в ходе повествования представлен как друг, советник и неизменный соратник Эймунда во всех делах. Судьбы Эймунда и Рагнара в Восточной Европе во многом схожи, потому сведены в настоящей книге в одну главу.

«Эймунд и его спутники не останавливаются в пути, пока не прибыли на восток в Хольмгард к Ярицлейву конунгу. Идут они в первый раз к конунгу после того, как Рагнар попросил. Ярицлейв конунг был в свойстве с Олафом, конунгом свеев. Он был женат на дочери его, Ингигерд. И когда узнает об их прибытии в страну, он присылает мужей к ним с поручением дать им мир в стране и позвать их к конунгу на хороший пир. Они охотно соглашаются»[136].

По договору найма варяги должны были жить у Ярослава на иждивении, а кроме того получать в месяц по 1 эйриру серебра (1,5 эйрира рулевому судна). Договор был заключен на 12 месяцев и продлевался по мере необходимости. Впрочем, оплата могла быть произведена не только деньгами, но также мехами бобров, соболей и пр. Эйрир в XI в. в Скандинавии равнялся 1/8 марки, то есть составлял 27 г серебра (1 марка = 216 г серебра), что примерно соответствует 1/2 северорусской гривны, содержащей 51 г серебра.

Сага является важным дополнением к русским источникам по гражданской войне 1015–1021 гг., когда борьба велась в первую очередь за обладание Киевом. Кроме потомков князя Владимира Древлянского, одним из главных претендентов на власть оказался Святополк Окаянный, сын Ярополка Святославича. В период правления Владимира он находился в Турове, по сути, на положении заложника, а в 1013 г. по приказу киевского князя вообще был схвачен и посаженный в поруб. Поводом для этого могло послужить решение Святополка переправить своего сына Мстислава из Турова в Чернигов к Ярополку, дабы не упустить в перспективе черниговский стол. Сопровождавший Мстислава в его путешествии католический священник Рейнберн (наверняка крестивший при этом жителей Чернигова, формально – Левобережную Руссию), также был схвачен и брошен в тюрьму, где и умер. Эпизод с заточением Святополка и Рейнберна отмечен только в иностранных источниках[137] и отсутствует в ПВЛ, где не мог сохраниться в принципе, учитывая противостояние католической и православной конфессий.

Согласно «Саге об Эймунде» («Пряди об Эймунде Хрингссоне») на момент прибытия Эймунда и Рагнара в Гарды Ярицлейв держал Хольмгард (Новгород), его брат Бурицлейв (Борис?!) – Кэнугард (Киев), а другой брат, Вертилав (Брячислав, на самом деле племянник) – Палтескью (Полоцк). Таким образом, прибыли норги в Новгород в самом начале противостояния (1015 г.). В тексте саги имеется и иное утверждение, о том, что Ярослав на тот момент уже был женат на Ингигерд (т. е. в 1018 г.), но скорее всего это просто ошибка. В приведенном раскладе княжеских столов не указан Чернигов, главный город Левобережной Руссии. Впрочем, на первых порах борьба за власть развернулась только лишь на тех землях, где в 1015 г. правили потомки Владимира Древлянского.

В русских источниках Борис не считается киевским князем, а только лишь кандидатом на эту должность, призванным Владимиром незадолго до смерти из Ростова. Однако известно, что в 1014 г. Ярослав отказался давать отцу урок (подать) от Новгорода (2000 гривен), а также послал за варягами, по сути подняв мятеж. Поводом к этому могла служить как раз намечающаяся передача Владимиром власти одному из своих младших сыновей. Таким образом, сага отражает реальное положение дел, когда на киевском столе сидел именно Борис (князь или по крайней мере соправитель Владимира).

По смерти Владимира Древлянского в 1015 г. в развитие событий вмешались непредвиденные обстоятельства. Борис на тот момент в Киеве отсутствовал, отправившись в поход на печенегов. Взбунтовавшиеся киевляне освободили Святополка из темницы и объявили своим новым князем. Согласно лествичному праву именно Святополк, сын Ярополка и внук Святослава Великого, являлся законным правителем всех русских земель.

Взяв власть в Киеве в свои руки, Святополк (Окаянный) начал планомерно расправляться с сыновьями Владимира Древлянского. В течение короткого времени по его приказу были убиты трое из них: Борис, Глеб и Святослав. Следующим в чреде жертв должен был стать как раз Ярослав Хромой, и если бы не наемники во главе с Эймундом Хрингссоном и Рагнаром Агнарссоном, скорее всего, именно так бы и произошло.

На первых порах Ярослав вел себя довольно нерешительно. В то же время варяги, нанятые им загодя и обреченные на бездействие в Новгороде, стали творить насилие над местными жителями (вторая половина 1015 – первая половина 1016 гг.). Оскорбившиеся и собравшиеся в ночь новгородцы перебили всех варягов на Парамоновом дворе, а затем отправили переговорщиков к князю. Но Ярослав сразу занял сторону варягов, жестко расправившись с недовольными. Вскоре, однако, из Киева пришло письмо от сестры Ярослава, Предславы, сообщавшей о захвате власти в городе Святополком и смерти братьев. Ярослав был вынужден покаяться новгородцам, выплатил убитым большую виру и попросил поддержать его в борьбе за киевский престол.

«В Новегороде же тогда Ярославъ кормяше Варягъ много, бояся рати; и начаша Варязи насилие деяти на мужатых женахъ. Ркоша новгородци: “Сего насилия не можем смотрити”; и собрашася в нощь, исекоша Варягы на Паромоне дворе; а князю Ярославу в ту нощь сущу на Ракоме. И се слышавъ, князь Ярославъ разгневася на гражданы, и собра вои славны тысячу, и, обольстивъ ихъ, исече, иже бяху Варягы ти исекле; а друзии бежаша изъ града. И в ту же нощь ис Кыева сестра Ярославля Предслава присла к нему весть, рекши: “Отець ти умерлъ, а братья ти избиена”. И се слышавъ, Ярославъ заутра собра новгородцевъ избыток, и сътвори вече на поле, и рече к ним: “Любимая моя и честная дружина, юже вы исекохъ вчера въ безумии моемъ, не топерво ми ихъ златом окупитье”. И тако рче имъ: “Братье, отець мои Володимиръ умерлъ есть, а Святополкъ княжить в Киеве; хощу на него поити; потягните по мне”. И реша ему новгородци: “А мы княже, по тобе идемъ”. И собра вои 4000: Варягъ бяшеть тысяща, а новгородцов 3000; и поиде на нь»[138].

Летопись слишком упрощает ситуацию. Новгородцы не сразу пошли на примирение с князем, и даже выплата виры здесь не помогла. Ими, видимо, было затребовано, ни много ни мало, подписание специальной грамоты – Русской Правды (или Правды Ярослава), ограничивающей княжеский судебный произвол и регламентирующей систему правовых, социальных и экономических отношений в государстве.

Не остался внакладе и новгородский воевода Добрыня, обговоривший дополнительно, что в случае удачного исхода предприятия, новгородское княжение отойдет его сыну Илье Добрыничу (моравская династия, в крещении Константин/Коснятин). Сообщение об этом имеется в Новгородской первой летописи младшего извода, хотя и в сильно искаженном виде в связи с последущим редактированием со стороны летописцев:

«А се князи великого Новагорода: “…По нем брат его Ярославъ, и володяше землею. И идя [к] Киеву, и посади в Новегороде Коснятина Добрынича. И родися у Ярослава [здесь: Добрыни] сынъ Илья, и посади в Новегороде, и умре. И потомъ разгневася Ярославъ на Коснятина, и заточи и; а сына своего Володимира посади в Новегороде”»[139].

Обратим внимание, что если читать текст так, как это нам предлагается в летописи, то слова «и умре» относились бы к Ярославу, который на тот момент, конечно же, и не думал умирать. Поэтому имя Ярослава здесь должно быть заменено на Добрыню, отца Ильи/Константина. От исходного сообщения о правлении в Новгороде Ильи Добрынича здесь осталась лишь одна фраза, которая явно не к месту и которая в оригинале должна была звучать так: «И родися у Добрыни сынъ Илья, и посади в Новегороде, и умре (ок. 1016 г.)». То, что Илья и Константин (крестное имя) – это один и то же человек, видно по построению текста. О Коснятине (Константине) рассказывается как бы в продолжение событий, связанных с Ильей.

Сражение близ Любеча 1016 г. было Ярославом с блеском выиграно. Не совсем понятно только, что здесь оказалось решающим фактором победы: неудачное расположение войска Святополка или большой отряд наемников в войске Ярослава.

«В год 6524 (1016). Пришел Ярослав на Святополка, и стали по обе стороны Днепра, и не решались ни эти на тех напасть, ни те на этих, и стояли так три месяца друг против друга. И стал воевода Святополка, разъезжая по берегу, укорять новгородцев, говоря: “Что пришли с хромым этим, вы, плотники? Поставим вас хоромы нам ставить!” Слыша это, сказали новгородцы Ярославу: “Завтра мы переправимся и пойдем на них; если кто не пойдет с нами, сами убьем его”. Наступили уже заморозки. Святополк стоял между двумя озерами и всю ночь пил с дружиною своей. Ярослав же на другой день, на рассвете, исполчив дружину, переправился. И, высадившись на берег, оттолкнули ладьи от берега, и пошли друг на друга, и сошлись в схватке. Была сеча жестокая, и не могли из-за озера печенеги [союзники Святополка] помочь; и прижали Святополка с дружиною к озеру, и вступили на лед, и подломился лед под воинами Святополка, и многие утонули в воде. И стал одолевать Ярослав. Видев же это Святополк побежал»[140].

«Сага об Эймунде» как будто не замечает смены киевского противника Ярослава, именуя его, как и ранее, Бурицлавом (вместо Святополка):

«Бурицлав выступил из своих владений против своего брата, и сошлись они там, где большой лес у реки, и поставили шатры, так что река была посередине; разница по силам была между ними невелика. У Эймунда и всех норманнов были свои шатры; четыре ночи они сидели спокойно – ни те, ни другие не готовились к бою. Тогда сказал Рагнар: “Чего мы ждем и что это значит, что мы сидим спокойно?” Эймунд конунг отвечает: “Нашему конунгу рать наших недругов кажется слишком мала; его замыслы мало чего стоят”. После этого идут они к Ярицлейву конунгу и спрашивают, не собирается ли он начать бой. Конунг отвечает: “Мне кажется, войско у нас подобрано хорошее и большая сила и защита”. Эймунд конунг отвечает: “А мне кажется иначе, господин: когда мы пришли сюда, мне сначала казалось, что мало воинов в каждом шатре и стан только для виду устроен большой, а теперь уже не то – им приходится ставить еще шатры или жить снаружи, а у вас много войска разошлось домой по волостям, и ненадежно оно, господин”. Конунг спросил: “Что же теперь делать?” Эймунд отвечает: “Теперь все гораздо хуже, чем раньше было; сидя здесь, мы упустили победу из рук, но мы, норманны, дело делали: мы отвели вверх по реке все наши корабли с боевым снаряжением. Мы пойдем отсюда с нашей дружиной и зайдем им в тыл, а шатры пусть стоят пустыми, вы же с вашей дружиной как можно скорее готовьтесь к бою”. Так и было сделано; затрубили к бою, подняли знамена, и обе стороны стали готовиться к битве. Полки сошлись, и начался самый жестокий бой, и вскоре пало много людей. Эймунд и Рагнар предприняли сильный натиск на Бурицлава и напали на него в открытый щит. Был тогда жесточайший бой, и много людей погибло, и после этого был прорван строй Бурицлава, и люди его побежали».

Святополк после поражения при Любече укрылся в Польше у своего тестя Болеслава Храброго, с помощью которого надеялся вернуть себе киевский престол.

«В лето 6424 (1016 г.). Бысть сеца у Любца, и одоле Ярославъ; а Святополкъ бежа в ляхы»[141].

После этой победы Ярослав со всем своим двором перебрался в Киев (1017 г.), а варяги Эймунда и Рагнара, по всей видимости, остались в Новгороде.

Согласно сюжету саги, Ярослав очень неохотно платил наемникам положенное серебро и часто задерживал выплаты. Эймунду приходилось все время запугивать Ярослава новыми опасностями, дабы получить свои деньги и продлить действие договора.

«Конунг [Ярослав] сказал: “По мне лучше тогда порвать наш договор”. – “Это в твоей власти, – говорит Эймунд конунг, – но знаете ли вы, наверное, что Бурицлав умер?” – “Думаю, что это правда”, – говорит конунг. Эймунд спросил: “Его, верно, похоронили с пышностью, но где его могила?” Конунг отвечал: “Этого мы наверное не знаем”. Эймунд сказал: “Подобает, господин, вашему высокому достоинству знать о вашем брате, таком же знатном, как вы, где он положен. Но я подозреваю, что ваши воины неверно сказали, и нет еще верных вестей об этом деле”. Конунг сказал: “Что же такое вы знаете, что было бы вернее и чему мы могли бы больше поверить?” Эймунд отвечает: “Мне говорили, что Бурицлав конунг жил в Бьярмаланде зимой, и узнали мы наверное, что он собирает против тебя великое множество людей, и это вернее”. Конунг сказал: “Когда же он придет в наше княжество?” Эймунд отвечает: “Мне говорили, что он придет сюда через три недели”. Тогда Ярицлейв конунг не захотел лишаться их помощи. Заключают они договор еще на двенадцать месяцев»[142].

В 1017–1018 гг. Ярослав слишком увлекся матримониальными планами, а конкретно – свадьбой с датской принцессой Эстрид, дочерью короля Свена Вилобородого. Возможно, именно поэтому вторжение войска Болеслава Храброго (1018 г.) и Святополка, усиленного рыцарями императора Генриха II, застало его врасплох. В сражении на Западном Буге войско Ярослава было разбито, а сам он бежал в Новгород, бросив на произвол судьбы Киев, где находились его мачеха, сестры и молодая жена.

В «Саге об Эймунде» отсутствуют сведения об участии варягов Эймунда и Рагнара в сражении на Западном Буге. Либо автор саги решил не упоминать о поражении войска с участием норманнов, либо Эймунд и Рагнар отказались сражаться, не получив вовремя положенной им за службу оплаты (что более вероятно).

Последнее предположение можно проверить прямыми расчетами. После победы в сражении при Любече (1016 г.) Ярослав сильно поиздержался, в первую очередь рассчитавшись с новгородским ополчением (всего 3 тыс. чел.). Согласно Новгородской первой летописи младшего извода, им было выплачено: «Старостамъ по 10 гривенъ, каждому смерду по 1 гривне, а новгородцам по 10 гривенъ всемъ».

Одна гривна смерду примерно соответствовала двухмесячному окладу варяга, а 10 гривен каждому новгородцу примерно соответствовали двухлетнему окладу варяга. Таких денег у Ярослава перед походом точно не было. Скорее всего, после занятия Киева им были пограблены киевские церкви. Глухо об этом говорится в летописях: «В год 6525 (1017) Ярослав вступил в Киев, и погорели церкви»[143].

Собрать еще большую сумму, чтобы расплатиться еще и с варягами, для Ярослава Хромого в это время не представлялось возможным.

Если верить ПВЛ, вернувшийся после поражения на Западном Буге в Новгород, Ярослав якобы приготовился бежать за море. Но новгородцы во главе с Константином (крестильное имя Ильи, сына Добрыни) изрубили его ладьи, сказав князю, что хотят биться за него с Болеславом и Святополком. Они собрали деньги по 4 куны с мужей, по 10 гривен со старейшин и по 18 гривен с бояр, рассчитались с варягами Эймунда (погасив имевшуюся задолженность) и вооружились сами.

В «Саге об Эймунде» нет описания последовавшего вслед за этим сражения между войсками Ярослава и Святополка на реке Альте (1019 г.), зато имеется описание успешного покушения Эймунда, Рагнара и еще нескольких норгов на Бурицлава конунга (здесь: Святополка) накануне намечающейся битвы.

На тот момент, уже рассорившись с Болеславом Храбрым, Святополк Окаянный вел против Ярослава печенегов. Потеряв своего предводителя в результате ночного покушения, печенеги вернулись в степи.

В этом месте «Сага об Эймунде» вызывает гораздо больше доверия, чем ПВЛ: никакого сражения на Альте, по всей видимости, не было. При описании мнимого сражения на Альте в ПВЛ отсутствует какая-либо конкретика, а само поражение Святополка представлено как «кара господня», постигшая его за убийство законного наследника престола Бориса. Но, несмотря на этот успех, в Киев Ярослав возвращаться пока не стал, главным своим столом определив Новгород.

Саркофаг князя Ярослава Мудрого в Софийском соборе Киева

В «Саге об Эймунде» имеется описание еще одной битвы, в ходе которой воины Ярослава (в том числе норвежские варяги во главе с Эймундом Хрингссоном и Рагнаром Агнарссоном) обороняли город (название не указано) от все того же Бурицлава конунга (сага не балует нас разнообразием противников), собравшего большое войско из биармов (явная ошибка саги).

По всей видимости, в данном случае имеется в виду сражение за Новгород 1021 г., когда поход на него предпринял полоцкий князь Брячислав (также с варягами, свеями во главе с Эмундом Злым). Несмотря на настойчивые уверения «Саги об Эймунде» об успешном отражении противника, сражение это закончилось поражением Ярослава и захватом города, подтверждением чему служат сообщения русских источников.

«В год 6529 (1021). Пришел Брячислав, сын Изяслава, внук Владимира, на Новогород, и взял Новгород, и захватил множество новогородцев и имущество их. Пошел к Полоцку снова. И когда пришел он к реке Судомери, Ярослав, выйдя из Киева, на седьмой день нагнал его тут. И победил Ярослав Брячислава, и новогородцев возвратил в Новогород, а Брячислав бежал к Полоцку»[144].

Последнее утверждение в приведенном фрагменте, конечно же, выдумано летописцем. Достаточно сравнить расстояние, которое требовалось преодолеть гонцу (или самому Ярославу) от Новгорода до Киева, а войску – из Киева до Судомери (река в Псковской обл.), с тем путем, который должен был пройти возвращавшийся Брячислав.

Все говорит о том, что война с полоцким князем сложилась для Ярослава очень неудачно, и дело тут не ограничилось передачей Брячиславу каких-нибудь двух небольших пограничных городов. Уступить пришлось главный город Правобережной Руссии – Киев. На ПВЛ здесь, в принципе, не стоит ориентироваться: она была составлена при Ярославе Хромом, поэтому события в ней изложены предельно тенденциозно, в пользу представителя «своей» династии, а все негативные моменты старательно затушевывались.

Вот как результаты войны Ярослава с Брячиславом отражены в саге: «Он [Ярослав] будет держать лучшую часть Гардарики – это Хольмгард, а Вартилав [Брячислав] – Кэнугард [Киев], другое лучшее княжество с данями и поборами; это – наполовину больше, чем у него было до сих пор. А Палтескью [Полоцк] и область, которая сюда принадлежит, получит Эймунд конунг и будет над нею конунгом, и получит все земские поборы целиком, которые сюда принадлежат»[145].

Приведенное сообщение многие историки восприняли как фантастическое, хотя ничего необычного тут нет. Просто надо понимать, что никакого перехода Эймунда от Ярицлейва (Ярослава) на сторону Вартислава (Брячислава) на самом деле не было. «Сага об Эймунде» составлена на основе двух, не дошедших до нас целиком саг, главными героями которых являлись разные люди, сведенные затем автором воедино: норг Эймунд Хрингссон – на службе у новгородского князя Ярослава и свей Эмунд Злой – на службе у полоцкого князя Брячислава. Подтверждением владения Брячиславом Киева в 1021–1024 гг. служит упоминание в источниках под 1068 г. на территории Киева Брячиславова двора[146].

Эмунд Злой – это Всеслав Изяславич, младший брат Брячислава (см. соответствующую главу книги), поэтому распределение столов между ними вполне соответствовало правилам: старший Брячислав взял себе Киев, а младший Всеслав (Эмунд Злой) – Полоцк. Только сага несколько сократила порядок последующего перехода власти над Киевом обратно в руки Ярослава (через три года по смерти Вартислава). На самом деле сначала в 1024 г. Киев забрал себе Мстислав Черниговский, изгнав Брячислава обратно в Полоцк, и лишь в 1036 г., по смерти Мстислава Черниговского, Ярославу удалось снова завладеть городом.

Согласно саге наследником Эймунда Хрингссона, якобы дожившего до старости, стал его товарищ Рагнар Агнарссон. Однако никаких сторонних подтверждений этому нет: оба знатных норга в источниках более не упоминаются.

Скорее всего, Эймунд и Рагнар погибли в 1021 г. во время штурма Новгорода войском Брячислава Полоцкого.

Глава 20. Норги (Гарда Кетиль = Кинтал) в Новгороде, Булгаре, Дербенте (ок. 1016–1044 гг.)

Средь ликованья темно-синих вод

Безбрежна мысль, свободен душ полет

Над пенной, бесконечною волной —

Вот царство наше, вот наш дом родной!

Байрон. «Корсар»

Гарда Кетиль (Garða Ketill) – исландский наемник в войске князя Ярослава Хромого примерно с 1016 по 1044 гг. Человек не знатного происхождения. Со временем выдвинулся в лидеры варяжской дружины благодаря усердию и природным способностям. Родился ок. 1000 г., умер примерно в 1065 г.

В «Саге об Эймунде» (или «Пряди об Эймунде Хрингссоне»), описывающей события периода гражданской войны по смерти Владимира Древлянского (1016–1021 гг.), Гарда Кетиль называется одним из основных сподвижников варяжских воевод Эймунда и Рагнара, хотя подробностей здесь не слишком много.

«Однажды рано утром Эймунд позвал к себе Рагнара, родича своего, десять других мужей, велел оседлать коней, и выехали они из города двенадцать вместе, и больше ничего с ними не было. Все другие остались. Бьёрн звался исландец, который поехал с ними, и Гарда Кетиль, и муж, который звался Аксель, и двое Тордов. Эймунд и его товарищи взяли с собой еще одного коня и на нем везли свое боевое снаряжение и припасы»[147].

Дальнейшие события, связанные с Гарда Кетилем, известны из «Саги об Ингваре Путешественнике». Не зная настоящей истории Ингвара, автор саги построил ее сюжет посредством объединения двух других не дошедших до нас саг: о Свейне Гардском и Гарда Кетиле. Упоминания Гарад Кетиля в тексте довольно частые, но отрывистые и сбивчивые. Можно только понять, что именно он возглавлял вторую часть Похода 1032 г. вниз по Волге к Железным воротам (Дербенту), а также принимал участие в Походе на Византию 1043 г.

Поход Владимира Ярославича (Вальдамара Эйлифссона) на Византию 1043 г. подробно разобран в другой главе книги. Об участии в нем Гарда Кетиля, предположительно возглавлявшего отряд варяжских наемников, говорит неоднократное упоминание Вальдемара (Владимира Ярославича) в «Саге об Ингваре Путешественнике».

«Они отплыли домой, и было у них двенадцать кораблей. Через некоторое время они поспорили о том, куда плыть дальше, и разделились из-за того, что ни один из них не хотел следовать за другим. Кетиль знал правильный путь и добрался до Гардов, а Вальдимар на одном корабле доплыл до Маклагарда [Константинополя]»[148].

Поход по Волге 1032 г. в русских источниках упоминается очень кратко:

«В лето 6540 (1032). Ярославъ городи нача ставити по Рси. И тогда же Оулебъ иде на Железная Врата из Новагорода, и опять мало их прииде»[149].

«Въ лето 6540 (1032) великии князь Ярославъ поча городы ставити по Рси, и тогда же Улепъ изыде изъ Новагорода на железная врата, и опять мало ихъ прииде»[150].

Первую часть похода возглавлял, видимо, новгородский воевода Ульв Рёнгвальдссон (Улеб русских летописей). Исходной целью экспедиции был захват Булгарии, правители которой всячески старались помешать торговле новгородцев на Нижней Волге. После решения основной задачи был сформирован небольшой флот, который под командованием Гарда Кетиля проследовал вниз по Волге в Каспийское море и далее вплоть до Дербента (Железных ворот). Перед ними была поставлена уже другая задача: провести разведку политической обстановки в Прикаспии и уточнить безопасные торговые маршруты. Сага говорит об этом в иносказательной форме:

«Однажды он услышал, что с востока по Гардарики текут три реки, и средняя – самая большая из них [здесь: Волга]. Ингвар [здесь: Гарда Кетиль] стал ездить по Аустррики и спрашивать, не знает ли кто-нибудь, откуда течет эта река [видимо, ошибка саги, истоки всех крупный рек в Восточной Европе хорошо изветны; должно быть: «куда течет эта река»], но никто не мог ответить ему. Тогда Ингвар собрался в поход из Гардарики, чтобы узнать длину этой реки»[151].

После якобы имевшей место смерти Ингвара Путешественника автор саги оправдывает старшинство над норманнами Гарда Кетиля следующими предсмертными словами самого Инвара: «Я занемог и думаю, что скоро умру и получу то, что заслужил. (…) Но прежде всего я прошу вас хранить согласие. Если между вами возникнет спор, куда вам плыть, положитесь на Кетиля, потому что у него самая хорошая память»[152].

Драккар на гобелене из Байо, XI в.

Путешествие отряда Гарда Кетиля по Волге в одном месте прерывается весьма примечательным событием: встречей с амазонками (предположительно в районе Самарской Луки).

«Тут они увидели, что к лагерю приближаются много женщин. Женщины заигрывали с ними. Ингвар приказал остерегаться их пуще ядовитых змей. Но когда наступил вечер и люди Ингвара собрались спать, женщины пришли к ним в палатки, а самая знатная легла на ложе рядом с Ингваром. Ингвар рассердился, вынул висевший на поясе в ножнах нож и ударил ее в женское естество. Увидев, как он поступил, его люди стали гнать от себя этих нечестивых женщин. Однако некоторые не устояли перед ласками и дьявольскими чарами и оставили их возле себя. Радость от вина и серебра померкла и обернулась горем, когда Ингвар узнал об этом, потому что утром, пересчитав людей, они увидели, что восемнадцать воинов лежат мертвые. Ингвар велел их похоронить. После этого Ингвар со своим войском поспешно собрался в путь. Они повернули назад и плыли днем и ночью, нигде не останавливаясь. На них напал страшный мор, самые лучшие воины погибли, и умерло больше, чем осталось в живых»[153].

В первом варианте саги вместо имени Ингвар стояло, видимо, Анунд (сын Эмунда Злого). С таким вариантом саги ознакомился в свое время Адам Бременский. Напомним, что по негласным законам того времени, имя Анунд (Anundr от ano «предок» + vindr «кривой, неправильный») использовалось ранее по отношению ко всем норманнам, родившимся в смешанном браке или за пределами Скандинавии (Ингвар родился, предположительно в Полоцке).

«Между тем шведов, которые изгнали своего епископа, постигла Божья кара. Сначала королевский сын по имени Анунд [имеется в виду Ингвар; на самом деле Гарда Кетиль], отправленный отцом [Эмундом Злым] для расширения границ империи, добравшись до “Края женщин”, которых мы считаем амазонками, погиб вместе со всем своим войском от яда, подмешанного теми в водные источники»[154].

События, связанные со второй частью похода 1032 г. в пределах Каспийского моря, известны в сообщении анонимного трактата (XI в.) «История Ширвана и Дербента», где изложены в двух разных местах:

1. «Глава: О царях Ширвана и ал-Абваба. Подотдел А. О царях Ширвана, каждый из которых назывался Шарваншахом. § 15.

Ему наследовал его сын Минучихр б. Йазид, который в 420/1029 году начал войну с жителями ал-Баба [Дербента] из-за поместья Муджак-абад, принадлежащего к Мускату. Он нанес поражение, и в 421/1030 году народ ал-Баба [Дербента] напал на [владения] Ширваншаха и разрушил много населенных мест на его территории. Позже в том же году русы вступили в Ширван [согласно В. Ф. Минорскому, на 38 судах т. е. ок. 1500 чел.; или существенно меньше, учитывая постигшую их болезнь], и Ширваншах Минучихр встретил их около Бакуйа [Баку]. Много ширванцев было убито, и в том же потерял жизнь Ахмад б. Хасскин, один из знатных лиц. Затем русы поднялись до реки Курр [по реке Кура]. Чтобы остановить их продвижение, Минучихр преградил ар-Расс [Аракс; место слияния Аракса и Куры], но они потопили многих из мусульман. Позже правитель Джанзы [Ганджи] Муса б. Фадл [пригласил] их высадиться, дал им много денег и повел на Байлакан, жители которого восстали против него. С помощью русов он овладел Байлаканом и схватил и убил своего брата Аскарийа. Затем русы ушли из Аррана в Рум [Византию; видимо, вверх по Куре в Западный Кавказ, находившийся под влиянием Византии], а оттуда вернулись в свою страну. В 423/1032 году сарирцы и аланы, заключив соглашение, совместно напали на Ширван и взяли силой Йазидийа. Там и в других местах Ширвана они убили свыше 10 тыс. человек и оставались с стране 10 дней, копая землю и извлекая деньги и имущество, которое жители там спрятали. Когда их руки наполнились мусульманским добром, они направились в свою страну, но, едва они дошли до Деревянных [шахаб] Ворот, как люди пограничных областей ал-Баба [Дербента] напали на них, преградили дороги и ущелья и многих убили из них: эта была резня, подобной которой никогда не упоминалось. Они отняли у них все мусульманское имущество, живое и неодушевленное, которое они увезли из Ширвана. Спасся только маленький отряд, включая правителя аланов. В 424/1033 году властитель аланов вернулся снова, чтобы отомстить ал-Бабу [Дербенту], но и на этот раз с божьей помощью был разбит»[155].

2. «Глава: О царях Ширвана и ал-Абваба. Подотдел Б. О Бану-Хашим, правителях Баб ал-Абваба, Маската и пограничных областей, иначе называемых Маракиз (“центры”). § 38.

В 423/1032 году эмир Мансур с газиями исламских “центров” [провинций Дербента] совершил большой поход. Дело было в том, что русы напали на владения Ширвана, разрушили и ограбили их, убили, а также полонили множество людей. Когда они возвращались с награбленным добром и пленными, газии ал-Баба [дербентцы] и пограничных областей с эмиром Мансуром во главе, заняв теснины и дороги, предали их мечу, так что спаслись немногие. Газии отняли у них всю военную добычу, живую и неодушевленную, которую те захватили в Ширване. [После этого] русы и аланы вознамерились отомстить. Они собрались вместе и выступили в направлении ал-Баба [Дербента] и приграничных областей. Прежде всего в 424/1033 году они двинулись на ал-Карах, где была только маленькая кучка [воинов] с Хусравом и ал-Хайсамом б. Маймуном ал-Ба'и, раисом дубильщиков. [Последний] с помощью карахцев сразился с [ними], и господь даровал победу мусульманам, которые перебили множество аланов и русов. Властитель аланов был силой отражен от ворот Караха, и навсегда были прекращены притязания неверных на эти исламские “центры” [провинции]»[156].

Сравнение приведенных текстов показывает, что вторая (дербентская) запись (подотдел Б, § 38) не является первоисточником и построена на основе первой (ширванской) записи (подотдел А, § 15). Своей целью она имела прославление местного эмира Мансура, которому попытались приписать «подвиги» дербентцев, кратко упомянутые в первой (ширванской) записи. Подобный вариант обрастания событий подробностями, которых на самом деле не было, можно встретить в кавказских и особенно часто в южных источниках. Что касается нападения на высокогорный Карах в 1033 г. русов и аланов, то оно изначально сомнительно, учитывая то обстоятельство, что русы и норманны предпочитали передвигаться в ладьях вдоль морского побережья или по судоходным рекам.

Хотя первая (ширванская) запись гораздо правдоподобней второй (дербентской) записи, здесь также не все выглядит достоверным. Подозрение вызывает прежде всего приписка в конце о разгроме нападавших (аланов и сарирцев) на обратном пути жителями пограничных провинций Дербента. В кавказских источниках сообщение о разгроме нападавших по возвращении некой третьей стороной дополняет описание практически любого успешного вражеского нападения. Это, видимо, особенность менталитета: местным летописцам не давала покоя мысль о том, что противник цел и невредим, пирует где-то у себя дома, наслаждаясь добытыми богатствами. Отсутствие подробностей в изложении якобы имевшего место возвращения противника в следующем году ради мести говорит о том, что и это событие тоже выдумано.

Все эти построения автора дербентской записи легко рассыпаются при чуть более внимательном прочтении. Возвращаться домой по суше через Дербент имеющим ладьи русам не было вообще никакого смысла. Захваченное добро при морских набегах обычно помещали в освобожденные от людей ладьи и отправляли вперед, в то время как в прикрывающие отход ладьи садились по шестьдесят человек вместо сорока. Кроме того, в указанный временной период русы (или аланы) выступали союзниками Дербента в противостоянии с Ширваном, поэтому сообщение о якобы имевшем месте вооруженном конфликте между дербентцами и русами лишено политической целесообразности.

Стоит отметить, что первая (ширванская) запись является компиляций двух источников. Хотя здесь рассказывается о двух нападениях 1030 г. и 1032 г., но фактически оба они являются рассказами об одном и том же событии 1032 г. Ранее такое мнение уже высказывал В. Ф. Минорский[157]. Первая часть рассказа о нападении 1030 г. выглядит более информативной, но умышленно снесена в прошлое, дабы общий финал истории оказался победным. Имеющиеся в первой части рассказа подробности, например приглашение русов главой Гянджи Мусой б. Фадлом против своего брата Аскарийа и захват ими Байлакана, придают всей истории вполне достоверный вид.

В обоих вариантах записи событий (ширванском и дербентском) имеются расхождения в обозначении нападавших. В первом случае говорится о походе русов 421/1030 г. и походе аланов и сарирцев (аварцев, сегодня самый многочисленный народ Дагестана) в 423/1032 г., тогда как во втором случае агрессорами 423/1032 г. названы русы, вернувшиеся в следующем году вместе с аланами.

Понятно, почему сарирцы (аварцы) исчезли во втором (придуманном) дербентском варианте описания событий. Не могли же они воевать сами против себя. Также легко заметить, что в тексте трактата «История Ширвана и Дербента» (все версии) аланы и русы путаются. Возможно, это связано с тем, что русы междуречья Дона и Северского Донца, также иногда именовались аланами. Этнический термин «алан» происходит от объединения двух лексем: «а» и «лань»; первая, «а», играет роль традиционной индоевропейской приставки отрицания, вторая, «лань», обозначает «землю, пригодную для проживания». То есть «аланы» – это люди, лишенные земли либо потерявшие свою землю. В исторический период такое название (временно) носили очень многие народы.

В данном случае русы междуречья Дона и Северского Донца, хорошо известные на Кавказе, путаются с русинами Среднего Поднепровья, составлявшими основную часть прибывшего в ладьях военного контингента. Варяги в числе нападавших не выделяются, но нет никаких сомнений, что они составляли значительную часть объединенного войска. Норманнскую часть (или даже все войско), возглавлял, предположительно, Гарда Кетиль. После поражения Олафа Толстого (Харальдссона) в битве при Стикластадире 1030 г. несколько сот его сторонников (норгов) наверняка вернулись в Гарды. Будем считать, что принявших участие в кавказском походе русинов было порядка 1000 чел., а норманнов – примерно 500 чел.

Как мы теперь понимаем, события развивались примерно следующим образом. В 1032 г. войско с Гарада Кетилем во главе спустилось из Булгара по Волге, а затем проследовало вдоль берега Каспийского моря до Дербента (Железных Ворот). Узнав о конфликте между Ширваном и ал-Бабой (Дербентом) из-за поместья Муджак-абад, провинции Мускат, вместе с сарирцами (аварцами) они выдвинулись в Ширван. Возле Баку ими было разбито войско Ширваншаха Минучихра, а затем силой захвачена Йазидийа. Десять дней войско оставалось с стране, разоряя и грабя окрестности. Затем союзные сарирцы (аварцы), скорее всего, покинули Ширван и направились на родину в Дербент, двигаясь пешком, отягченные грузом добытого добра, и угоняя пленных, а флот Гарда Кетиля (русины и норманны) направился дальше на юг вдоль морского берега. Достигнув р. Куры и несмотря на попытки сопротивления местных князей, поднялись по реке в Грузию [Византию]. По пути, следуя просьбе и за деньги правителя Гянджи, Мусы б. Фадла, ими был захвачен Байлакан. Сведений о событиях в Грузии источник не дает. Сообщается только, что после этого нападавшие вернулись домой (без указания маршрута). Вероятнее всего, ладьи возвращались по тому же самому пути, по которому приплыли: сначала спустились по Куре, затем проследовали вдоль берега Каспийского моря и вошли в Волгу. Никто нападавших не преследовал, и никакого повторного похода в следующем году не было.

Впоследствии имя Гарда Кетиля из какого-то не дошедшего до нас кавказского источника, в форме Кинтал было использовано персидским поэтом Низами Гянджеви (1141–1209 гг.) в поэме «Искандер-наме», где он описывал поход русов на Бердаа 943 г. По фантазии поэта в Ширванской степи произошло мифическое сражение румского царя Искандера (Александра Македонского), защитника Восточного Закавказья, с войском русов и подвластных им семи народов.

«И когда предводитель всех русов – Кинтал / Пред веленьями звезд неизбежными встал, / Он семи племенам быть в указанном месте / Приказал и убрал их, подобно невесте. / И хазранов, буртасов, аланов притек, / Словно бурное море, безмерный поток. / От владений Ису до кыпчакских владений / Степь оделась в кольчуги, в сверканья их звений. / В бесконечность, казалось, все войско течет, / И нельзя разузнать его точный подсчет. / “Девятьсот видим тысяч, – промолвил в докладе / Счетчик войска, – в одном только русском отряде”. / В двух фарсангах от вражьего стана войска / Отдыхали: дорога была нелегка. / “Нам, сражавшим мужей, – было слово Кинтала, – / Не страшиться невесты, что войску предстала. / Столь красивых узреть взор смотрящего рад, / Вся их рать, посмотрите, – рассыпанный клад. / Им ли русов сразить? Это было бы диво! / Нежно войско врага и чрезмерно спесиво. / Сколько сбруй золотых, сколько жемчуга там. / Сколько яшмовых чаш там подносят к устам! / Там вино, там напевы, там только лишь неги, / Им неведомы вовсе ночные набеги. / Благовонья сжигать им в ночах суждено, / По утрам они смешивать любят вино. / Все невзгоды сносить – дело стойкого руса, / А все сласти да вина – для женского вкуса. / Что румийцу с китайцем сверканье меча! / Их услада – шелка, их отрада – парча. / Вот какое богатство дается нам богом! / Это он к нам направил его по дорогам. / Если б эту добычу узрел я во сне, / Словно мед или сахар приснились бы мне. / Будет нами диковинный клад обнаружен: / Там на каждом – венец, там, что в море жемчужин. / Коль возьмем все мы это богатство, то с ним / Все земные пределы легко победим. / Наше царство раздвинем все шире и шире, – / Нам одно лишь останется: властвовать в мире!”»[158]

Глава 21. Свеи/словены. (Эмунд Злой = Всеслав Изяславич) в Полоцке. (998–1001; 1019–1050 гг.)

И если ты викинга счастья лишишь —

в самом царстве Валгаллы рубиться,

Он скажет, что Небо беднее Земли,

из Валгаллы он прочь удалится.

К. Бальмонт. «Самоутверждение»

Всеслав Изяславич – второй сын полоцкого князя Изяслава Владимировича и Эдлы Эйриксдоттир, дочери шведского конунга Эрика Победоносного. Приемный сын шведского короля Олафа Шетконунга. Князь полоцкий примерно с 1021 по 1024 г. и с 1044 по 1050 г.; король Швеции с 1050 по 1060 г. Родился ок. 998 г., умер примерно в 1060 г. Отождествляется нами с Эмундом Злым скандинавских и западноевропейских источников.

Сведения об Эмунде Злом/Всеславе Изяславиче можно найти в «Саге об Эймунде» («Пряди об Эймунде Хрингссоне»), «Саге об Ингваре Путешественнике», «Саге об Олафе Святом» из «Круга земного», «Саге о Хервёр и Хейдрике», «Вестгётском законе», «Деяниях архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, Ипатьевской летописи, Лаврентьевской летописи, Новгородской первой летописи младшего извода и др.

Прозвище Злой (или Плохой, Негодный; лат. pessimus) Эмунд получил не за какие-то свои личностные качества. Так его прозвали в хрониках бременские монахи за то, что он конфликтовал с их аббатством. Впрочем, Эмунд вовсе не противодействовал распространению христианства, просто он поддерживал идею назначения шведских епископов напрямую в Риме. В источниках встречается еще одно прозвище Эмунда – Старый (шв. Gamle). Хотя Эмунд вступил на престол вовсе не в пожилом возрасте (ок. 52 лет), людям нужно было как-то отличать его от предшественника, имеющего близкое по звучанию имя: Анунд (Энунд) Якоб.

Примерно в 995 г. полоцкий князь Изяслав Владимирович женился на шведской принцессе Эдле, дочери конунга Эрика Победоносного (ум. 995 г.). Счастливая семейная жизнь супругов оказалось недолгой, вскоре события приобрели трагический оборот. Напомним, что в 1001 г. Олаф Шетконунг напал на Полоцк, убил Изяслава и похитил его жену Эдлу вместе с малолетними детьми: Брячиславом (5 лет), Всеславом (3 года) и не известной по по имени дочерью (1 год), в норманнских источниках именуемой Астрид. Сообщение об этом имеется в «Саге об Ингваре Путешественнике», которое ранее уже дважды цитировалось (см. главы, посвященные Изяславу Владимировичу и Олафу Шетконунгу).

ПВЛ никаких подробностей этих событий не дает, здесь лишь коротко сообщается о смерти Изяслава Владимировича в 1001 г. и смерти Всеслава Изяславича (ошибочно) в 1003 г.

Предположительно события развивались следующим образом. Старший брат Всеслава, Брячислав Изяславич, в 1003 г. по приказу Олафа Шетконунга был возвращен на родину в Полоцк, где был посажен малолетним князем. Отвечая в Полоцке на чей-то вопрос о втором княжеском сыне Всеволоде и его сестре, посланники короля сказали, что дети умерли. Видимо, таково было распоряжение самого Олафа Шетконунга. На самом деле Всеслав вовсе не умер, он остался и воспитывался в Швеции, где в соответствии с местной традицией получил норманнское имя Эмунд.

О ранних годах жизни Эмунда сведений не сохранилось. Снорри Стурлусон утверждал, что дети Эдлы воспитывались вдали от двора из-за плохого отношения к ним со стороны королевы Эстрид Ободритской «Жена конунга была высокомерна и не любила пасынков и падчериц. Конунг отослал своего сына Эмунда в страну вендов, и тот воспитывался там у родичей матери и долгое время был не знаком с христианством»[159].

Впрочем, это только частное мнение Снорри Стурлусона. Эстрид Ободритская (она же Сигрид Гордая) недолго была женой Олафа Шетконунга и, рассорившись с ним, вскоре покинула Швецию, вступив брак с датским конунгом Свеном Вилобородым.

По смерти Владимира Древлянского (1015 г.) в Восточной Европе между его потомками началась гражданская война за власть 1016–1021 гг., во время которой активно использовались норманнские наемники. Старший брат Эмунда (Всеслава), полоцкий князь Брячислав Изяславич, также стал принимать на службу варягов для борьбы со своим противником, Ярославом Хромым. Где-то в это время (1019 г.) в Полоцк во главе собственной дружины отправился и Эмунд (Всеслав).

Боевое крещение на родине Эмунд (Всеслав) получил во время похода на Новгород 1020/1021 г. В ПВЛ, редакторы которой действовали в интересах «своей» новгородской династии, данный эпизод представлен как довольно незначительное событие, не слишком важное по своим последствиям.

Короткая запись ввела в заблуждение не одно поколение отечественных историков. Вот что мы можем прочитать, например, у Н. М. Карамзина:

«В Полоцке княжил тогда Брячислав, сын Изяславов и внук Владимира. Сей юноша хотел смелым подвигом утвердить свою независимость: взял Новгород, ограбил жителей и со множеством пленных возвращался в свое удельное княжение. Но Ярослав, выступив из Киева, встретил и разбил его на берегах реки Судомы, в нынешней Псковской губернии. Пленники новогородские были освобождены, а Брячислав ушел в Полоцк и, как вероятно, примирился с великим князем: ибо Ярослав оставил его в покое»[160].

Однако легко заметить, что, следуя из Киева, Ярослав был просто не в состоянии настичь отступающего в Полоцк Брячислава на р. Судомери (Псковская обл.) «на седьмой день»: это в принципе нереальная задача. Один только почтовый голубь летел бы из Новгорода до Киева 9 дней (ок. 100 км/сутки). На сборы и переброску на север большого войска по бездорожью XI в. ушло бы гораздо больше времени. Очень хорошим общим результатом здесь был бы месяц. Подобный казус возник, видимо, при корректировке более ранней версии сообщения ПВЛ, которое опиралась на тот факт, что Ярослав на самом деле находился в Новгороде. Впоследствии эту версию переделали, «переместив» князя в Киев, дабы исключить из рассказа сообщение о бегстве Ярослава из Новгорода при его штурме полками Брячислава. Стало понятно, что позорное бегство и последующее победоносное преследование противника (выдуманное) не вяжутся друг с другом.

Подтверждает новгородское местонахождение Ярослава Хромого в 1020–1021 гг. скандинавская «Сага об Эймунде». Здесь имеется описание сражения, при котором варяги Эймунда Хрингссона и воины Ярослава (а также лично сам Ярослав) обороняют некий город (название не указано) от Бурицлава конунга (Брячислава), собравшего войско из биармов (явная ошибка саги).

«Пошел Эймунд тогда с большим отрядом и увидел, что бьярмы уже вошли в город. Он сразу же сильно ударил на них, и им пришлось плохо. Убили они тут много людей у Бурицлава конунга. Эймунд храбро бросается на них и ободряет своих людей, и никогда еще такой жестокий бой не длился так долго. И побежали из города все бьярмы, которые еще уцелели, и бежит теперь Бурицлав конунг с большой потерей людей. А Эймунд и его люди гнались за беглецами до леса и убили знаменщика конунга, и снова был слух, что конунг пал и можно теперь было хвалиться великой победой. Эймунд конунг очень прославился в этом бою, и стало теперь мирно»[161].

Историк Б. А. Рыбаков предлагал штурм города и его оборону норманнами из упомянутой саги считать нападением на Киев печенегов в 1017 г. Сообщение об этом имеется в Новгородской четвертой летописи: «Приидоша Печенези к Киеву и всекошася в Киев и одва къ вечеру победи Ярослав Печенегы, и отбегоша седьмое и до сего дни»[162]. Однако печенеги никогда не штурмовали укрепленные города, а только лишь пытались взять их измором. Кроме того, в 1017–1018 гг. Ярослав не взял с собой в Киев варягов Эймунда и Рагнара, оставив тех в Новгороде. Сильно потратившись на сбор новгородского войска, Ярослав задолжал своим скандинавским наемникам изрядную сумму, и они отказались за него сражатья до полного погашения задолженности.

«Сага об Эймунде» составлена на основе двух разных, не дошедших до нас саг. Первая из них была посвящена Эймунду Хрингссону, находившемуся на службе у Ярослава Хромого, а вторая – Эмунду Злому, служившему Брячиславу Изяславичу. В результате, по сюжету этой «общей», сведенной воедино саги, Эймунд сначала служит Ярославу, а спустя какое-то время переходит на службу к Брячиславу. В приведенном отрывке Эймунд еще у Ярослава, потому и сражение завершается разгромом противника. Впрочем, другого результата от саги, прославляющей подвиги своего героя, невозможно было и ожидать. Однако это утверждение опровергают известия как русских летописей, так и собственно вторая часть «Саги об Эймунде», где ясно говорится о победе Вертилава (Брячислава) над Ярицлейвом (Ярославом).

После успешного штурма города (в 1020–1021 гг.) полоцким войском, в том числе с участием варягов Эмунда Злого, Новгород был захвачен и разграблен, множество людей уведено в полон. В плен попала даже княгиня Ингигерд, хотя самому Ярославу, видимо, удалось бежать (о его пленении сага ничего не говорит). Герой первой части «Саги об Эймунде», Эймунд Хрингссон, скорее всего погиб именно в этом сражении, поскольку далее в качестве главного героя саги фигурирует уже Эмунд Злой.

Мирное соглашение между Ярославом и Брячиславом было заключено при посредничестве Ингигерд (сводной сестры Эмунда Злого), вынужденной выступать в роли миротворца:

«Затрубили тогда, сзывая на собрание, и было сказано, что Ингигерд княгиня хочет говорить с конунгами и их дружинниками. И когда собрались, увидели все, что Ингигерд княгиня – в дружине Эймунда конунга [здесь: Эмунда Злого] и норманнов. Было объявлено от имени Вартилава конунга [Брячислава], что княгиня будет устраивать мир. Она сказала Ярицлейву конунгу, что он [Ярослав] будет держать лучшую часть Гардарики – это Хольмгард [Новгород], а Вартилав [Брячислав] – Кэнугард [Киев], другое лучшее княжество с данями и поборами; это – наполовину больше, чем у него было до сих пор. А Палтескью [Полоцк] и область, которая сюда принадлежит, получит Эймунд конунг и будет над нею конунгом, и получит все земские поборы целиком, которые сюда принадлежат»[163].

Долгое время версия саги об условиях мира между Ярославом и Брячиславом воспринимались всеми как нечто невозможное. Но теперь, когда стало понятно, что Эмунд Злой – это Всеслав Изяславич, младший брат Брячислава, последние сомнения в возможности такого исхода пропадают. Распределение столов между победителями вполне соответствовало лествичному праву: старший Брячислав взял себе Киев, а младший Всеслав (Эмунд Злой) – Полоцк.

Подтверждением княжения Брячислава в Киеве с примерно 1021 по 1024 гг. служит княжеский знак Брячислава на стене в киевском соборе Св. Софии, а также упоминание в ПВЛ под 1068 г. на территории Киева Брячиславова двора: «И стали люди роптать на воеводу Коснячка; и пошли с веча на гору и пришли на двор Коснячков и, не найдя его, стали у двора Брячиславова»[164].

Вместе с тем «Сага об Эймунде» существенно исказила (сократила) сроки последующего перехода власти над Киевом обратно к Ярославу: через три года, по смерти Вертилава (Брячислава). Это утверждение противоречит русским летописям, согласно которым Брячислав умер только в 1044 г. На самом деле через три года, в 1024 г., Киев забрал себе не Ярослав, а черниговский князь Мстислав Храбрый, изгнав Брячислава обратно в Полоцк, и лишь в 1036 г. по смерти Мстислава, Ярославу удалось снова завладеть городом.

После возвращения в Полоцк из Киева (1024 г.) Брячислав вновь стал полоцким князем и правил здесь вплоть до самой своей смерти в 1044 г. Всеслав (Эмунд) либо остался соправителем своего брата по принятой норманнской практике соправителей, либо, что более вероятно, был назначен полоцким воеводой.

Без дела варяги Эмунда Злого (Всеслава) не сидели. Известно, что за время княжения Брячислава границы Полоцкого княжества существенно расширились за счет присоединения территории между Западной Двиной и Десной, где Брячислав основал город Брячиславль (Бреслав). Несколько успешных военных кампаний полоцкого князя впоследствии в ПВЛ приписали Ярославу Хромому, в том числе поход 1038 г. на ятвягов, поход 1040 г. на литву, поход 1041 г. на мазовшан.

Средневековый Киев. Реконструкция

По смерти Брячислава Изяславича Эмунд Злой (Всеслав Изяславич), видимо, снова стал полоцким князем, каковым и оставался примерно до 1050 г. Никаких подробностей его княжения летописи не дают. Однако, исходя из географии последующих походов в Прибалтику, можно предполагать, что между 1045 и 1050 гг. Всеславом (Эмундом Злым) было завершено завоевание Западного Подвинья, где проживали ливы, латгалы, селы и земгалы. Если смотреть в целом, то это был самый важный этап наступления полоцких князей в регионе, давший им наконец возможность полностью контролировать торговый путь из Балтийского моря по Западной Двине.

В 1050 г. Эмунд Злой (Всеслав Изяславич) оставил полоцкое княжество в связи с призванием на шведский престол, где скончался его сводный брат Анунд Якоб. Полоцким князем стал теперь сын Брячислава – Всеслав (Вещий).

В «Саге о Хервёр и Хейдрике» (XIII в.) говорится, что Эмунд (Всеслав) был шведским королем лишь в течение короткого времени: «Второго сына Олава Шведского, который принял звание конунга после своего брата [сводного], звали Эймундом [в других источниках – Эмундом]. В его дни шведы плохо придерживались христианства. Эймунд был конунгом недолго»[165]. Однако другие источники версию саги не подтверждают: у власти в Швеции Эмунд Злой (Всеслав) находился не менее 10 лет.

Будучи шведским королем, Эмунд вступил в конфликт с архиепископом Адальбертом Бременским, поскольку поддерживал Осмунда (Асмунда), желавшего освободить шведскую церковь от главенства Бремена и самому сделаться архиепископом, подчиненным непосредственно папе римскому. Когда ок. 1060 г. Адальберт назначил епископом Скары Адальварда, Эмунд Злой (или Эмунд Старый) изгнал его.

«15 (14). Пока все это происходило в Англии, христианнейший король Швеции Яков ушел из этого мира, и ему наследовал его брат Эдмунд Негодный [Эмунд Злой]. Он был рожден Олафу наложницей, и хоть и принял крещение, но мало радел о нашей вере. При нем был некий епископ-схизматик по имени Осмунд, которому Зигфрид, епископ норманнов, в свое время доверил преподавание в бременской школе. Однако позднее, забыв об оказанных ему благодеяниях, Осмунд отправился за рукоположением в Рим, но, ничего не добившись, начал скитаться по разным местам и только тогда получил рукоположение от архиепископа Польши. Затем, придя в Швецию, он провозгласил себя посвященным папой в эти земли архиепископом. А когда наш архиепископ отправил своих послов к королю Гамулану [Старому], те застали там ходившего вокруг да около Осмунда, который носил перед собой крест по обыкновению архиепископа. Они также узнали, что он заразил ересью только недавно обращенных варваров. Испугавшись присутствия этих послов, Осмунд обычными неправдами убедил короля и народ изгнать их, как якобы не имеющих папского утверждения. Они же пошли из собрания, радуясь, что за имя Господа Иисуса удостоились принять бесчестье. Этими послами были братья Бременской церкви, а возглавлял их Адальвард Старший, некогда декан нашего монастыря, a в то время назначенный епископом шведского народа. О добродетелях этого мужа можно было бы сказать очень многое, если бы мы не спешили к иному»[166].

Впоследствии, из-за бедствий, связанных с засухой и неурожаями, шведы обратились к бременскому архиепископу с просьбой вернуть им Адальварда. По одной версии, Осмунд покорился Адальварду, по другой – покинул Швецию и отправился в Англию (незадолго до 1066 г.).

Меморандум о демаркации датско-шведских границ XI в. сохранился в большом количестве средневековых рукописей. Считается, что со шведской стороны его утверждал Эмунд (Злой). Сразу после меморандума следует рассказ о встрече трех северных королей на Данахолмене, согласно которому, помогая шведскому короля слезть с коня, датский король держал его лошадь за уздечку, а норвежский король придерживал стремена. Этот эпизод обычно трактуют таким образом, что скандинавские монархи признавали между собой приоритет короля Упсалы[167].

Жена Эмунда напрямую не упоминается в источниках. По косвенным свидетельствам восстанавливается лишь ее имя – Астрид. Но такое имя (Астрид/Эстрид) получали в Скандинавии все женщины (за редким исключением), попавшие сюда из-за пределов норманнского мира, поэтому настоящее ее происхождение неизвестно. Сын Эмунда Злого (Всеслава Изяславича), известный как Ингвар Путешественник (в ранней версии саги о нем – Анунд), умер в 1042 г., намного раньше своего отца. Дочь, имя которой было предположительно Мария, стала женой Стенкиля, впоследствии шведского короля.

Умер Эмунд (Всеслав) после 1060 г., поскольку упоминается под этим годом у Адама Бременского. Но вряд ли много позже 1060 г., поскольку традиционно 1060–1066 гг. считаются периодом правления его преемника Стенкиля.

Глава 22. Свеи/словены (Ингвар Путешественник = Анунд и др.) в Полоцке. (1017–1035, 1036–1037 гг.)

Дремлют гранитные скалы,

викингов приют опустевший,

Мрачные сосны одели

их твердую темную грудь.

К. Бальмонт. «У скандинавских скал»

Ингвар Путешественник – сын шведского короля Эмунда Злого (ок. 1050–1060 гг.), мать неизвестна. Родился ок. 1017 г., умер в 1042 г.

В источниках Ингвар известен еще как Анунд: «Между тем шведов, изгнавших своего епископа, постигла Божья кара. Сначала сын короля Анунд, отправленный отцом для расширения границ империи, добравшись до “Края женщин”, которых мы считаем амазонками, погиб вместе со всем своим войском от яда, подмешанного теми в водные источники»[168].

Видимо, под таким именем Ингвар фигурировал в первом варианте «Саги об Ингваре Путешественнике», составленной в конце XII в. Под именем Анунда, погибшего сына Эмунда, Ингвар упомянут в том числе в эпилоге «Саги об Ингваре Путешественнике».

«У Эймунда [Эмунда Злого], сына Олафа [Шетконунга], был сын по имени Онунд. Он был похож на Ингвара во многих [проявлениях] природы, и превыше всего в дальних странствиях, как это засвидетельствовано в той книге, которая называется “Gesta saxonum”»[169].

Ингвар Путешественник известен в первую очередь своим необычным путешествием в южные страны, как это изложено в «Саге об Ингваре Путешественнике». В Швеции участникам этого неудачного похода (1036/1037—1043 гг.) установлено множество поминальных камней с руническими надписями. В сумме на сегодняшний день их обнаружено порядка 25 штук – больше, чем какому-либо другому шведскому герою или конунгу. Все памятники датируются серединой XI в.

1. Берга, Вестманланд:

khu[nal-r]. [lit … stain. þinsa ef] tir. horm. stob sen. treku…n. auk. uas. farin. os-r. miþ. ikuari. hiolbi. k[-þ. salu. h-ns]

«Гуннвальд велел установить этот камень по Орму, своему пасынку, доброму воину… и он ездил на восток с Ингваром. Да поможет Бог его душе».

2. Бальста, Сёдерманланд:

rulifr. raisti. stein. þnsi. at. faþur. sin. skarf. ha[n] uaR. fari//n miþ. // ikuari.

«Хродлейв установил этот камень по своему отцу Скарву. Он уехал с Ингваром».

3. Ванста, Сёдерманланд:

suan. auk stain. raistu. stain. at tosta. faþur. sin is uarþ. tauþr. i liþi. ikuars. auk at. Þorstain. auk kt. aystain. alhiltar. s-

«Свейн и Стейн установили камень по Тости, своему отцу. Он умер в войске Ингвара. И по Торстейну, и по Эйстейну, сыну Альвхильды».

4. Гредбю, Сёдерманланд:

kunulfR. raisti. stein. þansi. at. ulf. faþur. ssin. han. uaR i faru // miþ. ikuari.

«Гуннульв установил этот камень по Ульву, своему отцу. Он был в поездке с Ингваром».

5. Грипсхольм, Сёдерманланд:

tula. lit. raisa. stain. þinsat. sun. sin. haralt. bruþur. inkuars. // þaiR // furu. trikila. fiari. at kuli. auk. a. ustarlar. ni. kafu. tuu. sunar. la. a sirk. lan. ti

«Тола велела установить этот камень по своему сыну Харальду, брату Ингвара (предположительно сводному брату, поскольку Тола ничего не говорит о родственных отношениях с Ингваром). Они отважно уехали далеко за золотом (= участвовали в викингском походе) и на востоке кормили орлов (= убивали врагов). Умерли на юге (т. е. сначала отправились на восток, потом на юг, в Серкланд)».

6. Ливсинге, Сёдерманланд:

barkuiþr. auk. þu. helka. raistu. stain. þansi. at ulf. sun. sint. han. // entaþis. miþ. ikuari // kuþ. // hialbi. // salu // ulfs

«Бергвид. Он и Хельга. Установили этот камень по Ульву, своему сыну. Он умер с Ингваром. Бог да поможет душе Ульва».

7. Люндбю, Сёдерманланд:

sbiuti. halftan. þaiR. raisþu. stain. þansi. eftiR. skarþa. // bruþur sin. fur. austr. // hiþan. miþ. ikuari. lanti. likR. sunR iuintaR

«Спьоти, Хальвдан, они установили этот камень по Скарди, своему брату. [Он] уехал отсюда на восток с Ингваром, в Серкланде лежит сын Эйвинла».

8. Стрэнгэс, Сёдерманланд:

ai … ua. – a- … uni. aimunt … sunarla. a. serk // l…

«Эй(рик) … выбил камень … сыновьям Эймунда … на юге в Серкланде».

9. Стрэнгнэс собор, Сёдерманланд:

alui. lit. kira. kubl. ifti … burþur. ulfs. þiR. au… // mib. ikuari. o. sirk. lat…

«Альви велела сделать памятник по … брату Ульва. Они на востоке … с Ингваром в Серкланде…»

10. Стэринге, Сёдерманланд:

kaiRuatr. auk. anutr. auk. utamr. rita. stain. at. byrstain. bruþur. sin. saR. uaR. austr. miþ // ikuari. trik. snialan. sun. lifayaR.

«Гейрват и Энунд и utamr (Утам) установили камень по Бюрстейну, своему брату. Он был на востоке с Ингваром, отважный воин, сын Хливея».

11. Тюстберга, Сёдерманланд:

mus. kia. auk [.] mani. litu. rasa. ku[ml. þausi. at. b] ruþur. sin hruþkaiR. auk. faþur sin hulm. stain. //. han hafþi. ysttarlaui. uaRit. linki. tuu // a. ustarla. meþ. inkuari

«mus, kia и Манни велели установить этот памятник по своему брату Хродгейру и своему отцу Хольмстейну. Он долго находился на западе, умер на востоке с Ингваром».

12. Хёгстена, Сёдерманланд:

A: hulmuiþr… – þi – s… – R… – urbirn su[n] han. uaR //. farin mib

B: ikuari.

«Хольмвид (установил этот камень по) Торбьёрну, (своему) сыну. Он ездил с Ингваром».

13. Хунхаммар, Сёдерманланд:

anutuitR. reisti. stin. iftiR. huka. bruþur sin // eR. uar. tauþer. mib. ink … k. iftir. þurkils // bruþur. kuþan // biarlaukr. irfi. resta. iftir. biaþr. sin

«Андветт установил камень по Хуги, своему брату. Он умер с Ингваром, и по Торкелю, доброму брату. Бьёрнлауг, наследник (?), велел установить по отцу своему».

14. Эрья старая церковь, Сёдерманланд:

u ulfui. raisti. stain þanat bruþur sin. u. snikin saR furs. a. ust. arla. maþ. i ikn. u. ari. ksibari holmstains

«Ульв (? возможно, указанный в надписи № 9) установил этот камень по своему брату usnikin. Он погиб на востоке с Ингваром, корабельщик Хольмстейна».

15. Арланда, Упланд:

kunar. auk biurn. auk þurkrimr. ra- … tain. þina. at. þurst…. bruþur sin. is uas austr. tauþr. m … ari. auk. karþ … u þisi

«Гуннар и Бьёрн и Торгрим воздвигли этот камень по Торстейну, своему брату. Он умер на востоке с Ингваром. И сделали мост».

16. Варпсунд, Упланд:

a- itr. auk. kar. uk. kiti. auk. -[l] isi. auk. tiarfr. ris[t] u. stain. þena. aftir. kunlaif. foþur sin // is u[a] s nustr. m[i] þ ikuari. tribin kuþ. hialbi. ot þaira // al-ikraistik. runar // is kuni. ual. knari stura

«Андветт и Кар, и kiti, и Блэси. И Дьярв воздвигли этот камень по Гуннлейву, своему отцу. Он был убит на востоке с Ингваром. Бог да поможет их душам. Я, Альрик (Аксель?), высек руны. Он мог хорошо вести корабль (или: имел свой корабль)».

17. Робю, Упланд:

kairui. auk. kula. ristu. stain þina. aftir. onunt. foþur sia // is uas. austr. tauþr. miþ. ikuari. kuþ. nailbi ot. onutar

«kairui и Гулли установили этот камень по Энунду, своему отцу. Он умер на востоке с Ингваром. Бог да поможет душе Энунда».

18. Свиннегарн, Упланд:

þialfi. auk. holmnlauk. litu. raisa. staina þisa. at baka. sun sin. is ati. ain // sir. skib. auk. austr. stu[rþi] i. ikuars. liþ. kuþ hialbi. ot. baka. askil. raist

«Тьяльви и Хольмлауг велели установить все эти камни по baka, своему сыну. Он один владел кораблем и вел (его) на востоке в войске Ингвара. Бог да поможет душе baka. Аксель высек».

19. Стенинге, Упланд:

harlaifr. auk. þurkarþr. litu. raisa. stain. þina at sabi faþur sin. isturþi. austr. skibi. maþ ikuari askalat —

«Херлейв и Торгерд велели установить этот камень по Сэбёрну (?), своему отцу. Он вел корабль вместе с Ингваром на восток (в) Серкланд».

20. Тиллинге, церковь, Упланд:

uifas … risa. stin. þtino. ub. at. k-þmunt. bruþur. sin. han. uarþ. tuþr. a. srklant-kuþ halbi. ant. ans

«Вифаст … (велел) воздвигнуть этот камень по Гудмунду. Своему брату. Он умер в Серкланде. Бог да поможет его душе».

21. Тьерп, церковный двор, Упланд:

[klintr auk blikr. ristu. stin. þinsi. iftiR kunuiþ]. faþur. sin. han // [. foR bort. miþ ikuari. kuþ trutin hialbi ont…] r[a.] kristin[a þu] r[iR. -an. ri] s[ti]

«klintr и Блейк установили этот камень по Гуннвиду, своему отцу. Он ездил с Ингваром (возможно, один из немногих вернувшихся домой, поскольку в противном случае говорилось обычно по-другому: verđa dauđr, andask, verđa drepinn, falla). Господь Бог да поможет душам христиан. Торир высек (руны)».

22. Эккила, у моста, Упланд:

anuitr. auk. kiti. auk. kar. blisi. auk. tiafr // þir. raistu. stain þina. aftiR. kunlaif. foþur sin han. fil. austr. miþ. ikuari kuþ heabi ontini

«Андветт и kiti, и Кар, и Блэси, и Дьярв, они воздвигли этот камень по Гуннлейву, своему отцу. Он пал на востоке с Ингваром. да поможет Бог (его) душе».

23. Сюлтен, Эстеръётланд:

. þurfriþ. risti. eftiR. askut. auk. kauta sunu. sina // stin. þasi. han. kuti. etaþis. i. ikuars. // hilfniki.

«Торфинд установила по Асгауту и Гаути, своим сыновьям, этот камень. Он, Гаути, умер в войске Ингвара»[170].

Как мы видим, на многих поминальных надписях имеется утверждение, что все участники похода Ингвара погибли в Серкланде, а на камне из Грипсхольма (№ 5) обнаруживается даже схематичный маршрут путешествия: сначала – на восток, потом – на юг.

Обилие «камней Ингвара» – явление довольно удивительное, ведь о самом походе мало что известно. В то же время установка поминального камня – удовольствие недешевое, его могли позволить себе только очень обеспеченные граждане. При отсутствии возвратившихся из похода с добычей воинов (кроме, возм., № 21), неоткуда было взяться и средствам на возведение стел.

Если кто-то надеялся обнаружить подробную информацию об Ингваре и его людях в «Саге об Ингваре Путешественнике», то, наверное, его ждало сильное разочарование. Хорошо видно, что автор саги совсем ничего не знал о походе Ингвара в Серкланд. Пытаясь заполнить текст хоть какой-то актуальной информацией, очень большое место здесь отведено родословной главного героя. Изложив сначала историю Эмунда Злого, отца Ингвара, представляющую собой выдержку из «Саги об Эймунде» в шведской версии, в финале саги очень много рассказывается уже о Свейне Гардском, якобы сыне Ингвара (на основе несохранившейся отдельной саги о Свейне Гардском). При описании собственно путешествия Ингвара была использована также не дошедшая до нас в оригинале сага о Гарда Кетиле, обильно сдобренная южной экзотикой, вроде встречи норманнов со слоном, посещения Крита и пр.

О дате смерти Ингвара в «Саге об Ингваре Путешественнике» говорится следующее: «А тогда, когда умер Ингвар, прошло от рождения Иисуса Христа MXL и одна зима (или MXLI зим = 1041)»[171]. Таким образом, на момент смерти Ингвара 1041 г. закончился, и шел уже 1042 г.

В другом случае имеется привязка даты гибели Ингвара и его войска к смерти Олафа Харальдссона: «Тогда было ему двадцать пять лет, когда он умер. Это было спустя девять лет после смерти конунга Олафа Святого Харальдссона»[172]. Поскольку Олаф погиб в битве при Стикластадире (1030 г.), получается примерно 1039 г. (1030+9). В данном случае мы имеем дело, видимо, с ошибкой.

В тексте саги имеются и возрастные сравнения, исходя из которых можно вычислить дату рождения Ингвара. Так, в прологе саги сообщается, что Ингвар отправился в поход в Гарды, когда ему исполнилось 20 лет. В другом месте говорится, что он умер в возрасте 25 лет (редакции А, C, D) либо 30 лет (редакция В). Если взять наиболее распространенную версию (редакции А, C, D), то получается, что Ингвар родился ок. 1016–1017 гг., а в Гарды прибыл примерно в 1036–1037 гг.

Приведенные подсчеты позволяют сделать вывод, что изложенная в саге родословная Ингвара Путешественника по крайней мере частично выдумана ее автором. Эмунд Злой родился ок. 998 г., то есть в принципе мог быть отцом Ингвара, а вот Свейн Гардский умер по старости лет в конце 80-х гг. XI в., следовательно, он скорее ровесник Ингвара, чем его сын. Один из редакторов «Саги об Ингваре Путешественнике» в заключении к ней выразил сомнение в том, что Ингвар являлся сыном конунга. Однако вряд ли возможно, чтобы 20-летний юноша руководил большим отрядом норманнов, не имея при этом знатного происхождения.

Историки подняли все сообщения по имевшим место южным военным походам с участием норманнов в середине XI в., но ни в 1042 г., ни даже в ближайшем времени им не удалось обнаружить ни одного события, подходящего под отдельный самостоятельный поход норманнов в Серкланд (Страну сарацин), под которой у скандинавов обычно понимались Ближний Восток либо Африка (см. «Описание земли»).

Тем не менее у нас все-таки имеется возможность найти следы того самого «пропавшего» отряда свеев, только обнаруживается он совсем не там, где его обычно ищут.

Весной 1042 г. (в апреле) в Константинополе произошел мятеж против византийского императора Михаила V Калафата, приведший к государственному перевороту. Норманны принимали в нем довольно активное участие, причем как на одной, так и на другой стороне.

Считается, что всего в результате волнений погибли более 3 тыс. человек. Большая их часть пали при штурме императорского дворца в ночь с 20 на 21 апреля. Взбешенный оказанным сопротивлением, находившийся в лагере восставших Харальд Суровый приказал повесить всю захваченную в плен дворцовую гвардию, состоявшую из норманнов и сохранившую верность Михаилу V Калафату.

В строфе скальда Вальгарда из Велли об этом событии говорится так:

«Тотчас ты [Харальд], потомок шлемоносцев, / Приказал повесить тех, что держали стражу. / Ты так повернул дело, / Что менее стало верингов»[173].

Другой скальд, Торарин Скегьяссон, со своей стороны подтверждает казнь отряда варягов в императорском дворце: «Сын конунга, ты [Харальд] велел сразу же перевешать отряд. Вы сделали так, что варягов стало меньше»[174].

Выскажем предположение, что той самой оставшейся верной императору стражей, охранявшей дворец и состоящей из норманнов, был отряд Ингвара, на самом деле они никакие не путешественники, а всего лишь жертвы стечения обстоятельств. Они честно исполняли свой воинский долг и так же честно умерли.

Согласно саге Ингвар пробыл в Гардах три года (у Эмунда Злого в Полоцком княжестве), еще одну зиму он провел в царстве королевы Силькисив (в Киеве). Платили за службу в Восточной Европе не так много, поэтому Ингвар и его люди отправились на заработки еще дальше, в Византию (1041 г.). Понятно, что, пробыв в Константинополе менее года, они были здесь еще совсем новичками, не имеющими связей и не разбирающимися во внутривизантийской политической ситуации. Именно поэтому их не смогли переманить на сторону восставших ни посулы, ни угрозы.

Большой скандинавский дом. Современная реконструкция

Принявший участие в государственном перевороте 1042 г. Харальд Суровый был замечен в грабеже императорского дворца. За это его привлекли к суду, но Харальд не стал дожидаться расправы и бежал из Константинополя в период короткого правления императрицы Зои Порфирородной, то есть в мае – июне 1042 г.

Вернувшись в 1044 г. в Скандинавию и претендуя на титул короля Норвегии (где в это время правил Магнус I Добрый), Харальд остановился сначала в Швеции (1044–1046 гг.), постаравшись заручиться поддержкой со стороны короля Анунда Якоба и наиболее влиятельных местных хёвдингов. Известие о гибели большой группы свеев в Византии по вине Харальда могло навсегда поставить крест на его политической карьере.

Харальд решил сыграть на опережение и постарался утвердить в Швеции собственную версию смерти Ингвара и его людей в Серкланде, а также раздал родственникам крупные суммы денег, пошедшие в том числе на установку поминальных камней.

Сделать это Харальд был уже просто вынужден: кое-кто из отряда Ингвара уцелел и даже сумел вернуться домой (см. камень № 21, посвященный Гуннвиду из Упланда). Возможно, условием молчания стало как раз выделение денег семьям всех погибших. В результате спешно проведенных мероприятий Харальд Суровый, пусть даже сильно потратившись, сумел сохранить репутацию и отстоять благожелательную для себя версию событий.

Недостатка денежных средств у Харальда, как известно, не было. Он считался обладателем богатств, которыми никогда еще не владел ни один человек в Скандинавии.

Глава 23. Свеи (Торстейн и Энунд. из Сёдерманланда) в Полоцке, Киеве (1018–1024 гг.)

Безмолвен курган одинокий,

Наездник державный забыт,

И тризны в пустыне широкой

Никто уж ему не свершит.

А. Толстой. «Курган»

Имена Торстейна и Энунда имеются на поминальном камне из красного песчаника в церкви в Тюринге (Сёдерманланд, Швеция). Надпись сделана рунами на туловище змея, голова и хвост которого соединены связкой. Памятник датируется первой половиной XI в.

«. ketil. auk. biorn. ÞaiR. raistu. stain. þin(a). at. Þourstain. faþur. sin. anuntr. at bruþur. sin auk. hu(skar) laR. hifiR. iafna. ketiau at. buanta. sin. // bruþr uaRu þaR bistra mana. a lanti // auk. i liþi. uti. hiltu sini huskarla ui-. // han. fial. i. urustu. austr. i. garþum. lis. furugi. lanmana. bestr».

«Кетиль и Бьерн, они установили этот камень по Торстейну, своему отцу, (и) Энунд – по своему брату, а дружинники – по Явни, (и) Кетилей – по своему супругу. Братья были там из лучших людей в стране и в воинском походе, держали своих дружинников хорошо. Он пал в битве на востоке в гардах, вождь войска, лучший из соотечественников»[175].

Приведено традиционное толкование текста (Ю. Перингшёльд и др.), согласно которому умерших двое (братья Торстейн и Явни); в этом варианте iafna – мужское имя Jafni (в вин. п., ед. ч.), однако с подобной трактовкой вряд ли можно согласиться. Последнее предложение прямо говорит о том, что камень установлен в память об одном человеке.

Рунические камни на гравюре из книги Оле Ворма

Альтернативное толкование (Н. Брокман и др.) основано на том, что iafna является прилагательным слова iafn «равный», а фразу «дружинники по Явни» следует заменить на «дружинники по-равному». Однако и это утверждение сомнительно, вряд ли дружинники могли называть равными себе «лучших людей в стране».

Скорее всего, фразу huskarlaR hifiR iafna следует читать как «дружинники поровну» (т. е. в равной доле). Речь здесь идет о степени участии каждого из перечисленных в установке поминального камня. Согласно надписи, часть требуемой суммы, скинувшись в равных долях, внесли дружинники павшего предводителя. Таким образом, в Гардах погиб лишь один из братьев (Торстейн), другой же (Энунд) вернулся домой живым.

Поскольку речь идет о первой половине XI в., наиболее вероятно участие дружины свеев под предводительством Торстейна (и его брата Энунда) в междоусобной войне, разгоревшейся по смерти киевского князя Владимира Древлянского.

Известно, что Ярослав Хромой пользовался услугами норгов (под руководством Эмунда Хрингссона и Рагнара Агнарссона). Про скандинавских наемников в войске Святополка Ярополковича ничего не известно. Свеи служили полоцким князьям. Исходя из этого, можно предполагать, что Торстейн возглавлял варяжскую дружину Брячислава Изяславича в период его временного киевского княжения (1021–1024 гг.).

События, при которых Брячислав был вынужден уступить Киев Мстиславу Храброму (Черниговскому) в 1024 г., не получили никакого отражения на страницах ПВЛ по причине приписанного Ярославу Хромому владения Киевом в этот период, на самом деле он въехал сюда только в 1036 г. Возможно, именно в схватке за Киев в 1024 г. и погиб упомянутый на камне из Сёдерманланда «вождь войска» Торстейн.

Глава 24. Свеи (Ингигерд Олафсдоттир = Ирина) в Киеве (1019–1051 гг.)

– Я неверной женою была королю.

Это первый и тягостный грех.

Десять лет я любила и нынче люблю

Лорда-маршала больше, чем всех!

«Королева Элинор», английская баллада

Ингигерд Олафсдоттир (Ирина) – вторая жена князя Правобережной Руссии Ярослава Хромого (1019–1051 гг.), дочь шведского короля Олафа Шетконунга и Эдлы. Родилась ок. 1001 г., умерла в 1051 г. Русское имя Ингигерд – Ирина – в летописях нигде не указано и обнаруживается только в русском литературном произведении «Слово о Законе и Благодати».

В различных скандинавских источниках, матерью Ингигерд называется либо жена Олафа Шетконунга Эстрид Ободритская (она же Сигрид Гордая), либо его наложница вендка Эдла (на самом деле – дочь Эрика Победоносного). Однако поскольку известно, что Эстрид смогла настоять на славянском имени Якоб для собственного сына (позднее – шведский король Якоб или Анунд Якоб), а имя Ингигерд – традиционное скандинавское, более логичной следует считать именно вторую версию. Кроме того, Эстрид Ободритская (она же Сигрид Гордая) недолго была женой Олафа и, рассорившись с ним, покинула Швецию, вступив брак с датским конунгом Свеном Вилобородым.

Источниками сведений об Ингигерд служат: «История о древних норвежских королях», «Сага об Олафе Святом» из «Круга земного», «Сага об Олафе Трюггвассоне», «Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе», «Прядь о Карле Несчастном» из «Гнилой кожи», «Красивая кожа», «Обзор саг о норвежских конунгах», «Прядь об Эймунде Хрингссоне», «История Норвегии», «Хроника» Адама Бременского, «Слово о законе и благодати» и др.

Изначально шведской принцессе Ингигерд надлежало выйти замуж за норвежского короля Олафа II Толстого. Таково было решение тинга в Упсале в феврале 1018 г. Брачный союз был призван служить гарантией долговременного мира между Швецией и Норвегией. Свадьбу решили сыграть осенью 1018 г. на границе двух государств, однако в назначенный день невесты на месте не оказалось. Шведский король Олаф Шетконунг, состоящий в давней вражде с Олафом Толстым, назло решению тинга летом 1018 г. выдал свою дочь за князя Ярослава Хромого. Чуть позже Олаф II все-таки породнился со шведским правящим домом, женившись на Астрид, сводной сестре Ингигерд.

«Сага об Олафе Святом» из «Круга земного» утверждает, что, выходя замуж за Ярослава, Ингигерд получила от него в качестве свадебного подарка Альдейгьюборг (Ладогу) с округой (Рузаландом): «Если я выйду замуж за конунга Ярицлейва, то хочу я в свадебный дар себе Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему относится»[176].

Управлять Ладогой от имени Ингигерд должен был прибывший вместе с ней в Новгород специально для этого ярл Вестергётланда Рёнгвальд Ульфссон. «Если я поеду на восток в Гардарики, то я хочу выбрать в Швеции того человека, который, как мне думается, всего больше подходит для того, чтобы поехать со мной»[177].

Историки, в основном, принимают данную версию развития событий. Правление ярла Рёнгвальда Ульфссона в Ладоге находит подтверждение в «Саге об Эймунде» («Пряди об Эймунде Хрингссоне»).

О трех дочерях князя Правобережной Руссии Ярослава Хромого и Ингигерд (без указания имен) сообщает Адам Бременский: «Харальд [Суровый], вернувшись из Греции, взял в жены дочь короля Руси Герзлефа [Ярослава]. Вторую взял в жены Андрей, король венгров, – от нее родился Соломон. А на третьей женился король франков Генрих, она родила ему Филиппа»[178].

Трех сыновей Ярослава и Ингигерд называют скандинавские саги: «Их сыновьями были Вальдамар, Виссивальд, Хольти Смелый»[179].

Вальдамар – это, конечно, старший сын Ярослава, новгородский князь Владимир Ярославич.

Виссивальдом, скорее всего, называется Всеволод, князь Левобережной Руссии (1073–1076 гг.), а затем и князь всей Руссии (1076–1093 гг.). Вот только Всеволод был сыном уже вовсе не Ярослава, а князя Левобережной Руссии Мстислава Черниговского (Храброго).

Имя Хольти Смелый в русских источниках нигде не встречается. Однако имеется еще одно скандинавское свидетельство, упоминающее Хольти. В «Саге об Олафе Трюггвассоне», там, где рассказывается о пребывании Олафа при дворе Владимира [Древлянского], приводится родословная датского короля: «Этот Вальдамар был отцом Ярицлейва, отца Хольти, отца Вальдамара [Владимира Мономаха], отца Харальда [предположительно Всеволода Ярославича], отца Ингибьёрг, матери Вальдамара [Вальдемара I], конунга данов»[180].

Согласно приведенной выдержке, Хольти Смелый – это еще одно имя все того же Виссивальда (Всеволода Мстиславича). Однако сомнительно, чтобы один и то же человек в Гардах мог иметь два норманнских имени. Нам кажется более вероятным, что здесь спутали Всеволода с его старшим братом Святославом Мстиславичем (князем Левобережной Руссии в 1045–1073 гг.; князем Правобережной Руссии в 1073–1076 гг.). Именно его и следует считать Хольти Смелым.

Логика автора саги вполне понятна: хорошо известный норманнам старший сын Ярослава, князь новогородский Вальдамар (Владимир Ярославич), умер в 1052 г., а поскольку впоследствии власть над всеми русскими землями взяли в свои руки Святослав и Всеволод, то они и называются сыновьями Ярицлейва (Ярослава Хромого).

На самом деле в браке у Ярослава и Ингигерд родились четыре сына и четыре дочери (еще один ребенок умер в юном возрасте):

1) Вальдамар = Владимир (1020–1052 гг.), князь Новгородский с 1036 по 1052 г.;

2) Агмунда = Анастасия (1022–1090 г.), супруга венгерского короля Андраша I с 1039 по 1060 г.;

3) Анунд = Изяслав (1024–1078 гг.), князь Правобережной Руссии с 1054 по 1068 г. и с 1069 по 1073 г.; король Швеции с 1074 по 1076 г.; киевский князь с 1077 по 1078 г.;

4) Эллисиф = Елизавета (1026–1090 гг.), супруга норвежского конунга Харальда Сурового в 1042–1044 гг., во втором браке – предположительно – супруга Свейна Гардского с 1045/1050 г.;

5) Агата = Агафья (1028–1093 гг.), супруга английского принца Эдуарда Этелинга (Эдуарда Изгнанника) с 1044 по 1057 г.;

6) неизвестный по имени ребенок (1030 г.), останки которого были обнаружены в гробнице вместе с Ярославом и Ингигерд;

7) Вячеслав (1032–1057 гг.), князь Смоленский в 1054–1057 гг.;

8) Игорь (1034–1060 гг.), князь Владимир-волынский в 1054–1057 гг., князь Смоленский в 1057–1060 гг.;

9) Агнес = Анна (1036–1076 гг.), супруга французского короля Генриха I в 1051–1060 гг.

Подтверждением именно такого количества детей у Ярослава и Ингигерд служат фрески на трех стенах центрального нефа киевского Софийского собора. К сожалению, сохранились они лишь частично, но, по реконструкции В. Лазарева, на фресках изображены Ярослав, Ирина (Ингигерд) и их дети, как бы предстоящие на приеме у восседающего на троне Христа. Рядом с Христом располагаются, следуя церковным именам, Владимир Святой и Ольга Святая. Владимир, как основатель Софийского собора (1011 г.), держит в руках макет храма, который он преподносит Христу. Ярослав с четырьмя сыновьями изображен справа, Ирина с четырьмя дочерьми – слева.

Однако имеется еще и средневековая копия фресок княжеской семьи со стен киевского Софийского собора, сделанная голландским художником Абрагамом ван Вестерфельдом, который побывал в Киеве в 1651 г. По ней становится понятным, как фрески выглядели до того, как храм был кардинально перестроен в конце XVII в. Оказывается, изображения Ярослава, Ингигерд и их детей поменяли местами (справа – налево). В центре изначально располагалась одинокая фигура стоящего во весь рост короля со скипетром в руках и нимбом над головой, предположительно Владимира Святого, которому Ярослав, завершивший строительство (или перестройку) Софийского собора ок. 1040 г., преподносит макет храма. Князь Ярослав с четырьмя сыновьями были изображены слева, княгиня Ирина с четырьмя дочерьми – справа.

Отметим, что ни один из предложенных вариантов фресок после реконструкции (В. Лазарева, С. Высоцкого, А. Поппе), ни рисунок средневекового художника не предполагают наличия у Ярослава более четырех сыновей. Как вы понимаете, места тут для Святослава (Мстиславича) и Всеволода (Мстиславича), которых, следуя ПВЛ, ошибочно записывают в сыновья Ярослава и Ингигерд, не остается.

Скандинавские источники всячески превозносят таланты Ингигерд: «Она была мудрее всех женщин и хороша собой»[181]. В то же время никаких существенных подробностей ее жизни в сагах нет. Все сводится к обычному расхваливанию своих (норманнов) по сравнению с чужими (не норманнами). По всей видимости, авторы саг практически ничего не знали о жизни Ингигерд после ее отъезда из Скандинавии и заполняли имевшийся пробел банальными литературными штампами.

Прорисовка фресок княжеской семьи со стен Софийского собора, сделанная А. ван Вестерфельдом, XVIII в.

Самой избитой темой при рассказах об Ингигерд является ее несостоявшаяся свадьба с Олафом Толстым, которой она якобы желала всем сердцем. Предполагается, что Ингигерд уговаривала дать разрешение на этот брак своего отца, Олафа Шетконунга, а также отсылала своему нареченному подарки:

«Перед отъездом домой ярл [Рёгнвальд] повидался с Ингигерд, конунговой дочерью, и они обсудили предстоящую женитьбу. Она послала Олафу конунгу шелковый плащ с золотым шитьем и серебряный пояс»[182].

Тот же мотив авторы саг пытались использовать и при изложении дальнейших событий, сообщающих о пребывании Ингигерд в Гардах. Общее представление о том, какой они видели себе жизнь княгини в Новгороде, можно получить на основании следующего фрагмента:

«Говорится также о том, что конунг Ярицлейв велел построить себе великолепную палату с большой красотой, украсить ее золотом и драгоценными камнями. Потом он поместил в ней добрых, храбрых и благородных людей, испытанных в славных делах; затем он выбрал им снаряжение и оружие, какое они уже раньше испробовали, так что всем казалось, что убранство палаты и дружина соответствуют тому, какая она сама. Она была обтянута парчой и другими драгоценными тканями. Сам конунг был тогда тоже в пышных одеждах и сидел на своем высоком сиденье. Он пригласил к себе многих своих достойных друзей и устроил великолепный пир. Потом вошла в палату княгиня со свитой из прекрасных женщин, и поднялся конунг навстречу ей, и хорошо ее приветствовал, и сказал затем: “Где ты видела такую же великолепную палату или так же убранную, где, во-первых, собралось бы в дружину столько людей, как здесь, и, во-вторых, где было бы в палате такое богатое убранство?” Княгиня отвечает: “Господин, – говорит она, – эта палата хорошо устроена, и мало найдется примеров такого же убранства, или лучшего, и чтобы столько богатства было в одном доме, или столь много хороших вождей и храбрых людей. Но все-таки лучше устроена та палата, в которой сидит конунг Олаф Харальдссон, хотя она стоит на одних столбах”. Конунг рассердился на нее и сказал: “Унижение звучит в таких словах, – сказал он, – и вновь ты показываешь свою любовь к конунгу Олафу”, – и дал ей пощечину. Она сказала: “И все же, вероятно, между вами значительно больше разницы, – говорит она, – чем я могу, как следовало бы, сказать словами”. Ушла она и была разгневана, и говорит своим друзьям, что хочет уехать из его государства и не принимать больше от него такого позора. Друзья ее принимают в этом участие и просят ее успокоиться и изменить свое отношение к конунгу. Она отвечала и сказала, что сначала конунг должен искупить это перед ней. Теперь говорят конунгу, что она хочет уехать, и просят его друзья, чтобы он уступил, и он так и делает – предлагает ей помириться и дает обещание, что исполнит для нее то, о чем она попросит»[183].

Некоторые скандинавские источники пошли еще дальше и стали предполагать, что во время бегства Олафа Толстого из Норвегии в Гарды в 1029–1030 гг. между ним и Ингигерд имели место романтические отношения. Первой об этом завила «История о древних норвежских королях» (1170/1178 г.) Монаха Теодорика. Идея получила дальнейшее развитие, ее позаимствовали «Обзор саг о норвежских конунгах» (1190 г.) и «Красивая кожа» (1220 г.), а затем и некоторые более поздние саги.

«Прядь об Эймунде Хрингссоне» из «Саги об Олафе Святом» (конец XIV в.) уже без всякой тени сомнения настаивает на такого рода отношениях: «И когда Олаф Святой Харальдссон был в Гардарики, был он у Рёгнвальда Ульфссона, и между ними была самая большая дружба, потому что все знатные и славные люди очень ценили Олафа конунга, когда он был там, но всех больше Рёгнвальд ярл и Ингигерд княгиня, потому что они [Олаф и Ингигерд] любили друг друга тайной любовью»[184].

Судя по всему, монах Теодорик, а следом за ним и многие другие искали любовную связь совсем не там, где ее следовало искать на самом деле. Ингигерд действительно оказалась для Ярослава неверной женой, но Олаф Толстый тут совершенно ни при чем. Настоящим тайным возлюбленным княгини был сын ладожского ярла Рёнгвальда Ульфссона – Эйлиф Рёнгвальдссон.

Данный вывод не вытекает из какого-то одного знакового события, но следует из целого ряда косвенных «свидетельств», которыми отмечен весь период правления Ярослава и Ингигерд. Попытка увязать между собой все эти разнородные «факты» в единую конструкцию, а также анализ отношений и мотивов поведения царственных супругов и их окружения приводят нас именно к такому треугольнику.

Примером одного из таких, слегка компрометирующих шведскую принцессу, сообщений служит, например, факт выбора Ингигерд при отъезде из Швеции в Гарды в 1019 г. в качестве сопровождающего Рёнгвальда Ульфссона. Сделано это было отнюдь не случайно, а по той простой причине, что ярл Вестергётланда являлся отцом юного Эйлифа. Последний мог после этого вполне свободно отправиться в Гарды вслед за Ингигерд, поселившись в Альдейгьюборге (Ладоге) или даже Хольмгарде (Новгороде).

Иные косвенные «свидетельства» неверности Ингигерд вы можете обнаружить в главах, посвященных Эйлифу Рёнгвальдссону, Владимиру Ярославичу, Ульфу Рёнгвальдссону, митрополиту Илариону и Агнес Русской.

В заключительной части «Пряди об Эймунде Хрингсоне» имеется сообщение о родственных отношениях между Ингигерд и Рёнгвальдом: «Рёгнвальд Ульфссон был ярлом над Альдейгьюборгом; они с Ингигерд княгиней были детьми сестер»[185]. Приведенная формулировка не совсем точна. Рёнгвальд и Ингигерд принадлежали к разным поколениям; детьми сестер были не они, а Рёнгвальд и отец Ингигерд, Олаф Шетконунг. Разница здесь есть, хотя и не слишком большая, а прямым следствием из этого является то обстоятельство, что Эйлиф и Ингигерд приходились друг другу дальними родственниками (троюродными братом и сестрой). Возможно, именно поэтому их истинные отношения удавалось столь долгое время скрывать от окружающих.

Ярослав Хромой начал подозревать супругу в неверности где-то с конца 40-х – начала 50-х г. XI в. Однако, убедившись в справедливости своих подозрений, князь не стал устраивать публичного скандала, а просто подослал к нарушителю семейного покоя убийц. При этом дело было обставлено как рядовая ссора и стычка с применением оружия на константинопольском рынке (1042 г.).

Точно так же, как ранее сделал киевский хольд Сфенг (Сфенгельд), убивший князя Игоря (Инкера), но обманувший свою сестру Мальфрид (княгиню Ольгу), подставив под меч древлян, теперь поступил и Ярослав Хромой, свалив все на греков. Оба они, видимо, вполне справедливо полагали, что месть женщины может быть очень опасна и лучше всего заранее найти виновных на стороне. Ингигерд поверила озвученной версии происшествия, но восприняла смерть Эйлифа Рёнгвальдссона очень болезненно, в ультимативной форме потребовав наказания византийцев. Результатом всех этих пертурбаций явился известный как из русских летописей, так и византийских источников поход на Константинополь Владимира Ярославича (Вальдамара) в 1043 г.

Точную дату кончины Ингигерд называет Ипатьевская летопись: 10 февраля 6558 г. Скорее всего, здесь, так же как и в случае с записью о смерти Ярослава, использован сентябрьский стиль, что соответствует 1051 г.

Ингигерд была добропорядочной христианкой, что подразумевает безусловную исповедь перед смертью. Вряд ли, конечно, ее исповедь была похожа на сцену из английской баллады «Королева Элинор». Однако нет никакого сомнения, что Ярослав сделал все возможное для того, чтобы узнать (и узнал) важные для него подробности супружеской измены.

Дабы подвести под всей этой историей черту, нам осталось лишь отследить последствия, а именно возможные репрессии Ярослава Хромого по отношению к своим детям, среди которых могли оказаться и не кровные.

Тот факт, что всего через год (1052 г.) по не указанным в ПВЛ причинам умер 32-летний новгородский князь Владимир (Вальдамар), служит нам вполне достаточным основанием для того, чтобы считать именно его (среди сыновей) плодом тайной любви Ингигерд и Эйлифа, а поэтому умерщвленного по прямому распоряжению Ярослава Хромого. Косвенным подтверждением именно такого развития событий служит то обстоятельство, что смерть Владимира произошла в пределах месяца после окончания строительства и освящения новгородского Софийского собора, призванного служить усыпальницей новгородским князьям.

Возможно, тогда же Ярослав приказал убрать из летописей и все упоминания имени Ингигерд, что стало одной из причин утраты ПВЛ значительных объемов уже готового текста. Сегодня историки с удивлением констатируют странную вещь: период правления Ярослава Хромого, при котором собственно и была написана ПВЛ, представлен событийно гораздо хуже, чем годы правления его отца, Владимира Древлянского.

Глава 25. Гёты (Рёгнвальд Ульфссон) в Ладоге (1019–1030 гг.)

Красивы замки старых лет,

Зубцы их старых башен

Как будто льют чуть зримый свет,

И странен он и страшен.

К. Д. Бальмонт. «Замок Джон Вальмор»

Рёгнвальд Ульфссон – сын ярла Ульфа Тостессона. Ярл Вестергётланда в 1010–1019 гг., ярл Альдейгьюборга (Ладоги) с округой (Рузаландом) в 1019–1030 гг. Родственник (двоюродный брат) Олафа Шетконунга, поскольку его мать приходилась сестрой матери короля. Был женат на Ингеборг, сестре норвежского короля Олафа Воронья Кость. Родился около 965 г., умер предположительно в 1030 г.

Среди известий о Рёгнвальде наибольшую достоверность имеют поэмы скальда Сигвата Тордарссона: «Висы восточного путешествия» (Austrfararvisur) и «Отряд Эрлинга» (Erlingsflokkr). Дополнительную информацию по Рёгнвальду и Ингеборг можно получить из «Красивой кожи», «Саги об Олафе Святом» из «Круга земного» и «Саге об Эймунде» из «Книги с Плоского острова» («Пряди об Эймунде Хрингссоне»).

Дипломатические способности Рёгнвальда Ульфссона в полной мере проявили себя в период непростых отношений между Швецией и Норвегией, сложившихся после битвы у Свольдера (1000 г.), и особенно при пограничном вооруженном конфликте 1015 г. По уверению саг, участвовал Рёгнвальд также в матримониальных переговорах, касающихся брака норвежского короля Олафа Толстого и Ингигерд, дочери шведского короля Олафа Шётконунга.

«Конунг [Олаф Толстый] говорит: “Вы должны передать конунгу шведов такие мои слова: я хочу, чтобы между нашими странами был мир и чтобы граница между ними проходила там, где она проходила при Олафе, сыне Трюггви. И пусть этот договор будет скреплен так, чтобы никто из нас его не нарушал”. […] Бьёрн отправился в путь со своими людьми и приехал в усадьбу Рёгнвальда ярла. Их там хорошо приняли. […] Однажды Бьёрн и его люди завели разговор с ярлом и Ингибьёрг. Бьёрн сказал о своем поручении и показал ярлу перстень – знак конунга. […] “Сказать по правде, ярл, я намерен поехать к конунгу шведов и не вернусь назад, пока не заставлю его выслушать то, что поручил передать ему Олаф конунг, если только смерть или плен не помешают мне выполнить поручение конунга. Я сделаю так, даже если ты не захочешь помочь мне”»[186].

Несмотря на предварительные договоренности, свадьба между норвежским королем Олафом Толстым и Ингигерд расстроилась. Олаф Шведский предпочел выдать Ингигерд за посватавшегося к ней конунга Гардарики Ярицлейва (Ярослава Хромого). По уверению «Саги об Олафе Святом», Рёгнвальд Ульфссон постарался исправить ситуацию и организовал помолвку, а затем и свадьбу Олафа Толстого с Астрид (Изяславной), другой (приемной) дочерью Олафа Шётконунга.

«Ярл [Рёгнвальд] тут же собрался в дорогу, и с ним поехала Астрид, конунгова дочь. Ярл взял с собой около ста человек, и все были как на подбор. Среди них были его дружинники и сыновья могущественных бондов. По их оружию, одежде и лошадям было видно, что они снаряжены наилучшим образом. Они поскакали на север в Норвегию к Сарпсборгу и были там к Сретенью. Конунг приказал готовиться к встрече. Были приготовлены разные напитки, самые лучшие из тех, что можно было достать, и угощенье было на славу. Олаф конунг созвал к себе многих знатных людей со всей округи. Когда приехал ярл со своими людьми, конунг его очень хорошо принял и приготовил для него роскошно убранные просторные покои. Там было много слуг и людей, которые следили за тем, чтобы всего было вдоволь на пиру. Пир шел уже несколько дней, когда конунг, ярл и конунгова дочь встретились для беседы, и было решено, что Рёгнвальд ярл обручит Астрид, дочь конунга шведов, с Олафом, конунгом Норвегии, и приданое за ней будет такое же, какое должно бы быть у Ингигерд, ее сестры, и конунг подарит Астрид такие же подарки, какие он собирался подарить Ингигерд, ее сестре. Тут пошел пир горой, и с большой пышностью сыграли свадьбу Олафа конунга и Астрид, конунговой жены»[187].

Впрочем, сообщение о значительной роли Рёгнвальда в этом деле ни поэмы Тордарссона, ни «Красивая кожа» не подтверждают. А поскольку они предвосхищали «Круг земной», считается, что большая часть данной истории – выдумка Снорри Стурлусона.

Тем не менее именно Рёгнвальда Ульфссона выбрала себе в качестве сопровождающего шведская принцесса Ингигерд, перед тем как отправилась в Гарды (Гардарики) к своему мужу Ярославу Хромому: на месте Рёгнвальд должен был стать управляющим ее личными владениями: Альдейгьюборга (Ладоги) с округой (Рузаландом). Вместе с Рёгнвальдом в Ладогу поехали, разумеется, его жена Ингеборг, а также сыновья Ульф и Эйлиф.

«Тогда Ингигерд сказала: “Если я поеду на восток в Гардарики, я возьму с собой из Швеции человека, который мне покажется наиболее подходящим для того, чтобы поехать со мной. Я ставлю условием, чтобы на востоке у него было не ниже звание и не меньше прав, чем здесь, и чтобы ему оказывали почестей не меньше, чем здесь”. Послы и конунг с этим согласились и скрепили договор клятвами. Тогда конунг спросил Ингигерд, кто же тот человек, которого она хочет взять с собой. Она отвечает: “Этот человек Рёгнвальд ярл, сын Ульфа, мой родич”»[188]. Историки в основном принимают данную версию развития событий, а пребывание Рёгнвальда в Ладоге находит свое подтверждение в других сагах.

Умер ярл Рёгнвальд Ульфссон где-то во второй половине 1030 г. Начиная с этого времени «Красивая кожа» говорит о его сыне Эйлифе как о его преемнике.

Имеется предположение, что именно о Рёгнвальде Ульфссоне сообщается в рунической надписи на двух обломках поминального камня из церкви Веллентуны (Швеция) – датируется примерно серединой XI в.:

«1) þaniltr. uk. olfilr. litu. stain eftiR faþor. uk broþог. sin…

“Рагнхильд и Ульвхильд велели [установить] камень по отцу и брату своим…”

2) uk. ikiber. eftiR. buanta. sin. han. troknaþi. a. holms. haf//i. skreþ. knar. hans. i. kaf // þriR. eniR. kamo. af

“…Ингиберг по своему супругу. Он утонул в Хольмском море (Ладожском озере). Его корабль (кнорр, т. е. торговое судно) пошел ко дну. Только трое спаслись”»[189].

Глава 26. Свеи (Сигвид из Эсты) в Полоцке, Новгороде (1020 г.)

Полно тоски и безнадежья,

Отчаянья и пустоты,

В разгуле своего безбрежья,

Безжалостное море, ты!

И. Северянин. «К морю»

Сообщение о пребывании Сигвида в Хольмгарде имеется в рунической надписи на поминальном камне из Эсты (Сёдерманланд, Средняя Швеция), который датируется первой половиной XI в.:

inkifa[s] tr. l[i] t haku[a.] sta[i] n. eftir. sihuiþ. faþ[u] r. sin.

ha[n. fial. i h] ulmk[arþi. skaiþaR. uisi. mi] þ. ski[ba] ra

«Ингифаст велел высечь камень по Сигвиду, своему отцу. Он пал в Хольмгарде, кормчий со своими корабельщиками»[190].

Судя по всему, Сигвид участвовал в военном походе на Хольмгард (Немоград). Об этом нам говорят выбор глагола для обозначения смерти (falla – «пасть» – в сражении) и тип корабля, на котором он совершил плавание (skeið), который относится к одному из видов боевых кораблей.

Свеи в Восточной Европе в XI в. чаще всего нанимались на службу к полоцким князьям, которые не считали себя связанными родственными узами с другими потомками Владимира Древлянского и часто с ними воевали. Большой поход на Хольмгард (Немоград) полоцкого князя Брячислава Изяславича имел место в 1020/21 г.

Противостояние между Брячиславом и Ярославом Хромым находит свое подтверждение в «Пряди об Эймунде Хрингссоне» («Саге об Эймунде»): «После того как они там пробыли недолго в доброй чести, пришли письма от Бурицлава конунга [здесь: Брячислава] к Ярицлейву конунгу, и говорится в них, что он просит несколько волостей и торговых городов у конунга, которые ближе всего к его княжеству, и говорил он, что они ему пригодятся для поборов»[191].

В Повести временных лет (ПВЛ) сообщается, что на обратном пути в Полоцк Брячислав был якобы настигнут князем Ярославом Хромым на р. Судомле, после чего бежал, бросив всю награбленную добычу. Ярослав преследовал Брячислава, а в следующем году заставил его согласиться на мирные условия, назначив в удел дополнительно два города: Усвят и Витебск.

В состав ПВЛ вошел несохранившийся Новгородский летописный свод (1052 г.), где события излагались более правдиво, однако и он подвергся серьезному редактированию при Ярославе Хромом. Как мы уже отмечали, за предложенным вариантом развития событий стоит на самом деле поражение Ярослава, вынужденного бежать из Новгорода, а затем откупаться от Брячислава собственными владениями (см. главы, посвященные Эймунду Хрингссону, Эмунду Злому, Брячиславу Изяславичу и др.).

Скорее всего, кормчий Сигвид из Эсты является участником княжеской междоусобицы, а конкретно – похода Брячислава Изяславича на Новгород в 1020/1021 г. Гибель Сигвида вместе с экипажем может говорить о том, что взятию города предшествовало довольно крупное сражение.

Глава 27. Гёты (Халльфинд с Эланда) в Полоцке (1020–1040 гг.)

Рожденный сражаться не жнет и не пашет —

хватает иных забот.

Налейте наемникам полные чаши,

им завтра снова в поход!

М. Семенова. «Наемники»

На поминальном камне из Гордбю (о. Эланд, Швеция) указывается имя некоего Халльфинда, живущего в Гардах. Памятник датируется первой половиной XI в., орнаментика соответствует примерно 1020–1060 гг.

harþruþr. raisti. stain. Þinsa. aiftiR. sun. sin. smiþ. trak. kudan. halfitran. bruþiR

ans. sitr. kardum // brantr. riti. iakþu raþa. kan

«Хертруд воздвигла этот камень по своему сыну Смиду, доброму воину. Его брат Халльфинд, он живет в Гардах. Бранд написал, чтобы можно (было) понять»[192].

Упоминание в надписи родственника погибшего, если он не являлся заказчиком памятника, – довольно редкое явление. Считается, что такое возможно, только если он пользовался большей популярностью или по крайней мере был хорошо известен всем в округе.

В XI в. свеи и гёты довольно часто нанимались в дружину к полоцким князьям, политически не зависимым как от Киева так и от Новгорода. Поэтому скорее всего на момент создания памятника Халльфинд находился в Полоцке на службе у Брячислава Изяславича (1003–1044 гг.). Междоусобная война 1020-х гг. с Ярославом Хромым к тому времени уже закончились, но обходиться совсем без наемников Брячислав Изяславич вряд ли мог себе позволить.

Популярность на родине долго отсутствующего Халльфинда может быть объяснена только его какой-то достаточно значимой должностью в Гардах, быть может, дающей возможность предоставлять родственникам и знакомым работу с хорошим заработком. К примеру, он мог рекомендовать или даже сам принимать норманнов в дружину полоцкого князя. Появление гётов на службе у Брячислава Изяславича не такая уж и большая случайность, поскольку его брат и сестра воспитывались в Швеции, а собственная жена Ингибьёрг происходила из знатных ругов/рузов.

Глава 28. Свеи/словены. (Гюльхенд Сфенгссон = Хрисохир). в Доросе (1020–1049 гг.)

Ненависть юным уродует лица,

Ненависть просится из берегов,

Ненависть жаждет и хочет напиться

Черною кровью врагов!

В. Высоцкий. «Баллада о ненависти»

Гюльхенд Сфенгссон – предположительно – сын князя Сфенга/Олега Святославича. Правил крымскими готами в Доросе примерно с 1020 по 1049 г. Ориентировочное время жизни – с 985 по 1049 г.

Упоминается только в кавказских и византийских источниках. Исходное норманнское имя Гюльхенд восстанавливается по византийскому варианту Хрисохир (т. е. Златорукий). Греческие хронисты были достаточно скрупулезны и по возможности старались дословно переводить имена местных правителей.

Первое известие о Хрисохире (Гюльхенде Сфенгссоне) с 800 воинами обнаруживается у Иоанна Скилицы. Оно помещено между сообщениями 6531 г. по византийской эре (1023 = 6531–5508) и декабрем 6534 г. по византийской эре (1025 = 6534–5509), следовательно, может быть датировано примерно 1024 г. Судя по всему, правитель крымских готов Хрисохир (Гюльхенд Сфенгссон) надумал наняться со своим отрядом на службу к византийскому императору. Однако в данном конкретном случае из этой затеи ничего не вышло. Стороны не смогли договориться, и дело закончилось вооруженным столкновением крымских готов с флотом византийской морской фемы. Отметим здесь же, что, согласно сведениям более позднего периода, когда Крымом владели турки, рекрутский набор от крымских готов на войну также составлял 800 человек.

«46. После того как Анна, сестра василевса, умерла в Росии [Правобережная Руссия], а до этого ее муж Владимир, некий Хрисохир, родственник умершего [племяник], собрав себе в товарищи восемьсот человек и взойдя с ними на суда, прибыл в Константинополь, будто бы намереваясь вступить в наемники. Когда же василевс повелел сложить оружие и только тогда явиться на встречу, он, не захотев [этого], прошел через Пропонтиду [Мраморное море]. Оказавшись у Авидоса и сразившись с ее стратегом, защищавшим побережье, и легко его одолев, он проплыл к Лемносу. Но там они, обманутые притворной договоренностью, были уничтожены флотом [фемы] Кивирреотов и [силами] Давида, родом из Охрида, стратега Самоса, и Никифора Кавасилы – дуки Фессалоников»[193].

Хотя согласно докладу византийского стратига весь отряд крымских готов был уничтожен, позволим себе в этом усомниться. Скорее всего готы были просто рассеяны (потери личного состава – до 100 чел.). По крайней мере, впоследствии в черноморском регионе обнаруживается не установленный по происхождению отряд норманнов, готовый к участию в войнах за деньги. Только теперь его численность оказывается чуть меньшей, чем об обозначенном фрагменте: 700 человек. Можно полагать, что это все те же крымские готы и, видимо, под руководством все того же Гюльхенда Сфенгссона сумевшие найти себе в Черноморском регионе место, где им были готовы платить за военную службу.

Речь идет о Грузии, представлявшей в то время фактически разделенное на части государство, поскольку грузинский царь Баграт IV правил только на западе страны. В восточной части Грузии всеми делами заправлял эристав Липарит Багваши. В своем противостоянии с грузинским царем Липарит пользовался политической поддержкой Византии и опирался как на собственные войска, так и 700 наемников-варягов. Об участии норманнов в Сасиретской битве ок. 1042 г. между грузинским царем Багратом IV и Липаритом сообщает грузинская «Летопись Картли»:

«И были заодно с Липаритом кахи (со всеми) их силами и Давид – царь армян – [со всеми] силами своими. И усилился он с их помощью в этой части Картли. А постоянные помыслы о кознях продолжались. И пришли варанги – три тысячи человек, и расставил их в Ваше; взял с собой семьсот человек. И явился Баграт с войском из внутренней части своего царства; не дожидаясь месхов, пришли варанги и схватились у начала Сасиретской рощи; бежали войска внутренние; в этом же бою схватили Абусера и вместе с ним прочих дидебулов, не выдержали боя с варангами, отдал Липарит плату [варангам] за службу, и встречали их [варангов] с хлебом и, таким образом, перешли [варанги] Лихи»[194].

Как мы видим, изначально говорилось даже о 3000 варягах, но скорее всего здесь имела место какая-то ошибка. Поскольку далее везде речь идет только о 700 варягах, в 3000 человек можно оценить численность всего войска Липарта, куда входили не только норманны.

Завершилась служба варягов (крымских готов) во главе с Хрисохиром (Гюльхендом Сфенгссоном) у Липарита довольно трагически осенью 1049 г., когда Липарит выступил вместе с византийцами против турок-сельджуков. В ходе ожесточенного сражения войско его было разбито, а сам он схвачен (по другой версии – убит). Скорее всего, большая часть варягов при этом погибли.

«Затем с истечением года появились в землях Басиана турки султана Барахим-Илмиана. Выступило войско царя Греции, и призвали (греки) Липарита. И пришел Липарит пособлять грекам со всем своим воинством верхней части (страны). Схватились под Ордро и Укумией, и турки обратили в бегство все войско греков и Липарита. И произошло великое избиение, схватили Липарита и отправили его к султану в Хорасан»[195].

Подтверждением участия варягов в данном сражении, завершившемся разгромом, служит армянская летопись «История страны Сюник» Степаноса Орбеляна, где говорится, что перед боем с турками-сельджуками у крепости Капутру Липарит имел войско, состоящее из 16 000 грузин-месхов и 700 азатов (северных воинов), а под началом у его союзника, византийского стратига Григория Магистроса, было четыре трапезундских легиона и 10 000 армян из Вананда и Ташира[196].

Примерно в это же время, в середине XI в., крымские готы были подчинены пришедшими в Северное Причерноморье половцами.

Глава 29. Гёты/руги. (Эйлиф Рёгнвальдссон) в Ладоге, Новгороде, Киеве (1019–1042 гг.)

Он верхом прискакал к своему королю

И колени склонить поспешил.

– О король, я прощенья, прощенья молю,

Если в чем-нибудь согрешил!

«Королева Элинор» (английская баллада)

Эйлиф Рёгнвальдссон – ладожский ярл и княжеский воевода в 1030–1042 гг. Сын Рёнгвальда Ульфссона, ярла Западного Гёталанда, и Ингеборг, сестры норвежского конунга Олафа Воронья Кость. Родился примерно в 1000 г., умер предположительно в 1042 г.

Первые подвиги приписываются Эйлифу скальдом Сигватом в еще достаточно юном возрасте (14–17 лет), когда он принял участие в пограничном вооруженном конфликте с норгами (между 1015 и 1018 гг.):

«Бpaт жe Ульва [Эйлиф] славно / Постоял, князь, ратью, / Чтоб вы кpaй y Свейна [Хаконарссона] / Взятый удержали»[197].

Прибыл Эйлиф в Гардарики в 1019 г. вместе с братом Ульфом, матерью Ингеборг и отцом Рёгнвальдом Ульфссоном. Последний был выбран шведской принцессой Ингигерд в качестве человека, который должен был сопровождать ее на новую родину, а затем стать управляющим ее личных владений: Альдейгьюборга (Ладоги) с округой (Рузаландом).

«История о древних норвежских королях» (1170/1178 г.) монаха Теодорика намекает на любовную интрижку бежавшего из Норвегии в Гардарики в 1029–1030 гг. Олафа Толстого и жены Ярослава, княгини Ингигерд. Эту идею позаимствовали затем «Обзор саг о норвежских конунгах» (1190 г.) и свод скандинавских саг «Красивая кожа» (1220 г.). В истинности такого предположения засомневался еще Снорри Стурлусон, не включив данный мотив в свою «Сагу об Олафе Святом» из «Круга земного» (первая половина XIII в.). Однако многие другие, более поздние, саги подхватили и стали активно развивать эту тему (ошибочно).

Все говорит о том, что монах Теодорик искал совсем не там, где нужно было искать на самом деле. Рёгнвальд Ульфссон поехал со шведской принцессой Ингигерд в Гардарики в 1019 г. в качестве сопровождающего отнюдь не случайно, а по той простой причине, что являлся отцом ее тайного возлюбленного Эйлифа. Такой вывод нам позволяет сделать общее виденье ситуации в правление Ярослава Хромого и Ингигерд, оценка и поиск мотивов происходивших в этот период событий.

Известны несколько военных походов, которые Эйлиф Рёнгвальдссон возглавлял в качестве княжеского воеводы:

1) Поход на эстов (чудь белоглазую) в 1030 г. «В тот же год пошел Ярослав на чудь, и победил их, и поставил город Юрьев [ныне Тарту, Эстония]»[198]. Имя Эйлифа в связи с данными событиями нигде не указывается, однако же и сам текст сообщения довольно краток. А учитывая статус Эйлифа во время похода следующего года, можно предполагать, что и в этот раз именно он руководил войском.

2) Поход на Польшу 1031/1032 г. И здесь русские источники не смогли сохранить для нас описание кампании во всех подробностях. Тем не менее известно, что Ярославу удалось вернуть спорные червенские города на границе (Перемышль, Червен, Белз и др.), утерянные в 1018 г. При этом утверждается, что Белз был возвращен ранее других, еще в 1030 г., однако сомнительно, чтобы столь масштабный поход, который имел место в 1031 г., предварял столь скромный поход 1030 г.

«В год 6539 (1031). Ярослав и Мстислав, собрав воинов многих, пошли на поляков, и возвратили себе червенские города, и повоевали землю Польскую, и много поляков привели, и поделили их»[199].

Поскольку в ходе войны польский король Мешко II бежал в Чехию, можно полагать, что войско его было разбито, а польская столица Гнезно захвачена. По всей видимости, были также освобождены сестры Ярослава, захваченные еще Болеславом Храбрым в 1018 г. и находившиеся в плену в замке на Ледницком острове.

Отмеченное ПВЛ участие в походе Мстислава Храброго вызывает большие сомнения. Киевский и черниговский князья были в то время непримиримыми противниками. Подобными утверждениями редакторы ПВЛ стремились показать якобы имевшее место политическое единство всех русских земель.

В походе на Польшу на стороне Ярослава участвовал довольно обширный контингент из норгов, покинувших Норвегию после поражения Олафа Толстого в битве при Стикластадире 1030 г. и отправившихся на восток в Гарды. Среди прочих называется будущий норвежский король Харальд Суровый. Авторы саг настойчиво пытались приписать Харальду управление войсками в польском походе наравне с Эйлифом, однако вряд ли это было так на самом деле: на тот момент Харальд был еще слишком молод (порядка 20 лет). С другой стороны, из приведенных ниже отрывков становится понятной та роль, которую играл здесь Элиф Рёгнвальдссон:

«У конунга Ярицлейва всегда были норманны и свенские люди; и умер тогда ярл Рёнгвальд Ульфссон, а то ярлство взял ярл Эйлив. У него тоже было много норманнов, и он давал им жалование [по договору]. Это звание ярла давалось для того, чтобы ярл защищал государство конунга от язычников. Конунг Ярицлейв поставил Харальда вторым хёвдингом над своим войском и давал жалование [по договору] всем его людям»[200].

«Конунг Ярицлейв xopoшo принял Харальда c eгo людьми. Харальд сделался предводителем над людьми конунга, которые охраняли cтpaнy, вместе с Эйлифом, сыном ярла Рёгнвальда. Taк говорит Тьодольф [скальд]: “C Эйливом давно / Был князь заодно. / Крепили cтpoй / Они боевой. / Взяли в тиски / Вендов полки. / Изведал лях [Laesir] / Лихо и cтpax”»[201].

3) Поход на Киев 1036 г.:

«В год 6544 (1036)… Когда Ярослав был в Новгороде, пришла к нему весть, что печенеги осадили Киев. Ярослав собрал воинов многих, варягов и словенов, пришел к Киеву и вошел в город свой. А было печенегов без числа. Ярослав выступил из города, исполчил дружину и поставил варягов посередине, а на правой стороне – киевлян, а на левом крыле – новгородцев, и стал перед градом. Печенеги двинулись на них, и сошлись на месте, где стоит ныне Святая София, митрополия русская: было здесь тогда поле вне града. И была сеча жестокая, и едва к вечеру одолел Ярослав. И побежали печенеги врассыпную и не знали, куда бежать. Одни, убегая, тонули в Сетомли, иные же в других реках, и так гибли, а остаток их бегает где-то и до сего дня»[202].

Здесь Эйлиф снова не упоминается, но нет сомнений, что это именно его норманны составляли центр войска. В ПВЛ данное сражение представлено как снятие осады Киева печенегами. Однако скорее всего поход был вызван смертью Мстислава Черниговского (1036 г.), владевшего Киевом с 1024 г., и расчетом на то, что его юные сыновья Святослав (ок. 9 лет) и Всеволод (ок. 6 лет) не смогут отстоять города. Действительно, направленные против Ярослава левобережные печенеги, данники черниговских князей, не проявили должного усердия. После этой победы Ярослав Хромой вместе с семьей окончательно переехал из Новгорода в Киев.

При рассмотрении воеводства Эйлифа в настоящей книге умышленно пропущены еще несколько походов, якобы совершенных войсками Ярослава, но на деле – только лишь приписываемых ему авторами ПВЛ. В том числе – поход на ясов 1029 г. (Мстислава Храброго); и походы 1038 г. – на ятвягов, 1040 г. – на литву, 1041 г. – в Мазовию (полоцкого князя Брячислава Изяславича).

В средневековых византийских источниках сохранилось сообщение о том, что в 1042 г. в Константинополе в результате драки на рынке был убит один «прославленный скиф», и это событие послужило даже поводом к Русско-византийской войне 1043 г. (походу на Константинополь Вальдамара/Владимира Ярославича):

«6. В июле месяце, в том же году индикта, русские напали на столицу. До этого римляне были их союзниками и жили с ними в мире. Без страха [два народа] встречались друг с другом и посылали купцов друг к другу. Но в это время случилась ссора с несколькими скифами-купцами в Византии; дело вышло из пределов обычной драки, и один прославленный скиф был убит. Владимир, импульсивный человек, который часто давал волю своему гневу, был в то время правителем народа. Когда он услышал, что произошло, то воспылал яростью. Без малейшего промедления он принял все боевые силы под свое командование и взял в союзники немалое количество людей, населявших острова в северном океане [норманнов]»[203].

Вот как аналогичная драка на рынке описывается в «Саге об Ингваре Путешественнике»:

«Тогда захотел один человек из Гардов [приобрести] именно ту шкуру, которую они только что купили. Язычник же рассердился и ударил его кулаком по носу, так что кровь потекла на землю. Тогда тот из Гардов вытащил меч и разрубил язычника на две части. Местные же жители разбежались с громкими криками и гамом, и тут же собралось огромное войско. Тогда Свейн велел своим людям вооружиться и выступить против них, и завязалась у них тяжелая и яростная битва, и пало много язычников, потому что все они ничем не были защищены»[204].

В стремлении выяснить имя знатного человека, убитого в Константинополе, историками были подняты и изучены биографии всех потомков Игоря Старого (Инкера) XI в., однако среди них так и не удалось обнаружилось князя или даже просто княжеского сына, умершего в 1042 г. Ничуть не умаляя результатов этого труда, заметим, что если слегка расширить список привлеченных к исследованию лиц за счет проживавших в Восточной Европе знатных норманнов, довольно быстро обнаруживается, что тем самым «прославленным скифом» на самом деле был Эйлиф Рёгнвальдссон. Инициатива же военного похода 1043 г., имевшего целью наказать византийцев, могла исходить непосредственно от пылавшей жаждой мести Ингигерд, потерявшей близкого ей человека.

Учитывая все обстоятельства произошедшего, можно полагать, что и конфликт на рынке, и смерть Эйлифа в 1042 г. отнюдь не случайны, а были, как уже сказано, организованы по указанию Ярослава Хромого.

Глава 30. Гёты/руги. (Ульв Рёгнвальдссон = Улеб) в Ладоге, Новгороде. (1019–1032 гг.)

Я пью за варягов, за дедов лихих,

Кем русская сила подъята,

Кем славен наш Киев, кем грек приутих,

За синее море, которое их,

Шумя принесло от заката!

А. Толстой. «Змей Тугарин»

Ульф Рёгнвальдссон – сын Рёнгвальда Ульфссона, ярла Западного Гёталанда, и Ингеборг, сестры норвежского конунга Олафа Воронья Кость. Предположительно – новгородский воевода в 1019–1032 гг. Родился примерно в 1098 г., умер ок. 1032 г.

Ульф прибыл в Гарды в еще достаточно молодом возрасте (ок. 21 года) вместе со всей своей семьей: отцом, матерью и братом. Сообщения о том, что Ульф и Эйлиф – сыновья Рёнгвальда Ульфссона и Ингеборг, имеются в скандинавских сагах.

«Рёгнвальд был там ярлом долго и был известным человеком. Сыновьями ярла Рёгнвальда и Ингибьёрг были ярл Ульф и ярл Эйлиф»[205].

По всей видимости, Ульф был старшим сыном, родившимся около 998 г., а Эйлиф – младшим, родившимся примерно в 1001 г. Описывая ссору норвежского правителя, ярла Эйрика Хаконарссона и Эрлинга Скьяльгссона, зятя погибшего Олафа Воронья Кость, Снорри Стурлусон приводит строфу скальда Сигвата:

«С родом ярлов Эрлинг / Не на шутку, шурин / Князя, как сразили / Олафа, поспорил. / И вторую, славный / Сестру дал Рёгнвальду, / Ульфова надолго / Отца осчастливил»[206].

Ссора Эйрика Хаконарссона и Эрлинга Скьяльгссона состоялась в самом начале правления Эйрика (приблизительно в 1000/1001 г.). Отсутствие упоминания Эйлифа среди детей Рёгнвальда может говорить о том, что к этому моменту Эйлиф еще не родился.

В промежутке 1015–1018 гг. Ульф считался уже достаточно взрослым, чтобы принимать участие в мирных переговорах своего отца Рёгнвальда с норгами после имевшего место пограничного конфликта (1015 г.). Вот соответствующая строфа Сигвата:

«Ульф сказал, что он-де / Рад сам ради мира / Уступчиво встречи / С вами добиваться. / Зла, гонитель татей, / Регнвальд рёк, не помнит / Он: “Навек да сгинут / Старые раздоры!”»[207]

Старинный Великий Новгород. С картины А. Васнецова

Примерно в 1030 г., находясь в Гардах, старый ярл Ладоги (Альдейгьюборга) и округи (Рузаланда) Рёгнвальд Ульфссон умер. По существовавшему порядку новым ярлом Рузаланда должен был стать старший сын, Ульф Рёгнвальдссон. Однако, судя по всему, этого не случилось. Княгиня Ингигерд выхлопотала более значимое и доходное место для своего любимчика Эйлифа, а Ульф остался новгородским воеводой.

В русском языке норманнское имя Ульф преобразовывается в Улеб. Именно так летописи называют воеводу, который возглавлял новгородцев в походе к Железным Воротам в 1032 г.

Географическое название Железные Ворота отсутствует на Русском Севере (хотя были попытки соотнести его с Вайгачскими воротами), зато хорошо известно на юге, где часто применяется по отношению к г. Дербенту в Прикаспии.

У волжской военной экспедиции 1032 г. имеется некоторая предыстория. Согласно скандинавским сагам, в 1029/1030 г. Ярослав предлагал Олафу Толстому остаться в Гардарики и стать правителем Вульгарии (Волжской Булгарии):

«Ярицлейв конунг и eгo жена Ингигерд предлагали Олафу конунгу остаться у них и стать правителем страны, которая называется Вульгария. Oнa составляет часть Гардарики, и нapoд в ней некрещеный. Олаф конунг стал обдумывать это предложение. Ho, когда oн рассказал о нем своим людям, тe стали eгo отговаривать oт того, чтобы oн остался в Гардарики, и убеждали eгo вернуться в Норвегию в свои владения»[208].

После некоторого размышления Олаф Толстый отказался от предложения Ярослава, отправился отвоевывать Норвегию и в битве при Стикластадире в 1030 г. был убит. Впрочем, сага домысливает ситуацию: на тот момент Булгария не являлась одной из областей Русского государства. Для начала ее еще нужно было завоевать.

Военный поход на Булгарию, правители которой по мере своих сил и возможностей старались помешать торговле новгородцев на Нижней Волге, состоялся уже без участия Олафа и совсем скоро, в 1032 г. Хотя изначальной целью похода была лишь Средняя Волга, после быстрого решения основной задачи по подчинению Булгарии, приоритеты были несколько пересмотрены. Для проведения общей разведки ситуации и уточнения торгового пути вплоть до Дербента (Железных Ворот) новгородцы сформировали из ладей небольшой флот, который проследовал вниз по Волге и далее в Каспийское море.

Решение по отправке войска из Новгорода в Булгарию принимал не Ярослав: он в тот год занимался обустройством южных границ. Имела место частная инициатива богатых новгородских купцов и влиятельных норгов, таких как Ульф Рёгнвальдссон, Гарда Кетиль… Войско состояло из норманнов и наиболее воинственной части новгородцев. В результате вкладываемые в поход экономические задачи были успешно выполнены, а вот с людскими потерями вышло не слишком удачно.

«Въ лето 6540 (1032) великии князь Ярославъ поча городы ставити по Рси, и тогда же Улепъ изыде изъ Новагорода на железная врата, и опять мало ихъ прииде»[209].

На втором этапе похода Ульф (Улеб) уже не упоминается, как не упоминается и в дальнейшем. Возможно, он погиб при взятии Булгара. Судя по сообщениям источников, в каспийской части путешествия войско русов возглавлял Гарда Кетиль (Кинтал).

Глава 31. Гёты/словены. (Хелена = Элина Брячиславна) в Полоцке. (1020–1035 гг.)

Их голосам всегда сливаться в такт,

И душам их дано бродить в цветах,

И вечностью дышать в одно дыханье,

И встретиться со вздохом на устах

В. Высоцкий. «Баллада о Любви»

Имя Хелены (Элины) Брячиславны, дочери полоцкого князя Брячислава Изяславича (Бурислава) и Ингибьёрг из Рузаланда (Рисаланда, Страны великанов), упоминается в двух скандинавских сагах при указании родственных связей героев. Сообщается также о браке Хелены и норга Торгильса. К сожалению, в русских источниках о Хелене нет ни единого слова.

«Жил в Свитьоде знатный херсир по имени Горм. Он женился на Торе, дочери упсальского конунга Эйрика. Их сына звали Торгильс. Он женился на Элине, дочери конунга с востока, из Гардов, Бурислава и Ингигерд, сестры конунга великанов Дагтрюгга»[210].

«Матерью Херфинна сына Эйрика была Хелена, дочь Бурислава конунга с востока, из Гардов. Мать Хелены была Ингибьёрг, сестра Дагстюгга, могущественного человека»[211].

Конунг Эрик из Упсалы в первом приведенном фрагменте исследователями часто ошибочно отождествляется с конунгом свеев Эриком Анундссоном, отцом Бьёрна Эрикссона, дедом Эрика Победоносного (ум. ок. 995 г.). Однако в данное построение не укладывается возраст Хелены, который должен примерно соответствовать возрасту ее мужа Торгильса. Дату рождения Хелены мы берем весьма приближенно (1020 г.), ориентируясь в первую очередь на известные даты жизни ее отца, Брячислава Полоцкого (996–1044 гг.). Судя по всему, конунгом Эриком из Упсалы следует считать самого Эрика Победоносного, а Торгильса – его внуком по женской линии.

Глава 32. Норги (Барди Гудмундссон) в Новгороде (1021–1024 гг.)

Надо мною – тишина,

Небо, полное дождя,

Дождь проходит сквозь меня,

Но боли больше нет.

В. Кипелов. «Я свободен»

Барди Гудмундссон, хёвдинг из Западной Исландии, три года находился в Гардах на службе у местного князя (предположительно – Ярослава Хромого). Об этом рассказывается в «Саге о битве на Вересковой Пустоши». Здесь же он и погиб при нападении вражеского войска (время действия – первая половина XI в.). Поскольку сообщение саги, касающееся событий в Восточной Европе, не добавляет никакой особой славы Барди Гудмундссону, мы можем считать его в достаточной степени достоверным.

«И вот разделено их имущество (развод Барди с женой Ауд), и он уезжает оттуда весной и не останавливается в пути, пока не приехал в Гардарики. Он поступил там на службу и был там с варягами, и всем норманнам он казался человеком значительным, и приняли они его к себе с любовью. Всегда, когда нужно оборонять государство конунга, он находится в ополчении и дает повод говорить о своей доблести, и под его началом большая дружина. Там находится Барди три года в большом почете от конунга и всех варягов. И вот однажды, когда они были с войском на галейдах (вид морского судна. – Авт.) и в очередной раз обороняли государство конунга, напало на них войско. Случилась тогда большая битва, и пало много людей из войска конунга, разбитых превосходящим войском противника, но прежде они совершили много подвигов. Там пал и Барди: он пал славной смертью и храбро сражался до последнего вздоха»[212].

По поводу времени и места сражения А. В. Циммерлинг замечает: «Русские летописи не позволяют точно установить, в какой именно битве пал Барди. Это должно было случиться около 1025 года»[213].

Со своей стороны можем лишь предположить, что Барди Гудмундссон погиб в 1025 г. в битве при Лествине (в ПВЛ это 1024 г.). Именно здесь знатный наемник Ярослава Хромого Якун Золотая Луда потерпел поражение от северян (русинов), возглавляемых Мстиславом Храбрым (Черниговским).

«В год 6532 (1024)… И пошли Мстислав и Ярослав друг на друга, и схватилась дружина варягов с северянами, и трудились варяги, рубя северян, и затем двинулся Мстислав с дружиной своей и стал рубить варягов. И была сеча сильна, и когда сверкала молния, то блистало оружие, и была гроза велика и сеча сильна и страшна»[214].

Глава 33. Свеи/русины (Агмунда = Анастасия Ярославна) в Новгороде, Киеве. (1022–1046 гг.)

В тихом голосе слышались звоны струны,

В странном взоре сливался с ответом вопрос,

И я отдал кольцо этой деве луны

За неверный оттенок разбросанных кос.

Н. Гумилев, «Баллада»

Анастасия Ярославна – старшая дочь князя Правобережной Руссии Ярослава Хромого и Ингигерд. Жена венгерского короля Андраша I (Эндре) в 1040–1060 гг. Родилась ок. 1022 г., умерла примерно в 1090 г.

Собственно имя Анастасия не фигурирует ни в русских летописях, ни в венгерских хрониках и упомянуто только в позднем источнике «История Польши» Яна Длугоша (XV в.), поэтому может считаться достаточно условным. В ряде ранних исторических работ именуется еще Агмундой. Такое имя было взято, скорее всего, по названию монастыря, в котором она была похоронена после смерти.

В 1031 г. три венгерских принца, братья Бела, Андраш и Леванте, бежали из Венгрии, опасаясь преследований со стороны двоюродного дяди, короля Иштвана I. Сначала они перебрались в Чехию, затем, в 1032 г., в Польшу. Бела женился здесь на дочери Мешко II и остался, а Андраш и Леванте в конце 30-х годов отправились дальше на восток. После небольших приключений, связанных с печенежским пленом, братья оказались в Киеве, при дворе Ярослава Хромого. «Оттуда они после отправились на Русь (Ruscia)»[215].

Примерно в 1039 г. Анастасия была выдана Ярославом за среднего венгерского принца по имени Андраш (Эндре). Сообщение об этом браке имеется у Адама Бременского: «Харальд, вернувшись из Греции, взял в жены дочь короля Руси Гералефа [Ярослава]. Вторую взял в жены Андрей, король венгров, – от неё родился Соломон. А на третьей женился король франков Генрих, она родила ему Филиппа»[216]. В приведенной выдержке указаны только три дочери Ярослава, вышедшие замуж за королей, однако, судя по фреске из киевского Софийского собора, у Ярослава была еще и четвертая дочь, которую звали предположительно Агата/Агафья (см. соответствующую главу книги).

Памятник королю Андрашу и его супруге в Тихани, Венгрия

В браке у Андраша и Анастасии родились трое детей: Аделаида (ок. 1040–1062 гг.), которая вышла замуж за чешского князя Вратислава II; Шаламон (ок 1052–1087 гг.), король Венгрии с 1063 по 1074 г.; Давид (1053/1055–1094 гг.).

В 1046 г. при поддержке Ярослава братья Андраш и Леванте отправились на родину отвоевывать венгерский престол. Предприятие оказалось успешным, и в 1047 г. муж Анастасии был провозглашен новым королем – Андрашем I. Переехавшая из Киева в Венгрию Анастасия осталась здесь православной христианкой. С ее именем связывается основание трех православных венгерских монастырей: в Тихани, в Тормове и в Вишеграде.

В 1060 г. Бела, старший брат Андраша I, вторгся в Венгрию с польским войском и в двух сражениях разбил войско короля. Андраш I был тяжело ранен и умер. Анастасия с детьми бежала к германскому императору Генриху IV, сестра которого, Юдит, была помолвлена с ее сыном Шаламоном. По всей видимости, возвращение в Руссию не оставляло шансов на возвращение венгерского престола. Правивший в то время в Киеве Изяслав Ярославич поддерживал Белу, женатого на Риксе, сестре его супруги Гертруды.

Анастасии удалось встретиться с юным императором и упросить его оказать помощь в возвращении венгерского трона. Начался сбор войска. Уже после внезапной смерти Белы I, в 1063 г., германские отряды вторглись в Венгрию, вынудив его сыновей бежать в Польшу. Новым королем был объявлен Шаламон. В благодарность за оказанную помощь Анастасия подарила баварскому герцогу Оттону Нортхаймскому венгерскую королевскую реликвию, «меч Аттилы», принадлежавший, по преданию, предводителю гуннов[217]. Вскоре после этого Анастасия вышла замуж повторно за немецкого графа Пото.

В 1074 г. вернувшиеся сыновья Белы I, Геза и Ласло, свергли Шаломона, который снова бежал в Германию. Туда же отправилась и Анастасия. Умерла она примерно в 1090 г., поскольку в 1094 г. упоминается как умершая. Скончалась Анастасия предположительно в монастыре Адмонт в Штирии.

Глава 34. Норги (Хакон Эйрикссон = Якун Золотая Луда) в Новгороде (1025 г.)

Щиты изрезаны, / Латы изрублены.

Плохо было / Сему полку,

И путь его / Вел в Вальгаллу.

Эйвинд Погубитель Скальдов. «Речи Хакона»

Хакон Эйрикссон – сын хладирского ярла и правителя Норвегии Эйрика / Свейна Хаконссона и Гиды Свендоттир, дочери короля Дании (а также Англии и Норвегии) Свена Вилобородого. Ярл Хладира (1014–1015 гг.), ярл Вустершира в Англии при Кнуде Великом (1016–1028 гг.), правитель Норвегии, наместник Кнуда Великого (1028–1029 гг.). Родился ок. 995 г., умер в 1029 г.

По версии историка О. И. Прицака, в 1024 г. Хакон Эйрикссон прибыл в Новгород с дружиной в качестве наемника Ярослава Хромого[218]. Война, в которой он принял участие, велась между Ярославом Хромым, князем Правобережной Руссии, и его двоюродным племянником, Мстиславом Храбрым (Черниговским), князем Левобережной Руссии.

В ПВЛ эти события представлены как борьба Ярослава с родным братом, Мстиславом Храбрым (Тмутараканьским). Однако, как мы уже отмечали, события здесь искажены киевскими летописцами в пользу Ярослава. На самом деле Ярослав Хромой никогда не владел Левобережной Руссией. Потомки Святослава и Всеволода, сыновей Мстислава Черниговского, использовали в качестве княжеского знака/герба двузубец (а не трезубец, как Владимировичи), то есть вели свой род от Ярополка.

В русских источниках Хакон Эйрикссон упоминается как Якун (Акун) слеп (устар. «красивый») или Якун (Акун) с золотой лудой (устар. «с позолоченной повязкой»): «сь лѣпъ, и луда у него златомъ истькана». В поздних переосмыслениях иногда называется Якуном Слепым, Якуном В Маске или Якуном В Позолоченном Плаще. В нашей книге мы будем называть его Якун Золотая Луда.

В первую очередь можно было бы предполагать, что военную помощь варягов Ярослав станет искать не а Англии, а в Швеции, где у власти находился Анунд Якоб (с 1022 г.), брат его второй жены Ингигерд. Тем более что Англия была в то время враждебна шведско-норвежскому военному союзу. Кроме того, Кнуд Великий мог испытывать личную неприязнь к Ярославу, допустившему пленение польским герцогом Болеславом Храбрым его сестры Эстрид (первой жены Ярослава). Однако поиски предводителя варяжской дружины в Швеции ничего не дали. Согласно Э. Брате, в начале XI в. здесь не было ни одного хоть сколь-нибудь значимого Хакона, который мог бы на русской почве получить имя Якун[219].

Возможность отождествления Якуна с Хаконом Эйрикссоном зиждется на том основании, что о его судьбе в Англии, куда Хакон бежал от Олафа Толстого, практически ничего не известно. Арне Одд Йонсен в написанной им биографии ярла Хакона Эйрикссона, базирующейся на древних английских актах, не смог отследить все военные предприятия Хакона собственно в Англии, не говоря уже об экспедициях за ее пределами.

В то же время в сагах неизменно подчеркивается красота Хакона, что существенно сближает его описание с варяжским князем Якуном из русских источников, а в трех сагах упоминается даже та самая золотая повязка, которой были перетянуты его волосы[220]:

«Хакона ярла привели на корабль конунга. Он был красив на диво. У него были длинные волосы, красивые, как шелк. Они были перетянуты золотым обручем [повязкой]. Когда он сел на корме корабля, Олав сказал: “Правду говорят, что красив ваш род, но удача ваша истощилась”»[221].

У польского хрониста XV в. Яна Длугоша в «Истории Польши»[222] призванный Ярославом против Мстислава варяг именуется Якуем, герцогом Ворахунорума (Yakuj ducem Vorahunorum). В то же время, по биографии ярла у Арне Одда Йонсена[223], в Англии в 1016–1028 гг. Хакон носил титул герцога Ворчестершира (Hacun dux Worcestershire). Определенная близость звучания Ворахунорум (лат.) и Ворчестершир (англ.) служит для многих исследователей дополнительным аргументом в пользу отождествления Хакона с Якуном.

Князь Ярослав Владимирович и ярл Хакон Эйрикссон приходились друг другу дальними родственниками. Ярослав был женат на Ингигерд, дочери Олафа Шётконунга, а отец Хакона, Свейн/Эйрик Хаконарссон, был женат на Хольмфрид, сестре Олафа Шётконунга. Ярослав являлся также родственником Кнуда Великого, сюзерена Хакона Эйрикссона, поскольку был отцом его племянника Свена Эстридсена (см. соответствующую главу книги). Есть вероятность того, что военная помощь была оказана Ярославу по прямому указанию Кнуда. Возможно, Ярослав пообещал в случае общего успеха отдать Свену Эстридсену новгородское княжение.

Год Лиственской битвы, в которой принял участие Якун Золотая Луда, скорее всего, в летописях указан неточно. Даты в ПВЛ были расставлены лишь в конце XI в., поэтому вполне возможны ошибки. В данном случае в летописи очень подробно расписан 6532 (1024) г., имеется сообщение по 6534 (1026) г., а вот в 6533 (1025) г. якобы не было вообще никаких известий. Можно полагать, что запись «В год 6533 (1025)» должна стоять не там, где она располагается сегодня, а после слов «пришел Ярослав в Новгород и послал за море за варягами», пред следующим абзацем: «И пришел Якун». Во-первых, призвание варягов имело четкую причину, а именно захват Киева Мстиславом Черниговским в 1024 г., после чего прежний киевский князь Брячислав был вынужден вернуться в Полоцк (в ПВЛ данное событие представлено как неудачный поход на Киев Мстислава), а во-вторых, послам Ярослава и варягам Якуна просто нужно дать какое-то время на сборы и плаванье по Балтийскому морю.

Молодой черниговский князь Мстислав не стушевался перед лицом опасности: Лиственское сражение (1025 г.) было им вчистую выиграно. Считается, что при построении своих полков перед битвой Мстислав впервые в русской истории применил расчлененный по фронту боевой порядок, в определенной степени нивелирующий напор норманнских наемников, выставляемых обычно «в чело». Хакон Эрикссон бежал с поля боя, за ним последовало и все его войско. В летописях сообщается, что при этом варяжский князь Якун потерял свою знаменитую позолоченную повязку (золотую луду).

Необычным оказывается то обстоятельство, что практически весь рассказ о Лиственской битве, в которой принял участие ярл Хакон, в ПВЛ изложен древним свободным силлабо-тоническим стихом, подобно знаменитому «Слову о полку Игореве»[224]. Поэтому, вполне возможно, данный фрагмент является заимствованным из какого-то не дошедшего до нас поэтического произведения. А. Ю. Чернов предположил, что стихотворение принадлежит легендарному сказителю Бояну, так как в «Слове о полку Игореве» специально оговаривается, что тот пел свои песни во времена старого Ярослава и храброго Мстислава.

Исключением оказываются лишь три последних предложения из сообщения о битве (после слов: «а Якунъ иде за море»), которые представляют собой обычную неритмическую прозу и являются, видимо, позднейшей вставкой. Впрочем, и без того понятно, что Мстислав не мог сказать приведенную в самом конце рассказа фразу, показывающую его якобы пренебрежительное отношение к северянам. Все войско у Мстислава Храброго (Черниговского) состояло как раз из северян:

«В год 6532 (1024)… И, возвратившись, пришел Ярослав в Новгород и послал за море за варягами. И пришел Якун с варягами, и был Якун тот красив, и плащ [ «луда» – повязка] у него был[а] золотом выткан[а]. И пришел к Ярославу, и пошел Ярослав с Якуном на Мстислава. Мстислав же, услышав, вышел против них к Листвену. Мстислав же с вечера исполчил дружину и поставил северян прямо против варягов, а сам стал с дружиною своею по обеим сторонам. И наступила ночь, была тьма, молния, гром и дождь. И сказал Мстислав дружине своей: “Пойдем на них”. И пошли Мстислав и Ярослав друг на друга, и схватилась дружина варягов с северянами, и трудились варяги, рубя северян, и затем двинулся Мстислав с дружиной своей и стал рубить варягов. И была сеча сильна, и когда сверкала молния, то блистало оружие, и была гроза велика и сеча сильна и страшна. И когда увидел Ярослав, что терпит поражение, побежал с Якуном, князем варяжским, и Якун тут потерял свой плащ золотой [ «луды златое» – позолоченную повязку]. Ярослав же пришел в Новгород, а Якун ушел за море [ «а Якунъ иде за море»]. Мстислав же чуть свет, увидев лежащими посеченных своих северян и Ярославовых варягов, сказал: “Кто тому не рад? Вот лежит северянин, а вот варяг, а дружина своя цела”»[225].

Глава 35. Гуты (Ликнат из Ардре) в Ладоге, Новгороде (1025 г.)

Перед битвой волчью кровь

пьешь из древней чаши,

Поднимаешь черный стяг и вступаешь в бой,

Богом Севера храним, гордый и бесстрашный,

Против тысячи один, на земле чужой.

В. Кипелов. «Викинг»

В стене церкви в Ардре (о. Готланд) в 1900 г. были обнаружены остатки двух каменных саркофагов, надпись на одном из которых упоминает Гарды. Руны идут вдоль верхней наружной кромки стенок, образуя узкую полосу. Стиль надписи везде одинаков, поэтому предполагается, что она была сделана одним мастером. Датируется находка первой половиной XI в. При публикации надписи торцы саркофага получили номера I и II, а боковины – V и VI.

V:. syniR. liknata- [. litu. gi] arua. merki. kut. ebtir. ailikni. kunu. koþa. moþur.

I: [þaiRa. aiuataR. auk. utar] s. auk. kaiRuataR. auk. liknuiaR

VI:. kuþ a[uk. kuþs. moþiR. naþ] n. heni. auk. kieruantum. merki. m[est. Þaun. s] ua. aR. men. sin.

II:…R. i. karþum. aR. uaR. uiue meR.. h…

«Сыновья Ликната [велели] сделать красивые памятные знаки по ailikni, доброй жене, матери Эйвата и Оттара, и Гейрвата, и Ликни. Бог и Божья Матерь да будут милостивы к ней и к тем, кто сделал эти величайшие знаки (из всех, которые) можно увидать… в Гардах… он был…»[226]

Недалеко от Ардре находится приход Гарда, поэтому сначала возникло предположение, что надпись имеет сугубо местное значение. Однако на поминальных камнях обычно указывались какие-то особенные заслуги умершего. В данном случае сообщать о поездке на расстояние в одну милю не имело никакого смысла: там наверняка побывали все жители Ардре. К тому же слово «Гарды» используется здесь во множественном числе, следовательно, относится именно к Восточной Европе. В норманнском мире XI в. топоним «Гарды» применялся как синоним всей Гардарики либо служил для обозначения группы городов в Гардарики. Скорее всего, Ликнат посетил пограничную Ладогу, а также Новгород, являющийся главным торговым центром русских земель на северо-западе.

Надпись на грани II (торец) сохранилась хуже всего, но именно здесь упоминаются Гарды. Возможно, в саркофаге сначала был похоронен только Ликнат, а надпись имелась лишь на грани II. Затем, по смерти его жены ailikni, сыновья решили поместить ее тело в тот же самый саркофаг, ставший, таким образом, семейной усыпальницей. Сыновья заказали и дополнительную надпись, разместившуюся на трех других гранях саркофага: V, I и VI.

Глава 36. Свеи/словены. (Эллисиф = Елизавета Ярославна) в Новгороде, Киеве, Суздале (1026–1090 гг.)

Если бы любовь не была орудьем,

Может быть, она и спасала б души,

Но во все века неизменны люди,

И любовь и злу, и гордыне служит.

Е. Ханпира. «Последнее испытание»

Елизавета Ярославна – вторая дочь князя Правобережной Руссии Ярослава Хромого и Ингигерд. Жена норвежского короля Харальда Сурового (Харальда III) в 1042–1044 гг.; предположительно жена Свейна Гардского ок. 1050–1085 гг. Родилась ок. 1026 г., умерла примерно в 1090 г.

В русских источниках практически никаких сведений о ней не сохранилась, хотя имеется изображение Елизаветы на фреске киевского Софийского собора.

В 1042 г. Елизавета вышла замуж за норвежского конунга Харальда Сурового. Сообщения об этом имеются в целом ряде скандинавских саг XIII в. («Гнилая кожа», «Красивая кожа», «Круг земной», «Сага о Кнютлингах»), а также (без упоминания имени невесты) в «Деяниях епископов Гамбургской церкви» Адама Бременского.

Обычно считается, что Харальд испытывал к русской княжне пылкие чувства, свидетельством чего являются знаменитые «Висы радости», якобы написанные самим конунгом, насчитывающие шестнадцать строф и имевшие одинаковую концовку: «Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности».

Тем не менее отметим, что нигде в сохранившихся строфах ни имя Харальда, ни имя Эллисиф не фигурирует. Когда же Харальд уезжал из Гардарики в Византию (1034 г.), ему было примерно 24 года, а Елизавете – всего лишь около восьми лет. Ни о каких романтических отношениях речь тут идти не может. Описанное в сагах сватовство Харальда к Эллисиф (до отъезда в Византию) и якобы полученный им отказ – всего лишь необходимая для сюжета выдумка автора «Саги о Магнусе Добром и о Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи» (и восходящей к ней «Хульде-Хрокинскинне»).

Харальд Суровый бежал из Византии во время правления императрицы Зои, то есть в промежутке между 20 апреля и 11 июня 1042 г. Свадьба Харальда и Эллисиф (Елизаветы Ярославны) состоялась, скорее всего, осенью того же года, в крайнем случае зимой 1042/1043 г. Какое-то время Харальд жил со своей супругой в Хольмгарде (Новгороде), а в 1044 г. уехал в Скандинавию. «1044. Харальд [Сигурдарссон] прибыл в Швецию»[227]. Годовую задержку можно объяснить тем, что Эллисиф (Елизавета) забеременела, а в Норвегию Харальд отправился только после рождения дочери (Марии).

Судя по всему, Харальд быстро охладел к своей русской супруге. Ни один источник не говорит о том, что он взял с собой Эллисиф (Елизавету Ярославну) и ее дочь Марию в Норвегию. В «Пряди о Хемминге», входящей в состав «Книги с Плоского острова» и «Хульды-Хрокинскинны», утверждается, что Харальд расстался с Эллисиф уже в Хольмгарде (Новгороде). Напоследок он вручил ей в качестве отступного значительную сумму денег: козлиную шкуру, наполненную серебром.

«Он оставил ее в Хольмгарде. Он сказал, что будет ее помнить, и оставил большое богатство в залог, – это была козлиная шкура, содранная целиком, с рогами, [и] была она полна чистого серебра, – и сказал он, что, если он не напомнит ей о себе, она станет владеть богатством, когда пройдет пятнадцать лет, и поклялись каждый из них другому в верности»[228].

В «Пряди о Тости» из «Книги Хаука» сообщается, что перед последним своим походом, зимой 1064/1065 г., Харальд послал верных ему людей на восток, в Хольмгард (Новгород), за козлиной шкурой с богатством:

«Раньше той же зимой Харальд послал Торарина Невульфссона и Хьёрта на восток в Хольмгард за той козлиной шкурой, которую он там оставил у королевы Эллисиф, как сказано раньше, и не должны они были возвращаться назад, если не добудут той шкуры и всего добра, которое в ней было. Они вернулись назад, когда Тости уже пробыл некоторое время у конунга. Хьёрт пошел к конунгу и приветствовал его и говорит, что Эллисиф приветствует конунга»[229].

В этой версии событий («Книга Хаука») шкура с серебром была якобы возвращена Эллисиф (Елизаветой) конунгу с приветствием и предостережением от поездки на запад. Однако это уже довольно сомнительное утверждение, особенно с учетом фактического нарушения уговора со стороны Харальда (женитьба в Норвегии) и тем более в связи с окончанием срока его действия. По всей видимости, здесь отражены лишь пожелания самого автора «Пряди о Тости» Хаука Эрлендссона, призванные успокоить скандинавскую публику, трепетно жаждущую услышать о возвращении богатства в Норвегию. Нет сомнений, что шкура с серебром осталась у Елизаветы (Эллисиф») и стала ее приданым во втором браке.

В современной историографии эпизод со шкурой признается недостоверным. Однако он выглядит гораздо более соответствующим действительности, чем традиционное изложение событий, по которому Елизавета уехала в Норвегию вместе с Харальдом. Никаких детей, кроме Марии, у Харальда и Елизаветы более не было, что может быть свидетельством прекращения их супружеских отношений все в том же 1044 г. В 1048 г. Харальд женился вторично, на некой Торе, дочери богатого норвежца Торберга Арнассона, которая стала матерью двоих сыновей Харальда, будущих норвежских конунгов Магнуса и Олафа. Этот брак был совершен при жизни Эллисиф, однако саги вполне определенно называют Тору не наложницей, а именно женой, что служит подтверждением расторжения брака с Елизаветой.

Согласно «Гнилой коже», «Красивой коже», «Кругу земному» и «Хульде-Хрокинскинне», Елизавета и ее дочери Ингигерд и Мария якобы сопровождали Харальда в его походе в Англию в 1066 г. (во время которого Харальд погиб), оставшись ждать завершения предприятия на Оркнейских островах.

Рукописи, упоминающие расставание на Оркнейских островах Харальда и Елизаветы, создают впечатление, что у нас есть много независимых свидетельств, однако на самом деле это не так. «Красивая кожа» предположительно являлась первым вариантом свода королевских саг «Круг земной». «Гнилая кожа» использовала тексты «Красивой кожи» и «Круга земного». «Хульда-Хрокинскинна» основывается в первую очередь на третьей части «Круга земного» и «Гнилой коже». Как видно, все они восходят к одному-единственному источнику – «Красивой коже» (автор – предположительно Снорри Стурлусон).

В противовес этому сообщению «Гнилая кожа» утверждает, что Тора, а не Елизавета, сопровождала Харальда в его последнем походе. Эта версия считается более вероятной, тем более что Тора была двоюродной сестрой Торфинна Сигурдссона, ярла Оркнейских островов. Что касается Марии, то ее на Оркнейских островах также не было. Сообщение о смерти одной из дочерей якобы синхронно смерти Харальда Сурового может быть лишь попыткой объяснения отсутствия известий о последуюшей судьбе Марии в скандинавских источниках.

Скорее всего, после развода с Харальдом Суровым, в промежутке между 1045 и 1050 гг., Елизавета была выдана замуж за другого норманна, Свейна Гардского, осевшего на постоянное жительство в Киеве. Сведенья о браке Свейна Гардского и восточной принцессы Силькисиф имеются в «Саге об Ингваре Путешественнике». Используемое здесь имя Силькисиф можно считать искажением от Эллисиф. Так именуется жена Харальда Сурового (Елизавета) и в некоторых сагах («Прядь о Хемминге», «Прядь о Тости» и др.).

Хотя посвящена «Сага об Ингваре Путешественнике» другому герою, автор так мало знал о настоящем походе Ингвара, что использовал для построения сюжета все известные ему сообщения о восточных странах. В том числе в его распоряжении имелись не дошедшие до нас отдельные саги о Свейне Гардском, Эмунде Злом (шведская версия) и Гарда Кетиле.

Глава 37. Норги (Карли и Торир Собака) в Архангельске (1026 г.)

Трудно сыскать / Во всем народе

Мужа, кому бы / Можно верить,

Ибо предаст / Предатель подлый

Братнюю персть / За перстень малый.

Эгиль Скалагримссон. «Утрата сыновей»

Карли и Торир Собака – побывавшие в Бьярмаланде (Биармии) герои небольшого рассказа из «Отдельной саги об Олафе Святом» Снорри Стурлусона. Подтверждения того, что Торир Собака и Карли действительно плавали в Бьярмию, имеются и в других сагах: «Древнейшей саге об Олаве Святом», «Саге об Олафе Святом» из «Красивой кожи», «Саге об Олафе Святом» из «Круга земного», «Легендарной саге об Олафе Святом».

Датировку события можно провести на основании «Исландских анналов», которые сообщают об убийстве Карли под 1026 г.[230], либо «Круга земного»:

«Олаф провел лето в Вике, осенью он через гонцов сносился с Энундом, шведским конунгом, предлагая ему заключить союз против Кнуда. Зиму [1025/26 г.] Олаф провел в Сарпсборге. Зимой он вступил в товарищество с халогаландцем Карли для поездки на север, в Бьярмаланд, куда Карли и отплыл ранней весной [1026 г.]. Возвращаясь назад с выторгованными и награбленными богатствами, Карли был убит Ториром Собакой»[231].

В кратком пересказе эпизод, связанный с поездкой в Биармаланд (Биармию Дальнюю), состоит в следующем. Король отправляет Карли и его брата Гуннстейна на торговом корабле (25 чел.) за северными мехами. По дороге к ним в товарищи набился некий Торир Собака с острова Бьяркей. У него был довольно большой военный корабль (80 чел.). Достигнув Биармаланда, норги закупили в торговом месте множество беличьих, бобровых и собольих мехов, после чего вышли из Дюны (Сев. Двины) в море и на совещании решили дополнительно ограбить главное святилище биармийцев, посвященное богу Йомали.

Дождавшись смены сторожей, участники ночной экспедиции перебрались через частокол, возведенный вокруг святилища, раскопали курган, наполовину состоящий из земли, наполовину – из серебряных монет, и, сколько смогли, уложили в свое платье. В этот момент произошла ссора между Карли и Ториром, которую вызвало роскошное ожерелье с шеи идола бога Йомали, доставшееся Карли. Торир был очень недоволен, хотя до этого он единолично захватил стоящую пред истуканом чашу, полную серебряных монет. Из Биармаланда корабли отплыли порознь, но, пройдя Гандвик (Белое море), встретились у какого-то островка. Торир настаивал на немедленном дележе награбленного, в то время как Карли, ссылаясь на перемену погоды, спешил с отплытием. Корабль Торира поплыл следом, но настиг Карли только в Гейрсвере, у первой норвежской пристани. Торир просил у Карли продать ожерелье, а когда тот отказался, поразил его насмерть копьем, якобы тем же самым, которым ранее Карли убил Асбьёрна Тюленя, племянника Торира.

Гуннстейн и его товарищи забрали тело предводителя, подняли парус и спешно отплыли, пытаясь скрыться. Однако корабль Торира продолжил погоню и настиг их вблизи Ленгьювика. Преследуемые были вынуждены бросить свой корабль и искать спасения на берегу, после чего долго добирались до дома, плывя по ночам в небольших лодках. На тинге Торира Собаку приговорили к уплате большой виры за убитого Карли и грабеж королевского имущества. Однако, отсчитав лишь треть суммы и дождавшись ночи, Торир сбежал на своем корабле в Англию.

Если смотреть в целом, то имеются серьезные сомнения в достоверности представленной Снорри Стурлусоном истории:

– Во-первых, эпизод, связанный с поездкой Торира и Карли в Биармию и ограблением святилища Йомали, отсутствует во всех других, более ранних вариантах «Саги об Олафе Святом».

– Предлагаемая в саге причина убийства Карли (месть) выглядит не слишком убедительной. У Торира Собаки было вполне достаточно времени, для того чтобы поквитаться с Карли до прибытия в Биармию, однако этого не случилось.

– Версия саги о смерти Карли от рук Торира Собаки в Нореге по возвращении домой не соответствует другим источникам, где говорится, что убийство произошло непосредственно в Биармаланде.

– Вряд ли у норгов во время смены караулов было время на то, чтобы отделить серебро от комьев земли. А поскольку похищенное добро они складывали в собственное платье, предприятие теряет смысл: много серебра таким способом не унесешь.

– Необычно выглядит поведение Торира Собаки: он убивает королевского посланника, топит его корабль, присваивает собственность короля и после всего этого совершенно спокойно является на тинг.

Можно полагать, что на самом деле никакого нападения на биармийское святилище не было. В реальности имело место лишь убийство Карли Ториром Собакой, а также похищение его имущества. При этом преступника опознали по дорогому ожерелью, ранее принадлежавшему убитому. Достоверная часть этой истории отражена в тех самых кратких сообщениях из других саг:

«Торир Собака был также [как и Эрлинг Скьяльгссон] богатым человеком. Он ездил [до того] в Бьярмаланд и убил там доброго человека [по «Красивой коже» – «сына богатого человека»], которого звали Карли. Конунг послал людей к Ториру. И попал Торир в беду по причине своего злодеяния. Уехал он вскоре из страны и с ним много других лендеманнов»[232].

Вместе с тем «Отдельная сага об Олафе Святом» содержит вполне правдоподобное описание святилища бога Йомали, хотя и в несколько отличном от приведенного в «Саге об Одде Стреле» виде. Здесь оно уточняется, дополняется новыми деталями, усовершенствуется. Вокруг святилища теперь стоит высокий частокол, у ворот дежурит стража из шести человек, рядом с курганом помещается идол с дорогим ожерельем и серебряной чашей на коленях… Имеется лишь одна, не слишком принципиальная ошибка: утверждается, что курган с серебром принадлежал богу Йомали (громовержцу), хотя, скорее всего, он посвящен богине земли, традиционно входящей в тройку главных богов в мифологии финно-угорских народов (третий бог – олицетворение зла).

В других сагах, сообщающих о Биармии и основанных на реальных событиях («Сага об Одде Стреле», «Сага о Стурлауге Трудолюбивом» и др.), такого реалистичного описания святилища нет. Как нет его, конечно, и в целиком вымышленных, по крайней мере сомнительных в части поездки в Биармию, сагах («Сага о Боси», «Сага о Хальви и дружинниках Хальви» и др.). В этой связи возникает естественный вопрос: откуда Снорри мог почерпнуть столь подробные сведения об исполнении биармийского религиозного культа?

Ранее высказывалось предположение, что рассказ Снорри составлен на основании существовавшей в Норвегии устной традиции[233]. Такую версию вполне можно было бы принять, если бы только само событие не отстояло слишком далеко по времени от момента письменной фиксации рассказов о нем.

Примерное время создания «Отдельной саги об Олафе Святом» 1220/1230 гг. Поэтому если Снорри Стурлусон и использовал устные рассказы о Биармии, то относящееся вовсе не к XI в., а к гораздо более позднему времени – 1217 г. (гибель экипажа торгового корабля норгов в Биармии) либо 1222 г. (рейд четырех боевых кораблей в Биармию с целью отмщения), событиях, которые известны нам из сообщения Стурла Тордарссона (племянника Снорри):

«Этим летом [1222 г., пятый год правления Хакона IV] отправились они в военный поход в Бьярмаланд, Андрее Скьяльдарбанд и Ивар Утвик. У них было четыре корабля. И то было причиной их поездки, что ездили они в Бьярмаланд в торговую поездку за несколько лет до этого [примерно 1217 г.], Андрее из Сьомелингара и Свейн Сигурдарссон, Эгмунд из Спангхейма и многие другие. У них было два корабля, отправились они назад осенью, Андрее и Свейн. А они остались с другим кораблем, Хельги Богранссон и его корабельщики. Эгмунд из Спангхейма тоже остался и отправился осенью на восток в Судрдаларики со своими слугами и товаром. А у халогаландцев случилось несогласие с конунгом бьярмов. И зимой напали бьярмы на них и убили всю команду. И когда Эгмунд узнал об этом, отправился он на восток в Хольмгардар и оттуда по восточному пути к морю, и не останавливался, пока не прибыл в Йорсалир. Поплыл он оттуда назад в Норег, и стала его поездка знаменитой. Андрее и Ивар отправились в Бьярмаланд и произвели там очень большие опустошения убийствами и грабежами, и добыли огромное богатство серым мехом и чистым серебром… Андрее отправился осенью в Халогаланд, и больше не плавали с тех пор из Норега в Бьярмаланд»[234].

Глава 38. Гёты (Хальвдан и Ассур Гуллиссоны) в Новгороде, Полоцке, Киеве (1025–1030 гг.)

Как? Двое жить в село пошли,

Пустились двое плыть,

А всех вас семь? Дружок, скажи,

Как это может быть?

У. Водсворт. «Нас семеро»

Руническая надпись на камне из Хёгбю (Эстергётланд) первой половины XI в. сохранила нам десять строк поэтической висы, в кратком виде излагающей судьбу целого семейства[235].

Godr karl Gulli

gat fem syni

fjall a furi

frøkn drængs Asmundr

ændalis Assurr

austr i Grikkum

vard a holmi

Halvdan dreppin

Kari vard at Dudi

auk daudr Bui.

Добрый карл Гулли

имел пять сынов

пал на Фюри

храбрый дренг Асмунд

скончался Ассур

на востоке в греках

был в Хольме

убит Хальвдан,

Кари – в Дунди,

и умер Буи.

Как нетрудно заметить, почти все сыновья Гулли были викингами, странствовавшими и сражавшимися на широких просторах: от Скандинавии на севере (р. Фюри в Швеции или о. Фюри в Лимфьорде, Ютландия) до Греции на юге (Византия), или от Британии на западе (Дунди, Шотландия) до Гард на востоке (Хольм – сокр. Хольмгард).

Указано, что Ассур погиб на востоке, в Греции, то есть плавал в Византию восточным путем, предположительно самым коротким маршрутом, по Западной Двине, через Полоцк и Киев. Хальдан нашел свою смерть непосредственно в Хольмгарде (Новгороде). Лишь один Буи, возможно, старший сын и наследник, умер дома. Примечательно, что отец – добрый карл (могучий бонд) – пережил их всех.

Судьба данного семейства показалась современникам столь необычной, что удостоилась особого поэтического изложения.

Глава 39. Руги/словены. (Стенкиль Дагтюггсон) в Алаборге. (1028–1050 гг.)

О, вы, кому всего милей

Победоносные аккорды, —

Падите ниц! Пред вами гордый

Потомок шведских королей.

М. Цветаева. «Потомок шведских королей»

Стенкиль Дагтюггссон (Дагстюгсон) – король Швеции (с 1060 по 1066 г.), основатель новой династии. Родился примерно в 1020 г., умер в 1066 г. Детство и юность провел предположительно в Алаборге (Рузаланд, Правобережное Поволховье).

Источниками сведений о Стенкиле являются: «Деяния архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, «Сага о Хервёр и Хейдреке» из «Книги Хаука», «Королевская хроника вестгётов» (västgötalagens kungakrönika), «Сага о Кнютлингах», «Гнилая кожа», «Круг земной» Снорри Стурлусона, «Вестъётские хроники» и др.

О ранних годах Стенкиля в Алаборге практически ничего не известно. В 1050 г. умер Анунд-Якоб и новым шведским королем был призван полоцкий князь Эмунд Злой/Всеслав Изяславич, свекор Стенкиля. После этого Стенкиль вместе с матерью Астрид, женой Марией и малолетним сыном Эриком (до пяти лет) покинул Алаборг и перебрался в Швецию, где получил должность ярла Вестергётланда. В 1060 г. умер уже Эмунд Злой, и в связи с отсутствием наследников по мужской линии Стенкиль был избран новым шведским королем.

Согласно «Саге о Хервёр и Хейдреке» Астрид (мать Стенкиля) была дочерью Ньяля, сына Финна Косого из Холугаланда. Однако данное утверждение может быть подвергнуто сомнению. Непонятно, каким образом в Ладоге могла оказаться дочь Ньяля из самой северной норвежской провинции. Скорее всего, это сообщение – лишь позднейшая попытка подправить биографию Стенкиля, добавив ему немного королевской крови. Ньяль Финнссон, сын Гунхильд и Скьяльга, был потомком по женской линии первого норвежского короля Харальда Косматого (Прекрасноволосого).

Отцом Стенкиля «Сага о Хервёр и Хейдреке» называет ладожского ярла Ронгвальда Старого. Хотя данное утверждение и было поддержано многими исследователями (Dalin, Lagerbring, Suhm, Geijer, Bolin и др.), в данном случае имеет место явная ошибка. Стенкиль был слишком молод, чтобы быть сыном ярла Рёнгвальда Ульфссона (965–1030 гг.) и слишком стар, чтобы быть сыном его внука ярла Рангвальда Эйлифссона (1020–1050 гг.). Причина сообщения саги, видимо, все в том же стремлении потомков скорректировать в лучшую сторону родословную короля.

Адам Бременский в «Деяниях архиепископов Гамбургской церкви» в одном месте говорит о том, что не знает точно, кем является Стенкиль по отношению к предыдущему королю Эмунду Злому: либо «nepos» (в переводе, возможно: «племянник»; «зять»; «внук», последнее очень редко), либо «privignus» («пасынок»).

«Изгнанных шведами таким образом послов со слезами проводил не то племянник [nepos], не то пасынок [privignus] короля, смиренно вверив себя их молитвам. Звали его Стенкиль». Он был единственным, кто сжалился над братьями, одарил их и благополучно довел через горы Швеции к святейшей королеве Гунхильде»[236].

В другом месте Адам Бременский уже без оговорок называет Стенкиля nepos (племянник, зять). «В это время умер король Швеции Эдмунд; после него на трон был возведён его племянник [nepos] Стенкиль, о котором мы говорили выше»[237].

«Сага о Хервёр и Хейдреке» подтверждает наличие родственных отношений между Стенкилем и Эмундом. Здесь также говорится о том, что, прежде чем стать королем, Стенкиль какое-то время управлял ярлством в Вестргёталанде, следовательно, пользовался у Эмунда особым доверием (последний шведский ярл). Правда, разные варианты саги путаются в конкретике этого родства. По основному списку Стенкиль женился на дочери конунга Эмунда Злого, однако по упсальскому списку он был женат на дочери другого конунга, Анунда (Энунда) Якоба (ум. ок. 1050 г.), сводного брата Эмунда.

Вряд ли стоит всерьез рассматривать третий вариант толкования слова «nepos», при котором Стенкиль – внук Эмунда. Стенкиль родился примерно в 1028 г., Эмунд Злой (Всеслав Изяславич) – примерно в 998 г. Разница в возрасте слишком мала.

На основании четвертого толкования (Стенкиль – пасынок Эмунда), хотя оно и было отвергнутого самим Адамом Бременским, очень многие (Dalin, Lagerbring, Geijer, Strinnholm, Munch и др.) стали предполагать, что вернувшаяся в Швецию мать Стенкиля, Астрид, вышла замуж за Эмунда Злого. Вполне возможное решение, если только не учитывать, что Астрид на тот момент было примерно 40 лет, Эмунду – примерно 52 года, а брак не являлся династическим.

Приняв за истину первое толкование (Стенкиль – племянник Эмунда), мы будем вынуждены признать, что Астрид (мать Стенкиля) и Астрид (сестра Эмунда Злого) – одно и то же лицо. Последняя, после смерти своего мужа, норвежского короля Олафа Толстого, в 1030 г. вернулась в Швецию и по возрасту (ок. 30 лет), еще вполне могла бы потом выйти замуж за Рангвальда Эйлифссона. Однако этому отождествлению противоречат строки вис скальда Сигвата, согласно которым после отъезда из Норвегии Астрид еще долго проживала в шведской Сигтуне. Она даже оказала здесь помощь Магнусу Доброму («Сага о Магнусе Добром» из «Круга земного») в его восхождении на престол (1035 г.).

Таким образом, наиболее вероятным является второе из возможных толкований слова «nepos» – зять. Для этого вывода имеются вполне законные основания. В частности, «Сага о Хервёр и Хейдреке» (основной список) прямо утверждает, что Стенкиль был женат на дочери Эймунда/Энунда конунга (т. е. Эмунда Злого), следовательно, был его зятем.

Настоящим отцом Стенкиля был, предположительно, ярл Алаборга Дагтрюгг (Дагстюгг), брат Ингибьёрг, вышедшей замуж за Брячислава Изяславича, брата Эмунда Злого (Всеслава Изяславича). Хорошие отношения и родственные связи правящих домов Рузаланда и Полоцкого княжества поддерживались на протяжении нескольких поколений. Именно поэтому Эмунд Злой (Всеслав Изяславич) и выдал свою дочь Марию замуж за Стенкиля, сына Дагтрюгга (Дагстюгга).

В «Гнилой коже» говорится, что Стенкиль был толстым, тяжелым и склонным к выпивке. Однако «Королевская хроника вестгётов» и «Вестъётские хроники» утверждают, что Стенкиль был властным и сильным человеком, а также отличным стрелком из лука, хотя и соглашаются с тем, что Стенкиль любил пиры, отчего был очень тучен.

Полководческие таланты Стенкиля довольно сомнительны. В «Саге о Кнютлингах» есть сообщение о том, что Стенкиль предпринял нападение на владения датского короля Свена Эстридсена, но потерпел неудачу. Возможно, он пытался вернуть утраченный за несколько лет до этого лен Блекинге (юго-восточное побережье Швеции).

Церковь в целом с одобрением относится к периоду правлении Стенкиля, поскольку он помог христианскому миссионеру Адальварду (Adalvard) учредить в Сигтуне епископскую кафедру. По легенде после смерти Стенкиль был похоронен в «Королевском кургане» в приходе Левене, в Вестергётланде.

Глава 40. Свеи/словены. (Агата = Агафья Ярославна) в Новгороде, Киеве. (1028–1046 гг.)

Опасная повадка:

Из-за кустов, как из-за стен,

Следят охотники за тем,

Чтоб счастье было кратко.

В. Высоцкий. «Баллада о лебедях»

Агата или, в русском варианте Агафья Ярославна – третья дочь князя Ярослава Хромого и Ингигерд. В русских летописях не упоминается. Родилась в Новгороде примерно в 1028 г., а приблизительно в 1036 г. вместе с семьей переехала в Киев. Умерла после 1093 г.

Некоторое представление о внешности Агаты (Агафьи) можно получить на основании сохранившейся фрески в киевском Софийском соборе, где изображены четыре дочери Ингигерд: Анастасия (первая), Елизавета (вторая), Агафья (третья) и Анна (четвертая).

Изначально Агату (Агафью) хотели выдать за германского императора Генриха III. Сообщения об этом имеются в западных источниках под 1043 г. Анастасия к тому моменту уже вышла замуж за Андраша. Елизавета – за Харальда Сурового, а Анна была еще слишком мала. Переговоры не увенчались успехом, Генрих III предпочел брак с Агнес Аквитанской, дочерью Гильома V.

«Среди послов многих народов оттуда отправились на родину опечаленные послы Руси [Rusci], так как несли твердый отказ относительно дочери своего короля, которую надеялись просватать за короля Генриха»[238].

Это же посольство упоминается в «Альтайхских анналах»: «1043. Король провел Рождество Господне в Госларе… И послы Руси [Ruzones] принесли великие дары, но при отправлении обратно получили ещё большие»[239].

По всей видимости, примерно в 1044 г. Агата Ярославна была выдана за Эдуарда Этелинга (известного еще как Эдуард Изгнанник), сына Эдмунда Железнобокого, короля Англии из Уэссекской династии. О том, что Агата, жена Эдуарда Изгнанника, происходила из рода киевских князей, сообщает «Хроника» Роджера Ховеденского, точнее, ее приложение – «Законы Эдуарда Исповедника», компиляция старых судебников XII в.:

«У Эдмунда был сын по имени Эдуард, который после смерти отца, опасаясь короля Кнута, бежал из этой страны в страну ругов (terra Rrugorun), которую мы называем Руссией (Russcia). Король той страны по имени Малесклод (Malesclodus; характерное для французских источников искажение имени Ярослава), когда услышал и узнал, кто он и откуда, принял его с почетом. И этот Эдуард женился там на жене из знатного рода, от которой у него были сын, принц Эдгар, и Маргарита, королева Шотландии, и Христина, сестра ее»[240].

Впрочем, в источниках имеется другое сообщение, противоречащее приведенному: «Один из них (принцев), а именно Эдмунд, со временем скончался там, Эдуард же женился на Агате, дочери брата императора Генриха III»[241].

Данное утверждение может быть подвергнуто сомнению. У Генриха III не было братьев, а только две сестры, Беатрис и Матильда. К тому же свадьба английского наследника с родственницей императора не могла пройти не замеченной немецкими хронистами, очень пунктуальными в таких вопросах. Вдобавок к этому племянница Генриха III, родившегося в 1017 г., была бы на одно поколение моложе Эдуарда.

Эдуард и Эдмунд были наследными принцами, но оказались изгнанниками из Англии после прихода к власти Кнуда Великого (1016 г.). Сначала братьев вывез в Швецию, к Олафу Шетконунгу, их воспитатель, датчанин Вальгар[242]. Позднее они перебрались из Швеции в Гардарики и находились при дворе Ярослава Хромого, «его сыновья были осуждены на изгнание [и ушли] на Русь [in Ruzziam]»[243]. Произошло это, как считается, по достижении братьями 12-летнего возраста (1028/1030 г.)[244].

Возможно, Эдуард и Эдмунд сильно сдружились в Киеве с также оказавшимися здесь в изгнании венгерскими принцами Андрашем и Леванте. Когда венгры отправились на родину отвоевывать свой престол (1046 г.), Эдуард и Эдмунд выступили вместе с ними. Предприятие оказалось успешным. После коронации Андраша в Секешфехерваре в конце 1046 г. – начале 1047 г. Эдуард и Эдмунд остались в Венгрии. Предположительно в войнах венгров с германским императором Генрихом III 1051–1052 гг. Эдмунд погиб.

Русские источники XIII в. не сохранили сведений о пребывании Этелингов при дворе Ярослава Хромого. О том, что принцы нашли убежище в Киеве, сообщают только довольно поздние летописи.

В браке у Эдуарда Изгнанника и Агаты (Агафьи) родились трое детей:

– Маргарита (ок. 1046–1093 гг.), супруга шотландского короля Малькольма III, мать шестерых сыновей и двух дочерей, в том числе королей Эдмунда, Эдгара, Александра I, Давида I и Матильды, супруги английского короля Генриха I;

– Кристина (ок. 1049 – до 1102 г.), известна как настоятельница аббатств Уилтон (Уилтшир) и Ромси (Гэмпшир);

– Эдгар Этелинг (ок. 1052 – после 1125 г.) – последний представитель Уэссекской династии, провозглашенный в 1066 г. лондонским собранием знати и духовенства королем (но так и не коронованный). Участвовал в англосаксонском сопротивлении Вильгельму Завоевателю, но потом был вынужден покориться и оставить претензии на английский престол.

В 1042 г. в королем Англии стал Эдуард Исповедник (ок. 1003–1066 гг.), которому изгнанные Этелинги приходились племянниками. Детей у Эдуарда Исповедника не было, и с 1054 г. он стал устанавливать контакты с находившимся в Венгрии Эдуардом Изгнанником на предмет его возможного возвращения. Наконец в 1057 г. Эдуард вместе с семьей прибыл в Англию, однако вскоре после прибытия был отравлен (скорее всего, по указанию Гарольда Годвинссона). Овдовевшая Агата с тремя детьми осталась в Англии. По всей видимости, король Эдуард хорошо материально обеспечил пострадавшую семью своего племянника.

В 1066 г. Эдуард Исповедник умер, однако англосаксонская знать предпочла короновать не наследного принца, юного Эдгара (ок. 14 лет), а могущественного эрла Уэссекса, Гарольда Годвинса, шурина покойного короля. Как видно, для высшей английской знати Агата и ее дети все еще оставались чужаками. Вскоре, однако, в Англию вторгся Вильгельм Завоеватель, разгромивший в битве при Гастингсе армию Гарольда, который при этом погиб. Сын Агаты, Эдгар, сначала находился при дворе, а в 1068 г. отправился на север, где участвовал в выступлении эрлов Моркара и Эдвина против нормандцев. После краха мятежа Эдгар вместе с матерью Агатой и сестрами были вынуждены бежать в Шотландию, где нашли покровительство у короля Малкольма III, женившегося на Маргарите.

О пребывании Агаты в Шотландии практически ничего не известно. Сохранилось лишь сообщение о том, что после смерти своей дочери Маргариты (1093 г.) Агата стала монахиней в Ньюкасл-апон-Тайн[245].

Глава 41. Руги/норги (Олаф Толстый) в Новгороде (1029–1030 гг.)

«А есть великие люди у вас?» —

Король промолвил строго.

«Великих нет в настоящий момент,

Но толстых очень много».

Г. Гейне. «Аудиенция»

Олаф Толстый – он же Олаф II или Олаф Святой – сын Олафа Воронья Кость и Асты Гудбрандсдоттир. Король Норвегии в 1015–1028 гг. Был женат на шведской принцессе Астрид (Изяславне), сводной сестре Ингигерд, жены Ярослава Хромого. Родился ок. 1000 г., умер в 1030 г.

Источниками сведений об Олафе являются: «Древнейшая сага об Олафе Святом», «Легендарная сага об Олафе Святом», «Отдельная сага об Олафе Святом», «Большая сага об Олафе Трюггвассоне», «Сага об Олафе Святом» из «Круга земного», «Деяния епископов Гамбургской церкви», «Истории о древних норвежских королях», «Роксилльская хроника», «Обзор саг о норвежских конунгах», «Красивая кожа», «Сага о гутах», «Исландские анналы», «Житие св. Олафа» архиепископа Эйстейна; поэмы «Песнь спокойного моря» скальда Торарина Славослова, «Солнечный луч» скальда Эйнара Скуласона, «Поминальная драпа об Олафе Святом» скальда Сигвата Тордарсона и др.

В современной норвежской историографии, основанной на скандинавских сагах, Олаф Толстый считается сыном не Олафа Воронья Кость, а Харальда Гренске (т. е. Олафом Харальдссоном). Однако это утверждение сомнительно, поскольку никаких прав на престол такое происхождение не давало. Харальд Гренске являлся всего лишь датским наместником одной из норвежских областей, тогда как Олаф Воронья Кость был признанным норвежским королем, сбросившим датское владычество.

Другие западноевропейские и скандинавские источники (не саги) поддерживают такое мнение.

«Когда он [Этельред] умер, Эдмунд, сын Этельреда, которого изгнал Свен, заключил в оковы сына Свена Кнуда и Олафа, сына короля Норвегии Олафа, которые были там заложниками. Бежав из его оков, они приплыли в Бремен и там приняли христианскую веру от бременского архиепископа святого Унвана. Крестившись, они возвратились в Данию. А Олаф стал королём Норвегии»[246].

«Свейн [Вилобородый], король данов и норманнов, желая отомстить за старые обиды, а именно за убитого брата и за свое изгнание, отправился в Англию с большим флотом, ведя с собой своего сына Кнуда и Олафа, сына Вороньей Ноги, о котором было сказано выше. И так, проведя в течение долгого времени множество сражений против англов, он изгнал старого короля Этельреда и установил над островом свою власть. Однако ненадолго, ибо через три месяца после того как он одержал победу, Свейн умер внезапной смертью. Кнут, сын короля, возвратившийся уже с войском на родину, вновь начал войну против англов. А Олаф, которого норманны избрали себе в правители, отложился от Датского королевства»[247].

Такое же имя как у отца, Олаф Толстый мог получить, только если родился вскоре после его официальной смерти, примерно в 1000 г. Аста Гудбрансдоттир в то время либо еще не знала, что ее муж уцелел в битве у Свольдера, либо имя «Олаф» ребенку выбрали умышленно, дабы убедить окружающих в смерти прежнего конунга и предотвратить его поиски захватившими Норвегию врагами.

Олаф известен как очень жестокий правитель, не щадивший никого, порой убивая или калеча своих противников, а у тех, кто хоть в чем-нибудь перечил, отнимал все добро и изгонял из страны. Захватив в плен пятерых малых конунгов, подозреваемых в заговоре, самому опасному из них, Хрёреку, он приказал выколоть оба глаза и оставил при себе, Гудрёду велел отрезать язык, а с Хринга и еще двух других взял клятву, что они уедут из Норвегии и никогда больше не вернутся.

Проводимая Олафом борьба с древними верованиями, сокращение традиционных «свобод» хёвдингов с целью усиления королевской власти, изменения в системе сбора податей и др. привели к затяжному конфликту между ним и большой частью старой родовой знати, а также присоединившимися к ним бондами. Поэтому, когда свои претензии на Норвегию предъявил король Англии и Дании Кнуд Великий, очень многие встали на его сторону. Олаф Толстый и его союзник, шведский король Ануд Якоб пытались противостоять Кнуду, но потерпели поражение в сражении при Хельгео (ок. 1027 г.), после чего Олаф бежал с семьей сначала в Швецию, а затем – уже только с маленьким сыном Магнусом – на восток в Гарды (ок. 1029 г.).

Олафу Толстому (Святому) посвящено очень много средневековых текстов, в том числе саг, житий, поэм, хроник. Вызвано это тем обстоятельством, что во время своего правления Олаф очень агрессивно насаждал в Норвегии христианство, за что вскоре после смерти был причислен к лику святых (1031 г.).

В качестве одного из примеров прижизненных чудес св. Олафа приведем упомянутое в источниках исцеление им от болезни мальчика в Гардарики, которое относится к самому распространенному просветительскому христианскому мотиву.

«Так говорится, что в Гардарики был такой случай, тогда, когда там был конунг Олав, что у сына одной знатной вдовы образовалась опухоль в горле, и мучила она его так сильно, что мальчик не мог глотать пищу, и считали его смертельно больным. Мать мальчика пошла к княгине Ингигерд, поскольку она была с ней знакома, и показала ей мальчика. Княгиня говорит, что она не знает никакого лечения, чтобы помогло. “Пойди, – говорит она, – к конунгу Олафу – он здесь лучший лекарь – и попроси его провести руками по больному месту у мальчика, и сошлись на мои слова, если он не будет соглашаться”. Она сделала так, как сказала княгиня. И когда она пришла к конунгу, тогда говорит она, что сын ее смертельно болен, что у него опухоль в горле, и попросила она провести по опухоли руками. Конунг говорит ей, что он не лекарь, попросил ее пойти туда, где есть лекарь. Она говорит, что ее сюда прислала княгиня: “И она просила меня передать ее слова, чтобы ты лечил так, как ты умеешь, и сказала она мне, что ты здесь, в этом месте – лучший лекарь”. Тогда конунг согласился и провел руками по горлу мальчика и долго ощупывал опухоль, до тех пор пока мальчик не открыл рот. Тогда конунг взял хлеб и отломил немного, и положил крестом у себя на ладони, затем положил он это в рот мальчику, и тот проглотил. И с этого момента прошла вся боль в горле. Через несколько дней он был совсем здоров. Его мать была очень счастлива, а также другие родичи и знакомые мальчика. Тогда из-за этого стали поначалу думать, что у конунга Олафа такие способные к лечению руки, как у тех людей, которые владеют этим искусством и о которых говорят, что у них хорошие руки, но позднее, когда всем стало известно о его чудесах, тогда это было воспринято как настоящее чудо»[248].

В качестве другого примера возьмем уже так называемое посмертное чудо св. Олафа, произошедшее с его иконой в Хольмгарде (Новгороде), где использован другой традиционный христианский мотив: спасения от огня.

«В некоем городе Русции, который называется Хольмегардер, вдруг случился такой пожар, что, казалось, городу угрожает полное уничтожение. Его жители, лишившись от чрезмерного страха самообладания, толпами стекаются к некоему латинскому священнику по имени Стефан, который там же служил в церкви Блаженного Олафа. Они надеются в такой крайней нужде воспользоваться помощью блаженного мученика и проверить наверняка то, что они узнали о нем по слухам. Священник же, нисколько не медля, идет навстречу их пожеланиям, берет в руки его образ и выставляет его против огня. И вот и огонь не распространяется дальше, и прочая часть города освобождается от пожара»[249].

Впрочем, возможно, что христианизация страны не была главной целью Олафа, он просто использовал религиозную тему как хороший предлог для проведения внутренних репрессий. Нетрудно также заметить, что в более поздних сагах количество совершенных Олафом чудес постепенно увеличивается.

Некоторые скандинавские источники предполагают, что во время пребывания Олафа Толстого в Новгороде в 1029–1030 гг. между ним и княгиней Ингигерд (его несостоявшейся невестой) завязались романтические отношения. Первой об этом заявила «История о древних норвежских королях» монаха Теодорика. Идея получила дальнейшее распространение, ее позаимствовали «Обзор саг о норвежских конунгах» и «Красивая кожа», а затем и некоторые другие, более поздние саги. «Прядь об Эймунде Хрингссоне» из «Саги об Олафе Святом», входящей в состав «Книги с Плоского острова» (конец XIV в.), уже без всякой тени сомнения настаивает на такого рода отношениях:

«И когда Олаф Святой Харальдссон был в Гардарики, был он у Рёгнвальда Ульфссона, и между ними была самая большая дружба, потому что все знатные и славные люди очень ценили Олафа конунга, когда он был там, но всех больше – Рёгнвальд ярл и Ингигерд княгиня, потому что они [Олаф и Ингигерд] любили друг друга тайной любовью»[250].

Приводятся даже две стихотворные висы, сочиненные якобы Олафом Толстым во время пребывания в Гардах и посвященные Ингигерд. «Так случилось однажды, когда конунг Олаф был в Гардарики, что княгиня Ингигерд отправилась из страны по своим делам. Посмотрел конунг Олаф на её отъезд и сказал вису: “Я, красивый, стоял на кургане [авт.: «Я стоял в полный рост на холме] и смотрел на женщину, как ее нес на себе конь; прекрасноокая женщина лишила меня моей радости; приветливая, проворная женщина вывела своего коня со двора, и всякий ярл поражен ошибкой [авт.: совершенной ошибкой]”. И еще он сказал: “Прежде стояло дерево дорогое в вотчине ярла, в цвету совершенно зеленым (в роскоши), как это знали в любое время года жители Хордаланда. Теперь вдруг все дерево скамьи (=женщина), украшенное листвой, поблекло от слез Фреи (=золота). У липы головного убора (=женщины) есть земля в Гардах (=на Руси) (или: Властитель в Гардах связал липу льна [=женщину] золотым листом) «[авт.: “Прежде в саду ярла росло великолепное дерево, зеленое и в цвету в любое время года, каким его знали жители Хордаланда. Теперь листва его поблекла от слез Фреи. Властитель в Гардах украсил липу льна (=женщину) золотым венком”]»[251].

Однако в «Саге об Олафе Святом» (по рукописи «Tómasskinna») первая из представленных вис обращена вовсе не к Ингигерд, а к ее сестре Астрид. Причем считается, что там применение висы более оправдано, чем в «Саге об Олафе Харальдссоне», где фрагмент располагается уже после отъезда Олафа из Гардарики[252]. Таким образом, данная виса может быть отнесена к т. н. «мигрирующим», то есть она имеет конкретного автора, но в разных текстах сопровождается различными прозаическими комментариями. Вторая виса также имеет следы применения в ином контексте, поскольку упоминает Хордаланд, западную провинцию Норвегии, где Ингигерд, скорее всего, никогда даже не была.

Гибель Олафа при Стаикластадире. С картины Петера Николаи Арбо. 1859 г.

Якобы имевшие место романтические отношения между Ингигерд и Олафом Толстым в Гардах – не более чем фантазии авторов скандинавских саг. Олаф был далеко не глупый юнец и не стал бы крутить роман с женой князя, рискуя жизнью своего малолетнего сына Магнуса, поехавшего в Новгород вместе с ним. К тому же при дворе Ярослава Хромого Олаф пробыл всего год, в течение которого наверняка находился под пристальным наблюдением.

В «Саге об Олафе Святом» из «Круга земного» рассказывается о сделанном Олафу со стороны Ярицлейва и Ингигерд довольно необычного предложения: взять в управление некое языческое государство Вульгарию. После некоторых раздумий и посоветовавшись со своими людьми, Олаф решил отказался от этой идеи, все еще связывая свое будущее со Скандинавией.

«С тех пор как конунг Олаф приехал в Гардарики, он много заботился и размышлял о том, какое решение ему принять. Конунг Ярицлейв и княгиня Ингигерд просили конунга Олафа остаться у них и взять то государство, которое зовется Вулгариа (Vúlgáríá), и это часть Гардарики, и был народ в той стране языческий. Конунг Олаф раздумывал над этим предложением, и когда он рассказал о нем своим людям, тогда все они стали отговаривать его оставаться там и убеждали его отправиться на север, в Норег, в свое государство»[253].

Речь, видимо, идет о Волжской Булгарии, поэтому автор саги, Снорри Стурлусон, несколько предвосхищает события. Булгария на тот момент еще не входила в состав Русского государства, и для того чтобы в ней править, земли Среднего Поволжья еще следовало завоевать.

В 1030 году Олаф Толстый (Святой) оставил своего сына Магнуса в Новгороде, а сам отправился на родину с намерением вернуть утраченный норвежский престол. В произошедшей в том же году битве при Стикластадире, где ему противостояло войско норвежской родовой знати и бондов, Олаф потерпел поражение и был убит.

Глава 42. Руги/норги (Магнус Добрый) в Новгороде (1029–1035 гг.)

Сияет солнце, воздух нежит,

Вода, как ясное стекло,

Но визг стрелы мечты прорежет —

И кормщик выронит весло!

В. Брюсов. «За утесом»

Магнус Добрый (1024–1047 гг.) – сын норвежского короля Олафа Толстого и Астрид (Изяславны). Король Норвегии в 1036–1047 гг., король Дании в 1042–1047 гг.

Источниками сведений о пребывании Магнуса в Гардах являются «Сага об Олафе Святом» и «Сага о Магнусе Добром» из «Круга земного», «История о древних норвежских королях», «Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи», «Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Книги с Плоского острова», «Красивая кожа», «Большая сага об Олафе Трюггвассоне», «Легендарная сага об Олафе Святом», «Сага об оркнейцах». «Прядь о Карле Несчастном» из «Гнилой кожи», «Саги о Харальде Сигурдарссоне» из «Хульды-Хрокинскинны»; поэмы «Флокка о Кальве» Бьярни скальда Золотые Ресницы, «Лаусависур» скальда Сигвата Тордарсона, «Драпа о Магнусе» Арнора скальда ярлов и др.

В 1028 г. отец Магнуса, Олаф Толстый, в союзе со шведским королем Анундом Якобом выступил против Кнуда Великого, но потерпел поражение в сражении при Хельгео и был вынужден вместе с семьей бежать из Норвегии. Сначала Олаф скрывался в Швеции, а потом, оставив здесь жену Астрид и дочь Ульфхильду, вместе с малолетним сыном Магнусом отправился еще дальше на восток, в Гарды. В 1030 г. Олаф попытался вернуть себе корону в Норвегии, но неудачно. Армия его был разгромлена войском норвежской родовой знати и бондов, а сам он погиб.

Встреча короля Дании Хардекнуда с Магнусом. Из иллюстраций Х. Эгедиуса в «Кругу Земному» С. Стурлусона. 1899 г.

Таким образом, в Новгороде Магнус оказался еще совсем маленьким мальчиком (ок. пяти лет), находясь в изгнании, а с семи лет – уже и совсем без родителей. Предполагается, что Ярослав Хромой усыновил его и воспитывал вместе со своими детьми. В средневековом норманнском мире передача сына на воспитание другому человеку – довольно распространенная практика. При этом воспитатель считался по статусу ниже того человека, который отдал своего ребенка на воспитание. В Восточной Европе таких порядков не существовало, однако другое неписаное правило, по которому оставшегося без родителей ребенка воспитывали его родственники, никем не оспаривалось (формально Магнус – племянник Ингигерд).

Вот как детство Магнуса в Хольмгарде (Новгороде) описывается в сагах.

«Некоторые люди ненавидели его, и казалось им, что не должно воспитывать там сына иноземного конунга, и они указывали на это конунгу. Но это ни к чему не вело, потому что конунг не прислушивался к таким речам. Часто забавлялся он в палате конунга и был с самого начала искусен во многих играх и упражнениях. Он ходил на руках по столам с большим проворством и показывал в этом большое совершенство, и было много таких людей, которым нравилось, что он так рано развился. Один дружинник, довольно пожилой, невзлюбил его, и однажды, когда мальчик шел по столам и подошел к тому дружиннику, то подставил тот ему руку и свалил его со стола, и заявил, что не хочет его присутствия.

Люди судили об этом по-разному: некоторые выступали за мальчика, а некоторые – за дружинника. И в тот же самый вечер, когда конунг ушел спать, мальчик был снова в палате, и когда дружинники еще сидели там и пили, тогда подошел Магнус к тому дружиннику и держал в руке маленький топор, и нанес он дружиннику смертельный удар. Некоторые его товарищи хотели тотчас взять мальчика и убить его и так отомстить за того дружинника, а некоторые воспротивились и хотели испытать, как сильно конунг любит его. Тогда встает один человек и берет мальчика на руки и бежит с ним в то помещение, в котором спал конунг, и бросает его в постель к конунгу и сказал: “Получше стереги своего дурня в другой раз”. Конунг отвечает: “Часто вы выбираете для него неподходящие слова, или он что-то теперь для этого сделал?” Дружинник отвечает: “Теперь он для этого сделал достаточно, – говорит он, – убил вашего дружинника”. Конунг спросил, при каких обстоятельствах это случилось. И он говорит ему. Тогда произнес конунг: “Королевская работа, приемыш, – говорит он и рассмеялся. – Я заплачу за тебя виру”. Затем договаривается конунг с родичами убитого и тотчас выплачивает виру. А Магнус находится в дружине конунга и воспитывается с большой любовью, и был он тем больше любим, чем старше и разумнее он становился»[254].

Приведенный здесь эпизод не то чтобы целиком выдуман непосредственно под Магунса, это просто гуляющий по сагам мотив рано повзрослевшего мальчика. Почти точно такая же история рассказывается в связи с убийством юным Оли Гардским (Олафом Воронья Кость) своего врага Клеркона.

В 1033 г. в Норвегию «с запада из-за моря» (из Ирландии или Шотландии) с войском приплыл некий Трюггве, называвший себя сыном Олафа Воронья Кость и ирландской принцессы Гюды. Свену (Кнутссону), наместнику Кнуда Великого, с трудом удалось собрать армию, с которой он двинулся на юг, навстречу претенденту. При этом многие ярлы, в том числе Эйнар Брюхотряс и Кальв Арнассон, отказались выступать на его стороне. В решающем сражении Свену удалось одержать победу, однако его реальная власть ограничивалась теперь лишь южной частью Норвегии.

Узнав об ослаблении позиций Свена Кнутссона в Норвегии, новгородский князь Ярослав Хромой начал активно продвигать в короли своего пасынка Магнуса, для чего отправил в Норвегию со специальной миссией некоего Карла. В «Пряди о Карле Несчастном», входящей в состав «Саги о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе», говорится, что Карл был простым норвежским торговцем. Однако, скорее всего, Карл являлся действующим главой торгового дома гутов в Новгороде (см. соответствующую главу книги).

Карл отправился в путь и приплыл сначала в Вик, где встретился с Эйнаром Брюхотрясом и передал ему поручение конунга Гардов. Далее Карл направился в какой-то норвежский торговый город – возможно, Тронхейм. Однако в это время слухи о том, что Карл агитирует людей за Магнуса и раздает его сторонникам деньги, уже достигали ушей Свена. По его приказу Карла схватили и поместили под стражу. Бежать пленнику удалось с помощью Кальва Арнассона, знатного норвежца, сражавшегося в битве при Стикластадире против Олафа Толстого, но сейчас готового присягнуть на верность его сыну Магнусу.

В общем, замысел удался лишь частично, зато он показал, что норвежская оппозиция вполне созрела, для того чтобы призвать на престол юного наследника. В 1034 г. несколько знатных хёвдингов, в том числе Эйнар Брюхотряс, Свейн Бык, Кальв Арнассон и др., прибыли ко двору Ярослава Хромого, чтобы забрать с собой сына Олафа Толстого и провозгласить его новым королем Норвегии. Согласно сагам Ярослав якобы не решился принять это решение самостоятельно и стал советоваться с княгиней Ингигерд, которая вначале была против такой затеи.

«Эйнар Брюхотряс и его люди приехали теперь к конунгу Ярицлейву и княгине Ингигерд и несли свою весть и послание лучших мужей из Норега и вместе с тем просьбу, чтобы Магнус отправился в Норег и взял там землю и подданных. Конунг принял все это хорошо и сказал, что нет в Нореге человека, которому он доверял бы больше, чем Эйнару, “и все же мы беспокоимся [о том], насколько норвежцы верны Магнусу [и не ждет ли его] такое испытание, какое, к несчастью, выпало его отцу”. Тогда был с конунгом Ярицлейвом Рёгнвальд Бруссасон, и имел он тогда власть, и ведал обороной Гардарики, и был старше всех людей и всеми очень любим. Он имел также большой почет от конунга. Конунг Ярицлейв заводит теперь этот разговор с княгиней и говорит ей, что приехали лучшие мужи из Норега и хотят теперь сделать Магнуса конунгом в Нореге и поддержать его в борьбе за власть. Она отвечает: “Я была бы рада, если бы Магнус получил имя конунга в Нореге, равно как и другой почет, но [при том, что] они так жестоко обошлись с его отцом, сомневаюсь я, что они смогут дать ему власть при противодействии Кнютлингов и Альвивы, так что я боюсь, как бы все же не было им всем еще много хуже. И долго еще будем мы об этом разговаривать, прежде чем Магнус уедет отсюда, и о многом твердо договоримся, если это случится”. А Эйнар и его люди попросили конунга со своей стороны, чтобы он рассудил их и княгиню, чтобы они могли взять Магнуса с собой, поскольку конунг сам первым начал это дело и они приехали по его предложению. Эйнар заявил, что это было бы не по-княжески так быстро изменить свое мнение по одному [и тому же] поводу. Рёгнвальд Брусассон поддержал это дело Эйнара и его людей. Так говорится, что долго их просьба не была услышана»[255].

Впрочем, упорствовал Ярослав Хромой только для видимости, вскоре стороны пришли к обоюдному согласию. Правда, не ранее, чем Ярослав получил от прибывших клятву двенадцати (считавшуюся самой нерушимой), в верности Магнусу и готовности поддержать права юноши на норвежский престол.

«Эйнар отвечает: “И хотя некоторым может показаться, что это уже чересчур – требовать с нас клятвы в чужой стране, тем не менее я полагаю, что управление страной пойдет лучше, если мы используем эту возможность. И, конечно, это может многим показаться смехотворным, что мы приплыли из Норега, для того чтобы принести клятву двенадцати, и все же мы хотим пойти на это и вместе с тем пообещать ему нашу полную поддержку”. И затем дали двенадцать самых выдающихся людей клятву, что они поддержат Магнуса в качестве конунга в Нореге и последуют за ним со всей верностью и укрепят его государство во всем. Теперь они проводят там, на востоке, лето за этим обсуждением, и с этим уезжают они с востока и увозят Магнуса, сына конунга, с собой. Рёгнвальд Брусассон отправился тогда с востока с ними [видимо, с дружиной, данной Ярославом]. Они едут теперь с востока зимой, когда подморозило, к морю, и взяли свои корабли и поплыли за море в Свитьод, и отправились от побережья в Сигтуну, и сошли там на землю, и отправились по суше в Хельсингьяланд»[256].

Как мы видим, Магнус вместе в сопровождающими его знатными норвежцами и дружиной под руководством Рёнгвальда Брусассона высадился сначала в Швеции, где они стали поджидать удобного случая и вербовать новых сторонников. Подтверждение наличия серьезной военной поддержки, оказанной Магнусу Ярославом Хромым, можно найти в «Драпе о Магнусе» Арнора, скальда ярлов:

«Молодой воин созвал мужей в поход. Смелая дружина воина отправилась в боевом снаряжении на корабли. Отважный конунг повел заиндевелый корабль с востока из-за моря. Благоприятный ветер привел корабль хёвдинга в Сигтуну»[257].

Прямо указывается на наличие во флоте у Магнуса оснащенных в Гардах ладей с гардским же вооружением.

4-я строфа драпы: «Ты снял боевые корабли со стапелей и повел их в Восточное море [Балтийское море]; скъёлдунг [здесь: Магнус], ты ступил на корабль, обшитый в клинкор гибкими досками, и с гардской оснасткой». 9-я строфа Драпы: «Висинд бежал с севера; он повелел людям во французских шлемах [возможно, русский шлем, с точки зрения норманнов, имел сходство с французским] сесть у всех отверстий для весел; дубовый корабль казался великолепным из-за гардского оружия [щитов по бортам]; люди пугались вооруженных воинов»[258].

На руку Магнусу сыграло то обстоятельство, что в осенью 1035 г. умер Кнуд Великий, в Англии конунгом был провозглашен его старший сын Харальд, в Норвегии – второй сын Свен (Кнутссон), а в Дании – третий сын Хардекнуд. После этого Магнус переправился в Норвегию и уже без каких-либо проблем получил повсюду на местах одобрение и поддержку. Поняв бесперспективность борьбы, Свен бежал в Данию к своему брату, а Магнус Олафссон начал свое правление в Норвегии.

Известному автору скандинавских саг Снорри Стурлусону очень не понравилось то обстоятельство, что конунг Ярицлейв (Ярослав Хромой) фактически возвел на норвежский престол «своего» короля, поэтому у него в «Саге о Магнусе Добром» из «Круга земного» значение Ярослава во всей этой истории несколько занижено по сравнению с другими, более ранними источниками.

Глава 43. Норги (Бьёрн Окольничий и др.) в Новгороде (1029 г.)

С одним лишь мечом он спешит…

Все дома на лавке осталось —

И шлем, и кольчуга, и щит…

Ах, если б осталась там старость!..

В. Вронский. «Белгородские колодцы»

Бьёрн Окольничий – один из знатных норвежцев (хёвдингов) первой половины XI в., сторонник конунга Олафа Толстого. В 1029 г. приезжал в Хольмгард (Новгород) в составе делегации, имеющей целью уговорить Олафа Толстого вернуться в Норвегию.

Согласно «Саге об Олафе Святом» из «Круга земного» Бьёрн отправился в Гардарики самым первым. После отъезда Олафа Толстого из Норвегии он был вынужден поклясться служить Кнуду Великому и его наместнику ярлу Хакону Эйрикссону. Поэтому для Бьёрна было очень важно переговорить с конунгом лично, дабы иметь возможность оправдаться и получить прощение за свое предательство.

«Узнав, что Хакон ярл [Хакон Эйрикссон] утонул, как об этом уже было рассказано, Бьёрн окольничий стал раскаиваться в том, что изменил Олафу конунгу [Олафу Толстому]. Он посчитал, что теперь он свободен от клятвы верности Хакону ярлу. Теперь есть надежда, подумал он, что скоро страной снова будет править Олаф конунг, если он вернется в Норвегию, поскольку страна осталась без правителя. И Бьёрн быстро собрался в дорогу. Он взял с собой несколько человек и отправился в путь. Он ехал днем и ночью, то на лошадях, если это было возможно, то на корабле, если иначе нельзя было. Он не останавливался, пока зимой на самый йоль не приехал в Гардарики к Олафу конунгу. Когда Бьёрн встретился с конунгом, тот был ему очень рад. Тут конунг узнал обо всем, что произошло в Норвегии. Бьёрн сказал ему, что ярл утонул и страна осталась без правителя. Эта новость обрадовала всех, кто приехал в Гардарики с Олафом конунгом из Норвегии. У них оставались там владения, родичи и друзья, поэтому все они очень хотели вернуться домой. Бьёрн рассказал конунгу и о многих других новостях, которые конунг хотел знать. Конунг спросил о своих друзьях и о том, сохраняют ли они верность своему конунгу. Бьёрн ответил, что по-разному. Тут Бьёрн упал к ногам конунга, обхватил их руками и сказал: “Все во власти божьей и в твоей власти, конунг. Я взял серебро у людей Кнута конунга и поклялся ему в верности. А теперь я хочу следовать за тобой и не расставаться с тобой, пока мы оба живы”. Конунг говорит: “Встань, Бьёрн, я тебя прощаю, и пусть бог тебя простит. Теперь я знаю, что немного, верно, в Норвегии людей, оставшихся мне верными, раз даже такие, как ты, изменили. Правда, они оказались в очень трудном положении, ведь я далеко, и они – один на один с моими врагами”. Бьёрн рассказал конунгу, кто поклялся выступить против Олафа конунга и его людей, и он назвал сыновей Эрлинга из Ядара и других его родичей, Эйнара Брюхотряса, Кальва сына Арни, Торира Собаку, Харека с Тьотты»[259].

Впрочем, логично построенная версия Снорри Стурлусона, по которой основная роль в призвании Олафа Толстого отводится Бьёрну Окольничьему, не находит подтверждения в других источниках. В «Красивой коже» за Олафом едут «многие его друзья с севера из Норега». Нет никакого приоритета у Бьёрна также в «Легендарной саге об Олафе Святом» и в «Истории о древних норвежских королях». Логично предположить, что если даже Бьёрн и входил в состав делегации, то был в этой поездке лишь одним из ее равноправных участников.

Вместе с тем нельзя не отметить, что подобное решение и поездка были бы для Бьёрна довольно естественны. Известны многие другие его поступки, показывающие исключительную преданность Олафу Толстому. Например, именно Бьёрн по просьбе конунга ездил сватать шведскую принцессу Ингигерд. После возвращения сюзерена Бьёрн со своими людьми сражался в его войске в решающей битве при Стикластадире. Все это служит подтверждением того, что о поездке Бьёрна в 1029 г. за Олафом в Гардарики можно говорить с достаточной высокой степенью уверенности. К сожалению, о других ее участниках нам практически ничего не известно.

Корабль викингов на средневековой фреске

Погиб Бьёрн Окольничий всего через год после путешествия в Хольмгард (Новгород), во время уже упомянутой битвы при Стикластадире (1030 г.). Вот как описание его смерти выглядит в литературной обработке:

«Олаф конунг [Олаф Толстый] нанес удар мечом по плечу Торира Собаки, но меч не рассек его рубашки, и только будто поднялся столб пыли от оленьей шкуры. (…) Тут конунг сказал Бьёрну Окольничему: “Прибей собаку, раз его не берет железо!” Бьёрн перевернул секиру и ударил Торира обухом. Он попал Ториру в плечо. Удар был очень силен, и Торир пошатнулся. В это мгновение конунг повернулся к родичам Кальва и смертельно ранил Олафа, родича Кальва. Между тем Торир Собака вонзил копье Бьёрну Окольничему в грудь. Это была смертельная рана. Торир сказал: “Так мы бьем медведей!” [“бьёрн” в переводе – медведь]»[260].

Глава 44. Гуты (Грани и Карл) в Новгороде (1030–1065 гг.)

Эй, народ честной, незадачливый!

Ай, вы, купчики, да служивый люд!

Живо к городу поворачивай —

Там не зря в набат с колоколен бьют!

В. Высоцкий. «Ярмарка»

На единственном поминальном камне норманнов, обнаруженном в Восточной Европе (о. Березань в устье Днепра), имеется надпись с именами Грани и Карла. Памятник датируется второй половиной XI в.

krani. kerþi. half. Þisi. iftir. kal. fi. laka. sin

«Грани сделал этот холм по Карлу, своему товарищу»[261].

Согласно Ф. A. Брауну, Грани и Карл являлись жителями о. Готланд, о чем говорит использование слова half (hvalf = холм), наиболее распространенного на Готланде, а также форма камня и довольно специфичное расположение надписи по дуге[262]. Карл был, вне всякого сомнения, каким-то довольно значительным лицом. Установка поминального камня в те времена стоила довольно дорого, тем более в Восточной Европе, где проблематично было даже просто найти мастера по резке рунами.

На наш взгляд, любопытным здесь выглядит существование еще одного рунического камня из Стейнкумблы (Stainkumbla) с о. Готланд, в некотором роде «побратима» камня с о. Березань, быть может, даже посвященного тому же самому человеку. «Ботмунд и Ботрайф и Гуннар они… воздвигли камень… и на юге он сидел с мехами, и он умер в Ulfshali, когда святой…» На этом надпись обрывается, а конец ее неизвестен. Датируется памятник – весьма приблизительно – второй половиной XI в. Надпись на камне обнаружил и прочитал в 1799 г. К. Хельфелинг (C. G. Hilfeling), на которого ссылается Дж. Лильегрен (J. G. Liljegren), издавший текст надписи в 1837 г. (Runurkunder, № 1590, в приложении к Diplomatarium Suecanum, т. 11). К сожалению, в течение первой половины XIX в. памятник бесследно исчез, в результате чего пропала возможность перепроверки надписи и уточнения ее датировки со стороны современных рунологов. О случившемся впервые сообщил К. Сэве, издавший ее в 1859 г.[263] Позднее надпись использовали в своих работах Э. Брате[264] и А. Норейн[265].

Топоним Ulfshali переводится обычно как «Волчий хвост»[266]. Отождествить его с о. Березань пыталась еще Е. Рыдзевская[267], но неудачно: вроде бы, этому мешает предлог «at» («at Ulfshala»), тогда как в отношении острова следовало бы ожидать предлога «а». Однако не будем делать слишком поспешных выводов. Палеогеологические исследования показывают, что долгое время (вплоть до III в. до н. э.) о. Березань являлся полуостровом. Но даже уже и в первой половине XX в. остров все еще отделяла от материка узкая полоса мелководья. По воспоминаниям местных старожилов, жители прибрежного села Рыбаковка (бывшее Аджияска) запросто перегоняли своих коров на остров вброд для выпаса. В начале 1950-х годов посередине мелководной балки был прорыт канал для прохождения судов, и возможность пешего сообщения с островом пропала. Можно полагать, что в XI в. остров и материк соединялся не просто мелководьем, а узкой длинной песчаной косой, скрываемой от взора при морском приливе, которая вкупе с самим островом получила у норманнов название «Волчий хвост».

Поминальный камень норманнов с о. Березань

Судя по всему, Карл вполне может быть отождествлен с известным по скандинавским сагам Карлом Несчастным из «Пряди о Карле Несчастном», входящей в состав «Саги о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи». В самой «Пряди» Карл представлен норгом, а не гутом, однако случаи, когда исландцы «записывали» в норги других норманнов, столь многочисленны, что данный аргумент может даже не приниматься во внимание. Напротив, в тексте саги имеется целый ряд эпизодов, которые характеризуют Карла вовсе не как простого купца, а как довольно известного и авторитетного человека в самой Гардарики. Именно Карл вступился за Бьёрна, на которого из-за «немирья между Свейном и Ярицлейвом» новгородцы собирались напасть и избить.

«И когда Карл увидел, что становится опасно, то сказал он местным жителям: “Это будет расценено как поспешность и большая дерзость, если вы возьметесь вместо вашего конунга наносить раны иноземным людям или грабить их, хотя они пришли со своими товарами и не делают вам ничего дурного. И вовсе не известно, понравится это вашему конунгу или нет. Разумнее всего вам сейчас подождать решения конунга по этому [вопросу]”»[268].

Хорошо известно о существовании в Новгороде в XI в. торгового подворья готландских (и др. скандинавских) купцов, подтверждением чего обычно служит сообщение о строительстве на его территории в первом десятилетии XII в. церкви Св. Олафа[269]. Можно полагать, что именно Карл был первым главой «Готского двора» в Новгороде в середине XI в., а следовательно, имел определенные полномочия, позволявшие ему отстаивать интересы иностранных купцов перед гардским конунгом. Сообщение о том, что Ярицлейв (Ярослав Хромой) приказал схватить прибывшего к нему Карла и заковать в цепи, а отпустил лишь по совету Магнуса Доброго, – выдумка автора саги, стремящегося лишний раз подчеркнуть благородство своего главного героя.

В другом эпизоде Карл является посланником Ярицлейва в Нореге (между 1030 и 1035 гг.), когда ему было дано поручение чрезвычайной важности: втайне от Свена Кнутссона переговорить со всеми знатными бондами страны и подготовить возвращение и приход к власти Магнуса. Таким доверенным лицом Ярослава, конечно же, не мог быть обычный заезжий норвежский купец.

«Тогда говорит конунг (Ярицлейв) Карлу: “Вот деньги, – говорит он, – которые ты должен взять с собой, и вместе с этим последует некое трудное дело. Ты должен раздать эти деньги лендерманам в Нореге и всем тем людям, у которых есть какое-нибудь влияние и которые хотят быть друзьями Магнуса, сына Олафа”»[270].

В Норег вместе с гутом Карлом приплывает и норг Бьёрн, который сводит Карла с влиятельными людьми, а сам отбывает из страны. На месте Карл действует сначала довольно осторожно, а затем уже весьма решительно, раздавая полученные от Ярослава Хромого деньги и агитируя местных вождей к мятежу. В том числе он переговорил с Эйнаром Брюхотрясом, Гримом Серым, Кальвом Арнассоном и др. Судя по всему, Грим Серый засомневался в успехе предприятия и, опасаясь подвоха, решил выдать посланника конунгу. По приказу Свейна Карла схватили, заковали в цепи и содержали под стражей. Освободиться от оков и бежать Карлу помог Кальв Арнассон, выразивший готовность присягнуть на верность Магнусу, сыну Олафа.

«Затем едут они (Карл и Кальв Арнассон) на восток в Гардарики к конунгу Магнусу, и оказывают конунг Ярицлейв и его люди Карлу самый что ни на есть радушный прием, и рассказывает он им все о своих поездках, и затем рассказывает он конунгу Магнусу о деле Кальва и о том, как тот ему помог»[271].

В саге о данном Карлу Ярицлейвом поручении говорится исключительно как о принудительном действии. Якобы конунг буквально заставляет купца быть своим послом в Нореге, из-за чего последний и именуется Карлом Несчастным. Однако вряд ли все было так на самом деле. Поездка не заинтересованного в успехе посла не дала бы никакого результата, и Ярослав Хромой не мог этого не понимать. В то же время Карл вполне мог действовать по своим собственным убеждениям или в обмен на обещанную Ярославом награду. Предложенный в саге вариант развития событий объясняется число конъюнктурными соображениями. В угоду публике средневековые авторы чаще всего негативно отзывались о купцах, редко включали их в основной сюжет, а если даже и делали это, то старались рассказывать лишь про случавшиеся с теми неприятности.

Высказанные выше соображения по Карлу могут послужить нам неким мостиком к пониманию того, кем был другой упомянутый на камне с о. Березань человек по имени Грани. Скорее всего, это второй глава торгового подворья гутов (готландцев) в Новгороде, позаботившийся о том, чтобы данной надписью оставить добрую память о себе и своем предшественнике (засчитывающуюся умершему в Конце Света, по-скандинавски – Рагнарёк).

Глава 45. Гуты (Иларион) в Доросе, Киеве (1030–1054 гг.)

Королева Британии тяжко больна,

Дни и ночи ее сочтены.

И позвать исповедников просит она

Из родной, из французской страны.

«Королева Элинор», английская баллада

Иларион – священнослужитель в Берестове под Киевом, имел отношение к основанию Киево-Печерской лавры, духовник княжеской семьи в 1050–1051 гг., киевский митрополит с 1051 по 1054 г. Родился ок. 990 г., умер примерно в 1054 г.

Сведений об Иларионе сохранилось очень мало. Удивительно мало для человека такого ранга. Неизвестно даже его мирское имя. В исторической литературе митрополита Илариона иногда путают с современником, прп. Иларионом Схимником (ум. 1071 г.), жившим в Киево-Печерской лавре и занимавшимся переводами и литературным творчеством, подтверждением чему служат следующие строки о нем: «бяше бо книгам хытр псати, сий по вся дьни и нощи писааше книгы в келии у блаженааго отьца нашего Феодосия»[272].

Скорее всего, по своему происхождению Иларион являлся крымским готом (гутом) и принадлежит ко второй волне крымских священников, перебравшихся из Дороса в Киев. Казалось бы, такому предположению противоречит сообщение ПВЛ, в которой Иларион называется русином: «постави Ярослав Лариона митрополитом русина [6559 (1051 г.)] в святеи Софьи, собрав епископы»[273]. Но, во-первых, приведенная фраза может быть позднейшей вставкой, основной смысл которой в том, чтобы показать, что митрополит был местным (не греком), а во-вторых, учитывая скудность сведений о митрополите, автор данной ремарки (Нестор?!) мог просто не знать настоящего происхождения святителя. Напротив, некоторые факты из жизни Илариона прямо указывают нам на то, что он был норманном, и в ходе изложения его биографии мы будем на этом специально останавливаться.

«В год 6559 (1051)… Благолюбивый князь Ярослав любил село Берестовое и находившуюся там церковь Святых апостолов и помогал попам многим, среди которых был пресвитер, именем Иларион, муж благочестивый, книжный и постник, и ходил он из Берестового на Днепр, на холм, где ныне находится старый монастырь Печерский, и там молитву творил, ибо был там большой лес. Выкопал он небольшую пещерку, двусаженную, и, приходя их Берестового, пел там церковные часы и молился Богу втайне»[274].

Впоследствии в пещерке Илариона остановился странник из Любеча, Антоний, основавший здесь знаменитый Киево-Печерский монастырь (вторая половина 60-х гг. XI в.). «В год 6559 (1051)… Антоний же пришел в Киев и стал думать, где бы поселиться; и ходил по монастырям, и нигде ему не нравилось, так как бог не хотел того. И стал ходить по дебрям и горам, в поисках места, которое бы ему указал Бог. И пришел на холм, где Иларион выкопал пещерку, и полюбил место то, и поселился в ней»[275].

Пещера Илариона, обжитая и несколько расширенная Антонием сохранилась. По всей видимости, именно она именовалась у иноков Варяжской. По крайней мере других кандидатов, кроме Илариона, потенциальных создателей Варяжской пещеры среди церковной братии Киево-Печерской лавры XI в. нам обнаружить не удалось. В «Киево-Печерском патерике» с этой пещерой связана весьма примечательная история. Одного из новых иноков монастыря, по имени Федор, определили жить в Варяжской пещере (речь идет о второй половине XIII в.). В ней-то Федор и раскопал великий клад, «множество золота и серебра и сосуды многоценные», которые потом зарыл в другом месте. Слухи и найденном сокровище дошли до князя, который приказал схватить и пытать инока. Последний от пыток скончался, но так ничего при этом не рассказав.

«И тогда князь [Мстислав Святославич] съ гневом рече слугамъ: “Сего мниха, не хотевша милости моеа, велю оковати по руце и по нозе и за три дьни не дати хлеба ни воды”. И пакы въпрошенъ бысть: “Повеж ми съкровище”. Феодоръ же рече: “Не свемь [не помню], где скрых его”. Князь же повеле его мучити крепко, яко омочитися и власяници от крови; и посемъ повеле его в дыме велиці повесити, и привязати его опакы, и огнь въагнетити. И тогда мнози удивишася тръпению мужа, яко в росе въ пламени пребываніе, но ни власяници его огнь прикоснуся. И некто от предстоащих сказа о Феодоре, еже сътвори чюдо. Въ ужасти бывъ князь, и глагола старцю: “Почто погубляеши себе и не даси съкровища, еже нам достойно?” Феодоръ же рече: “Истину ти глаголю, молитвою брата моего Василиа тогда спасенъ бых, егда обретох, и ныне отъятъ Господь память сребролюбиа от мене, и не вем, где съкрых его”»[276].

Предположительно в 1050 г. священник Иларион был призван князем Ярославом из Берестова исповедать его умирающую супругу, шведку Ингигерд. Княгиня была изрядной грешницей (см. соответствующую главу книги), поэтому, не доверяя местным священникам, она могла затребовать к себе исповедника из числа норманнов, в качестве которого и был выбран Иларион.

Именно в исповедании княгини Ингигерд и кроется, по всей видимости, последующее внезапное возвышения рядового служителя церкви Илариона. В 1051 г. Ярослав Хромой выдвинул его, ни много ни мало, в киевские митрополиты. За раскрытие тайны исповеди своей супруги князь был вынужден расплатиться с Иларионом, причем не только высокой должностью, но и богатством в виде золота, серебра и драгоценных сосудов, обнаруженных впоследствии иноком Федором в Варяжской пещере.

В Синодальном сборнике № 591 (посл. треть XV в.), содержащей в том числе сочинения иерарха, помещена запись, где от лица Илариона говорится следующее: «Аз милостию человеколюбивааго Бога, мних и прозвитер Иларион, изволением Его от богочестивых епископ священ бых и настолован в велицем и богохранимем граде Кыеве, яко быти ми в немь митрополиту, пастуху же и учителю. Быша же си в лето 6559 (1051 г.), владычествующу благоверьному кагану Ярославу сыну Владимирю. Аминь»[277].

Вместе с тем поставление Илариона митрополитом в 1051 г. было сделано не константинопольским патриархом, а собором русских епископов, а поэтому не признается каноническим с точки зрения патриархии.

Некоторые из деяний Илариона в период пребывания на посту киевского митрополита хорошо известны. В частности, по проложному сказанию, известному в рукописях с 1-й пол. XIV в., будучи митрополитом, 26 ноября (год не указан) Иларион освятил великокняжескую церковь Св. Георгия в Киеве, построенную Ярославом Хромым в честь своего небесного покровителя.

Считается, что Иларион имел отношение к созданию «Церковного устава Ярослава», устанавливающего широкую церковную юрисдикцию для тех сфер жизни, которые не регулировалась княжеской властью. «Се яз князь великий Ярослав сын Володимерь, по данию отца своего съгадал есмь с митрополитом с Ларионом, сложил есмь греческий номоканун; аже не подобаеть сих тяжь судити князю, ни боляром – дал есмь митрополиту и епископом»[278].

Хотя при составлении данного документа продекларирована приверженность нормам византийского Номоканона, по сути греческие правила здесь были приспособлены к местным условиям – «Русской Правде»[279].

Илариону приписывается авторство нескольких литературных произведений, в том числе «Слова о законе и благодати», «Молитвы», «Исповедания веры», «К старейшему ми брату-столпнику» и др.

1. «Слово о законе и благодати» – масштабное древнерусское произведение, где прослеживается мировой ход истории и делается попытка дать объяснение причин и движущих сил эпохальных событий. Автор убежден, что все вершится по определенному Богом плану, а сам прогресс выражается в приобщении все новых и новых народов к «благодати» (христианству). Предположение о том, что «Слово о законе и благодати» написано митрополитом Иларионом, впервые высказал в 1844 г. протоиерей А. В. Горский[280]. Впрочем, никаких весомых аргументов в пользу этого выдвинуто не было, а его мнение основывалось в первую очередь на том, что идущее в Синодальном сборнике следующим произведение «Исповедание веры» подписано «мнихом и пресвитером Иларионом». Версия о написании первым отечественным митрополитом первого же русского литературного произведения оказалось очень удобной для всех. Сегодня так считается априори, хотя никаких доказательств авторства Илариона до сих пор так и не было предъявлено.

2. «Молитва» помещена в Синодальном сборнике сразу после основного текста «Слова о законе и благодати» как его составная часть, однако же неоднократно встречается отдельно, причем в более ранних списках, имеющих две редакции: краткую и пространную (всего 13 списков). «Молитва» приписывается «Илариону митрополиту Русейскому» в заглавии двух московских пространных списков XV в., в других списках указания на авторство Илариона нет. В то же время в Синодальном списке, где «Молитва» помещена в конце «Слова о законе и благодати» как его составная часть, на полях имеется надпись писца: «и на летопровождение сия молитва тожь подобна», что говорит о том, что ранее у молитвы имелось другое применение[281].

3. «К старейшему ми брату-столпнику» – послание, древнейшие списки которого находятся в Сербии и относятся к 3-й четв. XIV в. – 10-м гг. XV в., имеют надписание: «Илариона, митрополита Киевского»[282]. В восточноевропейской традиции послание известно с более позднего времени, нач. 1-й четв. XV в. В полных русских списках памятника указания на киевского митрополита нет, однако оно встречается в рукописях XV–XVI вв., в выписке, именуемой «От иного слова» из «Наказания к отрекшимся мира» прп. Илариона Великого[283]. Возможное авторство Илариона текста послания было поставлено под сомнение Н. К. Никольским, которого поддержали позднейшие исследователи[284].

4. «Исповедание веры» – единственное произведение, которое точно составлено Иларионом и вышло в свет при его поставлении в митрополиты. Кроме подписи, это следует из слов, помещенных в самом конце: «И молите обо мне, честнеи учителе и владыкы Рускы земля»[285]. Текст «Исповедания веры» представляет собой вариант никео-цареградского Символа веры, дополненный краткими рассуждениями на догматические темы с упоминания определений III–VII Вселенских соборов, касающихся двух природ Христа и почитания икон.

Умер митрополит Иларион в 1054 г., практически одновременно с князем Ярославом Хромым. Согласно летописям, в 6563 (1055) г. киевским митрополитом был уже другой человек – грек Ефрем[286]. Иларион не упоминается уже и в числе лиц, присутствовавших на отпевании и погребении Ярослава. Последнее обстоятельство может говорить о том, что Иларион умер несколько ранее князя.

Мы предполагаем самый что ни на есть трагический финал жизни Илариона. Возможно, еще до того как Ярослав Хромой исповедался тому же Илариону перед смертью, он отдал слугам свой последний приказ в ранге киевского князя – по свершении таинства казнить митрополита.

Логика здесь довольно простая: тот, кто преступил тайну исповеди один раз, преступит и во второй. Ярослав не мог допустить даже самой ничтожной вероятности того, что после его смерти все секреты княжеской семьи всплывут и станут достоянием общественности.

Глава 46. Свеи/словены (Астрид Эмундсдоттир/Мария Всеславна) в Полоцке, Ладоге (1030–1050 гг.)

Они уже согласны заплатить:

Любой ценой – и жизнью бы рискнули, —

Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

Волшебную невидимую нить,

Которую меж ними протянули.

В. Высоцкий. «Баллада о любви»

Астрид Эмундсдоттир / Мария Всеславна – дочь полоцкого князя, а затем шведского короля Эмунда Злого / Всеслава Изяславича (1050–1060 гг.), жена шведского короля Стенкиля Дагтрюггсона (1060–1066 гг.).

Сведения о браке (1045 г.) дочери Эмунда Злого / Всеслава Изяславича и Стенкиля имеются только в заключительной части «Саги о Хервёр и Хейдреке» из «Книги Хаука», посвященной родословной шведских королей, хотя имя ее здесь не указывается и известно из других источников.

«Тогда древняя династия шведских конунгов потеряла власть над страной. Стейнкель был великим правителем. Он женился на дочери Эймунда конунга [в R: 715 “Энунда конунга”; т. е. шведского короля Эмунда Злого]»[287].

Родилась Мария (Астрид) предположительно в Полоцке, примерно в 1030 г. В 1045 г. вышла замуж за Стенкиля, сына ярла Алаборга Дагтрюгга (Дагстюгга). В 1050 г. умер шведский король Анунд-Якоб и на трон был призван из Полоцка Эмунд Злой / Всеслав Изяславич, свекор Стенкиля. После этого Стенкиль вместе с семьей покинул Алаборг и перебрался в Швецию, где получил должность ярла Вестергётланда. В 1060 г. умер уже Эмунд Злой, и из-за отсутствия прямого наследника по мужской линии его зять Стенкиль был избран новым шведским королем. Астрид Эмундсдоттир / Мария Всеславна стала соответственно шведской королевой.

Известно, что у Марии и Стенкиля было три сына: Эрик, Хальстен и Инге – все они впоследствии также стали шведскими королями.

Глава 47. Руги/норги (Харальд Суровый) в Киеве, Новгороде. (1031–1034; 1042–1044 гг.)

Гаральд в боевое садится седло,

Покинул он Киев державный,

Вздыхает дорогою он тяжело:

«Звезда ты моя, Ярославна!..»

А. Толстой. «Песнь о Гаральде и Ярославне»

Харальд Сигурдарссон – король Норвегии ок. 1046–1066 гг. В Гардах побывал дважды: в 1031–1034 гг., и 1042–1044 гг. Первой женой его была Елизавета (Эллисиф), дочь князя Ярослава Хромого, второй – Тора, дочь Торберга Арнассона. Родился ок. 1010 г., умер в 1066 г. До 1042 г. Харальд носил среди норманнов прозвище Высокий, после 1042 г. – Суровый.

По сагам во время битвы при Стикластадире 1030 г. Харальду было 15 лет. Отсюда обычно делается вывод, что он родился ок. 1015 г. Однако скорее всего ему специально скинули в возрасте 5–10 лет, с тем чтобы снять с него ответственность за поражение. Якобы в это время Харальд был еще совсем юн и неопытен.

Согласно традиционной версии Харальд является сыном хёвдинга / малого конунга Восточной Норвегии Сигурда Свинья и Асты Гудбрандсдоттир. На наш взгляд, матерью Харальда действительно была Аста Гудбрандсдоттир, а вот отцом – Олаф Воронья Кость, скрывавшийся во время иностранного владычества над Норвегией под именем Сигурд Свинья. В патрилинейном обществе материнство Асты Гудбрандсдоттир давало мало прав на престол, а Харальд Суровый явно считал себя законным наследником трона.

Источниками сведений о пребывании Харальда в Восточной Европе являются: «Обзор саг о норвежских конунгах», «Сага о Магнусе Добром и о Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи», «Прядь о Хемминге» из «Книги с Плоского острова», «Красивая кожа», «Сага о Харальде Сигурдарссоне» из «Круга земного», «Сага о Магнусе Добром и о Харальде Суровом Правителе» из «Хульды-Хрокинскинны», «Прядь о Хемминге» из «Хульды-Хрокинскинны», «Прядь о Тости» из «Книги Хаука», «Деяния архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, «Советы и рассказы» Кекавмена и др.

Снорри Стурлусон так описывал внешность Харальда Сурового: «Харальд конунг был хорош собой и статен. У него были светлые волосы, светлая борода, длинные усы, и одна бровь была немного выше другой. У него были длинные руки и ноги, но он был хорошо сложен. Рост его был пять локтей (более 2 м)»[288].

В русских летописях сведений о Харальде не сохранилось. В нескольких местах имеются лишь общие фразы о значительном числе варяжских наемников на службе у Ярослава: «В Новегороде же тогда Ярославъ кормяше Варягъ много»[289].

В 1030 г. юный Харальд (ок. 20 лет) принял участие в проигранной Олафом Толстым битве при Стикластадире и был ранен, после чего покинул Норвегию, перебравшись в Швецию. В 1031 г. вместе с отрядом таких же изгнанников, как и он сам, Харальд прибыл в Киев, где поступил на службу к Ярославу Хромому.

Существуют разные версии относительно длительности первого пребывания Харальда в Восточной Европе. По одной версии, в Гардах он был лишь проездом, по дороге в Византию. В частности, в «Обзоре саг о норвежских конунгах» сообщается, что из битвы «бежал [Харальд] после его гибели [Олафа] прочь из страны и в Аустрвег [в т. ч. Гарды] и так до Миклагарда [Константинополя]»[290].

Пребывание Харальда в Руссии в течение нескольких лет осталось неизвестным и Адаму Бременскому. Впрочем, хронист ошибочно полагал, что Харальд покинул Норвегию еще при жизни Олафа: «Харальд, брат короля-мученика Олафа, еще при жизни брата покинул родину и ушел изгнанником в Константинополь»[291].

Стрела пронзает горло Харальда в битве при Стамфорд-Бридже. С рис. В. Ветлесена. 1898 г.

По второй версии Харальд пробыл на службе у Ярослава Хромого всего один год, после чего во главе 500 воинов подался в Византию. В качестве подтверждения этой версии приводится имеющаяся в сагах («Гнилая кожа», «Красивая кожа», «Круг земной», «Хульда-Хрокинскинна») строфа безымянной драпы о Харальде скальда Бёльверка Арнорссона (XI в.), в которой вроде бы прямо указан срок пребывания Харальда в Гардах: «Конунг, ты обтер кровь с меча, прежде чем вложил его в ножны. Ты насытил воронов сырым мясом. Волки выли на гребнях гор. А ты провел, суровый конунг, следующий год на востоке в Гардах; никогда мне не доводилось слышать, что какой-либо воин превосходил тебя»[292].

Согласно третьей версии Харальд Суровый находился в Гардах три года, с 1031 по 1034 г., приняв участие в военной кампании Ярослава против Польши 1031–1032 гг. В сагах («Гнилая кожа», «Круг земной», «Хульда-Хрокинскинна», «Красивая кожа») сохранилась виса из посвященной Харальду безымянной поэмы Тьодольфа Арнорссона (XI в.), которую можно трактовать как довольно длительное пребывание Харальда в Гарадах: «Одно и то же затеяли два хёвдинга там [Харальд и Эйлиф], где сидел Эйлиф: они встали щитом к щиту. И восточные винды были зажаты в ущелье. Воины задали жестокий урок ляхам [Læsir]»[293]. Масштабная война против поляков не могла закончиться слишком быстро, по крайней мере в течение одного года. Как минимум должна была быть зимовка на территории Польши.

Последнюю версию поддерживают большинство исследователей, прежде всего на основании сообщения византийского полководца XI в. Кекавмена, современника событий. В своих «Советах и рассказах» он утверждает, что Харальд Суровый прибыл в Византию при императоре Михаиле IV Пафлогонянине, чье самодержавное правление началось 12 апреля 1034 г.: «Аральт [Харальд] же, будучи юношей, пожелал отправиться преклонить колена пред блаженным василевсом Михаилом Пафлогонянином и увидеть ромейские порядки. Привел он с собой и войско, пятьсот отважных воинов»[294].

Роль, которая отводится Харальду на службе Ярослава Хромого, в разных сагах различная. В «Красивой коже» Харальд назван «вторым хёвдингом» после Эйлифа. В «Круге земном» они считаются примерно равными хёвдингами: «[нес службу] вместе с Эйлифом». Примерно то же сообщается в «Гнилой коже»: «Харальд сделался вскоре человеком, охраняющим страну» и они с Эйлифом «бывали время от времени вместе в военном походе». Наконец, по «Хульде-Хрокинскинне», стал «Харальд большим хёвдингом и принял на себя охрану страны у конунга Ярицлейва, а вторым [был] Эйлиф»[295].

Учитывая достаточно юный возраст Харальда на тот момент, утверждение о его значительной роли при дворе Ярослава Хромого стоит отнести на счет традиционного для саг желания возвеличить своего героя, порой кое-что при этом присочинив. Скорее всего, Харальд получил лишь какую-то небольшую должность уровня младшего офицера, в то время как общее управление войском осуществлял Эйлиф Рёгнвальдссон.

Сведений о походе на Польшу 1031–1032 гг. сохранилось совсем немного. Поскольку во время военных действий польский король Мешко II бежал в Чехию, можно предполагать, что войско его было разбито, а польская столица Гнезно оказалась захвачена. По сообщению ПВЛ, Ярославу удалось вернуть спорные червенские города на границе (Перемышль, Червен, Белз и др.), утерянные в 1018 г. Пленные поляки были расселены вдоль южных границ по реке Рось, где специально для них Ярослав поставил города. По всей видимости, в это же время были освобождены сестры Ярослава, захваченные еще Болеславом Храбрым и находившиеся в плену в замке на Ледницком острове.

Вряд ли Харальд Суровый принимал участие в волжском походе новгородцев 1032 г. под руководством Ульфа Рёгнвальдссона (и Гарда Кетиля). Наемники Эйлифа Рёгнвальдссона должны были находиться при князе Ярославе Хромом, который в тот год занимался обустройством южных границ.

Согласно «Гнилой коже» и «Хульде-Хрокинскинне» перед своим отъездом в Византию (1034 г.) Харальд посватался к Эллисиф (Елизавете), дочери Ярослава Хромого. Не получив согласия на брак со стороны князя (хотя не было и категоричного отказа), Харальд отплыл в Константинополь. Такой поворот сюжета был необходим авторами саг для того, чтобы обосновать создание впоследствии Харальдом знаменитых «Вис радости».

Всего до нашего времени сохранилось только шесть вис, хотя в сагах сообщается, что ранее их было шестнадцать, а все они заканчивались одной и той же фразой.

«Корабль проходил перед обширной Сицилией. Мы были горды собой. Корабль с людьми быстро скользил, как можно только было желать. Я меньше всего надеюсь на то, что бездельник будет нам в этом подражать. Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности.

У трендов оказалось больше войска; мы выдержали поистине горячий бой; будучи молодым, я расстался с молодым конунгом, павшим в бою. Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности.

Нас было шестнадцать на корабле, когда внезапно поднялась буря; нагруженный наш корабль был полон воды, которую мы вычерпывали. Я меньше всего надеюсь на то, что бездельник будет нам в этом подражать. Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности.

Я владею восемью искусствами: умею слагать стихи; умею быстро ездить верхом; плаваю; умею скользить на лыжах; опытен в метании копья и владении веслом; я также умею играть на арфе и знаю восемь приемов борьбы. [Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности.]

Я родился там, где упландцы натягивали луки; теперь у меня есть корабли, ненавистные населению, которые плавают среди островов; с тех пор как мы спустили его на воду, корабль мой рассекал много морей. Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности.

Кроме того, ни женщина, ни девушка не смогут отрицать, что мы у южного города храбро сражались своими мечами: там есть доказательства наших подвигов. Однако не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности»[296].

В целом вся эта история со сватовством Харальда довольно сомнительна, учитывая то обстоятельство, что Эллисиф (Елизавете) на тот момент было всего лишь порядка восьми лет. Поэтому даже если Харальд Сигурдарссон (Суровый) и является автором приводимых вис, посвящены они были вовсе не Эллисиф (Елизавете), а какой-то другой горделивой гардской красавице, имя которой навсегда останется для нас неизвестным.

В Византии Харальд Суровый был принят в состав варяжской дружины, а жил под псевдонимом Нордбрикт.

«Норманны были там хорошо приняты. Поступил Харальд тут же на службу к конунгу, и назвался он Нордбриктом, и не сообщил он конунгу, что был он королевского рода, но, напротив, просил он всех своих скрыть это, поскольку делается это из предосторожности, если чужестранцы – королевские сыновья»[297].

Впрочем, большим секретом происхождение Харальда Сурового ни для кого не являлось: Аральдом (Харальдом) его называет в своих работах грек Кекавмен.

В 1034–1036 гг. Харальд воевал в составе эскадры Никифора Карантина против арабских пиратов в восточной части Средиземного моря, защищая византийские острова и побережье Малой Азии. Время от времени ответным либо упреждающим нападениям подвергалось побережье Северной Африки. В 1038–1040 гг. отряд Харальда входил в состав византийской армии Георгия Маниака в сицилийском походе против арабов. В 1041 г. он содействовал подавлению болгарского восстания Петра II Деляна, к которому примкнуло население ряда греческих областей.

Историки считают две рунических надписи на скульптуре льва из афинского порта Пирей вырезанными по приказу Харальда [по тексту – Гарольд Высокий].

1. «Гакон вместе с Ульфом, Асмундом и Ерном завоевали эту гавань. Сии люди и Гарольд Высокий наложили [на жителей этой страны] значительные подати за возмущение народа греческого. Дальк остался в плену (был задержан) в отдаленных странах. Егилъ отправился в поход с Рагнаром в Руманию и Армению». 2. «Асмунд начертил эти руны вместе с Асгейром, Торлейфом, Гордом и Иваром, по повелению Гаральда Высокого, невзирая на запрещение греков»[298].

Однако несмотря на определенные успехи на службе, по крайней мере согласно скандинавским сагам, Харальду так и не удалось сделать в Византии военной карьеры. За девять лет службы он удостоился лишь младшего офицерского ранга спафарокандидата.

В 1042 г. Харальд и его варяги приняли участие в дворцовом перевороте на стороне восставших, в результате император Михаил V Калафат был свергнут и даже ослеплен схватившими его людьми. Скальд Тодольф приписывал данный поступок лично Харальду Суровому.

«Укротитель волчьего голода [новоназначенный эпарх столицы Никифор Капанера] приказал вырвать тот и другой глаз престолодержателя. Тогда поднялось сильное смятение. Князь агденский [Харальд] наложил позорный знак сильному царю на востоке, и царь греческий подвергся большому бедствию»[299].

Считается, что в связи с волнениями в византийской столице в результате восстания погибли более 3000 человек. Грабежи богатых поместий не могли дать такого количества жертв. Основная их часть пала при штурме императорского дворца, который привел к значительным потерям среди наступавших. Взбешенный Харальд приказал перевешать захваченную в плен дворцовую стражу, состоящую из варягов и сохранившую верность Михаилу Калафату. Возможно, именно после этого случая Харальд сменил свое прозвище и вместо Высокого стал именоваться Суровым.

Вскоре Харальд попал в опалу: против него императрицей Зоей Порфирородной было выдвинуто обвинение в незаконном присвоении государственных средств.

Согласно утверждению скандинавских саг за годы византийской службы Харальд скопил большие богатства, откладывая заработанные средства, которые он якобы отправлял на хранение Ярославу Хромому в Гарды. К примеру, Снорри Стурлусон в «Саге о Харальде Сигурдарссоне» говорит об этом следующее:

«Когда Харальд прибыл в Хольмгард, конунг Ярицлейв принял его отменно хорошо. Он провел там зиму и получил в свое распоряжение все то золото, которое прежде присылал туда из Маклагарда, и самые разные драгоценности. Там было столько добра, сколько никто в Северных Странах не видел в собственности одного человека»[300].

Наличие у Харальда значительных денежных средств подтверждает Адам Бременский: «Поступив на службу к императору, он участвовал во многих битвах, с сарацинами – на море и со скифами – на суше, прославившись доблестью и приобретя огромное богатство»[301].

Подобного рода утверждения никоим образом не раскрывают истинного происхождения состояния Харальда Сурового, ведь вполне можно было бы задаться вопросом: почему же тогда и другие норманнские наемники на византийской службе (а ведь их были там тысячи) не поступали как Харальд и не скопили даже самой малой толики тех богатств, которыми удалось завладеть ему?

Регулярная отправка денег из Константинополя в Киев для того времени была бы довольно рискованной затеей, к тому же технически трудноосуществимой. Кроме того, она предполагает какие-то особо доверительные (или даже родственные) отношения между Харальдом и Ярославом, чего на тот момент не было и в помине.

Более вероятным выглядит другое предположение: воспользовавшись мятежом 1042 г., Харальд Суровый принял участие в разграблении византийского дворца. Именно таким путем им и были получены те самые неслыханные, по скандинавским меркам, богатства. Авторы саг стараются всячески обойти этот момент, стремясь обелить своего героя, и отказываются от обвинений Харальда в банальном воровстве. Тем не менее в тексте саги Снорри Стурлусона имеется фраза, косвенно подтверждающая участие Харальда в такого рода действиях:

«Там [в Византии] есть такие законы, что каждый раз, когда умирает греческий конунг, тогда варяги идут в обход палат [pólútasvarf]. Они тогда проходят по всем палатам конунга, там, где находятся все его сокровищницы, и каждый тогда свободно присваивает то, что идет ему в руки»[302].

Еще С. Блёндаль отмечал, что ритуал обхода императорского дворца, а тем более его казны по случаю смерти императора, имеющий своей целью присвоение находившегося там, в принципе невозможно представить в столь высоко цивилизованном обществе, каковым являлась Восточная Римская империя[303].

В. Г. Васильевский прямо указывал, что слово polotaswarf следует переводить не просто как «обход царских палат», но как их разграбление: «мы должны предполагать, что именно тогда он учинил то, что сага (вероятно, вслед за скальдами) называет polotaswarf – грабежом (царских) палат, и наполнил руки византийским золотом»[304].

Саги сообщают нам об аресте, которому подвергся Харальд в Константинополе весной 1042 г. (или даже чуть ранее) вместе со своими товарищами Халльдором Сноррассоном и Ульфом Оспакссоном. Но вряд ли данное утверждение справедливо, поскольку об этом ничего не знает Кекавмен: «После смерти Михаила [императора Михаила V Калафата] и его племянника – экс-василевса Аральт [Харальд] при Мономахе [точнее, при временном правлении Зои] захотел, отпросясь, уйти в свою страну. Но не получил позволения – выход перед ним оказался запертым [цепи при входе в бухту Золотой Рог были выбраны]»[305].

Скорее всего, речь здесь шла о том, что Харальда Суровый попал под подозрение и был вызван на допрос. Если бы Харальда заключили под стражу, вряд ли бы ему удалось так быстро освободиться. Впрочем, несмотря на определенные попытки противодействия, Харальд сумел-таки сбежать из Византии, не позабыв прихватить с собой награбленное. Вот как об этом рассказывает «Гнилая кожа»:

«Взяли затем они две галейды и вышли на веслах в Сэвидарсунд. А там были протянуты через залив железные цепи. И тогда сказал Харальд: “Теперь люди должны сесть на весла на обеих галейдах, а все те люди, кому не нужно грести, должны тогда каждый держать в руках свой кожаный мешок или другую тяжесть и бежать на корму, и проследить, чтобы перейти туда как можно скорее”. И вот делают они так, и поднимаются корабли на цепи, и тотчас они останавливаются, и прекратилось движение. Тогда сказал Харальд: “Теперь должны все люди перебежать на нос корабля и держать в руках ту же тяжесть”. И вот в результате этого соскочила с цепи та галейда, на которой был сам Харальд, а другая поднялась на цепь, развалилась на части, и погибло очень много людей с нее там, в заливе, а некоторых спасли. И с этим выбрался Харальд прочь из Миклагарда [Константинополя] и поплыл так дальше в Свартахав [Svartahaf – др. – сканд. Черное море]»[306].

По утверждению саги, вторая из двух галейд Харальда переломилась при выходе из перегороженной цепями бухты Золотой Рог. Если она была столь же обильно нагружена добытым золотом и серебром, как и первая, то все, что в ней находилось, затонуло и опустилось на дно пролива Босфор. Но даже оставшегося у Харальда на одном корабле богатства оказалось вполне достаточно для того, чтобы смущать своими размерами умы современников.

Поскольку Харальд Суровый бежал из Византии во время правления императрицы Зои, то есть в промежутке между 20 апреля и 11 июня 1042 г. (или немногим позже), его свадьба с Эллисиф (Елизаветой Ярославной) состоялась, скорее всего, осенью того же года или зимой 1042/43 г. Какое-то время Харальд жил со своей супругой в Хольмгарде, а в 1044 г. уехал в Скандинавию. «1044. Харальд [Сигурдарссон] прибыл в Швецию»[307]. Годовую задержку можно объяснить тем, что Эллисиф (Елизавета) забеременела, а в Швецию Харальд отправился только после рождения дочери (Марии).

Исследователями выдвигалось предположение об участии Харальда Сурового в походе Владимира Ярославича (Вальдамара Эйлифссона) на Византию 1043 г. Впрочем, это мнение ничем особенно не аргументировалось, на поверхности имеется лишь факт пребывания Харальда в Гардах в рассматриваемый период. Но вряд ли бы Харальд Суровый решился надолго оставить без присмотра доставшийся ему по воле судьбы корабль с сокровищами, а вместо этого ввязаться в ненужную военную авантюру и рисковать потерей приза всей своей жизни. Скорее всего, варяжской дружиной в этом походе руководил другой известный скандинав – Гарда Кетиль.

Харальд Суровый быстро охладел к своей супруге, ни один источник не говорит о том, что он взял с собой в Швецию Эллисиф (Елизавету Ярославну) и ее дочь Марию. В «Пряди о Хемминге», входящей в состав «Книги с Плоского острова» и «Хульде-Хрокинскинне», утверждается, что Харальд расстался с Эллисиф в Хольмгарде (Новгороде). Напоследок он вручил ей в качестве отступного значительную сумму денег: козлиную шкуру, наполненную серебром.

Расторжение брака Харальда с Эллисиф (Елизаветой) можно объяснить политическими мотивами. Харальд Суровый очень рассчитывал на поддержку своего тестя в овладении норвежским престолом. Однако Ярослав Хромой наотрез отказался помогать зятю: королем Норвегии в тот момент был его воспитанник, а фактически ставленник, Магнус Добрый.

В Норвегии Харальд женился второй раз на Торе Торбергсдоттер. Их сыновья Магнус II Харальдссон и Олаф III Тихий стали впоследствии норвежскими королями.

Погиб Харальд Суровый в Англии в 1066 г., в битве при Стамфорд-Бридже, будучи уже единовластным правителем Норвегии (Магнус Добрый умер в 1047 г.). Утверждается, что стрела попала Харальду прямо в горло[308].

Глава 48. Норги (Рёгнвальд Брусассон) в Новгороде и Ладоге. (1031–1035 гг.)

Моряк изможденный вернулся с войны,

Глаза его были от горя черны,

Он видел немало далеких краев,

А больше он видел кровавых боев.

«Возврашение моряка», французская баллада

Рёнгвальд Брусассон – сын оркнейского ярла Бруси Сигурдссона, ярл Оркнейских островов (1036–1046 гг.). Родился около 1011 г., умер примерно в 1046 г. В Ладоге и Новгороде провел несколько лет, с 1031 по 1035 г.

«Рёгнвальд был, как написано раньше, выше и сильнее любого человека, лицом он был красивее всех людей, его физические совершенства были столь велики, что никто не пытался с ним сравниться»[309].

Самые ранние упоминания Рёгнвальда Брусассона имеются в висах скальда Арнора Тордарссона (XI в.), а самый подробный обзор его пребывания в Гардарики включен в состав «Саги об оркнейцах». Источниками сведений о Рёгнвальде являются также «История о древних норвежских королях» Монаха Теодорика, «Обзор саг о норвежских конунгах», «Сага об Олафе Святом», «Сага о Харальде Сигурдарссоне» и «Сага о Магнусе Добром» из «Круга земного» Снорри Стурлусона, «Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи», «Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Книги с Плоского острова», «Красивая кожа», «Сага о Магнусе Добром» из «Хульды-Хрокинскинны» и др.

Согласно «Красивой коже» Рёгнвальд входил в число приближенных Олафа Толстого, когда тот приезжал в Гардарики в 1029–1030 гг. Однако утверждение это сомнительное. Покинув Норвегию и отправляясь в Новгород, Олаф Толстый наверняка взял с собой лишь самых близких друзей, в число которых Рёгнвальд вряд ли мог входить. Дело в том, что когда в 1020 г. умер оркнейский ярл Эйнар Криворотый, а его братья, Бруси и Торфинн, стали спорить за наследство, норвежский король Олаф (Толстый) присудил треть умершего Бруси. Взамен тот был вынужден оставить у короля своего единственного сына Рёгнвальда, который, таким образом, находился при дворе в положении заложника.

Есть также версия, согласно которой Рёгнвальд в первый раз побывал в Ладоге и Новгороде достаточно поздно, лишь в 1034–1035 гг., когда приехал сюда в составе делегации знатных норвежцев за Магнусом, сыном Олафа Толстого («История о древних норвежских королях», «Обзор саг о норвежских конунгах»). С этим тоже трудно согласиться. Висы скальда Арнора Тордарссона служат вполне достаточным подтверждением более раннего появления Рёгнвальда в Гардарики.

По всей видимости, Рёгнвальд прибыл в Хольмгард в 1031 г. вместе с Харальдом Суровым после поражения в битве при Стикластадире, где конунг Олаф Толстый погиб. Саги утверждают, что именно Рёгнвальд вывел раненого Харальда из битвы. «Рёгнвальд, сын Бруси, помог Харальду бежать из битвы и привел его к одному бонду, который жил в лесу вдали от людей. Там лечили Харальда, пока он не поправился»[310].

Рёгнвальд был принят на службу князем Ярославом Хромым и находился под началом Эйлифа, сына ладожского ярла Рёгнвальда Ульфссона. Согласно «Саге об оркнейцах» Рёгнвальд пользовался большим почетом и уважением. Летом он участвовал в обороне страны, а зиму проводил в Хольмгарде. Тем не менее был он здесь, видимо, лицом второстепенным по сравнению с такими известными личностями, как Эйлиф Рёгнвальдссон, Харальд Суровый или Гарда Кетиль, хотя после отъезда Харальда вполне мог считаться уже третьим по рангу человеком среди всех норманнских наемников.

Предположительно, Рёгнвальд Брусассон принимал участие в двух (или одном из двух) больших походах: на Польшу в 1031–1032 гг. и к Железным Воротам (на Дербент) в 1032 г. Скальд Арнор Тордарссон в 1-й строфе «Драпы о Рёгнвальде» говорил о десяти сражениях, участником которых стал Рёгнвальд. «За время его жизни [там] было так, что жаждущий боя воин имел десять сражений в Гардах»[311].

Возможно также, что Рёгнвальд замещал Эйлифа в качестве ярла Ладоги в 1034–1035 гг., в то время как тот занимал более высокую должность – воеводы всего войска у Ярослава Хромого. По крайней мере именно такую ситуацию мы видим в 1034 г., когда знатные норвежцы приезжают в Гардарики за Магнусом.

«Когда Эйнар Брюхотряс и Кальв Арнассон приехали за Магнусом Олафссоном на восток в Гардарики, встретил их Рёгнвальд в Альдейгьюборге [Ладоге]»[312].

«Тогда был с конунгом Ярицлейвом Рёгнвальд Брусассон, и имел он тогда власть, и ведал обороной Гардарики [видимо, северной границы со стороны Ладоги], и был старше всех людей и всеми очень любим. Он имел также большой почет от конунга»[313].

Переговоры знатных норвежцев с Ярославом Хромым при содействии Рёгнвальда прошли успешно: князь согласился отпустить Магнуса в Норвегию.

«Просит тогда Эйнар, чтобы Рёгнвальд собрался в путь вместе с ними в Хольмгард и поддержал их просьбу к конунгу Ярицлейву; и на это соглашается Рёгнвальд. После этого нанимают они себе лошадей в Альдейгьюборге и едут вверх в Хольмгард, и приходят к конунгу Ярицлейву; излагают они свое дело и говорят, что они настолько устали от правления Кнютлингов и особенно Альвивы, что дело дошло до того, что они не хотят им больше служить. Просят они тогда о том, чтобы конунг Ярицлейв отдал им Магнуса, сына конунга Олафа, в правители. Поддерживают тогда эту их просьбу и Рёгнвальд, и Ингигерд княгиня, и многие другие. Конунг не очень хотел отдавать Магнуса в руки норманнов из-за того, как они поступили с конунгом Олафом, его отцом. И все же дело свелось к тому, что одиннадцать мужей, те, что были наиболее выдающимися, дали конунгу Ярицлейву эту клятву, что все это была святая правда. А конунг Ярицлейв отказался принять клятву от Рёгнвальда по причине [его] верности; он должен был быть двенадцатым»[314].

В то время как Рёгнвальд находился за пределами Норвегии, умер его отец Бруси. Дядя Рёгнвальда, Торфинн Сигурдссон, стал управлять всеми Оркнейскими островами. Об этом Рёгнвальд мог узнать от участников все того же норвежского посольства. Поэтому он незамедлительно покидает службу у Ярослава Хромого и в 1035 г., вместе с Магнусом и другими участниками делегации, возвращается в Норвегию.

На родине новый норвежский король Магнус Добрый пожаловал Рёгнвальду титул ярла, передав во владение две трети Оркнейских островов и три военных корабля. Ярл Торфинн Сигурдссон был вынужден уступить племяннику земли его отца, после чего в течение восьми лет оркнейские ярлы Торфинн Сигурдссон и Рёгнвальд Брусассон совершали совместные нападения на Гебридские о-ва, побережье Шотландии и Англии. В конце концов ярлы-соправители все же поссорились, начав борьбу за власть, в результате которой в 1046 г. Рёгнвальд был убит.

«По ярлу Рёгнвальду долго носили траур, потому что его очень любили как на островах, так и в других местах. Он приходился хорошим другом большому количеству людей, слыл щедрым, выдержанным, верным друзьям, многосторонним и хорошим скальдом. Каждый полагал, что среди оркнейских ярлов он был самый известный и способный. Многие оплакивали его смерть»[315].

Глава 49. Норги (Свейн Гардский = Симон Варяг) в Киеве. (1040–1042; 1045–1085 гг.)

Тут ся копием приламати,

ту ся саблям потручати,

о шеломы половецкыя,

на реце на Каяле, у Дону великого.

«Слово о полку Игореве»

Свейн Гардский известен нам по скандинавским сагам, человек знатного происхождения, но не конунг. Какое-то время служил в Гардах в качестве наемника, а потом остался на постоянное жительство. Родился ок. 1025 г., умер примерно в 1090 г.

В «Гнилой коже» о Свейне Гардском говорится как о человеке Харальда Сурового. «Свейн Гардский звали человека. Он пришел в страну вместе с Харальдом и получил от него некоторый лен. Был он также готов выполнить все, что прикажет Харальд. Он был очень сильным»[316]. Несмотря на столь категоричное утверждение саги, слова эти имеют явную цель возвеличить своего героя, а потому не заслуживают слишком большого доверия. Свейн – вполне самостоятельная личность, а его похождения никак не связаны с Харальдом.

Свейну Гардскому посвящена значительная часть «Саги об Ингваре Путешественнике», где он возглавляет собственную дружину из норманнов. Впрочем, сюжет саги представляет собой довольно сложную, во многом искусственную конструкцию. Ничего не зная о настоящем походе Ингвара, автор был вынужден использовать известные ему, но не дошедшие до нас саги, рассказывающие о других людях, также побывавших в Восточной Европе: Эмунде Злом (шведская версия), Гарда Кетиле и Свейне Гардском.

Дабы как-то увязать своего главного героя со Свейном Гардским, автор предложил считать последнего сыном Ингвара. Подобного рода утверждение слишком обязывающее и не может быть нами принято. Ингвару на момент смерти в 1042 г. было ок. 25 лет, следовательно, Свейн и Ингвар довольно близки по возрасту и уж точно не являлись людьми разных поколений.

«Свейн был молод, но был высокого роста. Он был сильным человеком и внешностью пошел в отца. Он ходил в грабительские походы и сначала хотел испытать себя. И когда прошло несколько зим, пришел он с большим войском на восток в Гарды и пробыл там зиму. [После этих слов в рукописи “В” следует еще одна фраза: “Там в походе с ним находится Гарда Кетиль, (который) и расскажет дальше”]. И рассказывают, что той зимой Свейн пошел в ту школу, что он выучился говорить на многих языках, тех, которые известны людям, ходящим по Аустрвегу. Потом снарядил он 30 кораблей и объявил, что хочет повести то войско к королеве [Силькисив]»[317].

Путешествовал Свейн Гардский якобы практически по тем же самым местам, где ранее побывал его отец. После различных приключений, частично полусказочных, частично искаженных фантазией рассказчика, Свейн оказался в государстве королевы (принцессы) Силькисиф (Эллисиф), а затем женился на ней. Королева Силькисиф здесь та же самая, на которой ранее чуть было не женился Ингвар. Видимо, разница в возрасте потенциальных супругов не казалась автору саги большой помехой.

«Тогда Свейн поспешно отправляется оттуда и плывет, пока не приходит в государство королевы Силькисиф. Она выходит к ним навстречу с большим почетом. И как только Свейн и его люди сходят с кораблей, то первым из них навстречу королеве идет Кетиль, а она не уделила ему никакого внимания, но поспешила к Свейну и хотела поцеловать его; он же оттолкнул ее от себя и сказал, что не хочет он целовать ее, языческую королеву. “А почему ты хочешь меня поцеловать?” Она отвечает: “Потому что только у тебя одного глаза Ингвара, как мне кажется”. Затем были они приняты с почетом и уважением. (…) Немного позже созвала королева многолюдный тинг для совета с жителями страны, и когда все множество собралось там, был Свейн Ингварссон облачен в пурпур, а затем корона была возложена на его голову, и все его назвали своим конунгом; а вслед за этим королева стала его супругой»[318].

Имя Силькисиф является искажением от Эллисиф (Елизавета). Так называют жену Харальда Сурового некоторые саги, например «Прядь о Хемминге Аслакссоне». Судя по всему, Силькисиф из «Саги об Ингваре Путешественнике» – не кто иная, как Эллисиф (Елизавета) других саг, дочь князя Ярослава Хромого, жившая в Киеве после развода с Харальдом Суровым в 1044 г. (см. соответствующую главу книги). Поскольку муж Эллисиф (Елизаветы) должен был примерно соответствовать ей по возрасту, можно предполагать, что родился Свейн Гардский ок. 1025 г. или несколько ранее.

Просветительская деятельность Свейна Гардского на ниве христианства подверглась в саге довольно подробному рассмотрению. Но если крещение народа в стране Силькисиф – это, конечно же, сильное преувеличение, то строительство большой церкви в главном городе королевы (принцессы) может быть вполне вероятным:

«[Силькисиф говорит Свейну: ] “Подумай о том, что тебе еще следует укрепить христианство и распорядиться, чтобы построили церкви, из которых первую, большую и достойную церковь, ты должен повелеть построить в городе, и если она будет такой, как мне бы хотелось, в ней будет предано земле тело твоего отца. А когда пройдут три зимы, тогда ты уедешь с миром”. Так и сделано, как просит королева, – конунг Свейн остался там с ней еще на три зимы. А к третьей зиме в городе была сооружена большая церковь»[319].

После свадьбы на какое-то время Свейн Гардский вернулся на родину, чтобы уладить дела, а затем навсегда покинул Швецию и уплыл в Гарды.

«Завершив эти дела, собирается Свейн в обратный путь и плывет с юга, пока не приходит он в Свитьод. Жители страны приняли его с радостью и большими почестями. Ему была предложена страна; когда же он услышал об этом, то он сразу отказался и сказал, что уже приобрел лучшую и более богатую страну, и дал понять, что он собирается отправиться туда. И когда прошли две зимы, уплывает Свейн из Свитьода. Но Кетиль остался там, и ему довелось слышать, как говорили, что Свейн пробыл в Гардах зиму и весной начал собираться в путь, а в середине лета отплыл из Гардарики, и последнее, что узнали люди о нем, было то, что он поплыл по реке. А Кетиль отправился в Исландию к своим родичам, и осел там, и первым рассказал об этом»[320].

На этом изложение в сагах событий, связанных со Свейном Гардским, заканчивается. Можно предполагать, что Ярослав Хромой (отец Елизаветы) выделил дочери и ее мужу какое-то большое владение или даже целое княжество. Таковыми могли быть Псков либо Ростов, не имевшие собственных князей и управлявшиеся Ярославом Хромым через наместников.

В русских источниках Свейн Гардский не упоминается. Либо сведения о нем не сохранились, либо он носил здесь какое-то другое имя. Чтобы проверить такую возможность, попробуем отыскать человека, факты о жизни и деятельности которого вполне соответствовали бы сведениям о Свейне Гардском из «Саги об Ингваре Путешественнике».

Значимых христианских деятелей в Восточной Европы XI – начала XII в. не так уж много. Если не считать иконописцев и присылаемых из Византии греков, всего набирается порядка двух десятков человек, в том числе: Иаков Мних (XI в.), Антоний Печерский (XI в.), Григорий Философ (XI в.), Иеремия Прозорливый (XI в.), Иларион Схимник (XI – нач. XII вв.), Агапит Врач Безмездный (конец XI в.), Евстратий Посник (XI в.), Симон Варяг (XI в.), Варлаам Печерский (XI в.), Ефрем Суздальский (рубеж XI и XII вв.), Иларион, митр. Киевский (конец X–XI вв.), Анастас Корсунянин (X – начало XI вв.), Лука Жидята (конец X – середина XI в.), Авраамий Ростовский (по В. О. Ключевскому – вторая половина XI в.), Никон Печерский (XI в.), Нестор Летописец (вторая половина XI – начало XII в.), Исайя Старец Трудолюбивый (XI–XII вв.), Еразм Черноризец (конец XI–XII в.), Феодосий Печерский (XI в.) и др. Для изучения их биографий воспользуемся материалами энциклопедии РПЦ[321] и исторического справочника А. П. Шикмана[322].

Проверки требуют прежде всего два основных факта из жизни Свейна Гардского, отмеченные в «Саге об Ингваре Путешественнике».

1. Строительство крупного христианского храма в государстве Силькисиф.

Здесь нам подходят сразу несколько человек из приведенного списка, в том числе: Антоний Печерский, основатель Киево-Печерской лавры; Ефрем Суздальский, содействовавший строительству соборной суздальской церкви Пресвятой Богородицы, митрополит Иларион, освятивший киевскую великокняжескую церковь Св. Георгия; Варлаам Печерский, построивший в Киеве деревянную церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы; Симон Варяг, содействовавший строительству каменного собора Успения Богородицы в Киево-Печерском монастыре; Авраамий Ростовский, основатель Авраамиева ростовского монастыря в честь Богоявления. Лука Жидята, принимавший участие в возведении новгородского Софийского собора, Анастас Корсунянин, инициатор возведения киевской Десятинной церкви.

2. Женитьба на Силькисиф (Эллисиф = Елизавете).

Сам по себе повторный брак Елизаветы документально нигде не зафиксирован. Однако если муж ее проживал в пределах владений Ярослава Хромого, источниками непременно был бы отмечен факт внезапного роста политической значимости такого человека в конце 50-х – начале 60-х гг. XI в. В списке таких людей обнаруживается всего двое: Илларион, поставленный киевским митрополитом в обход Византии в 1051 г., а также Симон Варяг, ок. 1050 г. получивший значительные земельные владения в Ростовском княжестве. Исходя из возраста, родившийся ок. 990 г. Иларион нам явно не подходит, и остается всего лишь один, но вполне подходящий кандидат: Симон Варяг, являющийся норманном даже по имени.

В свете предположительного отождествления Свейна Гардского скандинавских саг и Симона Варяга русских источников рассмотрим биографию последнего более подробно.

Симон Варяг (Шимон Африканович) – племянник норвежского ярла Хакона Эйрикссона (Якуна Золотая Луда). Служил наемником в Киеве у Ярослава Хромого с конца 40-х – начала 50-х г. XI в. Под его началом находились до трех тысяч варяжских воинов вместе с чадами и домочадцами. Предположительнопримерно в 1050 г. был назначен княжеским наместником в Ростове. По смерти Ярослава, с 1054 по 1068 гг., Шимон был ростовским наместником либо тысяцким у его сына, Изяслава Ярославича, а затем в 1068–1090 гг. служил там же тысяцким Святославу и Всеволоду (Мстиславичам).

«Был в земле Варяжской князь Африкан, брат Якуна Слепого, который потерял свой золотой плащ, сражаясь на стороне Ярослава с лютым Мстиславом. У этого Африкана было два сына – Фриад и Шимон. Когда умер их отец, Якун изгнал обоих братьев из их владений. И пришел Шимон к благоверному князю нашему Ярославу; тот принял его, держал в чести и отослал его к сыну своему Всеволоду, чтобы был он у него старшим, и принял Шимон великую власть от Всеволода»[323].

Несмотря на усиленные поиски, историкам не удалось обнаружить в источниках брата Хакона Эйрикссона (Якуна Золотая Луда) по имени Африкан. Согласно исследованиям филолога-германиста Ф. А. Брауна, имена типа Африкан и Фрианд в древнескандинавской традиции отсутствуют и на самом деле не являются именами собственными. Африкан основано на сёдерманландском диалекте и является искаженным произношением слова afreki («сын»), а Фрианд выступает формой от слова frjándi («племянник»). Таким образом, в тексте обнаруживается вовсе не три, а всего одно имя – Шимон.

В свете данного разъяснения сообщение в Киево-Печерском патерике может быть интерпретировано следующим образом. У Хакона Эйрикссона (Якуна Золотая Луда) не было братьев, но поскольку его отца Эйрика Хаконссона мы считаем за одного человека со Свейном Хаконссоном (см. соответствующую главу книги), то у него были как минимум две сестры: Сигрид (стала женой влиятельного бонда Аслака Эрлингссона) и Гунхильд (стала женой Свена II). О детях первой из них (Сигрид) нам ничего не известно. Возможно, у нее-то как раз и был сын («афреки»), являющийся племянником («фрианди») Хакона Эйрикссона (Якуна Золотая Луда), имеющий крестильное латинское имя Шимон.

Кнуд Великий назначил Хакона Эйрикссона правителем Норвегии в 1028 г., а утонул Хакон во время кораблекрушения в 1029 г. Изгнать своего племянника (с родителями) он мог в очень коротком временном промежутке, между 1028 и 1029 гг. В это время Шимону должно было быть около трех лет.

Скорее всего, какое-то время Шимон (Симон Варяг) жил в Швеции (провинция Сёдерманланд), а затем уехал а Гарды. Согласно исследованиям Б. А. Воронцова-Вельяминова, в Киев Шимон прибыл в 40-х годах XI в.[324]

С этим вполне можно согласиться, Шимон должен был прожить в Швеции достаточно долго, не менее десяти лет, и только по достижении совершеннолетия отправиться в Гарды (начало 40-х годов).

На основании церковных документов известно, что Шимон содействовал строительству каменного собора Успения Богородицы в Киево-Печерском монастыре, был одним из первых, кого похоронили в лавре, и первым, получившим грамоту на отпущение грехов от Феодосия Печерского.

Монастырский каменный собор Успения Пресвятой Богородицы был заложен в 1073 г., завершен в 1077 г., а освящен в 1089 г. На основании этого Р. Качан и С. Хведченя отнесли дату смерти Шимона к периоду между 14 августа 1089 г. и 15 августа 1091 г., т. е. после освящения Успенского собора, но до переноса в него тела Феодосия Печерского. Судя по дате смерти, можно предполагать, что родился Шимон ок. 1025 г.

Шимон (Симон Варяг) довольно долгое время проживал в Ростовском княжестве, объединявшем в то время Ростов, Суздаль и Белоозеро. Это подкрепляется данными, которые установил Б. А. Воронцов-Вельяминов. В топонимии Ростово-Суздальского края встречаются названия поселений, производные от личного имени Шимон, уникальные для древнерусского именослова, в том числе два села с названием Шимоново на реке Малый Киржач, село Шимониха на дороге из Ростова в Суздаль, село Шимоново в 20 верстах к югу от Можайска[325].

По всей видимости, Шимон получил или приобрел в Ростово-Суздальском княжестве обширные земельные владения (воспользовавшись богатым приданым своей жены Елизаветы). Исходя из предположения о тождестве Шимона (Симона Варяга) русских источников и Свейна Гардского скандинавских саг, мы будем считать его ростовским наместником.

Хотя формально Шимон был направлен в Ростов, фактически он проживал, скорее всего, в Суздале. Археологические раскопки показали, что именно среди его обитателей в третьей четверти XI в. появилась группа дружинников скандинавского происхождения[326].

Основываясь на приведенном выше сообщении Киево-Печерского патерика, Н. М. Карамзин предполагал, что после смерти Ярослава Ростовская земля перешла в собственность переяславского князя Всеволода[327]. Но, скорее всего, переход Ростова в руки левобережных князей (Святослава и Всеволода) произошел только после бегства киевского князя Изяслава в Польшу в 1068 г. Все время до этого Шимон (Свейн Гардский) исправно служил в качестве ростовского наместника либо тысяцкого у Изяслава Ярославича, сына Ярослава Хромого. В ПВЛ при рассказе о голоде 6579 (1071) г. в Ростовской земле упоминается Ян, сын Вышаты, собиравший здесь дань уже для черниговского князя Святослава.

В 1068 году Шимон сражался в войске Изяслава в битве на реке Альте против половцев, завершившейся разгромом русских войск. Шимон был тяжело ранен и пал на поле боя, но ему удалось выжить.

«И вот, когда они были на Альте, сошлись оба войска, и по Божию гневу побеждены были христиане, и, когда обратились в бегство, были убиты воеводы и множество воинов в этом сражении. Тут же и раненый Шимон среди них лежал. Взглянул он вверх на небо и увидел церковь превеликую – такую, какую уже прежде видел на море, и вспомнил он слова Спасителя и сказал: “Господи! Избавь меня от горькой этой смерти молитвами пречистой Твоей Матери и преподобных отцов Антония и Феодосия!” И тут вдруг некая сила исторгла его из среды мертвецов, он тотчас исцелился от ран и всех своих нашел целыми и здоровыми»[328].

В качестве благодарности за чудесное спасение от смерти Шимон подарил только что основанной Антонием Киево-Печерской лавре свой пояс и золотой венец ценой в 50 гривен. Впоследствии пояс Шимона послужил в качестве мерки при закладке каменного храма Успения Пресвятой Богородицы. В это же время Шимон был обращен Антонием Печерским в православие, хотя прежде исповедовал христианство по латинскому обряду[329]. Перейдя в другую конфессию, Шимон должен был изменить свое латинское имя на православное Симон, и источники это подтверждают.

«Старец же восхвалил Бога за это и сказал варягу: “Чадо! С этих пор не будешь ты называться Шимоном, но Симон будет имя твое”. Призвав же блаженного Феодосия, Антоний сказал: “Симон, вот он хочет такую церковь построить”, – и отдал Феодосию пояс и венец. С тех пор великую любовь имел Симон к святому Феодосию и давал ему много денег на устроение монастыря»[330].

Незадолго до смерти Симон выхлопотал у Феодосия грамоту на отпущение грехов, которая должна была позволить в день Страшного суда попасть в число спасенных праведников. Получена же она было следующим образом:

«Однажды этот Симон пришёл к блаженному и после обычной беседы сказал святому: “Отче, прошу у тебя дара одного”. Феодосий же спросил его: “О чадо, что просит твое величие от нашего смирения?” Симон же сказал: “Великого, выше силы моей, прошу я от тебя дара”. Феодосий же ответил: “Ты знаешь, чадо, убожество наше, часто и хлеба недостает в дневную пищу, а другого не знаю, что имею”. Симон же сказал: “Если захочешь одарить меня, то сможешь по данной тебе благодати от Бога, который назвал тебя преподобным. Когда я снимал венец с главы Иисуса, он мне сказал: “Неси на приготовленное место и отдай в руки преподобному, который строит церковь Матери моей”. Вот чего прошу я у тебя: дай мне слово, что благословит меня душа твоя как при жизни, так и по смерти твоей и моей”. И отвечал святой: “О Симон, выше силы прошение твое, но если ты увидишь меня, отходящего отсюда, из мира этого, и если по моем отшествии церковь эта устроится и данные ей уставы будут соблюдаться в ней, то, да будет тебе известно, что имею я дерзновение у Бога, теперь же не знаю, доходит ли моя молитва”. Симон же сказал: “От Господа было мне свидетельство, я сам слышал о тебе это из пречистых уст святого Его образа, потому и молю тебя – как о своих черноризцах, так и обо мне, грешном, помолись, и о сыне моем Георгии, и до последних рода моего”. Святой же, обещавши ему это, сказал: “Не о них единых молюсь я, но и обо всех, любящих это святое место ради меня”. Тогда Симон поклонился до земли и сказал: “Не уйду, отче, от тебя, если писанием своим не удостоверишь меня”. Преподобный же, побуждаемый любовью к нему, написал так: “Во имя Отца и Сына и Святого Духа”, что и доныне вкладывают умершему в руку такую молитву. И с тех пор утвердился обычай класть такое письмо с умершим, прежде же никто не делал этого на Руси. Написано же было и это в молитве: “Помяни меня, Господи, когда придешь во царствие Твое, чтобы воздать каждому по делам его, тогда, Владыка, и рабов своих, Симона и Георгия, сподоби справа от себя стать, в славе твоей, и слышать благой твой глас: “Придите, благословенные Отцом Моим, наследуйте уготованное вам царство от создания мира”. И попросил Симон: “Прибавь к этому, отче, чтобы отпустились грехи родителям моим и ближним моим”. Феодосий же, воздев руки к небу, сказал: “Да благословит тебя Господь от Сиона, да узрите вы благодать Иерусалима во все дни жизни вашей и до последнего в роду вашем!” Симон же принял молитву и благословение святого как некую драгоценность и дар великий. Тот, кто прежде был варягом, теперь же благодатью Христовой стал христианином, просвещенным святым отцом нашим Феодосием, оставил он латинское заблуждение и истинно уверовал в Господа нашего Иисуса Христа со всем домом своим, около трех тысяч душ, и со всеми священниками своими, ради чудес святых Антония и Феодосия»[331].

Как видно, обращенный в христианство Симон Варяг все же еще не до конца отказался от своих древних верований. Полученная им от Феодосия посмертная грамота есть не что иное, как аналог рунической надписи на поминальном камне, которая должна быть прочитана в Конце Света.

Вернувшись в Ростов после 1068 г., Симон Варяг (Свейн Гардский) стал служить в ранге тысяцкого уже левобережным князьям: сначала (1069–1073 гг.) Святославу (Мстиславичу), а затем (1073–1085 гг.) – Всеволоду (Мстиславичу). Известно, что сын Симона Варяга – Георгий Шимонович (Симонович) – впоследствии также проживал в Ростовском княжестве.

Глава 50. Свеи (Слагви Гудлейфссон) в Новгороде, Булгаре и Дербенте (1032 г.)

Там воин некогда, Одена храбрый внук,

В боях приморских поседелый,

Готовил сына в брань, и стрел пернатых пук,

Броню заветну, меч тяжелый

Он юноше вручил израненной рукой.

К. Батюшков. «На развалинах замка в Швеции»

На поминальном камне, обнаруженном при реставрации церкви Стура Рютерна (Вестманланд, Швеция) имеется имя некоего Слагви, сына Гудлейфа. Текст высечен на туловище змея, крест отсутствует. Датируется памятник серединой XI в. Рядом с первым был обнаружен второй камень: с крестом, но без надписи. Предполагается, что оба камня составляли единый комплекс.

kuþlefR. seti. stff. auk. sena. þa // si. uftiR. slakua. sun. sia. etaþr. austr. i // karusm

«Гудлейф установил столп и эти камни по Слагви, своему сыну, умершему на востоке в Гардах»[332].

Приведено традиционное толкование. Судя по всему, Слагви погиб во время похода на восток, в месте под названием karusm. Долгое время этому топониму никак не могли подобрать подходящего соответствия. Однако поскольку в надписи имеются и другие явные грамматические ошибки, связанные с заменой и пропуском рун (stff вместо staf; sia вместо sin; sena вместо stena), было решено считать возможным наличие в слове karusm двойной ошибки: 1) перестановка: u вместо s 2) замена: s на þ. В результате получается слово kardum, хорошо известное в рунических надписях обозначение Руссии (дат. п. от Gardar).

В 1946 г. Ф. Янссон высказал предположение, что указанный топоним не содержит ошибок и может быть отождествлен с Хорезмом, государством в Средней Азии, к югу от Аральского моря[333]. Предположение подверглось критике со стороны Т. Арне. Топоним Хорезм не известен ни одному другому скандинавскому памятнику, не известны и рассказы саг о походах в Среднюю Азию. Кажется маловероятным, чтобы норманны могли забираться так далеко в середине XI в.[334] Мнение Янссона поддержал лишь О. Прицак, связывая пребывание норманнов в Хорезме с походом Ингвара Путешественника, однако подавляющее большинство исследователей приняли точку зрения Т. Арне. В конце концов даже сам Ф. Янссон отказался от своей идеи с Хорезмом.

Вряд ли толкование kardum вместо karusm можно признать удовлетворительным. Уж слишком далеки эти два слова друг от друга по звучанию. Невозможно согласиться и с тем, что норманны не могли достигать Средней Азии в XI в. К примеру, хорошо известен поход Гарда Кетиля вниз по Волге в Каспийское море в 1032 г. Разорению тогда подвергся прежде всего Ширван в Закавказье, однако вполне допустимо нападение отделившегося от основной группы отряда на Северо-Восточный Прикаспий, где частью побережья должен был владеть Хорезм, ведущий активную внешнюю торговлю в Средней Азии и потому просто обязанный контролировать ключевые пункты караванных маршрутов.

Подтверждением значительного влияния Хорезма в этих местах (Северный Прикаспий), пусть и не постоянного, могут служить события, связанные с захватом Святославом Великим столицы Хазарского каганата в 968 г. Тогда весь хазарский двор, по сообщению Ибн-Хаукаля («Книга картины Земли»), переправился на «остров Сиях-Кух» (полуостров Мангышлак) под покровительство хорезмшаха.

Таким образом, есть возможность оставить первоначальную трактовку Ф. Янссоном топонима karusm как Хорезм, а участие в походе на восток и гибель Слагви Гудлейфссона отнести к 1032 г.

Глава 51. Руги (Хродгейр = Родгейр) в Ладоге, Новгороде (1032 г.)

Встаньте! Вас теснят не в меру

Те язычники лихие,

Подымайте стяг за веру —

Отпускаю вам грехи я.

А. Толстой. «Боривой»

Хродгейр, или Родгейр (Hróðgeirr от древнесканд. hróðr «хвала, слава» + geirr «копье») известен нам по скандинавским сагам. Предположительно, был епископом Рузаланда в первой половине XI в.

«Потом снарядил он [Свейн Гардский] 30 кораблей и объявил, что хочет повести то войско к королеве [Силькисиф]. У него с собой было много наставников. Высшим среди них был епископ, которого звали Родгейр [редакция А: Rodgeir; B: Roddgerus]. Епископ трижды освятил жребии и трижды бросил жребий, и каждый раз жребий показывал, что Бог желал, чтобы он ехал. Епископ сказал тогда, что он [тоже] с радостью поедет [с ними]. Вот Свейн начинает свою поездку из Гардарики [из Новгорода или Ладоги]»[335].

В тексте приведенного фрагмента из «Саги об Ингваре Путешественнике» отправляющегося в плавание человека (с дружиной) зовут Свейн Гардский. Однако это не совсем верно. Не зная ничего о путешествии Ингвара, автор использовал для написания своей саги истории главных героев из двух других, не дошедших до нас саг: про Свейна Гардского и про Гарда Кетиля. Приведенное выше действие могло относиться к началу похода новгородцев по Волге 1032 г., в котором предположительно приняли участие многие норманны, в том числе Ульф Рёгнвальдссон, Гарда Кетиль и др.

В одном из эпизодов саги, столкнувшись с язычниками, предводитель похода вынужденно прибегает к совету Родгейра. «Когда Свейн [здесь: Гарда Кетиль] собрал свое, они увидели, что и язычники собрали свое войско и несли перед собой окровавленного человека, используя его вместо стяга. Тогда советуется Свейн [Гарда Кетиль] с епископом Родгейром, что ему следует предпринять. Епископ сказал: “Если язычники надеются на победу с помощью какого-то злого человека, тогда подумаем о том, что нам следует надеяться на поддержку с небес… Вынеси перед собой стяг нашего Христа распятого, взывая к его имени, и от этого будем ждать победы, а язычники – погибели!” Воодушевленные епископом, взяли они святой крест с ликом Господа и подняли вместо стяга, и понесли перед войском»[336].

Далее с саге рассказывается о том, что епископ Родгейр (Хродгейр) якобы крестил народ в государстве Силькисиф (Эллисиф = Елизавета Ярославна) и освятил построенную там (в Киеве) церковь именем Ингвара во славу Господа и всех святых. Но это уже явно выдуманные, недостоверные сведения. Правобережная Руссия была крещена за много лет до этого, а тело Ингвара Путешественника никогда не привозилось в Киев.

Глава 52. Свеи/словены. (Вячеслав и Игорь Ярославичи) во Владимире-Волынском и Смоленске (соответственно 1032–1057 гг. и 1034–1060 гг.)

В давние дни / Княжьей кровью

Воины поле / Окропили.

Тьодольв из Хвинира. «Перечень Инглингов»

Вячеслав и Игорь Ярославичи – младшие сыновья князя Правобережной Руссии Ярослава Хромого и Ингигерд. Информации по ним в летописях очень мало. Оба некоторое время княжили в Смоленске и оба рано умерли, то есть в каком-то смысле имели одинаковую судьбу. Биографии их рассматриваются совместно в одной главе, поскольку это будет более наглядно.

Даты рождения Вячеслава и Игоря в разных источниках и у разных исследователей не совпадают. Условно можно считать, что Вячеслав родился примерно в 1032 г., а Игорь – примерно в 1034 г.

По смерти отца Ярослава Хромого (1054 г.) Вячеслав получил в управление Смоленск, а Игорь – Владимир-Волынский.

Через три года Вячеслав умер, и Игорь был переведен из Владимира-Волынского в Смоленск. «В год 6565 (1057). Преставился Вячеслав, сын Ярославов, в Смоленске, и посадили Игоря в Смоленске, выведя его из Владимира»[337].

Еще через три года Игорь также умер. «В год 6568 (1060). Преставился Игорь, сын Ярославов»[338].

Причины смерти обоих князей в источниках не раскрывается. По всей видимости, у князя Правобережной Руссии Изяслава Ярославича (Анунда из Руссии) в Смоленске был свой доверенный человек, присутствие которого позволяло ему планомерно и без лишнего шума умерщвлять младших братьев. По указанию Изяслава оба они были либо отравлены, либо убиты на охоте.

У Вячеслава остались несовершеннолетние дети: сын Борис (предположение Н. М. Карамзина) и дочь Вышеслава (позднее вышла замуж за польского короля Болеслава II), а у Игоря – сыновья Давыд и Всеволод (о дочерях ничего не известно). По решению Изяслава Ярославича потомки Вячеслава и Игоря не наследовали своим отцам (стали князьями-изгоями).

Глава 53. Норги (Эйнар Брюхотряс, Кальв Арнассон, Свейн Бык и др.) в Новгороде (1034 г.)

Прослыть хочешь мудрым —

В речах будь искусен.

Старшая Эдда

Эйнар Брюхотряс, Кальв Арнассон и Свейн Бык – участники поездки знатных норгов в Гардарики за Магнусом, сыном Олафа II Толстого, дабы провозгласить его новым норвежским королем. Поездка датируется примерно 1034 г.[339]

Эпизод поездки с небольшими вариациями присутствует во множестве источников, в том числе в «Обзоре саг о норвежских конунгах», «Саге о Магнусе Добром и Харальде Суровом» из «Гнилой кожи», «Саге о Магнусе Добром и Харальде Суровом» из «Книги с Плоского острова», «Саге об Олафе Святом» из «Круга земного», «Истории о древних норвежских королях», «Легендарной саге об Олафе Святом», «Саге об Олафе Святом» из «Красивой кожи» и др.

В «Пряди о Карле Несчастном» из «Гнилой кожи» и «Хульде-Хрокинскинне» имеется предыстория данной поездки, где сообщается, что Ярицлейв (Ярослав) отправил в Норег своего человека, дабы разведать на месте ситуацию и подыскать надежных сторонников Магнуса, в числе которых как раз и оказываются Эйнар Брюхотряс и Кальв Арнассон.

1. Эйнар Брюхотряс – норвежский лендерман. Один из самых могущественных и знатных людей в Трёндалёге. После бегства Олафа II Толстого (1028 г.) Кнуд Великий назначил правителем Норвегии ярла Хакона Эйрикссона. Когда же стало известно о гибели Хакона во время кораблекрушения в проливе между Оркнейскими островами и Шотландией (1029–1030 гг.), Эйнар Брюхотряс заявил о своих правах на Норвегию. Однако Кнуд отказал ему, назначив правителем Норвегии своего сына Свейна.

«После бегства из Норвегии Олафа Харальдссона Кнуд Могучий назначил правителем страны ярла Хакона, племянника Эйнара Брюхотряса. Эйнар снова получил все земли, которые были у него отняты во время правления ярлов Эйрика и Свейна… После того как стало известно о гибели ярла Хакона, Эйнар Брюхотряс стал править в Тронхейме. Он снарядил вскоре корабль и поплыл в Англию, к Кнуду Могучему, и заявил свои права на Норвегию, но тот отвечал, что обещал сделать правителем Норвегии своего сына Свейна»[340].

Пока Эйнар отсутствовал, произошла битва при Стикластадире (июль – август 1030 г.) норвежской родовой знати с попытавшимся вернуться к власти Олафом Толстым, завершившаяся разгромом и гибелью последнего. Впоследствии Эйнар очень гордился тем, что не участвовал в этом сражении.

2. Кальв Арнассон – лендерман, один из самых знатных людей в Норвегии. Сражался во главе норвежских бондов при Стикластадире против Олафа Толстого, поверив обещанию Кнуда Великого дать ему титул ярла и должность наместника Норвегии. Однако так же, как и Эйнар Брюхотряс, был обманут в своих ожиданиях. Возможно, он долгое время оставался язычником, поскольку сохранилось несколько коротких полусказочных рассказов о том, что Кальв обучался в школе чернокнижия и даже обманывал черта.

Бьярни, скальд Золотых Ресниц, сочинил о Кальве Арнассоне такую вису: «Ты помог молодым конунгам завладеть наследством, которое им причиталось. Справедливо, что Свейн стал править в одной Дании. Ты указал, Кальв, рьяному в битве Магнусу путь из Гардов в его страну; ты содействовал тому, что конунг получил землю»[341].

3. Свейн Бык. Ничем особенным, кроме данной поездки в Гардарики, не известен. К тому же не во всех источниках, а только в четырех он упомянут в составе ее участников.

Подробнее всего путешествие указанных норвежцев в Хольмгард (здесь: Новгород) изложено в «Саге о Магнусе Добром и Харальде Суровом» из «Гнилой кожи».

«Эйнар Брюхотряс и его люди приехали теперь к конунгу Ярицлейву и княгине Ингигерд и несли свою весть и послание лучших мужей из Норега и вместе с тем просьбу, чтобы Магнус отправился в Норег и взял там землю и подданных. Конунг принял все это хорошо и сказал, что нет в Нореге человека, которому он доверял бы больше, чем Эйнару, “и все же мы беспокоимся о том, насколько норвежцы верны Магнусу, и не ждет ли его такое испытание, какое, к несчастью, выпало его отцу”. Тогда был с конунгом Ярицлейвом Рёгнвальд Брусасон, и имел он тогда власть, и ведал обороной Гардарики, и был старше всех людей и всеми очень любим. Он имел также большой почет от конунга. Конунг Ярицлейв заводит теперь этот разговор с княгиней и говорит ей, что приехали лучшие мужи из Норега и хотят теперь сделать Магнуса конунгом в Нореге и поддержать его в борьбе за власть. Она отвечает: “Я была бы рада, если бы Магнус получил имя конунга в Нореге, равно как и другой почет, но при том, что они так жестоко обошлись с его отцом, сомневаюсь я, что они смогут дать ему власть при противодействии Кнютлингов и Альвивы, которую я считаю самой худшей и жестокой из всех них. И долго еще будем мы об этом разговаривать, прежде чем Магнус уедет отсюда, и о многом твердо договоримся, если это случится”.

А Эйнар и его люди попросили конунга во второй раз, чтобы он передал их слова княгине, чтобы они могли взять Магнуса с собой, поскольку конунг сам первым начал это дело и они приехали по его поручению. Эйнар заявил, что это было бы не по-княжески так быстро изменить свое мнение без всякого повода. Рёгнвальд Брусасон поддержал это дело Эйнара и его людей. Так говорится, что долго их просьба не была услышана. Затем сказал конунг: “Это действительно мое поручение, и я очень хочу, чтобы Магнус, мой воспитанник, получил почет, и все же я боюсь злобы Альвивы и могущества Кнута, но также и предательства лендрманнов. И хотя они хотят добра, как я надеюсь, так может все же случиться, что тренды предадут его, как и его отца”. Эйнар говорит: “Вам простительно, господин, что Вы боитесь за ваш замысел, но есть необходимость в том, чтобы мальчик получил свои родовые земли и чтобы его почет стал наибольшим. Но таково же желание всех людей в Нореге – избавиться от этого злого правления и той неволи, в которой они сейчас находятся”. Княгиня говорит: “Мы не будем препятствовать почету Магнуса так, чтобы он не получил своих родовых земель по этой причине, но для нас простительно, Эйнар, что мы боимся того, что тренды сделаются еще более опасными, чем раньше. И по причине своей любви к Магнусу я бы никогда с ним не рассталась, если бы не было у него столько всего поставлено на карту. Но ты, Эйнар, – человек знаменитый и известный многими хорошими делами, и тебя не было в стране тогда, когда пал конунг Олав. Есть у тебя также большая сила, и сам ты являешься предводителем всех лендрманов в Нореге. Если ты хочешь стать попечителем Магнуса и его приемным отцом, тогда мы рискнем [пойти] на это, и тем не менее – таким образом, что ты еще дашь ему клятву верности, и двенадцать человек вместе с тобой, те, которых мы захотим выбрать”. Эйнар отвечает: “И хотя некоторым кажется, что это будет трудно сделать – потребовать с нас клятвы в чужой стране, все же я полагаю, что дело пойдет лучше, если мы используем эту возможность. И конечно, это может многим показаться смехотворным, что мы приплыли из Норега для того, чтобы принести клятву двенадцати, и все же мы хотим пойти на это и вместе с тем пообещать ему от всех нас поддержку”. И затем дали двенадцать самых выдающихся людей клятву, что они поддержат Магнуса в его борьбе за звание конунга в Нореге и последуют за ним со всей верностью и укрепят его государство во всем»[342].

В «Саге об Олафе Святом» из «Круга земного» Снорри Стурлусон приписывает княгине Ингигерд слишком большое влияние на своего мужа, вместе с тем стараясь приуменьшить роль князя Ярослава как инициатора утверждения Магнуса Доброго на норвежском престоле, что имеет место в более ранних сагах.

Также согласно Снорри, приемным отцом Магнуса стал не Эйнар Брюхотряс, а Кальв Арнассон, что сомнительно, учитывая участие Кальва в сражении при Стикластадире. В «Гнилой коже» и «Книге с Плоского острова» имеются сообщения о том, что впоследствии Эйнар, как минимум один раз, был вынужден напомнить Магнусу о своем отцовстве. Речь идет о случае, когда он пытался (успешно) примирить исландца Торстейна, своего сына и конунга: «И кажется мне, что ты (Магнус) уже не помнишь, как я ездил за тобой на восток в Гарды и поддерживал твою власть, и стал твоим приемным отцом. Думаю я о тебе каждый час, как честь твою увеличить. А сейчас я уеду из страны и никогда больше не буду тебе помогать»[343].

Глава 54. Свеи (Фарульф из Иннберга) в Новгороде или Немограде (1035 г.)

Мой отдам за мясо / Меч и, княже, даже

Лепый щит за ломтик / Хлеба.

Взять их где бы?

Хали Челнок. Отдельные висы

Поминальный камень с рунической надписью по Фарульфу из Иннберга (Сёдерманланд) датируется первой половиной – серединой XI в.

ÞiuÞulfR. bui. ÞaiR. raisÞu. stain Þansi. at. farulf. faÞur. sin. han uas antaÞ austr i kaÞu//m

«Теодульф, Буи, они установили этот камень по Фарульфу, своему отцу. Он умер на востоке в Гардах»[344].

Согласно приведенному толкованию, предполагается, что в слове, обозначающем место гибели Фарульфа, в оригинале пропущена руна «r», и следует читать не kaÞum, а karÞum – т. е. Gardar («Гарды») в дательном падеже. В этом случае установить точное место смерти Фарульфа не представляется возможным. Термин Гарды применялся в том числе ко всему Русскому государству в Восточной Европе.

Однако если в надписи на камне объяснить пропуск руны довольно легко, то не так просто это сделать для письменного источника. К примеру, в перечне русских городов, содержащемся в исландском географическом сочинении «Какие земли лежат в мире», также встречается отдельный топоним Гардар:

«I þui riki er þat, er Ruzcia heitir, þat kollum ver Garðariki. Þar ero þessir hofuð garðar: Moramar, Rostofa, Surdalar, Holmgarðr, Syrnes, Gaðar, Palteskia, Kœnugarðr»[345].

«В том государстве есть (часть), которая называется Руссия, мы называем ее Гардарики. Там такие главные города: Морамар, Ростова, Сурдалар, Хольмгард, Сюрнес, Гардар, Палтескья, Кэнугард»[346].

Выше уже высказывалось предположение, что под Gadar (мн. ч.) может пониматься Новгород или, точнее, сразу два города, расположенные по соседству на разных берегах Волхова: Немоград и Новгород. Скорее всего, именно здесь и побывал Фарульф из Иннберга.

Глава 55. Свеи/гёты (Вальдамар Эйлифссон = Владимир Ярославич) в Новгороде. (1036–1052 гг.)

Родила я в замужестве двух сыновей,

Старший принц и хорош, и пригож,

Ни лицом, ни умом, ни отвагой своей

На урода отца не похож.

«Королева Элинор», английская баллада

Владимир Ярославич в скандинавских источниках известен как Вальдамар. Родился в 1020 г., новгородским князем стал примерно в 1036 г., умер в 1052 г. Только в поздних новгородских источниках указывается имя супруги Владимира – Александры. Единственный его сын, Ростислав (позднее князь Новгородский, Тмутараканский), родился в 1038 г.

Источниками сведений о Владимире Ярославиче (Вальдамаре Эйлифссоне) являются: «Хронография» Михаила Пселла, «Обозрение истории» Иоанна Скилицы, «История» Михаила Атталиата, «Всеобщая история» Ибн ал-Асира, «Хроника» Абу-л-Фараджа ибн Гаруна, «Сага об Ингваре Путешественнике», Ипатьевская летопись, Лаврентьевская летопись, Софийская первая летопись, Новгородские первая, вторая, третья и четвертая летописи, летопись по Воскресенскому списку и др.

По версии ПВЛ, Владимир – старший сын князя Ярослава Хромого и шведской принцессы Ингигерд (Ирины). Однако, скорее всего, настоящим его отцом был любовник Ингигерд, ярл Рузаланда и воевода княжеского войска Эйлиф Рёгнвальдссон (см. главы, посвященные Эйлифу и Ингигерд).

Владимир (Вальдамар) был человеком, интересующимся книгами. В списках XV–XVI вв. сохранилась «Книга пророчеств», переписанная для него в 1047 г. новгородским священником. Князь также увлекался строительством. По приказу Владимира в Новгороде были построены деревянная крепость, известная как Новгородский детинец и каменный пятинефный крестово-купольный Софийский собор.

Известно два крупных военных похода, совершенных Владимиром в период его новгородского княжения.

Первый состоялся в 1042 г. на финно-угорский народ ямь, живущий к северо-востоку от Ладожского озера. В связи с данными событиями ямь часто путают с финнским племенем хяме (Южная Финляндия, провинция Тавастланд), забывая, что поход на финнов, бывших на тот момент данниками свеев, не имел никакого смысла.

Предположительно, перед этим походом Ингигерд (Ирина) попросила брата, шведского короля Анунда Якоба, оказать военную помощь своему сыну Вальдамару (Владимиру), и помощь эта была оказана. Дружину свеев в совместном походе возглавлял Фрейгейр из Упланада (см. главу, посвященную Фрейгейру). Хотя по возвращении и было объявлено о победе над ямью, нельзя сказать, что все сложилось совсем удачно. Летописцу поход запомнился лишь массовым падежом коней в войске.

Новгородский Софийский собор на старой почтовой открытке

Второй поход, на Византию, произошел уже в следующем, 1043 г. Возглавлял его лично Владимир (Вальдамар), хотя у войска был также и воевода Вышата, представитель моравской династии новгородских воевод: сын Остромира (в крещении Иосиф), внук Ильи (в крещении Константин), правнук Добрыни (дяди Владимира Древлянского). Отряд норманнских наемников возглавлял, скорее всего, Гарда Кетиль, поскольку в «Саге об Ингваре Путешественнике» упоминается их участие в совместном плавании.

Причины русско-византийской войны 1043 г. считаются невыясненными. Михаил Пселл утверждал, что никакой причины для нападения на Византию не было. По версии другого византийского хрониста, Иоанна Скилицы, поводом к войне стала драка на константинопольском рынке, в ходе которой убили «прославленного скифа».

Исследователи подняли информацию по всем потомкам князя Игоря Старого (Инкера), но так и не смогли обнаружить среди них умершего в 1041 (1042?) г. и подходящего по рангу князя или княжеского сына. Можно полагать, что на константинопольском рынке был убит не князь и даже вовсе не русин, а гёт Эйлиф Рёгнвальдссон, воевода и любимчик (фаворит) княгини Ингигерд. Именно она могла настаивать на справедливом возмездии византийцам.

Хотя источников по данному событию достаточно много, в том числе византийских, арабских и русских, однако по факту арабские источники целиком сводятся к византийским, а русские можно считать частично заимствованными из последних. Впрочем, и с византийскими источниками тоже все не так гладко.

Монах Михаил Пселл находился во время нападения в свите императора Константина Мономаха. В то же время это самый малодостоверный источник. Опытный царедворец, служивший при девяти императорах, Михаил Пселл известен еще и как автор пяти панегириков в адрес Константина Мономаха, очень льстивых и не заслуживающих никакого доверия. Изложение Пселлом событий, связанных с нападением на Константинополь, в большей степени эмоциональное, нежели информативное.

Михаил Атталиат (род. ок. 1039 г.) находился во время войны в Константинополе, но был на тот момент еще совсем юным мальчиком (ок. 12 лет), вряд ли знавшим и запомнившим все обстоятельства происходящего. Он написал свою «Историю» примерно в 1075–1079 гг. В этой работе он отстаивал церковно-богословскую концепцию о прямом вмешательстве Бога в исторические события.

Иоанн Скилица родился ок. 1040 г. и, по большому счету, не может рассматриваться как современник событий. Однако именно его труд признается самым авторитетным по данному византийскому периоду. Источники, которым пользовался Скилица для написания «Обозрения истории» периода второй половины X – первой половины XI в., считаются ныне утерянными.

Численность войска Владимира у Иоанна Скилицы (100 тыс. чел.) сильно преувеличена. Относительно приемлемые цифры называет Михаил Атталиат: 20 000 воинов, прибывших на 400 судах. Однако если учитывать мобилизационные ресурсы князя Ярослава Хромого, то объединенное русско-норманнское войско могло составлять в лучшем случае 6000–10 000 чел. Скорее всего, греки достаточно точно подсчитали число ладей в русском флоте, только при фиксации хроник завысили его вдвое. Также ими предполагалось, что в каждой ладье сидят примерно по 50 человек. Принимая теперь количество ладей за 200 и беря в расчет по 40 воинов в каждой, получим итоговую примерную оценку численности войска Владимира Ярославича в 8000 человек.

По прибытии флота к Константинополю состоялись переговоры. По сообщению Михаила Пселла, Владимир требовал выплаты 1000 статиров на каждое судно. Согласно всем византийским источникам, император Константин Мономах наотрез отказался платить, хотя сумма была вполне подъемная (ок. 200 тыс. статиров), примерно соответствующая крупным состояниям знатных византийцев того времени. Пока стороны вели торг, военные корабли застыли в ожидании, а бухта Золотой Рог перед Константинополем была перегорожена цепями, не дававшими пройти кораблям противника. Для греков положение осложнялось тем обстоятельством, что охранявшая столицу эскадра сильно пострадала от пожара, случившегося в бухте Золотой Рог весной 1040 г., когда большая часть военных кораблей сгорела. Опасаясь возможного удара с тыла, Константин Мономах приказал задержать всех находившихся в столице по торговым делам купцов с севера, распределить их по фемам и поместить под стражу.

По версии Михаила Пселла, император взирал на события с берега. «Сам я, стоя около самодержца (он сидел на холме, покато спускавшемся к морю), издали наблюдал за событиями»[347]. Согласно Иоанну Скилице, Константин Мономах поднялся на борт императорского корабля и именно оттуда отдавал распоряжения.

«Так как враг все еще не двигался, он [император] вызвал Василия Феодораканоса, приказав ему взять три быстрых корабля и проверить храбрость скифов, чтобы увидеть, могут ли они быть спровоцированы на битву перестрелкой. Тот взял корабли и подошел к скифам, но не стал дразнить их перестрелками, а проплыл прямо посреди них, сжег греческим огнем семь судов и потопил еще три вместе с экипажами. Один корабль он захватил лично, спрыгнув на него и с ходу зарубив нескольких человек, в то время как другие были ошеломлены его смелостью. Теперь скифы увидели приближающегося императора со всем флотом. Они спросили себя (что недивительно): если они понесли такие потери, сопротивляясь только трем враждебным кораблям, то как бы они пострадали, если бы были вынуждены вступить в бой со всем флотом? Они решили отступить, но, отступая, заплыли в воды, где были рифы и подводные скалы, на которых большинство их судов потерпели крушение»[348].

Описанное у Иоанна Скилицы дерзкое и успешное нападение всего лишь трех византийских кораблей на весь флот противника не может вызвать ничего, кроме недоумения: уж слишком явная это выдумка. Чего только стоят псевдоподвиги Василия Феодораканоса, в одиночку берущего на абордаж корабли!

Заметим здесь же, что опасность греческого огня для небольших и маневренных русских ладей обычно сильно преувеличивается. Дабы его избежать, достаточно просто не подплывать к византийским кораблям со стороны носа или кормы, где находились раструбы сифонофора, и все преимущество греков в огневой мощи сводилось на нет. Многие воины в войске Владимира ранее служили наемниками в византийской армии, поэтому секретом греческий огонь ни для кого не был.

Русские летописи сообщают о разразившейся сильной буре, потопившей много ладей, но при этом ничего не говорят о якобы имевшем место перед этим сражении, как то утверждается византийской стороной.

Если исходить из формата изложения событий перед Константинополем у Иоанна Скилицы, то можно сделать однозначный вывод, что русские источники здесь более правдивы: никакого сражения возле города на самом деле не было. Подтверждением этого служит последующее морское сражение в Черном море. Если бы византийцы знали, что их может ожидать в случае прямого вооруженного столкновения, то не стали бы отправлять свои корабли вслед уходящему противнику.

В ПВЛ события войны 1043 г. изложены очень сжато (см. ниже), поэтому при чтении текста может сложиться впечатление, будто отвод кораблей от Константинополя был спровоцирован непогодой. Однако принять такое развитие событий значит погрешить против истины: пролив Босфор довольно узкий, длинный и извилистый. Корабли чувствуют себя в нем в шторм ничуть не хуже, чем в прибрежной бухте. Судя по всему, буря накрыла русские ладьи уже на обратном пути, в Черном море, довольно далеко от Константинополя.

Таким образом, пока остается без ответа лишь один вопрос, связанный с причиной отхода русского флота от византийской столицы. Спрашивается, зачем нужно было оснащать корабли, собирать войско и полтора месяца добираться до стен Цареграда, если в финале всего этого действия флот просто развернулся и поплыл обратно?

За всем этим может скрываться только одно объяснение, которое являлось самым большим секретом византийского императора. По всей видимости, вопреки уверениям византийских источников, Константин Мономах выплатил Владимиру (Вальдамару) требуемую сумму. В этом случае описанные у Иоанна Скилицы события предстают перед нами совсем в другом свете. Наблюдаемый с берега рейд трех византийских кораблей в глубь вражеского флота и их успешное возвращение назад без какого-либо для себя ущерба на самом деле не что иное, как доставка князю Владимиру согласованной денежной суммы. Последовавший за этим уход русского флота был вызван вовсе не страхом пред имперской эскадрой, а тем простым обстоятельством, что все поставленные цели уже были достигнуты.

Флот Владимира возвращался домой вдоль западного берега Черного моря, когда в развитие событий вмешалась буря. Очень много русских ладей перевернулись от качки и сильного ветра либо были разбиты волнами о прибрежные камни. Поскольку в том числе была потеряна и ладья, в которой сидел новгородский князь Владимир (Вальдамар), можно предполагать, что вместе с ней затонул и полученный в Константинополе приз.

Обычно на обратном пути из походов русские ладьи с награбленным и пленными отправлялись вперед, а прикрывающие отступление ладьи несли уже не по 40, а по 60 человек. На основании того факта, что после шторма воинам не стало хватать мест в ладьях, можно предполагать, что в ходе шторма было утрачено не менее трети всех ладей. Таким образом, потери могли составить около 80 ладей из первоначальных 200. Значительную часть выбравшихся на берег (были ведь еще и утонувшие) удалось разместить в уцелевших ладьях, однако далеко не всех. Порядка 600 человек (см. далее) были вынуждены добираться до дома пешком.

Узнав о том, что русский флот изрядно потрепало штормом в Черном море, а обломки множества ладей устилают берег, греки решили в полной мере воспользоваться ситуацией и снарядили погоню.

«Отряд из двадцати четырех кораблей последовал за бежавшими варварами, но, преследуя их, проплыл мимо них, так как те были пришвартованы в заливе. Скифы теперь знали, сколько было преследователей; будучи уверенными в том, что их больше не станет, чем тех, кто появился, они совершили обходной маневр, отплыв из двух мысов [залива], и, благодаря определенной гребле, им удалось запереть внутри своего врага. Римляне, все уставшие от гребли, в ходе погони испугались вида множества варварских судов и попытались вернуться на глубокую воду, намереваясь бежать. Но корабли варваров взяли их в кольцо и замкнули его, так что выхода в открытое море уже не было. Патриций Константин Кабаллуриос, полководец Кибиррайотской фемы, благородно решил сражаться на своем корабле и десяти других. Он мужественно ринулся в бой; четыре корабля (включая флагман) были захвачены со своими экипажами, и все на них были убиты. Оставшиеся римские суда наткнулись на отмели, мысы и рифы, образовав затор; некоторые опустились на дно моря, другие были захвачены варварами и [их экипажи] преданы мечу или порабощены. Выжившие укрылись, пешком и без оружия, в своем собственном лагере»[349].

Чтобы нагнать противника, император должен был отправить вслед Владимиру свои самые быстроходные корабли, хеландии, вид дромонов, с двумя (или тремя) рядами весел по бортам и экипажем в 200 (или 300) человек. На нижнем ярусе они имели два ряда весел – по 25 гребцов (1 чел. на весло); на верхнем ярусе (или двух верхних ярусах) – два ряда весел – по 50 гребцов (2 чел. на весло); еще 50 человек на палубе были морской пехотой. Корабли оснащались греческим огнем, с двумя раструбами в виде головы дракона – в носовой части судна и на корме. Во время ближнего боя с верхней палубы убирали весла и гребцы верхнего яруса выполняли те же функции, что и воины.

По мнению историка В. Г. Брюсовой, для Ярослава было бы невозможно уже через три года выйти на новый мирный договор с Византией и заключить династический брак без решительной военной победы. Поэтому, считая первый морской поход Владимира неудачным, она полагала, что между 1043 и 1046 гг. имел место второй поход на Византию, в ходе которого был взят Херсонес[350]. Как мы теперь понимаем, никакого нового нападения не требовалось. Разгром константинопольского флота в 1043 г. в черноморской бухте являлся вполне достаточным основанием для ведения политического диалога с Византией с позиции силы.

Тем временем потерявшие в шторм свои ладьи и бредущие домой вдоль черноморского берега воины были атакованы византийской конницей и взяты в плен возле Варны.

«Они возвращались как по суше, так и по морю, потому что не хватало кораблей на всех, некоторые были потоплены или захвачены в предшествующих морских сражениях, другие они потеряли в шторм и бурю: именно поэтому большинство [скифов] шли домой пешком. Но весты Катакалона Кекауменоса, губернатора городов и земель Дунабии, перехватили их возле острова под названием Варна, он атаковал и победил их, убив многих и захватив восемь сотен живых, которых он послал к императору в цепях»[351].

Сообщение о пленении многих воинов на берегу подтверждается и в русских источниках.

«В год 6551 (1043). Послал Ярослав Владимира, сына своего, на греков и дал ему много воинов, а воеводство поручил Вышате, отцу Яна. И отправился Владимир на Царьград в ладьях, и приплыл к Дунаю, и от Дуная пошли к Царьграду. И началась буря сильная, и разбила корабли русских, и княжеский корабль разбил ветер, и взял князя в корабль Иван Творимирыч, воевода Ярославов [старший в ладье]. Прочих воинов Владимировых, числом до шести тысяч, выбросило на берег, и, когда они захотели было пойти на Русь, никто не пошел с ними из дружины княжеской. И сказал Вышата: “Если буду жив, то с ними. Если погибну, то с соратниками”. И хотели дойти до Руси. И сообщили грекам, что море разбило ладьи русских, и послал царь, именем Мономах, в погоню за русскими четырнадцать ладей. Владимир же, увидев, что преследуют их, повернув, разбил ладьи греческие и возвратился на Русь, сев на корабли свои. Вышату же схватили вместе с выброшенными на берег, и привели в Царьград, и ослепили много русских. Спустя три года, когда установился мир, отпущен был Вышата на Русь к Ярославу»[352].

Обращает на себя внимание расхождение в источниках по количеству преследовавших русский флот византийских кораблей: у Скилицы их 24, в ПВЛ – только 14. Дело, видимо, в том, что Повесть временных лет (ПВЛ) писали киевские монахи, поэтому отмеченная разница есть след правки ПВЛ со стороны одного из назначенных в Киев из Константинополя митрополитов, которые имели доступ к тексту и могли корректировать его в угоду византийским интересам. В данном случае греческий митрополит посчитал, что упоминание двадцати четырех потопленных византийских кораблей может излишне воодушевить какого-нибудь русского князя на подвиги, подтолкнув к новому нападению на Константинополь. Той же «миротворческой» цели служило исправление в тексте числа оставшихся на берегу без ладей воинов: 6000 вместо исходных 600. Описание же самого события у стен Константинополя из ПВЛ попросту удалено, текст сразу переходит к рассказу о шторме на море.

В византийской традиции имеют место завышения чисел в два раза либо в десять раз. Оба они реализованы в данном случае. В ПВЛ византийский митрополит завысил количество оставшихся без ладей воинов в десять раз, у Иоанна Скилицы количество захваченных на берегу пленных завышено в два раза. Если исходить из этой оценки и приведенных выше расчетов, отряд Вышаты изначально должен был насчитывать порядка 600 человек. После нападения византийской конницы около 200 из них могли погибнуть в схватке, а оставшиеся 400 были взяты в плен и доставлены в Константинополь.

Мир с греками восстановили в 1046 г., после женитьбы князя Всеслава Мстиславича на родственнице императора Константина Мономаха. Отметим, что Скилица ничего не говорит об ослеплении пленных в Византии или (по другим источникам) об отрубании им рук. Такого рода сообщения являются, видимо, позднейшими домыслами. Во-первых, в этом случае захваченные не могли бы использоваться в качестве рабов, а кроме того, подобный поступок мог спровоцировать Ярослава на отправку к Константинополю нового войска.

Умер Владимир (Вальдамар) в еще достаточно молодом возрасте, 32 лет от роду. В ПВЛ о причинах его смерти ничего не сообщается. Скорее всего, он был умервщлен по указанию Ярослава Хромого, решившего под конец жизни разобраться с неродным сыном. Косвенным подтверждением именно такого развития событий служит привязка даты смерти Владимира (Вальдамара) к окончанию строительства новгородского Софийского собора. Случилась она 4 октября 1052 г., то есть через 20 дней после завершения строительства и освящения храма, призванного служить усыпальницей новгородским князьям.

В настоящий момент останки Владимира (Вальдамара) все еще находятся в новгородском Софийском соборе, следовательно, их проверка на «отцовскую» гаплогруппу Y-хромосомы вполне возможна.

Глава 56. Свеи/словены. (Анна Русская = Агнес Эйлифссон) в Киеве, Новгороде. (1036–1050 гг.; 1076 г.)

По беломраморным ступеням

Царевна сходит в тихий сад —

Понежить грудь огнем осенним,

Сквозной листвой понежить взгляд.

В. Брюсов. «Путник»

Анна Ярославна – Анна Русская (Anne de Russie) – младшая дочь князя Ярослава Хромого и Ингигерд, французская королева (1051–1060 гг.), супруга короля Генриха I. Родилась примерно в 1036 г. Детство провела в Киеве, куда Ярослав переехал из Новгорода после 1036 г. В русских источниках сведений о датах ее рождения и брака не сохранились.

Во Франции Анна известна также как Агнес Русская (Agnès de Russie). Специальное изучение данного вопроса полагает, что это ошибка, типичная для средневековой Франции, когда определенное написание (Anne, Ane, Angne, Agne, Annes) еще не устоялось, и имя фиксировалось на письме в различных формах[353]. Тем не менее имя Агнес мы бы не стали совсем сбрасывать со счетов, поскольку оно могло фигурировать в не сохранившейся до наших дней парижско-киевской переписке.

Источниками сведений об Анне Ярославне являются «Деяния архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, «Реймсская глосса на Псалтири Одальрика Реймсского», «Вандомские анналы», «Чудеса св. Бенедикта» Рудольфа Пирожника, «Деяния французских королей» Хуго из Флёри, «Послания папы Николая II королеве Франции», «Житие святого Литберта», «Анналы аббатства Флёри» и др.

Анна Ярославна. Средневековая статуя

В конце 30-х – начале 40-х гг. Ярослав Хромой начал подозревать свою жену в неверности. Поводом для этого могло послужить возобновление прежних тайных отношений между княгиней Ингигерд и ее фаворитом Эйлифом Рёгнвальдссоном. Данное обстоятельство дает нам возможность высказать предположение, что последний ребенок Ингигерд – Анна (Агнес), родившаяся примерно в 1036 г., – является дочерью вовсе не Ярослава, а Эйлифа.

Обмен посольствами между Правобережной Руссией и Францией касательно бракосочетания Анны Ярославны и французского короля Генриха I происходил, предположительно, в 1048 и 1049 гг.

«В год от Воплощения Господня 1048-й, когда Генрих (Henricus), король французский (Franci), послал в Рабастию (Rabastia; искажение переписчика от Руссия) шалонского епископа Р[оже] за дочерью короля (rex) той страны по имени Анна (Anna), на которой он должен был жениться, настоятель Одальрик просил того епископа, не соизволит ли он узнать, в тех ли краях находится Херсонес (Cersona), в котором, как пишут, покоится святой Климент, и до сих пор ли отступает море в день его рождения и [к мощам] можно пройти пешком? Епископ исполнил это. От короля той страны Ярослава (Oreslavus) он узнал, что папа Юлий прибыл [некогда] в ту область, где покоился святой Климент, для борьбы с ересью, которая процветала в тех краях… Названный король Георгий Словенский (Georgius Scavus; Георгий – крестильное имя Ярослава Хромого; Scavus – искажение от Sclavus) рассказывал также шалонскому епископу, что в свое время он побывал [там] и привез оттуда с собой главы святых Климента и Фива (Phebus), ученика его, и положил их в городе Киеве (Chion), где они чтимы и поклоняемы. И даже показывал эти главы упомянутому епископу»[354].

Хроника аббатства Сен-Пьер-ле-Виф в Сансе (без указания даты) называет главой французского посольства двух человек: Готье, епископа города Мо, и Гослена де Шони. («Хроника св. Петра Санского»). На основании этого обычно предполагается, что всего посольств было два: первое достигло предварительной договоренности о браке, а второе забрало с собой невесту во Францию.

«1051. Генрих, король французский [Генрих I], взял в жены рыжую скифянку [Scithicam et Rufam; здесь Rufam (рыжая), видимо, ошибочно вместо Rusam]»[355].

В «Житии святого Литберта» епископа Камбре сообщается, что бракосочетание Генриха I и Анны Русской произошло в Реймсе в тот же самый день, когда там был рукоположен в епископы Литберт (1051 г.).

На основании «Вандомских анналов» и «Жития святого Литберта» считается, что свадьба состоялась на Пятидесятницу, 19 мая 1051 г.[356] Прежняя датировка, основанная на имеющей внутренние противоречия Грамоте ланскому епископу Элинану (сохранилась в копиях XVII и XVIII вв.) от 3 декабря 1059 года, привязанной к двадцать девятому году правления Генриха I и десятому году жизни его сына Филиппа, признается сегодня ошибочной (Генрих I – король с 14 мая 1027 г.; 3 декабря 29-го года его правления – это 1055 г.).

Анна (Агнес) довольно активно помогала мужу в управлении государством. Во французских архивах сохранились акты, на которых начертано: «С согласия супруги моей Анны», «В присутствии королевы Анны» и т. п. Возможно, поэтому в «Послании папы Николая II королеве Франции» (1059 г.) Анне были адресованы следующие слова похвалы: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей, и с великою радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом»[357].

У Генриха I и Анны было трое сыновей и по крайней мере одна дочь.

«Король Генрих взял себе в супруги дочь короля Руси по имени Анна. Она родила троих сыновей: Филиппа, Роберта и Хуго; из них Роберт умер ребенком, а Хуго стал впоследствии графом Вермандуа»[358].

«Король взял в жены дочь короля Руси Анну, которая родила ему троих сыновей, а именно: Филиппа, Хуго и Роберта»[359].

Дочь Эмму (ок. 1055 г. – 1109 г.) выдали за герцога Баварского[360].

После смерти короля Генриха I (1060 г.) корона Франции перешла к Филиппу, малолетнему сыну Анны (регент Бодуэн Фландрский). Анна удалилась в местечко Санлис в 40 км от Парижа, где на собственные средства основала монастырь Св. Винсента. В 1062 г. Анна вышла замуж за Рауля де Крепи, богатого сеньора, одного из самых могущественных феодалов Франции, владельца сразу нескольких графств на северо-востоке страны. Брак этот, однако, оказался незаконным. Во-первых, Рауль де Крепи был родственником Генриха I, а во-вторых, его предыдущий брак не был официально расторгнут. Законная жена Рауля Элеонора (Алиенора) Брабантская обратилась с жалобой в Рим. Папа Александр II поручил архиепископам Реймса и Санса Жерве и Рише расследовать это дело и принять меры. Предположительно, в том же году Рауль был отлучен от церкви.

От этого периода сохранился автограф Анны, выполненный кириллицей, под одним из актов, выданном в 1063 году аббатству Сен-Крепен в Суассоне: «АНА РЪИНА», что можно перевести как «королева Анна», если считать, что второе слово происходит от старофранцузского reine.

Рауль де Крепи умер в 1074 г. До смерти графа Анна жила в его замке Мондидье, а затем попыталась вернуться ко двору. Последний документ она подписала в 1075 г., в нем она названа просто «матерью короля», без титула.

Место захоронения Анны неизвестно, никаких его следов не найдено ни в усыпальнице Сен-Дени, где погребен Генрих I, ни в Сен-Бенуа-сюр-Луар, где лежит ее сын Филипп. В «Анналах аббатства Флёри» сохранилось известие, что в конце жизни Анна вернулась на родину: «король умер, Анна вышла за графа Рауля, он умер, она вернулась в свою родную землю»[361]. Конец этой фразы помещен на постаменте статуи Анны в Санлисе.

По одним предположениям, Анна пыталась вернуться на родину, но умерла в дороге. Другие считают, что она умерла, когда путешествовала по Европе, надеясь встретиться со старшим братом, Изяславом. Согласно этой версии, Анне стало известно, что Изяслав Ярославич, изгнанный из Киева троюродными братьями, находился в Майнце. Не найдя поддержки у польского короля Болеслава, бывшего с ним в родстве, в 1075 г. Изяслав решил обратиться за помощью к императору Генриху IV. Предположительно, прибыв в Майнц, Анна узнала, что Изяслав уже перебрался в другой город, Вормс. В Вормсе ей также могли сообщить, что Изяслав уже уехал в Польшу, а его сын Ярополк – в Рим, к папе Григорию VII.

Слегка скорректируем последнюю версию, полагая, что Анна все-таки смогла встретиться с Изяславом Ярославичем в Майнце или Вормсе, только это ничего хорошего ей не принесло. Выше нами уже было высказано предположение, что Анна была дочерью Ингигерд не от Ярослава Хромого, а от ее любовника Эйлифа Рёгнвальдссона. В таком случае она могла умереть вовсе не от болезни, а при встрече со своим сводным братом, по прямому указанию последнего, с которого отец перед смертью взял соответствующую клятву.

В Софийском соборе Новгорода имеется гробница св. Анны – без всякого сомнения, женщины княжеского достоинства. Здесь же, кстати, находится гробница св. Владимира, старшего сына Ярослава. По остаткам ткани одежды св. Анны советские ученые датировали захоронение XI–XII вв. Долгое время считалось, что гробница принадлежит княгине Ингигерд. Разницу имен объясняли тем, что перед смертью Ингигерд (Ирина) могла постричься в монахини под именем Анна. Мнение это настолько прочно утвердилось, что на саркофаге в XV в. была даже сделана соответствующая надпись. Рассказ об этом имеется в Комиссионном списке Новгородской летописи под 6947 (1439) г.: «Того же лета архиепископ Еуфимии позлати гроб князя Володимера [Ярославича], внука великаго Володимера, и подписа. Тако же и матере его гроб подписа, и покров положи, и память им устави творити на всякое лето месяца октября в 4»[362].

Эта или, быть может, даже более поздняя надпись на саркофаге гласит: «Святая благоверная княгиня Анна, мать св. благоверн. кн. Владимира Ярославича, королевна шведская, Олава перваго шведскаго короля дочь, называлася в своей земле Ингигерда, которая прежде была невеста Олава, короля норвежскаго, потом супруга Ярослава Владимировича Новогородскаго и Киевскаго; преставилася в лето от С.М. 6559, от Р. Х. 1051; положены мощи ея в новогородском Софийском соборе»[363].

Однако после того как в Киеве было обнаружено настоящее захоронение Ингигерд, вопрос о принадлежности останков новгородской св. Анны вновь стал актуальным.

Гинзбург, обследовавший останки св. Анны, писал в своей работе следующее: «Эти “мощи”, специально изученные нами, представляют мумифицированный труп с довольно плохо сохранившимися мягкими тканями. Череп совсем обнажен от мягких тканей. Судя по обнаженной правой бедренной кости, можно предположить, что эта особа была довольно грациальная, о чем говорят и слабо выраженные на кости места прикрепления мышц. Однако рост ее, вычисленный по Пирсону, для женщины также довольно высок (около 161 см). Возраст этой женщины, судя по состоянию черепных швов (…) и по хорошему состоянию зубов, не может быть пожилым и, во всяком случае, не выходит за пределы возмужалости (Adulitas), а находится, по-видимому, в пределах 30–35 лет (…) Черепная коробка средней величины, довольно массивная, эллипсоидной формы, стоящая на границе долихо- и мезокефалии (черепной указатель 76.4). Расовый тип черепа европеоидный, приближающийся к северному, несколько смягченный половыми особенностями (…) Обращает на себя внимание то, что этот череп (св. Анны) очень похож на женский череп из гробницы Ярослава [принадлежащий Ингигерд], только он гораздо “женственнее”»[364].

Судя по возрасту останков на момент смерти (30–35 лет), это, конечно, не могла быть Ингигерд, умершая в более зрелом возрасте (ок. 49 лет), причем это мнение не может поколебать даже последующая корректировка возрастной оценки. Сегодня считается, что примененная археологами методика давала ошибку, омолаживая останки, в случае со св. Анной, примерно от двух до шести лет.

Во Франции в период Средневековья практиковались ранние браки. Считалось, что девушка может вступить в брак в 12, а юноша – в 14 лет[365].

Если считать, что Анна Ярославна вышла замуж за Генриха I в 15 лет (родилась ок. 1036 г.), то в начале 1076 г. (в святцах память по княгине Анне чтится 10 февраля), ей было примерно 39 лет. Как мы видим, предполагаемые сроки жизни Анны Ярославны довольно близки к возрасту св. Анны из гробницы новгородского Софийского собора, который, таким образом, может быть местом ее настоящего захоронения.

Впрочем, говорить об этом можно только предположительно, поскольку у нас нет данных генетической экспертизы, а есть лишь чисто визуальное мнение В. В. Гинзбурга.

Глава 57. Норги (Рэф Гестссон) в Новгороде (1040 г.)

А гордый стих и в скромном переводе

Служил и служит правде и свободе.

С. Маршак. «Я перевел…»

Известный исландский скальд Рэф Гестссон (Refr Gestsson) часто упоминался вместе с прилагательным ryzkr, что значит «русский»[366]. В данном случае это, конечно же, прозвище, которое могло означать человека, побывавшего в Гардарики или родившегося в Гардарики. Образование имен и прозвищ от этнических прилагательных было довольно распространено во всех странах норманнского мира. Высказывалось также мнение, что форма ryzkr была заимствовано из немецкого[367].

О жизни скальда мало что известно, нет и конкретных данных по срокам посещения им Восточной Европы. Сохранились отдельные фрагменты стихов Рэфа Гестссона: о подаренном ему кем-то щите; о приемном отце, скальде Гицуре Золотые Ресницы, погибшем в битве при Стикластадире; о каком-то Торстейне; о поездке по морю миссионера Тангбранда. Но даже эти немногие фрагменты свидетельствуют о весьма незаурядном мастерстве автора.

Вряд ли Рэф ездил в Новгород вместе с Олафом в 1029–1030 гг., когда тот покинул родину спасаясь от преследования датского короля Кнуда Великого. Олаф Толстый известен насильственным насаждением в Норвегии христианства. Самых упорных язычников он казнил, другим выкалывал глаза или наносил увечья, у многих отнял земли. Рэф Гестссон, напротив, был сторонником возврата к древним верованиям, а в своей поэзии обращался к древним богам и широко использовал языческие образы. Рэф даже предпринял попытку заставить отказаться от своих взглядов христианского миссионера Тангбранда, а после неудачи сложил хулительные стихи о крушении его судна у берегов Исландии.

Рэф Гестссон сочинил стихи также и об Олафе II Толстом (Святом), которые считаются утраченными. Скорее всего, стихи Рэфа об Олафе Толстом были весьма нелицеприятными для конунга, и на этапе прославления Олафа в лике святых христианские миссионеры предприняли меры по их уничтожению.

Но коль скоро мы говорим о скальде, то просто обязаны привести здесь что-нибудь из творчества Рэфа Гестссона. Вот, например, его «Висы о поездке по морю»:

«Зверь меж волн с ветрилом / Волен в пенном поле. / Будто видно берег. / Брызжет чертог китовый. / Волгла вёльва Гюмира / Вод медведя водит / В землю зева Эгира, / В зыби хладны рыбьи. / Но синью гор носимый / Рысак сей парусатый / Красну грудь выносит / У Ран из пасти страшной. / Добр конь дров кормы дом / Дрожь идет по дрогам – / Режет грудью грозной, / В чреве волн исполнен. / Страшен гром гор моря / В гуся стрелы Гуси. / Волк досок несется / Стежкой хладной Гламми»[368]. (Пояснения: Волгла – богиня-волна, вёльва – пророчица, Гюмир – великан, Эгир – морской великан, Ран – морская богиня, Гуси – легендарный конунг, Гламми – легендарный морской конунг.)

Глава 58. Свеи (Арнфаст из Лоддерста) в Ладоге (1040 г.)

Грусть – велика: / Грузом воздушным

Безмен языка / С места не сдвинуть.

Эгиль Скалагримссон. «Утрата сыновей»

В Шведской области Упланд, к северу от озера Меларен, обнаруживается наибольшее количество поминальных камней с руническими надписями. Один из них посвящен некоему Арнфасту, побывавшему восточной стране. На основании рисунка петлеобразного змея с крестом камень датируется во временном промежутке между 1020 и 1060 гг.

alui. lit. risa. stn. Þtin. at. arfast. sun sin. hn. fur. ausR. i karÞa

«Альви велела установить этот камень по Арнфасту, своему сыну. Он ездил на восток в Гард»[369].

Судя по формулировке, Арнфаст умер на родине, а не в военном походе. Под термином «Гард» здесь скорее всего понимается пограничный город в Гардах (Гардарики). Устанавливая камень, Альви хотела отметить в надписи наиболее значительное событие в жизни ее сына. Возможно, тот же самый Арнфаст упоминается еще раз на соседнем камне из Лоддерста, где сообщается, что несколько сыновей (в том числе Арнфаст) установили камень по своему отцу. Больше никаких сведений о данном человеке не сохранилось.

Глава 59. Свеи/русины (Анунд. из Русии = Изяслав Ярославич) в Киеве (1040–1078 гг.)

Там пели звук мечей и свист пернатых стрел,

И треск щитов, и гром ударов,

Кипящу брань среди опустошенных сел

И грады в зареве пожаров.

К. Батюшков. «На развалинах замка в Швеции»

Изяслав Ярославич – наполовину норманн, сын князя Ярослава Хромого и шведской принцессы Ингигерд. Князь туровский в 1040–1052 гг., князь новгородский в 1052–1054 гг., князь киевский (Правобережная Руссия) в 1054–1068; 1069–1073; 1077–1078 гг. Король Швеции в 1066 г. (недолго). В скандинавских источниках именуется Анундом из Руссии или Анундом Гардским. Родился ок. 1024, умер в 1078 г.

Источниками сведений об Изяславе являются «Деяния архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского, «Анналы» Ламперта Херсфельдского, «Послание папы Григория VII к польскому королю Болеславу II и киевскому князю Изяславу Ярославичу», «Прядь о Викаре» из «Саги о Гаутреке», Ипатьевская летопись, Лаврентьевская летопись, Новгородская первая летопись, Никоновская летопись, «Слово о полку Игореве» и др.

Достигнув совершеннолетия, Изяслав получил от отца в управление Туровское княжество. По смерти Владимира Ярославича (Вальдамара Эйлифссона) в 1052 г. был переведен в Новгород. После смерти отца стал князем Киевским (правителем Правобережной Руссии). Скорее всего, Изяслав является организатором убийства своих младших братьев, Игоря и Вячеслава. Их Изяслав по очереди, одного за другим, переводил князьями в Смоленск, где они затем неожиданно быстро умерли.

Изяслав был женат на польской принцессе Гертруде, дочери Мешко II и Рыксы Лотарингской. Их единственным сыном был Ярослав (см. «Кодекс Гертруды»). Другими сыновьями Изяслава, предположительно внебрачными, были Мстислав и Святополк.

С середины 70-х годов XI в. серьезные проблемы Изяславу стал доставлять полоцкий князь Всеслав Вещий, претендующий на новгородские земли. В 1065 г. он осаждал Псков, а в 1066 г. (в ПВЛ это 1067 г.) разбил войско Ярослава Изяславича и захватил Новгород.

В том же 1066 г. Изяслав побывал в ввергнутой в смуту Швеции, где на короткое время был избран королем. Здесь его представили как Анунда из Руссии или Анунда Гардского. Имя Анунд (Anundr) происходит от ano «предок» + vindr «кривой, неправильный».

Шведские источники сохранили нам одно высказывание нового короля из речи перед народным собранием в Упсале, когда он рассказывал о себе: «Матушка моя [Ингигерд, дочь Олафа Шетконунга] ни много ни мало была от плоти Шётконунга»[370]. Братья Изяслава, Владимир, Вячеслав и Игорь, на тот момент уже умерли (в 1052 г, 1057 г. и 1060 г.), следовательно, никто кроме Изяслава в Восточной Европе такую фразу сказать не мог.

Согласно изложенной Адамом Бременским последовательности событий, по смерти Стенкиля (1066 г.) в сражении за власть погибли оба претендента: Эрик Христианин и Эрик Язычник. После короткого правления Хальстена, сына Стенкиля, изгнанного с престола, и был приглашен Анунд из Руссии.

«53 (52). В это же время в Швеции умер христианнейший король Стенкиль. После его смерти в борьбу за власть вступили два Эрика [Схолия 84 (85)], да так, что в войне погибла вся шведская знать. Тогда же пали и оба короля. Таким образом, тогда угас весь королевский род [Адам Бременский ошибается: оба сына Стенкиля I остались живы]»[371].

«Схолия 84 (85). Когда оба Эрика погибли в бою, на трон взошел Хальцштейн [Хальстен], сын короля Стенкиля. Впрочем, вскоре он был изгнан, а из Руси [Ruzzia] призван Анунд [Anunder]. Когда же и он был изгнан, шведы избрали некоего Хакона [Хокана Рыжего], который взял в жены мать юного Олафа»[372].

В старшей редакции свода законов «Вестгёталаг» прямо указывается, что Хакон Рыжий правил 13 зим (смещен в 1079 г.), следовательно, все перечисленные у Адама Бременского события произошли в пределах 1066 г.

Эрик Победоносный на рисунке художника XIX в.

Причина столь короткого правления Изяслава (Анунда) в Швеции вроде бы раскрывается у Адама Бременского в другой схолии, где говорится, что Анунд из Руссии отказался приносить жертвы и был смещен. «Когда совсем недавно христианнейший король Швеции Анунд отказался приносить демонам установленную народом жертву, его изгнали из королевства, и он, как говорят, ушел оттуда, радуясь, ибо удостоился принять бесчестье за имя Иисуса»[373].

Однако известно, что у Адама Бременского как хрониста имелся один существенный недостаток: иногда он самостоятельно пытался домысливать последующие события. В данном случае ему противоречит информация из скандинавских саг.

В «Пряди о Викаре» из «Саги о Гаутреке» сохранилось сообщение о нападении норвежского конунга Викара из Агира на Швецию в тот момент, когда там правил киевский конунг. В тексте имя последнего звучит как Сисар из Кэнугарда.

«Конунг Викар ушел со своим войском на восток в Вик, и сошел на землю в восточных фьордах, и грабил на восток по всему Гаутланду [или Гёталанду, Южная Швеция], и взял там большую военную добычу. А когда он пришел в Вэнир [оз. на юге Швеции], то вышел против него тот конунг, которого звали Сисар [здесь: Изяслав/Анунд]. Он был с востока из Кэнугарда [Киева]. Он был большим героем и имел большое войско. Между конунгами Викаром и Сисаром произошла суровая битва, и Сисар был удачлив и убил многих в войске конунга Викара… В этой битве погибли много людей, и одержал Викар победу, а кэны [т. е. воины конунга из Кэнугарда] пустились в бегство, те, которые еще остались в живых. После этого ушел конунг Викар домой в свое государство»[374].

Таким образом, Изяслав/Анунд из Руссии/Сисар из Кэнугарда провел очень неудачную военную кампанию по защите Гёталанда от норгов (1066 г.), после чего, видимо, и был смещен на тинге со своего поста как неудачливый правитель. Впрочем, такой исход войны характерен для Изяслава Ярославича не только в Швеции. Он вообще очень плохо руководил полками. Судя по сохранившимся в русских летописях сведениям, князь проиграл вообще все сражения, в которых участвовал.

Вернемся обратно в Руссию. Согласно ПВЛ, в 1067 г. против полоцкого князя Всеслава Вещего выступили сразу три князя: Изяслав (Ярославич), Святослав и Всеволод (Мстиславичи), одолевшие того в сражении на Немиге. Однако поскольку после этого события Новгород перешел во владение левобережных князей, можно полагать, что имя Изяслава здесь является поздейшей вставкой. На самом деле в сражении принимали участие только полки Святослава и Всеволода.

В том же году Изяслав пригласил Всеслава на переговоры, после чего обманом захватил его и посадил в поруб. В 1068 г. Изяслав был разбит половцами в сражении на Альте. В ПВЛ говорится, что князей на Альте опять было трое, однако это сомнительно. Поражение, видимо, потерпел только Изяслав, поскольку под тем же 1068 г. в летописях сообщается о крупной победе Святослава над половцами у реки Снове и захвате им в плен хана Шарукана Старого: «и удариша в не; и одоле Святославъ въ 3-хъ тысячах, а Половець бе 12 тысяце; и тако биеми, а друзии истопоша въ Снови; а князь их яша Шаракана въ 1 день ноября. И възвратишася с полономъ въ град свои Святославъ»[375].

Для сопротивления половцам киевляне потребовали у Изяслава оружия. Получив отказ, они подняли мятеж, выпустили Всеслава из поруба и провозгласили новым князем. Изяслав был вынужден бежать в Польшу к своему двоюродному брату и племяннику жены Болеславу II. Вернулся Изяслав с польским войском в 1069 г. Всеслав Вещий ночью тайно покинул киевское войско и бежал в Полоцк, а Изяслав занял Киев. Прибывший прежде отца Мстислав Изяславич казнил в Киеве 70 человек, не считая ослепленных.

В 1073 г. братья Святослав и Всеволод (Мстиславичи) объединились и изгнали Изяслава Ярославича из Киева, который снова был вынужден отправиться в Польшу. Правобережной Руссией стал править Святослав, Левобережной Руссией – Всеслав. С этого момента начинаются мытарства Изяслава по Европе, поскольку Болеслав II не дал двоюродному брату никакого войска, да еще и ограбил его.

«В год 6581 (1073)… Изяслав же ушел в Польшу со многими ценностями и с женой, рассчитывая на богатство, говоря, что “этим найду воинов”. Все это [точнее часть от всего] поляки отняли у него и выгнали его»[376].

Изгнанный родственниками Изяслав направился в Германию к императору Генриху IV, прося поддержки в борьбе против Святослава и Всеволода и передав богатые дары. Генрих IV направил к Святославу своего специального посла, но в результате так и не оказал Изяславу военной помощи.

«1075. (…) Немного дней спустя он [император] перебрался в Майнц, куда к нему явился король Руссии [Ruzeni; здесь – Правобережной Руссии] по имени Димитрий [крестильное имя Изяслава Ярославича], привез ему неисчислимые сокровища – золотые и серебряные сосуды и чрезвычайно дорогие одежды, и просил помощи против своего брата [Святослава, троюродного брата], который силою изгнал его из королевства и сам, как свирепый тиран, завладел королевской властью. Для переговоров с тем о беззаконии, которое он совершил в отношении брата, и для того чтобы убедить его впредь оставить незаконно захваченную власть, иначе ему вскоре придется испытать на себе власть и силу германского королевства, король немедленно отправил Бурхарда, настоятеля Трирской церкви. Бурхард потому представлялся подходящим для такого посольства, что тот, к кому его посылали, был женат на его сестре [Оде Штаденской; второй жене Святослава], да и сам Бурхард по этой причине настоятельнейшими просьбами добивался от короля пока не предпринимать в отношении того никакого более сурового решения. Короля Руссии до возвращения посольства король [Генрих] поручил заботам саксонского маркграфа Деди, в сопровождении которого тот и прибыл сюда… немного спустя вернулся Бурхард, настоятель Трирской церкви, посланный с королевским посольством к королю Руссии, привезя королю столько золота, серебра и драгоценных тканей, что и не припомнить, чтобы такое множество когда-либо прежде разом привозилось в Германское королевство. Такой ценой король Руссии хотел купить одно – чтобы король [Генрих] не оказывал против него помощи его брату [троюродному], изгнанному им из королевства. Право же, он вполне мог получить это и даром, ибо [Генрих], занятый внутренними домашними войнами, не имел никакой возможности вести войны с народами столь далекими. Дар, дорогой и сам по себе, оказался тем более ценен, что был сделан в нужный момент. Ибо огромные расходы на последнюю войну опустошили королевскую казну, тогда как войско выражало сильное недовольство, настойчиво требуя платы за только что завершившийся поход»[377].

В 1075 г. Изяслав послал своего сына Ярополка в Рим, где тот посетил папу Григория VII. Последний оказал определенную поддержку Изяславу в возвращении отнятых поляками средств, направив Болеславу II специальное послание:

«Григорий епископ, раб рабов Божиих, Болеславу, князю Польши, – здравие и апостольское благословение… Они (мир и милосердие), конечно же, дороги вам, и если так, то среди прочего вам следует блюсти любовь, которую – о чем мы желали бы не говорить – вы нарушили, отняв деньги у короля Руси (Rusci). Посему, страдая вам, очень просим вас и убеждаем, ради любви к Богу и Святому Петру; что бы ни было отнято у него вами или вашими [людьми], велите вернуть, ведь вы знаете, что те, кто неправедно отнимает чужое добро, если не исправятся, ни в коем случае, как мы веруем, не будут иметь части в царствии Христовом и Божьем. Очень желаем, чтобы эти [слова] были восприняты вами с той же любовью, с какой мы говорим [их] ради спасения души вашей. Дано в Риме в 12-е календы мая, индикта 13-го»[378].

Под влиянием папы Болеслав был вынужден вернуть похищенное и помириться с Изяславом, тем более что это стало одним из условий получения им польской короны. 25 декабря 1076 года Изяслав с женой приняли участие в коронации Болеслава II в Гнезно.

Конец скитаниям Изяслава положила внезапная кончина князя Святослава Ярославича в 1076 г., случившаяся в результате неудачной операции (разрезание желвака). В 1077 г. Изяслав пришел в Правобережную Руссию с польским войском и вернул себе Киев. Всеволод заключил с ними мир, а сам удалился в Чернигов. По условиям соглашения теперь уже не только Новгород, но также и Смоленск остались за Всеволодом.

В 1078 г. началась новая междоусобная война. Против Всеслава поднялись его племянники: Олег Святославич и Борис Вячеславич. Объединившись с половцами, на р. Сожице они разбили войско Всеволода, который бежал в Киев к Изяславу. Скорее всего, в обмен на поддержку в возвращении черниговского престола Всеволод пообещал Изяславу вернуть Новгород. По крайней мере известно, что Изяслав согласился оказать военную помощь, а начиная с 1078 г. в Новгороде стал княжить сын Изяслава, Святополк.

Изяслав и Всеволод вместе направились в Левобережную Руссию и осадили Чернигов. Решающее сражение произошло 3 октября 1078 г. на Нежатиной Ниве. Гибель в нем Изяслава и Бориса упоминается в «Слове о полку Игореве»:

«Бориса же Вячеславича / слава на судъ приведе / и на Канину зелену паполому постла / за обиду Олгову / храбра и млада князя. / Съ тоя же Каялы / Святоплъкь повеле яти отца своего / между угорьскими иноходьцы / ко святей Софии къ Киеву»[379].

По всей видимости, Изяслав стал жертвой заговора, поскольку убил его не вражеский воин, а какой-то всадник из своих, подъехавший сзади и поразивший князя копьем, когда он спешившись стоял среди воинов. Можно лишь предполагать, что сделано это было по указанию Всеволода.

«В год 6586 (1078)… И пошли навстречу, и когда были они на Нежатиной Ниве, соступились обе стороны, и была сеча жестокая. Первым убили Бориса, сына Вячеславова, безмерно похвалявшегося. К Изяславу, стоявшему среди пеших воинов, неожиданно подъехал кто-то и ударил его копьем сзади в плечо. Так убит был Изяслав, сын Ярослава. Сеча продолжалась, и побежал Олег с небольшой дружиной и едва спасся, убежал в Тмутаракань»[380].

Изяслав Ярославич был похоронен в соборе Святой Софии в Киеве. По смерти Изяслава все русские земли впервые за более чем два столетия (после прихода Рюрика в Правобережную Руссию) оказались объединены в руках одного князя – Всеволода.

Глава 60. Свеи (Фрейгейр из Упланда и др.) в Кореле (1042 г.)

На корабль садились, – смеялись.

Навсегда с друзьями прощались.

Жена поплачет – утешится,

Друг погрустит – другого найдет,

Старуха-мать все равно умрет.

В. Брюсов. «Царю северного Полюса»

Поход под руководством свея Фрейгейра считается вторым по масштабности после знаменитого похода Ингвара Путешественника и упоминается в рунических надписях на пяти поминальных камнях, которые в целом датируются второй четвертью XI в. Приводим традиционный перевод:

(1) Сёдербю (Гёстрекаланд, Швеция):

brusi lit rita st-…[a] b – R ihil brur sin. in h-n uarÞ tauÞr a tafstalonti. Þo brusi furÞi lank lans. abtiR [br] ur sin ho[n] fur miR fraukiRi kuÞ hialbi honsalukuÞs mu[ÞiR. suain. uk osmunrt ÞaiR markaÞu]

«Бруси велел установить [этот] камень по Эгилю, своему брату. А он умер в Тавастланде, когда Бруси вел lank lans [ледунг ланда? = ополчение от района, поставляющего королю на службу один корабль] после своего брата. Он ездил с Фрейгейром. Бог и Божья Матерь да помогут его душе. Свейн и Асмунд, они высекли знаки»[381].

(2) Векхольм, церковь (Упланд, Швеция; утерян):

sufar lit. aristn. Þin. afir. askir sun. sin. han. ut fai. a lifilainÞi. frai

«sufar велел высечь этот камень по Асгейру, своему сыну. Он пал далеко в lifilainÞi [lifila(t) i (i) (l) (i) Þi? = в Ливланде, в войске] frai [фрай…= Фрейгейра?]»[382].

(3) Вестра Лединге (Упланд, Швеция):

Þurkir. uk. suin. Þu litu. risa. stin. Þina. iftiR. urmiR. uk. urmulf. uk. frikiR. on. etaÞis. i silu. nur. ian. ÞiR. antriR. uti. krikum. kuÞ inlbi – Ra // ot. uk salu

«Торгерд и Свейн, они велели установить камень по Орму и Ормульву, и Фрейгейру. Он умер isilu [i Salu? = северное побережье Финского залива; Eysysla? = о. Сааремаа, Эстония] на севере, а они умерли в Греции. Бог да поможет [их] духу и душе»[383].

(4) Тиббле (Упланд, Швеция):

biurn. auk. stnfriÞ. litu. arisa s- n. afti. kisila. han. uti. fial. i liÞi. frekis.

«Бьёрн и Стейнфрид велели установить камень по Гисли. Он пал вдалеке в дружине Фрейгейра»[384].

(5) Тирстед (Дания). Датируется первой половиной XI в.:

A: asraÞr auk hiltu-R // raisÞu stain Þansi // aft fraÞa frantic sin // sin ian han uas Þa faink // uaiRa

B: ian han uarÞ tauÞr a sua // ÞiauÞu auk uas furs // i frikisiabi Þa aliR uikikaR

«Асрад и hiltu-R установили этот камень по Фроди, своему родичу, а он был тогда faink uaiRa [foringi veRa? = вождем, уверенным в победе]. И он умер в Швеции и погиб в войске Фрейгейра, когда (после того как) все викинги […] (пали?)»[385].

Первое, что бросается в глаза, – выпадающий из общего списка камень (2). Еще С. Бюгге указал на то, что lainÞi не может быть передано как landi[386]. Чтобы получить Ливланд как место гибели Асгейра, ему потребовалось добавить четыре руны, а еще одну удалить. В результате получилось lifila(t) i (i) (l) (i) Þi – «в Ливланде, в войске». Довольно сомнительное решение, особенно если учитывать, что поход Фрейгейра проходил к северу от Финского залива, для чего свеям вовсе не нужно плыть вдоль юго-восточного берега Балтийского моря. К тому же frai еще не есть Фрейгейр. Скорее всего, проще признать все словосочетание lifilainÞi frai целиком за топоним, обозначающий: «место нерегулярного нереста рыбы» (франц.), и искать его на территории Западно-франкского королевства.

Мнимое появление Ливланда на данном камне привело к тому, что на еще одном камне (3) топониму isilu где-то на севере, месту смерти Фрейгейра, также пытались найти соответствие в Восточной Прибалтике (о. Сааремаа, Эстония или северное побережье Финского залива). Однако ни то, ни другое, видимо, не подходят. В сагах и географических сочинениях, в соответствии с древнескандинавской системой ориентации, Финланд и вообще вся Восточная Прибалтика относятся к восточной части земли, а не к северу[387].

Считается, что созыв ледунга (лейданга, лейдинга) с середины XI в. объявлялся королем и утверждался на тинге. В обычных условиях лейдунг организовывался на два-три летних месяца. Все свободные мужчины были обязаны принять в нем участие или пожертвовать на его содержание. Таким образом, на камне (1) речь идет об отправке государственного войска. Ответственность за реализацию походов ледунга возлагалась на ярла (изначально), либо лендрмана (позднее), учитывая рассматриваемое время Фрейгейр – это шведский лендман.

Поход Фрейгейра изначально пытаются представить очень неудачным по аналогии с походом Ингвара Путешественника (хотя для этого нет достаточных оснований). Вот почему при чтении рунической надписи камня (5) в самом конце после aliR uikikaR («все викинги») нам предлагается слово «пали». Однако если принять данное предположение за истину и прочитать всю фразу целиком, получится, будто бы вообще все викинги пали в Швеции. На наш взгляд, слово здесь может быть только одно: «вернулись». Видимо, Фроди получил в ходе боев тяжелое ранение, а умер уже после того, как викинги возвратились домой.

Не совсем понятным выглядит появление на одном из камней (1) топонима Тавастланд. Это внутренняя область на юге Финляндии, относительно недалеко от берега. К счастью для нас, известие о походе свеев в Тавастланд первой половины XI в. перекликается с сообщениями русских источников о походе на ямь (к северо-востоку от Ладожского озера):

«В год 6550 (1042). Пошел Владимир Ярославович (князь новгородский) на ямь и победил их. И пали кони у воинов Владимировых; так что и с еще дышащих коней сдирали кожу: такой был мор на коней»[388].

Как мы видим, в ПВЛ поход новгородского князя на ямь объявлен успешным, однако с учетом долгой войны с ними же (ямью) в XII в. подобное утверждение выглядит излишне оптимистичным.

Совместные военные действия русинов и свеев в северной части Восточной Европы не кажутся столь уж невероятным событием. Это возможно хотя бы на том основании, что Ингигерд, жена Ярослава Хромого, являлась родной сестрой шведского короля Анунда Якоба (1022–1050 гг), а старший сын Ингигерд, новгородский князь Владимир Ярославич (Вальдамар Эйлифссон), приходился ему племянником.

Мы только не можем согласиться с тем, что общий поход был направлен в Южную Финляндию. Есть вероятность, что в рунической надписи на камне произошла ошибка. В Швеции проживало довольно много финнов, кто-то из них, уточняя для Бруси место проживания ями, мог назвать Тавастланд, ориентируясь в первую очередь на созвучие названий финской хяме и ями из русских источников. Однако народ ямь русских летописей проживал вовсе не в Финляндии, а к северо-востоку от Ладоги. Это очень хорошо видно по сообщениям XII в., когда во время войны новгородцев с ямью, последние предпринимали нападения на новгородские земли, переправляясь на челнах через Ладожское озеро. При «финском» расположении ями подобное попросту невозможно.

Мнение о том, что поход Владимира (Вальдамара) 1042 г. на народ ямь был направлен не в Центральную Финляндию, а в сторону Северной Двины, ранее уже высказывал X. Киркинен, основываясь на том, что некая «емь» упоминается как подвластный князю народ Уставом Святослава Олеговича 1137 г.[389]

Возможен и другой вариант появления на камне (2) топонима Тавастланд: в том случае, если Эгиль умер не на месте сражения, а от ранения при возвращении войска домой через Тавастланд, когда ледунг вел уже его родной брат. Такое развитие событий тем более вероятно, что укладывается в общую канву перечисленных на камнях смертных случаев от ранений (Эгиль, Фроди). Вспоминая также массовый падеж коней в войске Владимира Ярославича, можно полагать, что ямь уклонилась от прямого сражения с русско-шведским войском, предпочитая тактику мелких засад. Прячущиеся в лесу лучники ями обстреливали наступающего врага стрелами, смазанными каким-то ядом.

Инициаторами военных действий против ями вполне могли быть как Ингигерд, так и ярл Эйлиф Рёгнвальдссон, управляющий полученными княгиней в качестве свадебного подарка ладожскими землями. Для решения задачи расширения личных владений Ингигерд попросила брата, шведского короля Анунда Якоба, оказать военную помощь своему сыну Вальдамару (Владимиру), что, разумеется, и было сделано. Предположительно, местом сбора общего войска могла служить самая северо-западная новгородская крепость Корела.

Глава 61. Норги (Халльдор Сноррассон и Ульв Оспакссон) в Киеве, Новгороде (1042–1044 гг.)

Он встал на утесе; в лицо ему ветер суровый

Бросал, насмехаясь,

колючими брызгами пены.

И вал возносился и рушился, белоголовый,

И море стучало у ног о гранитные стены.

В. Брюсов. «Старый викинг»

Хальдор Сноррассон и Ульв Оспакссон известны нам по скандинавским сагам, включенным в своды «Гнилая кожа», «Красивая кожа», «Круг земной», а также более поздним рукописям «Хульды-Хрокинскинны». Утверждается, что оба они служили вместе с Харальдом Суровым в Маклагарде (Константинополе) и побывали в Гардарики.

«Упоминают двух исландцев, тех, которые были в походе с Харальдом. Один из них – Халльдор, сын Снорри Годи, он принес этот рассказ сюда, в Исландию, а другой – Ульв, сын Оспака, сына Освивра Мудрого. Оба они были людьми необычайной силы и боевого мужества и друзьями Харальда»[390].

«Ульв, сын Оспака, был очень приближен к Харальду конунгу. Oн был умнейший человек, красноречивый, большой xpaбpeц, верный и прямой. Харальд конунг сделал Ульва своим окольничим и выдал зa него Йорунн, дочь Topбepгa, cecтpy Topы, нa которой был женат Харальд конунг. Детьми Ульва и Йорунн были Йoaн Сильный из Расвёлля и Бригида, мать Овечьего Ульва, отца Петра Носильщика, отца Ульва Myxи и eгo братьев и cecтep. Сыном Йoaнa Сильного был Эрленд Медлительный, отец архиепископа Эйстейна и eгo братьев. Харальд конунг пожаловал окольничему Ульву достоинство лендрмана и лен в двенадцать мapoк вместе с половиной фюлька в Трондхейме. Taк говорит Стейн сын Хердис вo флокке oб Ульве»[391].

Но если об Ульве Оспакссоне известно совсем мало, то Халльдору Сноррассону посвящены целых две пряди, рассказывающие, правда, о событиях за пределами Восточной Европы. Первая называется «Прядь о Халльдоре, сыне Снорри, в начале» (Halldórs þáttr Snorrasonar inn fyrri) и была записана в XIII в. Вторая также написана в XIII в и носит название «Прядь о Халльдоре, сыне Снорри, в продолжение» (Halldórs þáttr Snorrasonar inn síðari). Иногда их объединяют вместе в одну общую «Прядь о Халльдоре, сыне Снорри».

Халльдор был довольно знатного происхождения, одиннадцатым сыном Снорри Годи, о котором рассказывается, в частности, в «Саге о Ньяле», в пряди «О Пивном Капюшоне», а среди потомков Халльдора значится знаменитый средневековый автор Снорри Стурлусон. Именно Халльдору обычно приписывается распространение устных рассказов о Харальде Суровом в Исландии. Прямо это утверждается в пряди «О том, как исландец рассказывал саги» из «Гнилой кожи».

«Халльдор, сын Снорри, был высок ростом, красив, очень силен и отважен в бою, как никто. Харальд конунг утверждал, что из всех его людей Халльдора было всего труднее испугать или обрадовать. Узнавал ли он о смертельной опасности или радостной новости, он не становился печальнее или радостнее. Выпадало ли ему счастье или несчастье, он ел, пил и спал не меньше, чем обычно. Халльдор был неразговорчив, немногословен, прям, неприветлив и резок. Он был задирист, с кем бы ни имел дел»[392].

После возвращения из похода на восток Халльдор Сноррасон еще какое-то время служил Харальду Суровому в Нореге, а затем вернулся домой в Исландию, где прожил остаток лет в усадьбе на Стадном Холме. Судя по сагам, держался Хальдор по отношению к конунгу довольно независимо, в разговоре был излишне прямолинеен, иногда даже дерзок. Получив от Харальда оплату за службу смешанными деньгами, при всех пренебрежительно смахнул серебро пополам с медью на пол.

Харальд Суровый терпеливо сносил все выходки своего старого боевого товарища и даже заменил Халльдору медные монеты на серебряные: «Придя к конунгу, он (Бард) сказал: “Плати ему жалованье чистым серебром, ведь он этого достоин”. Конунг отвечает: “Не кажется ли тебе дерзостью требовать для Халльдора других денег, чем те, которые получают у меня сыновья моих лендерманов? И ведь он оскорбил меня прошлый раз, бросив деньги”. Бард отвечает: “Подумай о том, государь, что гораздо важнее: о его благородстве и вашей дружбе, которая долго была крепкой, а также о своем великодушии. Ты знаешь нрав Халльдора и его строптивость. Тебе подобает оказывать ему уважение”. Конунг сказал: “Дайте ему серебра”. Так и было сделано. Бард пришел к Халльдору и принес ему двенадцать унций чистого серебра»[393].

В другой раз Харальд Суровый подарил Халльдору уже целый корабль с товаром и заодно помог набрать для него команду: «К концу весны Харальд конунг заметил, что Халльдор, сын Снорри, очень опечалился. Однажды конунг спросил, что у него на уме. Халльдор отвечает: “Мне хочется в Исландию, государь”. Конунг сказал: “Многим на твоем месте больше хотелось бы домой. Как же ты снарядился в плаванье, сколько товару закупил?” Тот отвечает: “Мало нужно мне времени на закупку товару, ведь у меня нет ничего, кроме одежды, которая на мне”. “Плохо же ты вознагражден за долгую службу и многие опасности, которым подвергался. Я дам тебе корабль с грузом. Пусть твой отец знает, что ты не даром служил мне”»[394].

Не осталась без ответа даже просьба Халльдора о выделении ему отдельного боевого корабля: «Халльдор отвечает: “Но я больше не буду на корабле конунга, и если он хочет, чтобы я следовал за ним, пусть даст мне корабль”. Бард отвечает: “Не подобает, чтобы лендерманы отдавали тебе свои корабли. Ты слишком дерзок”. Халльдор сказал, что тогда он не поедет, и Бард передал конунгу просьбу Халльдора: “И если люди на корабле будут такими же надежными, как кормчий, то жалеть не придется”. Конунг сказал: “Дерзкая это просьба, но я согласен”. Одним кораблем правил Свейн из Люргьи, конунгов лендерман. Конунг велел позвать его: “Вот какое дело. Ты человек очень знатный, как тебе известно. Поэтому я хочу, чтобы ты был на моем корабле, а твоим кораблем будет править другой человек. Ты из Вика, и потому особенно нужен мне как советчик”. Тот говорит: “До сих пор ты больше советовался с другими, да и плохой я советчик. А кому же будет отдан корабль?” “Халльдору, сыну Снорри”, – говорит конунг»[395].

Согласно пряди, якобы перед самым отплытием на родину, в Исландию, Халльдор Сноррасон ночью ворвался в дом конунга и отобрал у его жены браслет в счет долга в полмарки золотом. Но подобное развитие событий уже слишком явная выдумка, не заслуживающая детального рассмотрения.

Если брать в целом, то своевольное поведение Халльдора на службе у Харальда, конечно, сильно преувеличено. Вместе с тем не приходится сомневаться, что Халльдор имел на конунга определенное влияние. Связано это было, видимо, с тем, что свою сагу о Харальде Суровом он начал создавать еще в Нореге, и, узнав об этом, конунг готов был многим поступиться ради того, чтобы она была сложена в нужном для него ключе. В результате, благодаря недвусмысленным намекам и вариативности собственного творчества, Халльдор Сноррасон стал, быть может, одним из самых высокооплачиваемых средневековых авторов. Справедливости ради стоит заметить, что заплатили Халльдору не столько за то, что он сумел рассказать о Харальде Суровом, сколько за то, о чем он был готов промолчать.

Глава 62. Руги/словены (Мария Харальдсдоттир) в Новгороде, Киеве, Суздале (1043–1044 гг.)

Известно ли Вам, о мой друг, что в Бретани,

Нет лучше – хоть камни спроси! —

Нет лучше средь божьих созданий

Графини Эллен де Курси?

М. Горький. «Баллада о графине Эллен де Курси»

Мария Харальдсдоттир – дочь норвежского короля Харальда Сурового и Елизаветы Ярославны (Эллисиф). Родилась в 1043 г., умерла примерно в 1108 г.

В «королевских сагах» она превращается в двух дочерей Харальда и Елизаветы, двойню Ингигерд и Марию. Для нас нет сомнений, что это ошибка. Наличие у конунга Харальда и его жены Елизаветы не двух, а только одной дочери признается в «Пряди о Хеминге», входящей в состав «Книги с Плоского острова» и «Хульде-Хрокинскинне».

Такми образом, Ингигерд и Мария – дочери Харальда Сурового от разных жен: Мария – от первой жены Эллисиф (Елизаветы), Ингигерд – от второй жены – Торы Торбергсдоттир.

В норвежской традиции принято относить рождение Марии к 1046 г., с чем мы не можем согласиться. Согласно «Саги о Харальде Сигурдарссоне» по «Кругу земному», Харальд прибыл из Византии в Гардарики, зимой того же года отпраздновал свадьбу с Эллисиф (Елизаветой Ярославной), а весной отплыл домой. Однако реальная цепь событий оказывается чуть более растянутой во времени. Харальд Суровый бежал из Византии во время правления императрицы Зои, то есть с 20 апреля по 11 июня 1042 г. Свадьба Харальда и Эллисиф (Елизаветы Ярославны) состоялась, скорее всего, в том же году или зимой 1042/43 г. Какое-то время Харальд жил со своей супругой в Хольмгарде (Новгороде), а в 1044 г. уехал в Норвегию. «1044. Харальд [Сигурдарссон] прибыл [по пути в Норвегию] в Швецию»[396]. Годовую задержку отъезда по сравнению с сагами можно объяснить тем, что Эллисиф (Елизавета) забеременела, и на родину Харальд отправился только после рождения дочери (середина или осень 1043 г.). Ни один источник не говорит о том, что Харальд взял жену и дочь вместе с собой в Норвегию.

О дальнейшей жизни Марии мало что известно. Согласно «Гнилой коже», «Красивой коже», «Кругу земному» и «Хульде-Хрокинскинне», Мария вместе с матерью сопровождали Харальда в его походе в Англию в 1066 году (во время которого Харальд погиб), оставшись ждать его завершения на Оркнейских островах (во время этого ожидания Мария якобы также умерла). «Олаф сын Харальда конунга отправился со своим войском из Англии. Он отплыл из Хравнсейра и осенью прибыл на Оркнейские острова. Там он узнал, что Мария, дочь конунга Харальда, сына Сигурда, внезапно умерла в тот самый день и в тот самый час, когда пал ее отец, Харальд конунг. Олаф провел там зиму»[397].

Однако это сообщение можно трактовать только лишь как попытку найти объяснение отсутствия сведений о дальнейшей судьбе Марии в источниках. Как мы уже отметили, расставание конунга с Эллисиф (Елизаветой) произошло вовсе не на Оркнейских островах, а в Хольмгарде (Новгороде), и не в 1066 г., а в 1044 г., когда брак Харальда Сурового и Елизаветы Ярославны расстроился (см. главу, посвященную Елизавете). Отметим еще, что и Елизавета (Эллисиф) после этого случая в скандинавских источниках также не упоминается. Судя по всему, на Оркнейские острова с Харальдом поехала его вторая жена Тора, а не Елизавета. Сведенья об этом сохранились в «Гнилой коже».

Мария, видимо, в Норвегии никогда даже не была. Вместо этого она должна была последовать за своей матерью Елизаветой и ее новым мужем Свейном Гардским/Симоном Варягом в Ростов (или Суздаль).

Согласно «Саге о Харальде Сигурдарссоне» из «Круга земного», Харальд собирался выдать свою дочь Марию за соратника Эйстейна Орре, брата его второй жены Торы, с которым он отправился в Англию в роковой для себя 1066 г. Путаницы здесь с другой дочерью конунга, Ингигерд, быть не может. Последняя приходилась бы тогда своему предполагаемому мужу родственницей. Однако эта свадьба так и не состоялась или сама идея о ней была просто придумана Снорри Стурлусоном, поскольку не находит последующего отражения в скандинавских источниках.

Никаких иных сведений о Марии Харальдсдоттир более не обнаруживается.

Глава 63. Гёты (Рангвальд Эйлифссон) в Новгороде (1042–1051 гг.)

Я помню: веря злой весне,

Ловил я зыбкий призрак славы;

Казалось так желанно мне —

Грань преступать, ломать уставы.

В. Брюсов. «Баллада воспоминаний»

Рангвальд Эйлифссон – ладожский ярл в 1042–1051 гг. Отцом его был Эйлиф Рёгнвальдссон, мать неизвестна. Ориентировочные годы его жизни – 1025–1051 гг.

Информации о Рангвальде Эйлифссоне в источниках крайне мало. На первый взгляд кажется, что даже само существование Рангвальда не описано нигде отдельно: ни в летописях, ни в скандинавских сагах. Дело в том, что его все время путают с дедом, также ладожским ярлом, Рёгнвальдом Ульфссоном (а иногда даже с отцом Эйлифом Рёгнвальдссоном). Проблема идентификации возникла в связи с тем, что дед и внук имели практически одинаковые по звучанию имена, место проживания и занимаемую должность. Тем не менее возможности, для того чтобы различать между собой двух указанных людей, имеются. Рёгнвальд Ульфссон не мог жить слишком долго, примерные рамки его жизни – 965–1030 гг.

Заметим, что для норманнского мира ситуация, при которой дед и внук в течение нескольких поколений подряд могли иметь одинаковые имена, довольно обыденна (особенно для гётов). В книге мы используем имя Рангвальд для внука и Рёгнвальд для деда, чтобы отличать одного ярла от другого. При этом мы применяем принцип варьирования имени в роду (на 1–2 буквы), принятого в германских языках, хотя для Скандинавии это и не столь характерно.

Рёгнвальд Старый (Ульфссон) умер примерно в 1030 г., его сын Эйлиф Рёгнвальдссон – предположительно в 1042 г. Поэтому самостоятельно управлять Альдейгьюборгом (Ладогой) в качестве ярла Рузаланда Рангвальд Эйлифссон начал довольно рано, в возрасте 17–18 лет.

Может показаться, что Рангвальд являлся ладожским правителем по праву наследования, но на самом деле он находился здесь на службе, только лишь в качестве управляющего Ингигерд (Ирины). Город с округой (Рузаландом) был передан княгине в 1019 г. ее мужем, Ярославом Хромым, либо в качестве свадебного подарка, либо определен как личное владение уже после замужества. Для нас данный вопрос непринципиален, а мнения историков на сей счет расходятся[398].

В 1050 г. Ингигерд умерла, и согласно сообщениям скандинавских источников, Рёгнвальд Ульфссон (на самом деле Рангвальд Эйлифссон) отказался передавать Ладогу новгородцам, которым пришлось возвращать город силой. Скорее сего, в результате этих событий Рангвальд Эйлифссон был убит, по крайней мере больше о нем ничего не известно. Такой исход наиболее вероятен, учитывая тот факт, что в руках новгородцев оказалась как минимум часть имущества ярла, а именно его личный архив.

Последнее обстоятельство стоит отметить особо, поскольку оно привело к довольно значительным последствиям в историографии первых русских князей. Именно благодаря отправке архива ладожских ярлов в Новгород в Новгородском летописном своде (ок. 1052 г.) за авторством Луки Жидяты впервые появилось знаменитое впоследствии «Сказание о призвании варягов», которое было заимствованно отсюда Начальным сводом (ок. 1093 г.), а затем и ПВЛ (ок. 1110–1112 гг.).

Вместе со «Сказанием о призвании варягов» в руках летописцев оказались тексты еще двух важных документов: Договор новгородского князя Игоря (Инкера) с Византией 944–945 гг. и Договор киевского князя Аскольда (Хаскульда) с Византией (ок. 910 г.). Второй из них был затем использован кем-то из летописцев в качестве шаблона для создания мнимого Договора с Византией Вещего Олега (Асмунда) в 907 г.

Глава 64. Руги/словены (Эрик Христианин) в Новгороде (ок. 1045–1050 гг.)

Был как прибой / Булатный бой,

И с круч мечей / Журчал ручей.

Гремел кругом / Кровавый гром,

Но твой шелом / Шел напролом.

Эгиль Скалагриммсон. «Выкуп головы»

Эрик Стенкильссон (Эрик VII или Эрик Христианин) – старший сын шведского короля Стенкиля и Марии (Астрид), дочери Эмунда Злого. Краткие сведения об Эрике имеются только в одном источнике – «Деяниях архиепископов Гамбургской церкви» Адама Бременского.

Точная дата рождения Эрика неизвестна, однако поскольку рождение второго сына Стенкиля, Хальстена, датируется примерно 1050 г., можно полагать, что Эрик родился в Альдейгьюборге (Ладоге) где-то ок. 1045 г. Примерно в 1060 г. он считался совершеннолетним. Таким образом, когда в 1050 г. Стенкиль Рангвальдссон покинул Ладогу и вместе с семьей перебрался в Швецию, Эрику было около пяти лет.

В Швеции Стенкиль сначала был ярлом в Вестергётланде, а ок. 1060 г., из-за отсутствия законного наследника у Эмунда Злого, был избран новым шведским королем.

По смерти короля Стенкиля ок. 1066 г. его сын Эрик пытался вступить в свои законные права, но погиб в сражении с другим претендентом на престол, известным как Эрик Язычник. Впрочем, в шведской историографии данного периода Эрик Стенкильссон все-таки считается королем, Эриком VII (Эриком Христианином), хотя и правившим недолго.

«В это же время [ок. 1066 г.] в Швеции умер христианнейший король Стенкиль. После его смерти в борьбу за власть вступили два Эрика, да так, что в войне погибла вся шведская знать [ошибочное утверждение: два сына Стенкиля I остались живы]. Тогда же пали и оба короля [Эрик Христианин и Эрик Язычник]. Таким образом, когда угас весь королевский род, положение королевства изменилось, и христианство было сильно подорвано»[399].

Глава 65. Свеи. (Эринмунд Торстейнссон) в Полоцке (ок. 1045–1060 гг.)

Согбенный викинг встал над скатами,

над темным бором,

горел сияющими латами

и спорил с Тором.

А. Белый. «Поединок»

На скале из Веды (Упланд, Швеция) имеется высеченный рунами текст, расположенный на туловище свернутого в виде восьмерки змея. Памятник датируется XI в.

þurtsain. kiarþif. tiR irenmunt. sun sin aukaubti þinsa bu. auk. aflaþi. austr. i karþum

«Торстейн сделал (памятник) по Эринмунду, своему сыну, и приобрел этот хутор и нажил (богатство) на востоке в Гардах»[400].

По построению фразы сложно сказать, к кому относятся слова о нажитом в Гардах (Гардарики) богатстве и приобретении хутора. По одной версии, эти действия относятся к Эринмунду (Э. Брате). По другой версии, субъектом всех трех действий является его отец Торстейн (С. Янссон). Имеется также мнение, что на основе грамматических и синтаксических данных нет возможности определить, к кому относятся второе и третье действия в надписи (Ф. Браун).

Согласитесь, довольно странно было бы увидеть хвастовство отца собственными успехами на том же самом поминальном камне, который он установил в честь умершего сына. Поэтому мы отнесем нажитое в Гардах богатство и покупку хутора все-таки к Эринмунду, сыну Торстейна.

В XI в. свеи служили на востоке, как правило, у полоцких князей. Возможно, Эринмунд Торстейнссон принимал участие в военных походах в очень удачный для полоцкого князя Всеслава Вещего период – примерно с 1045 по 1060 г., когда ему удалось завоевать большую часть Восточной Прибалтики, за исключением прусов и ятвягов к юго-западу от Немана, а также эстов на севере.

Глава 66. Свеи (Упырь Лихой = Эпир Дерзкий) в Новгороде. (ок. 1045–1052 гг.)

Рун не должен резать / Тот, кто в них

не смыслит.

В непонятных знаках / Всякий может сбиться.

«Сага об Эгиле»

Относительно недавно шведский исследователь А. Шёберг обратил внимание на тот факт, что новгородский священик середины XI в. при дворе князя Владимира Ярославича (Вальдамара) имел довольно странное для христианского духовного лица имя Упырь Лихой, что по-русски буквально означает «злобный вампир»[401].

Переписывая для князя библейскую Книгу пророков («Рукопись толковых пророков»), в самом конце священник сделал небольшое пояснение, упомянув также и свое имя.

«Слава тебе Господи царю небесныи, яко сподоби мя написати книги си. Ис коуриловице князю Влодимиру Новгороде княжащю сынови Ярославлю болшему. Почахъ же е писати в лето 6555 (1047 г.) месяца мая 14. А кончах того же лета месяца декабря в 19. Азъ попъ Оупирь Лихыи. Тем ж молю всех прочитати пророчество се, велика бо чюдеса написаша нам сии пророци в сих книгах. Здоров же княже буди, въ векъ живи, но обаче писавшаго не забываи»[402].

А. Шёберг посчитал такую ситуацию невероятной. Ни один христианский священник на Руси не мог иметь столь явно выраженного языческого имени, а следовательно, оно должно было иметь не русское происхождение. Чтобы установить, было ли имя Эпир (сканд. «крикливый, громкий») распространенным в Швеции в XI в., ученый обратился к руническим надписям и установил, что в Швеции в это время был только один человек с похожим именем – рунорезец Upir (Öpir), автор более 30 рунических надписей на камнях, живший в Упланде примерно в 1050–1100 гг. Таким образом, новгородский священник и шведский рунорезец были фактически современниками.

Принимая во внимание редкость и сходство имен, Шёберг предположил, что речь идет об одном и том же человеке. После смерти князя Владимира Ярославича в 1052 г., Эпир мог покинуть Новгород и перебраться в Швецию, став там резчиком по камню. Нелишне напомнить, что примерно в это же время (ок. 1051–1052 гг.) в Швецию из Новгорода или Ладоги переселился Стенкиль, зять короля Эмунда Злого, позднее также шведский король. Эпир мог отправиться в Швецию как непосредственно вместе со Стенкилем, так и чуть позже, беря в расчет близкое знакомство и надеясь на доходное место при дворе.

Пристальное изучение рунических надписей Эпира позволило обнаружить некоторые другие подтверждения выдвинутого предположения. Дело в том, что один из своих камней Эпир подписал как Opir Ofeigr, т. е. Эпир Дерзкий (Отважный). Сегодня русское слово «лихой» имеет практически то же значение, что шведское «ofeg». В XI в. «ofeigr» имело несколько иное значение: «тот, кто остался в избытке». Были подняты переводы с греческого языка на древнерусский, и выяснилось, что слово «лихой» здесь также довольно часто использовалось в значении «чрезмерный, излишний».

В своем творчестве Эпир развивал стиль Урнес, заложенный еще до него другим резчиком по камню, Осмундом Кариссоном (первая половина XI в.). Всего камней, которые надписал Эпир, набирается почти 40, еще порядка 30 ему приписывается, поскольку их узоры и манера письма типичны именно для его техники.

Примечательно, что все камни Эпира имеют кресты православного типа, а не латинского, что может служить косвенным подтверждением его долгого пребывания в Восточной Европе. Сюда же может быть отнесена форма надгробной надписи «Здесь лежит…» на двух его камнях, которую рунорезец мог увидеть на Руси.

Узоры на шведских поминальных стелах считаются в значительной степени заимствованными из Ирландии. Предполагается, что это следствие активной деятельности ирландских миссионеров, привнесших многое в местные орнаменты. Однако, по мнению А. Шёберга, элементы того стиля, который приписывается ирландцам, можно обнаружить и в Новгороде. «Петли Эпира» практически эквивалентны узорам, которые имеются в русских библейских книгах XII и XIII вв., а звери, похожие на змей со шведских камней, составляют здесь заглавные буквы.

Глава 67. Норги (Олаф = Олаф Ростовский) в Суздале (1050 г.)

Мудрый! Не стоит печалиться! —

должно мстить за друзей

«Беовульф»

Раскопки М. В. Седовой в Суздале во второй половине 80-х годов прошлого века обнаружили богатую боярскую усадьбу XI в. с превосходной ремесленной мастерской, где работал мастер, владевший и рунической письменностью. На одной из отливок был изображен Один с воронами, а нанесенные на ней руны сообщали о заказчике амулета: «Этот Олава»[403].

Таким образом, хотя имя мастера и не сохранилось, осталось, однако же, имя владельца оберега, некоего Олава, проживавшего либо в том же Суздале, либо в соседнем Ростове, заказавшего себе уже в христианское время языческую по своей сути вещь.

По мнению М. В. Седовой, «найденные [вместе с ремесленными изделиями] предметы вооружения и снаряжения всадника, а также отдельные предметы скандинавского облика заставляют предположить принадлежность хозяина к верхушке варяжской княжеской дружины»[404].

Позднее исследователи определили владельца усадьбы как человека из ближайшего окружения Шимона (Симона Варяга), тысяцкого Ярослава Хромого и его сына Изяслава Ярославича, основателя династии ростово-суздальских тысяцких[405].

Глава 68. Руги/словены (Всеслав Вещий) в Полоцке, Киеве. (1050–1101 гг.)

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься:

Черный ворон, я не твой!

Русская народная песня

Всеслав Брячиславич – сын полоцкого князя Брячислава Изяславича и Ингибьёрг, сестры ярла Рузаланда Дагтрюгга (Дагстюгга). Князь полоцкий с 1050 по 1067 г., в 1069 г., и с 1070 по 1101 г., князь киевский с 1068 по 1069 г. Родился ок. 1029 г., умер в 1101 г.

Источниками свеждений о Всеславе Вещем являются Ипатьевская летопись, Лаврентьевская летопись, Новгородская первая летопись, Радзивилловская летопись, Летопись № 145 из Толстовского собрания, Софийская первая летопись, Рогожский летописец, Никоновская летопись, «Слово о полку Игореве» и др.

По легенде рождение Всеслава было связано с колдовством: «В год 6552 (1044)… мать же родила его от волхвования. Когда мать родила его, на голове его оказалось язвено, и сказали волхвы матери его: “Это язвено навяжи на него, пусть носит до самой смерти”, и носил его на себе Всеслав и до дня последнего своего, оттого и немилостив он был на кровопролитие»[406].

Согласно ПВЛ Всеслав стал полоцким князем сразу после смерти своего отца в 1044 г. Однако скорее всего по смерти Брячислава власть над Полоцким княжеством взял сначала его дядя, Эмунд Злой (Всеслав Изяславич). И только примерно в 1050 г., когда Эмунд Злой был призван на шведский престол, освободившееся место занял Всеслав, сын Брячислава.

Суздаль в X–XII вв. Современный макет по материалам раскопок

В XI в. в Восточной Европе свеи служили, как правило, у полоцких князей. Предположительно, именно на службе у Всеслава в 1050–1065 гг. находился со своей дружиной Домар из Хагстюгана (см. соответствующую главу книги).

Летописи ничего не сообщают про первые годы правления Всеслава, поэтому сделанные здесь выводы скорее предварительные. Однако география походов как самого Всеслава Брячиславича, так и его сыновей, говорят нам о том, что в промежутке между 1050 и 1060 гг. Всеслав покорил последние независимые прибалтийские народы, кроме ятвягов и прусов за Неманом и эстов на севере.

В 1050–1060 гг. Всеславом были побеждены курши, жмудь, аукшайты и литва. Примерно в 1060–1065 гг. очередь дошла до эстов близ Финского залива и дреговичей к северу от Турова, но здесь Всеславу пришлось столкнуться с сильным противодействием соответственно князей Новгорода и Киева. В это же время для контроля поступления дани от северных дреговичей на р. Немиге Всеславом был основан город Менск (Минск).

Под 1060 г. ПВЛ сообщает о совместном походе Изяслава, Святослава, Всеволода и Всеслава на торков, занимавших небольшую область Поднепровья, к югу от Киева. Прослышав о том, торки якобы так испугались, что обратились в бегство, да так и не вернулись. Предложенная летописцем версия кажется совершенно неправдоподобной. Никаких собственных интересов Всеслав здесь преследовать не мог. Торки, полукочевой народ, являлись киевскими данниками и прикрывали город от набегов с юга, поэтому, хотя они и пытались отстаивать определенную автономию, уничтожать или прогонять их даже собственно киевскому князю не было никакого смысла. Но даже если бы Изяславу и пришло такое в голову, он вполне мог справиться с торками самостоятельно.

В 1061 г. половцы впервые пошли войной на русские земли. Можно предполагать, что бегство торков в 1060 г. как-то увязано именно с этим фактом, началом более агрессивной политики половецких ханов в степях. Русские же князья к переселению торков не имели никакого отношения, а соответствующее сообщение было, скорее всего, выдумано одним из авторов ПВЛ.

Последующие годы правления Всеслава известны из киевских летописей и довольно богаты на события. Для удобства рассмотрения изложим их в хронологическом порядке, проведя необходимую разбивку либо группировку по годам.

1065–1071 гг. Первый этап противостояния Всеслава Брячиславича с русскими князьями. Опираясь, видимо, на не дошедшее до нас полоцкое летописание, по которому он являлся единственным русским князем, имеющим в числе предков Рюрика, Всеслав пытался отстоять свои права на новгородские земли.

1065 г. Всеслав осаждал Псков, используя множество пороков (стенобитных орудий), но взять город не смог.

1066 г. (ПВЛ под 1067 г.). На берегу реки Черехи Всеслав разбил войско новгородского князя Мстислава, сына Изяслава и занял Новгород. Город был частично сожжен, многие новгородцы взяты в плен, а с новгородского Софийского собора сняты колокола. Эти колокола, иконы и прочая церковная утварь были использованы затем Всеславом для обустройства полоцкого православного собора Св. Софии.

1067 г. Согласно ПВЛ агрессию Всеслава попытались урезонить Изяслав, Святослав и Всеволод, выступив против него якобы с объединенным войском. Первым делом они направились на Менск и разрушили его. В битве на Немиге Всеслав потерпел жестокое поражение и бежал, сумев прорваться в Полоцк.

«В год 6575 (1067)… И встретились противники на Немиге месяца марта в 3-й день; и было много снегу, и пошли друг на друга. И была сеча жестокая, и многие пали в ней и одолели Изяслав, Святослав и Всеволод, Всеслав же бежал»[407].

Хотя ПВЛ говорит здесь о союзе трех князей против Всеслава, скорее всего, в данном случае против Всеслава выступили только братья Святослав и Всеволод. Известно, что после сражения на Немиге контроль над Новгородом перешел в руки левобережных князей.

1067 г. Спустя четыре месяца после битвы Всеслав был приглашен Изяславом на переговоры, возможно, с целью создания союза против Святослава и Всеволода. Изяслав целовал крест и клялся в том, что не сделает ему худого. Всеслав поверил, но за свою доверчивость дорого поплатился: его схватили и вместе с двумя сыновьями посадили в поруб.

«В год 6575 (1067)… Изяслав, Святослав и Всеволод [скорее, только Изяслав], поцеловав крест честной, сказали Всеславу: “Приди к нам, не сотворим тебе зла”. Он же, надеясь на их крестоцелование, приехал к ним в ладье через Днепр. Изяслав первым вошел в шатер. И тут схватили Всеслава, на Рши у Смоленска, преступив крестоцелование. Изяслав же, приведя Всеслава в Киев, посадил его в темницу с двумя сыновьями»[408].

В 1068 г. Изяслав (в ПВЛ якобы сразу трое: Изяслав, Святослав и Всеволод) потерпел поражение от половцев в сражении на берегах реки Альты. Киевляне потребовали у князя Изяслава оружия, но, получив отказ, подняли мятеж, выпустили Всеслава из поруба и провозгласили новым киевским князем. Изяслав бежал в Польшу.

«В год 6576 (1068)… и собрали вече на торгу, и послали к князю сказать: “Вот, половцы рассеялись по всей земле, дай, княже, оружие и коней, и мы еще сразимся с ними”. Изяслав же того не послушал. И стали люди роптать на воеводу Коснячка; пошли с веча на гору и пришли во двор Коснячков и, не найдя его, стали у двора Брячиславава и сказали: “Пойдем освободим дружину свою из темницы”. И разделились надвое: половина их пошла к темнице, а половина их пошла по Мосту, эти и пришли на княжеский двор»[409].

Скорее всего, ПВЛ снова искусственно объединяет троих князей в сражении на Альте (где был один только Изяслав). Правобережные и левобережные князья воевали с половцами отдельно. В частности, имеется известие того же года о крупной победе Святополка с черниговскими полками над половцами у Сновска.

1069 г. Изяслав возвратился с Болеславом II и польскими войсками. Всеслав вышел ему навстречу с киевлянами, но ночью оставил войско и тайно бежал в Полоцк.

«В год 6577 (1069)… Наутро же люди, увидев, что князь бежал, возвратились в Киев и устроили вече, и обратились [с посланием] к Святославу и Всеволоду, говоря: “Мы уже дурное сделали, князя своего прогнали, а он ведет на нас польскую землю, идите же в город отца своего [здесь: Мстислава, владевшего Киевом в 1024–1036 гг.]; если же не хотите, то поневоле придется нам поджечь город свой и уйти в греческую землю”. И сказал им Святослав [в послании] “Мы пошлем к брату своему [троюродному брату]: если пойдет с поляками губить вас, то мы пойдем на него войною, ибо не дадим погубить город отца своего; если же хочет идти с миром, то пусть придет с небольшой дружиной”. И утешили киевлян»[410].

1069 г. Едва утвердившись у власти в Киеве, Изяслав выгнал Всеслава из Полоцка, посадив там своего сына Святополка, Всеслав же бежал к вожанам. В том же году Всеслав во главе набранного среди води (ижоры) войска появился под стенами Новгорода, но потерпел поражение от Глеба Святославича и даже попал в плен, правда, его вскоре отпустили. Не исключено, что между новгородцами и Всеславом был заключен договор о ненападении последнего на новгородские земли.

В летописях сохранилось сообщение о том, что после этого Всеслав отправился за море к варягам: «Всеслав бежа в варяги»[411].

1071 г. В этом году Всеслав, видимо, вернулся с варягами. Помощь ему могли оказать племянники Хальстен и Инге Стенкильссоны. Согласно Лаврентьевской летописи Ярополк Изяславич нанес Всеславу поражение около Голотическа, однако был вынужден отступить из-за весенней распутицы. «В се же лето победи Ярополк Всеслава у Голотичска»[412]. Однако если следовать Радзивилловской летописи, победу у Голотическа одержал Всеслав: «В се же лето победи Всеслав Ярополкь у Голотичска»[413]. Последняя версия выглядит более справедливой, поскольку именно Всеслав опять занял Полоцк, выгнав оттуда Святополка Изяславича.

1072–1076 гг. На четыре года Всеслав и Полоцкое княжество исчезают из летописей. Никаких конфликтов Всеслава с другими князьями в это время не было. Возможно, это связано с тем, что основной противник Всеслава – Изяслав – в 1073 г. был изгнан Мстиславичами (Святославом и Всеволодом) из Киева и странствовал по Европе. В 1076 г. умер Святослав. Изяслав вернулся с поляками, и Всеволод уступил ему Киев. При этом, однако, Изяслав был вынужден отказаться от Смоленска.

1077–1085 гг. Начался второй этап противостояния Всеслава Брячиславича с русскими князьями. В этот раз Всеслав пытался отстоять свои права на Смоленск.

1077 г. Согласно традиционной точке зрения Всеслав совершил в этом году поход на Новгород против Глеба Святославича. Однако если следовать «Поучению Владимира Мономаха», поход Всеслава был направлен против Смоленска, а не против Новгорода, где князем на тот момент был Владимир Мономах: «И Святославъ умре, и аз [я, Владимир Мономах] пакы [опять] к Смоленску, а и-Смоленска [из Смоленска] тою же зиме [1076/77 г.] та к Новугороду [князем], на весну [весною, 1077 г.], Глебови [Глебу] в помощь [в Смоленск]»[414].

В том же году состоялся ответный поход Всеволода с сыном Владимиром Мономахом на Полоцк, но Всеслав отсиделся в крепости.

1078 г. Предположительно, в этом году Инге со своими варягами покинул Полоцк и вернулся в Швецию, а Изяслав оказал ему военную поддержку в возвращении королевского титула.

Воспользовавшись отсутствием князя, поход на Полоцк совершили Святополк, Владимир Мономах и нанятые ими половцы (версия ПВЛ), которые пожгли и повоевали Полоцкую землю. С этим трудно согласиться, Святополк здесь совершенно ни при чем. Нападение совершил один Владимир Мономах, однако киевские летописцы опять постарались приписать князю из «своей династии» несуществующие подвиги.

1083 г. Всеволод подступил к Смоленску, но город не взял. До прихода Мономаха с войском Всеволод успел сжечь посад и уйти.

1085 г. Владимир Мономах разорил обширные территории Полоцкого княжества, а также полностью уничтожил Минск. «И на ту осень идохом с черниговцы, и с половцы, с четеевичи к Меньску; изъехахом городъ не оставихом у него ни челядина, ни скотины»[415]. После этого похода информация о Полоцком княжестве и его князе опять на долгие годы исчезает из киевских летописей.

Умер Всеслав Брячиславич в 1101 г. На ком был женат Всеслав, неизвестно. Учитывая военную помощь, которую оказала Всеславу в 1069 г. водь (финно-угорский народ в Левобережном Поволховье, они же ижора), его жена могла быть дочерью местного князя. В браке у Всеслава было шестеро или семеро сыновей: Роман, Глеб, (Борис), Давид, Рогволод, Ростислав и Святослав. В версии о шестерых сыновьях предполагается, что Борис – крестильное имя Рогволода. Полоцкая земля, разделенная между сыновьями Всеслава на уделы, уже не представляла большой опасности для соседей.

В «Слове о полку Игореве» имеется вставка из более древнего произведения поэта Бояна, который говорит о Всеславе буквально следующее:

«На седьмомъ веце Трояни връже Всеславъ жребий о девицю себе любу. Тъй клюками подпръся о кони, и скочи къ граду Кыеву, и дотчеся стружиемъ злата стола Киевскаго. Скочи отъ нихъ лютымъ зверемъ въ плъночи изъ Белаграда, обесися сине мьгле, утръже вазни с три кусы: отвори врата Новуграду, разшибе славу Ярославу, скочи влъкомъ до Немиги съ Дудутокъ. На Немизе снопы стелютъ головами, молотятъ чепи харалужными, на тоце животъ кладутъ, веютъ душу отъ тела. Немизе кровави брезе не бологомъ бяхуть посеяни, посеяни костьми рускихъ сыновъ. Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше; изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше. Тому въ Полотске позвониша заутренюю рано у святыя Софеи въ колоколы, а онъ въ Киеве звонъ слыша. Аще и веща душа въ дръзе теле, нъ часто беды страдаше. Тому вещей Боянъ и пръвое припевку, смысленый, рече: “Ни хытру, ни горазду, ни птицю горазду суда Божиа не минути!”»[416]

Глава 69. Гёты/словены (Гюрята Рогович = Улеб) в Новгороде (1050–1115 гг.)

Я, путешественник случайный,

На подвиг трудный обречен.

Мстит лабиринт! Святые тайны

Не выдает пришельцам он.

В. Брюсов. «Нить Ариадны»

Гюрята Рогович – новгородский посадник рубежа XI–XII вв. Отцом его был, предположительно, Рангвальд Эйлифссон, мать неизвестна. Годы жизни – ориентировочно 1050–1115 гг. Данное ему отцом при рождении имя звучало, скорее всего, как Ульф или Эйлиф (в русском языке Улеб), именно такое чередование имен из поколения в поколение было принято в семье ладожских ярлов. Другое используемое здесь имя Гюрята – это, видимо, уменьшительная форма от полученного при крещении христианского имени Георгий.

Источниками сведений о Гюряте являются Ипатьевская летопись, Лаврентьевская летопись, Новгородская первая летопись младшего извода, Новгородская четвертая летопись, Ермолинская летопись, Новгородская берестяная грамота № 907.

Согласно гипотезе А. А. Молчанова, Гюрята Рогович является правнуком Рёгнвальда Ульфссона (т. е. сыном Рангвальда Эйлифссона). Основой для данного предположения служит необычное отчество Гюряты, которое происходит, видимо, от имени Рогволод, русифицированной версии скандинавского имени Рёгнвальд/Рангвальд, а также то высокое положение, которое занимал Гюрята в Новгороде. Впрочем, у данной версии есть как сторонники, так и противники. В целом с ней согласился А. А. Гиппиус[417], а вот А. Ю. Карпов считает данную версию недостаточно аргументированной[418]. В настоящей книге принимается версия А. А. Молчанова, как наиболее вероятная.

В 1050 г. по смерти Ингигерд (Ирины), ярл Рангвальд Эйлифссон (Рогволод) отказался возвращать Ладогу Новгороду, за что и был убит новгородцами. Сын Рогволода, Гюрята, был на тот момент еще совсем мал (предположительно менее года), и именно поэтому репрессии его не затронули. Скорее всего Гюряту взял на воспитание какой-то богатый новгородец.

В списках новгородских посадников (недатированная часть) имя Гюряты занимает 10-е место (Новгородская первая летопись младшего извода) либо 11-е место (Новгородская четвертая летопись, Ермолинская летопись) и помещено между именами Улеба и Микулы (либо сына Гюряты, Мирослава, что, видимо, ошибка). Поскольку далее в перечне идет имя Добрыни, занимавшего должность до своей смерти в 1117 г., посадничество Гюряты пришлось на чуть более ранний период.

Стоящее в списке перед Гюрятой имя Улеб, скорее всего, принадлежит тоже ему, только здесь он представлен нам под своим первым именем, полученным при рождении (Ульф или Эйлиф). Дублирование могло возникнуть из-за того, что имена первых посадников восстанавливались разными людьми по памяти.

В ПВЛ имеется рассказ Гюряты Роговича о северных землях, внесенный летописцем в основной текст под 1096 г., хотя тут же помещена оговорка о том, что разговор с Гюрятой произошел четыре года назад («преже сихъ 4 летъ»). Данное пояснение трактуется по-разному. Например, А. А. Шахматов считал, что встреча с Гюрятой могла состояться в 1114 г., когда летописец лично посещал Ладогу (см. новелла о посещении Ладоги); соответственно внесение записи в текст ПВЛ он относил к 1118 г. По другому предположению, выдвинутому А. Л. Никитиным, следует просто вычесть 4 из 1096, в результате чего мы и узнаем год встречи летописца с Гюрятой – 1092-й.

Согласно рассказу Гюрята Рогович послал своего отрока в Печору за данью для Новгорода. Отрок дошел до Югорской земли, где местные жители сообщили ему о заточенных где-то далее в горах необычных людях. Это известие летописец сопоставил с сообщением Мефодия Патарского о племенах, отгороженных Александром Македонским от всех высокими горами и железными/медными воротами.

«В год 6604 (1096)… Югра же – это люди с языком непонятным. И соседствуют они с самоядью в северных странах. Югра же сказал отроку моему: “Дивное мы нашли и новое чудо. О котором не слыхали раньше, а началось это еще три года назад: есть горы, доходящие до залива морского, высота у них как до неба. И в горах тех слышны клики великие и говор, и секут гору, стремясь высечься из нее; и в горе той просечено оконце малое, и оттуда говорят. Не понять языка их, но показывают железо и машут руками, прося железа; и если кто даст им железо – или нож, или секиру, они взамен дают меха. Пусть же до тех гор непроходим из-за пропастей, снега и леса, потому и не всегда доходим до них; идет он и дальше на север”»[419].

Имя Гюряты упоминается также в НБГ № 907, которая датируется началом XII в. Документ имеет характер отчета о проделанной работе. Некий Тук (следователь) излагает Гюряте обстоятельства случившейся «татьбы» – похищения какого-то княжеского имущества (здесь: недостачи). Виновный пытался списать пропажу на другую «татьбу» (здесь: кражу), однако Тук сумел во всем разобраться и не признал отговорки справедливой. Грамота свидетельствует об очень высоком положении Гюряты в администрации города. Судя по всему, Тук обращался к нему именно как к новгородскому посаднику[420].

Гюрята Рогович считается родоначальником целой династии новгородских посадников. Его сын Мирослав Гюрятинич неоднократно упоминается в этой должности в летописях. Посадниками были также внук Гюряты, Якун Мирославич, и правнук Дмитр Якунович.

Глава 70. Гёты/словены (Ростислав Владимирович) в Новгороде, Тмутаракани (1052–1067 гг.)

Природы блеск не возбудил

В груди изгнанника бесплодной

Ни новых чувств, ни новых сил;

И все, что пред собой он видел,

Он презирал иль ненавидел.

М. Лермонтов. «Демон»

Ростислав Владимирович – сын новгородского князя Владимира Ярославича (Вальдамара Эйлифссона), мать неизвестна. Был женат на Ланке, предположительно дочери венгерского короля Белы I. В браке имел троих сыновей: Рюрика, Володаря и Василько. Источниками отмечается высокий рост и красивое лицо Ростислава. Родился около 1038 г., умер в 1067 г.

При сверке сообщений о Ростиславе из разных летописей обнаруживаются существенные противоречия. Так, согласно Новгородской первой летописи младшего извода, по смерти Владимира Ярославича (1052 г.) и до 1067 г., в Новгороде правил Мстислав, сын Изяслава. «По представлении Володимери в Новегороди Изяслав посади сына своего Мстислава»[421]. Однако согласно Никоновской летописи и Рогожскому летописцу (Тверской сборник), по смерти Владимира Ярославича в Новгороде, здесь княжил его сын Ростислав. «Того же лета [6569 (1061) г.] поставлен быстъ Новугороду архиепископом Стефан, а в Новегороде лето того еще князь Ростислав Владимерович»[422].

Подобные расхождения были вызваны, видимо, тем обстоятельством, что Изяслав и его сыновья пытались переписать под себя список новгородских правителей. Уничтожение известий о новгородском княжении Ростислава снижало его статус и позволяло уменьшить наделы его потомкам.

Впрочем, изгнание Ростислав из Новгорода его дядей, киевским князем Изяславом Ярославичем все-таки состоялось, но только в 1064 г., после чего новгородским князем действительно стал Мстислав Изяславич, а Ростислав Владимирович был вынужден бежать в Тмутаракань.

«В год 6572 (1064)… Бежал Ростислав, сын Владимира, внук Ярославов, в Тмутаракань, и с ним бежали Порей и Вышата, сын Остромира, воеводы новгородского. И придя, выгнал Глеба (Святославича) из Тмутаракани, а сам сел на его место. В год 6573 (1065). Пошел Святослав на Ростислава к Тмутаракани. Ростислав же отступился из города – не потому что испугался Святослава, но не желая против своего дяди оружия поднять. Святослав же, придя в Тмутаракань, вновь посадил сына своего Глеба и вернулся назад. Ростислав же придя, снова выгнал Глеба, и пришел Глеб к отцу своему. Ростислав же, придя, сел в Тмутаракани»[423].

На новом месте, однако, Ростислав княжил недолго и был отравлен.

«В год 6574 (1066)… Когда Ростислав княжил в Тмутаракани и брал дань с касогов и с других народов, этого так испугались греки, что с обманом подослали к нему котопана [военный чин в Византии]. Когда же он пришел к Ростиславу, то завоевал его доверие, и чтил его Ростислав. Однажды, когда Ростислав пировал с дружиною своею. Котопан сказал: “Князь, хочу выпить за тебя”. Тот же ответил: “Пей”. Он же отпил половину, а половину дал выпить князю, прижав палец к чаше, а под ногтем был у него яд смертоносный, и дал князю, обрекая его на смерть не позднее седьмого дня. Тот выпил, котопан же, прибыв в Корсунь, поведал там, что именно в этот день умрет Ростислав, как и случилось. Котопана этого побили камнями корсунские люди. Был Ростислав доблестным воином, прекрасно сложен и красив лицом и милостив к убогим. И умер февраля в 3-й день и положен там в церкви Святой Богородицы»[424].

ПВЛ обвиняет в смерти Ростислава византийцев, но вряд ли за столь короткий период правления, какой был у Ростислава в Тмутаракани, он мог их столь сильно напугать. Скорее, к отравлению имеют отношение его политические противники, черниговский князь Святослав Мстиславич и его сын Глеб.

Возможно, именно в связи с прибытием в Тмутаракань в 1064 г. Ростислава Владимировича (и Вышаты Остромирыча), археологами была обнаружена здесь новгородская княжеская символика (трезубец с мечом на среднем зубце). Очень подробно разбирает используемую князьями символику в своей работе С. В. Белецкий[425]. К сожалению, идейно она малопригодна для использования, ибо в ее основе все та же искаженная историческая концепция редакторов ПВЛ. Имеются и некоторые системные неточности, на которых хотелось бы остановиться немного подробнее.

Прежде всего обратим внимание, что автор априори исходит из соображения, что используемые князьями «знаки» принадлежат именно им самим. Однако скорее всего изначально «знаки» относились только лишь к городам или княжеским столам (IX–X вв.), и только где-то с XI в. «родовые знаки» начинают применяться князьями как собственные фамильные гербы. В качестве подтверждения этого мнения предлагаем обратить внимание на приведенное в указанной статье изображение геральдической подвески из Пскова, где внутрь «двузубца» помещен ключ, что является довольно распространенным элементом средневекового городского герба[426]. На обратной стороне подвески изображена голова птицы, которая являлась, видимо, прежним символом города. Впоследствии птица не исчезает совсем из псковской символики и обнаруживается, например, сидящей на среднем зубце трезубца с другой новгородской геральдической подвески[427]. На обратной стороне данной подвески имеется парадное изображение «трезубца Владимира», что отражает реальную политическую ситуацию: после того как псковский князь Судислав по приказу Ярослава Хромого был схвачен и посажен в поруб (1036 г.), Ярослав стал контролировать оба княжеских стола.

Княжеский «знак» в виде двузубца предположительно соответствовал главному русскому княжескому столу – Чернигову (а до него Сугрову?). Лишенный наследства Владимир Древлянский придумал для себя новый «знак» – трезубец (Владимир-Волынский?). Отобрав у Ярополка Новгород, Владимир Древлянский ввел для него новую собственную символику: трезубец с мечом в качестве среднего зубца. Для киевского стола он также несколько модернизировал свой трезубец, расположив на вершине среднего зубца солнце. Будучи князем Новгорода, Ярослав мог пользоваться знаком в виде трезубца с мечом, а переехав Киев – уже другим знаком, в виде трезубца с солнцем. В этой связи не кажется странным тот факт, что на несколько десятков русских князей из разных поколений в источниках обнаруживаются лишь 13 видов ранних княжеских знаков/символов. Отметим еще, что разные династии напрочь не признавали символику друг друга. Так, например, Святополк сначала пользовался двузубцем своего отца Ярополка. После же того, как он посадил в Чернигове сына Мстислава, а сам сел на княжение в Киеве, им был модернизирован для Киева черниговский двузубец, на одну из вершин которого был помещен крест.

Конкретно упомянутый выше новгородский знак трезубца с мечом на среднем зубце, найденный в Тмутаракани[428], в статье С. В. Белецкого приписывается вовсе не Ростиславу, а Евстафию (якобы сыну Мстислава) – на самом деле выдуманному историческому персонажу. Появление на страницах киевских летописей виртуального Евстафия Мстиславича и его ранняя смерть дали редакторам ПВЛ возможность приписать Ярославу Хромому владение Черниговом, чего на деле никогда не было. В Люберецком синодике приведен очень подробный список всех черниговских князей и их родственников, начиная с Мстислава Черниговского и его жены Анастасии, но такого человека, как Евстафий Мстиславич, здесь попросту нет[429].

Выскажем здесь же собственное предположение относительно того, что собой представлял этот особый символ (знак/тамга двузубец «Y»), который использовали русские князья. Скорее всего изначально это схематичное изображение предмета, который у казаков называется агач: деревянная подставка для руки при охоте с хищной птицей, соколом или ястребом. Если охота оказывалась слишком длинной, а птица – слишком тяжелой, агач упирали в переднюю луку седла, давая руке возможность передохнуть. Соколиная охота являлась исключительной привилегией князя, поэтому именно агач мог стать естественным символом княжеской власти. Этого предмета не имел ни один из его подданных. Впрочем, со временем смысл изображенного на княжеском знаке предмета стал забываться. Не посвященный во вложенный в него смысл (и тем более не знакомый с княжеской соколиной охотой) байстрюк Владимир Древлянский добавил к своему знаку (символу) центральную линию (сотворив т. н. трезубец «Ψ»), вместе с тем сделав изображенный на нем агач непригодным даже к виртуальному использованию.

Ранее мы уже отмечали, что отец Ростислава Владимир (Вальдамар) является сыном шведской принцессы Ингигерд и, предположительно, ее любовника – ладожского ярла и княжеского воеводы Эйлифа Рёгнвальдссона. Данная гипотеза имеет сегодня все возможности для строгой научной проверки.

С 2006 г. в России и США стартовал проект анонимного обследования гаплотипов «династии Рюриковичей» (псевдо-Рюриковичей), который мог бы подтвердить или опровергнуть наше предположение. К сожалению, судя по опубликованным данным, ни один из потомков Ростислава в нем пока не фигурирует[430].

Глава 71. Свеи (Домар из Хагстугана) в Полоцке (1055–1067 гг.)

Твой драккар на дне лежит,

Сердце пламенем горит.

И прохладны воды в море,

Но душа не знает горя.

День придет, наступит час.

Смерть ждет каждого из нас!

Песня из сериала «Викинги»

Надпись рунами (примерно середина XI в.) на гранитном камне из Хагстугана (Сёдерманланд, Швеция), где упоминается Домар, – расположена на теле высеченного здесь змея, как бы обвивающего камень, в связи с чем ее обычно представляют разделенной на две части: лицевая сторона (А) и обратная сторона (В).

A: fiuriR. kurÞu. at. faÞur. kudan. tyrÞ. trikela //. at. tumara. miltan.

urÞa uk. mataR // kuÞan. Þat. um han i uilukÞ

B: ha fl kirdu. o

«fiuriR сделал (памятник) по отцу, доброму, знаменитому почестями, по Домару, милостивому на слова и щедрому на пищу, так что (в его честь) они камни воздвигли. Он пал в Гардах»[431].

Домар был, по-видимому, знатного происхождения, что можно заключить из определений: «знаменитый почестями», «милостивый на слова», «щедрый на пищу». Подобные фразы в обиходе могли относиться к ярлу или хёвдингу.

В XI в. в Восточной Европе свеи служили, как правило, у полоцких князей. В середине XI в., к которому относится надпись на камне, в Полоцке правил Всеслав Вещий (Брячиславич), ведший активную наступательную политику. Примерно до 1065 г. он вполне мирно уживался с другими князьями Руссии, однако много воевал в Прибалтике. Русские летописи очень скупы на информацию на данную тему, поэтому сделанные здесь выводы скорее предварительные. Предположительно в промежутке между 1050 и 1060 гг. Всеслав захватил почти все прибалтийские земли, кроме занятых ятвягами и пруссами на юго-западе за Неманом и эстами на северо-востоке близ Финского залива. В 1060–1065 гг. очередь дошла до эстов и северных дреговичей, но здесь Всеславу пришлось столкнуться с сильным противодействием новгородского и киевского князей, которые также претендовали на дань со своих соседей.

Судя по датировке поминального камня, скорее всего Домар из Хагстугана возглавлял отряд наемников из свеев у Всеслава Вещего, а погиб в жестокой битве на Немиге 1067 г., когда, согласно ПВЛ, войско Всеслава потерпело поражение в противостоянии с объединенным войском троих князей – Изяслава, Святослава и Всеволода (на самом деле – только двух князей: Святослава и Всеволода).

Глава 72. Свеи (Ингирунн Хёрдсдоттир) в Полоцке, Киеве (1060 г.)

У окна сидела принцесса-красавица,

Все по ней вздыхали, никто ей не нравился.

Умели вельможи говорить по-разному,

А принцесса умела только отказывать.

«У окна сидела принцесса», французская баллада

Имя Ингирунн – дочери Хёрда – упомянуто на камне из Стэкета (Упланд, Швеция). К сожалению, в начале XIX в. памятник был утрачен, о чем сообщил Ю. Лильегрен в 1833 г.[432] Надпись была высечена на туловище двух змеев, головы и хвосты которых соединялись бантами. Крест отсутствовал. Датировался камень третьей четвертью XI в.

iskirun. harþiR. totiR. lit. risti. runiR. ati. sik. sialfan. hn. uil. austr. fara. auk. ut. til iursala. fair. risti. runiR.

«Ингирунн, дочь Хёрда, велела высечь руны по себе самой. Она собирается ехать на восток и далее в Иерусалим. Фот высек руны»[433].

Поминальный камень из Стэкета довольно необычен, ибо заказала его женщина по себе самой, не будучи уверена в том, что благополучно вернется домой из поездки в далекий Иерусалим. Близких родственников у нее, по всей видимости, не было. Вместе с Ингирунн упомянут ее отец, а не муж, и это опять-таки говорит нам о том, что она была незамужней или вдовой.

Исландские паломники рубежа X–XI вв. (Торвальд Путешественник и Стевнир Торгильссон) использовали для поездки в Иерусалим самый короткий восточный маршрут: Балтийское море – Западная Двина – Днепр – Черное море. Скорее всего именно таким путем проследовала в Иерусалим и Ингирунн, в связи с чем стоит назвать два города Восточной Европы, которые она могла посетить во время поездки, – Полоцк и Киев.

Глава 73. Норги/словены (Эддвал = Георгий Шимонович) в Суздале. (1060–1130 гг.)

Священные плывут и тают ночи,

Проносятся эпические дни,

И смерти я заглядываю в очи,

В зеленые, болотные огни.

Н. Гумилев. «Священные плывут и тают ночи»

Георгий Шимонович (Симонович) – знатный боярин, предположительно сын Симона Варяга (Свейна Гардского) и Елизаветы (Эллисиф), дочери князя Ярослава Хромого. Тысяцкий и старший боярин в Ростове и Суздале при князе Всеволоде (Мстиславиче) в 1090–1093 гг., Владимире Мономахе и его сыне Юрии (Долгоруком) в 1093–1130 гг. Родился ок. 1060 г., умер примерно в 1130 г. Его норманнским именем было, вероятно, Эддвал.

В Киево-Печерском патерике сообщается, что Георгий был обращен в православие вместе с отцом, то есть в 1068 г., вскоре после битвы с половцами на Альте. По легенде, с раннего детства Георгий страдал болезнью глаз, из-за которой три года ничего не видел. Его отец Шимон (Симон Варяг) упрашивал Феодосия Печерского молиться о его сыне Георгии, и благодаря этим молитвам мальчик прозрел.

Возмужав, Георгий Шимонович предположительно сменил своего отца в должности тысяцкого Ростовского княжества (1090–1093 гг.), а потом стал одним из наиболее влиятельных и доверенных лиц князя Владимира Всеволодовича Мономаха, который поручил ему быть главным советником при сыне Юрии Владимировиче (Долгоруком), отправленном на княжение в Ростово-Суздальскую землю. «И бысть послан от Володимера Мономаха в Суждальскую землю сий Георгий [Шимонович], дасть же ему и сына своего Георгия [Юрия]»[434].

Георгий Шимонович, так же как и его отец, был тесно связан с Киево-Печерской лаврой. Вероятно, при его участии в Суздале появился филиал знаменитой киевской обители. В ПВЛ при описании княжеских междоусобиц 1096 г. Дмитровский монастырь упоминается как единственное городское строение, не сожженное его врагами.

«В год 6604 (1096)… И когда пришел [Олег] в Суздаль, сдались ему суздальцы. Олег же, замирив город, одних похватал, а других изгнал и имущество у них отнял. И пошел к Ростову, и ростовцы сдались ему. (…) Пришла весть к Олегу [что идет на него Мстислав], что сторожа захвачены, и пошел к Ростову. Мстислав же пришел на Волгу, и поведали ему, что Олег повернул назад к Ростову, и пошел за ним Мстислав. Олег же пошел к Суздалю и, услышав, что преследует его Мстислав, повелел зажечь город Суздаль, только остался двор монастырский Печерского монастыря и церковь тамошняя Святого Дмитрия»[435].

В наше время в Суздале археологами была раскопана богатая боярская усадьба с северными чертами в домостроительстве и со скандинавскими вещами. Возможно, что она принадлежала либо самому Георгию Шимоновичу, либо одному из его приближенных. Гибель усадьбы связывают с пожаром 1096 г.[436]

Под 6638 (1129 г.) в летописях Георгий именуется ростовским тысяцким: «Георгии Ростовьскыи и тысячкои окова гробъ Федосьевъ, игумена Печерьскаго, при игумени Тимофеи»[437].

В 1130 г. Георгий прислал в Киево-Печерскую лавру 500 гривен серебра и 50 гривен золота, по версии Киево-Печерского патерика – для украшения гробницы святого Феодосия Печерского. Ценнейший дар доставил из Суздаля в Киев подручный Георгия, боярин Василий, пытавшийся сначала скрыть пятую часть богатства, а затем раскаявшийся.

«Василий же открыл сокровище, посланное на окование раки святого, и взял оттуда пятую часть золота и серебра, и истратил на себя и на коней; и не уразумел он, что гнев претерпел за хулу свою. И когда приехал он в Чернигов, то упал с коня и так разбился, что не мог и рукой пошевелить… Тогда игумен пошел к Днепру, ввел Василия на гору и положил его на гробницу святого – и встал Василий цел и здоров всем телом, и подал он игумену четыреста гривен серебра и сорок гривен золота. Игумен же сказал ему: “Чадо, а где еще сто гривен серебра и десять – золота?” Василий же начал каяться, говоря: “Я взял и растратил; подожди, отче, все тебе отдам; я хотел скрыть это, думая утаить от всевидящего Бога”»[438].

Последнее упоминание о Георгии Шимоновиче (Симоновиче) обнаруживается под 1149 г., когда он якобы ходил с Юрием Долгоруким и половцами на великого князя Изяслава Мстиславича и захватил Киев. В 1149 г. Георгию Шимоновичу (Симоновичу) могло быть уже порядка 90 лет, возраст совсем не для военных походов, да и умер он, вероятно, гораздо раньше.

Это известие, скорее всего, тесно связано с двумя другими известиями (см. ниже), также довольно сомнительными, вставленным в Киево-Печерский патерик кем-то из потомков Георгия с целью обоснования собственных претензий на суздальские земли.

«Спустя много лет сел Георгий Владимирович [Юрий Долгорукий] в Киеве, тысяцкому своему Георгию, как отцу родному, поручил землю Суздальскую»[439].

В том же Киево-Печерском патерике приводится выдержка из письма Георгия Симоновича в Киево-Печерскую лавру, за которой нам видится предсмертное завещание Георгия, составленное предположительно в 1129–1130 гг., но впоследствии, слегка подкорректированное под более позднюю дату – 1149 г. – специальной вставкой, которую довольно легко обнаружить (выделено курсивом):

«Я, Георгий, сын Симонов, раб пресвятой владычицы Богородицы и святого Феодосия, благословен был святою рукой его: некогда болел я три года глазами, так что и луча солнечного не видел, и по его слову исцелился, услышал из уст его: “Прозри!” – и прозрел. И вот поэтому пишу грамоту сию до последнего в роду моем, чтобы никто не был отлучен от дома пресвятой владычицы Богородицы и преподобных Антония и Феодосия. Если же кто и в крайнее убожество впадет и не сможет ничего дать, пусть будет положен хотя бы в селениях церкви той: везде ведь молитва Антониева и Феодосиева помогает. Когда мы приходили с половцами на Изяслава Мстиславовича, увидали мы издали ограду высокую и быстро пошли туда, а никто не знал, какой это город. Половцы же бились под ним и многие ранены были, и побежали мы от города того. После уже узнали мы, что это было село обители Святой Богородицы Печерской, а города тут никогда и не бывало, и сами, живущие в селе том, не знали о случившемся, и, лишь на другой день вышедши, увидали, что произошло кровопролитие, и подивились бывшему. Я пишу вам об этом потому, что все вы вписаны в молитву святого Феодосия; он обещал отцу моему Симону как о своих черноризцах, так и о нас молиться. Молитву эту велел отец мой, веря в обет святого, вложить в руку его, когда будет в гроб положен, и открыто явился он одному из тех богоносных отцов, и сказал ему так: “Передай сыну моему Георгию, что я получил все блага по молитве святого, постарайся и ты, сын мой, идти по моим следам добрыми делами”. Если же кто не захочет благословения и молитвы святого отца Феодосия и уклонится от него, возлюбя проклятие, да получит возмездие»[440].

С территории бывшего Дмитриевского монастыря в Суздале происходит белокаменный саркофаг XII в., предназначавшийся для погребения в нем очень знатного лица. Предполагается, что в этом саркофаге был похоронен кто-то из членов семьи Георгия, быть может, сам Георгий Шимонович (Симонович) с супругой[441].

От Георгия Шимоновича (Симоновича) в XVII в. выводили свое происхождение несколько русских дворянских родов: Воронцовы, Вельяминовы, Воронцовы-Вельяминовы, Башмаковы, Аксаковы, Исленьевы.

Теперь обратимся к иностранным источникам. В популярной скандинавской «Саге об Одде Стреле» перечисляются несколько правителей Восточной Европы, среди которых имеется и некий Эддвал. Сюжет саги очень сильно варьируется в зависимости от излагаемой версии. Интересующий нас фрагмент входит в состав пространной редакции А – В.

«Они держат теперь курс на восток в Хольмгард. Гардарики – такая большая страна, что были в ней там владения многих конунгов: Марро (Marró) звался конунг, он правил Морамаром [Муромом], та земля находится в Гардарики; Радстав (Ráðstafr) звался конунг, и там, где он правил, (земля) называлась Радстова [Ростовым]; Эддвал (Eddval) звался конунг, он правил тем владением, которое называлось Сурсдаль [Суздаль]; Холмгейр (Hólmgeirr) звался тот конунг, который вслед за Квилланусом правил Хольмгардом; Палтес (Paltes) звался конунг, он правил Палтескьюборгом [Полоцком]; Кэнмар (Kænmarr) звался конунг, он правил Кэнугардами [Киевом]»[442].

Нет сомнений, что практически все упомянутые здесь имена конунгов Гардарики выдуманы, поскольку почти в точности повторяют названия подвластных им городов. Составитель саги, видимо, полагал, что вполне допустима обратная зависимость, при которой именно города получили названия по своим правителям. Эддвал выделяется среди всех прочих конунгов тем, что в его имени отсутствует даже намек на попытку сопоставить с названием Суздаля. Скорее всего, автор саги пользовался каким-то не дошедшим до нас источником, где «конунг» в Суздале был поименован фактически, и вставить в текст другое имя значило согрешить против известной многим истины. Но такое предметное изложение передает в наши руки имя еще одного вполне реального норманнского правителя в восточных землях.

Довольно длинный список приведенных в саге городов, может говорить о достаточно позднем его составлении. «Сага об Одде Стреле» была создана в начале X в., существовала сначала в устной традиции, а записана была гораздо позже своего появления. Окончательное редактирование саги было завершено только в XIII в. На основании этого мы предполагаем, что Эддвал – это норманнское имя Георгия Шимоновича, полученное им при рождении (имя Георгий – крестильное). Под таким именем его должны были знать норманны, которым был также хорошо известен высокий социальный статус Эддвала в Гардарики (фактически – правитель Суздаля).

Глава 74. Даны/словены (Торгисль Свейнссон = Порей) в Новгороде, Тмутаракани (1060–1078 гг.)

Оруженосцы подвели

Двух пламенных коней,

И все далеко отошли,

Чтоб бой кипел вольней.

В. Брюсов. «Смерть Ланцелота»

Торгисль Свейнссон – внебрачный сын датского короля Свейна Эстридсена, и не известной по имени матери из Руссии. Имя Торгисль (Þórgísl) происходит от древнескандинавского: Þórr (Тор, бог-громовержец) + gísl (залог, заложник). Родился Торгисль около 1045 г., умер скорее всего в 1078 г.

Сообщение о том, что Торгисль, сын конунга Свейна Эстридсена, отправился в Гардарики и не вернулся обратно в Данию, имеются в главе 23 из «Саги о Кнютлингах», где упоминаются четырнадцать внебрачных сыновей Свена.

«Свейн Ульвссон [Эстридсен] был славный конунг и так сильно любимый, как ни один конунг данов не был любим всем народом; он долго был конунгом Данмарка. Торгисль, сын Свейна, отправился на восток в Гардарики; там у него были знатные родичи со стороны матери [наложницы Свейна Эстридсена]; он воспитывался там и стал там конунгом, и никогда с тех пор не возвращался в Данмарк»[443].

Подвески скандинавского происхождения, найденные на территории Руси. X–XI вв.

В русских источниках никаких сведений о человеке под именем Торгисль не обнаруживается, хотя, конечно, он мог фигурировать здесь под другим именем. Маловероятно, чтобы у Торгисля имелась возможность стать в Гардарики конунгом, как это утверждается в саге. На княжеские столы всегда хватало местных претендентов. Теоретически он мог дослужиться до ладожского ярла, благо это место оказалось вакантным, после того как в 1050 г. новгородцы захватили город, убив Рангвальда Эйлифссона.

Поиски Торгисля в Гардарики следует вести, прежде всего, в Новгородской земле, ближайшей области к Балтийскому региону, куда вполне могли отпустить сына датского короля. В конце концов, внимание к себя привлек некий Порей, человек, судя по всему, знатного рода, но неизвестного происхождения. Ни в одном месте в русских летописях, в отличие от предков его товарищей, предки и родственники Порея никогда не уточняются.

Второй слог в имени Торгисль (-гисль) в русском языке трудно выговариваем, а первый (Тор-) вполне мог быть преобразован в «Пор-», откуда могло возникнуть имя Порей.

По смерти Ярослава Хромого в неустойчивом положении оказались все имевшие собственные уделы родственники киевского князя Изяслава Ярославича, который начал планомерно зачищать под себя смежные владения. Сначала он разобрался с младшими братьями, смоленским и волынским князьями Вячеславом и Игорем, затем добрался до Русского Севера. Новгородом на тот момент, согласно Никоновской летописи и Рогожскому летописцу (Тверской сборник), владел его племянник Ростислав, сын Владимира Ярославича. Опасаясь за свою жизнь, в 1064 г. Ростислав был вынужден бежать из Новгорода в Тмутаракань. Вместе с ним бежали Вышата, сын новгородского посадника Остромира, а также тот самый Порей.

«В год 6572 (1064). Бежал Ростислав, сын Владимира, внук Ярославов, в Тмутаракань, и с ним бежали Порей и Вышата, сын Остромира, воеводы новгородского. И, придя, выгнал Глеба (Святославича) из Тмутаракани, а сам сел на его место»[444].

После отравления Ростислава в Тмутаракани, скорее всего Порей служил левобережным князьям, поскольку в дальнейшем упоминается лишь один раз, в войске Всеволода, в неудачном сражении с половцами на Сожице 1078 г.

«В год 6586 (1078)… Всеволод вышел против них на Сожицу, и победили половцы русь, и многие убиты были тут: убит был Иван Жирославич и Тукы, Чудинов брат, и Порей, и иные многие, месяца августа в 25-й день»[445].

Глава 75. Руги/словены (Инге Старший) в Плоцке (1071–1078 гг.)

Бряцая мечами, / Выли берсерки,

Валькирия лютых / Вела в сраженье.

Торбьёрн Хоркловн. «Песнь о Харальде»

Инге Стенкильссон – третий сын шведского короля Стенкиля и Марии (Астрид), дочери Эмунда Злого (Всеслава Изяславича). Король Швеции (Инге I Старший) с 1079 по 1083 г. и с 1087 по 1110 г. Родился Инге ок. 1055 г., умер примерно в 1110 г. Жена Инге Стенкильссона, Хелена, происходила предположительно из Эстергётланда.

Согласно «Истории Шведского государства» в изложении О. Далина, юность Инге провел в Голмгорде (Хольмгарде). Несколько скорректируем это утверждение. Юные годы Инге действительно провел в Гардах, но вовсе не в Хольмгарде, а в Полоцке, на службе у местного князя Всеслава Вещего, своего дяди.

В русских летописях сохранилось сообщение о том, что в 1069 г. Всеслав Вещий, изгнанный из Полоцка киевским князем Изяславом, отправился за море к варягам: «Всеслав бежа в Варяги»[446]. Военную помощь в Скандинавии ему могли оказать племянники, Хальстен и Инге, сыновья шведского кроля Стенкиля. Следуя традиции, старший брат Хальстен остался в Швеции, где был правителем Вестергётланда, а младший Инге должен был возглавить отряд наемников.

Сборы заняли около двух лет. Всеслав Вещий вернулся на родину с варягами в 1071 г. и сразу занял Полоцк, изгнав оттуда Святослава Изяславича. Инге на тот момент было порядка 16 лет. В том же году между войсками Всеслава Вещего и Ярополка Изяславича состоялось сражение у Голотическа, результат которого трактуется в источниках по-разному.

Согласно Лаврентьевской летописи, около Голотическа Ярополк нанес Всеславу поражение, однако был вынужден отступить из-за весенней распутицы: «В се же лето победи Ярополк Всеслава у Голотичска»[447]. Если же следовать Радзивилловской летописи победу у Голотическа одержал Всеслав: «В се же лето победи Всеслав Ярополкь у Голотичска»[448]. Последнюю версию следует признать более справедливой, учитывая то обстоятельство, что киевские правители впоследствии могли подкорректировать результат сражения в летописи в свою пользу.

После этого Всеслав Вещий надолго исчезает из киевских летописей. Возможно, это связано с тем, что вышеозначенным маневром он достаточно укрепился в Полоцком княжестве варягами, и с ним предпочитали не воевать. Кроме того, основной противник Всеслава, Изяслав Ярославич, в 1073 г. был изгнан левобережными князьями, Святославом и Всеволодом, из Киева, и странствовал по Европе.

После возвращения Изяслава в Киев в 1077 г. он был вынужден отказаться от прав на Смоленское княжество в пользу левобережных князей. В этой связи Всеслав Вещий предъявил свои права на Смоленск и в 1077 г. попытался его захватить, но неудачно. В том же году состоялся ответный поход Всеволода с сыном Владимиром Мономахом на Полоцк, однако Всеслав отсиделся в крепости.

Служба Инге в Полоцком княжестве закончилась предположительнов 1078 г. Вернувшись в Швецию со своим отрядом и, видимо, при активной поддержке Всеслава Вещего, на тинге в феврале 1079 г. он был избран новым шведским королем Инге I (Инге Старшим), сместив с этого поста Хокана Рыжего (ум. 1080 г.).

В письме римского папы Григория VII от 1081 г. Инге назван королем шведов, а его брат Халстейн королем визиготов, то есть западных гётов[449].

В 1083 г. Инге неосмотрительно последовал совету епископа Адальварда и разрушил языческое капище в Упсале, чем вызвал гнев и восстание подданных, большей частью язычников либо двоеверцев. Закончилось все это восстановлением капища и изгнанием самого Инге I.

В заключительной главе «Саги о Хёрвер и конунге Хейдреке» имеется описание перехода власти от Инге в руки Блот-Свейна (т. е. «жертвующего Свейна»), брата его жены Хелены:

«Шведы посчитали, что конунг Инги нарушает древние законы страны, когда порицает их за то, что позволял Стенкиль. На каком-то тинге, где шведы были с конунгом Инги, они предложили ему выбрать одно из двух: или соблюдать древние законы, или отречься от звания конунга. Конунг Инги ответил, что не бросит ту веру, которая является правильной. Тогда шведы закричали, забросали его камнями и прогнали с тинга. Свейн, шурин конунга, остался на тинге. Он предложил шведам совершить жертвоприношение для них, если они дадут ему звание конунга. Все согласились на это; тогда Свейн был провозглашен конунгом над всей Швецией. Затем на тинг привели лошадь, которую порубили на куски и разделали для еды, а кровью окрасили жертвенное дерево. Тогда все шведы бросили христианство и начали приносить жертвы, а конунга Инги они прогнали прочь, и он уехал в Западный Гаутланд. Свейн Язычник был конунгом над шведами три зимы»[450].

В 1087 г. Инге с небольшим отрядом внезапно пересек Смоланд, окружил королевскую усадьбу и сжег ее вместе с обитателями. Пытавшийся бежать Блот-Свейн был убит. Вскоре Инге снова разрушил языческое капище в Упсале, убив последнего верховного жреца Эрика, сына Блот-Свейна.

В дальнейшем Инге I правил в Швеции без каких-либо проблем. Во внешней политике он придерживался довольно активной позиции и одно время воевал с норвежским королем Магнусом Голоногим. После заключения мира в Кунгахелле Инге отдал ему в жены свою дочь Маргарет.

О. Далин писал, что «Он [Инге] был любителем наук и при своем дворе имел скальда, именем Марка Скеггазона»[451].

От супруги Хелены у Инге был сын Рангвальд и три дочери – Христина, Маргарет и Катрина. Умер Инге от старости лет, около 1110 г.

Глава 76. Гуты (Ормига и Ульвар) в Новгороде и Киеве (ок. 1075 г.)

Я видел замок, в море

Глядящий с крутизны.

Над ним я видел и зори,

И в небе – серп луны.

Л. Уланд. «Замок у моря»

На каменной литейной форме из Тиманса (о. Готланд) была обнаружена руническая надпись, датируемая второй половиной XI в.

ormiga. ulfuair. // krikiaR. iaursaliR. // islat. serklat

«Ормига, Ульвар (?). Греки, Иерусалим, Исландия, Сёркланд»[452].

По мнению О. Фризена, надпись сделана готландским купцом по имени Ормига, который записал названия всех земель, где он побывал вместе со своим товарищем Ульваром[453]. Также он высказал предположение, что Ормига рунической надписи и Ормика «Гутасаги» – одно и то же лицо. Согласно тексту указанной саги Ормика встретил с дарами норвежского конунга Олафа Толстого, принял от него крещение (в 1028 г. или 1030 г.), а впоследствии построил молельню в г. Висбю.

Теоретически Ормига и Ульвар могли посетить Византию, Иерусалим и Сёркланд, следуя по западному пути через Гибралтарский пролив, то есть минуя Восточную Европу. Однако, поскольку речь идет именно о гутах с о. Готланд, а вовсе не о данах, свеях или норгах, мы без тени сомнения помещаем их имена в нашу книгу. Готландские купцы традиционно предпочитали плавать в южные страны восточным путем, известно также о существовании в Новгороде готландской торговой фактории. На пути в Византию Ормига и Ульвар могли посетить несколько русских городов, как минимум ими должны были быть Новгород и Киев.

Глава 77. Даны/словены. (Эрик Свейнссон) в Новгороде (1084–1085, 1103 Гг.)

Летим! Туманною чертою

Земля от глаз моих бежит.

Под непривычною стопою

Вскипая белою грядою,

Стихия чуждая дрожит.

А. Фет. «На корабле»

Эрик Свейнссон, он же Эрик Великодушный или Эрик I – внебрачный сын датского короля Свейна II Эстридсена. Король Дании в 1095–1103 гг. Родился ок. 1055 г., умер в 1103 г.

Эрик дважды посещал Гардарики. В первый раз – будучи еще только ярлом Зеландии (1084–1085 гг.), второй раз – являясь уже королем, во время паломничества в Иерусалим (1103 г.).

«Эрик Свейнссон был тогда ярлом на Сьоланде, и держал он то ярлство, которое конунг Кнут, его брат, передал ему. Ярл Эйрик был могущественным хёвдингом и любим [многими]; он постоянно имел при себе большую дружину. Он шел войной по Ауствергу и воевал против язычников, а всех крещеных людей, а также купцов, отпускал с миром, тем путем, который им всего более нравился; благодаря такому обращению он стал известен и любим по всему Ауствергу, так что каждый достойный человек слышал его имя. Он отправился вплоть до Гардарики и имел там приют у хёвдингов и знатных людей, и приняли все они его хорошо и достойно; там получил он большие дары от знатных людей. Так говорит Маркус Скеггьясон: “Питатель славных замыслов (= Эрик) посетил стражей земли (князей) на востоке в Гардах. Видные мужи, чуждые жадности, наделили доблестного властителя богатством. Честолюбивый правитель сделался весьма прославлен по всему Ауствергу; не было такого человека, кто не помянул бы с похвалой имя этого высокородного мужа”. Ярл Эрик собрался в путь ранней весной с востока из Гардов и велел спустить на воду свои корабли, как только сошел лед, и снарядить их всем самым драгоценным, что у него было; следующим летом он поплыл домой в Данмарк, в свое государство. Так говорит Маркус Скеггьясон: “Ранней весной опустошитель вендов снарядил превосходный корабль с востока из Гардов; предводитель войска пустил суда по плещущей волне в начале лета. Брат Кнута укрепил широкий борт наставом в сильный шторм; после этого выдающийся уничтожитель народа лжи (= язычников) пристал к берегу в Данмарке”»[454].

В 1078–1088 гг. новгородским князем, столь хорошо принявшим у себя знатного датского гостя, мог быть Святополк Изяславич, двоюродный брат Эрика Свейнссона.

В 1095 г. после смерти своего брата Олафа I Эрик был избран новым датским королем. К счастью, с приходом к власти Эрика I неурожайные годы в Дании закончились, что было воспринято всеми как божественное благословение и укрепило авторитет короля среди подданных. Война Эрика против славян Балтийского Поморья также оказалась удачной, в частности, ему удалось захватить остров Рюген.

Эрик был женат на Бодиль Турготсдаттер, с которой имел всего одного сына, Кнуда Лаварда. Кроме того, у Эрика было двое внебрачных сыновей: Харальд Копьё и Эрик Достопамятный (позднее король Эрик II), а также дочь Рагнхильда (мать короля Эрика III).

В 1098 г. Эрик Свейнссон совершил путешествие в Рим, где на приеме у папы добился независимости датской церкви от архиепископа немецкого Гамбурга.

В 1103 г. Эрик отправился в паломничество в Иерусалим, назначив регентом на время своего отсутствия сына Харальда Копьё. По дороге Эрик побывал в Новгороде, Киеве и Константинополе, но так и не достиг Иерусалима, поскольку умер на Кипре 10 июля 1103 г.

Глава 78. Руги (Азгут с Селигера) в Новгороде (1085 г.)

В любви навряд ли повезет,

Когда в запасе нет

Сердечности, учтивых слов

И золотых монет.

«Король Генри», английская баллада

Азгут с Селигера упоминается в новгородской берестяной грамоте № 526[455], датируемой восьмидесятыми годами XI в. Это имя явно норманнское: напр., древнеисландское Asgautr либо древнешведское Asgut.

Точных данных о происхождении Азгута нет. Однако, поскольку он довольно хорошо адаптировался к жизни в Восточной Европе и, что называется, пустил здесь корни, логичнее всего считать его ругом/рузом.

Согласно грамоте Азгут вместе с другими жителями д. Погост задолжал новгородскому ростовщику одну гривну. Долг не возвращался седьмой год (седьмой раз), что говорит об определенных денежных затруднениях у жителей деревни либо внутренних спорах: кто и какую часть суммы должен внести.

Судя по тексту, Азгут был постоянным жителем деревни, а следовательно, имел здесь дом, семью и хозяйство. Возможно, ростовщик намечал судебную тяжбу с должниками, однако больше никакой информации ни по Азгуту, ни по другим жителям д. Погост в берестяных грамотах не обнаруживается.

Глава 79. Норги (Хакон Воспитанник Торира) в Архангельске (1090 г.)

Молва неслась: цари чужбины

Страшились дерзости моей;

Их горделивые дружины

Бежали северных мечей.

А. Пушкин. «Руслан и Людмила»

Хакон Воспитанник Торира – норвежский король (Хакон I) в 1093–1095 гг. Родился ок. 1069 г., умер в 1095 г.

Хакону был всего год, когда умер его отец, Магнус II Харальдссон, правивший в Северной Норвегии. После этого единоличным королем Норвегии стал его дядя, Олаф III Тихий. Хакона взял на воспитание ярл Торир из Стейга.

«У Магнуса конунга был сын, которого звали Хаконом. Его воспитал Торир из Стейга. Хакон был очень обещающим юношей»[456].

После смерти Олафа III в 1093 году королем Норвегии был провозглашен его сын, Магнус III Голоногий. Однако Хакон со своими сторонниками направился в столицу Норвегии, Тронхейм, и предъявил свои права, потребовав разделить власть между собой и Магнусом, как ранее поступили их отцы. Требование было признано справедливым, и Хакон Воспитанник Торира стал конунгом – Хаконом I (1093–1094 гг.).

В сагах утверждается, что еще до того как он стал конунгом, в 1090 г., Хакон совершил набег на Бьярмию, одержал там победу, а затем с триумфом вернулся домой. Впрочем, известия об этом довольно краткие:

«И этого Хакона звали Воспитанником Торира. Он был более других любим бондами. Хакон ездил [однажды] в Бьярмланд, и сражался там, и одержал победу»[457].

«Хакон ездил [однажды] в Бьярмаланд и сражался там, и одержал победу»[458].

«Он ездил [однажды] на север в Бьярмаланд, и у него была там большая битва, и он победил»[459].

«Он был у норвежского народа одним из самых любимых конунгов. Он ходил походом на север, в Страну бьярмов, и одержал там победу в битве»[460].

Рассказ об одном и том же событии в разных сагах вроде бы подтверждает его справедливость. Однако это не совсем так: одно из приведенных здесь сообщений могло послужить источником сведений для других. Известия эти довольно малоинформативные и, следовательно, недостаточно достоверные.

На тот момент у Хакона еще не было собственной дружины, чтобы предпринять крупную военную авантюру. Про использование взятых в долг у ярла Торира кораблей с воинами в сагах не говорится ни слова. Кроме того, такой поход и считался бы тогда походом именно Торира.

Если бы действительно произошло нападение сына конунга с войском на Бьярмию, этому событию составители саг уделили бы гораздо больше внимания, ведь его участник со временем мог стать, ни много ни мало, новым королем. В данном случае мы видим обратную зависимость: появление известия об успешном походе является скорее следствием «внезапного» конунгства Хакона, которому стали спешно создавать красивый послужной список. Однако тема нападения на Бьярмию не получила должного развития, ибо правил Хакон совсем недолго (порядка двух лет). Во время охоты или при переходе через горный перевал он неожиданно заболел и умер.

Как мы уже отмечали, многочисленные сообщения скандинавских саг о якобы имевших место нападениях на Бьярмию еще и потому неверны, что не учитывают реакцию собственно биармийцев на эти мнимые события. Когда в 1222 г. состоялся реальный поход норманнов на Бьярмию Дальнюю (норвежский король Хакон IV отправил войско на четырех крупных судах), про биармийцев на Северной Двине никто уже никогда больше не слышал: они предпочли все разом переселиться на юг, предположительно в Тверское княжество.

Возможно, Хакон действительно побывал в Бьярмии, но поездка эта носила исключительно бытовой характер и могла иметь своей целью восстановление взаимовыгодных торговых отношений, существовавших прежде между Бьярмией (Дальней) и Норвегией. Положительный итог у этой поездки теоретически возможен, но только если Хакон, которому на тот момент было порядка 20–22 лет, женился на дочери местного князя, как это сделал ранее Эйрик Кровавая Секира. К сожалению, достоверных сведений по матримониальным делам Хакона Воспитанника Торира не сохранилось.

Глава 80. Гуты (Уддгейр из Халльфреде) в Новгороде (1095 г.)

Десять тайных знаков / Я прочел и знаю,

Что они причина / Хвори этой долгой

«Сага об Эгиле»

В Халльфреде (Hallfrede) на о. Готланд сохранилось два фрагмента поминального камня из серого гранита, датируемого концом XI в. либо рубежом XI–XII вв. Руническая надпись довольно коротка и сообщает лишь имя усопшего и место его смерти – Новгород.

… tkaiR. aR. to i. hulmka-…//… iþi. …

«(В память) Уддгейра, который умер в Хольмгарде…»[461]

Сохранились лишь вторая часть имени и последняя буква от первой части, что позволяет восстановить наиболее вероятное Уддгейр (др. гутск. Uddgair). Гуты довольно активно торговали в Новгороде, на что указывает большое количество кладов куфических монет на о. Готланд. Считается, что содержащееся в них серебро попало сюда через Восточную Европу, в первую очередь – по волжскому торговому пути. Уддгейр, видимо, был одним из таких купцов, а отсутствие в надписи каких-либо подробностей говорит скорее о бытовом характере его кончины (по болезни либо от старости).

Глава 81. Руги/гёты (Христин Ингесдоттир = Кристина) в Новгороде, Белгороде. (1092–1122 гг.)

У Ингрид Стэрлинг лицо бескровно.

Она – шатенка.

Стройна. Изящна. Глаза лиловы.

И скорбен рот.

Таится в Ингрид под лесофеей демимондэнка.

Играет Ингрид. Она поэзит. Она поет.

И. Северянин. «Сказание о Ингрид»

Христин Ингесдоттир – шведская принцесса, дочь короля Инге Старшего (Стенкильсона) и его жены Хелены, первая жена Мстислава Владимировича. Родилась ок. 1080 г., умерла в 1122 г.

К сожалению, в русских летописях о ней нет почти никаких известий. Причина видится в том, что Христин (Кристина) так и не успела стать великой княгиней: Мстислав получил киевский престол только в 1125 г.

Сведения о происхождении и браке Христин базируются на французском акте, датированном 1194–1195 гг., в котором указывается о кровном родстве между королем Филиппом II Августом и его второй женой, Ингеборгой Датской, на основании которого был обоснован их развод[462].

Скорее всего, вопрос о женитьбе Мстислава, в то время еще новгородского князя, и шведской принцессы решался при жизни его деда, Великого князя Киевского Всеволода Мстиславича (то есть до 1093 г.), поскольку в случае его смерти Новгород должен был бы перейти в управление к старшему сыну следующего великого князя.

Живя в Новгороде, Христин не отказалась от своего вероисповедания, оставаясь католичкой. Этим может быть объяснен запрос Владимира Мономаха (отца Мстислава) к киевскому митрополиту Никифору с просьбой разъяснить ему различие между двумя конфессиями. Скорее всего, Христин была инициатором строительства и принимала участие в обустройстве церкви Николы Чудотворца в Великом Новгороде (1113 г.), посвященной Николаю Мирликийскому, ранее у нас неизвестному.

В Новгороде сохранилась берестяная грамота (№ 155), сообщающая о том, что у Христин (Кристины) была украдена рабыня, в связи с чем посадник начал расследование[463]. Археологи также обнаружили личную печать Христин, предположительно изготовленную по заказу Владимира Мономаха в качестве подарка невестке. На печати изображена женщина в короне и с нимбом, на обороте которой имеется надпись на греческом языке: «Святая Христин»[464].

B 1117 г. Мстислав по указанию отца был переведен из Новгорода в Белгород, представлявший собой мощную оборонительную цитадель на юге страны. Вызвано это было, видимо, событиями в степи: в 1116 г. половцы разгромили у Дона торков и печенегов, которые пришли на Русь к Владимиру Мономаху, прося земли.

Христин (Кристина) была многодетной матерью. Она родила четверых сыновей: Всеволода, Изяслава, Святополка, Ростислава, ставших впоследствии князьями (Изяслав и Ростислав – великими князьями), и четырех дочерей: Ингеборг (вышла замуж за датского короля Кнуда II Лаварда), Мальмфрид (вышла замуж за норвежского короля Сигурда I Магнусона), Ирину (Ингигерд?!) – вышла замуж за византийского императора Алексея Комнина, Рогнеду – предположительно, сначала вышла замуж за волынского князя Ярослава Святополчича (1112 г., развод – 1116 г.), а затем – за Великого князя Киевского Всеволода Ольговича.

Умерла Христин (Кристина) 18 января 1122 г. Место погребения неизвестно.

Глава 82. Свеи (Спьяльбуд из Шюсты) в Новгороде (1100 г.)

Удел мучительный смягчает

Твоей жестокой власти гнет:

Одни счастливцы замечают,

Как твой стремителен полет!

Байрон. «К времени»

Имя Спьяльбуда упоминается дважды на поминальном камне из Шюсты (Упланд, Швеция). Руны вырезаны на туловище змея, образующем три петли. Второй змей представляет собой узкую ленту переплетений орнамента. Камень считается одним из лучших образцов творчества резчика рун Эпира (вторая половина XI – начало XII в.). Традиционная датировка памятника – 90-е годы XI в.

runa. lit kiara. mirki at. sbialbuþa. uk. at. suain. uk. at. antuit. uk. at. raknaR. suni. sin. uk. ekla. uk siriþ. at. sbialbuþa. bonta sin an uaR. tauþr. i hulmkarþi. i olafs kriki. ubiR. risti. ru

«Руна велела сделать (этот) памятник по Спьяльбуду и по Свейну, и по Андветту, и по Рагнару, сыновьям своим и Хельги; и Сигрид по Спьяльбуду, своему супругу. Он умер в Хольмгарде в церкви (Святого) Олафа. Эпир вырезал руны»[465].

Чтение последней трети надписи встретило определенные трудности и вызвало споры среди рунологов. Однако потом О. Фризен заметил, что слово «kriki» расположено на пересечении надписи с лентой орнамента, которая совпадает одной своей кромкой со стволом руны «r», и предположил, что вторая кромка орнамента также совпадает со стволом руны «i», которая из-за этого плохо видна. В таком случае читать следует не «i olafs kriki», а «i olafs kiriki(u)» – «в церкви Олафа»[466]. Данная трактовка надписи является сегодня общепризнанной.

Существование в Новгороде (Хольмгарде) в XI–XIV вв. церкви Св. Олафа засвидетельствовано многими источниками. Церковь была расположена на территории Готского двора – торгового подворья готландских (а также прочих скандинавских) купцов на Михайловской улице (Торговая сторона, к югу от Ярославова дворища, недалеко от Волхова). Она же, вероятно, упоминается под названием Варяжской божницы в Новгородской первой летописи в связи с пожарами. Согласно Е. А. Рыбиной, церковь Св. Олафа была основана при жизни новгородского посадника Добрыни (ум. в 1117 г.), то есть примерно в первое десятилетие XII в.[467]

Как мы видим, датировка изготовления поминального камня из Шюсты, где отмечен факт существования церкви Св. Олафа (90-е годы XI в.), и примерная дата основания церкви Св. Олафа в Новгороде (первое десятилетие XI в.) едва-едва пересекаются друг с другом (рубеж XI–XII вв.). Поэтому кажется вполне естественной попытка свести оба указанных события воедино. Скорее всего, Спьяльбуд был в числе работников, участвовавших в возведении указанной церкви и погибших в результате какого-то несчастного случая (накрыло бревном, упал с лесов и т. п.).

Приложение

Литература и источники

Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011.

Археологические открытия 1979 г. М., 1980.

Белецкий С. В. Древнейшая геральдика Руси // Повесть временных лет, Вита Нова, СПб., 2012.

Бенешевич В. Н. Сборник памятников по истории церковного права, преимущественно русской церкви до эпохи Петра Великого. СПб., 1915.

Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в Средние века. Очерки демографической истории Франции. М., 1991.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. М., 1997.

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4. XII век. СПб., 1997.

Буслаев Ф. И. Историческая христоматiя церковнославянского и древнерусскаго языковъ. М., 1861.

Васильевский В. Г. Труды. Т. I. СПб., 1908.

Византийский временник. 1953. Т. 6.

Византийский временник. 1971. Т. 31.

Вопросы истории. 1973, № 3.

Восточная Европа в древности и Средневековье. Проблемы источниковедения. М., 1990.

Генеалогия допетровского времени: источниковедение, методология, исследования. СПб., 2012.

Гуревич А. Я. Норвежское общество в раннем Средневековье: Проблемы социального строя и культуры. М., 1977.

Гуревич А. Я. Походы викингов. M., 1966.

Гуревич А. Я. Свободное крестьянство феодальной Норвегии. М., 1967.

Гуревич Е. А., Матюшина И. Г. Поэзия скальдов. М., 2000.

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994.

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.). М., 1993.

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). М., 2000.

Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012.

Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X – первой половины XI в. М., 2000.

Древнейшие государства Восточной Европы. 2001. М., 2003.

Древнейшие государства Восточной Европы: 1991. М., 1994.

Древнейшие государства на территории СССР. 1975. М., 1976.

Древнейшие государства на территории СССР. М., 1978.

Древнейшие источники по истории Восточной Европы. М., 2002.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2010.

Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009.

Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2008. № 2 (32).

Дубов И. В. Варяги и Русь. И от тех варяг прозвася Русская земля. СПб., 2001.

Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892.

Иерархи Новгородской епархии. Новгород, 1897.

Известия Императорской Археологической комиссии. 1907. Вып. 23.

Ипатьевская летопись // ПСРЛ. Т. II. СПб., 1908.

Исландские пряди. М., 2016.

Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973.

Исландские саги. Т. 1–2. М., 2004.

История и генеалогия: С. Б. Веселовский и проблемы историко-генеалогического исследования. М., 1977.

История Средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых. Т. III. СПб., 1887.

Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. I. Т. I–IV. М., 1988.

Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М., 2015.

Карпов А. Ю. Владимир Святой. М., 2004.

Карпов А. Ю. Ярослав Мудрый. М., 2001.

Каталог слав. – рус. рукописных книг XV в., хранящихся в РГАДА. М., 2000.

Кекавмен. Советы и рассказы. Поучение византийского полководца XI века. СПб., 2003.

Клесов А., Тюняев А. Происхождение человека (по данным археологии, антропологии и ДНК-генеалогии). М., 2010.

Круг земной. М., 1980.

КСИИМК. 1940. Вып. 7.

Лаврентьевская летопись / ПСРЛ. Т. 1. М., 1997.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005.

Лебедев Г. С., Жвиташвили Ю. Б. Дракон «Нево» на пути из варяг в греки. Археолого-навигационные исследования древних водных коммуникаций между Балтикой и Средиземноморьем. Изд. 2-е. СПб., 2000.

Летопись № 145 из Толстовского собрания // Повесть временных лет. СПб., 1996.

Летопись Картли. Тбилиси. Мецниереба, 1982.

Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб., 2000.

Люди Древней Руси. IX–XIII вв. [электронная публикация] https: //www.portal-slovo.ru/history/385/? PAGEN_1=5 Дата доступа 11.08.2021.

Макарий (Булгаков), митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Т. 2. М., 1994–1996.

Материалы и исследования по археологии СССР. № 34. М., 1953.

Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. Тексты, перевод, комментарий. М., 1986.

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи: новые находки и интерпретация. Тексты, перевод, комментарий. М., 2001.

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи (тексты, перевод, комментарий). М., 1977.

Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь Владимир и крещение Руси. Древнейшие письменные источники. СПб., 2008.

Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербента X–XI веков. М., 1963.

Михаил Пселл. Хронография. М., 1978.

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях: Междисциплинарные очерки, культурных, торговых, политических отношений IX–XII веков. М., 2001.

Низами Гянджеви. Искандер-наме. М., 1986.

Николаев С. Л. К вопросу о древнерусском стихосложении [электронная публикация] Nestoriana.worldpress.com 2015/04/07.

Никольский Н. К. Материалы для повременного списка рус. писателей и их сочинений: (X–XI вв.). СПб., 1906.

Никоновская летопись // ПСРЛ. Т. 9. СПб., 1862.

Новгородская II летопись // ПСРЛ. Т. 30. М.; Л., 1965.

Новгородская летопись Дубровского Э/ ПСРЛ. Т. 43. М., 2004.

Новгородская первая летопись старшего и младшего извода. Л.—М., 1950.

Новгородская четвертая летопись Э/ ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. Пг., 1915.

Новгородские грамоты на бересте-7 (из раскопок 1962–1976 гг.). М., 1978.

Одиссей. Человек в истории. 1994 год. М., 1994.

Олоф Далин. История Шведского государства. Ч. 1. СПб., 1805.

Олоф Далин. История Шведского государства. Ч. 2. СПб., 1805.

Отдел рукописей РГБ. Ф. 272. Синодальный сборник № 591.

Палеография и кодикология: 300 лет после Монфокона: Мат-лы междунар. науч. конф. М., 2008.

Палестинский сборник. Вып. 23 (86). Л., 1970.

Памятники древнерусской церковно-учительной литературы. СПб., 1903. Вып. I.

Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014.

Первухин В. Мифы Древней Скандинавии. М., 2002.

Поэзия скальдов. Л., 1979.

Православная энциклопедия. М.: Церковно-научный центр РПЦ, 2000.

Прибавление к творениям св. отцов в русском переводе. Ч. 2. М., 1844.

Пріцак О. Походження Русі. Стародавні скандинавські джерела (крім ісландських саг). 1997. Т. I.

Пряди истории: исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М., 2008.

Радзивилловская летопись // ПСРЛ. Т. 38. Л., 1989.

Рогожский летописец // ПСРЛ. Т. 15. M., 2000.

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001.

Русская Правда. Т. I. М.; Л., 1940.

Рыбина Е. А. Новгород и Ганза. М., 2009.

Рыбина Е. А. Археологические очерки истории новгородской торговли X–XIV вв. М., 1978.

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. 1978.

Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002.

Сборник Русского исторического общества № 8 (156). М., 2003.

Сванидзе А. А. Викинги – люди саги: быт и нравы. М., 2014.

Седова М. В. Суздаль в X–XV вв. М., 1997.

Симпсон Ж. Викинги. Быт, религия, культура. М., 2005.

Скандинавский сборник. 1976. № 21.

Славяне и скандинавы / Под. ред. Е. А. Мельниковой. М., 1986.

Слово о полку Игореве. М., 1985.

Советская археология, IX. М.—Л., 1947.

Сойер П. Эпоха викингов. М., 2006.

Софийская первая летопись // ПСРЛ. Т. V. Изд. 2-е. Л., 1925.

Софийская первая летопись старшего извода // ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. М., 2000.

Степанос Орбелян. Хроника. Ереван, 1942.

Тверская летопись // ПСРЛ. Т. XV. СПб., 1863.

Титмар Мерзебургский. Хроника. М., 2019.

Толочко А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. Киев, 2005.

Тороп В. Норманны на Руси. В 4 кн. Кн. 1. Скитания конунгов. Быково, 2014.

Тороп В. Норманны на Руси. В 4 кн. Кн. 2. Родственники Ингигерд. Быково, 2014.

Тороп В. Норманны на Руси. В 4 кн. Кн. 3. Ингвар Путешественник. Быково, 2015.

Труды Отдела древнерусской литературы Т. 17. М.—Л., 1961.

Хейвуд Д. Люди Севера. История викингов, 793—1241. М., 2019.

Чело. 1996. № 2 (9).

Шахматов А. А. Корсуньская легенда о крещении Владимира. СПб., 1906.

Шикман А. П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. М., 1997.

Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси. Х – XV вв. Т. 1. М., 1970.

Янин В. Л. Я послал тебе бересту. М., 1975.

Янин В. Л., Зализняк А. А., Гиппиус А. А. Новгородские грамоты на бересте. Т. 11: из раскопок 1997–2000 гг. М., 2004.

Acta Sancti Olavi regis et martyris // Monumenta historica Norvegiæ. Latinske kildeskrifter til Norges historie i middelalderen / G. Storm. Kristiania, 1880.

Altnordische Saga Bibliothek. Halle, 1905. Heft 11, S. XVIII.

Anglo-Saxon Chronicle, 196–197.

Annales Floriactyntec. MGH, SS, Bd II. Hannover, 1829.

Annales Vindocinens / L. Halphen // Recueil d’annales angevines et vendômaises. Paric, 1903. a. 1051.

Arne Odd Johnsen. Håkon jarl Eiriksson (998—1030). Nytt kildemateriale og nye synpunkter. Universitets forlaget. 1981.

Arne T. «Austr I karusm» osh Särklandnemnet / Fv. 1947.

Askeberg F. Norden och Kontinent. Uppsala, 1944.

Blöndal S. The Last Exploits of Harald Sigurdsson in Greek Service: A Chapter from the History of the Varangians // Classica et mediaevalia. 1939. T. II.

Brate E. Runverser. Undersökning av Sveriges metriska runinskrifter / ATS. 1887–1891. Del 10. H. 1–6.

Brate E. Antikvarisk Tidskrift för Sverige. Т. X. 1887–1891.

Braun F. Das historische Russland im nordischen Schrifttum des X–XIV. Jahrhunderts // Festschrift Eugen Mogkzum 70. Geburtstag.-Halle. 1924.

Caix de Saint-Aymour A. Anne de Russie, reine de France et comtesse de Valois au XIe siècle. Paris: Champion, 1896.

Casper E. Das Register Gregogs VII. Berlin, 1920. [Bd] 1 (MGH Epp. Sel. T. 1. Fasc. 1).

Catalogus Regum Sveciae, 1333.

Das Rechtsbuch des Frostatings // Germanenrechte, Bd 4 – Norvegisches Recht, Weimar, 1939.

Certain de E. Les miracles de seint Benoît ícrits par Adrevald, Aimoin, André, Raoul Tortaere et Hugue de Sainte Marie, moines de Fleury. Paris, 1858. VIII, 24.

Diplomatarium Suecanum, Svensk Diplomatarium, 101 / Liljegren J. G. (ed.). Stockholm, 1829. Т. 1, 817—1285.

Erik Brate. Svenska runristare. Sthlm., 1925. S. 15, 16.

Finnur J. Den Oldnorske og oldislandske litteraturs historie. Anden udgave. 1923.

Fjörutíu Íslendinga þættir. Þórleifr Jónsson gáf út. Reykjavík, 1904.

Friesen O.v. Runinskriften fran Timans I Roma // ANF/ 1942.

Friesen O.v. Upplands runstenar. Uppsala, 1913.

Geffrei Gaimar. L’Estoire des Engles., vers. 4583–4584.

Grimm J. Deutsche Mythologie. 2-te Ausgabe. Göttingen: Dietrichsche Buchhandlung, 1844. Bd. I. P. 186.

Hauksbók / Е iríkur Jónsson og Finnur Jónsson. København, 1892–1896.

Heikki Kirkinen Karjala taistelukenttänä, (Karjala idän ja lännen välissä, II), 1976.

Hugonis. Liber modernorum regum Francorum / G. Waitz // Monumenta Germaniae Historica. 1854.

Ioann Dlugossii. Annales seu Cronicae incliti regni Poloniae. Varsaviae, 1964, II.

Islandske annaler indtil, 1578.

Jansson S. B. F. Till tolkningen av Gárdby-stenen pá Öland / ANF 1947.

John Skylitzes: A Synopsis of Byzantine History, 811—1057. Translated by John Wortley. Cambridge, 2010.

Leges Edwardi Confessoris.

Liljegren J. G. Run-Urkunder. Stockholm, 1833.

Meddelanden från Lunds universitets historiska museum 1969–1970. Lund, 1971.

Metzenthin E. M. Die Länder and Völkernamen im altisländischen Schrifttum. Pennsylvania, 1941.

Mézeray F.E. Anne, Reyne de France // Histoire de France, depuis Faramond jusqu’à maintenant. Vol. 1. Paris, 1643.

Munch P. A. Det norske Folks historie. Anden Deel, Christiania: Tonsbergs, 1855.

Noreen A. Altschwedische Grammatik. Галле, 1904.

Ohlsson T. The Loddekopinge Investigation I. The Settlement at Vikhogsvagen. 1976.

Orkneyinga Saga. The History of the Earls of Orkney / Tr. with an Introduction by Hermann Pálsson and P. Edwards. L., 1978.

Paasche F. Norges og Islands litteratur inntil utgangen av middelalderen. Oslo, 1957.

Pipping H. De skandinaviska Dneprnamnen, 3–6. Studier i nordisk Filologi, 1911, № 5.

Pritsak O. The Origin of Rus. Cambridge, 1981.

Prou M.[fr]. Recueil des actes de Philippe Ier, roi de France (1059–1108). Paris: Imprimerie Nationale, 1908.

Rafn C. C., ed., Fornaldar Sögur Norðurlanda: Eptir gömlum handritum,/ Saga Heiðreks konúngs ens vitra, I. Copenhagen, 1829.

Ronay G. The Lost King of England: The East European Adventures of Edward the Exile. – Boydell & Brewer, 1989.

Säve C. Gutniska urkunder, № 82.

Slavica Helsingiensia 27, 2006.

The Chronicle of John of Worcester / Ed. R. R. Darlington and P. McGurk. Vol. 2. Oxford, 1995. P. Lxv – lxxiii.

Vasmer М. Schriften zur slawischen Altertumskunde und Namenskunde. Bd. II. Berlin, 1971.

Weir A. Britain’s Royal Families: The Complete Genealogy. – Random House, 2011.

Примечания

1

Симпсон Ж. Викинги. Быт, религия, культура. М., 2005. С. 51.

2

Гуревич А.Я. Походы викингов. M., 1966. С. 14.

3

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 134.

4

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001. С. 31.

5

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001. С. 31.

6

Askeberg F. Norden och Kontinent. Uppsala, 1944.

7

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. IV, 6 // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 101.

8

Сванидзе А.А. Викинги – люди саги: быт и нравы. М., 2014. С. 222.

9

Ohlsson T. The Loddekopinge Investigation I. The Settlement at Vikhogsvagen. 1976. P. 59; Meddelanden från Lunds universitets historiska museum 1969–1970. Lund, 1971. S. 192–265.

10

Симпсон Ж. Викинги. Быт, религия, культура. СПб. С. 86.

11

Сойер П. Эпоха викингов. М., 2006. С. 42.

12

Сага об оркнейцах // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.). М., 1993. С. 227.

13

Русская Правда. Т. I. М.—Л., 1940. С. 113.

14

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001. С. 105.

15

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001. С. 106.

16

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001. С. 107.

17

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001. С. 111.

18

Гуревич А.Я. Походы викингов. M., 1966. С. 151.

19

Гуревич А.Я. Походы викингов. M., 1966. С. 22.

20

Роэсдаль Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. СПб., 2001. С. 28–29.

21

Славяне и скандинавы / Под. общ. ред. Е.А. Мельниковой. М., 1986. С. 249–250.

22

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 328.

23

Славяне и скандинавы / Под общ. ред. Е.А. Мельниковой. М., 1986. С. 11.

24

Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 326.

25

Гуревич А.Я. Походы викингов. M., 1966. С. 131.

26

Сага об Инглингах // Круг земной. М., 1980. С. 13.

27

Гуревич А.Я. Свободное крестьянство феодальной Норвегии. М., 1967. С. 171–172.

28

Гуревич А.Я. «Эдда» и право (к истолкованию «Песни о Хюндле») // Скандинавский сборник. 1976. № 21 С. 55–73.

29

Законы Фрослатинга, XIV:7 // Das Rechtsbuch des Frostatings / Germanenrechte. Bd. 4 – Norvegisches Recht, Weimar, 1939, S. 11—256.

30

Гуревич А.Я. Норвежское общество в раннее Средневековье: проблемы социального строя и культуры. М., 1977. С. 178–212.

31

Сванидзе А.А. Викинги – люди саги: быт и нравы. М., 2014. С. 89.

32

Гуревич А.Я. Походы викингов. M., 1966. С. 14.

33

Сванидзе А.А. Викинги – люди саги: быт и нравы. М., 2014. С. 715–718.

34

Славяне и скандинавы / Под общ. ред. Е.А. Мельниковой. М., 1986. С. 74–75.

35

Исландские саги. Т. 2. – М., 2004. Стр. 30.

36

Симпсон Ж. Викинги. Быт, религия, культура. М., 2005. С. 218.

37

Симпсон Ж. Викинги. Быт, религия, культура. М., 2005. С. 182.

38

Там же. С. 183.

39

Клесов А., Тюняев А. Происхождение человека (по данным археологии, антропологии и ДНК-генеалогии). М., 2010. С. 329.

40

Там же. С. 321.

41

Гуревич А.Я. Походы викингов. M., 1966. С. 160.

42

Гуревич А.Я. Походы викингов. M., 1966. С. 161.

43

Хейвуд Д. Люди Севера. История викингов, 793—1241. М., 2019. С. 20.

44

Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи: новые находки и интерпретация. Тексты, перевод, комментарий. М., 2001. С. 15.

45

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. IV, 26 // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 108.

46

Первухин В. Мифы Древней Скандинавии. М., 2002. С. 69.

47

Vasmer М. Schriften zur slawischen Altertumskunde und Namenskunde. Bd. II. Berlin, 1971, S. 819.

48

Лебедев Г. С., Жвиташвили Ю. Б. Дракон «Нево» на пути из варяг в греки. Археолого-навигационные исследования древних водных коммуникаций между Балтикой и Средиземноморьем. СПб., 2000. С. 124.

49

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 485.

50

Сага об Олафе Святом // Kpyг земной. M., 1980. С. 86.

51

Там же. С. 87.

52

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 53.

53

Проложное (краткое) житие князя Владимира особого состава // Карпов А. Ю. Владимир Святой. М., 2004. С. 101.

54

Иоанн Скилица. Обозрение истории // Литаврин Г.Г. Византия, Болгария, Древняя Русь (IX – начало XII в.). СПб., 2000. С. 216.

55

Соколова И. В. Печати Георгия Цулы и события 1016 г. в Херсоне // Палестинский сборник. Вып. 23 (86). Л., 1970. С. 69–70.

56

Там же. С. 73.

57

Бибиков М. В. Новые данные Тактикона Икономидиса о Северном Причерноморье и русско-византийских отношениях // Древнейшие государства на территории СССР. 1975. М., 1976. С. 87.

58

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 75–76.

59

Житие Владимира особого состава // Шахматов А. А. Корсуньская легенда о крещении Владимира. СПб., 1906. С. 46–47.

60

Карышковский П. О. Балканские войны Святослава в византийской исторической литературе // Византийский временник. 1953. Т. 6. С. 37–42.

61

Белов Г. Д., Стржелецкий С. Ф. Кварталы XV и XVI ст. (раскопки 1937 г.) // Материалы и исследования по археологии СССР. № 34. М., 1953.

62

Шахматов А. А. Корсуньская легенда о крещении Владимира. СПб., 1906. С. 58.

63

Милютенко Н. И. Святой равноапостольный князь Владимир и крещение Руси. Древнейшие письменные источники. СПб., 2008. С. 291.

64

Проложное (краткое) житие князя Владимира особого состава // Карпов А. Ю. Владимир Святой. М., 2004. С. 101.

65

ПВЛ по Ипатьевскому списку / Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 81–82.

66

Никоновская летопись. ПСРЛ, Т. 9. СПб., 1862. С. 63–64.

67

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 84.

68

Титмар Мерзебургский. Хроника // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2010. С. 83.

69

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 97.

70

Новгородская II летопись. ПСРЛ. Т. 30. М.—Л., 1965. С. 169.

71

Новгородская II летопись. ПСРЛ. Т. 30. М.—Л., 1965. С. 196.

72

Толочко А.П. «История Российская» Василия Татищева: источники и известия. Киев, 2005. С. 196–245.

73

Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 1. СПб., 1816. С. XXX–XXXI.

74

Сага об Ингваре Путешественнике // Пряди истории: Исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М., 2008. С. 131–132.

75

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 96.

76

Поучение архиепископа Луки к братии // Памятники древнерусской церковно-учительной литературы. Вып. I. СПб., 1903. С. 14–16.

77

Новгородская летопись Дубровского // ПСРЛ. Т. 43. М., 2004. С. 54–55.

78

Иерархи Новгородской епархии. Новгород, 1897. С. 6–7.

79

Житие св. Никиты, епископа Новгородского // Макарий (Булгаков), митрополит Московский и Коломенский. История русской церкви. Т. 2. М., 1994–1996. С. 75.

80

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 117.

81

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 98.

82

Софийская первая летопись старшего извода // ПСРЛ. Т. 6. Вып. 1. М., 2000. Стб. 172–173.

83

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 111–112.

84

Новгородская четвертая летопись // ПСРЛ. Т. 4. Вып. 1. Пг., 1915. С. 108.

85

Новгородская четвертая летопись // ПСРЛ. Т. 4. Вып. 1. Пг., 1915. С. 109.

86

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 118.

87

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 115.

88

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 99.

89

Сага об Олаве Святом // Круг земной. М., 1980. С. 96.

90

Сага об Олаве Святом // Круг земной. М., 1980. С. 99.

91

Сага о Магнусе Добром по «Кругу земному» // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 61.

92

Книга о занятии земли // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 237–238.

93

«Прядь о Свади и Арноре Старухин Нос» из «Книги с Плоского острова» // Исландские пряди. М., 2016. С. 141.

94

Прядь о Стевнире, сыне Торгильса. Пер. Н. Топчий по: Fjörutíu Íslendinga þættir. Þórleifr Jónsson gáf út. Reykjavík, 1904.

95

Прядь о Торвальде Путешественнике // Пряди истории: исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М., 2008. С. 189.

96

Altnordische Saga Bibliothek. Halle, 1905. Heft 11, S. XVIII.

97

Сага о крещении // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 194.

98

Там же. С. 195–196.

99

Catalogus Regum Sveciae, 1333.

100

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Схолия 24 (25) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 119.

101

Сага об Олаве, сыне Трюггви // Круг земной. М., 1980. С. 126.

102

Braun F. Das historische Russland im nordischen Schrifttum des X–XIV. Jahrhunderts // Festschrift Eugen Mogkzum 70. Geburtstag-Halle. 1924. S. 157–167.

103

Сага об Олаве, сыне Трюггви // Круг земной. М., 1980. С. 137.

104

Сага об Ингваре Путешественнике // Пряди истории: исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М., 2008. С. 131–132.

105

«Саге о Хервёр и Хейдреке». Глава. 15. Перевод Т. В. Ермолаева по Rafn, C. C., ed., Fornaldar Sögur Norðurlanda: Eptir gömlum handritum // Saga Heiðreks konúngs ens vitra, I, Copenhagen 1829. P. 513–533.

106

Олоф Далин. История Шведского государства. Ч. 1. СПб., 1805. С. 742.

107

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 119.

108

Саги о Бьёрне, герое из Хитардаля // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 202–203.

109

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 84–85.

110

Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв. М., 1978. С. 224.

111

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Схолия 24 (25) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 119.

112

Там же. Книга II, 39 (37). С. 47–48.

113

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Схолия 24 (25) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. Схолия 39 (40). С. 121.

114

Там же. Кн. II, 54 (52). С. 52.

115

Глабер Р. Пять книг истории своего времени // История Средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых. Т. III. Глава VI. СПб., 1887.

116

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. Междисциплинарные очерки, культурных, торговых, политических отношений IX–XII веков. М., 2001. С. 476–488.

117

Карпов А.Ю. Ярослав Мудрый. М., 2001. С. 487–488, примеч. 94.

118

Титмар Мерзебургский. Хроника. М., 2019. С. 182.

119

Титмар Мерзебургский. Хроника. М., 2019.

120

Тороп В. Норманны на Руси. В 4 кн. Кн. 2. Родственники Ингигерд. Быково, 2014. С. 60.

121

Назаренко А. В. Древняя Русь на международных путях. Междисциплинарные очерки, культурных, торговых, политических отношений IX–XII веков. М., 2001. С. 476–488.

122

Сага об Олаве Святом // Круг земной. М., 1980. С. 311.

123

Там же. С. 314.

124

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. II, 54 (52), Схолия 39 // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 52, 121.

125

Карпов А.Ю. Ярослав Мудрый. М., 2004. С. 488, примеч. 94.

126

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 310.

127

Сага об Олафе Святом // Круг земной, М., 1980. С. 311.

128

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 97.

129

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 113–114.

130

Карпов А. Ю. Ярослав Мудрый. М., 2004. С. 175.

131

Finnur Jónsson. Den Oldnorske og oldislandske litteraturs historie. Anden udgave. 1923. S. 780.

132

Книга о занятии земли // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 236.

133

Там же. С. 236, примеч. 27.

134

Прядь о Карле Несчастном // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 145.

135

Книга о занятии земли // Там же. С. 236.

136

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 107.

137

Титмар Мерзебургский. Хроника. М., 2005. С. 166–167.

138

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.—Л., 1950. С. 174–175.

139

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.—Л., 1950. Приложение 2. С. 470.

140

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 95.

141

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.—Л., 1950. С. 174.

142

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 110.

143

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 96.

144

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 98.

145

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994 С. 118.

146

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 115.

147

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 113.

148

Сага об Ингваре Путешественнике // Пряди истории: исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М., 2008. С. 154–155.

149

Новгородская четвертая летопись // ПСРЛ. Т. IV. Ч. 1. Вып. 1. Пг., 1915. С. 113.

150

Софийская первая летопись // ПСРЛ. Т. V. 2-е изд. Л., 1925. С. 126.

151

Сага об Ингваре Путешественнике // Пряди истории: исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М., 2008. С. 141.

152

Там же. С. 153.

153

Сага об Ингваре Путешественнике // Пряди истории: исландские саги о Древней Руси и Скандинавии. М., 2008. С. 152.

154

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 16 (15) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 69.

155

Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербента X–XI веков. М., 1963. С. 53–54.

156

Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербента X–XI веков. М., 1963. С. 70–71.

157

Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербента X–XI веков. М., 1963. С. 134. Прим. 133.

158

Низами Гянджеви. Искандер-наме. М., 1986. С. 17.

159

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 96.

160

Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. I. М., 1988. С. 40.

161

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 111–112.

162

Новгородская четвертая летопись // ПСРЛ. Т. 4. Вып. 1. Пг., 1915. С. 108.

163

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 118.

164

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 118.

165

Сага о Хервёр и Хейдрике. Глава 15. Перевод Т. В. Ермолаева по: Rafn, C. C., ed., Fornaldar Sögur Norðurlanda: Eptir gömlum handritum // Saga Heiðreks konúngs ens vitra, I, Copenhagen, 1829. P. 513–533.

166

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 15 (14) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 68–69.

167

Munch P. A. Det norske Folks historie. Anden Deel, Christiania: Tonsbergs, (1855). P. 173.

168

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 16 (15) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 28.

169

Сага об Ингваре Путешественнике // Древнейшие источники по истории Восточной Европы. М., 2002. С. 141.

170

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001, С. 289, 302, 303, 304, 305, 306, 307, 311, 311, 312, 314, 316, 316, 318, 321, 322, 329, 329–330, 332, 335, 336, 340, 343.

171

Сага об Ингваре Путешественнике, редакции А, C, D // Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 264.

172

Там же.

173

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI–XII веков // Васильевский В. Г. Труды. Т. I. СПб., 1908. С. 284–285.

174

Рыдзевская Е. А. Древняя Русь и Скандинавия. IX–XIV вв. // Древнейшие государства на территории СССР. М., 1978. С. 57.

175

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 312–314.

176

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 234.

177

Там же. С. 234.

178

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. IV, Схолия 62 (63) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 122.

179

«Сага об Олафе Святом» по «Кругу земному» // Джаксон. Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 75.

180

Сага об Олафе Трюггвассоне. Редакция S. // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.). М., 1993. С. 146.

181

Сага о Магнусе Добром из «Гнилой кожи» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). М., 2000. С. 56.

182

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 234.

183

«Сага о Магнусе Добром» из «Гнилой кожи» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). М., 2000. С. 56–57.

184

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 119.

185

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 119.

186

Сага об Олафе Святом // Kpyг земной. M., 1980. С. 205.

187

Сага об Олафе Святом // Kpyг земной. M., 1980. С. 234.

188

Там же. С. 234–235.

189

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001, С. 321–322.

190

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001, С. 318.

191

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 108.

192

192

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 340–342.

193

Иоанн Скилица. Обозрение истории. Перевод С. А. Голубева по: John Skylitzes: A Synopsis of Byzantine History, 811—1057. Translated by John Wortley. Cambridge, 2010. P. 347.

194

Летопись Картли. Тбилиси. Мецниереба. 1982. С. 67.

195

Там же. С. 68.

196

Степанос Орбелян. Хроника. Ереван, 1942. С. 274.

197

Сага об Олаве Святом // Круг земной. М., 1980. С. 233.

198

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 101.

199

Там же.

200

«Сага о Харальде Сигурдарссоне» из «Красивой кожи» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). М., 2000. С. 108.

201

Сага о Харальде Суровом // Kpyг земной. M., 1980. С. 402.

202

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 101–102.

203

Иоанн Скилица. Обозрение истории. Перевод С. А. Голубева по: John Skylitzes. A Synopsis of Byzantine History, 811—1057. Translated by John Wortley. Cambridge, 2010. P. 404–405.

204

Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 266.

205

Отдельная сага об Олафе Святом // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 108.

206

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 176.

207

Там же. С. 233.

208

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 340.

209

Софийская первая летопись // ПСРЛ, Т. V. 2-е изд. Л., 1925. С. 126.

210

Книга о занятии земли // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 237–238.

211

«Прядь о Свади и Арноре Старухин Нос» из «Книги с Плоского острова» // Исландские пряди. М., 2016. С. 141.

212

Сага о битве на Пустоши // Исландские саги Т. 1. М., 2004. С. 110.

213

Исландские саги. Т. 1. М., 2004. С. 332, примеч. 117.

214

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 100.

215

Венгерский хроникальный свод // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2010. С. 355.

216

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. IV. Схолия 62 (63) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 122.

217

Grimm J. Deutsche Mythologie. 2-te Ausgabe. Göttingen: Dietrichsche Buchhandlung, 1844. Bd. I. P. 186.

218

Пріцак О. Походження Русі. Стародавні скандинавські джерела (крім ісландських саг), 1997. Т. I. С. 447.

219

Erik Brate. Svenska runristare. Sthlm., 1925. S. 15, 16.

220

Михеев С. М. Варяжские князья Якун, Африкан и Шимон: литературные сюжеты, трансформация имен и исторический контекст // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2008. № 2 (32). С. 27–29.

221

Сага об Олафе Святом // Круг земной. 1980. С. 180.

222

Ioann Dlugossii. Annales seu Cronicae incliti regni Poloniae. Varsaviae, 1964. II. Р. 273–274.

223

Arne Odd Johnsen. Håkon jarl Eiriksson (998—1030). Nytt kildemateriale og nye synpunkter. Universitets forlaget, 1981. S. 7—12.

224

Николаев С. Л. К вопросу о древнерусском стихосложении // Nestoriana.worldpress.com 2015/04/07.

225

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 100.

226

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи, М., 2001. С. 295.

227

Исландские анналы // Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X – первой половины XI в. М., 2000. С. 130.

228

«Прядь о Хемминге» из «Книги с Плоского острова» // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 224.

229

«Прядь о Тости» из «Книги Хаука» // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 224–225.

230

Islandske annaler indtil, 1578.

231

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 283–287.

232

Древнейшая сага об Олафе Святом // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 248.

233

Paasche F. Norges og Islands litteratur inntil utgangen av middelalderen. Oslo, 1957. S. 372–373.

234

Сага о Хаконе Хаконарсоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI – середина XIII в.). М., 2000. С. 371–372.

235

Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи (тексты, перевод, комментарий). М., 1977. С. 121.

236

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 15 (14) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 69.

237

Там же. Кн. III, 16 (15). С. 69.

238

Ламберт Херсфельдский. Анналы // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2010. С. 118.

239

Альтайхские анналы // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2010. С. 110.

240

Leges Edwardi Confessoris. Р. 664.

241

The Chronicle of John of Worcester / Ed. R. R. Darlington and P. McGurk. Vol. 2. Oxford, 1995. P. LXV–LXXIII.

242

Gaimar G. L’Estoire des Engles., vers. 4583–4584.

243

Адам Бременский. Деяния епископов Гамбургской церкви. Кн. II, 53 (51) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 52.

244

Ronay G. The Lost King of England: The East European Adventures of Edward the Exile. 1989. Р. 61.

245

Weir A. Britain’s Royal Families: The Complete Genealogy. Random House, 2011. P. 28.

246

Рыбаков В. В. Роскилльская хроника // Древнейшие государства Восточной Европы. М., 2003. С. 328.

247

Адам Бременский. Деяния епископов Гамбургской церкви. Кн. II, 51 (49) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 52.

248

Сага об Олафе Святом // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 282–283.

249

Житие св. Олафа. Пер. А. В. Подосиновой по Acta Sancti Olavi regis et martyris // Monumenta historica Norvegiæ. P. 142.

250

Прядь об Эймунде Хрингссоне // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994. С. 119.

251

«Сага об Олафе Харальдссоне» по «Книге с Плоского острова» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 289.

252

Гуревич Е. А., Матюшина И. Г. Поэзия скальдов. М., 2000. С. 539.

253

«Сага об Олафе Святом» по «Кругу земному» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 282.

254

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 400–401.

255

Прядь о Карле Несчастном // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 404–405.

256

Прядь о Карле Несчастном // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 405–406.

257

«Сага о Магнусе Добром» по «Кругу земному» // Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети Х – первой половины XI в. М., 2000. С. 54.

258

«Сага о Магнусе Добром по «Хульде-Хрокинскинне» // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 63–64.

259

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 340.

260

Сага об Олафе Святом // Круг земной. М., 1980. С. 363.

261

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 200–202.

262

Браун Ф. А. Шведская руническая надпись, найденная на о. Березань / Известия Императорской Археологической комиссии. 1907. Вып. 23. С. 66–75.

263

Säve C. Gutniska urkunder. № 82. P. XXXVI.

264

Brate E. Antikvarisk Tidskrift för Sverige. Т. X. 1887–1891. P. 296–298.

265

Noreen A. Altschwedische Grammatik. Галле, 1904. P. 497.

266

Pipping H. De skandinaviska Dneprnamnen, 3–6, Studier i nordisk Filologi, 1911. № 5.

267

Рыдзевская Е. А. О названии острова Березань / Советская археология, IX. М.—Л., 1947.

268

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» по «Гнилой коже» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 402.

269

Рыбина Е. А. Новгород и Ганза. М., 2009. С. 116–127.

270

«Прядь о Карле Несчастном» из «Саги о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» по «Гнилой коже» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 403.

271

Там же. С. 404.

272

Библиотека литературы древней Руси. М., 1997. Т. 1. С. 394.

273

Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Т. 1. СПб., 1846. Стб. 155.

274

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 105.

275

Там же. С. 106.

276

Киево-Печерский патерик. Слово 33 / Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 454.

277

Отдел рукописей РГБ. Ф. 272. Синодальный сборник № 591. Л. 203.

278

Бенешевич В. Н. Сборник памятников по истории церковного права, преимущественно русской церкви до эпохи Петра Великого. СПб., 1915. С. 78.

279

Щапов Я. Н. Устав кн. Ярослава и вопрос об отношении к византийскому наследию на Руси в сер. XI в. // Византийский временник. 1971. Т. 31. С. 71–78.

280

Памятники духовной литературы времен великого князя Ярослава I // Прибавление к творениям св. отцов в русском переводе. Ч. 2. М., 1844.

281

Розов Н. Н. Рукописная традиция «Слова о законе и благодати» // Труды Отдела древнерусской литературы Т. 17. М.—Л., 1961. С. 42–53.

282

Сергеев А. Г. Атрибуция некоторых серб. рукописей XIV в. из собрания БАН // Палеография и кодикология: 300 лет после Монфокона: (Мат-лы междунар. науч. конф.). М., 2008. С. 167–168.

283

Каталог слав. – рус. рукописных книг XV в., хранящихся в РГАДА. М., 2000. С. 218, 227. № 81.

284

Никольский Н. К. Материалы для повременного списка рус. писателей и их сочинений: (X–XI вв.). СПб., 1906. С. 92–93.

285

Библиотека литературы Древней Руси. Т. 1. М., 1997. С. 60.

286

Новгородская первая летопись старшего и младшего извода. Л.—М., 1950. С. 183.

287

Сага о Хервёр и Хейдреке. Версия R, перевод Т. В. Ермолаева по Rafn, C. C., ed., Fornaldar Sögur Norðurlanda: Eptir gömlum handritum / Saga Heiðreks konúngs ens vitra, I, Copenhagen, 1829. P. 513–533.

288

Сага о Харальде Сигурдарссоне // Круг земной. М., 1980. С. 462.

289

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.—Л., 1950. С. 174.

290

Обзор саг о норвежских конунгах / Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X – первой половины XI в. М., 200 °C. 58.

291

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 13 (12) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 68.

292

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» по «Гнилой коже» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 440.

293

«Сага о Харальде Сигурдарссоне» по «Кругу земному» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 452.

294

Кекавмен. Советы и рассказы. Поучение византийского полководца XI века. СПб., 2003. С. 283.

295

Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X – первой половины XI в. М., 2000. С. 60.

296

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» по «Гнилой коже» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе М., 2012. С. 441–442.

297

Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских отношений последней трети Х – первой половины XI в. М., 2000. С. 127.

298

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI–XII веков // Васильевский В. Г. Труды. Т. I. СПб., 1908. С. 272.

299

Там же. С. 279.

300

«Сага о Харальде Сигурдарссоне» по «Кругу земному» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 411.

301

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III. 13 (12) Схолия 62 // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 68.

302

«Сага о Харальде Сигурдарссоне» по «Кругу земному // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 411.

303

Blöndal S. The Last Exploits of Harald Sigurdsson in Greek Service: A Chapter from the History of the Varangians / Classica et mediaevalia. 1939. T. II. P. 8.

304

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе // Васильевский В. Г. Труды. СПб., 1908. Т. I. С. 283.

305

Кекавмен. Советы и рассказы. Поучение византийского полководца XI века. СПб., 2003. С. 285.

306

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» по «Гнилой коже» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 441.

307

Исландские анналы // Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети Х – первой половины XI в. М., 2000. С. 77.

308

Anglo-Saxon Chronicle, 196–197.

309

Сага об оркнейцах // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.). М., 1993. С. 227–229.

310

Сага о Харальде Суровом // Круг земной. М., 1980. С. 402.

311

Обзор саг о норвежских конунгах // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 390.

312

Сага об оркнейцах // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 174.

313

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» по «Гнилой коже» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 405.

314

Сага об оркнейцах // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (с древнейших времен до 1000 г.). М., 1993. С. 227–229.

315

Сага об оркнейцах. Гл. 104. Перевод Г. Урусова по Orkneyinga Saga. The History of the Earls of Orkney / Tr. with an Introduction by Hermann Pálsson and P. Edwards. L., 1978.

316

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 443.

317

Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 264.

318

Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 269.

319

Там же. С. 269–270.

320

Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 270.

321

Православная энциклопедия. М.: Церковно-научный центр РПЦ, 2000.

322

Шикман А. П. Деятели отечественной истории. Биографический справочник. М., 1997.

323

Киево-Печерский патерик. Слово 1 / Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 297.

324

Воронцов-Вельяминов Б. А. К истории ростово-суздальских и московских тысяцких / История и генеалогия: С. Б. Веселовский и проблемы историко-генеалогического исследования. М., 1977. С. 128.

325

Воронцов-Вельяминов Б. А. К истории ростово-суздальских и московских тысяцких / История и генеалогия: С. Б. Веселовский и проблемы историко-генеалогического исследования. М., 1977. С. 129, 134.

326

Седова М. В. Суздаль в X–XV вв. М., 1997. С. 77–96.

327

Карамзин Н. М. История государства Российского: в 12 т. СПб., 1816–1829. Т. II. С. 40. Прим. 50.

328

Киево-Печерский патерик. Слово 1 // Библиотека литературы Древней Руси Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 297–298.

329

Молчанов А. А. История древнерусского боярства в генеалогических источниках (ростово-суздальские и московские тысяцкие Шимоновичи-Протасьевичи в XI–XIV вв.) // Восточная Европа в древности и Средневековье. Проблемы источниковедения. М., 1990. С. 70–83.

330

Киево-Печерский патерик. Слово 1 // Библиотека литературы Древней Руси Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 298.

331

Киево-Печерский патерик. Слово 1 // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 299–300.

332

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 290.

333

Jansson S.B.F. Till tolkningen av Gȧrdby-stenen pȧ Öland // ANF 1947. S. 186–195.

334

Arne T. «Austr I karusm» osh Särklandnemnet / Fv. 1947. S. 290–305.

335

Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 264–265.

336

Сага об Ингваре Путешественнике. М., 2002. С. 267–268.

337

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 110.

338

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 110.

339

Рыдзевская Е. А. Ярослав Мудрый в древнесеверной литературе // КСИИМК, 1940. Вып. 7. С. 68.

340

Обзор саг о норвежских конунгах // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 390. Прим. 9.

341

«Сага о Магнусе Добром» по «Кругу земному» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 423.

342

«Сага о Магнусе Добром и Харальде Суровом Правителе» из «Гнилой кожи» // Джаксон Т.Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (середина XI в. – середина XIII в.). М., 2000. С. 62–63.

343

Прядь о Торстейне, сыне Халля с Побережья / Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 225–226.

344

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи., М., 2001. С. 305–306.

345

Hauksbók. Е iríkur Jónsson og Finnur Jónsson. København, 1892–1896. С. 155.

346

Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. Тексты, перевод, комментарий. М., 1986. С. 65.

347

Михаил Пселл. Хронография. М., 1978. С. 96. XCIII.

348

Иоанн Скилица. Обозрение истории. Перевод С. А. Голубева по John Skylitzes: A Synopsis of Byzantine History, 811—1057. Translated by John Wortley. Cambridge, 2010. P. 405–406.

349

Иоанн Скилица. Обозрение истории. Перевод С. А. Голубева по: John Skylitzes: A Synopsis of Byzantine History, 811—1057. Translated by John Wortley. Cambridge, 2010. P. 406–407.

350

Брюсова В. Г. Русско-византийские отношения середины XI века // Вопросы истории. 1973. № 3. С. 62.

351

Иоанн Скилица. Обозрение истории. Перевод С. А. Голубева по: John Skylitzes: A Synopsis of Byzantine History, 811—1057. Translated by John Wortley. Cambridge, 2010. P. 407.

352

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 104.

353

Caix de Saint-Aymour A. Anne de Russie, reine de France et comtesse de Valois au XIe siècle. Paris: Champion, 1896.

354

Реймсская глосса на Псалтири Одальрика Реймсского // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2009. С. 101–104.

355

Annales Vindocinens // Halphen L. Recueil d’annales angevines et vendômaises. Paris, 1903. А. 1051. P. 62.

356

Prou M.[fr]. Recueil des actes de Philippe Ier, roi de France (105—1108). Paris: Imprimerie Nationale, 1908. С. XV–XXIII.

357

Карпов А. Ю. Ярослав Мудрый. М., 2001. С. 384.

358

Certain de E. Les miracles de seint Benoît ícrits par Adrevald, Aimoin, André, Raoul Tortaere et Hugue de Sainte Marie, moines de Fleury. Paris, 1858. VIII, 24. P. 314.

359

Hugonis. Liber modernorum regum Francorum / G. Waitz // Monumenta Germaniae Historica. 1854. Р. 338.

360

Mézeray F.E. Anne, Reyne de France // Histoire de France, depuis Faramond jusqu’à maintenant. Vol. 1. Paris, 1643. P. 398–399.

361

Annales Floriactyntec. MGH, SS, Bd. II. Hannover, 1829.

362

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // ПСРЛ. Т. 3. М., 2000. С. 420.

363

Карамзин Н. М. История государства Российского. Кн. I. Т. I–IV. М., 1988. С. 34. Примеч. II.

364

Гинзбург В. В. Об антропологическом изучении скелетов Ярослава Мудрого, Анны и Ингигерд // КСИИМК. Т. VII. М.; Л., 1940. С. 64–65.

365

Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в Средние века. Очерки демографической истории Франции. М., 1991. С. 29.

366

Metzenthin E. M. Die Länder and Völkernamen im altisländischen Schrifttum. Pennsylvania, 1941.

367

Pritsak. O. The Origin of Rus. Cambridge, 1981.

368

Скальд Рэв. Висы о поездке по морю / Поэзия скальдов. Л., 1979.

369

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 327.

370

Грот Л. Мифические и реальные шведы на севере России: взгляд из шведской истории // Сборник Русского исторического общества № 8 (156). М., 2003.

371

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 53(52) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 85.

372

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 53(52) // Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. Кн. III. Схолия 84 (85). С. 125.

373

Там же. Кн. IV, Схолия 140 (136). С. 129.

374

«Прядь о Викаре» из «Саги о Гаутреке» // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 257–258.

375

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов / ПСРЛ. Т. 3. М.—Л., 2000. С. 191.

376

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 121–122.

377

Ламперт Херсфельдский. Анналы // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2010. С. 119–121.

378

Послание папы Григория VII к польскому королю Болеславу II и киевскому князю Изяславу Ярославичу // Древняя Русь в свете зарубежных источников. Т. IV. М., 2010. С. 111–112.

379

Слово о полку Игореве. М., 1985. С. 34.

380

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 132.

381

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 293.

382

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 324–325.

383

Там же. С. 325–326.

384

Там же. С. 334.

385

Там же. С. 276.

386

Brate E. Runverser. Undersökning av Sveriges metriska runinskrifter / ATS. 1887–1891. Del 10. H. 1–6. S. 57.

387

Джаксон Т. Н. Ориентационные принципы организации пространства в картине мира средневекового скандинава // Одиссей. Человек в истории. М., 1994. С. 54–66.

388

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 104.

389

Kirkinen H. Karjala taistelukenttänä (Karjala idän ja lännen välissä, II). 1976. P. 260–261.

390

Сага о Харальде Суровом // Круг земной. М., 1980. С. 173.

391

Сага о Харальде Суровом // Круг земной. М., 1980. С. 180.

392

Прядь о Халльдоре, сыне Снорри // Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973. С. 543.

393

Прядь о Халльдоре, сыне Снорри // Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973. С. 540.

394

Там же. С. 535.

395

Прядь о Халльдоре, сыне Снорри // Исландские саги. Ирландский эпос. М., 1973. С. 541.

396

Исландские анналы / Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X – первой половины XI в. М., 2000. С. 130.

397

Сага о Харальде Сигурдарссоне // Kpyг земной. M., 1980. С. 464.

398

Глазырина Г. В. Свадебный дар Ярослава Мудрого шведской принцессе Ингигерд (к вопросу о достоверности сообщения Снорри Стурлусона о передаче Альдейгьюборга [Старой Ладоги] скандинавам) // Древнейшие государства Восточной Европы: 1991. М., 1994.

399

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. Кн. III, 53 (52) / Адам Бременский, Гельмольд из Босау, Арнольд Любекский. Славянские хроники. М., 2011. С. 85.

400

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 323–324.

401

Шёберг А. Эпир – рунорезец Уппланда и придворный проповедник Новгорода // Чело. № 2 (9). 1996.

402

Буслаев Ф.И. Историческая христоматiя церковнославянского и древнерусскаго языковъ. М., 1861. Стб. 173–174.

403

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб., 2005. С. 530.

404

Седова М. В. Раскопки в Суздале // Археологические открытия 1979 г. М., 1980. С. 47–48.

405

Дубов И. В. Варяги и Русь. И от тех варяг прозвася Русская земля. СПб., 2001. С. 157.

406

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 104.

407

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 113.

408

Там же. С. 113.

409

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 115.

410

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 116.

411

Летопись № 145 из Толстовского собрания // Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 497.

412

Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Т. 1. М., 1997. С. 174.

413

Радзивилловская летопись // ПСРЛ. Т. 38. Л., 1989. С. 74.

414

Поучение Владимира Мономаха // Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М., 2015. С. 224.

415

Поучение Владимира Мономаха // Карпов А. Ю. Великий князь Владимир Мономах. М., 2015. С. 223.

416

Слово о полку Игореве. М., 1985. С. 45.

417

Гиппиус А. А. Скандинавский след в истории новгородского боярства (в развитие гипотезы А. А. Молчанова о происхождении посадничьего рода Гюрятиничей-Роговичей) // Slavica Helsingiensia 27, 2006. C. 93—108.

418

Карпов А. Ю. Гюрята Рогович / Люди Древней Руси. IX–XIII вв. / Образовательный портал «Слово»: www.porta=slovo.ru/history/40677.phv

419

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 148.

420

Янин В. Л., Зализняк А. А., Гиппиус А. А. Новгородские грамоты на бересте. Т. 11. Из раскопок 1997–2000 гг. М., 2004. С. 99—101.

421

Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов // ПСРЛ. Т. 3. М., 2000. С. 470.

422

Рогожский летописец // ПСРЛ. Т. 15. M., 2000. С. 154.

423

ПВЛ по Ипатьевскому списку / Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 111.

424

Там же. С. 112.

425

Белецкий С.В. Древнейшая геральдика Руси / Повесть временных лет. СПб., 2012. С. 431–506.

426

Там же. С. 444. Рис. 9, 2.

427

Там же. С. 446. Рис. 11, 2.

428

Белецкий С.В. Древнейшая геральдика Руси / Повесть временных лет. СПб., 2012. С. 440. Рис. 6, 6.

429

Зотов Р. В. О черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892. С. 24–25.

430

Волков В.Г. Все ли Рюриковичи происходят от одного предка? Происхождение Рюрика и Гедимина в свете последних генетических исследований // Генеалогия допетровского времени: источниковедение, методология, исследования. СПб., 2012. С. 11–40.

431

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 315.

432

Liljegren J. G. Run-Urkunder. Stockholm, 1833.

433

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 332–334.

434

Киево-Печерский патерик. Слово 1 Э // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 300.

435

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 149.

436

Кирпичников А. Н., Дубов И. Б., Лебедев Г. С. Русь и варяги (русско-скандинавские отношения домонгольского времени) // Славяне и скандинавы. М., 1986. С. 266.

437

Ипатьевская летопись // ПСРЛ. Т. II. СПб., 1908. Стб. 293.

438

Киево-Печерский патерик. Слово 10 // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. С. 333–334.

439

Там же. Слово 1. С. 301.

440

Киево-Печерский патерик. Слово 10 // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 4: XII век. СПб., 1997. Слово 10. С. 335.

441

Седова М. В. Суздаль в X–XV вв. М., 1997. С. 139.

442

Сага об Одде Стреле. Редакция А-В // Древняя Русь в сете зарубежных источников. Т. V. М., 2009. С. 263–264.

443

Сага о Кнютлингах // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 604.

444

ПВЛ по Ипатьевскому списку // Первоисточники: Повесть временных лет. Галицко-Волынская летопись. М., 2014. С. 111.

445

Там же. С. 131.

446

Летопись № 145 из Толстовского собрания // Повесть временных лет. СПб., 1996. С. 497.

447

Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Т. 1. М., 1997. С. 174.

448

Радзивилловская летопись // ПСРЛ. Т. 38. Л., 1989. С. 74.

449

Casper E. Das Register Gregogs VII. Berlin, 1920. [Bd] 1 (MGH Epp. Sel. T. 1. Fasc. 1).

450

Сага о Хервер и Хейдреке. Гл. 16. Перевод Т. В. Ермолаева по Rafn C. C., ed., Fornaldar Sögur Norðurlanda: Eptir gömlum handritum // Saga Heiðreks konúngs ens vitra, I, Copenhagen, 1829. P. 513–533.

451

Олоф Далин. История Шведского государства. Ч. 2. СПб., 1805. С. 67.

452

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи, М., 2001. С. 299.

453

Van Friesen O.van Runinskriften fran Timans I Roma // ANF. 1942. S. 275–290.

454

Сага о Кнютлингах / Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 606.

455

Новгородские грамоты на бересте-7 (из раскопок 1962–1976 гг.). М., 1978. С. 127.

456

Сага о Харальде Сигурдарссоне // Круг земной. М., 1980. С. 463.

457

«Сага о Магнусе Голоногом» по «Гнилой коже» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 497.

458

Красивая кожа / Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 500.

459

«Сага о Магнусе Голоногом» по «Хульде-Хрокинскинне» // Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М., 2012. С. 504.

460

Сага о Магнусе Голоногом / Круг земной. М., 1980. С. 468.

461

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 300.

462

Diplomatarium Suecanum, Svensk Diplomatarium, 101 / Liljegren J. G. (ed.). Stockholm, 1829. Т. 1, 817—1285. P. 125.

463

Янин В. Л. Я послал тебе бересту. М., 1975. С. 44.

464

Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси. Х – XV вв. Т. 1. М., 1970. С. 33.

465

Мельникова Е. А. Скандинавские рунические надписи. М., 2001. С. 338–339.

466

Friesen O.v. Upplands runstenar. Uppsala, 1913.

467

Рыбина Е. А. Археологические очерки истории новгородской торговли X–XIV вв. М., 1978. С. 79–85.

Content

Сергей Голубев
Все норманны в Восточной Европе в XI веке. Между Скандинавией и Гардарикой

Глава 1. Особенности быта и социального устройства скандинавского общества в X–XI вв.

Глава 2. Руги (Даг Язычник) в Ладоге (960–1020 гг.)

Глава 3. Руги (Ингеборг Рандверсдоттир) в Ладоге (970–988; 1019–1035 гг.)

Глава 4. Свеи/словены. (Сфенг = Олег Святославич) в Киеве, Доросе. (ок. 970–971; 972–1020 гг.)

Глава 5. Готы (Ждьберн = Анастас Корсунянин) в Корсуни, Киеве (примерно 989–1018 гг.)

Глава 6. Гуты. (Аки = Иоаким Корсунянин) в Корсуни, Новгороде. (ок. 991–1034 гг.)

Глава 7. Свеи (Эдла Эриксдоттир) в Полоцке. (ок. 995–1001 гг.)

Глава 8. Гуты/словены (Лука Жидята) в Киеве, Новгороде. (995–1059 гг.)

Глава 9. Свеи/словены. (Брячислав Изяславич) в Полоцке, Киеве. (ок. 996–1001; 1003–1044 гг.)

Глава 10. Свеи/словены (Астрид Изяславна = Астрид Олафсдоттир) в Полоцке. (1000–1001 гг.)

Глава 11. Руги (Дагтрюгг, Ингибьёрг) в Алаборге, Полоцке. (1000–1060 гг.)

Глава 12. Норги (Торвальд Путешественник и Стефнир Торгильссон) в Полоцке. (1000–1001 гг.)

Глава 13. Свеи/гёты (Олаф Шётконунг) в Полоцке (ок. 1001 г.)

Глава 14. Норги (Бьёрн Арнгейрссон) в Новгороде (1008–1011 гг.)

Глава 15. Даны/словены (Эстрид Свенсдоттир = Маргарита) в Киеве (1017–1018 гг.)

Глава 16. Даны/словены. (Свен Эстридсен/Ярославич) в Киеве (1018 г.)

Глава 17. Норги (Аксель и двое Тордов) в Новгороде (1015–1019 гг.)

Глава 18. Норги (Меховой Бьёрн) в Новгороде (1015–1031 гг.)

Глава 19. Норги (Эймунд Хрингссон и Рагнар Агнарссон) в Новгороде, Киеве. (1015–1021 гг.)

Глава 20. Норги (Гарда Кетиль = Кинтал) в Новгороде, Булгаре, Дербенте (ок. 1016–1044 гг.)

Глава 21. Свеи/словены. (Эмунд Злой = Всеслав Изяславич) в Полоцке. (998–1001; 1019–1050 гг.)

Глава 22. Свеи/словены (Ингвар Путешественник = Анунд и др.) в Полоцке. (1017–1035, 1036–1037 гг.)

Глава 23. Свеи (Торстейн и Энунд. из Сёдерманланда) в Полоцке, Киеве (1018–1024 гг.)

Глава 24. Свеи (Ингигерд Олафсдоттир = Ирина) в Киеве (1019–1051 гг.)

Глава 25. Гёты (Рёгнвальд Ульфссон) в Ладоге (1019–1030 гг.)

Глава 26. Свеи (Сигвид из Эсты) в Полоцке, Новгороде (1020 г.)

Глава 27. Гёты (Халльфинд с Эланда) в Полоцке (1020–1040 гг.)

Глава 28. Свеи/словены. (Гюльхенд Сфенгссон = Хрисохир). в Доросе (1020–1049 гг.)

Глава 29. Гёты/руги. (Эйлиф Рёгнвальдссон) в Ладоге, Новгороде, Киеве (1019–1042 гг.)

Глава 30. Гёты/руги. (Ульв Рёгнвальдссон = Улеб) в Ладоге, Новгороде. (1019–1032 гг.)

Глава 31. Гёты/словены. (Хелена = Элина Брячиславна) в Полоцке. (1020–1035 гг.)

Глава 32. Норги (Барди Гудмундссон) в Новгороде (1021–1024 гг.)

Глава 33. Свеи/русины (Агмунда = Анастасия Ярославна) в Новгороде, Киеве. (1022–1046 гг.)

Глава 34. Норги (Хакон Эйрикссон = Якун Золотая Луда) в Новгороде (1025 г.)

Глава 35. Гуты (Ликнат из Ардре) в Ладоге, Новгороде (1025 г.)

Глава 36. Свеи/словены. (Эллисиф = Елизавета Ярославна) в Новгороде, Киеве, Суздале (1026–1090 гг.)

Глава 37. Норги (Карли и Торир Собака) в Архангельске (1026 г.)

Глава 38. Гёты (Хальвдан и Ассур Гуллиссоны) в Новгороде, Полоцке, Киеве (1025–1030 гг.)

Глава 39. Руги/словены. (Стенкиль Дагтюггсон) в Алаборге. (1028–1050 гг.)

Глава 40. Свеи/словены. (Агата = Агафья Ярославна) в Новгороде, Киеве. (1028–1046 гг.)

Глава 41. Руги/норги (Олаф Толстый) в Новгороде (1029–1030 гг.)

Глава 42. Руги/норги (Магнус Добрый) в Новгороде (1029–1035 гг.)

Глава 43. Норги (Бьёрн Окольничий и др.) в Новгороде (1029 г.)

Глава 44. Гуты (Грани и Карл) в Новгороде (1030–1065 гг.)

Глава 45. Гуты (Иларион) в Доросе, Киеве (1030–1054 гг.)

Глава 46. Свеи/словены (Астрид Эмундсдоттир/Мария Всеславна) в Полоцке, Ладоге (1030–1050 гг.)

Глава 47. Руги/норги (Харальд Суровый) в Киеве, Новгороде. (1031–1034; 1042–1044 гг.)

Глава 48. Норги (Рёгнвальд Брусассон) в Новгороде и Ладоге. (1031–1035 гг.)

Глава 49. Норги (Свейн Гардский = Симон Варяг) в Киеве. (1040–1042; 1045–1085 гг.)

Глава 50. Свеи (Слагви Гудлейфссон) в Новгороде, Булгаре и Дербенте (1032 г.)

Глава 51. Руги (Хродгейр = Родгейр) в Ладоге, Новгороде (1032 г.)

Глава 52. Свеи/словены. (Вячеслав и Игорь Ярославичи) во Владимире-Волынском и Смоленске (соответственно 1032–1057 гг. и 1034–1060 гг.)

Глава 53. Норги (Эйнар Брюхотряс, Кальв Арнассон, Свейн Бык и др.) в Новгороде (1034 г.)

Глава 54. Свеи (Фарульф из Иннберга) в Новгороде или Немограде (1035 г.)

Глава 55. Свеи/гёты (Вальдамар Эйлифссон = Владимир Ярославич) в Новгороде. (1036–1052 гг.)

Глава 56. Свеи/словены. (Анна Русская = Агнес Эйлифссон) в Киеве, Новгороде. (1036–1050 гг.; 1076 г.)

Глава 57. Норги (Рэф Гестссон) в Новгороде (1040 г.)

Глава 58. Свеи (Арнфаст из Лоддерста) в Ладоге (1040 г.)

Глава 59. Свеи/русины (Анунд. из Русии = Изяслав Ярославич) в Киеве (1040–1078 гг.)

Глава 60. Свеи (Фрейгейр из Упланда и др.) в Кореле (1042 г.)

Глава 61. Норги (Халльдор Сноррассон и Ульв Оспакссон) в Киеве, Новгороде (1042–1044 гг.)

Глава 62. Руги/словены (Мария Харальдсдоттир) в Новгороде, Киеве, Суздале (1043–1044 гг.)

Глава 63. Гёты (Рангвальд Эйлифссон) в Новгороде (1042–1051 гг.)

Глава 64. Руги/словены (Эрик Христианин) в Новгороде (ок. 1045–1050 гг.)

Глава 65. Свеи. (Эринмунд Торстейнссон) в Полоцке (ок. 1045–1060 гг.)

Глава 66. Свеи (Упырь Лихой = Эпир Дерзкий) в Новгороде. (ок. 1045–1052 гг.)

Глава 67. Норги (Олаф = Олаф Ростовский) в Суздале (1050 г.)

Глава 68. Руги/словены (Всеслав Вещий) в Полоцке, Киеве. (1050–1101 гг.)

Глава 69. Гёты/словены (Гюрята Рогович = Улеб) в Новгороде (1050–1115 гг.)

Глава 70. Гёты/словены (Ростислав Владимирович) в Новгороде, Тмутаракани (1052–1067 гг.)

Глава 71. Свеи (Домар из Хагстугана) в Полоцке (1055–1067 гг.)

Глава 72. Свеи (Ингирунн Хёрдсдоттир) в Полоцке, Киеве (1060 г.)

Глава 73. Норги/словены (Эддвал = Георгий Шимонович) в Суздале. (1060–1130 гг.)

Глава 74. Даны/словены (Торгисль Свейнссон = Порей) в Новгороде, Тмутаракани (1060–1078 гг.)

Глава 75. Руги/словены (Инге Старший) в Плоцке (1071–1078 гг.)

Глава 76. Гуты (Ормига и Ульвар) в Новгороде и Киеве (ок. 1075 г.)

Глава 77. Даны/словены. (Эрик Свейнссон) в Новгороде (1084–1085, 1103 Гг.)

Глава 78. Руги (Азгут с Селигера) в Новгороде (1085 г.)

Глава 79. Норги (Хакон Воспитанник Торира) в Архангельске (1090 г.)

Глава 80. Гуты (Уддгейр из Халльфреде) в Новгороде (1095 г.)

Глава 81. Руги/гёты (Христин Ингесдоттир = Кристина) в Новгороде, Белгороде. (1092–1122 гг.)

Глава 82. Свеи (Спьяльбуд из Шюсты) в Новгороде (1100 г.)

Приложение

Литература и источники

Примечания