Санчес Дженни Торрес

Нам здесь не место

Нам здесь не место [роман]

Дженни Торрес Санчес

Посвящается

Марии Хуарес, Джекилин Коал Макину,

Фелипе Гомесу Алонзо, Хуану де Леон Гутьерросу,

Уилмеру Хосуэ Рамиресу Васкесу,

Карлосу Грегорио Эрнандесу Васкесу,

Дарлину Кристабелю Кордова-Валье

и всем детям, имен которых мы не знаем, чьи жизни и гибель были сокрыты от людских глаз.

А еще детям, имена которых станут известны после публикации книги, детям, страдавшим и умершим в Центрах временного содержания Соединенных Штатов, страны, где они искали убежища.

И детям, пропавшим в пути, застигнутым судьбой на дорогах, по которым их вела лишь хрупкая надежда, чьи призраки бродят по пустыне у границ страны, которая так их подвела.

Вы были достойны куда лучшей судьбы. Достойны помощи. Достойны мечты. Вы были достойны того, чтобы жить.

Y para toda mi gente; que luchan tanto, que son pura vida, esperanza, y belleza[1].

На остановках междугородних автобусов, в аэропортах, в тиши пристаней тела покидают транспорт. Мужчины, женщины, дети, исторгнутые этим новым раем. Их нет на родине, в Аргентине, нет в Сантьяго, в Чили; нет их в Монтевидео, в Уругвае, нет их и здесь, в Америке.

Они в изгнании: медленный крик несется через желтый мост, их челюсти напряглись, раздвинувшись, глаза в глазницах расширились и налились кровью, рвутся, вьются, плещутся меж двух косогоров; это море черно, оно поглощает все молитвы, в нем нет тени. Лишь высокие безликие фигуры, исполненные боли, дрожа, пересекают мост. Они шагают в обугленных одеждах, их руки воздеты, указывая, терзаясь болью, летя в закат, будто холодные темные птицы. Они станут парить над теми, кто мертв: над семьей, разрушенной военными, погребенной голодом, что ныне спит. Эхо зовет Хоакина, Марию, Андреа… en exilio[2].

Хуан Фелипе Эррера. Изгнанники

Si no peleamos por los ninos, que sera de nosotros?

Если мы не станем бороться за детей, что с нами будет?

Лила Даунс

…и услышал я бесконечный крик, пронзающий природу.

Из дневника Эдварда Мунка, 1892

ПРОЛОГ

Когда живешь в таком месте, как это, всегда замышляешь побег. Даже если не знаешь, сможешь ли сбежать. Даже если таращишься в кухонное окно, выискивая причины, чтобы остаться.

Красный логотип «Кока-колы», украшающий выцветшую бирюзовую стену лавки дона Фелисио, напомнит о самой холодной шипучке, что тебе доводилось когда-либо пробовать. Прозрачная оранжевая пыль, та, что лежит на земле и вьется в воздухе, оживит в памяти лучшие моменты твоей жизни. Шелест ветвей пальмы вернет в тот день, когда ты залез на нее, чтобы сорвать, а потом расколоть спелый кокос и угостить мать сладчайшим молоком. А глубокая синева неба укрепит твою уверенность в том, что она может быть такой только здесь и нигде больше.

Ты будешь смотреть на все это и все равно замышлять побег.

Ведь ты видел и то, как кровь становится коричневой, пропитывая бетон. Как она смешивается с грязью, экскрементами и внутренностями мертвых тел. По дороге в школу ты замечаешь потемневшие участки дороги, где умирали люди. А еще ты знаешь, откуда они исчезали и где они появлялись однажды утром многие месяцы спустя, порой живые, но чаще мертвые. Ты видишь их тела, которые когда-то были полны жизни.

А потом видишь, как на том месте, где они лежали, мочатся собаки.

Ты замышляешь побег, потому что не имеет значения, какие тут краски. Не важно, какие цвета вокруг, если тебе постоянно приходится наблюдать, как исчезает красота, как с приходом ночи, тьмы, сумрака всё вокруг становится мрачным и тусклым.

Ты замышляешь побег, потому что видел, как твой мир делается черным.

Ты замышляешь побег.

Но ты никогда по-настоящему не готов к нему.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Mі тіеrrа

Моя земля

Пульга

Мама говорит, что у меня сердце художника. Она говорила это всегда, сколько я себя помню, и обычно без всякого повода. Стоит почувствовать на себе ее взгляд, посмотреть на нее — и она скажет: «У тебя сердце художника, Пульга».

Когда я был младше, не мог понять, что она имеет в виду. Но мне было все равно, потому что она всегда улыбалась такой улыбкой, которая казалась и счастливой, и гордой, и грустной одновременно. Вот почему я думал, что сердце художника — это, должно быть, что-то хорошее.

Когда она в первый раз так сказала, мне представился художник с маленькими усиками и в берете, как в мультике про Тома и Джерри, іде они ваяют очередной шедевр. Правда, всего через пять секунд после этого им приходится удирать друг от друга, от бульдога или от метлы. Пять секунд — а потом беги, спасайся! Сложновато для малышей. Хотя преследования — тоже часть жизни, верно? Так что мультики меня чему-то научили.

Но я не хочу быть таким художником. Я собираюсь стать артистом, вроде моего отца. Он был музыкантом, играл потрясающую музыку и умел с размахом мечтать. Может, как раз это и значит иметь Сердце художника? А может, это способность подмечать все краски мира и искать их повсюду, несмотря на то что наш мир бывает очень мрачным.

А еще, я думаю, это значит, что вы чувствуете то, чего не хотели бы чувствовать. Например, при виде крови на бетоне вы не можете перестать гадать, чья она, и что-то внутри вас готово разрыдаться.

Но я точно знаю, что тут у нас хуже сердца художника ничего не придумаешь. Оно не помогает выживать, а наоборот: делает мягким и постепенно разрушает изнутри.

Я не хочу разрушиться. Не хочу развалиться на куски — такого и так кругом предостаточно.

Что мне нужно, так это стальное сердце, холодное, твердое, нечувствительное к резким уколам боли и ударам судьбы.

Чико щелчком посылает что-то мне в лицо, и я в ответ запускаю крошечным кусочком тортильи прямо ему в глаз. Он трет его и смеется.

Мы сидим за столом в кухне. На Чико опять его дурацкая бледно-голубая рубашка. Он все еще чешет глаз, когда из соседней комнаты доносится звонок маминого мобильника.

— Слушай, брат, у тебя что, других рубашек нет? Эта такая маленькая, что едва на тебя налезает. Как только ты ее напялишь, сразу кажется, что собираешься исполнить танец живота или еще какую-нибудь фигню. — Я хохочу, тыча пальцем в заметные мясистые складочки у него на талии.

— Заткнись! — выпаливает он. — Это моя любимая рубашка, понял? Видишь, что на ней изображено? Американский орел! Это я — американский орел, так что… Пошел ты к черту, — тихо добавляет он и смотрит, ожидая моей реакции.

— Не, парень, надо не так. Помнишь, я тебе говорил, что в слова нужно вкладывать силу? Задери подбородок и сделай такой выпад вперед, как пес, который сидит на цепи.

Я показываю, как надо, но Чико пожимает плечами и одергивает рубашку. Много раз я пытался научить его правильно ругаться и дразниться, тем более что у него для этого подходящие размеры. Но Чико делает это слишком робко. Он вообще слишком стеснительный, во всем. И демонстрирует миру свою слабость, не желая этого.

Вот и сейчас он смущенно натягивает рубашку на круглый живот, и мне становится ясно, что мое замечание всколыхнуло в нем все его комплексы. Будь я парнем, который хочет его сломать, просто продолжил бы доставать Чико. Но я люблю друга, поэтому не делаю этого, а напоминаю себе, что надо бы ненадолго от него отстать.

Он швыряет в мою сторону приличный кусочек тортильи, который попадает мне в волосы. Я трясу головой, чтобы избавиться от него, — и тут снова звонит мамин мобильник. Мы слышим, как она отвечает, а потом ее голос из спокойного становится возбужденным:

— Лусиа, calmate! Успокойся! Я позвоню донье Агостине, но ты просто не нервничай… Ты должна сохранять спокойствие. Приеду через несколько минут. Все будет хорошо, обещаю.

Чико смотрит на меня, его левый глаз до сих пор красный и слезится, а пальцы сложены для щелчка, но на лицо уже наползла тень тревоги.

— Что случилось? — нервничает он.

Я подхожу к открытой арке, отделяющей нашу крохотную кухню от гостиной, которая ненамного больше.

Она заставлена громадными красными бархатными диванами. Мама купила их за хорошую цену еще до моего рождения. Она гордится, что битый час торговалась за них с продавцом, восклицая: «Да кто захочет сидеть на бархате, когда жара сорок градусов и влажно?!» Но, оказывается, сама мама очень этого хотела. Она считала, что диваны выглядят просто по-королевски, и отвоевала их, хоть теперь нам и приходится вставать каждые пять минут, чтобы немного охладиться.

Мама расхаживает возле нашего древнего, как мир, телевизора, прижимая мобильник к уху.

— Что происходит? Все нормально? — спрашиваю я, готовясь услышать, что кто-то умер. Или убит. Или похищен.

— El bebe, Пульга! Ребенок вот-вот родится!

На ее лице, на мгновение вытеснив беспокойство, появляется широченная улыбка, а глаза делаются огромными от радости. Прежде чем я успеваю хоть что-то еще спросить, она уже начинает новый телефонный разговор, объясняя донье Агостине, что у моей двоюродной сестры Крошки началась роды, а mua[3] Лусиа не может отвезти ее в больницу, и пожалуйста, пусть донья поторопится!

Крошке семнадцать — на два года больше, чем мне. Она моя двоюродная сестра, хоть и не по крови. Точно так же Лусиа мне тетя, но не кровная. А Чико — мой брат, и тоже не по крови. Кровь, если только она не проливается, ничего для нас не значит. Мы семья и всегда горой стоим друг за друга, что бы ни случилось. Поэтому через миг, перекрывая рев своего мотороллера, мама кричит, чтобы мы заперли дом, выезжает с нашего переднего патио и мчится к mua Лусии и Крошке.

— Погнали! — вопит Чико, выбегая из кухни и протискиваясь мимо меня.

Он давно умирал от желания увидеть ребенка Крошки, постоянно таращился на ее живот и, когда мы собирались все вместе, спрашивал, как она себя чувствует.

Сперва я думал, что Чико просто в своем репертуаре: беспокоится обо всех на свете и считает младенцев, щенков и котят ужасно милыми. Но однажды вечером, вскоре после того, как выяснилось, что Крошка беременна, мы сидели в нашей комнате, и он сказал мне, что верит, будто после смерти мы возвращаемся на землю. Будто мы рождаемся снова и находим способ быть с теми, кто нам дорог. Тогда я понял: Чико надеется, что к нему таким образом вернется его мама. Он, наверное, думает, что, увидев наконец ребенка Крошки, сможет узнать в нем черты своей матери. Мы-то с мамой не особо верим в такие вещи, но кто знает: может, Чико и прав.

Я хватаю ключи и запираю дверь. А потом мчусь в сторону дома mua Лусии по улицам нашего баррио[4], где еще не улеглась пыль, которую поднял мамин мотороллер, и легко нагоняю Чико, потому что я мелкий и шустрый — и это хорошо для здешней жизни. Мы уже на полпути, и тут Чико вспоминает, что олимпиец из него никакой. Он замедляется до бега трусцой, а потом переходит на шаг.

— Черт, — говорит он, сгибаясь пополам и хватаясь за живот, — я совсем запыхался. Давай просто пойдем. Рожать же все равно долго, да?

Я решаю, что он говорит дело, и мы сбавляем ход. Чико хватает ртом густой влажный воздух, и его лицо краснеет, становясь похожим на потемневший апельсин.

— Парень, а почему Крошка так затянула? — спрашивает он. — В смысле, чего ей было не поехать рожать в больницу? Разве это не надежнее? А она вот так рожает дома, будто сейчас Средневековье какое-нибудь. Ты думаешь, с ней все будет нормально? — Он смахивает со лба бисеринки пота, щурясь от палящего солнца — яркого и белого.

— Ну конечно, с ней все будет нормально. Женщины рожают каждый день, так ведь? И ты же знаешь нашу Крошку. Малюсенькому ребенку с ней не потягаться. — Я смеюсь, надеясь убедить Чико, но он лишь пожимает плечами.

Я вижу, как его начинает пожирать тревога. Он всегда нервничает, особенно если дело касается Крошки, меня или наших матерей. Например, Чико тревожится, когда мама задерживается с работы хоть на несколько минут, потому что она может не успеть добраться засветло. Тут у нас никто не хочет ходить впотьмах.

А еще, было дело, mua Лусии названивали какие-то типы, требовали денег, так у Чико все внутренности сжимались, скрипели и стонали от беспокойства, как будто что-то грызло его изнутри. Закончилось это, лишь когда прекратились угрозы, хоть мама с mua Лусией и утверждали, что, как люди говорят, такое частенько случается. Просто всякая шпана притворяется опасными парнями — вдруг удастся срубить легких денег. Если не заглотишь их наживку, они просто отвалят, и всё. Надо признать, я и сам был немного напуган этим. И mua Лусиа тоже переживала, это точно. Вот и еще одна особенность здешней жизни — никогда нельзя точно сказать, где реальная угроза, а где жульничество.

— Дикость какая-то, скажи? — подает голос Чико. — У Крошки будет ребенок!

Я подобрал на дороге камень и зашвырнул его подальше. Упав на землю, он взметнул облако пыли. Да, это дикость. И конечно, Крошка должна бы рожать в больнице. Нельзя было ждать так долго и дотягивать до того момента, когда она уже не сможет ходить и mua Лусии придется в панике взывать к помощи Марии, Иосифа и моей мамы.

Впереди я вижу донью Агостину, которая спешит к дому Крошки, и мне становится чуть легче: эта старушка работала акушеркой, когда была помоложе. Может, все еще обойдется и Крошка будет в порядке, пусть даже у нее уже несколько месяцев совсем потерянный вид.

Дело в том, что Крошка, похоже, так долго тянула, потому что вообще не хотела этого ребенка. Она отказывалась признавать его существование. Не говорила о нем. Ничего для него не делала. Думаю, какая-то ее часть считала, что, если игнорировать беременность, та как-нибудь рассосется. Из-за этого я жалел Крошку сильнее, чем когда-либо, сильнее, чем когда ушел ее отец. И даже сильнее, чем когда он так и не вернулся.

Не думаю, что Крошка вообще собиралась сообщать mua Лусии, маме, Чико или мне о своей беременности. Интересно, если бы мы не узнали о ней случайно, что делала бы Крошка, когда пришло время рожать? Может, закрылась бы с вечера у себя в комнате, а наутро вышла, держа младенца на сгибе одной руки, по-прежнему отказываясь признавать, что он есть, и пропуская мимо ушей все обращенные к ней вопросы?

Мы узнали о ее беременности лишь потому, что несколько месяцев назад она выпала из белого автобуса, который ездит к открытому рынку в центре нашего города, и, окровавленная, попала в клинику с переломами и синяками. Мы с мамой добрались туда как раз вовремя, чтобы услышать, как Крошка пытается объяснить доктору, что же произошло.

Она бормотала про жару и тесноту в автобусе: мол, у нее закружилась голова, кто-то толкнул ее — ну она и выпустила поручень. Вот и всё, настаивала Крошка. Именно так она и вывалилась на все эти камни из открытого автобуса, как раз когда он начал спускаться с самого высокого холма нашего баррио.

Врач объяснил нам и mua, что такие вещи порой случаются, что беременные сплошь и рядом страдают головокружениями, особенно в толпе, но тревожиться не о чем: с ребеночком все в порядке. Он сказал все это будничным тоном, возясь со сломанной рукой Крошки и обрабатывая ее ссадины.

Mua и мама ахнули, а Крошка уставилась в потолок.

— Un bebe? Ребенок?.. — прошептала mua.

А потом в кабинете стало тихо, лишь из соседней комнаты доносилось старческое кряхтенье, да в коридоре, где ждали своей очереди пациенты, стонала какая-то женщина.

— Пять месяцев? — продолжала вопрошать mua, когда они с мамой уселись пить кофе у нас в кухне. — Рего, соmо? Но как?! Прямо под нашей крышей. И кто отец?

Мама поглаживала mua по руке и старалась приободрить ее. Напомнила, что они не какие-нибудь замшелые старухи и какая разница, кто там отец.

— Должно быть, это была какая-то несчастная amor, Лусиа. Любовь, обстоятельства которой сложились так неудачно, что девочка хочет просто забыть этого парня. Не спрашивай ее о нем, пусть она сама тебе все расскажет, когда будет готова. Ах, бедняжка! — сказала мама. — Бедная Крошка! Давай-ка будем лучше думать о ребеночке. Вырастим его все вместе.

Мама добавила, что из нас с Чико получатся отличные muo[5]. А она и mua Лусиа будут этому малышу бабушками. И ребеночек не станет ни в чем нуждаться. Она повторяла это снова и снова, пока то, что сперва показалось mua Лусии катастрофой, не стало наконец поводом для радости.

За все это время Крошка не проронила ни слова.

Вскоре мама и mua Лусиа, лучшие подружки с самого детства, уже со счастливыми улыбками покупали вещички для младенца. Они починили старую плетеную кроватку. И все время повторяли, что этот малыш — просто дар небес.

Но их радость не была заразительной. Она не перекинулась на Крошку, которая отказывалась присоединяться к спорам mua Лусии и мамы и не добавила ни единого имени к длинному списку, который они составили.

Шли месяцы, и, если бы не громадный живот Крошки, из-за которого ее прозвище перестало ей подходить, никто бы не поверил, что она ждет ребенка. Она не страдала от неизбежных в ее положении, как уверяли мама и mua Лусия, жажды, изжоги и тошноты.

Крошка ни разу даже не поморщилась от той тяжести, которую вынуждены были носить ее распухшие ноги. И только когда мы с ней сидели в патио, куда из кухонного окна долетали обрывки очередного разговора о младенце, что вели mua и мама, я наконец заметил в названой кузине признаки того, что она осознает происходящее.

— Мы такие маленькие, Пульга, — сказала она мне. — Этот мир хочет, чтобы мы были маленькими. Всегда. Мы ничего для него не значим. — Она подалась вперед, и мне на миг показалось, что она вот-вот упадет.

— Не-е, все с нами нормально, Крошка. И все будет о’кей, вот увидишь, — ответил я, толкая ее в плечо и протягивая свою кока-колу.

Она сидела, положив на выпиравший живот сломанную руку, худую и незагорелую, и смотрела на улицу. Взгляд ее тусклых глаз был устремлен в никуда, а фигура выражала бесконечную покорность судьбе. Все мои доводы показались пустой ложью.

— Что значит твое прозвище? — неожиданно спросила она.

Я посмотрел на газировку в своей руке, на красно-белый логотип. Крошка знала, что мое прозвище значит «блоха». Все это знали. И ей, как и мне, было известно, откуда оно взялось.

— Мы — маленькие люди, — снова сказала Крошка. — И имена у нас маленькие, и значит, нас ждут маленькие жизни. — Казалось, что она в каком-то трансе. — Только их нам и позволено прожить, только этого мир от нас и хочет. Но иногда он не дает нам даже этого. Даже этого! Мир просто хочет нас сломать.

Мне хотелось сказать, что она ошибается, что мы, конечно же, имеем значение. Но Крошка говорила с таким видом, что, скорее всего, вообще не услышала бы меня.

— Поверить не могу, что я еще и мальца в это дело впутываю, — прошептала она.

Это был единственный раз, когда она при мне сказала о ребенке. Ясно было, что его появление кажется ей трагедией. Она так сильно не хотела приводить малыша в этот мир, что мне даже не по себе стало.

— Да все нормально будет, пробормотал я.

Она усмехнулась и спросила:

— Тебе-то откуда знать?

Глядя на Крошку с этим ее раздутым животом, я смутился и почувствовал себя дураком. Она посмотрела на меня, и ее взгляд смягчился:

— Эх, Пульга, когда-нибудь тебе придется убраться отсюда. Ты ведь знаешь это, правда?

Я пожал плечами. Всем нам стоило свалить отсюда. Но на самом деле просто взять и уехать очень тяжело.

Она опустила взгляд на живот и прошептала:

— Я ждала слишком долго. А теперь уже поздно. Для этого ребенка. И для меня.

И впервые за все время я задумался, действительно ли она случайно выпала из того автобуса.

Мы с Чико сидим в патио у mua, и я вспоминаю этот разговор, пока из дома, рассекая неподвижный воздух, до нас долетают крики рожающей Крошки.

Вдалеке рокочет мотор.

— Пульга, — обращается ко мне Чико, — а ты когда-нибудь думал, как это, наверное, странно, когда у тебя внутри человек? И что он потом должен вылезти наружу, через… ну ты понимаешь… через это место? — Чико показывает рукой в сторону промежности. Вид у него довольно испуганный. — Парень, думаю, я бы помер. Нет, на самом деле!

— На самом деле я о таких штуках не думаю, — откликаюсь я, глядя, как оседает на землю пыль.

— Это, наверное, ужас как странно, да? В смысле, как такое вообще возможно? — Он опускает глаза на собственный живот, надув его так, что он еще сильнее выпячивается из-под рубашки. — В смысле, можешь это представить? Черт, я так рад, что не девчонка. Правда, Пульга? Думаю, девчонкой быть просто ужасно.

— Ага, — соглашаюсь я.

Он не сводит глаз с дома, а Крошка тем временем кричит, что сейчас умрет. Что больше не может. Что так вообще не бывает. До меня доносятся ее рыдания, а mua с мамой уговаривают ее успокоиться.

Я никогда раньше не слышал, чтобы она так кричала. От этих звуков я пугаюсь, начинаю психовать и снова думаю о женщинах, умерших во время родов и оставивших в этом мире крохотные частички самих себя. Чико отковыривает с дверного косяка кусочки уже успевшей облупиться желтой краски. Он втягивает воздух сквозь зубы.

— Пойдем врежем по газировке, парень. Не могу больше это слышать, — говорит он, вытирая глаза.

— У тебя деньги есть?

Он запускает руку в карман и пересчитывает то, что там нашел.

— Как-нибудь поделимся.

Я встаю, и он поднимается тоже.

Стоны Крошки с каждым нашим шагом делаются тише. Мы идем, пиная камешки, которые попадаются на дороге, и чувствуем себя нехорошо от ее боли. А еще чувствуем вину, потому что мы — парни и никогда не узнаем, каково Крошке. И еще из-за того, что вроде как бросаем ее.

Но и облегчение ощущаем тоже — потому что расстояние между нами и этим ужасом все увеличивается.

Крошка

Существо внутри меня, существо, которое я так долго игнорировала и отрицала, которому желала исчезновения, хочет меня убить. Оно ужасно и мстительно. Все эти месяцы я испытывала к нему неприязнь, которая, словно кокон, окутывала его, и теперь я должна буду заплатить за это.

На тело накатывает очередная волна боли.

— Не смогу, — говорю я маме и mua Консуэло. — Не смогу это сделать.

Я закрываю глаза и пытаюсь исчезнуть, оседлать эту боль и умчаться на ней в другой мир, позволить ей доставить меня к двери, через которую можно ускользнуть в иное измерение. Хотя это знание было во мне всегда, но только теперь я ясно вижу, как можно изменить реальность, создать новую и войти в нее через воображаемые двери.

«Где же ты?» Я пытаюсь вызвать в воображении образ колдуньи, брухи, моей покровительницы, которая некогда показала мне, что эти двери существуют. И которая проведет меня сквозь них.

Я мысленно возвращаюсь к тому времени, когда она впервые мне явилась. Тогда папа еще жил с нами, и на мой шестой день рождения мы всей семьей отправилась в Рио-Дульсе. Родители ссорились, потому что папа пялился на каждую одетую в купальник женщину, которая проходила мимо.

Родители не заметили, как я вскарабкалась по скалам и приблизилась к самому краю. Вокруг никого не было, и я подняла лицо к солнцу, закрыла глаза и подалась вперед. Я разрешила себе упасть, и пока длилось падение, в животе у меня все трепетало. Я ждала, когда почувствую воду, — и она оказалась холодной, быстрой и сокрушительной. А потом мир потускнел и настала тишина, когда моя голова врезалась во что-, то острое и твердое.

Я провела под водой вечность, глядя, как отдаляется от меня ее залитая светом поверхность. Вот тут-то я и увидела ее, бруху, которая поднималась сквозь водную толщу, ее сияющие глаза, струящиеся волосы, тонкие, как у скелета, руки. Она смотрела на меня, а я — на нее и не могла оторваться от этих глаз. Я почувствовала, как мы вместе движемся вверх, ее взгляд поднимал меня, выталкивая из глубины вод, из тьмы — все выше, все быстрее. Несметное число пузырьков проносилось мимо нас, кружило между нами.

Я и сейчас могу их видеть, слышать их бульканье. Миг — и тьма станет размытой, синей, а она будет тут, поднимаясь, чтобы увести меня и отсюда тоже.

— Крошка, — зовет мама.

Это всего лишь мое имя. Но оно разрезает собой тьму, и я возвращаюсь в нашу с мамой общую тесную спальню. В углу — шкаф, там хранилась одежда отца, пока мама не продала ее. Напротив меня туалетный столик, на нем — зеркало, в котором я вижу отражение сгорбленной спины доньи Агостины. Рядом с ней стоит mua Консуэло, а по другую сторону от нее — мама, произносящая мое имя.

Тело сжимается, охваченное тисками боли. Младенец требует к себе внимания.

— Теперь тужься, Крошка, но слегка, не очень сильно, — говорит мне донья Агостина.

Я делаю, как она велит. А потом опять. И опять. И опять. Я тужусь, тужусь и тужусь…

Проходят часы. Этот младенец все не хочет выходить на свет. Я воображаю, как он вцепился в мои ребра, не желая рождаться. Не желая выбираться из меня. Я вижу себя старухой с большим животом, ребенок внутри которого постоянно ерзает, напоминая о своем присутствии, отказываясь отпустить меня.

— Уже почти, — говорит донья Агостина. — Скоро.

Я слышу задыхающийся от волнения голос мамы, она сообщает, что видит головку младенца. Я начинаю кричать еще сильнее, потому что в этих словах мне чудится предательство. Я не хочу, чтобы она хотела этого ребенка. Она должна не желать его так же сильно, как я сама. Интересно, знай она обо всем, любила бы она его так же?

Как же я хочу, чтобы мама спросила, откуда взялся младенец, хотя понимаю, что просто не вынесу, если она действительно спросит. Несколько раз она была очень близка к этому. Я видела вопрос в ее глазах. Видела, что он вертится на кончике ее языка, но она всегда отворачивалась. И не произнесла ни единого слова.

Не потому, что она не поймет, дело вообще не в этом. Мама считает себя una mujer modeгnа. И она действительно современная женщина, особенно по сравнению с моей бабушкой, которая ее вырастила. Та была такой старомодной, что, увидев на трусиках тринадцатилетней мамы подсохшие следы крови, хлестанула дочь по спине, решив, что это результат потери девственности, а не первых месячных. «Соmо sufri,[6] Крошка, — много раз говорила мне мама. — Не хочу, чтобы ты страдала также, как я».

Она страдала, когда была девочкой, потом — став женой, а затем — превратившись в мать, когда я разорвала ее тело, выбираясь в этот мир. А теперь, если правда все-таки слетит с моих уст, я заставлю ее страдать еще сильнее. Мои слова будут подобны тем ударам плети, которыми угостила ее бабушка. Они будут подобны предательству моего отца.

Если бы мама узнала, то зарядила бы пистолет, который отец оставил у нас в шкафу.

Если бы она узнала, то убила бы. А за такими убийствами всегда следуют новые.

Тогда бы мы все умерли. Хотя, может, это было бы и к лучшему.

— Давай, Крошка! Тужься изо всех сил! Toda tu fuerza! Изо всех сил! — повторяет донья Агостина. — Тужься, продолжай тужиться!

— Тужься, Крошка! — просит мама. Она стоит возле меня на коленях, ее руки обвивают мои плечи. Мама приглаживает мои волосы, целует в лоб. — Ты сильная. Ты такая сильная, hija, дочка! Я с тобой, мы сделаем это вместе. Как всегда. Держись, не сдавайся! — Она крепко обнимает меня, будто пытается передать свою силу.

Но я хочу лишь одного — раствориться в объятиях мамы, чтобы мы с ней слились в единое целое и исчезли, ускользнули из этой реальности в другую, где существуют ведьмы и ангелы. Хочу забрать ее с собой. Туда, где мы вдвоем, где вместе восстанем из воды и спустимся с небес.

— Идет младенчик! — слышу я старческий голос доньи Агостины. — Вот он!

Я мотаю головой и рыдаю еще отчаяннее. Нет! Я не хочу его! Мне не нравится, что он почти родился!

Но тут я слышу голос мамы, ее плачущий голос, когда что-то проскальзывает меж моих ног, скользкое, теплое и мокрое. А потом чувствую, как становится холоднее, потому что мама отпускает меня и бросается к младенцу.

Он кричит громко и сердито, а мама и mua Консуэло смеются, обнявшись, и их радость кажется слишком громкой для такой маленькой комнаты.

— Погляди на свое nifio, на свое дитя, — предлагает мне донья Агостина.

Я мотаю головой и закрываю глаза, когда она прижимает к моей груди маленького красного младенца. Она сует мне это извивающееся тельце, оно такое теплое, но я не могу посмотреть на него. Я зажмуриваюсь еще крепче и плачу еще отчаяннее. Я не хочу его видеть. Не хочу держать на руках. И не важно, что он громко кричит.

Донья Агостина забирает его с моей груди.

Мальчик. Не знаю даже, кто хуже — мальчик или девочка.

— Нужно имя, Крошка, — произносит мама. — Как мы его назовем?

Сейчас у нее более высокий, чем обычно, голос. Младенец продолжает испускать крики, такие громкие, что они заглушают маму, а она смеется и что-то говорит о том, какой он сильный.

Ко мне подходит mua Консуэло, сжимает мою руку и целует ее.

— Крошка, mi amor, любовь моя, ты справилась! Он прекрасен! Посмотри же, посмотри на него. На своего сына, — говорит она. — Как мы его назовем? Посмотри на него!

Их голоса делаются все громче, нарастают, от них никуда не деться.

Но вместо них я слушаю свои мысли, которые шепчут: «Мы никак его не назовем. Он ненастоящий».

Голоса мамы и mua Консуэло нарастают, словно стараясь удержать меня в этой комнате, но я ищу способ сбежать. Я смотрю в окно на яркий солнечный свет. Смотрю туда, пока моя голова не наполняется его сиянием. Закрываю глаза и тут же нахожу ее, воображаемую дверь, ту самую, что уведет меня в иной мир.

Я слышу шум воды, она низвергается со всех сторон, я стою на скале, а потом бросаю свое тело в воздух, прыгаю в эту прекрасную воду.

Мое тело свободное и легкое. Оно принадлежит только мне.

Я ныряю в воду, чистую и холодную. Смывающую всё — все воспоминания, всю вину. Всю боль.

Ребенок плачет. Мои веки, затрепетав, против моей воли поднимаются, словно этот плач требует, чтобы я оставалась тут, в этой реальности.

«Нет», — мысленно отвечаю я и снова рисую в воображении воду, вижу, как погружаюсь в нее, пронизанную солнцем, — и мир становится прекрасным, ярким расплывчатым пятном.

Ребенок плачет.

Я сосредотачиваюсь на воде. Только на воде.

А когда вновь открываю глаза, вода следует за мной в этот мир. Она заливает пол и струится по стенам, будто те потеют. И я делаю глубокий вдох, сладкий, полный облегчения.

Ребенок на руках у мамы, mua стоит рядом с ней и смотрит на него. Обе не осознают, что у их щиколоток плещется вода. Когда они открывают рты, чтобы заговорить, чтобы поворковать с младенцем, вода течет у них изо ртов, словно из кранов. Миг, и она уже доходит им до колен. Потом до пояса. Их юбки колышутся, словно у причудливых кукол.

Я чувствую, как моя кровать отрывается от пола. Ощущаю, как она поднимается и плывет, а вода продолжает наполнять комнату.

«Вот видишь, это тоже сон. Этот ребенок. Ты. Все кругом. Это все ненастоящее», — нашептывает мне мой мозг.

— Какой сладкий, w умиляется mua Консуэло.

— Красавчик, — соглашается мама.

Через дверь спальни накатывает волна и ударяет в комод, іде мама хранит свои вещи — флакончики духов, тальк, иголки с нитками, наперсток, блестящие заколки и брошки, которые она надевает лишь по особо торжественным случаям. Я смотрю, как вода несет их, как они плывут, огибая нас. Вода образует вокруг ребенка, мамы и mua подобие ласкового водоворота. Он подхватывает их и выносит из комнаты.

Кто-то ласково гладит меня по голове, далекий голос все громче звучит у меня в ушах. «Не тревожься, Крошка», — слышу я. Может, это говорит она, моя хранительница, но потом я узнаю голос доньи Агостини. Я смотрю в ее сторону и вижу, что она не замечает воды, не замечает внезапного исчезновения мамы, mua и этого младенца. Она улыбается, а потом накатывает еще одна волна и выносит за дверь и ее тоже.

Я плыву на кровати, как потерпевший кораблекрушение в море. Журчание воды делается громче, когда она все быстрее вытекает из стен, льется с потолка, будто с небес. Мысли вращаются, как водоворот, как моя кровать, голова начинает кружиться, меня подташнивает от запаха этой комнаты — запаха родов, теплой крови, моего тела и внутренностей.

Я застряла посреди всего этого и должна выбраться.

Устремив взгляд на трещину в потолке, я пытаюсь сосредоточиться. Смотрю на нее, пока она не расширяется, наполнив комнату солнечным светом, ярким, как яичный желток.

И тогда вода поднимает меня и выносит в трещину на крыше. Меня подхватывает волной, когда вода низвергается с дома в дорожную грязь. Я несусь прочь на своей плавучей кровати. Я смеюсь, а улицы превращаются в реки. Обернувшись, я вижу на нашем переднем дворике маму, она машет мне, зовет, в ее голосе звучит тревога, а на руках — этот младенец.

— Крошка! Крошка!

Что-то заставляет меня вернуться в спальню.

На этот раз, когда я открываю глаза, донья Агостина стоит рядом и держит у меня перед носом нюхательные соли.

— Ты потеряла сознание, моя хорошая. Попей водички, — говорит она, поднося к моим губам чашку. Я делаю маленький глоток.

Вода оказывается ужасно холодной, и я чувствую, что возвращаюсь к реальности, а донья Агостина сует чашку мне в руку и принимается массировать мой живот, непрестанно твердя, что со мной все будет хорошо и вообще все будет хорошо.

Ее большие руки мнут мой живот будто тесто. Это больно, но мне наплевать. Я просто хочу чувствовать себя нормальной, а не опустошенной. Хочу забыть, что в моем теле так долго что-то обитало.

Я сосредотачиваюсь на трещинах в потолке, представляя, что вода опять поднимает меня и уносит. Образы воды, солнца и несущегося по улицам стремительного потока мелькают у меня в голове.

Но я остаюсь там же, где была.

В ловушке.

Пульга

От дома Крошки мы направляемся к ближайшему магазину. Но перед ним припарковано несколько машин, и слышны чьи-то крики. Мы с Чико переглядываемся и поворачиваем в обратном направлении. Пусть это и означает двадцать минут ходьбы, но теперь наш путь лежит к лавочке дона Фелисио, возле которой мы обычно посиживаем с кока-колой или энергетическими напитками, а иногда даже запускаем для смеха маленькие петарды. Я гадаю, удастся ли уговорить дона Фелисио подарить нам несколько штук, чтобы отпраздновать рождение ребенка Крошки.

Может, из-за этих мыслей и потому, что Чико, не переставая, твердит, как туго сейчас приходится Крошке, а еще потому, что я все время думаю о том разговоре в нашем патио, мы не замечаем приближающегося сзади автомобиля, пока тот чуть не сбивает нас. Я бросаю взгляд на человека за рулем. Это Нестор Вилла. На пассажирском сиденье его старший брат Рэй.

— Вот дерьмо, — шепчу я Чико.

Из-за Нестора мы с Чико и познакомились три года назад. Вначале этот пацан был почти таким же мелким, как я, но потом словно бы за одну ночь вырос и принялся затевать драки со всеми вокруг. Однажды он явился в школу в новых фирменных кроссовках, сияющих и белых, и сказал, что я, проходя мимо, поднял пыль, которая запачкала его обувь. Этот мудак хотел, чтобы я лег на землю и вылизал их.

Мое сердце колотилось как сумасшедшее, но я знал, что слабины давать нельзя. Я сказал Нестору, пусть лучше его мать их вылижет, и он, толкнув меня, сбил с ног. Тогда я и увидел краем глаза Чико, крупного паренька. Я прикинул, что он, наверное, должен быть довольно крепким, и решил позвать его на помощь. Подняв взгляд от нарядных кроссовок Нестора, к которым тот все сильнее меня пригибал, схватив за шею, я встретился глазами с Чико.

— Дай ему, пацан! — крикнул я. — Вали его!

Я плюнул на кроссовки, отказавшись лизать их, и Нестор ткнул меня лицом в грязь.

— Жри дерьмо! — вопил он.

Пыль и песок набились мне в рот, превращаясь от слюны во влажную грязь. Я выплюнул ее на обувку Нестора.

— Мочи его! — с мольбой в голосе проорал я Чико.

Но тот казался испуганным. Его голос дрожал, когда он попросил Нестора прекратить, — и все мои надежды умерли. Нестор наверняка убьет и меня, и этого мальчишку, раз уж я втянул его в разборку.

Да только все вышло иначе. Едва лишь Нестор поставил мне на голову обутую в кроссовку ногу, чтобы вдавить мое лицо в землю, откуда ни возьмись вдруг раздалось глухое «бум». Я неожиданно оказался на свободе и поспешил отскочить от Нестора, успев заметить, как тот ударился о землю. Над ним стоял Чико. Вид у него был почти виноватым, словно он не хотел ничего такого. Но он все-таки от души врезал Нестору. А тот, длинный и худой, завалился, словно самодельная кегля для боулинга. Клянусь, я услышал, как его зубы при этом клацнули, будто у заводной игрушки. От облегчения я расхохотался как сумасшедший.

Мы с Чико бросились прочь, и я вопил, улюлюкал и хлопал его по спине. В тот миг мы стали лучшими друзьями.

— Ты только что вырубил Нестора Виллу! — Я поднял руку Чико, будто он был легендарным боксером Хулио Сесаром Чавесом. — Ты это сделал! Ты, черт возьми, меня спас!

Я чувствовал себя крутым, будто мы оба были чемпионами, и казался себе сильнее рядом с Чико. А когда он улыбнулся, я понял, что с ним приключилась та же история.

Как выяснилось, у нас обоих не было ни братьев, ни сестер, ни множества друзей. И в тот день нам показалось, что мы — два совпавших кусочка одного пазла, которые наконец-то нашли друг друга и встали на свои места. Поэтому, когда в следующем году умерла его мамита[7], он перебрался к нам жить. День, когда мы сокрушили Нестора, стал лучшим из всего, что до сих пор с нами случалось.

А еще он оказался одной из самых громадных наших ошибок.

Все потому, что фирменные кроссовки, которые я оплевал, подарил Нестору его старший брат Рэй — тот, что отсидел несколько лет в Соединенных Штатах за ограбление. Рэй, который в тюрьме связался с членами какой-то банды и которого после освобождения депортировали обратно в Гватемалу, где он остался верен своим новым браткам-бандитам и бежал с ними в столицу. Рэй, которому его братец Нестор позвонил в тот же вечер и настучал на нас с Чико, примчался на автобусе Гватемала — Пуэрто-Барриос и теперь был готов к бою.

Гудок автомобиля, громкий, долгий, заставляет меня очнуться от воспоминаний и вернуться в реальность. Мы с Чико шарахаемся к обочине, чтобы машина могла проехать.

Волосы Нестора стали длиннее, чем раньше, и выглядит он старше. Я не видел его некоторое время, с тех самых пор, как он перестал ходить в школу и когда до нас дошел слушок, что Рэй вернулся в город.

— Смотрим в землю, делаем вид, что не узнали их, — говорю я Чико, и он меня слушается.

Но сам я чувствую на себе взгляд Нестора, и именно я в последний момент поднимаю глаза. Легкая улыбка расползается по его лицу, будто он знал, что я посмотрю на него, будто он вообще все знает. Они с Рэем смеются, и в следующий миг машина срывается с места и исчезает из виду, оставив нас в облаке пыли.

Чико поворачивается ко мне.

— Давай лучше вернемся, — говорит он. — Мне что-то больше не хочется пить.

Я почти готов согласиться с ним, но в последний момент передумываю. Во-первых, мы почти дошли до лавки дона Фелисио. Отсюда уже видна ее ржавая жестяная крыша. Во-вторых, Нестор и Рэй уехали. В-третьих, врун из Чико никакой. Его губы потрескались, и крохотные капли пота блестят среди пушка темно-персикового цвета, который лишь недавно стал расти у него под носом. Больше всего на свете ему сейчас хочется самой холодной в мире кока-колы из магазина дона Фелисио или бананового топойойо, который готовит жена торговца, — это сладкий фруктовый лед в пластиковых пакетах. И в-четвертых, я чувствую себя мудаком из-за того, что высмеял рубашку Чико, а на прошлой неделе дразнил его за эти детские усики, которые придают ему сходство с Кантифласом[8]. Черт, холодная газировка в жару — это самое меньшее, чего он заслуживает. Да и не позволю я, чтобы косые взгляды Нестора и Рэя меняли наши планы!

— Мы почти пришли, — говорю я Чико.

Но он стоит посреди дороги и смотрит то на магазин дона Фелисио, то в сторону дома mua Лусии.

— Идем, — уговариваю я его. Ты же видел, он уехал. А еще я хочу прихватить там парочку петард, чтобы отметить рождение ребенка.

Он улыбается и неохотно направляется в сторону магазина.

— Ладно, только давай по-быстрому.

Я чувствую себя немного виноватым. Ненавижу заставлять Чико делать то, чего он не хочет. Сам же вечно твержу ему, что нужно уметь за себя постоять, а когда он так и поступает, все равно уговариваю его сделать по-моему.

— Дьявол, ну и жара! — говорю я ему на ходу.

Не знаю, в чем тут дело, во встрече с Рэем или в солнце над головой, но мне внезапно кажется, что сегодня самый знойный день в году. Я пытаюсь поглубже вздохнуть, но воздух густой, влажный и душный. Так что приходится снять с липкого тела футболку и делать маленькие поверхностные вдохи, пытаясь вспомнить вкус и ощущения от ледяной газировки.

— Как ты думаешь, чего он вообще вернулся в Барриос? — спрашивает Чико, изнывая от жары.

— Кто? Рэй? — пожимаю я плечами. Все тут слышали разговоры о том, что он хочет быть крупной рыбой в мелкой заводи, поэтому Рэй и покинул столицу. Хотя кто знает, как оно там на самом деле. — Да забудь ты, — бросаю я Чико, потому что не желаю больше ни говорить, ни думать о Рэе.

Но забыть о том, что произошло, не получается.

На следующий день после драки с Нестором Рэй поджидал нас с Чико у школы. Он пошел в нашу сторону, и сердце у меня забилось так сильно, словно готово было выскочить из груди. Каждый неспешный шаг Рэя, казалось, приближал мой последний вдох.

Но я не показал, что боюсь.

Когда Рэй наконец подошел и остановился, он просто уставился на нас долгим взглядом. Ужас, каким долгим — я даже успел разглядеть его глаза, настолько черные, что зрачков не было видно. И шрам, который тянулся по правой щеке — от скулы к подбородку. А еще два передних зуба, один из которых слегка наползал на другой. Рэй смотрел так тяжело и пронзительно, что невозможно было отвести глаза, и это напомнило мне гипнотизирующий взгляд змеи. Он обошел вокруг нас, как обходит свою добычу хищный зверь.

А потом голова у меня будто взорвалась, и мир словно бы одновременно потемнел и вспыхнул. Я увидел яркий пульсирующий свет в черной-черной ночи. Мне показалось, что Рэй выстрелил мне в голову, вот какой сильной была оплеуха. Я отлетел назад и тяжело рухнул на бетон. А затем услышал, как Чико кричит, будто раненое животное.

— Я вам врезал за то, что вы оба — сучата мелкие, — сказал Рэй, нависая над нами. — Это предупреждение, потому что вообще-то я парень хороший. А еще потому, что этот сучонок, — он махнул рукой в сторону Нестора, — должен был не распускать руки, а позвонить мне.

Нестор и его друзья, которые с воплями и улюлюканьем наблюдали за происходящим, вдруг замолчали. Я никогда не забуду холодный многозначительный взгляд, который Рэй бросил на младшего брата. И пристыженное выражение, возникшее на лице Нестора, прежде чем он опустил голову.

Я почти посочувствовал ему тогда, но это было трудно, потому что мое лицо страшно горело и пульсировало. Не сомневаюсь: именно в этот момент Нестор решил, что душу продаст и пойдет на всё, лишь бы произвести на брата хорошее впечатление.

Мы с Чико отправились ко мне домой, сходя с ума от боли, с полыхающими физиономиями. Мама заметила это и принялась терзать нас расспросами. История, которую мы пытались ей скормить, постоянно менялась, и в конце концов нам пришлось признаться, что была драка. Обычная драка на школьном дворе, сказали мы, из-за того, что некоторые ребята насмехались над матерью Чико.

Мы не сказали маме про Рэя. И с тех пор сторонились Нестора. А когда в прошлом году Рэй неожиданно вернулся в Пуэрто-Барриос, мы стали держаться подальше и от него тоже. Потому что я так и не забыл той оплеухи. И последовавшего за ней вечера, когда я держался за распухшую щеку, таращился в темноту своей комнаты, злясь на себя и гадая, кем надо быть, чтобы не полениться трястись шесть часов в автобусе до Пуэрто-Барриоса, а потом еще шесть часов ехать обратно в Гватемалу, — и все ради того, чтобы отвесить по плюхе мальчишкам десяти и двенадцати лет.

Волчарой — вот кем надо быть.

Увидев, как мы приближаемся к магазину, дон Фелисио улыбается и окликает нас. Он всегда стоит за прилавком, ожидая покупателей, которым понадобилась газировка, мороженое, батарейки или жвачка. Вряд ли этот старик завышает цены, хотя и мог бы это делать. Так поступают многие владельцы окрестных магазинчиков, раз уж их существование избавляет людей от дальних автобусных поездок на городской рынок. Но дон Фелисио слишком хорош для такого. Душа у него не торгашеская.

— Patojos! Малые! — ласково окликает он, сверкая желтозубой улыбкой. — Давайте жмите сюда, составьте старику компанию! Бизнес почти не идет.

Я озираюсь по сторонам, понимая, что вокруг лавки сегодня не так много народу, как обычно. Нет кое-кого из тех, чьи речи я с таким вниманием слушал. Многие, кто тут собирался, говорили о том, что намерены смотаться в Штаты. Или что уже однажды проделали этот путь и теперь готовы повторить его.

Они рассказывали, как переправлялись через реку. Как ехали по Мексике на товарных составах Ля Бесmиа, что значит «Зверь», или платили полерро, «птичникам», — так называют тех, кто ввозит нелегальных мигрантов в Штаты. Что тайными тропами шли по пустыне за проводниками — «койотами». Иногда мне даже удавалось задать им пару вопросов, прежде чем дон Фели произносил, глядя на меня с печальной улыбкой: «Даже не думай о том, чтобы вот так разбить сердце своей мамы, Пульга».

Сейчас я смотрю на старика.

— Bueno! — приветствует он нас. — Como estan?  Как дела?

— У нас все хорошо, дон Фели, только мы на мели, — отвечает Чико, когда мы подходим к прилавку. Он вытаскивает деньги и просит кока-колы.

— Только одну бутылку? — поднимает брови дон Фелисио, глядя на меня.

Я пожимаю плечами.

— Вот что я вам скажу, ребята. На той неделе, после Semana Santa[9] — местные праздники меня доконали, — я взял большую партию напитков, так что в подсобке у меня газировка, которую нужно перенести в большой холодильник. Составьте туда все эти паллеты, а я продам вам две бутылки по цене одной.

Чико широко улыбается.

— А можно лучше фейерверк? — спрашиваю я.

Мне неловко, потому что я пытаюсь воспользоваться добросердечием старика, но все равно ужасно хочется, чтобы Крошка однажды сказала своему ребенку: «В день, когда ты родился, muo Пульга и muo Чико устроили фейерверк». Хочу, чтобы малец знал, что мы праздновали его рождение, и я мог рассказать ему об этом. Ну или ей. Может быть, к тому времени я подзабуду, как сильно Крошка не хотела этого ребенка.

— Просто Крошка сейчас рожает, — объясняю я дону Фелисио.

— Да ну?! Вот здорово! — Его глаза загораются. — Тогда конечно, конечно, — бормочет он, хватает несколько пачек с фейерверками и сует мне их через прилавок. — Вот это и две кока-колы по цене одной — думаю, это вполне нормальная плата за небольшую разминку, — подмигивает он.

— Gracias! Спасибо, дон Фели, — говорю я.

— Вы двое ужасно напоминаете мне о Галло, — объясняет он.

Дон Фелисио — не только один из самых славных стариков в округе. Он еще и один из тех людей, кто, встретив вас, всегда говорит одно и то же. Галло — это сын дона Фелисио, который уехал из Пуэрто-Барриоса десять лет назад, когда ему было восемнадцать, и с тех пор не возвращался, потому что у него что-то не так с документами. Поэтому дон Фелисио говорит о нем каждый раз, когда мы приходим. И показывает фотографии своего внука, который живет не то в Колорадо, не то еще где-то там.

— Мне только что прислали новые фотографии внука. Вот закончите, и я вам их покажу. — Он улыбается грустной улыбкой.

— Конечно, дон Фели, — говорю ему я, хоть и не хочу в миллионный раз разглядывать фотки пацаненка с такой же буйной шевелюрой, как у Галло. Это очень скучно, и к тому же тяжело смотреть на лицо дона Фели, которое сперва сияет, а потом, когда он наконец убирает телефон и достает носовой платок, чтобы вытереть глаза, делается совершенно убитым. Но это самое малое, что я могу сделать для старика. — И не переживайте. Вы еще встретитесь и с ним, и с сыном.

Он машет на меня рукой, но кивает, как будто какая-то его часть знает, что этому не бывать, но другая часть хочет мне верить.

Мы перепрыгиваем через прилавок, толкаем дверь и входим в тесную подсобку, где нас встречают запахи кислого молока и переспелых овощей и фруктов. Чико запевает дурацкую песенку, которую мы придумали, когда увидели на улице хромого пса. Из-за больной лапы казалось, что он не бежит, а танцует.

Мы все время сочиняем песни: когда-нибудь они пригодятся, потому что я собираюсь купить гитару и положить стихи на музыку. Тогда мы соберем группу и станем музыкантами. Как мой отец — крутой басист из Калифорнии, чикано[10], который ездил на сверкающем черном «Эль-Камино» с красным кожаным салоном. Он собирался прославиться и обещал подарить маме весь мир, но не сдержал обещания, потому что однажды ночью спьяну разбился насмерть вместе с автомобилем и всеми мечтами. Это случилось, когда они с мамой еще даже не знали, что я уже расту у нее в животе.

Чико передаёт мне две последние виноградные «Фанты». Мы почти заканчиваем, когда слышим звук подъехавшей к магазину машины. До подсобки доносятся голоса, которые становятся все громче. Мы оба застываем, услышав, как дон Фелисио говорит:

— Дайте мне еще немного времени! Поймите же, я…

И тут его голос обрывается, так внезапно, так неожиданно, что у меня по телу бегут мурашки. А потом раздается громкий, но глухой удар.

Чико смотрит на меня. Я никогда раньше не видел у него таких огромных глаз. Его грудь поднимается и опускается все быстрее из-за участившегося дыхания. Я качаю головой.

Это означает: не двигайся.

Это означает: ни звука!

Так мы застываем и не шевелимся бог знает сколько времени: Чико на коленях на полу, как в тот момент, когда протягивал мне газировку, а я с двумя бутылками виноградной «Фанты» в руках. Я слышу, как шумит моя собственная кровь и колотится сердце, слышу дыхание Чико. Касса открывается, хлопают дверцы автомобиля, и визжат шины. А потом наступает жуткая тишина, в которой мне чудится призрачное эхо внезапно оборвавшегося голоса дона Фелисио.

— Пульга… что… что это было? — спрашивает Чико дрожащим голосом.

— Не знаю.

Мы понимаем, что случилось что-то очень плохое. Очень-очень плохое.

Я сую Чико бутылки, спешу к двери и приоткрываю ее ровно настолько, чтобы посмотреть, есть ли за ней кто-нибудь, а потом, убедившись, что в магазине никого нет, толкаю сильнее.

— Осторожно, — шепчет Чико.

Я киваю и окликаю:

— Дон Фели?

Но я его не вижу. Я начинаю озираться по сторонам, пытаясь понять, что произошло, и слышу булькающий звук. А потом вижу дона Фелисио на полу. Вначале его ноги, в старых, но начищенных туфлях, потом темные носки, потом старческую кожу между туфлями и низом штанин. Мое тело слабеет, а странное бульканье никуда не девается. Я подхожу ближе и вижу кровь на прилавке, на полу и вокруг туловища дона Фелисио.

А потом я вижу его лицо.

Он держится за горло, пытаясь остановить кровь, которая просачивается между пальцев, и смотрит на меня выпученными от ужаса глазами, которые, кажется, вот-вот выскочат из орбит.

Во рту пересыхает, я спешу к нему, зову по имени и поскальзываюсь в луже крови.

— Все в порядке, пытаюсь сказать я, хотя голос не слушается, а что-то внутри обрывается. Крик застревает в горле. — Сейчас мы кого-нибудь позовем, — говорю я, а он все булькает и держится за шею.

Я слышу, как плачет и что-то бормочет Чико, и знаю, что надо бежать за помощью. «Беги!» — говорю я себе, но мне не пошевелиться. Я не могу оставить старика вот так, в на полу, в крови, которой натекает все больше и больше.

Я никогда не видел столько крови.

Губы дона Фелисио шевелятся, словно он пытается что-то сказать, он очень старается это сделать. Его тело дергается, как будто он собирается встать. От каждого усилия кровь идет все сильнее.

— Нет, — лепечу я, глядя, как он барахтается. Голова лихорадочно соображает, что делать. — Не бойтесь, дон Фели, помощь уже идет, честное слово!

Я говорю, что с ним все будет в порядке, а его ВЗГЛЯД перемещается от моего лица к потолку. Я говорю, что его сын тоже скоро приедет, что он нашел способ добраться сюда из Штатов и везет с собой внука.

— Вы видите их, дон Фели? Видите? — плачу я.

Он кивает. Я говорю, что его жена тоже уже в пути и очень скоро он увидит родные лица. Скоро все они будут вместе.

Все это ложь.

Слезы скатываются из уголков глаз старика, а кровь течет, и жизнь тоже вытекает из него. Его глаза закатываются так, что видны лишь белки, но потом он снова пытается сфокусироваться на мне. Мне хочется отвернуться, но тут странные звуки прекращаются. Дон Фели расслабляется, его голова поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются, и я вижу, как он умирает, потому что его глаза пустеют.

Откуда-то издалека доносится голос Чико. Он, кажется, окликает меня по имени, но я не могу пошевелиться. Я плачу. Я знаю, что произошло, но все равно слышу собственный голос, который звучит как чужой и доносится откуда-то со стороны. Он все спрашивает: «Что случилось? Что случилось?» Снова и снова.

А Чико повторяет: «Надо кого-то позвать! Надо кого-то позвать», — и тянет меня за футболку, чтобы я встал.

Время перестает существовать. Мы навсегда застреваем в этом мгновении, хоть и кажется, что на самом деле это — фильм, который прокручивают вперед на быстрой перемотке.

На нетвердых ногах мы выходим на улицу. Она выглядит странной и пустой. Мир состоит из размытых полос — оранжево-коричневых, синих, белых, от которых у меня рябит в глазах.

«Это сон», — думаю я. Хотя мельком вижу, что руки и кроссовки у меня в крови. И слышу, как Чико странно скулит и бормочет что-то невнятное.

Вроде бы он спрашивает, куда нам теперь. Я вижу его лицо и пытаюсь разобрать, что он говорит, но едва ли понимаю хоть слово, знаю только, что надо сваливать — немедленно, быстро и не оглядываясь. Прочь отсюда, и чем скорее, тем лучше. Прочь, чтобы нас не объявили свидетелями, не впутали в это дело, не задавали вопросов, чтобы никто не узнал, что мы тут вообще были.

И мы сваливаем.

Так мы учимся выживать здесь.

Крошка

Донья Агостина! — доносится с улицы встревоженный мужской голос: старую акушерку кто-то ищет.

Тиа Консуэло отвечает по-испански. Она говорит мужчине, что донья Агостина тут и что нужно подождать. Но ждать он не хочет, и я слышу, как голоса mua Консуэло и мамы приближаются, окликая мужчину, и вдруг тот возникает в дверях спальни. Руки доньи Агостины до сих пор разминают мне живот. Мужчина смотрит на наСі у него за спиной mua Консуэло и мама. Они хотят знать, что он тут делает, когда…

— Донья Агостино, — запыхавшись, произносит мужчина. У него потное лицо и растрепанные волосы, — у меня страшная новость.

— Quepaso? Что случилось? — спрашивает старая женщина.

Ее руки перестают двигаться. Теперь они просто лежат у меня на животе, пока она ждет продолжения.

— Ваш муж… — говорит мужчина и замолкает. — Потом пробует снова: — Донья Агостина, у меня ужасная новость…

Старуха тянется к стулу у кровати. Ее руки дрожат, но она вцепляется в стул и опускается на него. Я слышу, как учащается ее дыхание, когда она пытается подготовить себя к тому, что сейчас произойдет.

Может, в каких-то других местах ужасные новости бывают неожиданными. Но только не здесь. Здесь мы ждем их постоянно. И они всегда тут как тут. Вот почему я хватаю донью Агостину за руки — те самые, которые только что приняли нежеланного ребенка, а потом разминали мой опустевший живот. Я держу эти руки, смотрю в усталые старческие глаза, расширившиеся от страха и знания, и не отвожу взгляда.

— Его убили, — говорит мужчина. — В лавке. Мне очень жаль. — И повторяет: — Дон Фелисио esta muerto. Он мертв.

Донья Агостина испускает долгий, прерывистый вой. Я крепче сжимаю ее трясущиеся руки. Мама и mua Консуэло бросаются к ней.

Младенец заходится криком.

Пульга

Едва я успеваю спрятать под своей кроватью пакет для мусора с нашей окровавленной одеждой и обувью, как открывается входная дверь. Вот черт! Мы забыли закрыться на деревянный засов.

— Пульга! Чико! — Голос у мамы отчаянный. Она зовет: — Dios! Боже! Да где же вы?! — Это почти крик, исступленный и сдавленный.

— Aqui! — кричу я, пока мы с Чико поспешно перемещаемся в гостиную. — Мы тут!

У мамы громадные безумные глаза, ее лицо пылает. Едва мы оказываемся в зоне ее досягаемости, она заключает нас в яростные объятия, ее ногти вонзаются мне в руку, а хватка становится все крепче.

— Ox, Diosito, gracias, gracias! О Боженька, спасибо, спасибо! — бормочет она.

Мамино сердце отчаянно бьется, так сильно и быстро, что, кажется, вот-вот проломит мне грудь. Она горячая и сильно дрожит, поэтому вряд ли замечает, как дрожим мы сами. Когда мама отстраняется, мы видим у нее на лице полосы от пота, слез и туши для ресниц.

— Я не знала, где вы… Почему вы тут? Почему ушли от mua? Ох, боже… muchachos… мальчики… Сколько вы уже тут? — на одном дыхании спрашивает она.

— Мы не хотели слышать, как Крошка кричит, поэтому пошли домой, чтобы там дождаться, когда ребенок родится… Извини, что не предупредили. Просто не хотели беспокоить…

Мамино тело наполняется облегчением, таким всеобъемлющим, что ее, кажется, покидают все силы разом. Она садится на диван и замирает на миг, а потом прикрывает лицо и тихо плачет.

— Мама? — произношу я.

Чико садится рядом с ней и берет за руку. По маминому лицу снова текут слезы.

— No Ноге, dona. Не надо плакать, донья, — говорит он, нежно вытирая их.

Она качает головой.

— Я не знала, где вы, — шепчет она. Потом снова поднимает глаза, пристально смотрит на меня и набирает в грудь побольше воздуху: — Случилось кое-что ужасное.

Сперва я думаю, что она, наверное, узнала о доне Фелисио. Но не успеваю я заговорить, как мое сердце сжимается от нового страха.

— Что-то с Крошкой? — спрашиваю я.

Что, если Крошка, или ее ребенок, или они оба умерли во время родов?

— С ней все нормально? Или что-то… — начинает Чико.

Мама вскидывает руку.

— С Крошкой все хорошо, все в порядке, — говорит она. — Но дон Фелисио, он… умер. Убит в собственной лавке.

Я стараюсь сделать вид, что ничего не знаю. Вспоминаю лежащего на полу дона Фелисио и не могу выдавить из себя ни слова. Но мама снова опускает голову на спинку дивана. Ее взгляд перемещается на потолок, и она тихо-тихо произносит:

— Ох, Боже… Помоги нам!

Ее мольба о помощи в нашей спокойной, тихой комнате кажется дурным предзнаменованием. Мама глу боко вздыхает.

— Я должна пойти к донье Агостине. — Она встает. — Оставайтесь тут, ладно? Никуда не ходите.

Я киваю, она слабо обнимает и целует нас обоих, перед тем как уйти.

Мы смотрим из нашего дворика, как она медленно идет к лавке, к донье Агостине.

— Думаешь, она что-то заподозрила? — спрашивает стоящий рядом Чико, когда я вижу, как мама обнимает старую женщину.

— Не знаю.

Мы сидим в патио, наблюдая издали за теми соседями, что вышли из домов, чтобы попытаться утешить донью Агостину, и за теми, кто просто стоит в дверных проемах и смотрит, хотя полиция пока еще не приехала. И коронер тоже. Поэтому думать я могу лишь о том, что тело дона Фелисио до сих пор лежит, распростертое на полу, в собственной крови.

Чико ковыряет носком ботинка пол патио. Когда я перевожу на него взгляд, вижу под спадающими на лоб волосами полные тревоги глаза. Он опускает голову на руки.

— Что за чертовщина там случилась? — спрашивает он. — Что это было?

Мое тело до сих пор гудит от напряжения, а в голове одна задругой проносятся картины: дон Фелисио, распростертый на полу, наш побег и как мы лихорадочно отмывались. А еще я вижу мамино лицо, отчаянное, плачущее. И нас самих, старающихся вести себя как ни в чем не бывало.

Уровень адреналина в крови начинает спадать, и я чувствую себя каким-то резиновым.

Чико плачет, вначале негромко, потом все сильнее. Я хочу сказать ему, чтобы он перестал, чтобы был сильным. Хочу напомнить, что ничего нового во всем этом нет. Но я не доверяю своему голосу. И не уверен, что не расплачусь сам, если заговорю. Поэтому я молчу и продолжаю смотреть в сторону лавки.

Вскоре прибывает полиция, и народ разбегается по домам.

— Идем, — говорю я Чико. Не хватало только, чтобы люди в форме заметили нас и стали задавать вопросы.

Мы идем ко мне в комнату, и там я смотрю в окно, а Чико садится на кровать. Каждое мгновение я жду стукав дверь, появления полицейского, который скажет, что кто-то видел, как мы, перемазанные кровью, бежали с места преступления. Но нас никто не видел. А если кто и видел, то не сказал ничего, возможно догадываясь о правде и оберегая нас. Потому что машину Рэя знают все. И всем известно, на что он способен. И на кого на самом деле работает полиция, тоже известно всем. Так что никто не приходит. И не задает никаких вопросов.

Пока что.

Чуть позже мама возвращается и говорит, что останется на ночь с доньей Агостиной, потому что та вне себя от горя. Это означает, что мама задаст нам меньше вопросов и что у нас будет время избавиться от окровавленной одежды.

— Справитесь без меня? — спрашивает она. — В холодильнике остатки бобов, можете разогреть на ужин.

— Все будет нормально, — киваю я.

Она мечется по дому, стуча туфлями и звеня ключами, проговаривая вслух, что нужно сделать, жалея донью Агостину, переспрашивая, справимся ли мы одни, и напоминая, чтобы мы обязательно, просто обязательно закрылись на засов, как только она ступит за порог.

Потом мама уходит. Я закрываю за ней дверь.

— Ты все сделал? — кричит она со двора.

— Да, мама, — заверяю я, задвигая засов.

Когда мотороллер отъезжает, дом снова становится спокойным и тихим. Он как будто ждет чего-то. Или кого-то.

Чико опускается на бархатный диван, я сажусь радом с ним. Но в голове кружатся тревожные мысли.

Одежда. Ее надо сжечь. А обувь отмыть, потому что мама заметит, если она пропадет.

Никто нас не видел.

А может, кто-то видел.

Нас мог заметить кто угодно.

Что, если так и было?

Так мы сидим неизвестно сколько времени, и я не могу выключить голову: она все думает, снова и снова рисуя в воображении одни и те же картинки. Я кричу про себя в этой домашней тишине, нарушаемой только шепотом Чико, который снова и снова спрашивает: «Что случилось?»

Опускается ночь.

— Идем, — твердо говорю я.

Мы вытаскиваем из-под кровати мешок, достаем из него свою обувь и моем ее в большой бетонной раковине, где мама стирает белье. Вода и мыльная пена становятся розовыми. У меня сводит живот.

— Неси спички, — командую я.

Когда Чико возвращается с коробком в руке, мы выходим на задний двор и разводим небольшой костер. Он мерцает и отдает жутким оранжевым светом, пожирая пластиковый мешок и лежащую в нем одежду. Мы смотрим, как все это горит.

Потом, пропахшие дымом, возвращаемся в дом и прячемся в нашей комнате.

Мы не разговариваем. Мы пытаемся избавиться от образа истекающего кровью дона Фелицио.

Я стараюсь выбросить эту кровь из головы. Честно стараюсь.

Снова и снова.

Но мои мысли окрашены красным.

Крошка

Сегодня ночью жабы квакают как никогда громко. Такое впечатление, что улицы просто забиты ими. Как будто они наводняют все вокруг, все наше баррио. Я гадаю, не из-за меня ли они тут.

Весь день я спала. Или ускользала в другие миры. Точно не знаю, что это было. Но теперь настала ночь, и мне не уснуть. Я могу лишь лежать под тонкими простынями, ощущая, как от каждого моего движения, каждого поворота тела из него вытекает кровь.

Я не знаю, что произошло с доньей Агостиной: только что она была со мной рядом — и вдруг пропала. Может, я ускользнула в иной мир, пока держала ее за руку? Может, утащила ее за собой? Или она осталась где-то там, в другом месте, где дон Фелисио по-прежнему жив.

В доме стоит зловещая тишина.

Мама спит на диване. Она оттащила туда детскую кроватку и поставила ее рядом с собой. «Чтобы ты лучше выспалась, — сказала она. — Тебе нужен отдых, Крошка». Думаю, мама боится, что я не возьму на руки этого младенца. Потому что я не хочу слышать его и давать ему имя.

Я рада, что она унесла его в другую комнату.

Занавески чуть колышутся на окне, которое мама оставила немного приоткрытым, потому что я пожаловалась на кислый, терпкий запах. «Нет, — сказала я ей, — закрой». Она сделала, как я просила, но, должно быть, пока я спала, снова открыла.

Мне не терпится его захлопнуть.

Я медленно сажусь. Каждое движение причиняет такую боль, что хочется кричать. «Нет, — говорю я себе, — это тебя не сломит. Ты справишься». Я делаю глубокий вдох, спуская ноги с кровати, толкаю себя вперед и чувствую теплую струйку между ног. Мне делается дурно, но я все равно заставляю себя встать.

Осторожными мелкими шажками двигаюсь к окну. Отодвигаю занавеску — и тут с улицы просовывается чья-то рука и хватает мою.

— Крошка! — Кто-то шепчет мое имя.

В другом месте кто-нибудь другой, наверное, отскочил бы или закричал. Потому что люди обычно не ожидают, что до них дотянутся через окно и схватят. Не ожидают, что их позовут по имени. Но я не где-то, а здесь, и я не кто-то другой. Поэтому я стою, как стояла.

— Извини, — говорит он, тихо смеясь. — У тебя такой вид, будто ты призрака увидела. Я не собирался тебя пугать.

Я бы хотела сказать ему, что не испугалась, но это неправда. Я испугалась сильнее, чем если бы сама Смерть пришла забрать меня в могилу.

Я качаю головой:

— Со мной все нормально.

— У тебя больной вид, — говорит он.

— Я… я родила, — сообщаю я. Но оттого, что я сейчас вот так его вижу, меня начинает тошнить.

Он заглядывает внутрь, внимательно присматривается к моему животу.

— Я не верю. Ты выглядишь так же, — усмехается он, но потом начинает разглядывать мое лицо.

Я стараюсь не моргать.

— Погоди, правда, что ли? — Он улыбается.

Я киваю.

— Мальчик, да? Скажи мне, что это мальчик.

— Да, мальчик, — соглашаюсь я.

— Я так и знал! Мальчик! У меня сын!

Я не хочу заявлять на этого ребенка своих прав, но то, как он это сказал, мне тоже не нравится. Он не заслуживает того, чтобы иметь хоть что-то.

— В смысле, я знал, что могла родиться девочка, но что будет мальчик, тоже знал. Ты дала мне то, чего я хотел, Крошка. — Он нежно ласкает мои пальцы, и я с трудом подавляю острое желание вырвать у него руку. — Іде он?

— С моей матерью в соседней комнате, чтобы я могла отдохнуть.

Он кивает:

— Но я должен его увидеть. А ты должна наконец-то рассказать матери о нас, о наших планах.

Я молчу, а он снова улыбается:

— Ну что ты так пугаешься, не надо. Я ведь обещал, что позабочусь о вас. Ты же знаешь это, правда? Когда ты собираешься ей сказать?

— Скоро, — говорю я.

Он долго и пристально смотрит на меня, а потом на его лице появляется какое-то странное выражение.

— Скоро, — вторит он мне. — Значит, скоро.

Когда он так на меня смотрит, я не могу даже шевельнуться. Что-то в его взгляде говорит: внутри он пуст и переломан, он бездушен, и это так пугает, что хочется отвернуться.

— А знаешь что? Может быть… может быть, мы скажем ей об этом прямо сейчас?

Я заставляю себя взять его за руку, погладить ее — и по моему телу пробегает дрожь. Я вся какая-то липкая и слабая.

— Давай я немного поправлюсь, стану лучше выглядеть, тогда и скажем. Я хочу, чтобы все было… безупречно.

Его холодные глаза теплеют. Потом он устремляет взгляд на мое тело, и я чувствую облегчение оттого, что оно такое оплывшее и что виду меня болезненный.

— Да, может, ты это хорошо придумала, — говорит он. — Я хотел сделать сюрприз, но… Я купил тебе кольцо. Самое дорогое из всех, которые только смог найти, и скоро ты его наденешь. Могу поспорить, ты и не мечтала иметь самое классное кольцо во всем баррио.

Во рту у меня кислый привкус. Я сглатываю:

— Да, я правда и не мечтала о таком.

Он лыбится, как будто я сделала ему лучший комплимент.

— Тебе очень повезло, что я выбрал тебя, Крошка. — Он пристально смотрит на мои губы и облизывается.

Я хочу сказать ему, как он мне отвратителен. Мне противно в нем всё — то, как он на меня смотрит, как произносит мое имя, его прикосновения, его лицо, каждая черта которого запечатлелась в моем сознании. Клочковатая растительность на физиономии, налезающие один на другой зубы, блеск слюны, мертвенный взгляд и этот запах — источаемый его порами и темной ямой рта. Это запах гнилого сердца, что он носит внутри.

— Иди сюда, — говорит он и тянет мою руку в открытое окно, заставляя приблизиться. Кровь снова течет по ногам. А потом он целует меня: хватает за лицо и засовывает язык мне в рот. — Ты только помни, что я выбрал тебя, — шепчет он. — Я мог бы взять любую, Крошка, но хочу тебя. Ты мне нужна. А я нужен тебе. — Он целует мне руку. — Позаботься о нашем малыше, — говорит он, улыбаясь своей ужасной улыбкой.

Я смотрю, как он исчезает в ночи.

Мое воображение рисует, как ночь тянется к нему, будто ужасная клешня, и сминает в своей хватке. Или как под ним расступается земля, поглотив его и вновь сомкнувшись над головой. Или как шальная пуля находит путь к его гнилому сердцу или голове, пока он идет по улице, улыбаясь своей жуткой улыбкой, воображая нашу с ним жизнь.

Его вкус все еще у меня на языке, мое тело ощущает его прикосновения. Рот наполняется горечью, и я блюю, не успевая дотянуться до полотенца у кровати. Так что я просто вытираю им рот и бросаю на лужицу рвоты.

Я знаю, что мне надо бы в туалет, сменить прокладку. Знаю, что должна убрать блевотину, а еще, наверное, позвать мать, потому что меня трясет и я сильно вспотела.

Но я просто снова ложусь в постель, радуясь, что из-за рвоты не чувствую больше его вкуса.

Я стараюсь не плакать, пока из меня вытекают кровь, молоко и жизнь.

«Вот бы все вытекло, — думаю я. — И вот бы я умерла этой ночью».

Пульга

Кажется, мы с Чико проводим в комнате вечность. Но и ее недостаточно, чтобы выбросить из головы все, что мы видели.

— Когда мою мамиту били, она выглядела так же? — шепчет Чико в темноте нашей почти пустой комнаты. Вентилятор на длинной ножке крутится между моей кроватью и его тонким матрасом, лежащим на кафельном полу.

Я глубоко вздыхаю, сосредотачиваясь на тенях от коробок, где лежит наша одежда, с тех пор как Чико перебрался сюда и нам пришлось продать платяной шкаф, чтобы купить ему матрас. Это было больше двух лет назад.

Вентилятор гоняет горячий воздух по душной комнате.

— Пульга? — В его голосе слышатся слезы.

— Нет, — отвечаю я наконец. Честно. — У твоей мамиты был умиротворенный вид. — Последняя часть — вранье. Вынужденное.

— Я думал… ты вроде говорил, что было много крови, — шепчет Чико. — Вокруг мамиты.

— Да, — подтверждаю я, — но по-другому. Она так не выглядела.

Я слышу, как он глубоко вздыхает, а потом выпускает из легких воздух. А я про себя договариваю до конца, на этот раз — правду: «Она выглядела хуже, Чико. Как монстр из тех, что появляются в твоих самых жутких кошмарах, а потом преследуют весь остаток жизни. Если бы ты ее увидел, то никогда бы не сумел забыть. Зато мог бы забыть, как твоя мамита выглядела на самом деле. И с какой любовью смотрела на тебя тогда в автобусе, перед тем как мы приехали на рынок в последний час ее жизни».

Мне было тринадцать, Чико — одиннадцать, и мы дружили уже целый год. В тот день вместе поехали на рынок в маленьком белом автобусе. Его мамита дала нам денег на оршад[11], и мы побежали к торговке, которая его продавала. День был очень жаркий, я помню, как щурился от оранжевого солнечного света, когда, наклонив чашку, пил холодный рисово-молочный напиток. Рот наполняла сладость. А потом мы услышали громкий хлопок.

Кто-то закричал, кто-то взвизгнул — и мимо нас промчался мотороллер. Мы с Чико сперва посмотрели ему вслед, а потом — туда, откуда он приехал. В тот день на рынке было много народу, и нам пришлось лавировать среди людей. В тринадцать лет я был все такой же мелкий, как в десять, и мне легче было пробираться сквозь толпу. Поэтому я увидел ее первым.

Мама Чико лежала посреди дороги, кровь пропитала ее белую блузку, расшитую красными и розовыми розами. Одинокая белая луковица выкатилась из ее зеленой авоськи и лежала рядом с длинной полосатой юбкой, которая задралась теперь почти до бедер, обнажив забрызганные кровью маленькие смуглые ноги.

Сандалии валялись с другой стороны, обнажив запыленные ступни.

— Пульга! — звал меня Чико.

Я повернулся и бросился обратно. Я очень старался заслонить от него то, что увидел.

— Не смотри! — орал я. Ничего другого в голову не приходило. — Не смотри! Не смотри! Не смотри!

— Что там? — спросил он, пытаясь пробраться мимо меня и остальных людей.

— Нет! — крикнул я и заплакал.

Но он меня не слушался. А я не мог позволить, чтобы он узнал о случившемся от кого-то еще.

— Там твоя мамита, Чико.

Краски покинули его лицо. А потом кто-то, я не знаю кто, помог мне оттащить его назад. Чико пытался пробиться к матери, он колотил меня и звал ее. Его рот был так близко к моему уху, что мне казалось, у меня вот-вот лопнет барабанная перепонка. Но мы тащили его назад. И я твердил: «Нет, не смотри». После этого в первый и в последний раз за все эти годы Чико не разговаривал со мной целую неделю.

— Ты не дал мне попрощаться с мамитой, — сказал он, когда наконец-то заговорил. — Я не смог прошептать ей «до свидания», и она не услышала, как я ее люблю. Ты не дал мне с ней проститься. — Слова звучали сдавленно, прерываясь всхлипываниями.

— Прости… — вот и все, что я смог ему ответить.

Как можно было сказать, что мамита все равно не услышала бы его слов? Потому что он просто не сумел бы их выговорить, увидев то, что видел я. С уст Чико мог бы сорваться лишь крик, и именно это услышала бы его мама.

Нет, нельзя было, чтобы он увидел ее такой. Я не мог допустить, чтобы эта картина преследовала его всю оставшуюся жизнь — пустые глаза, устремленные в небо, белки которых стали еще ярче на фоне окровавленного лица. Иногда я просыпаюсь от кошмара, в котором вижу ее и слышу отчаянные крики Чико, пусть он и спит на своем матрасе в метре от меня.

Неделя шла за неделей, полиция ничего не делала. Кто убил мамиту Чико, так и осталось неизвестным, она стала просто еще одним телом, и тогда я чуть было не сказал ему: «Давай сбежим. Давай уберемся из этого города». Я был почти готов вытащить из-под своего матраса все заметки, маршруты и карты, которые отыскал в интернете и распечатал на школьных компьютерах. Был почти готов сказать ему, что нам нужно вместе податься в Соединенные Штаты. Но я знал, что далеко нам не уйти. Нужно добыть больше информации. И если совсем уж честно, я был слишком эгоистичен. Чико каждую ночь засыпал в слезах по своей матери, и поэтому я не смог бы вынести расставания с моей мамой. Поэтому я решил подождать. До другого дня.

— Думаешь, кто-то знает, что мы всё видели? — шепчет Чико.

Вентилятор гудит.

— Ничего мы не видели, — напоминаю я ему.

— Да, я знаю… но как ты думаешь…

— Ничего мы не видели. Вообще ничего, Чико. Дошло?

— Пульга…

Комнату наполняет тишина.

— Спи давай, — говорю я, уставившись сквозь тонкие задернутые занавески в ночную тьму, пытаясь отогнать образы мертвой матери Чико и безжизненного тела дона Фелисио.

Я заставляю себя представить другие вещи — вроде сияющего в темноте фейерверка во время празднования Рождественского сочельника, Ноче Буэна. Или толпу людей, ожидающих, когда мы с моей группой начнем выступать. Но у меня не получается.

— Пульга, — шепчет Чико.

— Что?

— Это ведь Рэй, да? Рэй с Нестором.

— Помолчи, братан. Нечего болтать такое. — Я не свожу глаз с тонких занавесок, отделяющих нас от ночи. Кажется, чернота вот-вот поглотит все вокруг. И все услышит. И нашепчет наши тайны в уши посторонних. — Даже не думай об этом, понял? — говорю я.

— Но… — шепчет Чико.

— Спи, — повторяю я.

Нужно, чтобы он замолчал.

Я пытаюсь заснуть, но мысли не дают этого сделать. Мне все время представляются мертвецы или Рэй с Нестором. Или темнота. Меня расстраивает, что сегодня, похоже, нельзя доверять даже этой комнате, этим стенам. Даже тут наши секреты, мы сами и наши мечты не в безопасности.

Мечты о том, как однажды я, возможно, смогу перебраться в Соединенные Штаты, купить гитару и стать музыкантом вроде отца. А Чико отправится со мной и будет менеджером моей группы. А потом каждый из нас полюбит девушку и сфотографируется с ней перед классной тачкой. Девушка будет смотреть на меня так же, как мама смотрит на отца на их общей фотографии, такой старой, что у нее обтрепались края. Там они стоят на фоне «Эль-Камино», отец обнимает маму за плечи, и они глядят друг на друга так, будто видят при этом свое общее блестящее будущее.

Мама всегда отказывалась тратиться на гитару. Ей не нравилась мысль о том, что я могу пойти по стопам отца. Но я пообещал себе, что сделаю это, если только доберусь до Штатов. И маме я тоже дал обещание, что никогда ее не брошу. Поэтому я и ее перевезу в Штаты и там куплю ей дом. И однажды мы с Чико выйдем на большую сцену, чтобы получить какую-нибудь серьезную награду, и расскажем всем, что мы — просто обычные пацаны из Барриоса. Глядя в камеры, мы скажем всем мальчишкам из нашего города, чтобы они мечтали — потому что мечты сбываются і — а потом обнимемся и уйдем со сцены.

Мы тысячу раз делились друг с другом этой фантазией.

Но сегодня кажется, что мечтам никогда не сбыться. И мое тело снова и снова покрывается мурашками от страха.

— Пульга…

— Что?

— Мне… страшно, — признается Чико.

Снаружи я вроде бы слышу какое-то шуршание, а миг спустя — негромкий свист. Я говорю себе, что я параноик, что у меня просто разыгралось воображение. Но вижу, что Чико сел и уставился в сторону окна.

— Слышишь? — спрашивает он.

Горло и язык у меня будто распухли, во рту пересохло.

— Нет, — говорю я ему. — Спи.

— Пульга, — снова перепуганно шепчет он.

— Все будет о’кей, — обещаю я ему. Но сам всю ночь смотрю в окно.

Я жду.

Утром после бессонной ночи мы с Чико тащим по маминому требованию сквозь туман и влагу к дому доньи Агостины большой котел.

В кухне несколько женщин уже начали готовить тамале — блюдо из кукурузной муки и острого жирного мяса, которое всегда бывает у нас на поминках. Каждый сосед принес для него что-то свое: перетертую кукурузу, мясо, чили, оливки, банановый лист.

Донья Агостина сидит снаружи. Одна.

Мы с Чико расположились на диване в гостиной с зелеными, как лайм, стенами, смотрим телевизор и дремлем под доносящиеся из кухни женские разговоры и звон посуды. В комнате делается все жарче, жара наваливается на нас. А потом приезжает фургон с гробом, где лежит дон Фелисио. Его заносят в дом, ставят посреди комнаты, и все собираются вокруг. Соседи смотрят на тело, отдают ему последнюю дань и снова возвращаются к ритуальным хлопотам.

— Идем, — говорю я Чико, но он мотает головой, отказываясь подняться с дивана.

Поэтому я иду один и смотрю в лицо тому, кто уже перестал быть доном Фелисио. Это лицо серое, как пепел, распухшее и серьезное. Тело нарядили в строгий костюм с красным галстуком вокруг тесного воротничка белой рубахи. Галстук напоминает мне о крови, которой вчера была испачкана шея дона Фелисио.

Я перевожу взгляд на стены и думаю о сладком лимонаде, который делает моя мама, и о зеленых перьях попугаев. Ноу стен какой-то нездоровый вид, от которого меня начинает подташнивать, и с каждым вдохом я будто впитываю смерть. Я выхожу из дома и сажусь на землю, не рядом с доньей Агостиной, а по другую сторону входной двери.

Донья Агостина за это время даже не пошевелилась. Она так и сидит в своем кресле с измотанным и пришибленным видом. Но потом она оборачивается и замечает меня.

— Сото esta, dona? Как вы? — спрашиваю я, не успевая понять, до чего же это идиотский вопрос. — Может, принести вам водички? Или что-нибудь перекусить?

Она качает головой и произносит:

— Gracias, hijo. Escгchame. Спасибо, сынок. Послушай меня.

Я так и делаю. Сижу и слушаю.

Знаешь, что мне снилось прошлой ночью, Пульга? — бормочет она.

У нее вид убитого горем человека. Лицо осунулось, одежда обвисла, тело в кресле обмякло. А когда она переводит на меня свои серые глаза, они пусты и безжизненны.

— Что? — напрягаюсь я.

Она опять смотрит на улицу и говорит:

— Мне снилось, как Крошка уезжала отсюда на окровавленном матрасе. Мне была видна только ее спина, но я знала, что это Крошка.

Я ошалело таращусь на донью Агостину, а она продолжает:

— А потом я увидела тебя. И Чико. Вы бежали, и вид у вас был перепуганный.

Сердце падает куда-то вниз, во рту пересыхает. Я знаю, что она пересказывает мне свои сны, видения, благодаря которым о ней идет слава брухи, колдуньи, — и поэтому ее слова трудно игнорировать. У нас всегда ходили истории о том, что ей известно. Некоторые женщины даже навещали ее, чтобы она предсказала им будущее.

— Я знала, — медленно произносит она. — Еще когда выходила за него. Когда я только с ним познакомилась, его в тот же миг будто накрыла темная тень, и я знала, что это значит: я потеряю его неожиданно и страшно. И несколько лет ждала, когда это случится. Вот почему Галло появился у нас так поздно. Я не собиралась заводить детей. Но он хотел. И я согласилась, но только на одного ребенка. А годы всё шли, и я убедила себя, что ошиблась. Но… я никогда не ошибаюсь в таких вещах. — Она глубоко вздыхает. — Вот поэтому ты должен меня выслушать.

Кровь стынет у меня в жилах, когда эта старая женщина опять смотрит на меня.

— Он приходил ко мне прошлой ночью, — шепчет она. — Это было… ужасно. — Она снова глубоко вздыхает. — Он едва мог говорить, но сумел произнести: «Que соrran»[12]. Беги, Пульга. Он хочет, чтобы вы с Чико уносили ноги. И Крошка тоже.

Сердце в груди барабанит все быстрее. Я смотрю в дверной проем, в гостиную, где в гробу лежит ДОН Фелисио.

Ужас наполняет все тело, бежит по венам. Мама пристально глядит из дома надопью Агостину и на меня, и выражение лица у нее странное. Я пытаюсь улыбнуться ей, но ничего не получается.

Я никогда не позволял себе верить во всякие видения. Мама как-то говорила, что донья Агостина отговаривала ее от поездки в Штаты. «Но если бы я не поехала, Пульга, — сказала тогда мама, — в моей жизни не было бы самого счастливого года. Не было бы тебя. Так что нельзя жить, полагаясь на видения других людей».

В целом я считал, что мама права. Но было в видениях и что-то еще, какое-то откровение неизбежной истины, которое меня пугало. Поэтому проще казалось в них не верить. Отметать их — и всё, как советует мама.

Но если бы донья Агостина открыла маме свое видение насчет меня? Что бы та сделала? Может, все-таки поверила в них?

Я не знаю, как реагировать на откровения старой женщины. Но это и неважно. Она опять переводит взгляд на дорогу и испускает громкий, полный боли стон, как будто до сих пор стояла на берегу и лишь теперь океан горя увлек ее в свои глубины.

Иногда кажется, что этот океан не успокоится, пока не унесет нас всех, до последнего.

Крошка

На этот раз он приходит к дверям, когда все находятся на поминках по дону Фелисио.

Я смотрю на него через окно; он стучит сильно, глухо, настойчиво. Звук наполняет весь дом, и мне становится холодно и как-то пусто внутри. Я стараюсь игнорировать стук, но в голове все равно крутятся картинки, как этот человек залезает в окно и находит меня. Поэтому я поворачиваю ручку и открываю дверь как раз в тот момент, когда он произносит:

— Я знаю, что ты дома.

Я и забыла, что он все знает.

— Привет, извини, — бормочу я, встречая требовательный взгляд. Он явно ждет объяснений. — Просто… мне трудно быстро встать, нужно время.

— О-о, конечно же. — Выражение его лица почти мгновенно меняется. — Прости. — Он наклоняется и целует меня в губы.

Я задерживаю дыхание, стараясь не вдохнуть его запах и не отпрянуть.

— Я знаю, твоя мать ушла, — произносит он нараспев и грозит мне пальцем. Без приглашения проходит в гостиную, озирается по сторонам. — Иди сюда, развлечемся немного.

Он улыбается, я вижу слюну менаду его губ и испытываю отвращение. Тело напрягается, я чувствую сильные позывы к рвоте и сглатываю.

— У меня же… кровь, — говорю я ему. — Я только что родила. Я не могу…

Его губы кривятся, он изучающе смотрит на меня.

— Разумеется. Но скоро… — Потом, будто спохватившись, идет к кроватке и заглядывает в нее. — Ты только посмотри! Не могу поверить, что он и правда мой.

— Конечно твой, — киваю я. Но что-то в моем тоне заставляет его напрячься, и он меняется в лице.

— Я не спрашивал, — заявляет он. — Просто сказал, что не могу поверить. Ав чем дело? У тебя что, совесть нечиста? — Он улыбается, но его. глаза изучают меня.

Он всегда все изучает. Разглядывает. Он из тех, кто в два счета разнюхает все, что от него пытаются скрыть. Но в данном случае мне скрывать нечего. Да и терять особо нечего тоже.

— Вовсе нет. Я просто имела в виду… Вот смотрю на него и сразу вижу в нем тебя.

Он снова поворачивается к кроватке, разглядывая лежащего там младенца. Долго смотрит на него пытливым взглядом, а потом вдруг улыбается.

— Да, маленький говнюк с виду крут. — Он смеется! — Точно, сходство есть. Но ведь и ты тоже такая. Крутая. — Теперь он смотрит на меня. — Понимаешь, я же в курсе про здешних девчонок. Знаю, кто из них с парнями не мутит. И кого невозможно легко добиться. — Он глядит мне прямо в глаза. — Я сразу это понял, как только увидел тебя.

Он приближается, нагибается, целует меня в шею. Его руки обвивают мою талию, сжимают ее.

— Я знаю, нам с тобой будет здорово вместе, — шепчет он. — Знаю, ты будешь меня любить. Скажи, что я прав.

Я опускаю взгляд и вижу обтянутую кожей рукоять ножа, который он носит на поясе.

— Ты прав, — лгу я.

— Скажи это. Скажи, что любишь меня.

Я заставляю себя обнять его в ответ и подтверждаю:

— Я люблю тебя.

Он засовывает язык мне в рот. Я стараюсь подавить рвотный рефлекс и не дышать. Стараюсь затуманить сознание чернотой ночи и погрузиться в нее.

Комнату наполняет детский плач.

Он отпускает меня. Смеется. Идет к кроватке, запускает в нее руки и достает маленький сверток. Все мое тело будто электричеством пронзает желание вырвать младенца из его грязных лап. Я не могу этого объяснить и стараюсь подавить непонятный порыв. Я сопротивляюсь этому чувству, чем бы оно ни было.

— Будь хорошим мальчиком, — говорит он свертку. Потом обращается ко мне: — Иди возьми его.

Я так и делаю, пусть даже вопреки желанию. Не хочу я ощущать у себя на руках этого младенца, и знать его тоже не хочу. Не хочу ненавидеть его, не хочу любить. Я стараюсь побороть все возникающие внутри меня чувства, когда беру ребенка, которого никогда не желала.

— Я всегда мечтал о чем-то таком. И знал, что однажды у меня это будет. Но я неправильно себе это представлял. А теперь… — Он улыбается, постукивает пальцем по виску. — Теперь я знаю, как это будет.

Мы с тобой… у нас будет большой дом, служанки, крутые тачки. Будем жить в каком-нибудь классном месте, гораздо лучше этого. И будем иметь все, что захотим, потому что так и должно быть. Я над этим работаю. Будешь жить шикарней, чем жена президента. И знаешь что? Это все равно честнее, чем то, что делают эти politicos sucios — грязные и продажные политики. Все как один.

Не знаю, в каком безумном мире он живет.

— Скоро придет моя мать.

Он опять смеется:

— О’кей, я знаю. Ты у нас хорошая девочка. Мамина дочка. — Он устремляется к двери и. тащит меня за собой. Потом снова вынуждает поцеловать его. — Пока что я согласен играть по некоторым твоим правилам, но не забудь, что на самом деле ты моя девочка, — заявляет он. — И будешь со мной.

Я закрываю за ним дверь и поворачиваю ключ, хоть и знаю, что запирай не запирай # разницы нет. Кладу ребенка обратно в кроватку. А сама ложусь на диван, стараясь забыть об этой реальности. Стараясь затеряться в других мирах и в мечтах.

Я соскальзываю в полусон и слышу, как издалека до меня доносится плач. «El bebe, — думает какая-то часть меня. Но другая часть протестует: — Нет! Никакого ребенка нет. Это просто петушиный крик». Передо мной возникает образ соседского петуха, который голосит в иссиня-черной ночи. Я думаю о сыне доньи Агостины и дона Фелисио, которого зовут Галло. Я когда-то была влюблена в него.

Передо мной возникает светящийся белый контур двери. Я подхожу к ней, толчком открываю. Дверь ведет в небольшую комнатку с оранжево-желтыми стенами. Справа — комод, на нем маленький телевизор. Прямо передо мной кровать, высоко над ней в стене единственное прямоугольное окно.

На кровати лежит закутавшийся в одеяло Галло. Он плачет.

Я не видела его уже пять лет, с тех пор как он уехал. Тогда мне было двенадцать. А влюбилась я в него еще в восемь лет. Я ходила в лавку дона Фелисио, где работал Галло, и старалась, чтобы моя рука мимолетно коснулась его руки, когда он вручал мне мои скромные покупки. Он знал, что я прихожу, только чтобы увидеть его, — мы оба это знали.

Однажды, насмотревшись сериалов, я пришла в лавку и сказала, что хочу выйти за кого-нибудь вроде него. И добавила, что на самом деле хочу выйти за него. Галло не засмеялся. Он посмотрел на меня добрым взглядом (до того случая никто и никогда не смотрел на меня так по-доброму) и улыбнулся. А еще накрыл мою ладонь своей, и я подумала, что сейчас умру от счастья. Но потом он ласково проговорил:

— Я слишком старый для тебя, Крошка. И тебе будет без меня лучше. Я не особо удачливый парень, а ты в один прекрасный день встретишь такого, которому везет. Везет настолько, что ты его полюбишь, и он тоже тебя полюбит. Вот увидишь.

— Нет, это вряд ли, — не согласилась я.

Я не могла вообразить никого лучше Галло, который всегда помогал своим родителям в лавке. И говорил о том, как когда-нибудь поедет в Штаты и заработает там много денег, чтобы его старикам не нужно было столько работать. Чтобы им жилось получше. Мне не хотелось плакать, но к глазам подступили слезы.

— Не плачь, — попросил он.

Но я все-таки расплакалась и никак не могла остановиться.

В конце концов он сказал:

— Ладно-ладно, слушай. Если ты все еще меня не разлюбишь в двадцать пять лет, мы поженимся.

— Когда это еще будет.

— Нескоро, но я обещаю. Если ты не разлюбишь меня, мы поженимся.

— Я не разлюблю, — заверила его я.

— Тогда о’кей, — улыбнулся он, сунул руку в ящик с конфетами и вручил мне леденцовое колечко. — Вот тебе кольцо.

Я немедленно развернула обертку и надела кольцо на палец. Потом улыбнулась Галло и пошла домой, по дороге облизывая кольцо. Я восхищалась тем, какое оно красное и сияющее и как сверкает на солнце, будто рубин. А потом я съела его целиком, все это сладкое колечко. К тому времени я уже добралась до дому и поняла: этому не бывать. Тогда у меня впервые возникло четкое, ясное видение: в нем Галло лежал в темноте, и я понимала, что никогда больше его не увижу. Я сидела у себя в комнате с еще липкими от колечка губами и так рыдала, что мама испугалась, не завладел ли мною какой-нибудь бес.

Я радовалась, что Галло сумел уехать, но мне было грустно видеть, как донья Агостина и дон Фелисио расстраиваются из-за того, что он не в состоянии их навестить. И вот теперь он не может проводить отца в последний путь.

Я глжку на Галло, лежащего на кровати в комнате, так далеко от своих родителей.

— Галло! — окликаю я его.

Он смотрит на меня, будто бы пытаясь вспомнить:

— Крошка?

Я протягиваю ему руку. Он поднимается с кровати и берет ее. В тот же миг мы переносимся в какой-то сад. Посмотрев вниз, я вижу, что стою босиком, а земля усеяна ноготками. А потом выясняется, что Галло рядом со мной уже нет.

— Дон Фелисио, — шепчу я.

И тот внезапно появляется не пойми откуда, просто возникает, и всё. Он ничего не говорит. Я озираюсь в поисках Галло, но не вижу его. Тогда в руках дона Фелисио неожиданно оказывается петух. Дон Фелисио смотрит на него, будто впервые заметив свою ношу. Под этим взглядом крылья и лапки петуха превращаются в ручки и ножки младенца, который быстро становится мальчишкой, вырывается из объятий дона Фелисио и превращается в Галло, каким я его знала.

Он обхватывает отца руками, и оба мужчины плачут, обнявшись. Галло шепчет что-то на ухо дону Фелисио, и тот сильнее прижимает его к себе. Они стоят так довольно долго, а потом дон Фелисио осеняет сына крестным знамением. Целует его в лоб и касается его лица дрожащими руками.

Галло смахивает слезы. Он смотрит на отца, глубоко вздыхает и внезапно исчезает. Но мы с доном Фелисио остаемся. А потом старик протягивает мне руку, и я беру ее. Мы молча и медленно идем по пустым улицам баррио, дон Фелисио указывает путь. Я гляжу вниз, на свои пыльные ноги. Все вокруг кажется жутким, будто время тут остановилось и никого, кроме нас, не существует. Я оглядываюсь, стараясь увидеть наших соседей, но никого не замечаю. Дон Фелисио то и дело оборачивается и смотрит на меня. Я уже понимаю, куда мы направляемся. Но, только оказавшись на месте, я наконец-то замечаю людей. Это плакальщицы, которые стекаются к дому дона Фелисио и доньи Агостины.

Старик снова смотрит на меня, его лицо печально, и мне не хочется больше следовать за ним. Но я знаю, что должна это делать. Мы, как призраки (хотя мы и есть призраки), проходим среди плакальщиц и, миновав их, оказываемся в комнате, где у гроба собрался народ. Это гроб дона Фелисио. Мама и mua Консуэло расставили вокруг него свечи и букеты цветов. Дон Фелисио подводит меня к гробу, и мы вместе смотрим на мертвое лицо.

Гроб закрыт стеклянной крышкой, и под ним лицо дона Фелисио похоже на уродливый цветок, который положили под пресс, — чтобы засушить. Я перевожу взгляд на стоящего рядом со мной призрака и вижу, что он теперь с трудом дышит.

Меня охватывает паника. «Все в порядке», — пытаюсь сказать я ему, но с губ не слетает ни слова, и мне остается лишь про себя повторять это снова и снова, надеясь, что он сумеет понять мои мысли. Но чем дольше он смотрит на самого себя, лежащего под стеклом, тем труднее ему становится дышать.

Он выпускает мою руку и обхватывает свою шею. Чтобы дышать, ему требуется все больше усилий, и комнату наполняет звук ужасного бульканья. Я оглядываюсь по сторонам, но больше никто этого не слышит. Люди едят тамале, которые приготовили соседки покойного, и хлеб, который они испекли. Прихлебывают кофе и говорят тихими голосами, пока дон Фелисио пытается что-то сказать, но получается только бульканье и хрипы. Его лицо выражает отчаяние, и я не могу успокоить его, хотя снова и снова пытаюсь это сделать.

Потом из него начинает хлестать кровь, как будто кто-то открыл кран. Крови много, и она течет между пальцев.

Я кричу, или это мне только кажется. Но никто меня не слышит.

«Я не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать. Пожалуйста, перестаньте, пожалуйста!» — мысленно повторяю я.

С выпученными глазами дон Фелисио смотрит на что-то у меня за спиной. Он отрывает одну руку от шеи и указывает куда-то окровавленным пальцем. Я оборачиваюсь и вижу в толпе Пульгу и Чико. Они негромко переговариваются между собой. Чико выглядит грустным и испуганным, Пульга — встревоженным. Я ничего не понимаю, хотя и пытаюсь свести воедино все, что вижу. На мгновение мне кажется, что дон Фелисио обвиняет в чем-то мальчишек, но это наверняка не так.

Хрипы старика наполняют мои уши, становясь все громче и громче.

«Я не понимаю!» — Я опять оборачиваюсь к Пульге и Чико, и тут их бросает в дрожь.

Их тела трясутся. А потом я вижу, как из их ушей начинает течь кровь, в точности каку дона Фелисио. Глаза мальчишек становятся огромными от страха и отчаяния. И кровь течет у них между пальцев.

«Нет! — кричу я, поворачиваясь к дону Фелисио, но он тоже держится за шею, а его глаза устремлены в потолок. — Я не хочу этого видеть! Остановите это, пожалуйста!»

Я пытаюсь заставить себя проснуться. Пытаюсь снова отыскать дверь, чтобы сбежать из той реальности, что наполнила собой мой воображаемый мир.

Но я не могу дышать. И глотать тоже становится трудно. Я касаюсь рукой шеи. Она влажная и теплая. Когда я смотрю на пальцы, вижу, что они испачканы в ярко-красной крови. Я мотаю головой и пытаюсь крикнуть: «Нет!» — но меня опять никто не слышит. Повернувшись к дону Фелисио, я ищу у него помощи. Он стоит рядом, хрипит и булькает, а потом все-таки переводит на меня взгляд. У него огромные, полные отчаяния глаза. И тут единственное слово наконец срывается с его уст.

Всего одно слово, но оно заполняет собой все мое сознание:

«Беги!»

— Крошка, — зовет меня мама.

Я вся трясусь и плачу. Во рту скопилась слюна. Я задыхаюсь.

Она снова произносит мое имя, и я открываю глаза. Младенец заходится в крике, а мама, одетая в черное, стоит передо мной. Мои груди сочатся молоком.

За спиной у нее mua Консуэло, Пульга, Чико и донья Агостина, вернувшиеся с поминок по дону Фелисио.

— Estas bien? Все нормально? — спрашивает мама. — Ты неважно выглядишь, как будто призрака увидела.

Я потею, и кожа кажется липкой. Она касается рукой моего лба, и ее лицо делается озабоченным.

— Кажется, у тебя температура.

— Я в порядке, — бормочу я.

Она снова хмурится.

— Ты поменяла малышу подгузник?

Я не отвечаю. Мами и mua переглядываются. Младенец плачет все громче.

— Ты кормила его? — следует очередной вопрос.

Я опять не отвечаю и слышу, как громко и быстро стучат мамины каблуки, когда она удаляется.

Я сажусь в кровати и поворачиваюсь к телевизору. Там идет сериал. Мужчина целует женщину против ее воли. Я закрываю глаза, а когда открываю их снова, на экране уже новости. Диктор рассказывает об очередных смертях. О телах. Не о живых людях. Люди больше ничего не значат. Только тела. Входит mua Консуэло, целует меня в макушку, гладит по голове. Возвращается мама с плачущим, сердитым младенцем. Она сует его мне, пристраивая к груди.

— Тех маленьких бутылочек с пробниками смеси больше нет, Крошка. А ему надо поесть, — говорит она.

Я качаю головой.

— Прости, милая, я знаю, что это не то, чего ты хотела. — Мамин голос делается мягче. — Но мы не можем заморить ребенка голодом.

— Я не буду его кормить.

— Крошка! — Голос мамы звучит резко и жестко. — Я пыталась дать тебе время, чтобы ты привыкла ко всему этому. Но мы не можем позволить себе каждую неделю покупать детское питание. А если ты не начнешь его кормить, у тебя пропадет молоко. Ты должна этим заняться, дочка. Мне жаль, что все так вышло. Мне очень-очень жаль.

Я знаю, что она действительно жалеет меня, но это не мешает ей расстегивать на мне рубашку. Ротик младенца ищет сосок.

Я закрываю глаза, мотаю головой и начинаю плакать. Я слышу, как mua Консуэло отсылает прочь мальчишек:

— Muchachos, salganse! Ребята, уходите!

Мама прикладывает малыша к моей груди, одновременно пытаясь объяснить, как надо кормить его. Но я не могу слушать. Я просто сижу с закрытыми глазами, пока младенец высасывает из меня жизнь. Младенец, похожий на своего отца. Похожий на свой город, на свою землю, — на все, что меня окружает.

Так что я просто разрешаю себе думать о смерти.

Я вспоминаю о том, как мама, когда мне было десять лет, пошла со мной к живущей за городом брухе. Она хотела узнать изменяет ли ей мой отец. Но колдунья, едва увидев меня, взяла куриное яйцо, разбила его в стакан с водой и уставилась на желток, а потом сказала, что видит меня, сжигаемую адовым, яростным пламенем.

«Смотри, — сказала мне бру ха, указывая на стакан. — Я же знаю, ты тоже можешь видеть. Смотри внимательно».

Я послушалась и увидела, что в желтке полыхает яркий оранжевый огонь. И вдруг я оказалась в этом огне. Я чувствовала жар в груди, а огонь все горел и горел. Коже было горячо, и я думала, что сгорю прямо здесь, на кухне у этой женщины, но тут она забрала стакан.

Может, моя судьба — умереть в огне, подумала я тогда.

Может, именно так убьет меня Рэй, думаю я сейчас.

Он поймет, как сильно я его ненавижу, обольет бензином, чиркнет спичкой и будет смотреть, как я горю.

Но дело в том, что я хочу жить.

Я чувствую, как у меня забирают ребенка, и складываю руки на груди. Тиа Консуэло накидывает мне на плечи одеяло, и я поплотнее закутываюсь в него. Потом мама передает mua младенца, того самого, который не должен был появиться на свет и не имел никакого права захватывать мое тело, равно как и его отец.

Мама возвращается с чашкой горячего шоколада.

— Нет, — говорю я ей.

— От него будет больше молока.

— Прекрати!

Одна только мысль о молоке заставляет меня съежиться. Стоит мне вспомнить, что мое тело его выделяет, — и мне становится противно. Как будто я какое-то животное. Я встаю и ухожу в спальню.

— Крошка, — зовет мама, но я игнорирую ее и закрываю за собой дверь.

Спальня, которую я делю с мамой, маленькая и тесная, в ней с трудом помещаются кровать, шкаф, комод и зеркало. Тут пахнет нафталином, мамой и мной. Теперь еще и младенцем. И родами. Я чувствую этот „запах, хотя мама уже перестирала все простыни и подушки, вымыла пол, а после моей жалобы — еще и стены вдобавок. Но едкий запах моих внутренностей, крови и околоплодных вод остался. Вместе с запахом кислого молока, который исходит от моей рубашки и кожи. С тех пор как появился ребенок, я не могу больше спать в этой комнате. Теперь я сплю в гостиной, где нет сетки от насекомых, так что они кусаются и жужжат у меня в ушах.

Я сажусь на кровать и вижу собственное отражение в стоящем напротив зеркале. Мои длинные грязные  волосы свисают по плечам. Я таращусь на свое лицо, не узнавая его.

Стук в дверь возвращает меня к действительности.

— Крошка, — окликает с той стороны Пульга, потом слегка приоткрывает дверь и заглядывает в спальню. — Хочешь поиграть?

В руках у него колода карт. Я ничего не отвечаю, но они с Чико медленно заходят в комнату. Мальчишки усаживаются, скрестив ноги, на нашу с мамой кровать, Пульга начинает тасовать колоду, и этот звук наполняет комнату. Потом он сдает карты, и я сосредотачиваюсь на тихом «щелк-щелк-щелк», с которым они ложатся перед нами.

V — С тобой все нормально, Крошка? — спрашивает Чико.

Я беру свои карты и смотрю на тройку червей. И вижу, как эти маленькие сердечки чернеют, съеживаются и превращаются в ничто.

— Крошка!

— Со мной все будет о’кей, — говорю я ему.

Я кладу карты. Эти сердца на них — наши. Это мы: Пульга, Чико и я. Ребята смотрят на меня.

— Случилось что-то плохое. И что-то еще плохое должно случиться.

Мальчишки переглядываются и опять смотрят на меня. У обоих одинаковое выражение лица: они пытаются скрыть ужас.

— Нам нельзя тут быть… Нельзя тут оставаться, — выдавливаю я.

Мои слова, кажется, не должны иметь для них никакого смысла, но я вижу, что это не так. Иначе они сказали бы, что я горожу всякую чушь и бессмыслицу.

Высмеяли бы меня, и Пульга заявил бы, что не верит в мои ведьминские штучки. Но они ничего такого не делают, а просто молча сидят на кровати и ждут, что я еще скажу.

— И что нам делать? — шепчет Пульга.

Перед моими глазами снова встает видение того, как они держатся за шеи. Поэтому я говорю то единственное, что могу сказать:

— Мы должны бежать.

Пульга

«Мы должны бежать».

Эти слова наполняют мое сознание, когда священник кропит святой водой гроб дона Фелисио. Соседи задвигают его в склеп. Донья Агостина держит в руках четки и рыдает.

Вчера на поминках она велела мне бежать. И Крошка тоже сказала, что нам нужно это сделать. А сегодня во время похорон я все время озираюсь в поисках Рэя или Нестора и могу думать лишь о побеге.

Толпа редеет.

Еще один день. Еще одна смерть. Еще одно тело.

Когда мы возвращаемся домой, измотанная мама опускается на диван. Сознание цепляется за красные бархатные диванные подушки. Кроваво-красные. Как много крови!

Мы должны бежать.

— Отдохните пока с Чико, — говорит мама, забрасывая на диван ноги и укладываясь, не сняв даже своего черного платья, — а я полежу немножко. Только входную дверь закройте и заприте.

Сидевший в дверном проеме Чико встает, и я делаю, как велела мама. Чико направляется в нашу комнату, я иду за ним следом. В воздухе разлита какая-то тяжесть, она давит на нас. Даже собственные шаги звучат зловеще.

Когда я прохожу мимо мамы, она тянется ко мне, ловит мою руку и произносит:

— Пульга…

Ее неожиданно крепко сжавшиеся пальцы и голос пугают меня. Я смотрю на ее усталое лицо, а она говорит:

— Te quiero muсho. Я тебя очень люблю, Пульгита.

— Я знаю, мама. Я тоже тебя люблю.

Мама явно хочет сказать что-то еще. Я вижу это по ее лицу. Но она просто кивает, отпускает мою руку и закрывает глаза.

Какое-то время я стою рядом с ней, гадая, не рассказала ли донья Агостина ей про свой сон. Или о чем-то могла проговориться Крошка. А может, мама начинает верить в силу брухи и в суеверия. Вероятно, мне тоже стоит начать в них верить. А вдруг и мама скажет, что я должен бежать, потому что это единственный выход? Что она готова меня благословить и все понимает про нарушенные обещания?

Но вместо этого она делает глубокий вдох, потом выдох.

И я иду к себе в комнату.

Чико включил вентилятор на полную катушку, и тот громко жужжит. Я закрываю дверь, хотя так в комнате будет еще жарче.

— Ну? — спрашивает Чико, как только я вхожу.

Он нервно ерзает на месте. Коричневые полоски на его рубашке в точности совпадают с цветом кожи. Повернувшись к окну, я откликаюсь:

— Не знаю.

Я не рассказал Чико о словах доньи Агостины, но странного высказывания Крошки хватило, чтобы он распсиховался. С тех пор Чико не может сидеть спокойно и даже в доме все время норовит оглянуться через плечо.

— Она сказала, случится что-то плохое. С нами, Пульга. Что-то плохое случится с нами.

Я ничего не отвечаю и стараюсь сохранять спокойствие.

— Вот черт, — шепчет Чико, и мое сердце начинает частить.

Я вглядываюсь в окно, ожидая увидеть за ним Рэя, который целится в нас из пистолета. Но снаружи никого нет.

Когда я опять поворачиваюсь к Чико, он как-то странно смотрит на меня:

— Ты ей веришь… да?

Я думаю о блокноте, который держу у себя под матрасом. Там информация, как добраться до Штатов, которую я собирал последние несколько лет, — мои заметки, распечатки, сведения насчет тех самых поездов под названием Ля Бесmиа. Моя mua из США каждый год присылает для меня деньги, но мама выдает мне только пять или десять долларов, а остальное убирает в тайник, чтобы я взял их, когда вырасту. Я знаю, где этот тайник. И знаю адрес mua вместе с номером ее телефона, потому что выучил их наизусть. А еще знаю, где поменять доллары на кетсали и песо, — я уже делал это с теми купюрами, которые мама давала мне раньше.

Я знаю все это просто на всякий случай.

Но мне не нравится лицо Чико — слишком уж оно испуганное. И это подтверждает то, что мы оба боимся поверить Крошке.

Я качаю головой. Сердце пускается вскачь, дышать тяжело, но я твержу себе, что это просто от жары.

— Знаешь что? От этого младенца у Крошки, видно, крыша поехала, — говорю я другу, — вот и всё. Она не в себе. А нам нужно просто вести себя как обычно. — Слова, которые слетают с моих губ, лживы. Но на вкус они лучше, чем правда.

Чико закрывает глаза, и по его лицу катятся слезы.

— Даже если Рэй думает, что мы что-нибудь видели, — продолжаю я, — или что-то знает, он будет за нами наблюдать. И оставит нас в покое, когда увидит, что мы ведем себя как обычно и ничего никому не сказали.

Чико открывает покрасневшие и влажные глаза, по которым видно, что я его не убедил. Он грубо вытирает их, но слезы продолжают течь по щекам. Я сажусь рядом с ним на его матрас и кладу руку ему на плечо.

— Все будет о’кей, Чико. Честно.

— Но, Пульга…

— Все будет хорошо…

Мгновение он смотрит на меня, и я заставляю себя поверить в собственные слова, чтобы он поверил в них тоже. Может, у меня получится. Может, если я в них поверю, они станут правдой.

— Ладно тебе, ты же мне веришь? Обещаю, что все будет супер.

Через некоторое время он произносит:

— О’кей.

Меня накрывает чувство вины, но я гоню его прочь, а он добавляет:

— Раз ты так считаешь, Пульга, тогда ладно.

— Все, что нам нужно делать, это вести себя как всегда, понял?

Он снова кивает:

— Понял.

— Мы ничего не видели, Чико, запомни это. Пришли в лавку, взяли газировку и ушли домой. А когда случилось то, что случилось, были уже далеко. Нас там не было. Мы ничего не видели.

Он глубоко вздыхает:

— Мы ничего не видели.

— Вот и правильно, — говорю я ему. — Мы ничего не видели. — Я хватаюсь за эти слова, чтобы они вытеснили мысли о побеге. Может быть, я смогу в них поверить и смогу заставить их спасти нас.

Вентилятор с жужжанием подхватывает наши слова:

«Мы ничего не видели».

«Мы ничего не видели».

«Мы ничего не видели».

Эти слова кружат над нами в день после похорон дона Фелисио. И на следующий день. И на следующий. Больше недели мы с Чико ведем себя как обычно. Мы ходим в школу, хотя там я способен только сидеть, ждать неприятностей и смотреть на дверь, едва отличая один день от другого.

«Мы ничего не видели».

Мы не меняем своих маршрутов. И каждые пять минут оглядываемся через плечо.

«Мы ничего не видели».

Мы так часто повторяем эти слова про себя, что начинаем слышать их в звуке собственных шагов по дороге домой из школы. Мы слышим их, когда проходим мимо лавки дона Фелисио, которой больше не существует: помещение заколочено досками.

«Мы ничего не видели».

От такого частого повторения мы и сами почти верим в это и начинаем думать, что, может быть, избежали неприятностей. Может быть, с нами все будет хорошо.

Но однажды утром, когда мы идем в школу, у меня перехватывает дыхание.

Я вижу ту самую машину.

Она опять едет к нам.

А потом слишком резко останавливается, обдавая нас грязью и пылью. Это именно та машина, на которой тогда приезжали Рэй с Нестором.

— Залезайте, — говорит нам Нестор, когда мы пытаемся вытереть лица от пыли.

Она лежит у меня на ресницах, я чувствую ее вкус во рту. Нестор один, но он перегородил нам дорогу машиной.

— Спасибо, мы дойдем сами, — говорю я, хватаю Чико за плечо и начинаю обходить автомобиль.

— Думаете, я вас подкинуть хочу? Я сказал, залезайте. — И он кладет ладонь на пистолет, который лежит на переднем пассажирском сиденье.

Я смотрю на Чико, а он — на меня.

У него отчаянные глаза, и я понимаю, что он может броситься бежать. Мои собственные ноги тоже готовы сорваться с места, но какая-то мысль удерживает меня, не дает двинуться. Может, это воспоминание о том, как Нестор начал ко всем цепляться, едва только подрос на несколько сантиметров. Или как он смотрел на Рэя, когда тот сказал, что нужно было самому с нами разобраться. А может, дело в том, что я знаю, как яростно Нестор старается самоутвердиться.

Я оглядываюсь, чтобы проверить, заметил ли кто-нибудь, как мы с Чико садимся в автомобиль. Люди говорят, что Нестор пошел по стопам старшего брата, и думают то же самое обо всех, кого видят в их компании.

— Садись давай, — тихо говорю я Чико.

Я вижу, что его душит страх, и чувствую, как такой же страх подступает к моему горлу, словно желчь. Но мы оба садимся в машину.

Тут-то я и понимаю, что ничего не обошлось. Рэй и Нестор каким-то образом обо всем пронюхали и поняли, что мы были в лавке дона Фелисио и знаем, чьих рук это дело. И теперь они пришли за нами.

Судьба есть судьба. А то, что сейчас происходит… Оказывается, это всегда было нашей судьбой. Дело в том, что я, похоже, знал, что так и будет. Но все равно обманывал себя. И пусть мама думает, что у меня сердце художника, пусть я стараюсь видеть все краски мира и осмеливаюсь мечтать — это не имеет никакого значения, когда все вокруг стремительно погружается во тьму.

Крошка

Вот уже девять дней, как этот младенец покинул мое тело. Девять дней мне приходится слышать его плач, брать его на руки, кормить и ухаживать за ним, когда мама на работе.

Девять дней я шепчу всякое вранье Рэю, который является в отсутствие матери и заставляет меня готовить ему обед. И девять дней я слышу, как он твердит, облизывая жирные губы и улыбаясь, что такой и будет наша жизнь — наша семья, где мы навсегда вместе.

Эти двое проникают везде, вторгаются в мои мысли, мое тело, мой дом. Я слышу, Как младенец плачет, даже когда он молчит. Я чувствую присутствие Рэя, даже когда его нет.

Когда я стою под душем, мне хочется просочиться в сливное отверстие.

— Давай сегодня я схожу вместо тебя на рынок, мамита. Рог favor… рог favor… пожалуйста… — молю я мать о дне отдыха.

Я беру ее руку и прижимаю к щеке. Я упрашиваю ее, как маленький несчастный ребенок. Умоляю, пока она не начинает шмыгать носом.

— Хорошо, — в конце концов говорит она и гладит меня по голове. Это продолжается недолго, но я почти что успеваю услышать, как стонет ее душа от сочувствия ко мне. Но в следующее мгновение она уже вручает мне список и говорит: — Только сперва покорми малыша.

Обида тысячами иголок вонзается мне в сердце.

— А можешь просто дать ему бутылочку? Пожалуйста, — прошу я.

Мама вздыхает. Недовольно. Раздраженно.

— Крошка, ты действительно хочешь целиком повесить это на mua?

Чувство вины поднимается во мне с новой силой. На следующей день после похорон mua Консуэло пришла к нам с баночкой молочной смеси и сказала маме, что всегда будет покупать для младенца детское питание. Я чуть не расплакалась от облегчения. Но мама не хочет, чтобы она взвалила себе на плечи совсем уж неподъемную ношу, и поэтому по-прежнему заставляет меня кормить младенца днем, а смесь дает ему только ночью, чтобы я могла поспать.

— Если ты привыкнешь кормить, твоей mua не придется тратиться на детское питание, — говорит мама. — Я знаю, она хочет добра, но вдруг через несколько месяцев ей станет просто не на что покупать его? У нас ведь не так много денег, а если у тебя пропадет молоко, то… и так уже на подгузники столько уходит…

Меня подмывает сказать ей, что деньги у меня есть. В моем комоде лежат купюры, которые Рэй вытаскивает из скрученной в трубку пачки каждый раз, когда приходит сюда. Он навязывает мне даже деньги, хотя вначале я отказывалась их брать, чтобы не чувствовать себя продажной. Но он настоял: «Я не такой, как большинство мужиков, Крошка. Я буду давать деньги на ребенка». Тогда я согласилась.

Но нельзя дать эти деньги маме, ничего ей не объясняя. А объяснить я не могу.

— Держи. — Она сует мне младенца.

Я беру его на руки и прикладываю к груди. Он присасывается ко мне, и я закрываю глаза, потому что не могу на него смотреть. Когда я на него смотрю, вижу, что ему нужна любовь, но вряд ли я смогу полюбить этого ребенка. Он будет расти нелюбимым — и станет таким же, как Рэй. Это наполняет меня стыдом и страхом.

Чтобы избавиться от него, я воображаю, как все-таки сбегу отсюда — при помощи денег Рэя. Когда я сбегу, пойдут сплетни. Станут говорить, какая я ужасная девушка, жуткая мать, кошмарная дочь. Но мне наплевать. Потому что, когда я молюсь ночами о том, чтобы все это кончилось — чтобы у меня пропало молоко, младенец куда-нибудь исчез, а Рэй умер, — никто меня не слышит. Так что пусть себе люди чешут языки. Я все равно не узнаю, что они говорят.

Я буду уже далеко отсюда.

Губы младенца отпустили мою грудь, и я поспешно отдаю его матери.

— Не задерживайся слишком надолго! — кричит она, когда я выскакиваю за дверь. — Слышишь меня, Крошка?

Но я уже бегу. Быстро. Еще быстрее. Ее слова теряются вдалеке, и их уносит ветер.

Я ее не слышу.

Я не слышу никого, кроме себя самой.

«Беги, — говорю я, — беги отсюда прочь. Беги так быстро, как только можешь».

Пульга

Нестор ведет машину быстро и агрессивно, лавируя в потоке транспорта, подрезая мопеды и вытесняя их с проезжей части. Мы попадаем в бесчисленные выбоины на дороге, и кажется, что каждая из них грозит выбитыми зубами и треснувшими костями.

В моем разгоряченном мозгу мелькают образы, один ужаснее другого. Я представляю собственный скелет и выбеленный солнцем череп, который, возможно, нацдут через много лет. Если вообще найдут.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

Нестор не отвечает и вместо этого включает в машине музыку.

Наконец мы подкатываем к маленькому заброшенному сарайчику недалеко от нашей школы. Я вижу некоторых своих одноклассников: на них наглаженные белые рубашки, юбки или брюки в синюю клеточку. Ребята спешат к школьным воротам, слышатся их голоса и смех.

Нестор выходит из машины. Я замираю на сиденье. Чико становится бледным как полотно.

— Вперед, — говорит Нестор, делая рукой с пистолетом небрежное движение в сторону маленькой деревянной дверки.

Мы с Чико вылезаем из автомобиля и идем за ним.

Дверь висит криво, из-за чего между ней и косяками остаются широкие щели. Мой взгляд внезапно упирается в одинокий малюсенький желтый цветочек, выглядывающий из трещины в стене. На самом деле это обычный сорняк, но такой яркий, что кажется нереальным. «Откуда он здесь?» — думаю я в тот момент, когда все мои мысли заняты тем, как именно мне предстоит умереть.

Я и раньше был близок к смерти, видел тела и кровь, слышал последние булькающие вздохи. Но на этот раз по другую сторону двери царит слишком уж тревожная тишина. Она ждет, готовится.

Нестор велит нам войти. Чико начинает скулить, идо меня доносится запах мочи. Повернувшись к нему, я вижу на его штанах спереди темное мокрое пятно. Нестор смеется.

— Короче, идем, — говорит он и с грохотом распахивает дверь.

Мы с Чико медленно заходим в сарай, стараясь свыкнуться с темнотой. Я жду выстрелов и гадаю, успею ли услышать их звук, прежде чем пули вопьются в тело. Но внутри по-прежнему тихо. В маленькой комнате абсолютно темно и пахнет кровью — этот запах одновременно и кислый и сладкий. А еще пахнет людьми, которые отчетливо осознают, что вот-вот умрут.

А может, это я издаю такой запах.

Потом раздается голос:

— Que pasa, muchachos? Как дела, парни? — Рэй спрашивает нас, прежде чем я успеваю его разглядеть.

Наконец я начинаю его различать: он сидит на стуле в углу, забросив ноги на стоящий перед ним стол, и курит сигарету. По обе стороны от него сидят еще двое парней, которых я или не знаю, или просто не могу узнать. У одного из них в носу большое золотое кольцо.

Нестор подталкивает нас к столу. Пока мы подходим, Рэй глубоко затягивается и выпускает дым, когда мы оказываемся прямо напротив него.

— Глянь на этого, — произносит один из парней рядом с Рэем. — Он, похоже, обоссался, а?

Рэй окидывает Чико взглядом. Потом оборачивается ко мне:

— Помнишь меня, а?

Я не знаю, что сказать: да или нет. Но, судя по его взгляду, лучше говорить правду, другого варианта нет. Он ждет с пугающим терпением. И я киваю.

Рэй улыбается и делает очередную затяжку.

— После той заварушки в школе много времени прошло, верно?

Я опять киваю. Он тушит сигарету о столешницу и очень медленно произносит:

— А вот с того дня в лавке у старика — поменьше… — Он все улыбается, и от его глаз разбегаются морщинки.

Я застываю. Он ждет.

Во рту пересохло. Я пытаюсь сглотнуть и не могу — в горле как будто резиновый шар застрял. Хочу его протолкнуть, но не знаю, как это сделать. Тело отказывается мне подчиняться, я даже дышать разучился. Меня охватывает паника, и я начинаю задыхаться, стоя перед Рэем, который пристально смотрит мне в лицо, с этой своей жуткой улыбкой.

Из ступора меня резко выводит хныканье Чико.

— Да, поменьше, — соглашаюсь я наконец.

— Ага, отлично, — говорит Рэй, и его улыбка становится еще шире. — Не думал, что ты попробуешь мне соврать, но, знаешь, всякое бывает. — Он принимается изучать мое лицо. — Ну как, удивился, что я знаю? И что сразу не пришел за тобой?

Я вижу, как его глаза загораются. Ему явно все это нравится.

— Если бы в тот день я кокнул и старика, и вас обоих, заработал бы слишком много геморроя на свою голову. Власти нагнали бы сюда своих ищеек — они ведь хотят, чтобы им бабло отстегивали. Какой-нибудь безмозглый беспредельщик грохнул бы вас сразу, но я не такой. Я осторожный. Предусмотрительный. Я тут кое-что замутить собираюсь, и для этого мне нужны живые юные тела.

Рэй трет подбородок, а потом показывает на меня пальцем.

— Я оказался прав насчет тебя. Ты умеешь молчать. Но еще сильнее меня удивило то, что вы с матерью помогали жене старика. — Он следит за моей реакцией, и я изо всех сил стараюсь, чтобы мое лицо ничего не выражало. — Старик тебе нравился… — Рэй ждет.

В сознании возникает образ дона Фелицио, стоящего в полуденную жару за прилавком своей лавки и улыбающегося нашему появлению. Я отгоняю видение и снова натянуто киваю.

— И все-таки ты сообразил держать язык за зубами. Ты удивишься, если узнаешь, как много парней до сих пор стараются поступать правильно! Как будто это может привести куда-то, кроме могилы. — Рэй поднимает брови и качает головой. — Ладно, хватит об этом. — Он снимает ноги со стола и садится прямо. — Ты здесь, потому что доказал, что можешь мне пригодиться. Так что побудешь немного у меня шестеркой;

В этот миг с Чико происходит то, что хуже и нытья, и даже мокрых штанов: его начинает рвать.

— Твою мать! — орет сидящий рядом с Рэем парень, отскакивая вместе со стулом и глядя на забрызганные рвотой ноги. — Ну и мудило этот пацан! — рычит он, имея в виду Чико. — За такое ему людей надо навешать. — Его кулаки сжимаются, как будто он уже готов устроить моему другу трепку.

«Стой насмерть! — хочу я сказать Чико. — Будь сильным!»

Но он только вытирает губы и отшатывается. Рэй теперь полностью переключается на него и кривит губы, как будто прикидывая, на что может сгодиться Чико, если вообще может. Потом снова смотрит на меня.

— Значит, — говорит он, — у нас тут есть мозг и мускульная сила. У тебя, указывает он на меня, — есть уличная смекалка, которая может мне пригодиться. А ты, — добавляет он, указывая на Чико, — делай все, что он тебе скажет. — Рэй продолжает оценивающе смотреть на нас. — Он будет делать, что ты ему скажешь? — спрашивает меня он.

Я киваю:

— Конечно, мы же братья. Что я скажу, то он и сделает, вообще все, что угодно.

Я понимаю: Рэй оставит при себе Чико, только если найдет, к какому делу его приставить. Не знаю точно, что будет при другом раскладе, но примерно догадываюсь.

Глаза Рэя вспыхивают.

— Ну-с, посмотрим. Что он сделает, если я велю ему… выбить из тебя дерьмо? — Нестор и остальные парни начинают гоготать. — Справишься, жирный? — говорит Рэй, глядя на Чико. — Докажешь, что ты сила и сделаешь что угодно, если этот тебе прикажет?

Чико не поднимает глаз. Он смотрит в пол, и я вижу, что его лицо измазано в слезах и соплях.

— Мне что, весь день тут сидеть? — спрашивает Рэй.

Я поворачиваюсь к Чико:

— Давай стукни меня несколько раз. Ты знаешь, что со мной ничего не будет. Бей!

Но он не шевелится, как будто вообще не слышит меня.

— Чико, ударь меня! — снова требую я.

Он стоит, как статуя, и не двигается. В кои-то веки мне нужно, чтобы он меня услышал, потому что от этого зависят наши жизни, — и вот пожалуйста. Меня захлестывает паника, отчего адреналиновый выброс удваивается. Я понимаю: если мы не устроим для Рэя представление, он от нас избавится, так или иначе.

— Черт, Чико, я тебе говорю, дерись! — ору я и наскакиваю на него. — Давай!

Мой голос срывается, и парни рядом с Рэем хохочут громче, но сам он не смеется. Он смотрит на нас, будто прикидывая, нужны ли мы ему.

— Черт побери, Чико! — кричу я. Сердце колотится все сильнее, и я сам начинаю бить друга. — Дерись со мной! Я кому сказал, дерись, жирдяй гребаный, свинья! — Я врезаюсь в него всем телом.

Когда я называю Чико свиньей, словно тот всего лишь грязное животное, толстый боров, — он смотрит на меня, и на лице его читается боль. Тут до меня доходит, что только такие слова, оскорбительные, ранящие, могут прорваться сквозь охвативший его страх. И я снова называю его «долбаной свиньей», хоть и чувствую, как что-то во мне надламывается, когда он опять смотрит на меня глазами человека, которого предали. Кажется, он не может поверить, что я сказал это.

— Такой ты и есть! — кричу я. — Давай дерись!

Подавшись вперед, я отвешиваю ему пощечину. Он грубо отпихивает мою руку. Я снова и снова хлопаю его по щекам.

— Хватит, — сквозь зубы произносит Чико.

— Давай! — не унимаюсь я, кружа вокруг него.

Я знаю его лучше всех. Знаю все его болевые точки. Знаю, как он расстраивается из-за своего веса. Знаю о его неизбывной любви к покойной матери. И о ее прошлом. О том, что она торговала собой на улице, когда Чико был маленьким, чтобы обеспечить себя и его. Иногда она делала это и когда он уже подрос.

Я люблю его, и мне нужно ранить его так сильно, чтобы он на меня набросился, поэтому в дело идет всё. Всё, что мне известно. Я насмехаюсь над ним снова и снова, до тех пор, пока не замечаю, что за болью в его глазах начинает нарастать гнев. И вот наконец он выпускает этот гнев на волю.

Кулаки у Чико крепче, чем я думал. И он сильнее, чем можно было предположить. Я уже не понимаю, что говорю ему, просто ору, чтобы заставить его выплеснуть как можно больше скопившейся внутри него ненависти. Теперь я слышу только его вопли, он визжит, как свинья, которую режут, а удары его кулаков сыплются на меня градом. И слезы тоже льются градом.

Хотя мне больно, я рад происходящему. Рад тому, что на каждое мое слово он отвечает ударом, лупит меня в живот, в грудь, в лицо, по голове. Меня радует боль и появившийся во рту металлический привкус. А потом картинка передо мной начинает исчезать, я будто падаю в глубокую черную нору, весь мир отдаляется, и звуки, которые издают Рэй, Нестор, Чико и еще двое парней, исчезают вместе с тусклым светом этой комнаты.

— Правильно, Чико, так и надо, — шепчу я. — Молодец.

Он сидит у меня на груди, вцепившись руками в горло. Но даже сейчас, когда Чико так зол, в нем проглядывает доброта, от которой мне всякий раз стандвится за него страшно.

— Молодец, — повторяю я.

Наши глаза встречаются лишь на миг, но больше и не надо. Я улыбаюсь, а он ослабевает хватку и слезает с меня. А я так и лежу, глядя в потолок, и ловлю ртом воздух.

Помещение наполняется хохотом и аплодисментами.

— Вау! — орет Рэй. Слышится долгий резкий свист, и мне кажется, что моя голова вот-вот треснет. — Это было круто! — Снова раздается свист.

Рэй подходит ко мне.

— Ну да, вы вдвоем отлично справитесь, — говорит он. У меня перед глазами все плывет, и Рэй начинает двоиться. — Поднимайся, — говорит он, хватая меня за руку и дергая на себя. — Завтра встретимся с вами обоими. Нестор вас подхватит, как сегодня. Есть для вас дельце-другое.

— Мы никому не проболтаемся, и, пожалуйста… пожалуйста… — бормочу я, надеясь, что он догадается о тех словах, произнести которые вслух у меня не хватает духу: «Пожалуйста, не втягивай нас в свои дела. Пожалуйста, отпусти нас».

Рэй совершенно точно знает, что я имею в виду. Глядя на меня, он качает головой:

— Хочу, чтобы вы кое о чем знали. Вот эти ребята, — он показывает взглядом на парней, которые были с ним с самого начала, — они пасли вас, пока вы спали. Они все время вас пасли. И видели тот костерок, на котором ты, умник, сжег одежду. И тот матрасик, на котором ты спишь, как сраный бездомный пес, — говорит он Чико. — Я все про вас знаю. Так что, пацаны, у вас только два варианта: дружить со мной либо стать моими врагами. Думаю, вы сообразите, что для вас лучше, правда?

Один из парней улыбается и что-то насвистывает. Точно такой же свист мы слышали за окном в ночь после убийства. И я понимаю, что сопротивляться бесполезно. Я знаю, что на самом деле у нас есть всего один вариант, и поэтому киваю.

Рэй улыбается.

— Хорошо! У меня большие планы. Я тут затеваю кое-что крутое. И мне нужна собственная армия. — Его глаза блестят. — Милости прошу в строй, солдатики.

Он делает знак Нестору. Тот выводит нас из сарая и отвозит домой. Всю дорогу в машине орет радио.

Поездка кажется какой-то нереальной, и каждый ухаб отдается болью в голове. Не успев опомниться, я выхожу из машины перед нашим домом. Солнце слепит. Я слышу, как уезжает Нестор, вместе с его тачкой удаляется и музыка. Пахнет пылью, смешанной с терпким запахом автомобильного освежителя воздуха, который застрял у меня в ноздрях. От такого «коктейля меня начинает подташнивать.

Чико идет рядом, поддерживая меня, потому что на этой жаре я шатаюсь как пьяный. По идее, мама должна сейчас быть на работе — она официантка в одном из ресторанов Аматике, ближайшего к нам курорта. Но я все равно проверяю, нет ли в патио ее мотороллера, и только после этого мы входим в дом.

Я как следует умываюсь, полошу рот, проверяя, не шатается ли какой-нибудь зуб. Чико бежит в лавку за льдом. Кажется, что он отсутствует целую вечность, и в то же время такое впечатление, что его не было лишь один миг, как будто я моргнул, и вот он уже тут — стоит рядом с раскаленным диваном, на котором я лежу, а в руках у него завернутый в полотенце пакетик с подтаявшим льдом. Я прикладываю лед к лицу, надеясь, что это поможет от синяков и моя физиономия не слишком заплывет.

Никто из нас ничего не говорит.

У нас нет слов.

Но даже если б они и были, вряд ли бы мы их произнесли.

Мы оба знали, что однажды это произойдет. Жить тут — все равно что строить будущее на зыбучих песках. Ты понимаешь, что однажды погрязнешь в них и они тебя поглотят. Вопрос только в том, как это случится и когда.

Теперь у нас есть на это ответ.

И это не слова, а только чувства.

Я ощущаю что-то острое у себя в груди, но все равно стараюсь дышать глубоко в надежде, что боль утихнет. Может, это сломанное ребро утыкается прямо в сердце, но вряд ли. Просто драка с Чико и те слова, которые слетели с моих губ и ранили его душу, точно так же пронзили и мое сердце. За все приходится платить.

Я пытался бороться со своим сердцем художника, пытался заставить его стать стальным. Но у меня не получилось. Я понимаю это, и меня накрывает новая волна паники. Мое сердце рвется на части. Снова и снова. В сознании возникает что-то красное, синее, розовое — этими цветами мы в школе рисовали схему сердца: поперечно-полосатая мышца, эпителиальная ткань… Потом я вспоминаю, что учительница говорила о поврежденных тканях. Что на их месте возникает рубец, шрам, и такие рубцы могут влиять на ощущения, снижая чувствительность.

Может, это мне и надо — покрыть свое сердце и себя самого множеством рубцов. Я думаю о том, как сворачивается кровь, как срастаются ткани. Как на месте каждой новой раны возникает толстый шрам. Снова и снова, пока боль не станет чем-то мелким, мимолетным и незначительным.

Может, тогда сердце не разобьется окончательно. И не сгниет.

Я думаю о сердце Рэя, черном, подпорченном.

Думаю о сердце мамы, которое будет сочиться ярко-красной болью.

Я чувствую, как все сильнее погружаюсь в диван, проваливаюсь в черноту, поэтому стараюсь сосредоточиться на розовом и синем. На нежно-розовых сердечных клапанах и пульсации темно-синих вен.

На чем-нибудь, что убережет меня от полной тьмы.

Крошка

На рынке все вокруг повторяют:

— Felicidades! Поздравляю, Крошка!

Эти слова произносят торговцы, соседи, подруги мамы. Все знают, что у меня родился ребенок, спрашивают о нем, радуются за меня. А мне хочется рассмеяться. Или чтобы из глаз хлынули слезы и, как прорвавшаяся через запруду вода, унесли бы всех вокруг. Мне хочется нашептать в уши доброхотам мои жуткие ночные молитвы, спросить, известно ли им, что девушки могут молиться о подобном, и посмотреть, что люди на это скажут. Хватит ли у них духа поздравлять меня после этого?

Но я знаю, что если хотя бы заикнусь об этом, то уже не смогу остановиться и буду бесконечно шептать свои молитвы. Поэтому я благодарю и продолжаю путь к аптеке.

Когда я вхожу туда, из-за стеклянного прилавка меня приветствует Летиция, которая там работает:

— Привет, Крошка. Как ты тут оказалась?

Обмахиваясь веером, она поднимается с табуреточки, одергивает джинсы и идет ко мне. Ее сандалии шаркают по пыльному полу, она улыбается.

Когда-то Летиция была красавицей. Она красила веки тенями цвета электрик, которые светились даже в помещении. И безупречно подводила глаза, делая толстые черные стрелки. Она напоминала мне актрису из какого-то сериала. Когда девчонкой я приходила сюда с матерью, всегда восхищалась прекрасными глазами Летиции и маленькой черной родинкой над верхней губой, слева.

Я завидовала тому, как ее парень смотрел на эту родинку, на губы, на всю Летицию. Он всегда был рядом, стоял, привалившись к краю прилавка, и ждал, пока она закончит с очередным покупателем, чтобы снова полностью завладеть ее вниманием. Казалось, он просто не может отвести от Летиции взгляд, а поскольку он был даже красивее Галло, я тогда считала ее самой везучей девушкой на свете.

— Просто нужно кое-что купить, — говорю я.

Летиция кивает, продолжая обмахиваться веером. Она до сих пор пользуется теми же тенями цвета электрик и подводит веки толстыми черными стрелками. И черная родинка над верхней губой никуда не делась.

Но она уже не та девушка, которой была десять лет назад.

Десять лет назад Летиции было шестнадцать. Я знаю ее историю — мы тут все всё друг о друге знаем. Давным-давно ее отец уехал в Штаты и не вернулся. Ее мать, как и моя, растила Летицию одна, полагаясь лишь на себя и на дружескую поддержку других женщин. И сама Летиция тоже родила, когда была в моем возрасте. Свою дочь она назвала Калифорнией. Ее красавчик-бойфренд тоже уехал в Соединенные Штаты, пообещав ей золотые горы. Летиция годами твердила всякому, кто соглашался слушать, что скоро он заберет их с дочуркой, они все вместе заживут в прелестном маленьком домике и она наконец-то станет американкой.

Но ее парень так и не вернулся.

Сейчас Калифорнии уже девять, и она по-прежнему верит, что будет жить в прелестном маленьком домике, хотя у них никогда его не будет. Имя девочки напоминает о разбитых мечтах, о штате, куда мечтает переехать ее мать. Иногда я слышу, как Летиция кричит: «Калифорния, иди сюда! Калифорния, подожди меня!» Это всегда напоминает о несбыточном желании. Теперь Летиция стала похожа на большинство окрестных девушек, которых сделали женами и матерями при помощи красивой лжи или грубой силы. Она выглядит старше своих лет, усталой и какой-то омертвелой.

Я присматриваюсь к ней, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем и я стану такой же.

Она тоже глядит на меня.

— Тебе нужно что-то для малыша? Как он? Кстати, поздравляю! — Так она говорит, но ее глаза смотрят с жалостью.

— Летиция… мне нужна твоя помощь.

— Конечно, милая, что я могу для тебя сделать?

— Мне нужно что-нибудь, чтобы… чтобы молоко сгорело. — Она многозначительно смотрит на меня, но я нахожу силы продолжить: — И противозачаточные таблетки.

Летиция кладет веер и оборачивается на стеллаж с таблетками и другими медикаментами у нее за спиной. Потом кое-что вытаскивает оттуда.

— Препаратов для прекращения лактации у меня нет, — говорит она, — но вот это может помочь. Хотя, конечно, никаких научных подтверждений нет, ничего подобного. — Она закатывает глаза и подталкивает ко мне коробочку. — А вот это контрацептивы.

Облокотившись на прилавок, Летиция начинает объяснять, что к чему. Но я способна думать лишь о том, что кто-нибудь может войти в аптеку. Вдруг это будет Рэй? Или один из его прихвостней, которые по его указке следят за теми, на кого он укажет? Или кто-то из подруг мамы? Или mua Консуэло по пути с работы заскочит сюда и увидит меня? Но я все-таки киваю, пока Литиция говорит, и слежу за всем, что происходит вокруг.

Потом она снова смотрит на меня:

— Но, знаешь, с этим тоже никаких гарантий.

— Да, я знаю.

Я ощущаю на себе ее взгляд, но не поднимаю глаз. Она снова тянется к стеллажу, берет очередную упаковку и кладет на прилавок передо мной. Тут входит какой-то парень и смотрит прямо на меня. Но он, похоже, не из числа шестерок Рэя, хотя я не знаю их всех. Я отвожу взгляд, когда он направляется в нашу сторону.

— Если кое-что случится… если ты поймешь, что, похоже, забеременела, тогда можно будет принять вот эту таблетку, — шепчет Летиция. — Но ее нужно принять сразу, в первые же несколько часов после незащищенного секса.

Когда я тянусь к коробочке и читаю инструкцию, моя рука дрожит. Как жаль, что я не знала об этом препарате десять месяцев назад! И обо всем остальном тоже. А еще я никогда больше не буду восхищаться красотой и желать, чтобы какой-нибудь парень смотрел на меня так, как смотрел на Летицию ее бойфренд.

— Тебе нужно что-нибудь еще? — мягко спрашивает она.

Я уже собираюсь покачать головой, но тут вижу под стеклом прилавка бритву.

— Вот ее, — говорю я. — И еще это. — Я показываю на маленький складной ножик, лежащий возле бритвы.

Летиция снова внимательно смотрит на меня, но все-таки достает все, что я попросила, и кладет в синий полиэтиленовый пакетик.

— И еще мне нужно, чтобы ты сделала мне одолжение, — говорю я, когда она добавляет стоимость ножика и бритвы к общей сумме.

— Какое?

— Продай все это в кредит. Мама потом обязательно заплатит, ты же знаешь! Она не должна знать, что все это купила я. Пока не должна. Пожалуйста, возьми с нее плату через месяц!

Я могла бы заплатить за все деньгами, которые дал мне Рэй… Могла бы. Но я не хочу. Пусть даже мама потом меня возненавидит. Потому что эти деньги мне еще понадобятся.

— Ох, Крошка, — говорит Летиция, качая головой и с жалостью глядя на меня, — ты же знаешь, мы кредитов не даем.

— Знаю, Летиция, но заплатить не могу, так что, может, всего один раз…

— Dios! Боже, Крошка, у тебя что, большие не-, приятности? — В ее глазах сочувствие, но она не удивлена.

Я мотаю головой.

— Поговори со своей мамой, — предлагает Летиция. — Она понимает такие вещи. Она тебе поможет.

— Нет, не могу… Я никому не могу это рассказать, — говорю я. — Иначе случится что-нибудь ужасное.

Лицо Летиции искажает страх. Эмоции, которым я до сих пор не давала воли, начинают подниматься во мне. Но сейчас для них не время. Не хватало только разреветься тут, на виду у всех! Я не позволю слезам хлынуть, затопив аптечный магазин и нас вместе с ним. Глядя на Летицию, я представляю, как отбрасываю эмоции прочь, будто ботву сахарного тростника и другие его части, которые не годятся в пишу. Но что тогда мне останется, кроме пульсирующего сердца?

Моя рука на прилавке дрожит. Летиция смотрит на нее. У моей ладони такой вид, как будто она живет своей жизнью и даже не является частью моего тела. Я пытаюсь унять ее дрожь, но не могу, лишь гляжу, как она все трепещет и трепещет на застекленном прилавке, будто темный обезумевший мотылек.

Я наблюдаю за ее превращениями, происходящими прямо у меня на глазах. Вот мотылек складывает и снова расправляет крылья, гипнотизируя меня этим движением. У него появляются усики и большие черные глаза, взгляд которых устремляется прямо на меня. Откуда-то из глубины этих глаз, из хрупкого пестрого тельца мне слышится странный высокий звук: «Cuidado! Берегись!»

Я смотрю на Летицию, пытаясь понять, слышит ли она предупреждение мотылька, который велит мне быть осторожной. Видит ли она то же, что и я. Наверное, видит, и именно поэтому кладет свою руку поверх этого вестника смерти, прижав его крылья и не давая им шевелиться. Летиция велит мне успокоиться.

— Tranquila, — говорит она. — Не волнуйся. Я сделаю, как ты просишь. Расскажу обо всем твоей маме в следующем месяце. — Она смотрит на меня. — Нужно будет передать ей что-то еще?

Я закрываю глаза и представляю, как в следующем месяце мама приходит в аптеку. Мне видится, как она появляется здесь с этим младенцем на руках. Ее лицо стало еще более омертвелым и усталым. Она просит Летицию продать ей банку с молочной смесью. Я вижу, как Летиция берет с нее деньги, а потом осторожно рассказывает о покупках, которые я втихаря сделала в прошлом месяце. Вижу лицо мамы, когда она спрашивает: «Что еще? Она что-то говорила? Хоть что-нибудь? Расскажи мне».

— Скажи ей… Скажи, что мне очень жаль. Что я прошу прощения. Что я люблю ее. Очень сильно. И что когда-нибудь мы обязательно снова увидимся.

Летиция кивает.

— Я всё ей передам, Крошка, — говорит она. — Но только посмотри на меня. — Ее рука по-прежнему лежит на моей, я смотрю в ее прекрасные усталые глаза. — Que te vaya Ыеп, подружка.

И та нежность, с которой она желает мне всего хорошего, то, как она при этом на меня смотрит, будто обращаясь напрямую к моей душе, одновременно разбивает мне сердце и придает сил. Я смотрю на Летицию и киваю. Она в прощальном жесте поднимает руку, и я вижу, что моя ладонь вернулась к своему естеству, перестав быть мотыльком.

Забрав покупки, я разворачиваюсь, чтобы уйти. Интересно, гадаю я, сколько девушек до меня приходили к Летиции с подобными просьбами. И случайно ли бритва со складным ножом лежат рядом с противозачаточными таблетками.

Вечером, готовясь лечь в постель, я воображаю, как становлюсь смертельно опасной, как все мое тело обрастает бритвами. Они покрывают меня, будто чешуя, и поэтому всякий, кто попытается ко мне прикоснуться, будет пронзен, изрезан, нашинкован.

Это предупреждение: «Не смейте ко мне приближаться!»

Пульга

Уже вечер. Мама вернулась домой с работы.

Я различаю ее лицо, хотя перед глазами вспыхивают желтые и оранжевые пятна. Слышу, как она кричит:

— Mi hijo! Сынок! Боже, да что с тобой случилось?!

Мама стоит на коленях перед диваном, на котором я вырубился. Ее глаза мгновенно наполняются слезами и паникой.

— Что случилось? Что случилось? — требовательно повторяет она.

Мне нужна пауза, чтобы подумать.

Я стараюсь все вспомнить: Рэй, сарайчик, схватка с Чико…

— Просто подрался, — тихо говорю я.

— С кем?!

— С пацанами из школы…

Чико робко стоит в дверном проеме между кухней и гостиной.

— Рего quien?! — восклицает мама. — Кто это с тобой сделал?

Я трясу головой:

— Не волнуйся.

— Не волноваться?! Ты приходишь домой в таком виде и думаешь, что я не буду волноваться?! — Она замечает Чико: — Рассказывай!

— Эти ребята опять повторяли всякие гадости про мою мамиту, — тихо произносит он. — Пульга вмешался, и они… — Его голос срывается, он мотает головой и начинает плакать.

— Опять? — спрашивает мама, и я слышу в ее голосе сомнение. Она оборачивается и пристально смотрит на меня.

Я выдерживаю ее взгляд и говорю:

— Да.

— Как их зовут? Я должна поговорить с директором.

— Не надо, мама. Забудь об этом. Дело прошлое, — пытаюсь я успокоить ее.

Если она начнет раскапывать эту историю и разворошит осиное гнездо, нам всем мало не покажется.

Мама пристально смотрит на меня.

— Мам, мы просто все передрались. Пожалуйста, дай мне еще чуть-чуть поспать, — прошу я ее и улыбаюсь, желая показать, что все это ерунда, но мама вдруг садится на краешек дивана и кладет мне на голову свою мягкую руку. Я морщусь от прикосновения, но в то же время мне становится приятно.

— Больше не дерись, — шепчет она.

— О’кей, — отвечаю я. — Обещаю.

Я опять засыпаю, а когда открываю глаза, вокруг совсем темно. Входная дверь заперта на засов, которым служит деревянная доска. Впервые за долгое время я лежу не в нашей с Чико комнате. Жужжит вентилятор: мама притащила его сюда из своей спальни и поставила так, чтобы на меня дуло. В целом ощущение такое, будто я попал под самосвал.

Мне тут же вспоминается один парень. Он ехал на грузовике, кузов которого был забит арбузами.

А мы с мамой катили сзади на ее мотороллере, и мне было, наверное, всего лет восемь. Парень сидел на крыше кабины, как птичка, и, когда грузовик тряхнуло на колдобине, он упал с большой высоты прямо на проезжую часть. Мамин мотороллер был достаточно далеко, и она успела затормозить.

«Стой тут», — велела она и вместе с остальными людьми, которые побросали свои мотоциклы и велосипеды, бросилась парню на помощь. Кто-то махал руками водителям, чтобы те остановились. И я тоже не остался у мотороллера. Я испугался, мне хотелось быть с мамой, поэтому я пошел за ней и увидел парня.

Он напомнил мне распятого Христа, потому что его голову окружала кровь, руки были раскинуты в разные стороны, а глаза закатились так, что видны были одни белки. Вот только его нога была вывернута под странным углом.

Несколько арбузов тоже выпало из кузова — зелено-белая полосатая кожура треснула, обнажив спелую мякоть. Я помню красные, алые и розовые брызги на асфальте. Каждый раз, вонзая зубы в ломоть арбуза, я вспоминаю о том парне. Каким бы сладким ни был арбуз, во рту всегда появляется привкус железа, как будто мякоть пропитана кровью, и с моих губ стекает не только сок.

Я не помню, куда мы тогда ехали, но не забыл, что добраться до места нам не удалось: я так расплакался, что маме пришлось отвезти меня домой. Потом я весь день и всю ночь думал об этом парне. Он мне приснился. Я даже спросил маму, как она считает, выживет он или нет, и она сказала: «Да, hijo, сынок, выживет».

Но я сомневаюсь в этом. Просто мне кажется, иногда нам остается лишь солгать тем, кого мы любим, чтобы они не сломались.

Я поднимаюсь, не обращая внимания на ломоту во всем теле, выключаю вентилятор и отношу его в мамину комнату. Ее дверь открыта, и я вижу, что мама спит на кровати. Включив вентилятор, я направляюсь к двери и слышу, как хнычет Чико, которому, наверное, снится его мами та. Или дон Фелисио. А может, надгробные памятники на кладбище, Рэй или наша драка.

Я подхожу к Чико и очень осторожно стараюсь разбудить его, но он все равно подскакивает и стонет.

— Это всего лишь я. — Мне не хочется его пугать. — Это Пульга.

— Что случилось? Они пришли?

— Нет, просто тебе снился плохой сон.

Я слышу, как он несколько раз глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. Подкравшись к окну, я чуть-чуть отодвигаю занавеску, высматривая снаружи очертания человеческих фигур, выискивая Рэя. Но никого не видно. Потом, уже окончательно проснувшись, я возвращаюсь к другу и, опасаясь, что кто-то у дома пытается нас подслушивать, едва слышно шепчу:

— Нам надо бежать отсюда. Крошка права. Иначе случится что-нибудь очень плохое. Если мы не свалим, случится что-то ужасное.

Я слышу, как Чико делает еще один глубокий вдох. Он знает, что пришло время осуществлять планы, которые мы строили задолго до этой ночи. Теперь нам пригодится вся та информация, которую мы смогли почерпнуть из разговоров возле лавки дона Фелисио или когда чья-то мать, проходя мимо нашего двора, останавливалась, чтобы пожаловаться маме на то, что ее сын уехал и она никогда больше его не увидит.

Мы слушали и узнавали, что уехавшие сперва садились на автобус до столицы, потом на других автобусах добирались до границы с Мексикой, а там переправлялись через реку Сучьяте. Мы собирали эту информацию в ожидании того дня, когда она нам пригодится, когда нам придется проделать тот же путь.

— Мы должны сбежать, — шепчу я.

— Я знаю… — откликается Чико.

Вот и все, что было сказано. Я забираюсь в свою постель. Завтра мы решим когда. А сегодня достаточно принять решение.

Я снова проваливаюсь в черноту, думая об арбузах и крови, о нас с Чико, дерущихся, словно псы, о Рэе с его парнями, которые азартно наблюдают, будто сделавшие ставки игроки.

Но никому из них нас не победить.

Крошка

Через неделю после того, как я побывала у Летиции, Рэй требует, чтобы мы с младенцем сели к нему в машину.

— Поедем сегодня кататься как настоящая семья. У меня для тебя сюрприз, — говорит он.

— Нет, Рэй, пожалуйста. Мы пока ничего не сказали маме, и…

Но он, словно бы не слыша меня, идет к кроватке, достает младенца и, небрежно держа его на сгибе одной руки, обхватывает меня другой рукой. Его пальцы впиваются мне в кожу, и он тащит меня к своему автомобилю, припаркованному прямо перед нашим домом.

Потом он заталкивает меня на пассажирское сиденье, с грохотом захлопывает дверцу и устраивается на месте водителя. Сердце трепещет у меня в груди, грозя вот-вот разорваться.

— Рэй…

— Замолчи, — бросает он, поворачивая ключ зажигания. Младенец все еще у него. Я смотрю на свисающую маленькую ножку, и меня охватывает непреодолимое желание забрать ребенка, спасти его от Рэя. — Хватит уже так переживать насчет своей мамочки. Ты больше ей не принадлежишь, не ясно разве? Теперь ты принадлежишь мне.

Рэй берет мою руку, резко притягивает к себе, целует мои пальцы и улыбается. Он уже готов передать мне младенца, когда улыбка на его лице вдруг сменяется странным выражением.

— Боже, Крошка, да что с тобой случилось? — Он окидывает взглядом мою футболку, линялые шорты в пятнах отбеливателя и пляжные шлепанцы. — Нет, так не пойдет. Вернись домой и надень красивое платье. Приведи себя в порядок.

Меня бросает в дрожь, но я слишком боюсь его, чтобы ослушаться, поэтому киваю, открываю дверцу, а потом замираю. Тело отказывается подчиняться, когда я думаю о том, что младенец останется тут, наедине с Рэем. Я не хочу этого ребенка, но какая-то часть меня сопротивляется. Я застываю слишком надолго.

— Иди! — кричит Рэй.

Младенец плачет. Не хватало только разозлить Рэя, поэтому я встаю и иду к входной двери нашего дома.

Когда я поворачиваюсь к этому монстру спиной, я словно взлетаю вверх и с высоты вижу миллион вариантов развития событий.

Вижу, как иду вперед, а он открывает дверцу автомобиля, поднимает пистолет и целится мне в спину. Как он нажимает на спусковой крючок, и горячая пуля со свистом вылетает из дула. Она вонзается мне в спину, и мое тело выгибается дугой, прежде чем я падаю наземь, и пуля взрывается у меня внутри. Я вижу, как он подходит ко мне и швыряет младенца на мое тело. А еще я вижу, как мама подбегает к дому, когда мы оба лежим на земле. Я слышу ее крики и рыдания, вижу, как она падает на колени рядом с нами.

— Эй! — окликает Рэй.

Может быть, он хочет, чтобы я повернулась к нему лицом, когда он нажмет на курок.

— Крошка!

Я медленно оборачиваюсь, надеясь, что Рэй не увидит слез в моих глазах. Он наполовину вылез из машины, младенец так и лежит у него на сгибе локтя, но пистолета в руках Рэя нет.

— Ты только недолго, о’кей? — говорит он.

Я киваю.

Если он меня не прикончит, то, может быть, уедет сейчас вместе с младенцем. И тогда часть моих страшных молитв будет услышана и исполнится самым ужасным образом. Это будет Божья кара за то, что я смела просить о таких вещах.

А может, Рэй увезет меня с младенцем в какое-нибудь пустынное место и там убьет нас обоих, решив найти другую, более достойную его девушку.

Я пересекаю двор и захожу в дом. Делаю все так, как он велел. Платье я выбираю в красный цветочек: если мама найдет меня убитой, кровь на нем будет не так заметна. Я надеваю его, приглаживаю волосы, наношу на губы блеск. Обуваюсь в черные туфельки без каблуков.

Я верю, что Бог не оставит меня, и даже начинаю надеяться, что Рэй действительно в меня влюблен. Ведь если это так, он меня не убьет. А еще я внезапно осознаю, что, когда смерть кажется неизбежной, хочется лишь одного — жить. Ради этого я готова на что угодно.

Я раздумываю, не оставить ли маме записку, но не могу найти ни бумаги, ни ручки, и к тому же не знаю, что написать. И еще мне надо спешить, потому что я не хочу, чтобы Рэй вышел из себя.

Но прежде чем выйти, я останавливаюсь у окна и смотрю на него, смотрю, как он держит младенца и копается у себя в телефоне. И в какой-то момент меня охватывает желание забрать деньги, выскочить в заднюю дверь и бежать так быстро, как только возможно. Я могу это сделать прямо сейчас, вычеркнув их обоих из своей жизни.

И в то же время я понимаю, что не могу оставить этого младенца вот так, на руках у Рэя. И пусть мне хочется бежать немедленно, я знаю, что без плана мне далеко не уйти: Рэй легко найдет меня, не пройдет и часа. Поэтому я открываю дверь и снова выхожу во двор.

Рэй смотрит на меня и улыбается. И я обещаю себе, что, если смогу выбраться живой из этой переделки, найду в себе силы бежать. Дождусь, когда у мамы будет выходной, оставлю с ней ребенка и отпрошусь на рынок.

Назад я больше не вернусь.

Пульга

— Эй, pendejo, придурок, давай внимательно! — орет. Нестор. В руках у него пистолет. — Магазин вставляется вот так, дошло?

Я вздрагиваю от резкого щелчка.

— Потом взводишь курок. — Металлический лязг отдается звоном в ушах. — И готово дело, можно палить. Запоминай, понял?

Когда Нестор вкладывает точно такой же пистолет мне в руку, она начинает дрожать, а колени слабеют.

— Давай, будь мужиком, а не мокрой курицей, — велит он, заметив мой испуг.

Он кудахчет и смеется, но при этом по-дружески подталкивает меня локтем — вот так запросто, словно мы теперь одна семья. Торо, парень с кольцом в носу, который в ночь убийства дона Фели свистел под нашим окном, смотрит на нас и тоже хохочет.

Уже три дня подряд Нестор подбирает нас с Чико, когда мы идем в школу, и привозит в тот же самый сарайчик. Вчера он швырнул нам сэндвичи, чтобы мы позавтракали, и отвез за город пострелять. Он вопил от радости, когда у нас что-то стало получаться.

Сегодня, когда мы уходим, он дает мне пистолет. Чико испуганно смотрит на нас.

— Отнесете вот по этому адресу. — Нестор протягивает Чико рюкзак и сует мне в руку скомканную бумажку. — И заберете деньги. Без них не возвращайтесь, ясно?

Мне страшно даже посмотреть на рюкзак. Я не спрашиваю, что в нем. Не хочу этого знать. Я и так каждое утро просыпаюсь потный от страха, а сегодня, когда у меня в кармане штанов лежит пистолет, мне кажется, что тело вообще отказывается служить, словно скелет внутри меня рассыпался в труху.

— Ты думаешь, там не захотят платить? — спрашиваю я Нестора.

Тот кривит губы.

— Ну, короче… имелись у нас с ними проблемки в прошлом. Но Рэй разобрался, там жесть была, поэтому не думаю, что у вас будет'загвоздка. — Он пожимает плечами. — Сделайте так, чтобы вам отдали деньги, вот и всё. Вы же хотите доказать Рэю свою преданность, чтобы он вам верил.

— Ага… конечно, — говорю я, а сердце начинает бешено частить.

— Хорошо. — Нестор бросает мне ключи от одного из мотороллеров Рэя, на которых мы теперь разъезжаем, и кричит: — Задело, парни!

Мы с Чико слушаемся и беремся за дело.

Лавируя среди машин, мы встраиваемся в их поток и выныриваем из него снова. На головаху нас темные жаркие шлемы, но Рэй настаивает на них: не из-за безопасности, а ради анонимности. Благодаря шлемам можно не опасаться, что кто-то узнает нас и доложит об этом маме. К тому же в сарае мы снимаем школьную форму и переодеваемся в уличное.

Теперь мы с Чико разъезжаем по улицам в качестве парней Рэя. Кто бы мог подумать! Но если мы откажемся ему подчиняться, если расскажем кому-то обо всем или не будем вести себя так, словно благодарны Рэю, то однажды ночью проснемся у себя в комнате от знакомого металлического щелчка и лязга.

Чико так долго не выдержит — это мне уже ясно. Он подскакивает от каждого звука в доме, от мотоциклетного выхлопа, долетающего с улицы. Он перестал есть. Я протяну дольше, во всяком случае, смогу какое-то время продержаться. Но не знаю, насколько у меня хватит сил.

«Мы должны бежать! Мы должны бежать!» — Я слышу этот крик у себя в голове каждый раз, когда сажусь в машину Нестора. Глядя на маму, я все время жду, когда она наконец спросит, почему на прошлой неделе мы не были в школе. Но, едва подумав о побеге, о том, чтобы купить билет на автобус, который поможет нам уехать отсюда, о необходимости первого шага, я понимаю, что не могу его сделать.

Думаю, мама заметила что-то неладное. «Веди себя как обычно», — твержу я Чико. «Веди себя как обычно», — твержу я себе. Но неизвестно, сколько пройдет времени, прежде чем мама обнаружит, насколько все плохо.

Я еду через рынок и вспоминаю о тех двух парнях на мотоцикле, что убили мамиту Чико. А еще — о нас самих, о том, что однажды мы тоже станем такими. Я поддаю газу, чтобы оставить позади и воспоминания, и мысли. Потом еще раз смотрю на адрес. Мы подъезжаем к лавке на другом конце города, заколоченной, как и магазинчик дона Фелисио.

Припарковав мотороллер, мы с Чико медленно идем к задней двери.

— Стоять! — Парень, которого мы не заметили, выступает из тени деревьев позади лавки. Он целится в нас из какого-то автоматического оружия. — Руки вверх!

Мы немедленно выполняем приказ.

Он высокий и тощий, пушка у него в руках чуть ли не больше его самого. Судя по лицу, ему ненамного больше лет, чем мне.

— Вы от Рэя?

Я киваю.

— Да, hermano, братан… то есть да, извини. Вот. — Я делаю жест в сторону рюкзака на спине у Чико.

Парень подходит ближе. Он смотрит на меня, переводит взгляд туда, где в районе пояса штанов можно легко разглядеть очертания пистолета, который навязал мне Нестор.

— Даже не думай за него хвататься, hermano, — говорит он. — Не опускай руки и потопали. — Парень показывает на заднюю дверь и делает знак, чтоб мы шли вперед.

Внутри за складным столиком сидит какой-то парень и считает деньги.

— Пацаны от Рэя пришли, — говорит ему тот, что с пушкой.

Парень отрывает взгляд от купюр и, увидев нас, смеется.

— Серьезно?!

Мы с Чико переглядываемся.

— Вы же, черт бы вас побрал, молокососы! — И он хохочет, мотая головой. — Вот ведь гад! Рэй действительно меня проверяет, — говорит он парню с пушкой.

Они смотрят друг на друга, и в этих взглядах без труда можно прочесть их безмолвную беседу:

«Этих можно легко вырубить. И забрать все дерьмо даром».

«Я знаю, куда деть тела».

«Да без проблем».

«Но Рэй… он становится все круче».

«Ага».

«Лучше с ним не бодаться».

«Заметано».

«Забери рюкзак у пухлого».

«Понял».

Тот, что с пушкой, снимает с плеч Чико рюкзак и исчезает с ним в подсобке. Парень за столом не сводит с меня глаз, пока его напарник не возвращается. Он показывает большой палец и сует парню пустой рюкзак.

—; Вроде как у нас всё о’кей, — говорит тот, но не шевелится.

А потом протягивает мне пустой незастегнутый рюкзак.

Я чувствую страх Чико, его желание сорваться с места и убежать. «Веди себя как обычно! Как обычно!»

— Нужно передать это Рэю? спрашиваю я парня, глядя в пустой рюкзак. Я стараюсь говорить нормальным голосом, но слышу, какой он напряженный и подрагивающий. — И что ты сказал: «У нас всё о’кей»?

Парень цыкает зубом и фыркает. Потом берету меня рюкзак, сует в него скатанные в рулон купюры и швыряет его мне.

— Валите отсюда, — бросает он.

Вперед выходит тот, что с оружием, и подталкивает нас к выходу.

Чико дрожит, натягивая на себя рюкзак.

Отъезжая от лавки на мотороллере, я разворачиваюсь с такой скоростью, что чуть не приканчиваю нас обоих. «Мы должны убраться отсюда», — думаю я, а нам вслед несется долгий, громкий гудок автобуса. «Мы должны убраться отсюда», — крутится в голове, когда мы снова проносимся через рынок и едем обратно к складу. И когда Нестор начинает аплодировать при нашем появлении, а пронзительный свист Торо наполняет все помещение.

— Рэй будет доволен, — говорит Нестор.

«Мы должны убраться отсюда!» Эта мысль не покидает меня, когда мы снова садимся на мотороллер и мчимся на автостанцию.

Я достаю деньги, которые забрал из маминого тайника, и протягиваю их девушке в окошке кассы. Руки трясутся так сильно, что мне едва удается отсчитать нужное для покупки билетов количество купюр.

«Мы должны убраться отсюда!»

Крошка

Он выезжает из города на автостраду и едет в сторону Гондураса.

Я смотрю на тонированные стекла и понимаю: незачем, беспокоиться о том, что кто-нибудь увидит меня с Рэем. Можно долбить в окна и орать, прося о помощи, никто ничего не увидит.

Когда мы подъезжаем к границе, мое сердце начинает колотиться как сумасшедшее. А когда пограничник просто машет рукой, пропуская нас, кажется, что оно сейчас просто выскочит через рот.

— Видишь, Крошка, говорит Рэй, — какие у меня уже связи? Люди начинают понимать, как вести себя со мной.

— Да-да, конечно. Ты этого заслуживаешь. — Я смотрю в окно. Младенец теперь на руках у меня.

Рэй резко сворачивает с дороги, и я думаю: «Вот оно! Тут-то я и умру».

Мы петляем по каким-то проселкам, и мне становится ясно, совершенно ясно, что здесь Даже тела моего не найдут.

— Я хочу показать тебе очень важное для меня место, Крошка.

Какое-то время мы петляем по дорогам, и наконец я вижу впереди песок и воду.

Может быть, он хочет меня утопить?

— Выходи, — говорит он, останавливаясь и вылезая из машины. Ноги у меня как ватные, но я подчиняюсь. — Вот тут я решил, что не собираюсь жить как ничтожество, Крошка. Приехал сюда как-то вечером и решил взять всё в свои руки. Буду сам рулить своей судьбой. Брать все, что мне захочется, и ни перед кем не отчитываться. И избавляться от каждого, кто встанет у меня на пути.

Он берет мою руку.

— Боже, да ты вся дрожишь! Я хотел сделать тебе сюрприз, но, может, ты уже догадалась. — Он лезет в карман. — Закрой глаза, Крошка.

Я делаю, как он сказал, повторяя про себя Господню молитву. И чувствую, как Рэй надевает на палец моей левой руки кольцо.

— Можешь открыть, — говорит он.

Я делаю, как он велит, и вижу огромный бриллиант, который нелепо смотрится на моем цыплячьем пальце. Рэй целует мне руку.

— Вот, — говорит он, — хочу, чтобы ты знала: оно не краденое. Ты должна знать, что я его купил, это важно. — Он разглядывает бриллиант, смотрит, как тот блестит. — Это кольцо твоей судьбы.

Стоя на пустынном пляже, я киваю, пока Рэй рассказывает мне, как мы будем счастливы.

Я таращусь на кольцо и вижу свое будущее с Рэем.

Легкие сжимаются у меня в груди, из нее вырывается ужасный звук, ноги подкашиваются, и я опускаюсь на колени, по-прежнему держа младенца. Темная фигура Рэя возвышается над нами.

Я едва могу разглядеть его лицо.

— Я знал, что ты обалдеешь от восторга, — произносит он, и его голос доносится будто издалека.

Рэй грубо поднимает меня и ведет к машине. Когда мы выезжаем на автостраду, младенец начинает пронзительно плакать, а я все смотрю на дорогу, но не вижу ничего, кроме долгих, долгих-долгих лет, которые ждут впереди.

Когда Рэй поддает газу, я кошусь на ручку дверцы. Но умирать мне не хочется.

Он целует меня перед моим домом, прямо в машине, стекла которой опущены, и всякий прохожий может нас увидеть.

— Нам больше не нужно прятаться, понимаешь? — шепчет он мне на ухо. — Завтра я вернусь. И лучше бы тебе к тому времени рассказать обо всем своей матери, потому что завтра вечером ты поедешь со мной домой.

Воздух густ от влажной жары, но я холодею от потрясения и шепчу:

— Завтра вечером?

Рэй улыбается.

— И меня не волнует, понравится ли это твоей мамочке, — Он берет мою руку, поднимает ее и говорит: — Посмотри на это кольцо. — У меня перед глазами все плывет. Мир будто окутывает густой туман. — Смотри, говорю. — Он сильнее сжимает мою РУКУ.

Когда я киваю и смотрю на кольцо, что-то внутри меня будто ломается:

— Оно… красивое.

Рэй целует кольцо, целует меня. Его телефон начинает жужжать, и он, отстранившись, бросает взгляд на экран:

— Мне надо ехать.

Я киваю, быстро открываю дверь автомобиля и выхожу, стремясь как можно скорее оказаться подальше от него.

— Эй, так не забудь, завтра вечером! — кричит он, перед тем как уехать.

А я, оцепенев, замираю на месте. Все кажется ненастоящим. Я смотрю на соседскую девочку, которая таращится на меня, стоя в дверях дома напротив, и не уверена в том, что она реальна. Смотрю на дорогу и жду, что сейчас по улице хлынет поток воды и унесет меня прочь. Потому что все это не может происходить на самом деле. Просто не может.

Окутавший меня туман пронзает звук двигателя, и я вижу, как прямо в наш двор въезжает мотороллер и направляется ко мне.

Я знаю — это Пульга и Чико. Знаю еще до того, как они снимают шлемы. Ребята что-то говорят мне, но я не понимаю смысла. Тогда Пульга начинает меня трясти, и его голос становится все отчетливее, а слова все понятнее.

— Что с тобой случилось? — спрашивает он. — Почему ты так дрожишь?

Я смотрю на него, на них обоих, и пытаюсь понять, почему они тут, если должны быть в школе. Почему приехали на неизвестно чьем мотороллере. И почему у них такие озабоченные лица. Может, они мне только мерещатся? И все остальное тоже.

— Вы настоящие? — Я смотрю на Пульгу.

— Слушай, у меня нет времени все тебе подробно объяснять… — говорит он и все оглядывается через плечо, словно ожидая, что в любую минуту может появиться кто-то еще. — Ты была права. Происходит кое-что плохое. По-настоящему плохое, Крошка.

Младенец плачет. Мое сердце колотится быстрее. Все вокруг становится четче.

— Что? Пульга, в чем дело?! Что случилось?

— Слушай, Крошка! Мы собираемся свалить отсюда. Мы должны уехать сегодня ночью. — Он говорит высоким голосом, нахмурившись. — Помнишь, что ты говорила? Ты сказала, что мы должны бежать. Ты была права. Вот мы и сбежим, все втроем, о’кей?

— На север, на Ля Бестии. В Соединенные Штаты, — шепчет Чико.

— Что? Что вы такое говорите?

— Я говорю, что мы должны уехать, — объясняет Пульга.

Я смотрю, как его рука, скользнув мимо пистолета за поясом, тянется в задний карман, достает билет на автобус и сует его мне.

— Встретимся там, ладно? Ночью. Автобус в три часа, поняла? Приходи, Крошка.

Младенец плачет, но я киваю, смотрю на билет и киваю:

— О’кей.

— Пока еще не слишком поздно, — роняет Пульга, когда ребята снова забираются на мотороллер.

Я смотрю, как они уезжают. Стою и слушаю звук мотора, пока он не стихает и пока вновь не воцаряется тишина.

Маленькая девочка по-прежнему наблюдает за мной, стоя у своей двери.

«Это все по-настоящему?» — гадаю я.

Опустив взгляд, я таращусь на билет в руке.

Да, это все по-настоящему.

Пульга

В комнате невыносимо тихо, лишь биение сердца громко отдается в моих ушах. «Не смей, не смей. Не смей, не смей. Не смей, не смей», — стучит оно. «Не смей бросать маму», — сжимается и расширяется оно под мышцами и костями, рвется на части. Похоже, оно грозит отказать, если я не останусь.

Я поворачиваюсь к Чико:

— Ты готов?

— Не знаю. — У него нервный, полный сомнения голос.

И все-таки мы оба готовы, как никогда прежде. Наши жизни упакованы в рюкзаки. В моем — фотография родителей, где они стоят перед отцовской машиной; кассета с записью папиного голоса и его любимых песен; кассетный плеер, подаренный мамой на десятый день рождения; деньги, которые прислала mua и которые всегда предназначались мне, но у меня все равно такое ощущение, будто я их украл; запасная одежда, зубная щетка, вода, хлеб, конфета.

— Нам нужно просто вылезти в окно, — говорю я Чико, не отводя взгляда от стекла. Если я это не сделаю, то могу послушаться своего сердца. Могу даже поверить, что нам можно остаться, или уговорить себя на это. Стоит мне оторвать взгляд от окна, пусть даже на миг, — и я откажусь от побега.

Когда сегодня вечером я желал маме спокойной ночи, на самом деле мне хотелось сказать, как я люблю ее, какая она хорошая мать, как я буду скучать по ней, и чтобы она не волновалась, потому что я справлюсь. А еще попросить у нее прощения — за то, что соврал и собираюсь ее покинуть. Я хотел попросить маму помолиться за меня. И даже чтобы она помолилась вместе со мной, как в те времена, когда я был маленьким. Мне так хотелось, чтобы она обняла меня в последний раз и утешила. Но вместо этого я оставил письмо, которое она найдет завтра. А сказал только:

— Buenas noches. Спокойной ночи.

Мама улыбнулась и ответила:

— Утром увидимся, сынок. Si Dios quiere. Если Бог даст.

Я подумал, вспомнит ли она эти слова, когда поймет, что я сбежал. И кого станет винить: Бога или меня?

— Пульга?

— Это все, что нужно сделать, — говорю я Чико. — « Вылезти в это окно и как можно быстрее крутить педали в сторону автостанции.

— Это все, что нужно сделать, — повторяет Чико, и мне ясно, что он пытается сдержать слезы.

— Может, хочешь вместо этого завтра в сарай поехать? Встретиться с парнями, которые нам стволами в головы тыкали? Хочешь остаться тут и узнать, что нас ждет? Что придумал для нас Рэй?

Он молчит, но в конце концов все-таки произносит:

— Нет.

Боль у меня в груди ослабевает, шум в ушах стихает. Я слышу, как глубоко вздыхает Чико. Мне ясно, что он боится, но я должен его подтолкнуть. Заставить, если потребуется. Это единственный выход.

«Ты никогда больше не увидишь этой комнаты», — напоминает сердце.

«Никогда больше не увидишь маму».

«Пожалуйста, пожалуйста, тише», — прошу я его. Мне не требуются напоминания о том, что я всегда знал, но никогда не хотел признавать.

«Не смей, не смей. Не смей, не смей», — выстукивает сердце, но разум напоминает, что, оставшись, я погибну или стану таким, как Рэй.

Рюкзаки у меня в руках. Мне нужно всего лишь выбросить их в окно.

Это наш единственный шанс.

Поэтому я так и поступаю — выбрасываю рюкзаки в окно. Потом перекидываю ногу через подоконник и выбираюсь из единственного дома, который у меня когда-либо был. Я слышу, как тяжело дышит Чико, когда мы с ним бежим к нашим велосипедам, и в сознании немедленно возникают образы таящихся в темноте личностей, которые наблюдают за нами. Я думаю о Рэе, как тот сидит в какой-нибудь подсобке и велит одному из своих парней просто пристрелить нас, если мы переступим черту.

Я жду, что меня найдет пуля. Или нож. Жду быстрого движения у горла и горячей боли, а тем временем мы прыгаем на велосипеды и едем так быстро, как только можем.

Мы мчим по улицам нашего баррио, мимо нескольких баров с толпящейся перед дверьми публикой, где ревет музыка. То и дело нам встречаются автомобили, и я боюсь, что в одном из них может оказаться кто-то из людей Рэя, что он заметит нас и станет преследовать. Каждый раз, когда мы приближаемся к машине, я кручу педали быстрее. А потом прислушиваюсь — вдруг она неожиданно остановится, развернется, мотор взревет и за нами начнется погоня. Но этого не происходит.

Впереди появляются яркие зелено-белые огни автостанции «Литегуа», и вот мы уже прислоняем велосипеды к стене здания. Я молюсь, чтобы они все еще были здесь завтра утром, когда мама наверняка придет сюда нас искать, надеясь, что мы соврали и не сбежали.

Здание автостанции закрыто, поэтому ждать автобус, который увезет нас из Пуэрто-Барриоса в Гватемала-Сити, приходится прямо на улице, где мы можем стать легкой добычей.

Мы с Чико прибыли сюда первыми. Сейчас темно, и я весь вспотел от страха и еще потому, что так долго и быстро крутил педали.

Прибывают еще люди, и все окидывают друг друга быстрыми цепкими взглядами.

Мы сидим в стороне от остальных на бетонном покрытии, стараясь остаться незамеченными, а еще лучше — слиться со стеной, которая у нас за спинами. Тут-то я и замечаю, что на Чико голубая рубашка с американским орлом — та самая, которая разве что не светится.

— Ты зачем надел эту рубашку? — тихо спрашиваю я его.

Чико смотрит на меня как на придурка:

— Чтобы повезло. Она же счастливая.

Он улыбается своей дурацкой улыбкой. Я смотрю на него, гадая, неужели он и вправду не помнит, что эта рубашка была на нем вдень, когда убили дона Фелисио. Почему он не сжег ее вместе с остальной одеждой? Как ему вообще могло прийти в голову, что она приносит удачу? Это ему-то, мальчишке, которому не повезло ни разу в жизни с тех самых пор, как была перерезана пуповина, соединявшая его с матерью.

Я уже собираюсь сказать ему, чтобы он переоделся во что-нибудь другое, но передумываю: не стоит забивать ему голову ерундой. Если Чико приспичило верить в счастливую рубашку, пусть верит, я не стану его этого лишать.

— Ясно, — говорю я. — На счастье.

— Думаешь, Крошка передумала? — неожиданно спрашивает он.

— Не знаю, — отвечаю я. Мне бы этого не хотелось, поэтому я продолжаю высматривать нашу кузину.

Подъезжает пикап, из которого выходят трое взрослых. Первым появляется большой парень, и я чувствую, как сжимается мое сердце. Но потом я вижу двух пожилых женщин, выбирающихся с заднего сиденья. На запястье одной из них золотые браслеты, и я понимаю, что она из Штатов. Это ясно даже по тому, как она сидит. Местных, которые здесь больше не живут, ни с кем не спутаешь.

Перед автостанцией собирается все больше народу с рюкзаками и чемоданами. В ожидании автобуса люди негромко переговариваются, озираются по сторонам. Я вглядываюсь в темноту, выискивая Крошку, но вместо нее замечаю какого-то парня. Я моргаю, стараясь сфокусировать зрение и понять, не выдает ли сложение или походка вновь прибывшего Рэя или Нестора.

На парне большая, объемистая куртка. Бейсболка со сдвинутым на лицо козырьком. Джинсы. Старые кроссовки. Рюкзак за спиной. Он бросает на нас быстрый взгляд и, прибавив шагу, движется в нашем направлении. Я наблюдаю за ним, ожидая, что за угол сейчас завернет машина Нестора и припаркуется там, чтобы дождаться этого парня. Он сделает то, за чем явился, бросится к автомобилю, запрыгнет в него и умчится, а мы с Чико останемся истекать кровью посреди улицы.

Я представляю себе свою смерть. Я всегда так делаю. Парень преодолевает разделяющее нас расстояние так быстро, будто со временем что-то случилось, и я вскакиваю на ноги как раз в тот миг, когда он приближается к Чико.

Лицо друга искажается от страха, он издает странный звук, похожий на собачий скулеж, и его тело напрягается в ожидании пули или удара ножа.

— Пульга, Пульга, расслабься, — говорит парень.

Мои мозги скрипят, пытаясь соединить знакомый голос с незнакомым обликом стоящего передо мной человека.

— Да это же я, посмотри! Расслабься, — произносит он.

В голове у меня все медленно становится на свои места:

— Крошка?

— Да. Только заткнись, — говорит она, оглядываясь.

От многослойной одежды ее тело кажется более массивным, коренастым. Длинных волос больше нет. Я тянусь, чтобы коснуться обрезанных прядок, которые торчат из-под скрывающей лицо бейсболки. Крошка резко отбрасывает мою руку, потом поворачивается к Чико, который в испуге и замешательстве все еще сидит на бетоне.

— Это я, — говорит она, — не бойся.

Чико не может даже говорить, лишь трясет головой.

— Что за маскарад ты устроила? Почему пришла в таком виде? — спрашиваю я.

Она поднимается и смотрит на меня:

— Ты знал, что я приду.

— Да, но… — Конечно, она переоделась парнем — всем ведь известно, что случается с девчонками в таких путешествиях. — Я просто не подумал.

Воздух наполняется отдаленным шумом и запахом дизельного топлива. Из-за здания автостанции выворачивает автобус и с шипением останавливается перед нами.

Люди спешат погрузить свои вещи в багажное отделение, но мы в этом не участвуем, а усаживаемся на свои места и смотрим в окна. Мое сердце совершает последнюю отчаянную попытку заставить меня остаться и сжимается изо всех сил, будто кто-то только что ударил в него кулаком. Мне становится трудно дышать. «Ты можешь убежать от опасности, — говорит оно мне, — но не от боли».

Я делаю глубокий вдох и с трудом сглатываю, а автобус тем временем медленно выруливает на шоссе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Donde vive la Bestia

Там, где обитает «Зверь»

Крошка

За окном автобуса проносятся неясные очертания Барриоса. Вот ресторанчик, куда мы часто ездили с мамой, mua и Пульгой. Вот церковь, где венчались мои родители; клиника, куда прибежала испуганная мама и где доктор поделился с ней ужасной правдой, о которой мне уже было известно.

Той самой правдой, что трепетала тогда у меня в животе. Ее история началась в тот день, когда я подняла голову и устремила взгляд к горизонту, хотя мама часто, очень часто, предостерегала меня от этого. «Хода с опущенной головой, Крошка. Не глазей по сторонам, — предупреждала она с тех самых пор, как у меня начала расти грудь и стали наливаться бедра. — И будь внимательна. Обращай внимание на всё и на всех».

Она никогда не объясняла, как можно быть внимательной ко всему и все замечать, когда смотришь вниз. Но я слушалась ее, потому что мне не хотелось причинять ей новые неприятности после того, как отец нас бросил и она вынуждена была устроиться горничной в тот же гостиничный комплекс, где mua работала официанткой.

Но однажды шея у меня ужасно разболелась от вечно согнутого положения, и я так устала видеть лишь собственные ноги, пыль и камни, что подняла голову, позволив солнцу поцеловать мое лицо. В тот день я размечталась о будущем где-нибудь подальше от этих мест.

Однако это оказался неподходящий момент для мечтаний.

Кажется, все было предопределено, и чья-то невидимая рука все равно заставила бы меня поднять голову, даже если б у меня в тот миг не было такого желания. У прилавка магазинчика дона Фелисио вместе с другими парнями стоял он, попивая газировку, смеясь, покуривая сигарету. Именно в то мгновение, когда я обратила лицо к солнцу, он выпустил изо рта большой клуб дыма, и его взгляд сквозь эту завесу встретился с моим.

Тут я услышала в голове мамин оклик: «Крошка!», быстро опустила голову и ускорила шаг, но за спиной уже раздавались возгласы его дружков, а сам он шел следом.

— Эй! — окликнул он.

Я не обернулась.

— Ладно тебе, не выставляй меня придурком перед друзьями.

Я хотела броситься бежать, но не смогла.

— Эй! — снова прозвучало теперь уже прямо у меня за спиной. — Брось, притормози. — Потом рядом со мной раздалось: — Эй, я же прошу притормозить. — Он крепко схватил меня за запястье и заставил остановиться. — Я с тобой прогуляюсь.

Когда пугаешься, происходит странное: сердце будто захватывает все твое тело. Оно барабанит в груди так часто, что начинаешь ощущать его удары в горле, в глазах, в ушах и в голове. Ты их не только чувствуешь, но и слышишь, и кажется, будто сердце вот-вот взорвется.

И потом так и происходит — оно взрывается.

Ты даже видишь брызги и удивляешься, что еще не умерла и можешь говорить, хотя сердце у тебя разорвалось.

— Как тебя зовут? — спросил он сладким и опасным голосом.

— Мария, — солгала я.

Он засмеялся:

— Ну нет, это вранье. Тебя зовут… Бонита. — Кивнув, он окинул взглядом всю мою фигуру с головы до пят.

Он не сильно ошибся, ведь Бонита означает «малышка».

— Да, Бонита, — повторил он, а потом потянулся, взял меня за подбородок и приподнял голову.

Вот как выглядит опасность: вытянутое лицо, губы растянуты в улыбке, один передний зуб слегка налезает на второй. Волосы свисают на глаза, но в них все равно можно разглядеть странную пустоту. И становится ясно, что улыбка на этом лице в любой момент может превратиться в оскал.

— Не пытайся от меня спрятаться, — сказал он, грозя пальцем. — Я буду тебя искать. — Он остановился. Засмеялся.

А я пошла дальше.

После этого он находил меня везде, где бы я ни появлялась. Ему не было дела до того, что меня это не радует. Думаю, поначалу ему даже нравилась сама мысль о том, что он может меня заставить что-то сделать, заставить в него влюбиться. Он покупал подарки и настаивал, чтобы я их принимала. Говорил, что любит меня, даже когда хватал грязными руками за лицо, впиваясь пальцами в щеки и заставляя на него смотреть. Он сказал, что его зовут Рэй и что я — его Бонита; что он — король, а я его красотка.

Я принадлежу ему — вот что он еще сказал. И как-то ночью, когда мама спала на диване в гостиной (она иногда ложилась там, если слишком выматывалась на работе), он дал мне понять, что конкретно имеет ввиду.

— Тсс, — прошипел он, залезая в окно спальни.

Я только-только приняла душ и надела ночную рубашку; Рэй бог знает сколько времени торчал за окном и подглядывал за мной.

— Тсс, — повторил он, прикладывая палец к моим губам и посмеиваясь, — похоже, его забавляло мое испуганное лицо.

Я могла бы закричать — и тогда мама прибежала бы сюда, в комнату, где стоял Рэй, глядя на меня пустыми глазами.

— Моя мать за стенкой, — сказала я.

— Неважно, — ответил он. — Давай пригласи и ее тоже.

Он засмеялся, а я запаниковала, представляя, как примчится ничего не подозревающая мама. Поэтому, когда он приблизился и, схватив меня сзади за волосы, с поцелуями повлек к кровати, я не сопротивлялась. Что угодно, лишь бы он не шумел. Лишь бы не вошла мама.

Он сказал, чтобы я даже не смела пикнуть, иначе он убьет меня, а когда войдет мама, — и ее тоже. И в доказательство этому показал пистолет, который всегда таскал за поясом.

Он шептал мне в ухо, а я, крепко зажмурившись, лишь слегка вскрикивала, когда он крепко прижимался ко мне, а его руки шарили по моим ногам и под ночной рубашкой.

Я лежала смирно. Очень смирно. И была такой тихой, что едва смела дышать. А через некоторое время умерла.

Вот как выглядит смерть: ты таращишься в потолок и видишь, как он начинает выгибаться, словно под напором находящегося в комнате воздуха, покрывается трещинами, которые становятся все шире, и наконец рассыпается, открывая черное-черное небо с сияющей на нем луной. И ты поднимаешься, летишь вверх, через крышу, прямо в ночь.

Тогда-то я снова увидела ее — бруху, ужасную ведьму из реки, из детства, которая меня спасла.

За эти годы я успела ее забыть. Я забыла, как она пришла ко мне сквозь воду и как я рассказала о ней родителям, а они ответили, что я просто ударилась головой, и поэтому мне все это померещилось. Теперь она явилась снова, со своими длинными серебристыми волосами и слабо светящимися глазами. Она поджидала меня. Я посмотрела вниз, на землю, на свой дом. Отсюда он казался таким маленьким и незначительным. И в какой-то миг я увидела нас всех: маму на диване, которая свернулась калачиком и казалась очень маленькой; себя на кровати под Рэем.

И тут бру ха начала опускаться к моему дому, увлекая меня за собой, словно магнит. Я почувствовала, как мою плоть царапают острые края ржавой крыши. Азатем я просочилась сквозь потолок и снова оказалась у себя в кровати. Под Рэем.

Потом он слез с меня и встал рядом, будто в каком-то трансе, а бруха возникла у него за спиной. Я наблюдала, как она слегка касается его руки — и та начинает дрожать. Приложив палец к губам, бруха обошла его, провела длинным пальцем по его спине и плечам. Потянулась к уху Рэя, прошептала что-то, отчего он покачнулся, зашла спереди, нагнулась к животу и поцеловала в пупок морщинистыми тубами, а мгновение спустя впилась в него, как пиявка.

Я видела, как слабеют колени Рэя, а на его лице появляется опустошенное выражение. Наблюдала, как он ковыляет к окну со словами, что найдет меня снова.

Медленно поднявшись с кровати, я закрыла окно и какое-то время наблюдала, какой, спотыкаясь, бредет в темноту.

Когда я обернулась, старуха уже исчезла. Я стала гадать, не увязалась ли она за Рэем в ночную черноту. Не заставит ли она его уйти навсегда, не будет ли он мертв уже к утру.

Я надеялась, что никогда больше его не увижу. Но он все так же находил меня.

— Крошка?

Я слышу, как кто-то произносит мое имя, да только мне больше не хочется на него отзываться.

— Крошка!

Мои веки начинают дрожать, и глаза распахиваются навстречу тусклому свету раннего утра. Я в автобусе. Пульга сидит рядом. Это он шепчет мое имя.

— Что случилось? — спрашиваю я его.

— Они уже знают, — говорит он, глядя в окно так, как будто может увидеть за ним наших матерей, отчаявшихся и убитых горем, рассерженных и испуганных.

— Они есть друг у друга, — шепчу я. — И они сильные. Они смогут о себе позаботиться.

Я проглатываю чувства, которые накатили, стоило мне подумать о маме. Стоило представить, как она просыпается, берет на руки младенца и идет к дивану меня будить. Как смотрит в ужасе на вещи, что я оставила для нее. Это золотые серьги, которые я носила с детства; длинный хвост отрезанных волос, чтобы она могла их продать; и записка с прощальными словами Крошки — девушки, которой я была и которая жила в этом доме.

Теперь это все позади, и скоро я превращусь в кого-то другого.

Пульга вздыхает:

— Как ты думаешь…

— Нет, — отвечаю я. — Мы не можем этого сделать. Мы приняли решение и теперь просто должны ему следовать.

— Они нас простят, — видя сомнения Пульги, говорит Чико, и на его лице появляется надежда. — Мы еще можем вернуться.

По выражению Пульги видно, что в нем происходит внутренняя борьба.

Я мотаю головой:

— Нет. Мы не можем вернуться. Никогда.

Пульга смотрит на меня и кивает. В его темно-карих глазах мерцает страх, но и уверенность тоже, и на миг мне вдруг вспоминается, как мы были маленькими. Тогда мы играли вместе, пока мама и mua Консуэло пили в патио кофе, перешептывались, смеялись и смотрели, как мы гоняемся за ящерицами и игуанами.

— Не тревожься, — говорю я.

Он отвечает слабой улыбкой, и мы замолкаем. Сказать тут больше нечего, поэтому я закрываю глаза, а автобус трясется, раскачивается и подскакивает на колдобинах. Потом я опять поднимаю веки, не понимая, спала я или нет. Это происходит снова и снова, и я представляю, как мы уезжаем все дальше от Барриоса, от Рэя, от той моей частички, что лежит сейчас на руках матери и которую я решила оставить. От того будущего, которое было нам уготовано, если бы мы не уехали.

Пульга

Через шесть часов после того, как мы выехали из Барриоса, автобус с шипением тормозит возле автостанции «Литегуа» в Гватемала-Сити. Я на одном дыхании произношу быструю благодарственную молитву в надежде, что Бог обо мне не забыл. Вся наша троица неверной походкой выходит из автобуса. Мы немного заторможенные после поездки и щуримся от яркого утреннего света.

— Куда нам теперь? — спрашивает Крошка.

— На другой автобус, до Текун-Умана. У него стоянка в паре кварталов отсюда. — Я показываю ей карту, которую распечатал в школе, и надеюсь, что та до сих пор соответствует действительности.

— Я думал, в Гватемала-Сити дома большие, как дворцы, — говорит Чико, глядя на стены, изрисованные граффити, и захудалые витрины магазинов, мимо которых мы проходим.

— Есть и такие. Я их помню, видел, когда мы с мамой пытались получить американскую визу, чтобы съездить в гости к папиной родне, — говорю я ему. — Наверное, мы просто в другом районе.

Тут все очень похоже на Барриос.

Впереди — здание автостанции, и стоит только туда войти, как нас тут же окутывают искушающие запахи пищи. В животе у меня бурчит. Но первым делом нужно найти расписание и взять билеты на ближайший автобус до Текун-Умана.

— Он отправляется через час, значит, на месте будем около шести, — говорю я ребятам. — Потом переправимся через реку Сучьяте и после шести-семи окажемся в Мексике. И еще будет светло.

— Но недолго, — замечает Крошка. — А что потом? Где нам ночевать?

— Думаю, на том берегу мы сможем поймать такси или маршрутку прямо до шелтера в Тапачуле. — Шелтерами называют временные убежища, где оказывают помощь таким, как мы. — Переночуем там. — Я стараюсь говорить уверенно, хотя теперь, когда мы действительно в пути и все это происходит на самом деле, я уже ни в чем не уверен.

Чико переводит взгляд с меня на Крошку и обратно, видно, что он сильно нервничает.

— Я знаю, мы должны это сделать, но просто не уверен… смогу ли я.

— Сможешь, — говорю я и беру его за плечи, стараясь внушить уверенность и ему, и себе.

— Послушай меня, Чикито, — говорит Крошка, разворачивая его к себе, — вернуться мы не можем. Наши матери знают, что мы уехали. Все знают. Рэй знает.

Когда Крошка упоминает Рэя, я смотрю на нее, соображая, не проговорился ли Чико о том, во что втянул нас Рэй, но по лицу друга понимаю, что нет.

— Откуда ты знаешь, что мы убегаем от него? — спрашивает он Крошку, снова глядя то на нее, то на меня.

Крошка смотрит на нас и качает головой:

— Неважно. Я просто имела в виду, что мы не можем вернуться. Я не вернусь.

Часть вторая. Donde Vive La Bestia Там, где обитает «Зверь»

Конечно, она права. Рэй убьет нас, если мы вернемся. Ее слова зловеще повисают в воздухе, смешиваясь с запахами еды. От такой мешанины, к которой добавляется еще вонь выхлопных газов и дизтоплива, у меня начинает крутить живот.

Нам нужно перекусить, потому что неизвестно, когда удастся это сделать в следующий раз.

— Давайте возьмем еды, — говорю я, нарушая воцарившееся молчание и стараясь забыть о тех опасностях, что остались позади, и тех, что ждут впереди.

Я показываю на киоск, где продавщица обмахивается веером в ожидании покупателей.

Мы берем у нее теплые тортильи, чичарроны, аппетитные и хрустящие с виду, несколько пачек чипсов, три бутылки виноградного лимонада и два пакета конфет по выбору Чико. Довольно скоро настает время посадки, и мы занимаем свои места в ожидании шестичасовой поездки. Автобус отъезжает, и я распаковываю еду, чтобы разделить ее с друзьями.

Я откусываю теплую соленую свинину, завернутую в мягкую лепешку. Она такая вкусная, что мне даже начинает казаться, будто у нас все хорошо. Я смотрю на Чико, который улыбается мне выпачканными жиром губами, а потом делает глоток лимонада. Крошка хрустит банановыми чипсами, и на мгновение все происходящее кажется приключением, отчего у меня в животе что-то начинает трепетать, как от предвкушения, хотя, возможно, просто от страха.

Но все идет своим чередом, и на мгновение мне кажется, что мы это сделаем, что у нас все получится. Колеса крутятся, шины шуршат. Нас периодически подбрасывает на ухабах. И мы, наевшись, постепенно погружаемся в сонное спокойствие.

Убаюканный Чико задремывает. Крошка глядит в окно, а я смотрю на нее, такую непохожую на себя с этой новой короткой стрижкой. При первом взгляде она кажется какой-то незнакомкой. Но потом это снова Крошка, которую я знаю всю жизнь, с теми же знакомыми чертами лица. У нее та же форма носа, те же короткие ресницы, а выражение глаз напоминает мне тот день, когда она сказала мне в патио, что мы должны уехать.

Таким же оно было в больнице, после того как Крошка выпала из автобуса.

И когда мы с Чико принесли ей билеты.

В мозгу брезжит какая-то новая мысль, но тут Крошка внезапно оборачивается ко мне, и ее темно-карие глаза ищут мои:

— У нас все получится, да, Пульга?

Я чувствую у себя на языке жирный налет от чичар-ронов.

— Конечно, — говорю я, ища в ее взгляде то, что, по моему убеждению, там должно быть, но она отворачивается.

Я открываю свой лимонад и делаю большой глоток. Пузырящийся напиток наполняет рот, и мне вспоминается подсобка лавки дона Фелисио и бутылка с виноградным лимонадом, которую я держал в руках, когда его убили.

Я с трудом проглатываю еду, которая норовит застрять в горле, и заставляю себя допить лимонад, потому что мы не можем позволить себе разбрасываться продуктами. Потом я засыпаю, а во рту стоит вкус виноградного ароматизатора, смерти и чего-то еще.

Я просыпаюсь с тем же вкусом, только застоявшимся, когда автобус подъезжает к автостанции. Мы выходим Часть вторая. Donde Vive La Bestia Там, где обитает «Зверь» в липкую дневную жару Текун-Умана, вокруг снуют люди, и на меня накатывает ощущение дежавю.

— Нам нужно к реке Сучьяте, — говорю я друзьям.

Старик, худой и морщинистый, сидит на каменном ограждении в небольшом парке возле городской площади. Он вздрагивает, когда мы подходим ближе, и внимательно смотрит на меня, пока я спрашиваю, как пройти к реке. Потом указывает в том направлении, куда, кажется, все движутся, и кивает.

— Si, si. El по, — кивает он, пока народ проходит, проезжает на велосипедах, проносится мимо нас. Тут и женщины с большими корзинами, и велорикши. Я поднимаю глаза к небу и вижу, как потускнело солнце всего лишь на несколько минут.

— Он сказал, что там река. Идем, тороплю я Чико и Крошку. — Пока еще не стемнело, нам нужно переправиться на другой берег и понять, как добраться до шелтера.

Мы идем туда, куда указал старик, а я все поглядываю на небо, гадая, сколько у. нас времени.

і— Как вы думаете, что они сейчас делают? — говорит Чико.

— Кто? — спрашиваю я, ускоряя шаг.

Нам нужен хотя бы час. Но я по-прежнему не уверен, что перебраться через реку так легко, как следует из многочисленных рассказов. Вдруг потребуется больше времени?

— Наши матери, — шепчет Крошка.

Мне нужно сосредоточиться, но после вопроса Чико мысли переключаются на Пуэрто-Барриос: мама на нашем красном бархатном диване, рядом плачущая mua с младенцем на руках. Мама, наверное, думает об обещаниях, которые я ей давал, обо всех этих словах, и не понимает, как я мог их нарушить.

Может, с ними донья Агостина и другие наши соседки, утешают их. Может, донья Агостина рассказывает им о своем видении или, наоборот, молчит, храня нашу общую тайну. Тут нам громко сигналит велосипедист, и мы убираемся с его пути.

— Думаете, они будут нас искать? — спрашивает Чико, оглядываясь на автостанцию, как будто мама и mua могут внезапно выскочить оттуда и обнаружить нас.

Я качаю головой:

Не знаю, Чико. Нам нельзя сейчас об этом думать. Давай сосредоточимся на том, чтобы добраться до шел-тера, о’кей?

— Я просто чувствую себя… ужасно, говорит он. — Твоя мама никогда меня не простит.

Он хватается за лямки своего рюкзака и смотрит вниз. Я не отвечаю ему, мне хочется, чтобы он просто замолчал и перестал напоминать о маме.

Толпа выносит нас к набережной, и мы видим плоты, о которых я столько слышал от мужчин В лавке дона Фелисио. Это доски, приделанные к громадным черным шинам. Плоты перевозят с одного берега на другой людей и грузы, ими управляют мужчины или мальчишки.

Мы спешим к одному из плотогонов — парню, который не старше и не крупнее меня, и просим переправить нас через реку. Он велит нам забираться на плот и отталкивается от каменистого берега длинным шестом.

— Вам повезло, — говорит парень, медленно ведя плот мимо еще нескольких, пустых. — Сейчас не так тесно, как было сегодня днем. Обычно у меня человек двадцать на этой штуковине, не меньше. А вы, ребята, явно не наденек в гости заехали… — заключает он, глядя в небо, а потом на наши рюкзаки.

— Нет, — отвечает Чико, — нам надо на Ля Бестию.

Часть вторая. Donde Vive La Bestia Там, где обитает «Зверь»

Он произносит это громко, слишком громко, а потом глубоко вдыхает, как будто ему нужно успокоиться. Или как будто он не сможет пройти через все это, если не расскажет кому-нибудь, что мы затеваем. Крошка косится на меня, и я понимаю, что должен предупредить Чико, чтобы он не трепался о наших планах.

— На Ля Бестию, правда? Вау! — произносит плотогон, опуская свой длинный шест в воду. — Мой братан двоюродный пытался так в Штаты свалить. — Он мотает головой. — Но ему не повезло. Если расскажу, что с ним случилось, вы сразу обратно повернете.

Он смеется, а у меня в желудке словно образуется кирпич.

— Вот видите? — говорит Чико встревоженным голосом. — Нужно возвращаться.

— Тогда не рассказывай, — отвечаю я парню, — потому что мы собираемся ехать дальше. — Я на миг отвожу взгляд от противоположного берега и смотрю на Чико. — Мы собираемся ехать дальше, — говорю я ему.

Он кивает.

Дует горячий ветер. Мексика. Мы в шаге от нее. Мне нужно всего лишь не отвлекаться от того, что нам предстоит, и решать задачи постепенно, переходя от одной кдругой.

— Конечно-конечно, собираетесь, — бормочет парень, погружая шест в воду.

— Он жив, твой двоюродный брат? — спрашивает Чико.

Секунду плотогон молчит, поднимая длинный шест и снова уверенно отталкиваясь им.

— Ага, жив, — наконец отвечает он. — Брат жив.

Я не свожу глаз с берега, потому что не хочу, посмотрев на плотогона, понять по его лицу, что он врет. Даже если и так, это не имеет значения.

— Слушайте, — начинает он, — говорят, когда бежишь, чтобы запрыгнуть на поезд, нужно сперва поставить ногу как можно ближе к нему. Тогда не затянет под колеса. Потому что это мощная штука, врубаетесь? Если не сожрет живьем, то душу заберет. Ну то есть я так слышал.

В памяти у меня всплывают разговоры возле лавки дона Фели: «Мужики, это адская штука. Как будто сам дьявол тащит тебя за ноги и пытается затянуть прямо к себе в ад». Я смотрю на Чико, который так психует, что мне хочется заткнуть парню рот.

Когда мы приближаемся к мексиканскому берегу, тишина реки сменяется шумом рынка.

— Вот и добрались, — говорит плотогон, медленно причаливая.

— Спасибо, брат, — благодарит Чико.

Парень протягивает ему руку, и они дают друг другу пять, как старые приятели.

— Слушай, — продолжает Чико, — ты вроде много всего об этом знаешь. Не хочешь с нами? В Соединенных Штатах ты сможешь водить машины, а не гонять плоты.

Я знаю, что это он в шутку, но отчасти и всерьез тоже.

Плотогон смеется, и его глаза на миг загораются. Потом он смотрит на реку и качает головой:

— Не, братишка, такие мечты не для меня. Но вам всем удачи. Que Dios los guardel Да хранит вас Бог!

Мы платим за переправу, а когда сходим на берег, плотогон по-военному отдает нам честь. Вместо нас к нему забираются другие люди, и мы смотрим, как он отталкивается шестом и плывет обратно. Чико гладит ему вслед с таким видом, будто его вот-вот стошнит.

— И где все такси и маршрутки? — спрашивает меня Крошка.

— Наверное, у дороги, — отвечаю я, направляясь в сторону улицы Сьюдад-Идальго.

Но когда мы выходим к шоссе, то не видим там ничего, кроме нескольких людей на мотороллерах.

— Идем дальше, — говорю я друзьям. — Скоро мы на них наткнемся.

— Ты уверен, что они здесь ездят? — спрашивает Чико.

Сомнения, которые я испытываю уже некоторое время, становятся все сильнее. Я собрал всю информацию, какую смог, но сейчас, когда места, которые прежде были просто точками на карте, стали реальными, трудно разобраться, что к чему. Я борюсь с тревогой, сглатываю, чтобы предупредить подступающую к горлу панику.

— Конечно, — говорю я, продолжая шагать в неизвестность.

Мимо на велосипеде проезжает женщина, я окликаю ее, но она объезжает меня и катит дальше, даже не взглянув.

— Я почти уверен… — говорю я.

Мне не хочется думать о том, как мы выглядим и кто мог уже положить на нас глаз.

— Мы в ту сторону идем? — спрашивает Чико.

— Не знаю, — отвечаю я. — Нам просто нужно найти такси.

— Уже поздно, — говорит он.

— Нормально все, — уверяю я, но и сам слышу панику в собственном голосе. Небо темнеет, ночь подступает быстрее, чем я думал.

Подкрадывается жуткая тишина, точно такая же, как в Барриосе, когда все расходятся по домам, когда закрываются двери и задвигаются деревянные засовы. Мы все так же идем по почти пустой дороге, озираясь по сторонам в поисках автобуса, такси или кого-нибудь, кто не промчится мимо, если к нему обратиться. Но никаких машин нет и в помине, а людей становится все меньше и меньше.

— Как-то это все неправильно, — шепчет Чико и жмется ближе к нам с Крошкой.

— Чико прав, это опасно, Пульга, — шепчет она. — Нельзя вот так брести неизвестно куда.

— Знаю-знаю, — отвечаю я ей. — Я просто… давайте еще немного пройдем.

— Но ты знаешь, куда мы идем? — спрашивает Крошка, и от ее резкого тона мои страх и раздражение только растут.

— Просто идемте, и всё, — говорю я им обоим, пытаясь усилием воли вызвать из небытия такси или автобус. В путешествии порой случается такое, что невозможно предугадать. Есть вещи, которые нельзя спланировать.

И есть ситуации, где не остается ничего, кроме надежды.

Но как мы могли так быстро оказаться в подобной ситуации? Как ухитрились заблудиться?

Вот-вот совсем стемнеет, и ночь кажется опасной. А Крошка и Чико надеются получить от меня ответы.

Но я их не знаю.

Не знаю, куда идти. Не знаю, что делать.

Не знаю, почему думал, что смогу со всем этом разобраться.

Я не знаю.

Крошка

Иногда ночь кажется ужасной безликой когтистой тварью, дикой тварью с черным пульсирующим сердцем. Она едет на наших спинах, и страх растет с каждым шагом.

— Я боюсь, шепчет себе под нос Чико.

— Расслабься, — говорит ему Пульга, хотя мне кажется, что эти слова Чико предназначались не нам. Я думаю, он сообщает о своем страхе ночи, надеясь, что та, может быть, сжалится над нами, оставит в покое, не поглотит нас.

Мы идем все дальше, со страхом ожидая встречных машин. Мы никому не можем доверять, особенно сейчас, ночью, когда просыпаются все темные силы.

— Пульга, — говорю я наконец, когда становится очевидно, что поблизости нет ни такси, ни’людей, ни жилых домов и никаких других построек, — ты же не знаешь, куда мы идем. Давай просто решим, что нам теперь делать, о’кей? Наверное, нужно найти место, чтобы спрятаться и переждать, пока не взойдет солнце.

— Прямо здесь? — отзывается Чико.

Похоже, он близок к панике.

— Я думал… в смысле… не знаю, что я думал, — говорит, озираясь, Пульга. Голос у него сдавленный, и если бы я могла разглядеть его глаза, наверняка увидела бы в них слезы. Но он откашливается. — Да, мы где-нибудь спрячемся, — заявляет он с прежней уверенностью.

— Ни за что, — возражает Чико.

Мои внутренности сжимаются в узел при одной только мысли, что нам придется провести здесь ночь.

— Утром мы сориентируемся. А пока давайте поищем, где…

— Но я думал, ты и так ориентируешься, Пульга, — говорит Чико. — Я думал, ты знаешь…

— Заткнись! — обрывает его Пульга. — Сам-то ты что сделал, чтобы мы сюда добрались? Расскажи-ка, куда нам двигать дальше. Ты это знаешь?

Лицо Чико делается обиженным и сердитым. Я пытаюсь дотянуться до его руки, но он внезапно восклицает:

— Стойте! Смотрите, это что, дом? Видите? Вон там! Я пытаюсь понять, на что он показывает.

— Точно, дом! — заявляет Чико, и я думаю, что он прав.

Это действительно домишко, обнесенный оградой.

— Давайте постучим и попросимся переночевать, — предлагает он.

— Ты чокнулся? Похоже, этот дом принадлежит кому-то, с кем мы не хотим иметь никаких дел, — возражает Пульга. — Неизвестно, кто там живет.

— Может, это заброшенный дом, — говорю я.

— Тогда он не будет долго пустовать. Кто-то может явиться туда среди ночи, и мне бы не хотелось в этот момент там оказаться.

— Смотрите, мне кажется я даже вижу какие-то игрушки во дворе, — заявляет Чико. — Наверное, там живет семья. Идем!

— Нет, Чико, стой, — говорит Пульга, но Чико уже бежит к дому, и нам приходится поспешить за ним.

Пульга негромко зовет Чико, просит остановиться, но тот не слушается. Подойдя ближе, я замечаю, что в задней части дома горит тусклый свет.

— Подожди, — снова предупреждает Пульга, когда Чико подбегает к высокой ограде из сетки-рабицы с колючей проволокой поверху.

Но тот уже кричит:

— Bueno! Есть кто-нибудь дома? Пожалуйста…

Пульга тащит его прочь от ограды. Я замечаю, как в окне покачнулась занавеска, но, может, мне это только кажется, потому что уже очень темно.

— Bueno! — снова кричит Чико, но тут вдруг ярким белым светом вспыхивает прожектор, такой ослепительный, что я вскидываю руку, чтобы защитить глаза. Я слышу, как открывается дверь и грубый мужской голос рычит:

— Кто там? Чего вам надо?

— Извините, — отвечает Чико, — мы просто… мы перебрались через реку и не нашли дороги в город. Пожалуйста, сеньор, вы не могли бы нам помочь? Нам негде ночевать.

Мужчина делает несколько шагов вперед, и я вижу в ярком свете его темный силуэт. А еще вижу у него в руках обрез, который целится прямо в нас.

— У него ствол, — шепчу я мальчишкам.

Но Пульга уже поднял руки.

— Пожалуйста, сеньор! — кричит он. — Мы просто трое подростков! Не стреляйте, пожалуйста! Мы уже уходим! Простите нас!

— Пожалуйста, не стреляйте! — присоединяется Чико. — Пожалуйста, помогите!

— Идем, — говорит Пульга и хватает Чико. — Валим отсюда!

— Всем поднять руки! Уходите с поднятыми руками!

— Сеньор, пожалуйста, — умоляет Чико.

— Мне жаль, но у меня тут не шелтер. И мне все равно, кто вы такие. Вы должны уйти. Немедленно!

— Но сеньор, рог favor… пожалуйста… — плачет Чико. — Не нужно пускать нас в дом, мы поспим снаружи, в вашем патио… пожалуйста!

— Убирайтесь отсюда. Я не могу вам помочь. Там дальше по дороге кладбище, где ночуют мигранты, идите туда.

— Рего, sefior, рог favor… Сэр, пожалуйста… — молит Чико полным отчаяния голосом.

Мужчина взводит курок:

— Пацан, я тебя предупредил.

— Идем! — кричит Пульга. — Давай же! Из-за тебя нас застрелят!

Он отступает на шаг и одной рукой тащит за собой Чико; его вторая рука по-прежнему поднята. Но Чико ухватился за ограду, как потерпевший кораблекрушение за спасательный круг.

— Я серьезно, Чико! — снова кричит Пульга, изо всех сил стараясь оттащить его от забора.

— Не надо! Чико крепко держится за ограду. — Я не хочу ночевать на кладбище! Пожалуйста!

Он крупнее и сильнее Пульги, и никакие слова не могут заставить его уйти.

— Я сказал, проваливайте! — орет человек.

— Пошли, Чикито, — шепчу я. — Хватит тебе, мы же все вместе, понимаешь? Обещаю, все будет в порядке. Я о тебе позабочусь, — ласково обещаю я ему. — Пожалуйста. Давай!

Он все еще плачет, но в конце концов кивает и отпускает ограду.

— Кладбище там, минутах в десяти ходьбы, — бросает мужчина, показывая направление обрезом. — Увидите надгробия. Больше я ничем не могу вам помочь. И не возвращайтесь сюда.

Мы идем обратно, прочь от дома. Через несколько минут яркий прожектор гаснет, и нас снова окутывает ночь.

Плач Чико нарушает тишину.

— Все нормально, — шепчет Пульга; в его голосе слышится раздражение и сочувствие одновременно.

Я прижимаюсь к Чико как можно крепче, чтобы ему не было так страшно. Он дрожит всем телом.

— Я хочу домой, — говорит Чико. — У нас ничего не выйдет. У меня ничего не выйдет.

— Выйдет, — заявляет Пульга. — Вон, смотрите! Кажется, это кладбище.

— Думаешь, мне от этого легче? Я боюсь muertos, мертвецов, — сообщает Чико.

— Они — добрые духи, Чикито. Они нам помогают, — объясняю я ему, различая впереди темные очертания надгробий и склепов.

— Плохие тоже бывают, — говорит он, и я вспоминаю истории, которые рассказывала мама. Считается, что духи могут злиться на живых и строить им всякие козни. Ночью они бродят по улицам и кладбищам, поджидая людей.

— У нас нет выбора, — произносит Пульга.

Чико со свистом втягивает воздух, но он знает, что Пульга прав, — повернуть назад теперь невозможно.

Мы медленно идем к кладбищу, и чем ближе подходим к первым захоронениям, тем громче становится стрекотание сверчков. Я стараюсь открыть глаза как можно шире, чтобы лучше видеть и засечь любое движение. Осторожно продвигаясь вперед, мы стараемся не издавать никаких звуков и решаем не слишком углубляться на территорию кладбища.

У меня такое чувство, будто за нами наблюдают. Я напрягаю зрение, высматривая, нет ли тут кого-нибудь еще, и мне кажется, что я различаю на земле какие-то фигуры. И вроде бы слышу шепотки, витающие в неподвижном ночном воздухе. Но я не уверена и не знаю, кому они принадлежат. Может, таким же, как мы? Или тем, кто рад поохотиться на таких, как мы?

— Сюда, — шепчу я ребятам, ныряя за надгробие. — Давайте остановимся тут.

— Хорошо, — быстро соглашается Пульга.

Чико пыхтит, но теперь уже не плачет. Он старается держаться поближе ко мне, и даже когда мы уже устроились, хватается за меня и прижимается всем телом.

Я сразу вспоминаю об оставленном младенце, и от этого перехватывает дыхание. Мои груди начинает покалывать, словно от слабого разряда тока. Я щупаю тугую повязку, проверяя, не промокла ли она. Но молока просочилось совсем немного, ничего страшного.

Клянусь, я слышу, как бьется сердце, и не знаю, чье оно — мое, Чико или этого младенца. Тоскливое чувство охватывает меня, на глазах выступают слезы, но я быстро вытираю их. Я не стану оплакивать то, чего никогда не хотела и что не могу полюбить.

Мы лежим на бетонной плите, и я смотрю в небо, гадая, придет ли моя защитница бруха, если я ее позову. Вытащит ли она нас отсюда и перенесет ли к границе, если я очень сильно пожелаю этого. Я гляжу в небо, выискивая ее среди звезд. Их так много, и они так прекрасны, что от этого захватывает дух.

Слышно, как Чико делает короткие поверхностные вдохи, стараясь опять не расплакаться.

— Смотри на звезды, Чикито, — шепчу я. — Смотри на звезды, слушай сверчков и не пускай никаких других мыслей. Я не буду спать, и ты сможешь отдохнуть, — говорю я ему.

Я беру его за руку, он сжимает мою ладонь и смотрит вверх.

До моего слуха доносится шуршание в траве, и я говорю себе, что это всего лишь насекомые и грызуны. Я стараюсь не думать о Рэе, который, словно таракан, способен пролезть в любую щель, невзирая на двери и замки.

Я представляю, как снуют его тараканьи лапки по улицам Барриоса, забираются на автобус, который привез нас сюда, на плот, переправивший нас в Мексику. Представляю, как он выжидает, выбирая время, чтобы вскарабкаться по моей ноге, пока я лежу здесь, на кладбище, пробежать по телу, по груди, по шее и прошептать мне в ухо: «Я тут. Я нашел тебя. Тебе от меня не убежать».

Я жду. Жду его, призраков, жду стонов покойников, бруху.

Сверчки стрекочут все громче. «Cuidado, cuidado, cuidado, — повторяют они. — Берегись, берегись, берегись».

Чико свернулся калачиком, чтобы стать как можно меньше, и прижимается ко мне с одной стороны, Пульта — с другой. Так мы все вместе пережидаем ночь. Я чувствую кровь между ног и надеюсь, что она не пропитала прокладку насквозь.

— День придет, — шепчу я.

Так оно и будет. Потому что миру нет дела до того, сколько в тебе боли и какие ужасные события с тобой происходят. Жизнь продолжается. Утро наступает, хочешь ты того или нет. Пока мы ждем его, по мне ползают жуки, меня кусают москиты и муравьи. Я их не прогоняю, потому что любое движение может разбудить мальчишек. Вместо этого я при каждом укусе думаю о Рэе, чтобы напомнить себе, от чего бегу.

Я закрываю глаза, и в полусне мне мерещатся жуки, заползающие в уши и в ноздри, пробирающиеся в горло. А потом я просыпаюсь от жужжания мухи, мои глаза резко открываются — и я щурюсь от яркого света. Совсем рядом слышится голос:

— Крошка!

Я выхватываю из кармана нож, молниеносно нажимаю кнопку — и лезвие с коротким щелчком выскакивает всего в нескольких дюймах от лица Чико. Он отшатывается, сбрасывая с себя остатки сна, и они с Пульгой таращатся то на меня, то на нож.

— Прости, — говорю я Чико.

Моя рука все еще крепко сжимает рукоять ножа, а тем временем из-за надгробий появляются ночевавшие на кладбище люди — мужчины, женщины, дети — и направляются в сторону дороги.

— Идемте, — говорит Пульга, по-прежнему не сводя глаз с меня и моего ножа.

Я убираю его, и мы торопимся вслед за утекающим с кладбища людским ручейком. С каждым шагом солнце все горячее, а влажность все выше. Моя кожа становится липкой от пота, когда мы проходим мимо нескольких домишек, потом мимо торговцев фруктами, маленьких лавочек и захудалого ресторана.

Постепенно вокруг нас начинается привычная для этого мира суета, и мы входим в город, где снуют машины, мотороллеры и люди.

Смотрите, говорит Пульга, показывая на шофера, который курит сигарету, прислонившись к автомобилю, — вроде бы это такси. Давайте узнаем, может ли он отвезти нас в шелтер.

Высокий худощавый водитель таращится на нас, пока мы идем к нему.

— Perdon, sefior! Простите, сэр! Вы не могли бы отвезти нас в шелтер Белен в Тапачуле?

Водитель окидывает нас взглядом, нашу одежду, рюкзаки.

— Деньги вперед.

Пульга лезет в рюкзак и вынимает оттуда конверт, полный долларов, кетсалей и песо. Водитель таращится на него, а потом, расхохотавшись, качает головой и делает очередную затяжку. Я озираюсь по сторонам, опасаясь, не заметил ли кто всего этого.

— Твое счастье, что я детишек не граблю. Вот тебе совет: не вытаскивай на глазах у всех все эти деньги. Особенно доллары. А то вы так далеко не уедете.

Пульга с пристыженным видом кивает. Сейчас он выглядит совсем ребенком. Я глубоко вздыхаю и гоню прочь тревоги и страхи, которые меня терзали, и думаю о том, где спала бы сегодня ночью, если бы не сбежала из дома.

Водитель жестом приглашает нас сесть в машину.

Здесь даже жарче, чем на улице, и пахнет потом и детской присыпкой. Мы отъезжаем от обочины и движемся по улице, где людей становится все больше и больше.

Некоторые идут пешком, держась за лямки своих рюкзаков. Многие выглядят потерянными и ошеломленными.

Эти люди словно очнулись от смертного сна. Как и мы.

Пульга

Мы подъезжаем к шелтеру, низкому строению, выкрашенному в ярко-оранжевый цвет. В памяти на короткий миг. всплывает лицо Чико, освещенное пламенем костра, в котором мы сожгли нашу одежду.

Перед шелтером сидят люди. Женщина в ярко-розовой рубашке стоит на одной ноге у входа и смотрит на улицу. Я сразу отмечаю ее сходство с фламинго. Мужчина в футболке с синими и белыми полосками устроился на перевернутом ведре из-под краски. Он разглядывает нас, когда мы выходим из такси, а потом его взгляд снова устремляется в сторону улицы, мы же тем временем направляемся к шелтеру.

Священник в длинной белой рясе замечает, как мы заглядываем в дом, нервничая и не понимая, куда идти и что делать. Он жестом приглашает нас войти.

— Bienvenidos, hijos, — говорит священник, Добро пожаловать в Белен, дети мои!

Что-то в моей груди всколыхнулось от его приветствия и от того, что он назвал нас детьми. Я смотрю на голубые стены, от которых исходит покой. Наконец-то я могу спокойно выдохнуть, первый раз с тех пор, как мы сбежали. Меня охватывает огромное облегчение.

Я сделал это. Мы добрались до шелтера.

Сморгнув слезы, я велю себе не поддаваться эмоциям. Чико улыбается своей дурацкой улыбкой.

— Мы справились, — говорит он.

Глядя на него, я качаю головой, но не могу не улыбнуться в ответ, когда сердце трепещет в груди так, будто оно отрастило крылья. Мы пока не справились. Еще нет. До этого далеко. Но сюда мы добрались, и это уже что-то.

Приют пахнет домом — кофе, теплыми тортильями, сахаром, зеленым перцем чили, луком и закипающими бобами. Он пахнет заботой и любовью. Как будто кому-то есть до нас дело.

— Схожу в туалет, — шепчет мне Крошка, озираясь по сторонам.

Я киваю, вижу, как она спрашивает у кого-то, куда идти, и исчезает.

Какая-то женщина улыбается мне, между двумя ее зубами что-то поблескивает серебром. Мальчишка, младше меня, младше Чико, протягивает ей свою тарелку.

— Sabes que? Знаешь что? — нежно спрашивает она его. — Когда я готовлю еду, то пою. И молюсь Господу. Поэтому она напитает твою душу так же, как и тело.

Мальчишка улыбается, пока она накладывает ему яичницу и бобы. Сверху она добавляет две тортильи и вручает ему шоколадный кекс в обертке.

Мое сердце наполняется эмоциями, которые я запретил себе испытывать. Опасно чувствовать слишком много — неважно, надежда это или отчаяние. Вот бы залезть рукой под ребра, взять в ладонь эту пульсирующую мышцу и успокоить ее!

— Садитесь, — говорит священник, делая жест в сторону длинного стола в центре комнаты, — я подойду через минутку.

И он возвращается к разговору с человеком, который имеет вид побитой собаки. Мы садимся неподалеку от мальчика, занятого своей едой. Я смотрю на мужчину рядом со священником, на других людей, которые ходят мимо нас. У них одинаковые выражения лиц. Они не похожи на людей, у которых есть мечта. Они кажутся слишком уставшими и напуганными, чтобы мечтать. И я невольно задумываюсь, много ли времени пройдет, прежде чем у меня будет такой же вид.

Может, я уже так выгляжу.

В дальнем углу стоит маленький телевизор, но он выключен. На стене висят карты с маршрутами, ведущими к границе, вперемешку с рисунками детей, на которых они изобразили свои семьи. У одних человечков радостные лица, у других — печальные. Над одними радуги, другие лежат на земле, и вместо глаз у них крохотные черные крестики. Тут же календарь с отмеченными днями.

— Hola! Здравствуйте! — неожиданно раздается рядом с нами. — Я падре Хильберто.

Я поднимаю глаза и вижу священника. Рядом с ним стоит женщина в очках, в руках у нее планшет с бумагами, седые волосы собраны в кудрявый хвост.

— А это Марлена, содиректор нашего приюта, — сообщает священник, указывая на нее. — Откуда вы?

Чико смотрит на меня.

— Из Гватемалы, — говорю я тихо.

Священник кивает и продолжает:

— Направляетесь в Соединенные Штаты?

Теперь киваю я.

— Марлена задаст вам несколько вопросов и определит куда-нибудь. Не тревожьтесь, дети. Тут вы в безопасности. — Он пожимает мне руку, задержав ее на мгновение в своей, потом проделывает то же самое с Чико.

Надеюсь, с его прикосновением на меня снизошла Божья милость, благодаря которой я буду в безопасности не только здесь, но и потом, в дороге.

— Идите со мной, — говорит Марлена.

— Погодите, с нами еще один человек, — торможу я ее, оглядываясь в поисках Крошки, которая уже спешит к нам.

Марлена смотрит на нее, кивает и ведет нас в комнату с маленьким письменным столом и двумя стульями. Тут повсюду коробки: одни набиты бумагами, другие — всякой всячиной, вроде круп, одеял и носков.

Она закрывает за нами дверь, хотя в комнате душно и жарко. Потом спрашивает наши полные имена. Когда приходит очередь отвечать Крошке, та сомневается, стоит ли называть свое настоящее имя. Марлена смотрит на нее сквозь очки и кивает, догадавшись, что перед ней не парень.

— Не волнуйся, — говорит она, — я понимаю.

Марлена снова спрашивает, откуда мы и почему сбежали из дому. Мы с Чико рассказываем про Рэя, и она слушает нас сосредоточенно и тихо.

— Значит, вы двое стали свидетелями убийства.

— Не совсем, но вообще — да.

— А потом убийца заставлял вас работать на него, вступить в его банду?

Мы с Чико киваем, и она оборачивается к Крошке:

— И тебя тоже?

Крошка колеблется.

— Почему вы нас об этом спрашиваете? — задает она встречный вопрос. — Вы ведь не хотите помешать нам ехать дальше?

— Нет. Но это опасный путь. Его почти невозможно преодолеть. Я не буду вас останавливать, потому что знаю: то, от чего вы бежите, еще хуже. Но я отвечаю за то, чтобы в этом приюте было настолько безопасно, насколько это возможно. Моя работа — не дать проникнуть сюда всяким аферистам и преступникам, которые притворяются мигрантами, но на самом деле охотятся на настоящих мигрантов. Они говорят: «Идем со мной, я знаю человека, который может тебе помочь». Или «Я знаю, как заработать немного денег». А потом… — Марлена качает головой. — Кто знает, с кем или где вы в конце концов окажетесь? Да, я понимаю, это кажется бессердечием, но я должна убедиться, что вы действительно попали в неприятности.

Глаза Крошки наполняются слезами, и она резко смахивает их, не дав даже скатиться на щеки.

— Наши истории — настоящие, — произносит она, сердито глядя на Марлену. Лицо Крошки густо краснеет, когда она старается сдержать свои слезы и свою злость.

— Прошу прощения. — Марлена с сочувствием глядит на Крошку. — Я не имела в виду, что…

— Я бегу… от того же самого парня, — выпаливает Крошка. — Этого хватит или я должна рассказать что-то еще?

Если бы ее слова можно было увидеть, они были бы черными с красным и оранжевым отливом, как горящие уголья.

Когда Крошка смотрит на Марлену, между ними что-то проскакивает, отчего содиректор, качнув головой, произносит:

— Нет, этого достаточно, — и переходит к следующему вопросу.

Осознание настигает меня внезапно, как удар, как сверкающая серебристо-белая молния. Рушится откуда-то сверху, прямо в сердце, пронзает мозг. И добивает.

Рэй…

Крошка бежит от Рэя!

Потому что этот младенец, ребенок, которого она не хотела, на которого она не может смотреть и едва выносит, когда он у нее на руках, этот младенец — сын Рэя.

Я смотрю на нее, но она отводит взгляд. Она глядит под ноги, вытирая слезы. Я их не вижу, но знаю, что они есть.

— Крошка, — шепчу я, но она мотает головой.

Марлена теперь начинает задавать вопросы мне, и я на них отвечаю. Она объясняет правила пребывания в приюте: находиться тут можно не более трех дней; осмотр рюкзаков обязателен, это для того, чтобы убедиться, что у нас нет оружия (я кошусь на Крошку, которая прикрывает рукой карман); мужчины и женщины спят в разных комнатах, пока хватает мест, на двухъярусных кроватях, а когда они кончаются, остальных размещают в общей комнате на полу; питание двухразовое: завтрак и ужин, и в строго определенное время; пока мы тут живем, разрешено один раз принять душ, для этого нужно занять очередь и дождаться, когда она подойдет; душ принимают по одному, исключение делается только для матерей, которые помогают своим детям; никакой агрессии; никаких угроз или притеснения других мигрантов; под запретом алкоголь и наркотики. За нарушение любого из этих правил тут же вышвырнут обратно на улицу.

Закончив, Марлена смотрит на нас и спрашивает, все ли ясно.

— Да, — отвечаем мы почти одновременно.

— Хорошо, — говорит она и осматривает наши рюкзаки.

Потом Марлена ведет нас в обеденную зону и кладет наши вещи на стеллаж, уже доверху заваленный другими рюкзаками, рядом с которым стоит доброволец и следит, чтобы никто не взял чужое. Наконец она сообщает, что завтрак уже окончен, но, если еще что-нибудь осталось на кухне, мы сможем поесть.

Женщина, которая выскребает в наши тарелки остатки еды, тепло смотрит на нас. Разговаривает с нами, говорит, чтобы мы ели. Пока мы сидим за столом, где теперь нет никого, кроме нас, Чико украдкой поглядывает на Крошку. Мы ничего не спрашиваем у нее про Рэя.

Мы съедаем завтрак за считаные минуты. Люди вокруг играют в карты или тихо переговариваются. Время от времени раздается смех, который звучит тут странно и неуместно. Телевизор в углу теперь включен и работает на большой громкости. Показывают какое-то шоу, из тех, что смотрела мама, хоть и говорила, что там «сплошные сплетни и помои». На людях в телевизоре яркая новая дорогая одежда. В нескольких дюймах от экрана сидит женщина, она пялится на накрашенные лица героинь шоу, с жадностью впитывая истории из жизни знаменитостей.

Сидя за столом, мы смотрим одну программу за другой. Потом выходим на двор, где несколько парней пинают футбольный мяч. Кто-то стирает одежду в уличной цементной раковине. Время тянется медленно.

Марлена находит нас перед тем, как уйти на ночь, и говорит, что завтра мы можем принять душ и что свободных кроватей не осталось, но с другой стороны помещения есть еще одна большая комната, где можно устроиться на полу.

— Подстилок у нас нет, и пол бетонный, но вот вам одеяла. — Она вручает их нам и показывает, где нужная комната. — Через час выключат свет, — сообщает она.

Я думаю, не спросить ли Марлену про мой рюкзак, где лежат плеер и кассеты, которые мама отдала мне несколько лет назад. Эти вещи принадлежали моему отцу, их переслала нам его сестра. Но я вспоминаю обещание, которое сам себе дал: я буду слушать их только тогда, когда сяду на поезд.

— Gracias! Спасибо! — говорю я Марлене, а она, сама деловитость и расторопность, чуть улыбается и кивает. Однако в глазах у нее мелькает сочувствие.

— Завтра увидимся, — кивает она. — Buenas noches. Спокойной ночи.

Марлена уходит, и остаемся лишь мы да женщина в углу, которая играет в какую-то игру с двумя детьми, одна из которых подросток, а другая едва научилась ходить. А еще тут старик с девочкой примерно того же возраста, что и Чико.

Крошка, Чико и я устраиваемся в дальнем углу комнаты, напротив стены с огромной фреской, изображающей Деву Марию.

Мы видим, как какая-то женщина опускается на пол и на коленях медленно двигается к фреске. Я слышал о том, что люди передвигаются таким образом, проделывая много миль по грунтовкам, гальке и гравию, чтобы поклониться статуе или иконе святого. Это такой способ принести жертву, пострадать за Бога и почтить его. Способ стать достойным того, чтобы твоя молитва оказалась услышана.

Действия женщины будто служат сигналом для остальных мигрантов, и они один за другим присоединяются к ней. Даже старик, который то и дело заваливается и вынужден все время упираться в пол руками, чтобы не упасть, все равно не сдается, пока не оказывается возле самой фрески.

Чико смотрит на нас и первым опускается на колени. За ним следует Крошка, а потом я. Джинсы защищают кожу, но коленки у меня костлявые, и им больно. Я поглядываю на Крошку и Чико. Глаза у них закрыты. Лицо Чико наморщено, и я почти слышу молитву, которую он мысленно повторяет: «Пожалуйста, пожалуйста, защити нас!» Крошка выглядит спокойной, почти бесстрастной, но ее губы слегка шевелятся.

Я пытаюсь молиться, но меня гложут сомненья, и я не понимаю, почему мы должны мучить себя, чтобы удостоиться Божьей милости. А потом я пугаюсь, что это богохульство и что теперь я проклят. Поэтому я сосредотачиваюсь на фреске, на ее красках, которые сияют даже в этом помещении, слабо освещенном ночником, подключенным к единственной в комнате розетке. Красная краска подобна крови. Бирюзовая — будто вода в Рио-Дульсе. Голубая — как небо, в которое я смотрел, сидя за спиной у мамы на ее мотороллере. Зеленая — как стены дома дона Фелисио. Желтая — словно тот цветок возле сарая Рэя.

Я думаю о маме.

До сих пор я гнал от себя эти мысли всякий раз, когда они приходили мне в голову. Но тут нет никаких пейзажей, чтобы их разглядывать, не слышно ни ветра, ни шороха шин, ни громкого шипения автобуса. Нет телевизора или людей, на которых я мог бы отвлечься.

Есть только мама.

Мои глаза начинает щипать, и я ничего не могу с этим поделать. Я не хочу думать о ней, о том, как она там, дома. Наверное, лежит, смотрит в потолок и думает обо мне. Поражается, как же я мог ее бросить, как мог лгать и говорить, что всё в порядке. Как мог столько всего утаивать от нее. Я не хочу, чтобы мама гадала, в какую беду я попал и как она могла бы меня защитить, все ли со мной в порядке и где я сегодня ночую.

Я слышу какой-то треск. Может, это раскололось мое сердце. Может, оно состоит не из мышечной ткани и камер, желудочков и предсердий, а из стекла. И в груди так болит оттого, что его осколки режут меня изнури. Удастся ли когда-нибудь сделать его снова целым?

Я смотрю на Деву Марию.

Потом крепко зажмуриваюсь.

И хотя я вовсе не уверен в том, что Бог меня услышит, я все равно молюсь. Так же, как Чико.

«Пожалуйста, пожалуйста, защити нас!»

На следующее утро мы сидим за завтраком, который устраивают прямо под открытым небом. Благодаря обилию деревьев вокруг и тому, что шелтер расположен в стороне от главной дороги, уличный шум сюда едва доносится. Кроме того, здесь достаточно собственных звуков: на кухне гремят кастрюли и сковородки, журчит вода, вокруг раздаются людские голоса и детский смех, орет телевизор, по которому идут утренние мультики.

К нам приближаются двое парней, они усаживаются неподалеку.

— Куда направляетесь, ребята? — спрашивает один из них.

От этого вопроса мое сердце начинает частить. Я вспоминаю, как Марлена вчера говорила о мошенниках, что проникают в приют, притворяясь мигрантами.

Но Чико, рот которого набит яичницей и бобами, быстро отвечает:

— В Арриагу.

Почти одновременно с ним я говорю:

— Al norte. На север. — До меня доходит, что я забыл предупредить Чико, чтобы он не отвечал на вопросы незнакомцев.

— В Арриагу? — переспрашивает один из парней. — Чтобы попасть на Ля Бестию, — И мы тоже! Вы сегодня уходите? Мы могли бы добираться туда вместе. Я там уже бывал, знаю дорогу.

— О, здорово! — восклицает Чико. — Это будет… — Он замолкает, потому что Крошка наклоняется к нему, загораживая от парней.

— Серьезно, — продолжает тот, что предложил нам составить компанию, — в прошлый раз меня поймали, когда я переправлялся через Рио-Браво[13]. Но, может, и к лучшему, потому что я тогда чуть не утонул, если честно. — Он качает головой и смотрит на меня.

Парень на первый взгляд не похож на жулика, но я не знаю, говорит ли он правду. Может, ему удалось провести Марлену и на самом деле он пытается выманить нас отсюда и завести неизвестно куда. Может, он такой же волчара, как Рэй.

Мы не можем рисковать.

— Не-е, парни, мы только пришли, — говорю я им. — Еще пару дней пробудем тут.

Крошка что-то тихо втолковывает Чико, а потом отодвигается, и я вижу, как мой друг сидит с потупленным взглядом.

— Может, мы тоже задержимся дня на два, — сообщают парни. — А может, на той стороне когда-нибудь встретимся.

Я не отвечаю, и они как-то странно смотрят на меня. Кивнув им, я отворачиваюсь и принимаюсь за еду, чтобы они больше не лезли с разговорами.

Не исключено, что эти ребята совершенно безвредны и я совершил большую ошибку, отказавшись от их помощи. Но ничего нельзя знать наверняка.

Интересно, как мы трое выглядим в глазах остальных?

Как мишени.

Я продолжаю есть, но бобы не лезут в горло. Глотать мешает страх. Возможно, мы уже столкнулись тут с типами вроде Рэя. Мы втроем продолжаем хранить молчание, и в конце концов два наших соседа доедают свои порции и уходят.

Я поворачиваюсь к Чико:

— Не рассказывай больше никому о наших планах. Теперь нам придется не сводить глаз с этих парней, чтобы понять, не следят ли они за нами.

— Извини, — бормочет он, не поднимая глаз.

Я качаю головой, жалея о том, что расстроил его, как будто у него и без того мало огорчений.

— Ничего, Чико, — успокаивает его Крошка. — Но, вообще-то, Пульга прав: доверять мы можем только друг другу.

— Все нормально, — добавляю я. — Просто… porfa, пожалуйста, будь осторожнее, хорошо?

Он кивает.

Крошка смотрит на меня:

— Когда ты хочешь уходить?

— Сегодня вечером. Поймаем один из этих белых микроавтобусов, которые идут отсюда до самой Арриаги. Езды тут несколько часов, но у нас уйдет гораздо больше времени из-за блокпостов. Придется вылезать заранее, обходить кордон полями, потом возвращаться на шоссе и ловить следующий микроавтобус.

У Чико встревоженный вид:

— Ночью?

Я пожимаю плечами:

— Если верить тому, что я слышал, по ночам пограничники не такие активные и блокпостов меньше. Так мы сможем быстрее добраться до цели.

Крошка кивает.

— Если мы выдвинемся в семь вечера, у нас будет двенадцать часов на дорогу. Когда рассветет, людей в форме на трассе станет больше, — продолжаю я, глядя в свою тарелку.

От охватившей меня тревоги все в животе будто завязалось узлом, но я знаю, что в пути мне понадобятся силы. Я думаю о том, что ждет нас впереди. О женщине, которая приготовила нам эту пишу. И хотя каждый кусок падает в желудок словно, кирпич, я съедаю всё. Так же поступают и Чико с Крошкой.

Неожиданно появляется отец Хильберто и заводит разговор с теми, кто сидит за столом. Марлена раздает брошюрки с информацией о других шелтерах, которые встретятся на нашем пути, о номерах телефонов, по которым можно позвонить и попросить о помощи, об организациях содействия мигрантам, а потом напоминает о необходимости быть настороже и не доверять кому попало. А еще предупреждает о подстерегающих в пути опасностях, особенно о тех, что связаны с Ля Бестией.

Мы внимательно слушаем. Когда священник просит нас быть осторожными и бдительными, повисает настороженная тишина. Я бросаю взгляд на Чико — у него такой вид, будто его вот-вот вырвет. А у Крошки лицо почти бесстрастно, но в глазах нарастает какая-то стоическая злость.

Падре Хильберто говорит, что среди нас есть те, кому суждено умереть на этом пути, и люди начинают переглядываться. Ате из нас, продолжает он, кому повезет выжить, неизбежно получат травмы, которые останутся с нами на всю жизнь. Он довольно долго молчит, давая нам возможность осознать услышанное, а потом напоминает о необходимости довериться Богу. О том, что для Бога нет ничего невозможного.

Я думаю о тех людях, которые до нас прошли через этот шелтер только для того, чтобы погибнуть через несколько часов или дней.

Кирпичи у меня в животе становятся еще тяжелее.

Отец Хильберто молится за нас, а потом люди расходятся, примолкшие после таких отрезвляющих откровений.

Мы осознаем опасность. Мы выросли среди опасностей. Но эта кажется какой-то иной, более сокрушительной, что ли. Но может, просто потому, что рука об руку с ней идет надежда.

Отец Хильберто прав. И сложность состоит в том, что, если мы начнем переживать из-за всяких ужасов, которые поджидают впереди, у нас не хватит сил продолжить путь. Но если мы не будем о них думать, то, очень может быть, погибнем.

Я пытаюсь выбросить все это из головы хотя бы на время.

— Перед уходом примем душ, — говорю я Чико и Крошке. — Может, такой возможности еще долго не предоставится. А чем чище мы будем, тем меньше на нас станут обращать внимания.

Когда мы подходим к Марлене за своими рюкзаками, она вручает их нам и показывает на длинную очередь в душ.

— Он у нас один на всех, так что придется какое-то время постоять. Горячей воды нет, каждому выделяется пять минут. Но это лучше, чем ничего.

Я киваю:

— Да, спасибо.

Мы садимся на пол и ждем. Каждые пять минут кто-нибудь заходит в кабинку. Если кто-то слишком задерживается, следующий в очереди начинает барабанить в дверь. Мы уже заметно продвинулись — вот уже и кухня рядом, и я вижу еще одну очередь. В ней стоят те, кто может позволить себе приобрести телефонную карточку. Каждому из них по очереди вручают мобильник.

Я вижу, как один парень набирает номер, ждет, а потом здоровается с кем-то на другом конце линии. Он сообщает, что добрался до Мексики и сейчас в приюте, что с ним все в порядке, но его голос звучит все более сдавленно. Он поднимает глаза к потолку, лицо у него совсем несчастное. Парень кивает в ответ на слова собеседника, но сам, похоже, не может больше ничего сказать.

Я поворачиваюсь к Крошке.

— Давай позвоним, — говорю я ей. — Пусть знают, что у нас все нормально.

Она смотрит на меня.

— Надо бы. Но… — Крошка бросает взгляд на парня с телефоном, который теперь стоит сгорбившись. — Ты правда этого хочешь?

Я понимаю, что она имеет в виду. Знаю, она думает, будто я растворюсь в луже собственных слез, если услышу мамин голос. И она права. Представляю, как начнет волноваться мама, как захочет дотянуться до меня через расстояние, обнять, вернуть к себе. А потом мне все-таки придется закончить разговор, который может оказаться последним.

— Если мы позвоним, то не сможем двигаться дальше. Просто не сможем. Нас уговорят не делать этого, — говорит Крошка. — Оглянуться не успеешь, как мы снова будем в Пуэрто-Барриосе, среди всего того, от чего бежали.

Я опускаю взгляд, надеясь, что она не заметит страх в моих глазах, который охватил меня от одной только мысли о такой перспективе.

Теперь трубка в руках другого человека, и его лицо искажается мукой. Он говорит таким же сдавленным голосом, пытаясь подавить боль. Я снова слышу голос матери, и что-то внутри меня умирает.

— Позвоним, если будем ближе к цели, — предлагает Крошка.

Я киваю. Только не «если», а «когда», потому что все у нас получится, убеждаю я себя.

Взглянув на Чико, я вижу, что он играет в карты с малышами, которые еще недавно смотрели мультфильмы. Те смеются, а он строит им дурацкие рожи, изображая клоуна. И даже если кто-то будет выражать недовольство, что я держу для него место в очереди, я не стану отвлекать его, потому что он наконец-то снова стал самим собой. Пусть даже совсем ненадолго.

По мере приближения назначенного часа сердце бьется все чаще.

Заглянув в свой рюкзак, я вижу, что плеер до сих пор на месте. Скоро уже я смогу слушать отцовские кассеты. Я стараюсь думать об этом миге. И об отце. А еще я представляю, что отец будет рядом со мной. Возможно, его дух всегда рядом, даже сейчас.

Я смотрю на часы — еще пять минут. Крошка и Чико тоже на них смотрят.

— Esta bien, Abuelo? Все в порядке, дедушка? — слышу я голос девочки.

Она обращается к старику, который прошлой ночью полз на коленях к фреске Девы Марии. Тот кивает и улыбается внучке, стараясь ее подбодрить. Они берут свои сумки и идут к входной двери. Наверное, хотят поймать микроавтобус или напроситься в чей-нибудь фургон. Какая-та часть меня хочет подойти к ним и расспросить обо всем, но потом я понимаю, что ничего не желаю знать. И пусть мне неспокойно за старика и его внучку, в моем сердце просто не осталось места для новых переживаний и боли.

Я вижу их темные силуэты в дверном проеме. На старике ковбойская шляпа и кроссовки, которые дала ему Марлена. А потом все происходит очень быстро: он вдруг начинает кашлять, так отчаянно, что вынужден остановиться. Затем старик хватается за грудь и падает. Девочка рядом с ним вскрикивает. К ним устремляются люди. Отец Хильберто бросается на колени рядом с упавшим, кричит, чтобы кто-нибудь вызвал скорую. Девочка тоже кричит. Она кричит и кричит. Просит старика не оставлять ее. Молит Бога, чтобы тот не дал ему умереть. Молит о помощи всех вокруг.

А мы просто стоим, не в силах пошевелиться и хоть что-нибудь сделать. Я думаю, девочке, наверное, кажется, что мы ее просто не слышим. Какая-то женщина опускается рядом с ней на колени и, обняв, пытается, оттащить в сторонку, потому что священник говорит, что старику нужно больше места. Но девочка крепко вцепилась в руку деда и кричит:

— Мы уже так далеко ушли, Abuelito! Дедушка! Пожалуйста, не оставляй меня!

Я вижу отчаяние в ее глазах и отворачиваюсь.

— Не оставляй! — кричит она таким пронзительным и высоким голосом, что я не понимаю, как Бог может ее не услышать.

Я знаю, что девочка обращается к дедушке, а не ко мне. Но она так это произносит и так при этом смотрит, что я почти застываю на месте.

— Прости, — шепчу я, хотя она, конечно, не может меня услышать.

И мы уходим в сумерки, все дальше от нее.

Словно пытаемся скрыться от подступающей смерти.

Крошка

Мы идем в полном молчании. До наших ушей долетает вой сирены скорой помощи. Пульга озирается по сторонам, его глаза блестят, когда он пытается сообразить, где мы и куда нам надо двигаться. Я знаю, что ему хочется заплакать, что сердце у него болит за девочку и ее деда. С моим сердцем та же история.

«Мы ушли так далеко!» — как странно и пугающе прозвучал этот ее крик. Несмотря на суматоху, требования сделать искусственное дыхание, вызвать неотложку, отойти подальше и дать старику место — несмотря на весь этот шум, я всю жизнь буду помнить ее голос, разносившийся по всему шелтеру. Я чувствую этот крик внутри себя.

— Думаю, нам туда, — говорит Пульга.

Его слова возвращают меня к реальности. Пульга изучает свои заметки, смотрит в блокнот (я видела, как он что-то писал там, поглядывая на карты, развешанные по стенам шелтера). Впереди я замечаю людей, которые вышли раньше нас и теперь двигаются в том же направлении. Улица заполняется все новыми и новыми мигрантами. У всех этих людей довольно потерянный вад.

Мы ускоряем шаг. Воздух наполняется едким кислым запахом, смешанным с ароматом жареного мяса. Сирена скорой помощи становится все громче, ее огни вспыхивают в сгущающихся сумерках, и она проносится мимо нас, как какое-то охваченное болью существо. Как та девочка, которая кричала в шелтере.

Может быть, это ее я все еще слышу.

Я крепче вцепляюсь в лямки рюкзака. Мы сворачиваем на улицу.

— Muchachos… Мальчики… — Женщина с малышкой, идущая в том же направлении, что и мы, жестами старается привлечь наше внимание. — Это дорога к шоссе? спрашивает она. На плечах у нее рюкзак. Ее дочурка тоже с рюкзачком, из которого выглядывает голова плюшевого единорога.

Пульга бросает взгляде сторону женщины и быстро кивает. Чико смотрит на малышку, улыбается и машет ей рукой. Она, засмущавшись, машет ему в ответ.

— Вроде бы да, — говорю я ей.

— Вот хорошо, — отзывается она, с облегчением вздыхая. — Я не была уверена, но видела много людей с рюкзаками, которые шли в ту сторону…

Она торопится, стараясь не отстать, и продолжает говорить, но Пульга ускоряет шаг и идет теперь так быстро, что даже нам с Чико трудно за ним угнаться. За считаные минуты между нами и женщиной оказывается приличное расстояние. Я оглядываюсь и вижу разочарование на ее лице.

Чико смотрит сперва на меня, а потом на Пульгу и бормочет:

— Зачем ты так с ней?

— Как? — с раздражением отвечает Пульга, почесывая голову.

— Припустил, чтобы она отстала. Она просто спросила…

— А я ответил.

— Да, но…

— Что «но»? — сердито спрашивает он, идя теперь еще быстрее и глядя строго вперед.

Он не удосуживается оглянуться на нас с Чико, а мы изо всех сил стараемся не отстать. Нам приходится бежать трусцой, чтобы двигаться в его темпе.

— Ты хочешь, чтобы они тоже поехали с нами на всех этих микроавтобусах? Хочешь знать, что будет с этой девочкой, Чико? И с ее матерью? Хочешь быть рядом, когда кто-нибудь из них упадет на землю и умрет, как тот старик? Или с ними случится еще что-нибудь похуже?

Мы ничего не отвечаем и делаем вид, что не заметили, как Пульга быстро утер глаза. Его слова впиваются в меня, как ножи.

— Он прав, — говорю я, обращаясь к Чико.

Тот смотрит на меня, потом трясет головой:

— Но мы все равно не должны так делать.

— Я знаю, — соглашаюсь я, потому что он тоже прав.

На улицах воняет мочой. Липкий вечерний воздух и кровь, которая все еще сочится из моего тела, заставляют меня чувствовать себя так, будто я не мылась много дней. На мне громоздкая жаркая куртка, но я ее не снимаю.

Я думаю о старике из шелтера. Он стоял за мной в очереди в душ, и я слышала, как Марлена дала ему кроссовки взамен тех, что развалились за время его путешествия из Гондураса.

«Мы ушли так далеко!»

Тогда старик улыбнулся, поблагодарил ее и гордо показал мне свою обновку. «В этих я дойду до los Estaclos Unidos, до Соединенных Штатов», — сказал он, глядя на кроссовки, как будто они были волшебными. Старик с внучкой собирались отправиться в путь сегодня вечером, как и мы. Он принял душ — и вышло, что так он приготовился к смерти.

Я смотрю вниз, на собственные кроссовки, старые и грязные. Интересно, смогу я пройти в них весь путь до Штатов, или со мной произойдет то же, что со стариком, который умер, не успев даже переступить порога приюта? А его внучка? Что с ней теперь будет? Может, ее отправят обратно домой — к тому, от чего она так отчаянно старалась убежать.

Я заставляю себя выбросить из головы все мысли об этих двоих, пусть даже от этого мне и становится ужасно плохо.

Мне нужно просто идти вперед.

Вскоре к хрусту гравия под ногами примешиваются другие звуки: похоже, мы уже недалеко от шоссе. Наконец мы видим, как мимо проносятся машины, одни сигналят, из других высовываются люди и что-то кричат.

— Почему они на нас орут? — спрашиваю я Пульгу.

Тот, оглядевшись вокруг, пожимает плечами и отвечаете:

— Некоторые не хотят, чтобы мы сюда приезжали. Мы для мексиканцев все равно что мексиканцы для американцев.

Нам приходится идти вдоль шоссе до тех пор, пока наконец один из микроавтобусов не останавливается прямо передками. Пульга бежит к нему первым, мы — за ним. У Пульги наготове сумма, которой хватит, чтобы заплатить за троих, на этот раз она лежит отдельно от остальных денег. Он садится сразу за водителем, мы втискиваемся рядом с ним. В салон набивается все больше людей.

— Rap і do! Быстрее! — требует водитель.

Людская очередь движется проворнее, все платят и стараются поскорее устроиться. Микроавтобус срывается с места, когда некоторые пассажиры еще не успели рассесться по местам.

Мы таращимся на дорогу, мимо проезжают легковушки, микроавтобусы и фургоны, вдоль обочины тянется вереница людей, многие стараются поймать попутку.

— Perdon! Простите! Сколько ехать до первого блокпоста? — спрашивает Пульга.

— По-разному, — отвечает водитель. — Они перемещаются. Бывает, едешь всего минут десять, и на тебе — уже кордон. — Глаза водителя прикованы к дороге. На приборной панели у него лежит телефон.

— Скажите нам, как только его заметите.

— Да ты расслабься, — говорит водитель Пульте. — Тебе же лучше, если тебя поймают и арестуют. А вот мне от этого хуже будет — мне надо на жизнь зарабатывать. Так что не беспокойся, я скажу. — И он громко включает музыку в стиле нотеренья[14].

Но Пульга сидит выпрямившись и, как орел, зорко вглядывается в горизонт.

Я смотрю на обочину дороги, темную оттого, что вдоль нее густо растут деревья. В памяти всплывает образ малышки с единорогом в рюкзачке, и я представляю, как она идет в этой сгущающейся тьме. К горлу подступает ком, сердце сжимается. Я вижу девочку уставшей, с печальными глазами, но с растянутыми в улыбке губами. Хорошо, что Пульга тогда увел нас и малышка с ее матерью не сели с нами в этот микроавтобус, — не хочу знать, какая судьба их ждет.

Движение замедляется, и перед нами образуется длинная вереница красных огоньков — стоп-сигналов впередиидущих машин. Мое тело напряжено. Громкая музыка — все эти рожки и аккордеон — кажется странной здесь, в автобусе, где каждый — как сжатая пружина, готовая в любую секунду распрямиться. На приборном щитке светятся часы, и я слежу по ним, как утекают минуты.

Мы застываем в неподвижности, и так проходит довольно много времени. Неожиданно телефон на приборном щитке начинает светиться. Водитель опускает на него взгляд и тут же перестраивается в крайний правый ряд шоссе. Ему сигналят.

— Вот оно, выходите! Que Dios los guarde! Бог в помощь! — выключив музыку, кричит водитель. — Выходите, выходите!

Двери открываются, начинается суета, все хватают свои вещи, просят друг друга поторопиться, и мы вываливаемся на обочину шоссе. Я вижу женщину, бегущую с четками в руках, она исчезает среди деревьев и густого кустарника.

— Чико! Крошка! — зовет Пульга.

Я хватаю руку Чико и тяну его за собой, стараясь не терять из виду Пульгу, который устремляется к лесу. Он оборачивается, ищет нас взглядом, но продолжает бежать вперед.

— Мы тут. — Я догоняю его и цепляюсь за рубашку.

Путаясь в траве, которая шуршит под ногами, спотыкаясь о корни, мы бежим не останавливаясь, даже когда ветви хлещут по лицу, а кусты и листья цепляются за одежду. В животе все сжалось, сердце барабанит.

Рюкзак мотается из стороны в сторону вместе с тяжелыми бутылками, в которые мы набрали в шелтере питьевой воды. Чико крепче сжимает мою вспотевшую ладонь, когда она начинает выскальзывать из его руки.

— Не бойся, Чикито. — Мне хочется успокоить его. — Я тебя не брошу.

Но он издает негромкие звуки. Они сильно напоминают писк раненого или перепуганного зверька, и от этого становится еще хуже. Я сильнее вцепляюсь в его руку.

— Не бойся! — повторяю я, пока мы петляем среди деревьев.

Пульга впереди, он бежит по неровной местности очень быстро, как горный козлик. Его невозможно догнать. Он кричит: «Быстрее, быстрее!» — и мы припускаем, бежим через эту темноту, навстречу другой темноте. Навстречу тем, кто хочет нас ограбить, навстречу представителям властей, которые уже поджидают нас, зная, что водители высаживают мигрантов перед полицейскими постами. Или хуже того — навстречу наркоторговцам, которые схватят нас и будут держать у себя, пока наши семьи не заплатят выкуп.

Мы несемся вперед. Все во мне сотрясается от бега, и кажется, что внутренности вот-вот выпадут. На какое-то мгновение в мозгу вспыхивает мысль: «Я не смогу. Тело сейчас откажет». Но потом я вспоминаю, с чем уже справилось мое тело, в каких переделках ему довелось побывать и что ему предстоит, если я не продолжу бег. Тут же страх выбрасывает в кровь новую порцию адреналина, и я несусь дальше, не сбавляя темпа, пока Пульга наконец не притормаживает. Мы движемся все медленнее, пока в конце концов не переходим на трусцу.

Часть вторая. Donde Vive La Bestia Там, где обитает «Зверь»

— Стойте, — просит Чико. — Остановитесь… хоть на минуточку.

Мы наконец останавливаемся, и он без сил валится на землю.

— Нужно… двигаться дальше… — с трудом произносит Пульга.

Однако он и сам стоит, согнувшись пополам, пытаясь перевести дух. Я падаю рядом с Чико, и где-то с минуту все молчат. Потом Чико начинает кашлять, стараясь отдышаться. Его кашель превращается в плач. Все мое тело гудит, ноет. Голова под мокрыми волосами чешется. Такое чувство, что я состою из миллиона жужжащих пчел. Глаза жгут слезы.

— Все нормально, — шепчет Пульга. — Просто это первый бросок, вот и все. Дальше будет легче. — Но голосу него высокий, неестественный, и это пугает.

— Да-а… — скулит Чико.

— Все будет хорошо, — говорю я, обнимая его одной рукой.

Потом, когда нам удается наконец восстановить дыхание, мы снова встаем. У меня дрожат ноги, и я не знаю, от страха это или от адреналина.

— Значит, так, — говорит, глубоко дыша, Пульга. — Короче, нам надо топать где-то пару часов. Двигаться будем на северо-восток: представьте себе дугу, которая огибает блокпост, вот по ней мы и пойдем. Тут много деревьев и других укрытий, но идти так долго надо просто ради безопасности.

Под ногами хрустят сухие ветки, и мои глаза стараются приспособиться к этой бескрайней тьме. Луны совсем не видно, хотя я то и дело ловлю ее слабый свет» пробивающийся сквозь ветки деревьев.

— Час будем идти вдоль шоссе, постепенно удаляясь от него, а потом еще час — приближаясь, — объясняет на ходу Пульга.

Я протягиваю руку и хватаюсь за его рюкзак, потому что почти ничего не вижу. Потом беру руку Чико и предлагаю ему держаться за мой рюкзак.

— Только шуметь нельзя, — снова шепчет Пульга. — Потом поймаем другой микроавтобус. Посмотрим, как далеко он нас увезет.

— Прежде чем нам опять придется так бежать? — спрашивает Чико.

— Да, — отвечает Пульга.

— И так сколько раз? — интересуюсь я.

Между ног у меня какая-то скользкая влага, я не могу понять: кровь это, пот или внутренности. Я говорю себе, что прокладки у меня достаточно толстые и все обойдется, тело справится. Надеюсь, так оно и будет.

— Не знаю… — говорит Пульга. — Столько, сколько тут блокпостов.

И дальше мы идем в молчании, держась друг за друга.

Ночь стоит тихая, ее нарушают только издаваемые нами шорохи, а порой и неясные шумы неподалеку. Может, это какие-то животные, может, кто-то из тех, кто был с нами в автобусе, а может, те, кто был здесь еще до нас.

Мы никого больше не видим, но ощущаем разлитый в воздухе страх тех, кто плутал тут раньше, как будто деревья и кусты впитали его в себя.

Кажется, что с каждым шагом мы все дальше и дальше заходим в какой-то темный лабиринт. Возможно, это ловушка и мы никогда не найдем из нее выхода.

Пульга

Мы двигаемся дальше, чутко прислушиваясь к любому подозрительному шороху и звуку. Я иду впереди, все время мысленно представляя траекторию нашего пути — белую светящуюся дугу. Именно ее нам и нужно придерживаться.

Мысли блуждают, то и дело возвращаясь к разговорам в лавке дона Фелисио. Однажды парень по имени Феликс вернулся в наш баррио после попытки бегства на север. Он рассказывал о том, как ехал по Мексике на Ля Бестии. После этого я и стал искать нужную информацию на школьных компьютерах, изучать карты, читать статьи. К тому моменту, когда мы решили бежать, у меня под матрасом лежал блокнот с заметками, где собралось порядочно материала. Теперь-то он и пригодился.

Феликс рассказывал и о переходах вроде этого. Я почти что слышу его голос:

— Нас называют там животными, дон Фели. Грызунами, зверьем. Пусть называют как хотят. — Тут он сделал большой глоток самой холодной во всем Пуэрто-Барриосе кока-колы. — Если нужно, я готов прятаться по кустам и бегать по полям, пересекать границы, идти туда, где нас не переносят, и питаться объедками. Все, что угодно, лишь бы выжить.

Феликса убили пять месяцев спустя. Мы с Чико шли в школу, когда увидели полицейские машины и труповозку, которая приехала за его телом. То, что от него осталось, просто швырнули на каталку, и мне сразу пришла в голову мысль о том, что он похож на забитое животное, валяющееся на улице. Крови было уж точно не меньше, чем на бойне.

Это случилось еще до гибели мамипгы Чико. И сразу перед тем, как ушел и не вернулся Галло.

Я слышу за спиной дыхание Крошки и вспоминаю, как она сходила с ума по Галло. Как по дороге в родительскую лавку он махал ей рукой, когда проходил мимо нас, играющих на улице. Крошка шептала мне: «Когда-нибудь мы поженимся». Я смеялся и говорил, что она сошла с ума. Галло старше, к тому же я как-то видел, как он обнимается с лучшей подругой Летиции и целует ее за углом лавки дона Фелесио. Но об этом я Крошке не рассказывал.

Она была убита горем, когда через несколько даей после того, как Галло улизнул среди ночи из дома, его родители наконец рассказали кому-то из нас, что он отправился в Штаты.

И он туда добрался.

Я представляю Галло, который шел, не оглядываясь назад, этим же путем. Представляю Феликса: он тоже был здесь, только его поймали и отправили обратно на самолете. В результате за несколько часов его вернули туда, откуда сбежал и в течение нескольких недель пробирался к заветной цели. Пробирался лишь для того, чтобы вновь оказаться на родине и там погибнуть.

Я представляю себя зверьком, который крадется в темноте. Это чуткий зверек, с развитым инстинктом самосохранения. Настороженный. И все еще живой.

Многие не смогли проделать этот путь. Но у кого-то же получилось! Почему не у меня? Не у нас?

Я держусь за эту мысль.

«Почему не у меня? — спрашивают мои ступни с каждым ударом о землю. — Почему не у нас?»

А вокруг нет ничего, кроме тишины, звуков наших шагов и нашего дыхания.

Тут мои мысли прерывает голос Чико.

— Я хочу пить, — говорит он. — И весь чешусь, как будто по мне жуки бегают.

Он проводит ладонями по рукам, скребет голову. Я тоже чувствую зуд и после его слов начинаю почесываться.

— Попьем, когда вернемся к шоссе и сядем в микроавтобус.

— Поймать его будет не так просто, — замечает Крошка.

— Они все время бегают туда-сюда по автостраде, — говорю я ей, надеясь, что это правда.

Когда мы. поворачиваем к шоссе, я представляю, как мы будем снова сидеть в микроавтобусе и пить воду. Эти мысли придают мне силы. Вскоре я снова слышу шум автомобилей. Теперь мы удаляемся от зарослей кустарника и приближаемся к дороге. Я начинаю высматривать белый микроавтобус или фургон. И опять думаю о воде.

Неожиданно на шоссе загораются фары.

— Подождите здесь, — говорю я, бегу к автостраде и машу руками. Ослепленный фарами после долгого пребывания в темноте, я закрываю глаза, когда фургон приближается. Но он с ревом проносится мимо. Перед глазами мелькают яркие точки. Я моргаю, пытаясь разглядеть хоть что-то, и тут слышу сигнал автомобиля и вижу свет фар. Потом Чико и Крошка бегут к остановившемуся фургону, мы забираемся в него и платим водителю, точно так же, как предыдущему, и едем дальше, пока не приходится повторять все сначала.

Каждый раз мне кажется, что мы так и не выбрались из этих зарослей и полей. И каждый раз я гадаю, произошло ли это на самом деле. Вокруг ничего не меняется: все та же темень, та же тишина да треск сухих веток под ногами.

И все так же слепнут глаза, когда мы снова возвращаемся к дороге. Потом появляется очередной белый фургон, с очередным водителем. Мы платим ему деньги. Делаем по глотку воды.

И так происходит снова и снова.

Когда мы в третий раз забираемся в фургон, мои ступни горят, словно в огне, а моя голова от изнеможения болтается туда-сюда, в точности как у Крошки и Чико, пока шорох шин баюкает нас.

Не знаю точно, сколько времени проходит, прежде чем я засыпаю. Но даже во сне я продолжаю путь. Мне снится, что я на заднем сиденье отцовского «Эль-Камино», отец за рулем, а мама рядом с ним, на пассажирском кресле. Я вижу лишь затылок отца, но знаю, что это он. Мы едем: верх машины опущен, дует ветер, гремят басьц В воздухе пахнет океаном и песком, водорослями и солью. Отец смотрит только вперед, и мне так хочется, чтобы он обернулся. Я столько всего хочу у него спросить, столько всего хочу ему сказать! Но я ничего не говорю. А он продолжает вести машину, не отрывая взгляда от дороги.

Одной рукой он обнимает маму. Она оборачивается, смотрит на меня, улыбается и открывает рот, чтобы что-то сказать…

ТЇ тут уши наполняет громкий скрежет. Потом раздается чей-то крик.

Слышатся другие голоса, ругань:

— Мать его разэтак!

— Cuidado! Берегись!

Dios! Боже!

Я открываю глаза и вижу в свете фар что-то расплывчатое.

Меня сильно швыряет на Чико, который наполовину съехал со своего сиденья. Крошка уже на полу. Водитель резко Выкручивает руль, и нас бросает в противоположном направлении. Чико хватается за меня, Крош-ка — за сиденье. Покрышки визжат. Я жду сотрясения, жду, когда в нас что-нибудь врежется, но всего лишь слышу звук удара, грохот, когда металл сталкивается с металлом.

Водитель широко открытыми глазами смотрит в зеркало заднего вида, стараясь выровнять машину.

— Что случилось?! — кричит Чико.

— Мы его сбили! — восклицает сидящий за нами мужчина.

Кроме нас, в фургоне еще четверо: мужчина, женщина и две девочки-подростка. Я даже не знаю, вместе они или нет. Девочки держатся друг за друга. Женщина дрожащими руками закрывает лицо.

— Он выскочил не пойми откуда, — говорит водитель, все еще пребывая в шоке, хотя фургон уже вернулся на свою полосу.

Мы смотрим назад и видим машины, запрудившие шоссе. Из них выходят люди, кричат, показывают на землю, где что-то лежит.

— Боже мой… — шепчет Крошка.

Глаза Чико широко распахнуты. Неужели кто-то голосовал на шоссе, пытаясь остановить наш фургон? В точности как мы?

Водитель трет лицо одной рукой, видимо пытаясь справиться с потрясением.

Мое тело чешется, теперь уже от нервов. Я глубоко вздыхаю. Крошка поворачивается ко мне. У нее измученное и испуганное лицо.

— Это правда случилось? — спрашивает она.

— Все будет хорошо, — говорю я и сажусь на свое место, стараясь не думать о том, что происходит позади нас.

Фургон едет дальше.

Я оборачиваюсь и спрашиваю у сидящего за нами мужчины:

— Сколько сейчас времени?

Он смотрит на свои часы:

— Полпятого.

Полпятого? Прошло больше времени, чем я думал.

Я поворачиваюсь к водителю.

— Сколько еще до Арриаги?

— Мы уже в Арриаге, — отвечает он.

— Правда?

Он кивает.

— Правда, joven[15]. Вам повезло, иногда эти ублюдки ленятся караулить вас целыми ночами.

— Да уж, действительно повезло, — обращается к женщине сидящий сзади мужчина. — Он нас чуть не угробил.

А мы с Чико и Крошкой смотрим друг на друга.

Вот мы и в Арриаге! Там, где обитает Ля Бестия. И где она ждет нас.

— Некоторым это удается, так почему не нам? — шепчу я друзьям.

Чико улыбается своей дурацкой улыбкой, Крошка с облегчением вздыхает, а мое сердце переполняют самые разные чувства. «Осторожно, — говорю я ему. — Поменьше эмоций».

Через несколько мгновений водитель въезжает в какой-то захудалый район, где полно магазинчиков и торговых автоматов. Мужчина, женщина и девчонки быстро выходят, как только фургон останавливается. Но я понятия не имею, где мы сейчас.

— Вы отвезете нас к железнодорожным путям, туда, откуда отправляется Ля Бесmиа?

Водитель пожимает плечами:

— Это будет стоить вам еще денег, но да… я могу вас туда отвезти.

Когда фургон отъезжает, я поворачиваюсь к окну и смотрю на незнакомый мир, на людей, едущих неизвестно куда в других машинах. А мы направляемся к «Зверю». К тому самому зверю, который отвезет нас к нашей мечте.

Крошка

Мы едем в фургоне, и я вспоминаю о полях, по которым мы бежали и где в маленькой ямке я закопала окровавленные прокладки, когда мальчишки в сторонке охраняли меня. Потом я положила новую прокладку и попросила свое тело перестать кровоточить. Я просила сохранить как можно больше энергии, пока я бегу от Рэя. Пока я бегу к безопасности и, может быть, к мечтам.

Хотя в последнее время я забыла о мечтах. Нет, не так: я заставила себя перестать мечтать.

На следующий день после того, как папа нас бросил, мама вернулась из гостиничного комплекса, куда она ездила вместе с mua, чтобы устроиться на работу горничной. Она посмотрела на меня и улыбнулась, хотя улыбка у нее получилась странной.

— Только посмотри, я теперь’прислуга! — сказала она, держа в руках униформу горничной. — Ох, Крошка, я старалась. Терпела разное от твоего отца, думала, так для нас, для тебя и меня, будет лучше. Но теперь мне придется менять простыни богачам и los americanos, американцам. Подчищать за ними дерьмо.

Мама очень красивая. Возможно, она могла бы выйти за любого, стоило ей только захотеть. Но она выбрала папу. Однако его любовь ушла, а потом и он сам от нас ушел.

— Это честная работа, — сказала маме mua Консуэло. — И тебе будут давать чаевые. Иногда.

Глаза мамы наполнились слезами, и мои тоже. Она словно съежилась, как будто ей было стыдно, и от этого мне стало даже больнее, чем от ухода отца.

— Я так тебе сочувствую, Люсиа, — сказала mua и обняла маму. — Я помогу тебе подучить английский, и, может быть, тебе удастся стать официанткой, — пообещала она.

Тиа Консуэло неплохо освоила разговорный английский за тот год, что прожила в Штатах.

— Я понимаю, Консуэло… и я благодарна тебе, ты не думай. Как еще зарабатывать нам на жизнь? Просто это не то, о чем я мечтала.

— Los suenos у los hombres son para las pendejas, — сказала mua Консуэло, сжимая маму в объятиях.

Мама издала то ли всхлип, то ли смешок и согласилась, что да, мечты и мужчины — это для всяких идиоток. А потом они сообщили мне и Пульге, что мы должны отпраздновать поступление мамы на работу и наше новое будущее. Так что мы взяли мотороллер mua и поехали в «Мирамар», где мы с Пульгой наслаждались вкусной едой, а наши матери пили пиво и повторяли со смехом: «Мечты и мужчины — для идиоток!»

Я решила, что они правы. И сказала себе, что мечты о будущем не стоят той боли, которая неизбежно придет, когда они разобьются вдребезги.

— Смотрите, вот он! — орет Чико, и не зря. — Боже мой, вот он!

Мы уже видим поезд. У покрытых пылью стальных вагонов такой вид, будто они прошли все круги ада. Когда мы подъезжаем ближе к железной дороге, я слышу, как рядом со мной ахает Пульга, и мое сердце начинает колотиться быстро-быстро — во мне, кажется, все-таки рождается что-то вроде мечты.

— Послушайте, — говорит водитель и оборачивается к нам троим, — вот это вы видите? — Он показывает на перекошенный сетчатый забор. — Вы можете перелезть через ограду или найти в ней дырку. Они тут повсюду, чтобы можно было попасть к железной дороге «Ферромекс».

Пути за перепачканным грязью окном фургона выглядят почти пустынными, но там находится Ля Бестия. Она надет нас. От радостного предвкушения у меня в животе будто порхают бабочки.

У Пульги тоже воодушевленный вид.

— О’кей, — говорит он и лезет в карман за деньгами, которые мы задолжали водителю.

Послушайте, — снова говорит тот, — вам, пацаны, лет-то сколько?

Я бросаю на него взгляд, и мне становится страшно. Здорово, конечно, что он считает меня парнем, но зачем ему знать наш возраст? И вообще, почему он до сих пор не забрал свои деньги, не высадил нас из фургона и не укатил?

Пульга откашливается и произносит:

— Семнадцать.

Когда он выдает эту ложь, его голос становится грубее, и я знаю: мой друг хочет казаться взрослее и круче. А еще я знаю, что водитель ему не поверил. В голосе Пульги слышится неуверенность, которая напоминает мне, что, в сущности, он такой же мальчишка, как и Чико.

Водитель смотрит на каждого из нас по очереди.

— У меня три сына примерно вашего возраста. Послушайте… будьте осторожны, — предупреждает он.

Пульга кивает.

— Сколько мы вам еще должны? За то, что вы привезли нас сюда.

Водитель качает головой.

— Забудь. — Однако в его голосе сквозит сожаление, словно ему больше всего на свете хочется содрать с нас побольше денег и укатить своей дорогой. А еще поскорее оставить нас тут и забыть о нашем существовании. Но что-то не дает ему так поступить. — Вы это… будьте осторожны, ясно? Не стоило бы вам соваться в такие переделки. Вы хоть понимаете, как это опасно?

— Конечно, Ht говорит Пульга. Но…

Если бы водитель знал, что поджидает нас дома, он, может, отвез бы нас к самой границе Штатов.

Мужчина кивает.

— Да знаю я, знаю, — Поколебавшись несколько секунд, он ни с того ни с сего сообщает: — Парень, который сегодня на дорогу выбежал… вряд ли он намного старше вас, ребята. — Водитель испускает тяжелый вздох, и я вдруг задумываюсь: а не стало ли для него чем-то вроде искупления то, что он привез нас сюда, не взяв ни песо? — Ладно, — произносит он наконец, сняв ковбойскую шляпу и проведя рукой по волосам. — Que Dios vaya con ustedes! Храни вас Бог!

Пульга кивает. Один за другим мы выходим из фургона и направляемся к забору: Мы идем вдоль него, пока не натыкаемся на одну из дырок, о которых говорил водитель.

— Думаете, он это всерьез? — спрашивает Пульга, когда мы оглядываемся и видим, что фургон все еще стоит на месте, а его шофер смотрит в нашу сторону. — Как я понимаю, он должен сейчас куда-нибудь позвонить и сообщать, что привез сюда трех идиотов. — Пульга оглядывается по сторонам, но пока никого не видно.

— Как знать, — отвечаю я, а сама думаю, что мы не можем никому верить, но и добраться до цели, не доверяя время от времени свои жизни незнакомым людям, тоже не выйдет.

Через минуту белый фургон отъезжает, и мы начинаем двигаться вдоль путей. Мы здесь одни, если не считать рабочего в светоотражающем жилете, который осматривает вагоны стоящего на путях состава.

— Погнали, — командует Пульга, и мы, чтобы рабочий нас не заметил, спешим к растущим в отдалении деревьям и садимся под ними на землю.

Я разглядываю вагоны: одни разрисованы граффити, другие просто серо-стальные и ржавые. Теперь я ближе к ним и вижу на их бортах выцветшие логотипы «Ферромекса». Вдалеке я замечаю людей, которые выходят из какого-то здания и идут к рабочему. Меня переполняет облегчение, потому что они с рюкзаками. Значит, мы тут не одни такие.

— Вон те парни тоже хотят на поезд, — говорит Пульга. — Спорим, они спрашивают у работяги, когда состав отходит?

— А когда? — интересуется Чико.

— Понятия не имею, — отвечает Пульга. — Бывает, пару дней приходится ждать, бывает, больше. Тогда народ просто торчит тут и караулит его.

— По несколько дней? — удивляется Чико.

— Иногда да. Но раз поезд уже тут, вряд ли все так затянется. Вон рабочий его проверяет, так что, держу пари, уже скоро, — говорит Пульга, рассматривая рабочего, железнодорожные пути и поезд.

Я гляжу на видавшие виды строения вдоль путей. Все они кажутся заброшенными, с разбитыми пыльными окнами. Но потом я замечаю, что за окнами движутся человеческие фигуры. Мне приходит в голову, что бру ха может быть тут, чтобы приглядывать за мной. Вдруг это действительно так? Я пытаюсь вызвать ее, уставившись на окна: вот бы она вылетела в одно из них, приблизилась бы ко мне, позволила ухватиться за свои волосы и унесла бы далеко-далеко, в какое-нибудь безопасное место, где я не буду бояться собственных снов.

И мальчишек тоже забрала бы. А потом вернулась бы домой и прихватила маму с mua, и даже младенца этого, и принесла бы к нам.

Грудь пронзает странная боль, и на короткий миг я чувствую у соска шевелящиеся губы ребенка. Он все еще требует моего. возвращения, хотя я все дальше и дальше от него. Я обхватываю себя руками — и это ощущение проходит. Когда я снова смотрю на окна, никого уже там не вижу. Никто к нам не прилетит. Это все шутки моего подсознания.

— Я такой голодный! — восклицает Чико.

Последний раз мы ели вчера, и у меня в животе тоже урчит.

— Вот, — говорю я, выуживая из рюкзака печенье, которое прихватила из дому и все это время таскала с собой. — Мы с мамой должны были съесть его на завтрак. Оно все раскрошилось, но мы можем его разделить на всех.

— Знаете, чего бы я сейчас съел? — Чико моментально всасывает свои крошки. — Тамале, паштета из бобов, жженки и горячего шоколада, как на Noche Buena.

Рот наполняется слюной при мысли об угощении, которое мама с mua готовят на Рождественский сочельник, — особенно о тамале с его густой насыщенной начинкой из поджаренных тыквенных семечек с полоской красного или зеленого чили, маслинами, нутом и маленьким кусочком свинины, все это в лепешке из кукурузного теста и завернуто в банановый лист, который перед едой нужно снять, как обертку с подарка. Я сглатываю слюну.

— И еще того соуса, который готовит твоя мама, — продолжает Чико, обращаясь к Пульге. — С жареной тортильей, и посолить сверху, сразу после того как ее вытащили из масла… Объеденье! Или вот еще что, Крошка! Рис твоей мамы, — поворачивается он ко мне, и я ощущаю одновременно в животе и в сердце свежую порцию боли. — Или говяжий суп из «Мирамара», — шепчет он. — Там готовят лучший говяжий суп.

— Так и есть, — отзывается Пульга.

Согласна, — говорю я, закрываю глаза и вспоминаю запахи еды из «Мирамара», которые настигают тебя еще на улице, когда ты приближаешься к ресторану, тому самому, где мы отмечали начало маминой работы и куда потом стали приходить каждый вторник. Его хозяин наливал нам говяжий суп и клал туда двойную лапшу, потому что был влюблен в маму. Мы ели этот суп, соревнуясь, кто первым все прикончит, а наши матери пили пиво и беседовали о жизни. «Жизнь такая, жизнь сякая», — говорили они и казались ужасно измученными этой самой жизнью, но потом смотрели на нас и начинали улыбаться.

Прекрати, — просит Пульга нашего младшего друга, который все не унимается.

— Я могу съесть целую гору чучито[16]. Боже, да даже тысячу штук, одну за другой. Я бы сел с ними куда-нибудь в уголок, чистил и в рот квдал. А они бы на языке таяли.

— Парень, перестань! Хватит говорить о жратве, — просит Пульга, но при этом смеется, и я вижу, что злится он не всерьез. Даже когда наши пустые желудки стонут, воспоминания питают наши души.

— Закройте глаза на секундочку, пожалуйста, — говорю я ребятам.

Потом прошу их представить, что они у нас на кухне, и рассказываю, как моя мама готовит рис. Я сотни раз наблюдала, как она моет и приправляет его. А еще прошу их вообразить кухню матери Пульги, где та готовит свою традиционную курицу в сливках. И как будто мама Чико тоже там, делает тортильи из свежемолотой кукурузы.

— Вы видите, как они для нас готовят? Видите, как мы сидим там и едим все вместе.

Не успеваю я опомниться, как слезы уже катятся у меня по лицу, и я утираю их, возвращаясь к реальности, к залитым ярким светом пыльным путям. Я смотрю на Пульгу: он сидит прямо, глядя перед собой, и старается выглядеть суровым парнем, из тех, что вообще не умеют плакать.

— Незачем тебе быть мачо, Пульга, — говорю нему.

Он неодобрительно смотрит на меня:

— А я и не пытаюсь. Просто… мы не можем поддаваться чувствам и вспоминать прошлое, понятно?

Но он не прав.

— Может, только воспоминания о прошлом и помогают нам держаться, — отвечаю ему я.

Я должна была пуститься в этот путь ради себя самой, но и ради мамы тоже. Так она не увидит, что могло бы со мной случиться, останься я дома.

Пульга мотает головой:

— Нет. Они будут тянуть нас назад.

Я пристально гляжу на него, вижу в его глазах ярость и не понимаю, хорошо это или плохо. Эта ярость отличается от той показной детской крутизны, под которой он раньше скрывал свою чувствительность. Она жестче. Холоднее.

Меня это тревожит.

Но вот депо наполняют лязг и грохот, и Пульга мгновенно оказывается на ногах. Он смотрит в сторону путей. Один вагон начинает двигаться, за ним другой. Рабочий в жилете идет вдоль состава, проверяя, все ли в порядке. Но поезд проезжает всего несколько метров и снова останавливается.

— Скоро отправление, — шепчет Пульга. — Но если мы сейчас туда залезем, то испечемся под этим солнцем.

— Я точно не хочу лезть туда раньше времени, — говорит Чико. — Я слышал, сталь такая горячая, что обжигает.

— А разве этот рабочий не погонит нас, если мы заберемся на поезд? — спрашиваю я.

Пульга качает головой.

— Не-е, ему ведь всех не догнать. Единственное, что он может сделать, — попросить деньжат. — Пульга трет палец о' палец, и я киваю. Всех можно купить. — Но нам все-таки уже нужно быть наготове, — предупреждает он.

Я вижу, как из расположенных на некотором расстоянии зданий и из тени деревьев выходят люди. Они забираются на вагоны, у некоторых с собой мешки с припасами, одеяла и подушки, у других только рюкзаки. Кто-то в ботинках, кто-то в кроссовках, некоторые вообще в шлепанцах. Я замечаю, что на маленькие площадки между крытыми товарными вагонами уже забрались люди.

Пульга тоже это видит.

— Там ехать проще, чем на крышах. Но эти люди, наверное, здесь уже несколько часов, а может, со вчерашнего дня. И иногда, когда поезд резко тормозит или замедляется, части сцепки сжимаются, сминая все, что окажется между ними. — Пульга сводит ладони вместе, демонстрируя, как это происходит. — Люди так без ног остаются.

Я резко втягиваю воздух. Удивительно, сколько всего выяснил Пульга, хотя, конечно, он все равно не знает очень многого.

Мы видим, как мужчины поднимают к протянутым сверху рукам женщин грудничков и малышей постарше. Молодежь путешествует по двое-трое, а мужчины ходят туда-сюда вдоль поезда, ища лучшие места.

Те, кто уже забрался наверх, сидят на крыше Ля Бестии, под палящим солнцем, прикрывая от него лица, затылки и шеи. Некоторые прячутся под кусками картона. Они потеют и изнывают 'от жары; время идет, и некоторые слезают вниз в поисках тени.

Все мы ждем, когда зверь снова проснется. Но пока он спит, чуждый тревогам и спешке. Ему нет дела до того, что мое сердце бьется все быстрее, что в голове мутится от жары и голода, а все тело покалывает от пота и напряжения. Ему нет дела, что нас убивает, в буквальном смысле убивает, желание убраться подальше от мест, которые мы любим, но где все ополчилось против нас.

Неважно, насколько отчаянно мы рвемся в путь — приходится ждать, пока не придет время Ля Бестии.

Наконец товарняк начинает просыпаться. Он шипит, лязгает, дребезжит и грохочет. Все замирают, пытаясь понять, действительно ли он трогается. А потом мы слышим крик: «Vamanos! Живее!» — и видим, как люди зовут друг друга жестами: «Сюда! Давай-давай!» — а колеса начинают вращаться все быстрее. К поезду отовсюду устремляются желающие уехать.

— Вперед! — командует Пульга. — По-моему, на этот раз он действительно отправляется.

Товарняк набирает скорость, а вдоль путей бежит все больше людей, они ищут, где лучше ухватиться, отталкивают друг друга. На крышах вагонов уже полно народу — это те, кто часами ждал на жаре. Теперь они смотрят сверху вниз на нас, бегущих. Некоторые из них, цепляясь за борта, помогают тем, кто пытается забраться на крышу поезда.

Так или иначе, страдать приходится всем.

А Ля Бестия набирает ход. То, что еще недавно казалось лишь отдельными механизмами, теперь стало огромной стальной многоножкой, со скрежетом и шипением пробудившейся к жизни и своей мощью заставляющей вибрировать землю.

— Быстрей! Быстрей! — «кричит Пульга. — Пока он не очень разогнался! — Он мчится впереди нас с Чико.

Мы бросаемся к путям и вместе со всеми бежим по гравию. Вокруг коричневые лица и протянутые руки.

Я бегу все быстрее, ноги отталкиваются от земли, сердце бьется в горле. Я уже не чувствую ступней, словно бы одновременно нахожусь и внутри своего тела, и вне его. Голос Пульги заглушает грохот поезда, друг кричит что-то впереди, но я не разбираю слов. Кажется, что Земля вращается быстрее, пока я бегу вместе со всеми этими людьми.

Я вижу, как Пульга хватается за одну из металлических скоб лестницы, ведущей на крышу вагона. Еще несколько шагов, и он подтягивает свое тело и карабкается по ступенькам наверх, где уже полно народу.

Он смотрит вниз и в панике кричит Чико, чтобы тот поднажал. Я вижу, как Чико тянет руку к той же самой скобе — и промахивается мимо нее. Раз. Другой.

Мой желудок сжимается все сильнее и сильнее, пульсируя болью. Солнце сияет за спиной Пульги, вокруг головы у него словно золотой нимб, и в этот момент он напоминает мне Иисуса. Участь Иисуса была предрешена.

Но наша — нет. Пока еще нет.

Я бегу быстрее и понимаю, что у меня есть шанс зацепиться за вагон, а потом вижу ужас на лице Чико, который понимает, что может отстать. Я не брошу его. Просто не смогу. У меня позади и так уже осталось слишком много всего. Если он не заберется на поезд, я тоже останусь. И мы будем смотреть, как Пульга уезжает без нас.

Мне удается показать Чико, за что надо хвататься, и я вижу, как он ускоряется. Я дышу ему в затылок, а совсем рядом все быстрее крутятся стальные колеса. И я ощущаю дыхание поезда, который словно хочет засосать меня, загнать себе под брюхо, затащить под колеса. Мне мерещится, как он рассекет мне ноги в районе лодыжек, отрезая стопы.

Я спотыкаюсь.

— Давай, давай! — кричит Пульга.

Наконец Чико хватается за скобу, товарняк волочет его за собой, и его ноги оказываются близко, слишком близко к колесам. Пульга что-то орет ему, но я не слышу ничего, кроме рева и тяжелого дыхания стального зверя. Чико все-таки удается поставить одну ногу на нижнюю скобу, он подтягивается и карабкается наверх, как Пульга.

Товарняк набирает ход. Рюкзак за спиной мотается из стороны в сторону, мешая держать равновесие. Теперь мальчишки вместе смотрят на меня сверху, их лица то в фокусе, то нет, рты широко раскрыты в обращенном ко мне крике. Я припускаю изо всех сил, а поезд все норовит засосать под колеса мои ноги.

Я тянусь вперед, но не достаю до скобы.

Бегу все быстрее и снова тянусь к металлической скобе. На этот раз мне удается ее схватить, и внезапно я ощущаю всю мощь Ля Бестии, которая яростно сотрясает мое тело.

Подтягивая ногу на скобу, я боюсь, что, когда мне это удастся, зверь вцепится в другую ногу и сбросит меня под колеса.

«Пожалуйста, пожалуйста, Господи, пожалуйста, Боже, пожалуйста, пожалуйста…»

Я закрываю глаза, поднимаю другую ногу, ставлю ее на нижнюю скобу и с трудом подтягиваюсь. Потом поднимаюсь на вторую, третью, четвертую скобу и втискиваюсь между людьми на крыше вагона.

Мои друзья кричат от облегчения и восторга, обнимая сперва друг друга, а потом и меня. Я смеюсь, и их сияющие лица становятся еще счастливее. Круглые щеки Чико залиты ярким солнцем. А глаза Пульги, обычно серьезные, теперь сияют от счастья.

Поезд разогнался, и все, что вокруг него, кажется теперь размытым пятном. Люди внизу один за другим отстают, глядя вслед товарняку, который увозит все их надежды. Они понимают, что потерпели поражение и уже не смогут уехать.

Но мы смогли!

— Мы это сделали! — вопит Пульга, перекрывая шум поезда.

Чико обнимает его за плечи, поднимает голову к небу и испускает протяжный волчий вой. Пульга хохочет и тоже принимается выть.

Я знаю, что никогда не забуду эту картину. Не припомню даже, когда в последний раз я видела их такими счастливыми, такими свободными. И когда я в последний раз так замечательно себя чувствовала, не припомню тоже.

Все вокруг нас смеются, поднимая руки к небу. Вместе мы воем, курлычем и вопим, празднуя нашу победу. И когда нас так много и наши голоса звучат так дружно, их не заглушить даже поезду. Мы торжествуем.

Мы это сделали!

Мы не из тех, кто остался там, позади, прекратил бег и теперь вынужден дожидаться следующего поезда. Мы уже не те, что были прежде, когда раз за разом просыпались от притаившейся за окном опасности и ожидающей нас страшной участи.

Теперь мы бойцы. Мы те, кто осмелился рискнуть, когда почти не было шансов.

Мы сами определяем свою судьбу.

Поезд мчится все быстрее, и наши лица овевает горячий ветер. Нас нещадно жарит невозможно яркое солнце. Мы сидим, просунув пальцы в маленькие отверстия решеток на крыше вагона, и держимся изо всех сил.

И хотя мы по-прежнему боимся, хотя страх никуда не делся, это уже другой страх. Теперь он смешан пополам с надеждой, которая так нужна, когда ты мчишься навстречу неизвестному будущему.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

El viaje

Путешествие

Пульга

Думаю, прошло уже несколько часов с тех пор, как мы сели на поезд. Но я могу и ошибаться. У меня такое чувство, будто мы уехали из Барриоса уже несколько лет назад, хотя с тех пор прошло всего три дня. Мне стало казаться, что время сдвигается под моими ногами, прогибается и трескается, словно земля при землетрясении.

Волнение, которое все чувствовали, когда поезд только выехал из депо Арриаги, постепенно улеглось; с обеих сторон нас хлещут ветви деревьев, солнце жжет кожу. Я смотрю на привалившегося к Крошке Чико. Руки моих друзей переплетены. Крошка отвечает на мой взгляд, у нее усталые глаза, но она пытается улыбнуться.

От нестерпимой жары я тоже чувствую себя измотанным, но не разрешаю себе уснуть. Мое тело раскачивается под стук колес в ритме Ля Бестии. Неожиданно я вспоминаю, что пообещал себе сделать, когда окажусь на поезде. Я быстро тянусь к рюкзаку, расстегиваю молнию и нащупываю кассетный плеер с наушниками. Надев их, я включаю звук на полную мощность. Состав раскачивается, и я крепко держусь за решетку в крыше вагона. Густая зелень деревьев, залитая яростным солнцем, проносится мимо меня. Я нажимаю кнопку воспроизведения.

В ушах раздается короткий громкий стук — это захлопнулась дверь. Потом я слышу, как скрипит матрас, когда кто-то садится на него. А затем раздается голос моего отца: «О’кей, Консуэло, вот тебе следующая песня, я всегда ее любил, помнишь? Но теперь, когда я ее слышу, думаю о тебе и вижу, как ты танцуешь. Только ты как будто танцуешь во дворе у моей мамы, а вокруг много людей, и все это происходит на нашей свадьбе. Даже поверить не могу, что я взял и ляпнул такое! Ты понимаешь, что из-за тебя я начал вести разговоры о всяком банальном дерьме? Ха-ха, я прямо вижу, как ты улыбаешься. Но ты же выйдешь за меня, правда? Вот такое будущее мне видится, потому что я ужасно тебя люблю. Черт, ну вот опять банальности. Теперь ты наверняка смеешься. Ладно, наша свадьба будет на мамином дворе, мама пригласит всю родню и ансамбль. Музыканты сыграют эту песню, а мы с тобой, Консуэло, будем танцевать. Нас ждут хорошие времена. Долгие хорошие времена. А эта твоя боль… теперь ты можешь забыть о ней. Она осталась в прошлом. Ладно, так что espara ti, это для тебя».

Я включаю перемотку и снова слушаю всё с начала. Мои губы беззвучно произносят каждое слово из тех, что Хуан Эдуардо Ривера Гарсия записал так давно. Я сотни раз слушал эту кассету и выучил все отцовское послание. Я помню наизусть тексты всех песен и могу цитировать их по памяти.

Не знаю точно, как часто я всё это слушал с тех пор, как мама дала мне кассету. Она сказала тогда, что, хотя от мыслей о моем отце ей становится грустно, у меня все равно должно быть что-то от него. Только вот она боится, что от этой записи мне тоже станет грустно. «Я всегда старалась беречь тебя, Пульга, — объяснила она. — Но я хочу, чтобы ты узнал отца, пусть и совсем немного».

До сих пор вижу мамино лицо, когда она встала с моей кровати, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, понимая, что теперь мне придется плакать, как никогда в жизни. Но еще она знала, что боль, которую я испытаю, принесет и радость.

Я снова перематываю кассету к началу. Влажный и густой ветер хлещет меня по лицу. Ля Бестия громко скрежещет, отзываясь на любые, даже самые незначительные изгибы путей. Возможно, с таким же металлическим скрежетом разбилась машина отца во время автокатастрофы, которая не только унесла его жизнь, но и разрушила мамино сердце и мое будущее.

«Не поддавайся эмоциям», — говорю я себе. Именно из-за эмоций я не слушал эту запись раньше — нужно было сосредоточиться на том, чтобы сесть на поезд. Но теперь я позволяю словам отца подпитывать мои мечты добраться до Калифорнии и стать там музыкантом, как он. «Не поддавайся эмоциям, — говорю я своему сердцу, которое именно сейчас наполнилось разнообразными чувствами. — Это просто небольшая передышка».

Я знаю, что мне не следует продолжать слушать кассету. Нам удалось забраться так далеко благодаря тому, что до сих пор я полагался на голову, а не на сердце. Нужно сосредоточиться на том, чтобы благополучно достигнуть цели нашего путешествия.

Но я вновь позволяю отцовскому голосу заполнить мое сознание, и хотя я знаю, что эти слова были обращены к маме задолго до моего рождения, все равно кажется, что он говорит и для меня тоже.

«Я вижу, как ты танцуешь».

А я вижу нас с отцом прыгающими под басы этих песен. Он такой молодой и крутой, его руки в татуировках тянутся ко мне. И все это могло бы быть в реальности, если бы только он не вышел в тот вечер из дому. Если бы он прожил достаточно долго, чтобы узнать о маминой беременности.

«Ха-ха, я вижу, ты улыбаешься».

Я тоже вижу, как отец улыбается. Я часто разглядывал фотографию, на которой они с мамой вместе, и запомнил его улыбку. Я даже старался улыбаться как он. Иногда, кажется, у меня получалось, и когда мама замечала это, она терялась, отводила взгляд, и улыбка исчезала с ее лица.

«Такое вот будущее мне видится».

Интересно, какое будущее виделось ему на самом деле? Долгая жизнь, в которой они с мамой путешествуют на его машине по побережью Тихого океана? Блики солнца на поверхности воды? Представлял ли он тогда и меня, сидящего на заднем сиденье? Меня, своего будущего сына? Знал ли, что я буду скучать по нему, по возможности увидеть отца, которого у меня никогда не было? Он мог бы уберечь нас с мамой от всего этого, если бы не погиб. Почему он должен был погибнуть?

«Я ужасно тебя люблю».

Могли он любить и меня, хоть мы и никогда не встречались? Любить так же, как люблю его я?

«Твоя боль осталась в прошлом».

Я еду к своему будущему, в те места, где вырос отец. Но боль со мной, хоть она теперь и другая. Та, что была, осталась в прошлом, и вместе с ней — все, что я любил.

Я прослушиваю оставшуюся пленку. Отец говорит как гринго, как туристы и миссионеры, которые иногда приезжают в Барриос. Он спотыкается на испанских словах, как будто его язык отказывается произносить их правильно. Когда я первый раз услышал его, побежал в комнату к маме и спросил, почему она никогда не говорила мне об этом. Она засмеялась и ответила, что не задумывалась о таком. «Твой отец был мексиканцем, но родился и вырос в Калифорнии, — сказала она. — Поэтому он понимал испанский, но почти на нем не говорил. Его произношение казалось мне милым. Иногда я поддразнивала его из-за акцента».

«Может быть, ты не помнишь, но эту песню передавали по радио, когда я впервые тебя увидел, — говорит он по-испански и смеется. — Может, для тебя это был не особо важный миг, — бормочет он по-английски и снова переходит на испанский: — Но для меня это был, — новый смешок, — очень-очень приятный момент. Это один из моих любимых моментов. А ты… ты моя самая любимая. — Отец опять смеется и продолжает по-английски: — Черт, девочка моя, не могу поверить, что ты заставила меня сделать микстейпы![17]»

И звуки гитары снова льются мне в уши.

Когда я впервые прослушал эту кассету, на следующий день остался в школе после занятий, чтобы перевести тексты. Мне пришлось обратиться к учительнице по английскому, чтобы она помогла мне разобрать слова, и уже по ним искать песни, названия альбомов и группы. На это ушло какое-то время, но мне казалось, будто я нахожу частички отца. Каждая песня помогала мне чуть лучше узнать его.

И сейчас, когда я еду по этим землям, мне кажется, что папа тут, со мной. Откуда-то я знаю, что эти края у него в крови. И у меня тоже.

Я слушаю песни со звонким, каким-то радостным звучанием гитары, словно утверждающим, что у океана можно просто расслабляться и наслаждаться солнцем, которое не убивает тебя. Это гитарное звучание, оно же совсем как Калифорния, размышляю я. Солнце там милостиво к американцам, оно целует их кожу, придавая ей нужный оттенок коричневого.

Не как здесь. Не как у нас.

Когда вы из этих краев, мир считает вас незначительными. Он думает, что вы муравьи. Блохи.

А американцы, думает мир, — боги.

Богом был мой отец.

И я тоже однажды стану богом.

Руки болят оттого, что приходится все время цепляться за решетку. Кто-то поднимается, и рядом со мной образуется место, чтобы прилечь возле Крошки, хотя бы ненадолго.

— Не давай мне заснуть, — шепчу я.

Она смотрит на меня сонными глазами, но кивает.

Я таращусь в небо, в это бесконечное небо, и врубаю звук плеера на всю катушку.

В голове всплывает образ матери, она одна в своей комнате. «Прости», — говорю я ей. Мое сердце содрогается, давая волю эмоциям, которые я так старался держать в узде.

«Не поддавайся эмоциям».

Я кладу руку на грудь в районе сердца, сильно нажимаю и не отпускаю, пока образ матери не выцветает, сменившись чернотой.

Я открываю глаза и вижу небо, окрашенное в багрово-оранжевые тона. Грохот поезда, кажется, становится все громче и громче. Я резко сажусь, понимая, что, должно быть, все-таки заснул. Внутри бушует паника — ведь именно так люди и погибают: засыпают, не осознавая этого, забыв, где они находятся.

Я перевожу взгляд на Крошку. Ее глаза закрыты. Чико рядом с ней тоже спит, свернувшись калачиком и по-прежнему держа ее за руку. И тут я замечаю мужчину, который обнимает за плечи женщину. Он смотрит на меня тяжелым взглядом: мол, не думай даже связываться со мной или с моей подружкой. Такой может меня легко прожевать и косточки выплюнуть.

Я открываю плеер и переворачиваю кассету.

«Esta aqui es muy buena[18], Консуэло. Чертовски круто, детка».

Я снова смотрю в небо, которое с каждой секундой полыхает все ярче, такое красивое, что под ним рассеиваются все сомнения и мысли о том, что мы можем не добраться до Штатов.

Мы едем к Икстепеку, и я полностью сосредотачиваюсь на насыщенном красном цвете, который там, в небесах, совсем не напоминает мне о крови. Я наблюдаю, как небо темнеет, переходит от багрянца к глубокому индиго.

Наблюдаю, как яркие цвета исчезают и ночь вступает в свои права.

Крошка

Черный бархат ночного неба усеян маленькими звездочками.

Мы притихли, сгорбились и жмемся друг к другу на ветру.

Нас так много, что каждый поворот, каждый легчайший толчок состава заставляет тех, кто сидит с краю, отодвигаться к центру, чтобы не упасть, и теснить остальных. Это происходит каждые несколько минут, и я ощущаю, как жмутся друг к другу тела, как учащается биение сердец.

Глядя в небо, Чико водит пальцем, мысленно соединяя звезды между собой. Он проделывает это снова и снова, пока мы с грохотом несемся вперед.

Поезд не сбавляет скорости. Мои руки и ноги ноют от долгого сидения и необходимости держаться за крышу вагона. Голова нестерпимо чешется, глаза жжет от резкого ветра, пыли и грязи.

Вагоны Ля Бестии слегка сдвигаются относительно Друг друга, состав извивается, визжит и воет, словно банши[19], и Чико крепче вцепляется в меня. Потом состав выравнивается и начинает убаюкивать нас, покачиваясь и ритмично стуча колесами о рельсы. Тогда Чико ослабляет свою хватку.

— С тобой все нормально?

Он кивает, но виду него ужасно напуганный. Глубоко вздохнув, он снова смотрит в небо и водит пальцем, соединяя звезды между собой. По-моему, загадывает желание на каждую из них.

Сама я загляделась на мелкую звездную пыль, а не на самые яркие или крупные светила. На те звездочки, до которых никому нет дела, которые не притягивают ничьих взглядов, на которые никто не загадывает желаний.

Если бы они могли их исполнять, о чем бы я попросила? С чего бы начала? Что изменила?

Может, начать надо прямо с момента рождения? Или с его места? С того, что я родилась девчонкой, а не парнем? Бедной, а не богатой? С того, что отец ушел и не вернулся? Или лучше, начинать с появления Рэя? С момента, когда я подняла голову к солнцу и Рэй меня увидел? Когда он залез ко мне в окно? Когда мой ребенок был всего лишь крошечным созвездием внутри меня? Когда я выбросилась Из автобуса, надеясь, что это оборвет чью-то жизнь, неважно, мою или младенца? Тогда стояла ужасная жара, поэтому я, возможно, была не в себе.

Мне даже в голову не пришло обратиться к Летиции. Да я и не думала ничего с собой сделать, пока не увидела, как мимо едет переполненный автобус с торчащими из окон руками пассажиров и давным-давно снятыми, чтобы можно было быстрее входить и выходить, дверьми.

Я хранила свою тайну полгода. Все эти полгода Рэй не переставал искать встреч со мной. В то утро он тоже нашел меня, когда я шла по рынку вдоль рядов с помидорами, зеленым перцем и баклажанами. Он улыбнулся своей ужасной улыбкой. Потом я увидела, как он поджидает меня у моего дома. Я не могла больше выносить его запаха. Он наполнял воздух, мою комнату, этот запах серы, гнили и зла, который преследовал меня с нашей самой первой встречи.

Когда Рэй ушел, я покинула дом и принялась бродить по нашему баррио, взбираясь на пригорки и скалы. Я все шла и шла, и мне хотелось, чтобы тело наконец отказало. А потом вдруг появился тот автобус. Водитель остановился, когда я подняла руку, и дал мне возможность забраться внутрь. В автобусе было ужасно тесно, он был до отказа набит людьми. День был очень жаркий, и запах Рэя повсюду преследовал меня. «Вы чувствуете, как пахнет?» — хотелось мне спросить у пассажиров. Но их лица были такими апатичными, обожженными солнцем, усталыми и лоснящимися от пота.

«Может, я умерла и еду в ад. Может, это и есть ад», — подумала я тогда. А потом испугалась, что баррио, где я выросла, где у меня родня и где я еду в этом белом автобусе, — это и есть ад. И я почувствовала, что мне нужно выйти, сбежать. И тогда я высунулась из дверного проема и отпустила руки. Но сейчас, на этом набитом людьми поезде, я держусь.

Я еду и надеюсь, бесконечно, часами глядя в небо, пока звезды над головой не расплываются и не начинают вращаться, как в калейдоскопе. Пока мне не начинает казаться, что я нахожусь вне собственного тела, хотя отчасти так оно и есть.

Сверху я смотрю на поезд, на Чико с Пульгой и на саму себя. Я вижу рельсы, которые словно светятся, и на тот шлейф, что оставляет за собой товарняк, летящий в ночь. На шпалах окровавленные конечности, отрезанные ступни, кисти, руки и ноги. Я вижу заплаканные лица. Клочки фотографий и трепещущие на ветру цветы, окровавленные доллары и обломки костей.

Меня охватывает ужас, я чувствую, что падаю, но тут слабое свечение вдалеке притягивает мой взгляд, и когда я сосредотачиваюсь на нем, оно разрастается и становится ярче, пока в конце концов я не начинаю различать дом, освещенный солнцем.

В патио я вижу свою мать. Резкая боль пронзает грудь, а потом спускается по животу. Эта боль терзает, расплющивает и рвет тело на части. Я зову мать и вижу, как там, в той далекой земле, она протягивает ко мне руки, и этот младенец летит к ней, хотя меня с ним все еще связывает длинная пуповина. Мать держит маленькое, покрытое кровью тельце, и смотрит вдаль, во тьму, и ищет меня.

Я чувствую, как опять падаю в собственное тело, лежащее на крыше поезда, на ее шероховатой металлической поверхности среди бесконечного несмолкающего грохота.

Мои глаза распахиваются, когда кто-то хватает меня за плечо и грубо трясет. Надо мной нависает лицо какого-то незнакомца.

— Не спи! — кричит он мне.

Человек, что сидел с краю, куда-то переместился, и я мало-помалу сдвинулась на его место. Мои ступни уже почти торчат в воздухе.

Я подтягиваю ноги и переползаю ближе к центру крыши. И тут Ля Бестия издает ужасающий скрежет и начинает тормозить. Пульга и Чико мгновенно просыпаются. Парень, который меня разбудил, поворачивается к голове состава. До нас долетают чьи-то голоса, их становится все больше и больше.

Темноту пронзает свет фар, и параллельно поезду возникают очертания машин.

Ночь наполняется криками, отчаянием и страхом.

Пульга

Co всех сторон раздаются возгласы:

— Narcosl

— Киднепперы!

— La migra! Миграционная полиция!

— Надо прыгать! — орет парень, тот, что с подружкой. Я слышу, как он успокаивает ее и уговаривает спрыгнуть с крыши вагона.

— Что происходит?! — кричит Чико.

— Не знаю, — говорю я ему и Крошке.

Звук тормозов Ля Бестии перекрывает наши голоса, а нагнавшие нас машины продолжают двигаться справа от состава. В них либо наркоторговцы, либо представители властей. И больше ничего в поле зрения: ни городка, ни здания, ни огонька. Только поля, которые кажутся бесконечными. Так что, кто бы ни сидел в этих автомобилях, ждать от них добра не приходится.

Все тот же парень смотрит, как его подружка спуска — ется по лестнице, и твердит ей:

— Прыгай, прыгай!

Но состав все еще быстро движется, и одна мысль о прыжке ужасает.

— Полезли, — говорю я друзьям. Нам тоже надо на это решиться, или придется узнать, что эти люди в машинах сделают с теми, кто на поезде, как только тот остановится. — Мы должны прыгнуть.

Девушка выпускает лестницу. Мы видим сверху, как она оступается и падает на землю, а парень соскакивает следом, но удерживается на ногах и бежит к ней. Хотя товарняк и замедлился, скорость еще велика. Но с этими двумя все в порядке.

И с нами тоже все будет в порядке.

' — Давай! — командую я Чико.

По тому, как он, вцепившись в крышу, с ужасом смотрит на прыгающих с поезда людей, мне становится ясно, что сам он с места не двинется.

— Ни за что! Я не смогу!

— Надо!

Он мотает головой:

— Нет!

И поезд, и машины теперь едут медленнее, металлический скрежет и визг становятся более пронзительными. Если мы замешкаемся, те, кто в этих машинах, кем бы они ни были, остановятся и подберут всех прыгунов.

Уходить надо сейчас.

— Прыгай, Чико, идиот чертов! Прыгай, или из-за тебя нас убьют!

От паники сдавливает горло. Кажется, грудная клетка вот-вот взорвется.

— Не могу! Не буду!

Он уже добрался до нижней ступеньки лестницы, ему остается только отпустить руки. Всего-то! Что-то во мне, то ужасное, что стремится только выжить, хочет наступить на его пальцы, раздавить их, чтобы он вынужден был их разжать.

— Пожалуйста! — молю я. — Пожалуйста, Чико, пожалуйста!

— Чико, ты сможешь! Давай, Чикито! — кричит рядом Крошка.

— Боже мой… — стонет Чико, и я слышу его всхлипы, сливающиеся с ревом Ля Бестии.

— Давай! — ору я. — Сейчас, черт возьми!

Он отпускает руки.

А потом я слышу ужасный звук удара и вижу, как Чико катится, катится, катится в темноту.

Снова раздается жуткий визг, и кажется, что мои ноги вот-вот подкосятся. Они словно ватные от многочасового сидения на крыше в одном и том же согнутом положении.

Сердце яростно барабанит, когда я отрываю себя от лестницы и прыгаю.

На какую-то долю секунды все замирает, ничего не происходит, не появляется никаких чувств — а потом я падаю на гравий в точности как Чико, качусь куда-то, а перед глазами мелькают размытые фрагменты поезда, рельсов, колес, неба и скал. Вокруг трава и грязь, но я не понимаю, в какую сторону меня несет, и боюсь резкой боли, которая придет, когда острые, как бритва, колеса вспорют мое тело.

В конце концов вращение прекращается, я вскакиваю на ноги, и вот уже Крошка, словно перекати-поле, уносится прочь от состава.

— Чико! — Я бегу назад, ищу место, где он спрыгнул. Но его не видно в темноте, и никто не отвечает на мои крики.

А потом я вижу его на земле, довольно далеко от путей — и недвижимого. Я мчусь к нему и падаю рядом на колени.

— Чико, Чико! Ты цел? — Я осматриваю его, боясь увидеть страшные повреждения.

Он лежит совершенно неподвижно (блестящие глаза смотрят вверх) и хватает ртом воздух. Я не решаюсь его перевернуть: вдруг у него на спине какая-нибудь ужасная рваная рана или внизу, под ним, лужа крови.

— Парень, пожалуйста, пожалуйста! — молю я. — Ты в порядке?

Он в ступоре смотрит на меня.

— Скажи что-нибудь, — прошу я его.

Он задыхается, как в тот раз, когда мы бежали в школу и он упал, налетев на бетонный блок и перевернувшись в воздухе, как какой-нибудь чертов ниндзя. Тогда из него вышибло дух.

— Чикито! — По другую сторону от него появляется Крошка, губы у нее в крови, она подносит ладошку к липу и сплевывает в нее. А потом начинает суетиться вокруг Чико, охлопывая и осматривая его тело.

Он делает резкий вдох и наконец-то выдавливает:

— Я живой?

Я смеюсь и плачу, потому что страшно рад слышать его дурацкий голос.

— Да, pendejo! Да, придурок! Живой!

— А ты… живая? — спрашивает он, глядя на Крошку. Она кивает.

— Я… кажется, я выбила или сломала пару зубов, Чикито. — Вид у нее ошеломленный, но голос спокойный. Чтобы вытереть руку, она сует ее в карман куртки. — Идем. — Крошка вскакивает на ноги и тянет его за собой. — Давай, Чикито, нужно спрятаться, — говорит она. — Идти можешь? С тобой все в порядке?

— Да, да, — бормочет Чико и с трудом поднимается.

Вдалеке виднеются слабые огни поезда и автомобильных фар. Мы слышим крики и плач. Видим, как на крышах вагонов, где мы только что ехали, вспыхивает и мечется свет от фонарей.

Я переживаю за тех, кто не спрыгнул, кто не смог этого сделать: за женщин с младенцами на руках, за людей, которые были слишком напуганы. И я не хочу знать, какая их ждет судьба.

Мы ломимся в темноту, Чико с трудом ковыляет, поэтому мы подхватываем его с обеих сторон и спешим вместе с ним к высокой траве. Тут не так много деревьев, поэтому идти и ориентироваться легче, а вот спрятаться сложнее.

— Помедленнее, — просит Чико. — У меня как будто голова треснула.

В темноте трудно что-то разглядеть, но я догадываюсь, как мы выглядим, пробираясь через это поле.

Руки Чико раскинуты, с головы капает кровь.

— Стойте, стойте, — говорит он. — Меня почему-то ведет. — Он наваливается на нас все сильнее и сильнее, спотыкается.

— Еще чуть-чуть, — шепчу я, но Чико мертвым грузом повисает у нас на плечах.

— Я стараюсь, — бормочет он, — но…

— Тсс, — перебиваю его я.

Сзади слышится шорох травы, кто-то идет в нашу сторону. Я тяну Чико вниз, но слишком резко, и он со стоном падает между мной и Крошкой.

Звук шагов сразу стихает.

Мое тело готово броситься наутек, но я застываю на месте. Мозг призывает к спокойствию, даже выкрикивает предупреждения и команды. Кто-то здесь есть.

Мы замираем, и шуршание раздается снова. Оно становится все громче.

Что-то во мне хочет закричать. Что-то требует притаиться. Звук уже совсем рядом, и вот я вижу его источник: это идет парень с поезда, тот, чья подружка спрыгнула первой. В руке у него пистолет, направленный в темноту, туда, где мы.

Я едва могу разглядеть парня в слабом лунном свете, упавшем на его лицо.

— Пожалуйста, не стреляй, — шепчу я. — Пожалуйста.

— Кто здесь? — спрашивает он.

Чико стонет, и Крошка что-то шепчет ему.

Мы с тобой были на поезде, — спешу объяснить я. — Спрыгнули после тебя.

Он подходит на шаг ближе, смотрит на нас, качает головой:

— Вам повезло, что я вам головы не разнес.

Потом он тихо свистит, и из темноты возникает его подружка. С виду она всего на пару лет старше Крошки.

— Это просто ребятишки с поезда, — говорит ей парень.

— О-о, — тянет она и шепотом осведомляется: — С вами все в порядке?

Но парень начинает говорить одновременно с ней: мол, теперь можно идти дальше.

— Пошли, — тянет он ее за собой.

— Погоди, — отмахивается девушка и показывает на Чико, который так и лежит на земле. — Что с ним? И с тобой? — добавляет она, разглядев Крошку.

— Он головой ударился, когда прыгал. Теперь ему нехорошо. Идти трудно. Думаю, ему надо отдохнуть, — говорю я ей.

— А у меня губы разбиты, ударилась о какой-то камень, — сообщает Крошка.

Парень тянется к руке своей подруги, но та отстраняется.

— Поднимите его, — требовательно говорит она, подходя к нам. — Нужно идти. Давайте. — Она помогает нам с Крошкой снова поставить Чико на ноги. — Если не вернетесь на поезд, застрянете тут неизвестно насколько. — Потом девушка обращается к своему парню со словами: — Помоги. Пусть он на тебя обопрется.

— Нет, — отказывается парень, — у нас нет времени нянчиться с этой троицей. Я тебя, еще пока мы дома были, предупреждал, помнишь? Мы не можем ни с кем связываться. Я уже разбудил их на поезде, когда ты попросила.

— Помогай. — Она игнорирует его слова. — Или поезжай дальше без меня.

Парень цыкает зубом, вздыхает, но все-таки идет к нам. Оттолкнув меня, он забрасывает руку Чико себе на плечо. Девушка подходит с другой стороны.

— Gracias, — шепчу я ей, когда мы начинаем свой путь в темноту.

Она молчит, а потом, через несколько минут, неожиданно говорит:

— Вы напоминаете мне моих младших братишек. Вы же братья?

— Да, — говорю я, и это ложь только наполовину.

— Я так и знала. Мои братишки в Сальвадоре остались. — Неожиданно ее голос становится тоскливым и виноватым.

— А у меня мама осталась, — делюсь с ней я. — В Гватемале.

— И у меня мама с папой, — говорит она. — Я не сказала им, что уезжаю…

— И я не сказал. Только письмо оставил.

Сердце наполняется стыдом и сожалениями. Мама не заслужила того, чтобы с ней попрощались письмом. Я снова нажимаю рукой на грудь, загоняя вглубь эти чувства.

В глазах девушки отражается лунный свет, но я вижу в них еще и точное отражение собственных чувств.

— Хватит болтать, — шепчет парень. — Мы не знаем, кто тут есть. Ясно только, что далеко от поезда уходить нельзя, — продолжает он. — Нужно будет залезть на него, как только он тронется.

Объяснять, что произойдет, если мы не успеем это сделать, ему незачем.

Мы замолкаем и идем дальше, волоча за собой Чико, пока парень не велит нам лечь в траву и вести себя тихо. Мы подчиняемся, потому что он, похоже, знает, что делает. Я каждые несколько минут поглядываю на Чико и всякий раз вижу, что глаза у него закрыты. Не знаю, дело в усталости или в травме головы, но спать сейчас нельзя, это точно.

— Проснись, Чико. — Я подталкиваю друга локтем. Его веки вздрагивают.

— Я не сплю, — шепчет он в ответ.

Вглядываясь туда, где стоит поезд, я пытаюсь понять, что там творится в темноте, но вижу только человеческие силуэты, мелькающие в свете фар трех машин. Отсюда это выглядит так, будто кого-то из ехавших на крыше заставили спуститься и выстроили в ряд. Сердце пускается в галоп, когда я вспоминаю истории о казненных, услышанные возле лавки дона Фели.

Я кошусь на Чико. Его глаза опять закрыты. Крошка слегка толкает его, а я говорю:

— Чико, не спи.

— Я не сплю, — громко отзывается он и чешет голову.

— А ну тихо! — командует парень.

Огоньки фонарей с крыш вагонов перемещаются обратно на землю. Думаю, оставшиеся наверху откупились от тех, кто остановил поезд. Через некоторое время я вижу, как стоящих в линию загоняют в машины. Потом машины разворачиваются и едут вдоль поезда в обратном направлении. По мере того как они приближаются к нам, их фары становятся все ярче, моторы ревут в ночной тишине, и вот наконец они миновали место, где мы притаились.

Я смотрю, как удаляются красные огоньки, становясь все меньше и тусклее, пока совсем не исчезают в ночи, и чувствую облегчение оттого, что тишину не разорвали звуки выстрелов. Но нервы все равно натянуты до предела, и я боюсь, что меня вырвет. Только на это нет времени.

— Теперь надо подобраться ближе к поезду, — произносит парень. — Он в любую минуту может поехать.

Когда мы начинаем поднимать Чико, он стонет и говорит:

— Я не сплю.

— Знаю, но теперь надо идти, — отвечаю я ему. — Давай, Чико. Двинулись.

Он пытается идти, но ему это по-прежнему не удается. Если бы не парень, не знаю, как бы мы справились.

Я и девушка поддерживаем Чико с одной стороны, парень — с другой. Крошка идет за нами, потирая челюсть. Одежда липнет к телу, от подмышек Чико воняет. Держа его за талию, я чувствую, как пот течет по голове, по лицу, заливает и обжигает глаза. Я вытираю лицо рубашкой Чико.

Состав, лязгнув, пробуждается к жизни.

— Быстро! — кричит парень. — Сейчас тронется.

Он прибавляет шагу, я бегу, чтобы поспеть за ним, но ноги Чико будто резиновые. Он упадет, если мы его отпустим. Приходится его тащить.

— Я не сплю, — с полузакрытыми глазами бормочет он.

— Еще чуть-чуть, — прошу его я.

Парень припускает быстрее, мы бежим, толкая и дергая Чико, который вскрикивает и стонет.

Поезд шипит и вздрагивает. Отовсюду возникают люди, они бегут мимо нас, а парень, который нам помогал, матерится и требует от своей подружки нас бросить. Но она не отпускает Чико. Карабкаясь на вагоны, люди поторапливают друг друга. Когда до товарняка остается всего пара метров, он свистит, содрогается, и его колеса приходят в движение.

Парень с руганью бежит быстрее. Крошка вырывается вперед, как-то разглядев в темноте, что дверь одного вагона чуть приоткрыта.

— Сюда! — кричит она, стараясь сильнее отодвинуть дверь. — Сюда!

Поезд еще не совсем проснулся, он пока едет медленно.

— Хватай его! — орет Крошке парень.

Она подменяет его возле Чико. Парень забирается в вагон, за считаные мгновения открыв дверь. Потом втягивает туда Чико, пока мы подталкиваем его снизу. Затем парень затаскивает свою девушку, за ней Крошку и наконец меня.

Теперь товарняк катится быстрее, но все новые люди замечают открытую грузовую дверь и лезут в нее вслед за нами. Их становится больше и больше — и вот вагон уже полностью забит. Некоторые пытаются спуститься сюда с крыши, но в проеме засели двое парней, которые гонят таких обратно: если станет слишком тесно, мы тут просто задохнемся.

Я наблюдаю, как бегущая женщина, прежде чем залезть в поезд, передает кому-то в вагоне сына: оттуда тянется рука, хватает малыша в районе подмышек, и тот, крича, повисает в воздухе. Потом рука втягивается вместе с ребенком. Одно неверное движение, один толчок поезда, соскользнувшие пальцы, и мальчик оказался бы на рельсах.

Та часть меня, что располагается где-то под ребрами и все время болит, требует, чтобы я встал, нашел женщину с ребенком и уступил им свое место в углу, ведь тут безопаснее. Но разум напоминает, что, если я отойду, мое место будет занято, прежде чем я успею найти эту женщину. Разум напоминает, что выжить на этом пути проще всего, если забыть о той части, что живет где-то под ребрами.

Воздух в вагоне спертый. Пахнет потом, немытыми телами. Под волосами свербит все сильнее, этот зуд не отпускает последние несколько дней, и я так скребу голову ногтями, что расцарапываю ее до крови. Чико то и дело стонет, повторяя, что не спит. Парень, который нам помог, с неприязнью косится в нашу сторону, обнимая свою подругу.

Я закрываю глаза и вижу болтающегося в воздухе ребенка.

Он висит какое-то время, а потом падает.

Я просыпаюсь, как от толчка, и ищу глазами малыша с матерью, прежде чем мои глаза снова закрываются.

Крошка

В маленьком товарном вагоне воняет мочой, дерьмом и потом. Даже с открытой дверью воздух тут густ и неподвижен. От жара наших тел запахи делаются еще острее, и из-за них у меня в животе все сжимается. Я слышу, как кто-то блюет, и к уже имеющемуся букету добавляется кислый душок рвоты.

Мне хочется опустить веки, уснуть, но стоит закрыть глаза, как перед моим мысленным взором начинают мелькать лица тех, кто едет на этом поезде; я словно вижу их жизни и то, от чего они бегут. Вижу не приносящие урожая фермы и семьи, которым нечего есть. Вижу тех, над кем занесен нож, вижу деньги, переходящие из рук в руки. Вижу кровь и ощущаю запах страха. Слышу угрозы и чувствую глубокое отчаяние. Поэтому я держу глаза открытыми.

Если часами смотреть в темноту, нетрудно сосредоточиться на звуках, которые раздаются вокруг. Но в основном ты слышишь свой собственный внутренний голос, который почти не умолкает. Он твердит, что тебе суждено умереть, что твоя судьба предрешена и избежать ее невозможно, что твое тело слишком слабо для таких испытаний. Этот голос уговаривает тебя уступить, сдаться.

Но есть и другой голос, который исходит откуда-то из недр живота. И он говорит: «Ты заслуживаешь того, чтобы жить. Посмотри, что ты делаешь, на что едешь, — и все лишь ради того, чтобы получить шанс».

Ты цепляешься за этот голос, заставляя его звучать все громче и громче, пока он не заполняет тебя целиком. Ты вслушиваешься в него, потому что знаешь: в дороге он может умолкнуть, утонуть среди других голосов и шума поезда. И тогда приходится искать его в себе.

И ты снова и снова находишь этот голос.

А потом опять теряешь его.

Вот так на протяжении всего этого пути ты играешь в эту игру, глядя, как редеет тьма, как восходит солнце и небо, словно по волшебству, начинает светлеть.

Я смотрю на парня с девушкой, которые помогли нам. Она уснула. А он не спит и наблюдает, как снаружи загорается день. Когда первые лучи солнца освещают его лицо, на нем можно прочесть затаенные надежды и мечты. И в этот миг я словно улавливаю его мысли о том, чтобы благополучно довезти девушку до места, о том, как они поженятся и как у них появятся дети, — нужно лишь суметь добраться туда, где безопасно.

Парень переводит взгляд на меня, и я отворачиваюсь.

Поезд скрежещет. Веки Чико подрагивают. Я кладу его голову себе на колени, стараясь уберечь от резких толчков, сопровождающих эти звуки.

За открытой дверью мелькают деревья и обветшалые строения. Многие люди в вагоне проснулись, и сейчас, при свете дня, я вижу, что нас даже больше, чем я предполагала. Может, сотня с лишним, и это еще не считая маленьких детей, которых людское море словно проглотило: я не вижу их, но слышу, как они плачут и просят есть. Кто-то из сидящих у двери кричит, что мы уже в Икстепеке, а через некоторое время сообщает, что сортировочная станция уже близко. В поле зрения появляются стоящие отдельно уродливые складские здания. Состав с грохотом въезжает на территорию сортировочной и останавливается.

Те, кто ехал с нами, начинают выбираться наружу. Когда они оказываются на солнце, я вижу, что всех их покрывает пыль или какая-то взвесь, оставшаяся от груза, который раньше везли в нашем вагоне. Люди как будто присыпаны пеплом. А еще они напоминают мертвецов.

Я смотрю на свою одежду, руки и понимаю, что со мной та же история.

Парень, который нас выручал, помогает своей подруге выбраться из вагона, а мы с Пульгой поднимаем Чико.

— Давай пойдем за ними, — шепчет мне Пульга и кивает в их сторону. — Этот парень явно знает, что к чему.

Я киваю, и мы торопимся к выходу, поддерживая Чико. Тот проснулся, но вид у него ошалелый, он держится за голову и виснет на нас. Яркое солнце слепит глаза, и Чико прикрывает их ладонью. Вокруг, спотыкаясь и озираясь по сторонам, ковыляют люди, среди которых Пульга отыскивает знакомую нам пару.

— Даже не надейтесь, hermanos, братишки, — говорит парень, когда видит, что мы пристраиваемся за ними. — Моя девушки может испытывать к вам слабость, но ходить за нами нечего. Я вам, черт побери, не проводник. И отвечать за вашу троицу не желаю.

Я смотрю на его девушку, которая напоминает мне Летицию, какой та была несколько лет назад. Она красивая, несмотря на грязь, пыль и жарищу. Девушка смотрит на нас сочувственно, но молчит.

— Ну ладно тебе, — просит парня Пульга, — мы вам не помешаем. Обещаю. И под ногами путаться не будем.

Чико неожиданно падает, будто у него отказали ноги, и садится прямо в грязь.

— Чико, — говорю я, наклоняясь к нему. — Чико, вставай. Надо идти.

— Тсс… — Парень прижимает палец к губам. — Я не хочу знать его имени. И твоего. И твоего тоже, — обращается он к каждому из нас по очереди.

— Пожалуйста, — умоляет Пульга, глядя то на парня, то на девушку.

Парень глубоко вздыхает.

— Я повторять не буду, поэтому слушай внимательно, о’кей? — Он кладет руку Пульге на плечо: — Твой брат не может ехать дальше в таком состоянии.

— Но нам надо… — начинает Пульга.

Однако я знаю, что парень прав: Чико действительно не может продолжать путь.

— Я сказал, слушай, — перебивает парень. — Ему нужно несколько дней отлежаться. Он не сможет бежать, чтобы залезть на поезд. И трястись часами на крыше не сможет.

Кожа у Чико бледная, с каким-то серым оттенком. Он сидит рядом и слушает нас, но в его глазах все та же странная пустота.

— Ты же в норме, правда, Чико? — говорит Пульга. — Сможешь ехать дальше? Скажи ему, что да, — просит он, показывая на парня.

Чико кивает.

— Ага, ага, это просто из-за солнца, оно слишком яркое. — Он хватается за голову. — Башка раскалывается.

— Пульга… — начинаю я, понимая, что парень ни за что не разрешит нам следовать за ними и дальше и что Чико нуждается в помощи.

— Он сможет ехать, — настаивает Пульга, как, бывало, в детстве уговаривал маму, когда ему чего-то хотелось. — А отдохнет прямо тут, пока мы будем ждать отхода поезда. — Он машет рукой в сторону стоящего на путях состава. — Нужно сесть на него, чтобы добраться… погоди… — Он рывком передвигает рюкзак вперед и роется там в поисках блокнота.

Парень смотрит на Пульгу долгим взглядом, а потом показывает на путь по соседству с тем, на который прибыл наш товарняк.

— Вам нужен поезд, который отправится с того пути, — произносит он. — Он пойдет в Матиас-Ромеро. Вот на него тебе и надо. — Парень вздыхает. — Просто держитесь всех остальных, пока не доберетесь до Лечерии, ясно? А потом придется решить, какой маршрут… ладно, парень, забудь. Неужели я вам все это объясняю? Вы могли бы сами сообразить, что такие вещи надо выяснять заранее.

— Я выяснял, — вспыхивает Пульга, поднимая вверх свой блокнот. — Я изучал карты и слушал рассказы.

Парень смеется.

— Стоп. Именно поэтому я не могу тебе помочь. Ты же понимаешь, что у вас ничего не получится, правда? В этот раз точно, даже с этими твоими заметками. С первой попытки никогда не выходит. Вначале приходится вляпываться во всякое дерьмо и делать кучу ошибок. А потом уже пробовать снова. Черт, парень, да у меня это уже четвертая попытка! И я чуть не умер в первых трех. Думаешь, я так старался, чтобы помочь тебе? Нет, это ради меня и моей девушки. Дошло? Ради того, чтобы мы с ней добрались в Штаты. Я не могу больше ни с кем нянчиться. — Он поворачивается к своей спутнице.

Ее глаза полны слез.

— Так, отлично, теперь вы ее расстроили, — качает головой парень и смотрит на нас. Потом переводит взгляд с Пульги на меня. — Слушай, дальше по этой дороге есть шелтер. Большинство людей о нем не знают, туда в основном идут те, кому приходится вернуться или кто не может сразу ехать дальше. — Он смотрит на нас. — Вам, пацаны, нужно передохнуть. Так что топайте вдоль путей, но держите глаза открытыми. Меньше чем через километр уввдите маленький голубой домик — там вам помогут. Впишетесь туда на несколько дней, потом вернетесь сюда и сядете на следующий поезд. Дошло? Ну и всё. Больше я ничем не могу вам помочь.

— Ну пожалуйста, парень! Пожалуйста… — просит Пульга.

Я смотрю в его умоляющее лицо и, клянусь, чувствую страх в его сердце. Его напугала прошлая ночь. Может, он боится, что мы умрем, если остановимся.

И возможно, он прав.

— Слушай внимательно, браток, и лучше просто поверь мне. Я предлагаю вам самый подходящий вариант. Пусть вашего hermanito, младшего брата, осмотрят и подлечат, о’кей?

Он поворачивается к нам спиной, берет за руку свою девушку и ведет ее к другому поезду на соседнем пути. На ходу она оглядывается, но парень не смотрит назад.

— Простите меня, — шепчет Чико, крепко зажмурившись. — Это я виноват. Простите…

Пульга мотает головой.

— Забудь, — говорит он, но голос у него напряженный, сердитый.

Чико начинает плакать, и я вижу, как Пульга крепче сжимает губы, будто боится, как бы с них не сорвались какие-то ужасные слова.

— Идем, — прошу я, ласково касаясь руки Чико. — Доберемся туда, где ты сможешь отдохнуть и прийти в себя, ладно?

Я веду его вдоль путей, но не туда, куда идут все остальные, а в противоположную сторону — назад. Больше никто не идет в этом направлении. Пульга каждые несколько шагов оглядывается, словно надеясь, что парень передумал. Он качает головой, наверное, думает, что мы совершаем какую-то страшную ошибку.

Наконец он подхватывает Чико с другой стороны и помогает мне его вести. Чико уже выглядит как полутруп, на него просто страшно смотреть. Его глаза кажутся пустыми. Мы, наверное, выглядим так, что все думают, будто мы сдались и возвращаемся к мамочкам.

— Все нормально? — спрашиваю я его.

Он кивает, потом, пошатнувшись, крепче сжимает голову.

— Мы скоро будем на месте, Чикито, — говорю я, а он внезапно сгибается пополам от рвотных позывов.

Я глажу его по спине, Пока он содрогается.

— Эй… эй, Чико. Все нормально. С тобой все будет хорошо, — бросается к нему Пульга.

Я стараюсь не поддаваться панике и твержу себе, что у Чико просто обезвоживание. Или из-за яркого солнца он все видит искаженным, и от этого его тошнит.

— С тобой все будет хорошо, — повторяет Пульга, пока мы помогаем ему выпрямиться и ведем к шелтеру.

— Не волнуйся, Чико, — говорю я, и на этом все слова у меня кончаются.

Шелтер не слишком далеко, но Чико с каждой секундой слабеет, и поэтому кажется, будто мы целую вечность бредем сквозь густые высохшие травы по изнурительной жаре. Мы замечаем дом только потому, что нам сказал о нем парень. Голубая краска выцвела, став практически белой, и здания почти не видно в высокой траве. Я начинаю сомневаться, есть ли там вообще кто-нибудь, и меня накрывает очередная волна паники.

Домишко выгладит так, будто вот-вот развалится, но когда мы подходим ближе, я замечаю, что перед ним сидит несколько человек. А потом оттуда, едва заметив нас, в нашу сторону со всех ног бросается какая-то женщина.

— Что случилось? — спрашивает она, окинув Чико взглядом.

— Он сильно ударился, когда прыгал с поезда, — говорю я.

Женщина осматривает Чико, словно пытаясь понять, все ли части тела у него на месте.

— Идемте. Его надо усадить.

Отодвинув нас с Пульгой в сторону, она уверенно подхватывает Чико и помогает ему проделать остаток пути.

В приюте женщина усаживает его, приносит всем нам воды и велит Чико пить медленно. Она задает ему простые вопросы — сколько лет, как зовут, откуда родом, — но он лишь смотрит ей в лицо и молчит.

— У него серьезное сотрясение мозга, — наконец говорит женщина. — Вы все должны пожить тут, дать ему время восстановиться.

— Долго? — быстро спрашивает Пульга.

— От сотрясений неделями поправляются. — Она вздыхает. — По правилам у нас можно жить три дня, но мы не будем обращать на это внимания, раз уж народу тут сейчас немного. — Она окидывает взглядом почти пустую комнату.

— Мы не можем ждать даже трех дней, — поворачивается ко мне Пульга. — Нам нужно двигаться дальше.

— Если вы не подождете, он еще больше растрясет свой мозг, — поясняет женщина. — И риск, что отек станет еще сильнее, тоже есть.

— У нас нет выбора, — говорю я Пульге. — В таком состоянии он не может никуда ехать.

— Я так устал… — шепчет Чико.

— Нужно немножко тут посидеть, поговорить со мной, — обращается к нему женщина. — А потом можно будет и поспать. О’кей, nino, малыш?

Чико кивает.

Женщина изучает нас с Пульгой. У нее лоснящееся лицо, круглые щеки, высокие скулы. От нее пахнет лосьоном «Пондз», и на мгновение я словно переношусь в спальню, которую делила с мамой с тех пор, как отец нас бросил. Я вижу, как перед сном она втирает этот лосьон себе в лицо, глядя в зеркало. «У нас все будет хорошо», — говорила она в первые ночи после его ухода, когда мы обе были напуганы и чувствовали себя сиротливо. Потом она залезала в постель, и пока я засыпала, чувствовала, как мамин запах обволакивал меня.

Женщина обращается к нам:

— Вы двое, добудьте себе чего-нибудь поесть. Кухня вон там. И ему тоже принесите. Только сперва вымойте руки.

Я слышу, как она разговаривает с Чико, добиваясь от него ответов. Потом, удовлетворившись, отводит его в комнату, чтобы он мог поспать. Мы с Пульгой едим хлеб, запивая «Гатбрейдом», но женщина вдобавок к этому разогревает бобы и плюхает их нам в тарелки.

Часть третья. El Viaje Путешествие-------------»

Она смотрит, как мы едим, как чешем головы, а потом говорит:

— Идите-ка сюда.

Достав из комода тонкую деревянную палочку, она водит ею в моих волосах, разбирая их на проборы и разглядывая.

— Я знаю, — сообщаю я ей, прежде чем она успевает что-то сказать. Я уже несколько дней подозреваю, что обзавелась вшами.

Она проверяет и голову Пульги, а потом вздыхает:

— Лучше будет обрить вас, а потом помыть головы специальным шампунем, чтобы прикончить вшей, которые останутся. Немного шампуня у меня есть.

Женщина улыбается, берет машинку для стрижки волос и указывает на стул в гостиной, предлагая Пульге сесть на него первым. Она тихо напевает, пока его волосы клочками падают на пол. Сидя с закрытыми глазами, Пульга кажется таким маленьким… Когда с ним покончено, женщина обращается ко мне со словами:

— Теперь твоя очередь.

В этот момент один из тех, кто сидел перед домом, заходит внутрь, видит нас и смеется. Это невысокий дядька, одетый лишь в шорты, которые ему велики, и тонкую белую футболку.

— Это рекорд, Соледад! Они ж минут пятнадцать только здесь, а ты уже их бреешь. Наша Соледад такая, — поясняет он, качая головой. — Если понадобится, она пустит свою машинку в ход, даже когда ты спишь. — Он смеется, и она присоединяется к нему — их смех наполняет комнату.

— Да мне просто не вынести мысли о том, что вы все будете расхаживать в таком виде, — говорит женщина, и ее смех затихает. — В конце концов, вы ведь не животные, — добавляет она. — Иди сюда, помоги. Подмети волосы с пола.

Мужчина кивает и берет метлу с совком.

— Вас так зовут? — спрашиваю я женщину. — Соледад?

Она кивает, водя машинкой по моим волосам:

— Да, можешь поверить?

— Вам нравится?

— Нет, — сразу отвечает она. — Как мне может нравиться имя вроде Соледад? Печально, когда тебя назвали в честь одиночества[20]. Когда я была маленькой, ненавидела своё имя, потому что оно мне казалось взрослым. А теперь ненавижу, потому что оно наложило отпечаток на мою судьбу.

Я понимаю, что, скорее всего, она говорит о чем-то очень личном, но не хочу любопытствовать и держу свои мысли при себе.

— Я одна даже тут, — говорит она, оглядывая шел-тер. — Этот маленький приют разваливается, сюда приходят только те, кто совершенно отчаялся. В основном мигранты едут дальше, потому что чувствуют в себе достаточно сил добраться до следующего шелтера. Но мне тут нравится. Здесь я могу помочь тем, кому совсем плохо и кому больше всего нужна помощь. И есть великодушные люди с щедрыми сердцами, которые не дают нам закрыться и помогают выживать.

Пульга пристально смотрит на нее, а потом отводит взгляд.

Что-то в манере Соледад говорить заставляет меня ощутить некую близость между нами. А она вдруг, внимательно изучая мое лицо, спрашивает:

— Ну а тебя как зовут?

Я знаю, что она все поняла, поэтому не пытаюсь солгать:

— Крошка.

— Крошка, — качает головой Соледад. — Нехорошее имя. С ним ты так и останешься маленькой. Тебя действительно так зовут?

Мне уже давно кажется, что у меня нет настоящего имени, а та девушка, что ходила по улицам нашего города, жила в моем доме и спала в моей постели, просто не существует. И я не знаю, осталась ли она там, в прошлом, или испарилась, как испаряется вода, поднимаясь ввысь над всеми этими автобусами, полями и поездами.

Кем была я в тот день, когда только родилась и моя мать впервые посмотрела мне в лицо?

— Флор, — отвечаю я наконец на вопрос Соледад. Ее лоснящееся лицо расплывается в улыбке.

— Ах Флор, — повторяет она. — Ну так гораздо лучше.

Я улыбаюсь, но улыбка исчезает, когда мне вдруг вспоминается ребенок, которому я отказалась дать имя. Он часть меня, но имени новорожденного, даже если мама как-то его назвала, я не знаю.

Соледад встает со стула и выключает машинку для стрижки. Дезинфицирует спиртом лезвия и убирает ее в комод. Потом лезет в шкафчик, извлекает оттуда старое потрепанное полотенце и вручает мне:

— Иди прими душ и вымой голову этим шампунем, Флор.

Я смотрю, как двигается Соледад, и только сейчас замечаю, что она прихрамывает, слегка заваливаясь вправо.

— Вы давно тут? — спрашиваю я.

— Пять лет, — с глубоким вздохом отвечает она, обернувшись и снова пристально глядя на меня.

Кажется, будто она ищет что-то в моем лице. А потом Соледад говорит: — Ты должна всегда помнить свое настоящее имя. Заруби это себе на носу. Никогда не забывай, кто ты такая. Ля Бестия, ветер, люди, которые против тебя и которых много, — все они попытаются заставить тебя забыть это. Но ты всегда должна помнить: ты — Флор.

Я киваю. Да, вот кем я была. Вот кем я могу стать снова, перестав быть Крошкой.

Я иду в ванную и запираю за собой дверь. Проверяю, что там у меня с кровотечением. Оно почти прекратилось.

Может, у меня волшебное тело.

Может, оно знает, что от него сейчас требуется.

И возможно, я уже не та, кем была.

Я смотрю на свое искривленное отражение в дешевом зеркале, на свою бритую голову — от Крошки во мне ничего не осталось. Двумя пальцами я извлекаю изо рта острые осколки и смываю их в раковину. Тут я рассталась не только с волосами, но и с кусочками зубов. А еще отчасти с той, кем я была прежде. Я снова пристально вглядываюсь в свое отражение и начинаю различать черты той, кем стану, перейдя границу.

Іде-то внутри меня зарождается Флор.

Пока мы живем в шелтере, я замечаю, что Соледад каждый вечер сидит на тахте у окна. На ней она и спит, и там у нее что-то вроде наблюдательного пункта, чтобы высматривать тех, кто может забрести в приют среди ночи.

На протяжении недели она нянчится с Чико, приводя его в порядок: готовит ему особую еду, аккуратно сбривает ему волосы и моет его голову в раковине. А Чико много спит, и Соледад говорит нам, что лучше для его мозга и не придумать, — так он быстрее поправится.

Приходит поезд, потом уходит. За ним прибывает следующий. Проезжая мимо нас, он пронзительно свистит.

— Скоро нужно будет двигаться дальше, — с тревогой в голосе говорит Пульга, когда мы сидим перед приютом и смотрим, как катит на север очередной состав. — Нельзя торчать тут вечно. Нам надо ехать.

— Знаю, — отвечаю я. Мне тоже не терпится продолжить путь.

Когда человек, который привозит в приют еду, сообщает Соледад, что поезд до Мартиас-Ромеро должен отправиться на следующий день, мы с Пульгой решаем, что пора уходить.

— Но почему? — спрашивает Чико. Его щеки снова зарумянились, пустота из глаз ушла. Глядя на нас, он льнет к Соледад, и та обнимает его за плечи. — Мы же можем остаться еще на несколько дней, да?

Пульга мотает головой:

— Надо ехать, Чико. А то мы никогда никуда не доберемся.

Чико пожимает плечами.

— Ну и что? Я просто останусь тут, с Соледад, — говорит он, переводя взгляд на нее, и на ее лице с лоснящимися щеками появляется улыбка.

Странное выражение мелькает в глазах Пульги, и мне становится ясно, что ему так не терпится уйти именно по этой причине.

Соледад смотрит на Чико:

— Ты можешь тут остаться. Но… в этом вся моя жизнь. День за днем здесь больше ничего не происходит. Будущего тут нет.

— А еще, — неожиданно добавляет Пульга, — ты же не отсюда. Ты здесь чужой. Документов у тебя нет. Мексике ты нужен не больше, чем Штатам. Тут ты будешь иммигрантом, Чико. Если ты попытаешься обосноваться здесь, найти работу и всякое такое, Мексика тебя депортирует. Обратно к Рэю.

Это имя, произнесенное так небрежно, снова напоминает мне о нем, о том, что у него длинные руки. Догадается ли он о том, что мы сделали? Пошлет ли кого-нибудь на мои поиски? А может, сам поедет меня искать?

— Нам надо ехать, — говорю я Чико.

Его лицо мрачнеет.

— Я знаю. Просто… — бормочет он.

В комнате повисает тишина. Потом Соледад глубоко вздыхает и говорит:

— А знаете что? Устрою-ка я вам на прощание праздник, хотите? Как вам такая мысль? — Она смотрит на Чико, и тот улыбается.

Не мешкая больше ни минуты, Соледад спешит на кухню и начинает готовить. Она отваривает небольшой кусок курятины и как-то умудряется наделать из него сотню флаут[21]. А из бульона готовит суп с вермишелью, фидео. Потом она замешивает красный соус, и помещение наполняется запахами халапеньо и томатов. А когда она приступает к зеленому соусу, я уже чувствую на языке вкус помидоров и кинзы. И наконец Соледад готовит бобы, добавив в них побольше сыру, и взбивает свежие сливки.

Я наблюдаю за ней все это время и, клянусь, вижу сияние: контур ее тела как будто светится. Уж не умерли ли мы, мелькает у меня в голове. Может, это призрак Соледад? Или в ней воплотилась моя бруха? Но, возможно, мне все это снится. Похоже на то, ведь пища, которую мы едим, слишком хороша для того, чтобы ее приготовил обычный человек. И спим мы так глубоко, как если бы наш сон был заколдован.

Но наступает новый день и разрушает чары.

Рано утром мы направляемся к путям, чтобы дожидаться возле них поезда. Соледад провожает нас до границы своих владений.

— Я бы пошла с вами к Ля Бестии, но должна остаться тут: вдруг кто-то явится, — говорит она нам.

Соледад ни на миг не покидает приюта, поэтому мы прощаемся с ней прямо здесь. Мне приходится собрать все свои силы, когда она нежно, как мать, берет в ладони мое лицо и говорит:

— Cuidate, m’ija! Береги себя, дорогая! Как доберешься, дай о себе знать. Я буду тут. И буду ждать от тебя весточку. Не подведи меня, слышишь?

Я киваю, потом мы крепко обнимаемся, и я разрешаю себе представить, будто мы мать и дочь, — и на какой-то миг это действительно так.

Потом она обнимает Пульгу.

И Чико.

Но нас зовет Ля Бестия.

Мы оборачиваемся и идем на зов.

Пульга

Поезда не было почти до ночи — прошло около двенадцати часов после того, как мы попрощались с Соледад. Наконец он появляется и начинает сбавлять ход, потом, оказавшись на территории депо, замед ляется еще сильнее, но, похоже, останавливаться не собирается, поэтому нам приходится спешить.

Едва завидев состав, люди начинают покидать свои укрытия и торопятся занять место у путей.

— Ищите скобы по бокам! — орет какой-то мужчина своим спутникам. По ним можно подняться! — Его крик тонет в длинном басовитом гудке локомотива.

Первый вагон проходит мимо нас с таким лязганьем, что у меня начинает звенеть в ушах. За ним тянется второй, третий, четвертый…

Я бегу, стараясь держаться рядом с Чико, который еще не полностью восстановился, и одновременно наблюдаю за одним парнем. По-моему, это пойеро, профессиональный проводник, сопровождающий группы мигрантов. С ним трое, и он показывает им на один из вагонов: мол, забирайтесь. Те залезают, сам он следует за ними.

Я слышу голоса, крики, вопли, возгласы: «Хватайся! Хватайся! Держись крепче!»

Мы бежим, поезд стучит колесами у наши ног, звук такой, будто ножи точат. Меня охватывает тот же ужас, что и прежде, но я пытаюсь подавить его.

Мы не останавливаемся, тянемся к скобам, стараемся ухватиться за них.

Я боюсь, как бы меня не толкнул на рельсы кто-нибудь из тех, кто не меньше меня хочет уехать. Как бы мне не споткнуться и не угодить под колеса. Как бы не остаться здесь, далеко от дома, без руки или ноги.

Но я стараюсь не обращать внимания на то, что ноги болят, бедра горят, а в сердце страх. А потом Крошка цепляется за скобу, подтягивается, забирается на крышу и глядит оттуда, подгоняя нас: «Бегите! Бегите!»

Я смотрю вверх, и время будто замедляется. Рот Крошки открыт, у нее отчаянное лицо, беззвучный голос, а вокруг — сумеречное темно-синее небо. Когда я снова опускаю взгляд, мир превращается в смазанное пятно и какофонию звуков.

— Быстрее! — кричу я Чико, когда вагон проезжает мимо нас и Крошка начинает удаляться. Расстояние между нами растет, и я вижу, с каким отчаянием она смотрит на нас. По-моему, она собирается спрыгнуть с поезда, если мы не заберемся.

Но я не полезу наверх раньше Чико.

— Вперед! — кричу я ему. — Давай поднимайся!

Оглянувшись, я понимаю, что осталось всего несколько вагонов. Скоро весь поезд проедет мимо. И тут я слышу за спиной крик. А потом вижу его, человека, оказавшегося под колесами. У меня внутри все обрывается, я на долю секунды закрываю глаза, а мозг командует: «Не останавливайся! Не останавливайся!»

Чико оборачивается, и я ору:

— Не смотри назад!

Если он это сделает, то увидит человека с отрезанными ногами. Его тело отбросило на насыпь, а руки несчастного все еще лихорадочно двигаются.

Чико бежит быстрее, я тоже работаю ногами. Последний вагон проезжает мимо нас, мы видим его заднюю стенку. На ней скобы, и Чико тянется к ним. Ему удается ухватиться, и я спешу сделать то же самое. Мы подтягиваемся наверх, а поезд тем временем как будто хочет засосать наши ступни под колеса. Руки и ноги у меня трясутся, я крепче сжимаю пальцы, боясь, как бы не подвело тело.

— Лезь наверх! — кричу я Чико.

В торце последнего вагона что-то наподобие лесенки, ведущей на крышу. Чико делает, как я сказал, и мы, будто пауки, карабкаемся туда. Добравшись до цели, я окидываю взглядом уплывающие окрестности, чтобы убедиться, что Крошка не спрыгнула с поезда. Потом смотрю вперед, на крыши других вагонов, и вроде замечаю очертания знакомой фигуры, которая машет бейсболкой. Я с облегчением машу в ответ, а потом сажусь рядом с Чико.

— Ты как, нормально? — спрашиваю я, когда мы устраиваемся.

Он кивает. Я смотрю назад, где до сих пор толпится народ, собравшийся вокруг отброшенного поездом человека.

Даже сейчас он стоит у меня перед глазами, и я вижу каждую деталь: его джинсовую рубашку, темное лицо, молотящие по воздуху руки.

Мое сердце будто скользит вверх по горлу и где-то там застревает.

Я гляжу на тех, кто вокруг нас, кто уже был на крыше, когда мы сюда залезли. Они то ли не видели, что случилось, то ли не поняли, а может, просто не зафиксировали в сознании очередную ужасную картину, увиденную с крыши поезда, который покрывает веки пылью и жжет тело, будто огнем, пока не выгорают все эмоции.

Ля Бестия превращает тебя в зомби, бесчувственного, равнодушного, полумертвого.

Наверное, чтобы тут выжить, нам тоже надо превратиться в зомби. Чтобы все это вынести, что-то в нас должно умереть.

— Ты слышал крик? Видел, что там случилось? — спрашивает Чико.

Я вру, что ничего не видел. Он качает головой.

— По-моему… Пульга, я думаю, тот парень… — Его голос срывается.

— Нет, — говорю я ему, — ничего там не случилось. Не думай об этом. И не позволяй себе ничего чувство-вать.

Чико кивает, но я вижу, как он морщится, стараясь сдержать слезы и ни о чем не думать.

Мы мчимся в черноту ночи. Мое сердце переполнено рыданиями, но я кладу поверх него руку, нажимаю себе на грудь и заставляю его утихомириться, хотя недавняя ужасная картина все еще стоит перед моими глазами.

Мы едем часами под неумолчный стук колес, который начинает сводить с ума.

Соскочив с одного поезда, мы забираемся на следующий. А потом — на другой.

После каждой пересадки мое тело слабеет, а решимость крепнет. Мы делаем то, что задумали. С каждым поездом мы все ближе и ближе к цели. Даже когда составы, ночи и рассветы сливаются друг с другом, я не хочу останавливаться. Я хочу двигаться дальше. Каждый раз, когда Чико с Крошкой просят поискать шелтер, я напоминаю: еще один поезд — это еще один шаг на нашем пути. Всего лишь один. Я знаю, мы можем ехать дальше, если только преодолеем себя. Мы должны стремиться к мечте.

— Нам нужно передохнуть, — говорит мне Крошка после того, как мы заскакиваем на третий… нет, уже на четвертый по счету поезд, с тех пор как расстались с Соледад. — Вряд ли мы сможем двигаться в таком темпе, Пульга.

— Надо наверстать потерянное время, — отвечаю я ей. — Мы не должны останавливаться.

Когда мы едем, я стараюсь сосредоточиться на линии горизонта, где небо встречается с землей, потому что, если смотреть по сторонам, мир мелькает так быстро, что голова грозит лопнуть. Это дурацкое ощущение: глаза не могут ни на чем сфокусироваться, а потом начинается такая головная боль, будто в череп воткнули тупое мачете.

Мы проезжаем мимо каких-то обшарпанных домишек, где женщины развешивают постиранное белье. Одна из них машет нам, а потом вскидывает в воздух сжатый кулак, словно подбадривая, делясь своей силой. Ее малыш бежит вдоль насыпи. Он с изумлением смотрит на нас, а мать следит за ним взглядом, пока он не сбавляет темп, когда путь ему преграждают деревья.

Интересно, какими мы кажемся ему, что этот пацаненок думает о нас? Наверняка его мать объяснила ему, что это за люди проезжают на поезде мимо ихдома. И он смотрит на них и воображает себя на таком поезде, потому что, я точно знаю, даже в таком возрасте он уже мечтает уехать. Кто знает, может, этот мальчик когда-нибудь и отправится по нашим следам.

Или года в четыре его убьет пуля, предназначенная кому-то другому.

А может, он погибнет в восемь, потому что его старший брат откажется вступить в банду. Или в двенадцать, потому что вступать в банду не захочет он сам. Он может погибнуть под колесами этого поезда, когда будет бежать радом с составом, пытаясь спасти собственную жизнь. Прежде чем он совсем исчезает из виду, я машу ему, не зная зачем. Моя рука словно сама так решила, потому что слишком размякла — как и мое сердце. Я от-вожу взгляд, но успеваю заметить, что мальчишка тоже мне машет. В сердце у меня будто бы что-то шевелится, и в горле встает непрошеный комок.

«Если я буду слишком много чувствовать, это убьет меня» — говорю я сердцу.

«Если ты ничего не будешь чувствовать, это тоже тебя убьет», — отвечает оно.

Я смотрю вперед, позволяя ветру высушить непролитые слезы, а ритмичному стуку колес поезда убаюкать меня до состояния оцепенения, на многие часы и многие километры.

Целая бесконечность оцепенения.

Я поворачиваюсь к Чико. Виду него хреновый.

«Зачем мы это делаем?» — спрашиваю я себя.

Лицо у моего друга запыленное, загрубелое. Его губы потрескались и кровоточат. Он облизывает их, от этого они пересыхают и трескаются еще сильнее. Я ощущаю, что кожа моего лица тоже стала жесткой и сухой от ветра.

«Зачем?»

Я напоминаю себе о Рэе — и память окрашивается в цвет крови дона Фелисио.

Ощущение голода я стараюсь не замечать, но оно от этого не уходит. В желудке пусто, совсем. Кишки ноют и скручиваются. Я давлю рукой на живот, пытаясь придушить мелкого зверька, который подвывает там, скулит и копошится, требуя еды. Теперь я не могу думать ни о чем, кроме нее. Этих мыслей достаточно, чтобы отвлечься от боли в спине и ногах. Кисти рук то и дело сводит судорога; они скрючены болью, разогнуть пальцы толком невозможно, и приходится делать усилия, чтобы их выпрямить. Я стараюсь хоть немного шевелить всем, что способно шевелиться, не давая застаиваться суставам, но даже это причиняет боль.

Мелкий зверек в животе не унимается. Я пытаюсь скопить во рту побольше слюны, чтобы потом проглотить всю разом, как будто это вода, но даже слюны не хватает.

Глаза закрываются. «Откройтесь, — велю я им. — Откройтесь». Они подчиняются всего на мгновение, а потом веки снова начинают опускаться. И так много часов. И много километров. Через Медиас-Агуас и Тьерра-Бланку. Опасность впереди. Опасность сзади. Опасность окружает нас со всех сторон. Когда я начинаю задумываться об этом, сознание мутится. Мозг превращается в желе и вместе с головой начинает дрожать от тряски.

Горы кажутся подделкой. Такое чувство, что я ненастоящий и все вокруг тоже ненастоящие. Как будто вся эта жизнь ненастоящая. Тут я начинаю паниковать, хлопаю себя по лицу, трясу головой. Потому что это опасное ощущение. Ощущение нереальности заставляет думать, будто можно делать все, что угодно. Например, лечь и уснуть. Закрыть глаза и ни о чем не тревожиться.

Оно заставляет забыть, что у тебя есть тело, которое может упасть, расшибиться, покалечиться.

Крошка

Девочка сидит между матерью и отцом. Ей лет семь, не больше. Даже в этом путешествии, где мы все вынуждены вернуться к самому примитивному, первобытному состоянию нечищеные зубы, вонючие потные тела, — мать заплела ей волосы в две длинные косы и завязала их грязными красными ленточками.

Женщина пристально смотрит на меня, а я, взглянув на нее, понимаю: она догадалась, что я — девушка. Потому что ее взгляд не становится недобрым. Она не прикрывает от меня дочь, которая напоминает мне ту девочку, какой когда-то давно была я сама, — маленькую девочку, любимую отцом и матерью. В глазах женщины появляется понимание, и я смаргиваю слезу. Женщина чуть улыбается мне теплой ободряющей улыбкой, и тут поезд издает скрежет, дергается и сбавляет ход. Я вижу, как женщина хмурится и, крепко прижав к себе дочь, поворачивается к мужу.

Сидящий рядом с нами человек (тот, что уверенно командует тремя своими спутниками и кого Пульга принимает за пойеро) встает и смотрит в сторону головы состава, где в темноте вспыхнули маленькие огоньки, а потом подает какой-то знак своим парням и что-то говорит им. Те начинают перемещаться к ближайшей лестнице.

— Que es? Que pasa? Что такое? Что происходит? — спрашивают друг друга люди, а поезд скрежещет и едет все медленнее, почти останавливается.

— Давайте за ним, — говорит Пульга, не сводя глаз с пойеро и осторожно пробираясь вслед за его подопечными.

Сзади напирает народ, подталкивая нас к лестнице, так что мы чуть не падаем, спускаясь настолько быстро, насколько можем. Многие вообще не используют лестницу, а прыгают на землю прямо с крыши и катятся кубарем, потом вскакивают на ноги и бегут. Я слышу крик, оборачиваюсь и вижу упавшего мужчину, на которого бегущие то и дело наступают.

Дети начинают плакать.

Раздаются несколько выстрелов, потом чей-то отчаянный вопль и топот — это разбегаются во все стороны спрыгнувшие с вагонов люди.

Я оглядываю толпу, стараясь найти друзей, а когда вижу Пульгу, хватаю его за плечо. Мы направляемся за пойеро, в поля, в темноту, и пригибаемся, когда снова раздаются выстрелы. Пули пролетают мимо. Поймать одну из них очень страшно, и плечи непроизвольно напрягаются.

Воздух наполняется отчаянием, ревом моторов, хлопаньем дверей, командами и угрозами: «Рогfavor! Пожалуйста! Нет! Мама! Папа!»

Крики эхом отдаются в моем мозгу, пока мы все быстрее бежим за пойеро в заросли, освещенные бледной луной. Потом пойеро с подопечными залегают в высокую траву, и мы поступаем так же.

Крики, восклицания и мольбы не утихают, сердце барабаном бухает у меня в ушах, во всем теле — бум-бум-бум. Я пытаюсь перевести дух, но, кажется, вообще забыла, как дышать. Воздух застревает где-то в горле, не доходя до легких. Я снова и снова пытаюсь загнать в них кислород и подавить панику. Пульга и Чико тоже очень тяжело дышат, и я боюсь, как бы они не умерли: мне кажется, что даже земля подрагивает от биения их сердец.

Пульга глядит туда, откуда мы примчались, широко раскрытыми глазами, как будто ждет, что кто-то явится с той стороны. Чико свернулся калачиком, зажав руками уши и зажмурившись. Адреналин медленно покидает наши тела, и я вижу, как дрожащие руки Пульги, которыми он упирался в землю, подгибаются и он опускается лицом прямо в грязь.

Потом я слышу, как приближаются шорохи и крики, и почти уверена, что нас найдут. Каждая пора моего тела источает пот и запах страха, а шорохи все ближе и ближе.

— Мы вас найдем, — произносит нараспев дразнящий мужской голос. — Сейчас не время играть в прятки.

Тишину рассекает выстрел, и наши преследователи хохочут. Где-то вскрикивает ребенок — и они бегут на звук. Потом мы слышим мужской голос, который о чем-то молит, женский плач и детский крик. И я знаю, знаю, что это они. Перед глазами встают косички девочки, мягкая улыбка ее матери, когда та смотрела на меня, руки мужчины, обнимающего их обеих. Все это было на крыше вагона лишь несколько минут назад.

Что-то у меня внутри вздрагивает, смещается, и я чувствую, как часть моего сознания летит сквозь ночь, чтобы взглянуть на это поле сверху вниз. Я пытаюсь вернуть эту часть назад, я не хочу ничего видеть. Не хочу знать. Хочу повернуть назад.

Но не могу.

Я вижу стоящего на коленях отца семейства, к голове которого приставлен пистолет. Вижу мать, которую лапает один из преследователей. И девочку с крепко зажмуренными глазами и ртом, распахнутым в немом крике. Мать просит ее:

— Cierra los ojos, hija. Закрой глаза, дочка.

Отец бросается вперед и получает по голове пистолетом. Женщина не кричит, не плачет, просто смотрит в небо, на меня, как будто я ее ангел. Поймав ее взгляд, я слышу мысль, которая неотступно крутится у нее в голове:

«Помоги мне!»

Но я не знаю как.

«Помоги мне!»

Но я не в силах пошевелиться.

«Помоги мне!»

Я не могу даже отвести взгляд.

Я открываю рот, но мне не удается вымолвить ни слова. Только тишина и еще что-то вроде движения воздуха, ветерка, который колышет внизу травы.

Они шелестят, и я замечаю в них нечто бледное, едва различимое. Это призраки. Забытые духи, которые ищут дорогу из этих мест. Я чувствую, как устали они бродить по земле.

«Помоги мне!»

Я снова смотрю на женщину, наши взгляды встречаются, и что-то вдруг пронзает мое тело, разбивая его на миллион осколков, которые падают на землю.

А потом я вижу целую армию пауков, они стекаются со всего поля. Я наблюдаю, как они карабкаются на охотников за людьми, пробираются в штанины, лезут по спинам, по лицам, забираются в волосы. Сотни и сотни пауков. Мне слышно, как бандиты переговариваются между собой. «Ты тоже это чувствуешь?» — спрашивают они друг друга. А потом начинают шлепать по себе ладонями, потому что пауков не видно, их можно только почувствовать, ощутить, как они бегают по всему телу и вонзают свои жвалы в кожу.

Их все больше и больше. Они обходят девочку с родителями и устремляются к двум мужчинам. Те, спотыкаясь, бросаются прочь, бегут к железнодорожным путям и забираются в машину, которая срывается с места. А пауки все преследуют их и преследуют.

И тут я возвращаюсь в свое тело, к Пульге и Чико.

Мы не шевелимся, не издаем ни звука. Глаза мне жгут горячие слезы. Револьвер пойеро блестит в лунном свете, и я вижу на нем паука. Еще несколько штук мельтешат возле Чико и Пульги, но никто из людей не шевелится, не говорит ни слова: они не видят и не чувствуют этих тварей. А вот я чувствую, как один из них заползает мне вухо и шепчет: «Замри, Крошка».

Я таращусь в залитое светом луны небо, а в ухе что-то щелкает и ерзает. Потом раздается легкое «цок-цок-цок» — это паучьи лапки пробежали по щеке и носу в другое ухо — и вот уже там тоже появляется паутина. «Цок-цок-цок» — паутина скрывает глаз, потом другой, и я перестаю что-либо различать, кроме тонкой белой пелены.

На миг в мире делается тихо, в нем больше нет тьмы, и я ощущаю нечто вроде покоя.

Пульга

Тишина. Она омывает нас со всех сторон, и мы ей рады.

Сердце в груди сжимается, когда мы следом за пойе-ро возвращаемся к поезду, когда ищем открытый вагон и не находим. Тогда мы залезаем на крышу и смотрим в ночь, а Ля Бестия по-прежнему стоит на путях. Мы прислушиваемся к тому, о чем говорят вокруг.

Народу на поезде стало меньше.

— Это не копы, которым только бабки и подавай, — произносит один голос.

— Киднепперы, — отзывается другой.

— Бедолаги… — говорит третий, имея в виду тех, кого увезли похитители. Кто знает, где они, все эти мужчины, женщины и дети, которые, как и мы, просто хотели лучшей доли? Теперь все для них зависит от того, смогут ли их родные собрать достаточно денег для выкупа.

— Мы еле спаслись, — шепчет мне Чико. — Они были совсем близко.

Поезд пробуждается и начинает под нами вибрировать. Мы держимся за крышу и ждем, когда он снова тронется. Наконец он делает рывок и начинает двигаться.

— Пульга, — тихо бормочет Чико, — мне страшно. Я хочу отдохнуть.

Я слышу его, в самом деле слышу, но не могу стряхнуть ощущение от того, что чуть было не случилось. Нас почти поймали. А поймав, могли бы и убить. Мы словно обвели вокруг пальца какую-то силу, и я знаю, она теперь станет за нами гнаться, знаю, что останавливаться — значит испытывать судьбу. Но Чико смотрит на меня, и в его глазах такая пустота, будто из него вынули душу. И виду него ужасно усталый.

— О’кей, — шепчу я, — в следующем шелтере, ладно? Слово даю.

Чико приваливается ко мне.

— О’кей, — кивает он и улыбается.

В уголках его рта белеет слюна. Он закрывает глаза.

Я ощущаю на коже первые лучи утреннего солнца и вижу яркие пятна под закрытыми веками. Эти цвета хранят воспоминания о Пуэрто-Баррисе и маме, о знакомых местах. Меня охватывает тоска, она исходит из сердца, и лишь поэтому я понимаю, что это не голод. Но ощущается она как глубокий, бесконечный голод.

Поезд ходит ходуном, и я сильнее цепляюсь за решетку на крыше. Я бодрствую, но в то же время не совсем; осознаю происходящее, но не до конца. Монотонные раскачивания напоминают о гамаке в нашем патио, и, если сосредоточиться на их ритме и цветах, отключившись от шумов, можно почти поверить, что я вернулся домой. Можно разглядеть сквозь сетку гамака маму, которая стоит в дверях и смотрит на улицу. Оттенки розового, желтого и красного делаются ярче, потом становятся черными и зелеными, затем неоновооранжевыми и наконец белыми.

Я хочу остаться в этом мгновении.

Если открыть глаза, я снова вернусь в реальность, увижу поезд, пыль, грязь и усталые лица спутников. Их безнадежность и отчаяние. Голод их сердец и желудков, который невозможно скрыть.

— Пульга. — Слабый голос Чико едва пробивается в мою дремоту. — Пульга, — опять зовет меня друг.

Поезд раскачивается и раскачивается. Когда я чуть-чуть приоткрываю глаза, вижу в небе такое яркое солнце, что слепну. Если бы тело служило как положено и не было чувства, что оно отлито из свинца, я мог бы сесть. Но мне трудно шевелиться.

Поезд врывается в это пламенеющее утро с визгом, как какая-то гигантская многоножка, которую разрубают на куски.

Я чувствую, как Чико радом со мной пытается приподняться. Чтобы сесть, мне приходится собрать все силы. Я щурюсь от солнца, пытаясь приспособиться к слепящему свету, и слышу, как Крошка бормочет что-то насчет того, что нам нужна вода.

— Давай полегче, — обращаюсь я к Чико, который вдруг начинает валиться вперед головой, как будто она у него весит полтонны.

На его лице слой пыли, но он кивает. Снова раздается лязг и визг тормозов, и я надеюсь, что там, где мы остановимся, должен быть шелтер.

— Держись, Чико, — бормочу я.

Он сидит с закрытыми глазами. Я вижу, как он открывает рот и что-то говорит, повернувшись ко мне, и глаза у него красные, усталые. Тут поезд испускает очередной жуткий визг, и я не слышу слов друга, их уносит ветер, а его самого с силой швыряет вперед. Я вижу, как он валится, валится, валится, вижу свою руку, которая слишком медленно тянется, чтобы поймать его за рубашку, но хватает лишь пустоту. А потом он исчезает.

За краем крыши вагона.

Происходит то, во что мозг отказывается верить. Он твердит, что это просто галлюцинация, не зря ведь Крошка говорила, что мы нуждаемся в воде. Но из горла уже рвется крик, который мог бы заглушить сигнал Ля Бестии. Но он застревает внутри, превращаясь в тысячу пузырей, они множатся, лезут друг на друга, заполняют грудь, глотку, застревают там и душат. И ты понимаешь, что задыхаешься. Просто не можешь дышать. И что-то творится со слухом, потому что даже вопли кажутся какими-то далекими. А еще не работает голова, она отказывается понимать, что происходит. Хотя какая-то твоя часть, самая глубинная, прекрасно все осознает.

Ты видишь Крошку, она лежит на крыше вагона и с криком тянет руки к ее краю. Ты уверен, что она кричит, хоть ничего не слышишь. И ты знаешь. Ты все знаешь. А состав тем временем замедляет ход, скрежещет, плачет, стонет и ноет, ревет и кричит так пронзительно, будто его рвут на части. Потом ты спрыгиваешь с крыши вагона еще до того, как поезд полностью останавливается, и мир расплывается, пока ты катишься, хватаешься за землю и пытаешься встать.

А потом ты бежишь. Бежишь, несмотря на то что перехватывает дыхание, а в мозгу мелькают ужасные образы. Бежать приходится много километров. Километров или дней? Может, все случилось несколько дней назад?

Или ты уже проскочил мимо него.

Ты останавливаешься, потому что, черт побери, ты мог уже проскочить его. И ты падаешь на колени и шаришь вокруг себя, а по лицу текут сраные слезы и сопли. Минуту назад у тебя не работали уши вместе с головой, так? Вдруг теперь отказали глаза и ты просто не увидел его?

Ты снова и снова выкрикиваешь его имя под раскаленным добела небом. А потом снова бежишь, хотя тело почти не слушается, и приходится уговаривать его шевелиться, продолжать бег. И ты бежишь, бежишь и бежишь, пока рядом вдруг не возникает машина, пикап. Откуда только он взялся? Кто-то кричит, чтобы ты садился, и ты видишь, что Крошка уже в салоне, и тоже туда лезешь, и машина срывается с места. Твои глаза прикованы к стеклу, к которому прилипли дохлые насекомые.

А потом действительно видишь что-то на земле и думаешь: «Это не может быть он, это точно не он». Но это он. Это его любимая голубая рубашка, в которую он переоделся во время нашей последней остановки.

Я выскакиваю из машины и бегу к нему, к его искореженному телу — ногу будто глодала стая волков, видны мышцы и вены, а вокруг много крови. Очень много. Как тогда вокруг дона Фелисио.

— Все нормально, ты в порядке! С тобой все будет хорошо, Чико, обещаю! — Но слова даются мне с трудом, потому что, черт бы меня побрал, я начинаю рыдать.

А Чико смотрит на меня и улыбается. Он за каким-то дьяволом улыбается, хотя глаза у него закрыты, а кожа сереет прямо у меня на глазах. Обнимая его, я думаю: «О господи, нет!» — и прошу держаться. «Пожалуйста! Надо держаться!»

Гудок поезда глушит мои слова, но я крепче прижимаю Чико к себе.

— Не волнуйся, — шепчу я. — Только не волнуйся!

Он смотрит в небо, в это бескрайнее небо, а потом его глаза закатываются.

— Нет! — кричу я. — Смотри на меня! Чико! Чико!

— Пульга, ты не бойся… шепчет он. — Все со мной нормально… Не плачь… Я — о’кей…

Да только это неправда. Я смотрю, как из него вытекает жизнь, и не знаю, как это остановить. Почему жизнь всегда утекает?! И никому нет до этого дела!

— Я — о’кей… Я… мы добрались… Я это видел… — Он смотрит мимо меня, в небо.

— Нет! Держись, Чико! Пожалуйста!

Но он не может. Он перестает дышать, его глаза пустеют, глядя на что-то бесконечно далекое, тело обмякает, и Чико умирает. Мой брат, мой лучший друг!

Я прижимаю его к груди и говорю, что люблю его, что должен был его защищать, что он лучше всех, кого я знаю, прошу его остаться, не бросать меня одного. Прошу его вернуться ко мне.

Прости меня, Чико! Мне так жаль, так чертовски жаль, Чико, прости, прости…

Крошка

Возле Чико — мужчина и женщина, они быстро переговариваются, суетятся, чем-то перетягивают то, что осталось от его ноги. Я хочу выскочить из машины и броситься к ним, но не могу. Ноги меня не держат. Открыв дверцу, я вываливаюсь из салона и ползу. Тело сотрясают рвотные спазмы, но желудок пуст.

Мужчина и женщина отталкивают Пульгу, чтобы он не мешал. Тот толкается, брыкается, кричит. Я подползаю и дотягиваюсь до него.

Мужчина делает Чико, нашему Чикито, искусственное дыхание. Женщина бежит к пикапу и возвращается с красным ящичком, на котором изображено сердце. Вместе они рвут на груди Чико его любимую рубашку, прикладывают электроды и дают разряд, потом еще один и еще, пытаясь вернуть нашего друга к жизни. От каждого разряда его тело дергается, как вытащенная из воды рыбина, и я тоже содрогаюсь от боли, мне кажется, что меня режут на куски.

Потом они останавливаются.

— Еще! Попытайтесь еще! — кричит Пульга.

— Уа se fue, — говорит мужчина. — Он уже ушел. Пульга вырывается и снова пытается обнять Чико.

Я обхватываю себя руками, чтобы не развалиться, всхлипываю и твержу: «Нет-нет-нет!» — потому что не верю. Всего этого не может быть на самом деле.

Но мне не выговорить ни слова. Кажется, что меня сейчас вывернет наизнанку.

Мужчина и женщина что-то говорят.

— Поднимайся, не смотри больше. Идем, — слышу я. Она помогает мне встать и ведет к пикапу.

Мужчина пытается помочь Пульге, но тот не двигается с места. Он не хочет оставлять Чико. Мужчина опускается рядом с ним на корточки и что-то говорит; кажется, это длится целую вечность, но Пульга только мотает головой. Затем он произносит какие-то слова. Мне не слышно, что он говорит, но мужчина глубоко вздыхает и кивает.

Потом они вместе поднимают тело Чико и несут к задней двери пикапа. Я боюсь, что, когда машина поедет, его голова станет мотаться и биться обо все.

— Голова, пожалуйста, последите за его головой, — говорю я женщине, но, оглянувшись, вижу, что Пульга тоже садится сзади и кладет голову Чико себе на кожній.

Мужчина опускается на водительское место.

Я поворачиваюсь к окну, но все вокруг превратилось в размытое пятно. Мы едем в шелтер, и по дороге мужчина с женщиной твердят, что они нам помогут.

Перед приютом собралось много народа. Думаю, они были с нами на поезде. Люди стоят и смотрят. Несколько человек выходят из здания шелтера, чтобы помочь мужчине, который привез нас сюда. Они называют его «падре». Значит, он священник.

Женщина, которая приехала с нами, заходит в дом, возвращается с простынями и протягивает их священнику. Вместе они стелют простыни на землю. Появляются еще несколько мужчин, они вынимают Чико и кладут на простыни.

Женщина заворачивает его как ребенка, закутав все тело, кроме лица. Потом велит мужчинам занести его в дом, и те подчиняются. Кровь уже просочилось через простыни.

А у меня такое чувство, будто я падаю.

Падаю, падаю…

Сквозь тьму, сквозь воображаемые миры, где вода, пауки и звезды — и ведьмы, которые при этом еще и хранители, присматривающие за нами.

Перед внутренним взором встают длинные серебристые волосы и мерцающие глаза. «Приди и скажи мне, что все это просто ночной кошмар, — прошу я их обладательницу. — Приди и разбуди меня. Пожалуйста!»

Может быть, она придет ко мне на крышу вагона и шепнет на ухо, что все это неправда? Но не успел ее образ растаять, как я уже знаю, что ничего этого не дождусь.

А еще знаю, что все это реальность. Мучительная, ужасная реальность.

Пульга

Время не имеет смысла.

Небо только что было оранжевым, потом — голубым, и вот теперь оно черное. Все изменилось за секунды. Как могло выйти, что Чико с утра был живым, а потом, в то же утро, только чуть позже, мертвым? Как мог я за считаные часы прожить целую жизнь, как могут часы казаться секундами, а секунды — часами? Как сегодняшний день может ощущаться одновременно и вечностью и мгновением? И был ли он? А раз его не было, может, и Чико не умер?

Но я застрял в этом дне. Есть только сегодня — и всё, а значит, это случилось — Чико погиб.

Его положили на стол на заднем дворе. Я смотрю на завернутое в простыни тело, похожее на мумию. Помнится, я от кого-то слышал, что путешествие на Ля Бестии превращает человека в мумию.

Чико был таким голодным, таким усталым!

Я слишком давил на него. Давил, пока не сломал. Я помню его улыбку, его голос. То, как он плакал по ночам, когда ему снились кошмары.

В памяти всплывает день, когда родился ребенок Крошки. И эта дурацкая рубашка, которую мой друг тогда надел. Которая и сейчас на нем.

«Заткнись, парень! Это моя любимая рубашка, дошло?»

«Дикость какая-то, правда? У Крошки будет ребенок!»

Я думаю о том, как он бежал в тот день по солнцепеку, чтобы встретиться с малышом Крошки, которого она так долго рожала. Неужели на столе лежит он же, Чико? Может, потому женщина и оставила открытым его лицо, чтобы я не сомневался, что это действительно он. Хотя и лицо его не похоже само на себя, серое и грязное. Он не улыбается, не смотрит на меня.

Я закрываю глаза, потому что не могу больше этого видеть. Мысленно возвращаюсь в Барриос, на нашу улицу. Вспоминаю, как мы бежали в тот день, а вокруг вилась пыль, готовая нас поймать. Мы с Чико направлялись в сторону лавки, и на лице у него была эта дурацкая улыбка, которую не смогла до конца стереть даже гибель его мамиты. А я кидал в его сторону камешки, когда мы подходили к прилавку. Будто какое-то печальное божество, я наблюдаю за последними моментами нашего детства.

Когда я снова открываю глаза, по всему патио горят свечи. А за спиной у меня люди, они наполняют двор молитвами, тихими, как сияние этих свечей.

Женщины бережно обмывают лицо Чико.

То, что лежит на столе, — это он и есть.

Грудь разрывается от боли, слишком сильной, чтобы сердце смогло ее вместить. Слезы жгут глаза, текут по щекам. Я оплакиваю Чико. Оплакиваю человека, которым он не успел стать, потому что ему не дали такого шанса. Я плачу и по себе тоже. По всем нам.

Свечи догорают, и я закрываю глаза, словно отгораживаясь от этого дня.

Когда я открываю их снова, уже утро, и Крошка сидит рядом, держит меня за руку и смотрит на Чико.

Я обвожу взглядом пустое патио: кроме нас, тут только священник, отец Хименес, который пытался спасти Чико. Он почти сразу подходит к нам.

— Я знаю, это трудно, — говорит он, — но мне нужно поговорить с вами о… — Он указывает на Чико, — о твоем друге?

— Брате, — поправляю его я. — Чико.

— Чико, — шепчет он. — Прости, что приходится обсуждать это сейчас, но мне надо понять, как бы ты хотел с ним поступить. Отправить его назад будет сложно, путь займет много времени. — Падре говорит медленно, чтобы его слова дошли до моего сознания. Чтобы у меня было время их осмыслить. — Если я позвоню, власти приедут и заберут его, но… — Он старательно подбирает слова. — Но после этого он неизвестно сколько пролежит в морге. Трудно будет отследить, что станет с… человеком. Я слышал, что не всех возвращают близким для нормальных похорон.

Я представляю, как тело Чико пересекает границы, возвращаясь туда, откуда мы бежали. Тогда все это, все его путешествие окажется напрасным. Оно закончится там же, где началось. Нет, мне невыносима мысль о том, что его отправят назад или что он будет лежать в морге, всеми забытый и никому не нужный.

Я смотрю на Крошку и говорю:

— Я не хочу, чтобы его отправили назад.

Она кивает, и отец Хименес продолжает:

— Мы хоронили людей здесь. — Он показывает на расположенный в стороне участок земли. — Там у нас кладбище для таких, как Чико, кто встретил свою гибель в пути.

Я смотрю на кресты вдалеке и думаю о Чико, который останется тут навечно. На этом кладбище, вдалеке от дома и от мест, где мы мечтали оказаться. Теперь он навсегда застрянет между ними.

— Даже не знаю… — говорю я наконец.

— Мы все сделаем как следует. Я возьму на себя все заботы о нем, как только вы уедете. Каждый день я хожу на кладбище и молюсь обо всех, кто там лежит. Он не будет одинок.

Отец Хименес смотрит на участок за шелтером, где лежат погибшие в пути, чьи мечты оборвались, а сердца перестали биться тут, на рельсах Ля Бестии, искореженные и разорванные.

Как и их тела.

Как Чико.

Крошка глядит вдаль.

— Кажется, так будет лучше всего, — тихо произносит она.

Но неожиданно мысль о том, чтобы оставить Чико, кажется мне невозможной. Я просто не могу представить, как брошу его здесь и как поеду дальше без него. Я мотаю головой.

— Нет-нет, мы… мы должны вернуться, — говорю Я ей. — Мы должны отвезти его домой.

— Мы не можем вернуться, — возражает она.

Тогда я сделаю это сам, — заявляю я. — Отвезу его домой, в Барриос, и похороню рядом с мамой. Он хотел бы этого. Я должен. Я не могу оставить его здесь, одного.

Крошка пристально смотрит на меня, ее глаза наполняются слезами.

— Он уже не здесь, Пульга, — шепчет она, — он ушел.

— Он именно здесь, — отвечаю я. — И я собираюсь отвезти его домой.

— Послушай, — говорит она, мягко обнимая меня за плечи. Я пытаюсь оттолкнуть ее, но она держит крепко. — Ты думаешь, он хотел бы, чтобы ты вернулся? Думаешь, он хотел бы, чтобы ты сейчас оказался в Барриосе? Ты хотел бы, чтобы он поехал обратно, если бы ты сейчас лежал на этом столе?

— Пусти, — требую я, но она не слушается. Не отпускает.

— Ты должен ехать дальше.

Я закрываю глаза и трясу головой. Нет! Что я должен, так это забрать Чико. Взвалить на спину его искалеченное тело и нести домой, через границы, через поля, мимо наркос, полицейских и скрежещущих поездов. В то место, которое мы любим и ненавидим, которое любит и ненавидит нас.

— Ты поедешь дальше, — говорит мне Крошка. — Мъгпоедем дальше. И мы доберемся куда надо, ради Чико, понятно?

Я снова мотаю головой, но сам морщусь, потому что слышу, как всего несколько дней назад обещал Чико именно это: что мы доберемся, мы сможем.

«Да что ты знал?» — говорю я себе, глядя на Чико, потом обнимаю его тело, хоть оно уже пахнет смертью, а лицо стало чужим, и твержу ему:

— Прости меня… Мне так жаль…

Крошка тянет меня прочь и обнимает.

— Он уже не здесь, Пульга. Он вот тут, — говорит она и кладет ладонь мне на грудь, туда, где сердце. — Он всегда будет тут.

Да только сердца у меня больше нет. Оно разбито.

Крошка не понимает и никогда не сможет понять. Она не любила Чико так, как я. И не из-за нее он погиб.

А из-за меня.

Несколько мужчин из шелтера начинают делать гроб. Отец Хименес остается со мной и Крошкой. Все это время мы сидим во дворике. Крошка тихая, собранная; я то и дело забываю, что она рядом, и вспоминаю, лишь когда начинаю плакать и чувствую ее легкое прикосновение к моей руки или плечу.

Я думаю о последней улыбке Чико.

Іде-то в стороне — далеко-далеко от нас с Крошкой — снуют женщины, они входят в шелтер и выходят из него, вкладывают нам в руки кружки с водой или с кофе и ломти хлеба.

Солнце движется по небосводу, и отец Хименес вдруг встает и начинает говорить. Его голос наполняет патио, а я все смотрю на Чико.

Я даже не помню, заходил ли внутрь.

Он говорит всем этим чужакам (которые на самом деле не чужаки, потому что тоже оплакивают Чико), что мы тут на земле горюем по мертвым, но они уже в лучшем мире. Он говорит о славе Господней и о том, что Чико теперь воссоединился со своим создателем.

Но я думаю о том, что он воссоединился со своей мамитой, и представляю его, бегущего прямо в ее объятия.

Отец Хименес говорит, что Чико больше ничего не требуется, что он не будет испытывать ни боли, ни голода, ни жажды. Теперь он в безопасности, в надежных руках Бога. Я знаю, что отец Хименес обязан говорить именно это. Такие слова положено произносить всем священникам. И пусть даже какая-то часть меня не желает ничего слушать, другая часть позволяет словам падре омывать мое сознание, подобно воде, и цепляется за надежду, которую они несут. Но я уже больше не знаю, во что мне верить. И даже не знаю, верю ли я в Бога. Ведь если Бог существует и все видит, почему же тогда он не видит нас?

Почему?

И почему мы должны умереть, чтобы наконец-то оказаться в безопасности? Почему лишь в смерти мы можем воссоединиться с нашими матерями? Но это вопросы, на которые никто и никогда не даст ответы. А может, на них и нет ответов. Просто нет, и все.

Падре Хименес заканчивает, и теперь патио наполняют лишь голоса молящихся да мерцание свечей. А еще тут Чико.

Его кладут в ящик. А потом поднимают на плечи.

И мы идем на кладбище.

Чико опускают в вырытую кем-то яму.

И падре снова говорит, но я могу думать только про идиотскую улыбку Чико. Потом я бросаю в яму горсть земли, и каждый ее комок тяжелым грузом ложится на мое сердце.

Как я оставлю его здесь?

Но я так и поступаю. Мы так и поступаем. Я бросаю на него все новые и новые комья земли. И они летят в свежевырытую яму.

И вот он уже глубоко под землей, словно его никогда и не было. Но он был! Даже если миру не было до него никакого дела.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Despedidas

Прощания

Крошка

Я чувствую, как кто-то смотрит на меня, когда я стираю свою одежду в раковине за зданием прию-та. Но когда я поднимаю взгляд, с трудом верю своим глазам: это действительно она, женщина, которая была на поезде и в поле. Это ее я видела, паря над ней в небе, и ее мысли — мольбы о помощи — я тогда услышала. Она стоит в дверях, склонив голову, и обнимает за плечи девочку. У нее напряженный взгляд.

— Соmо esta? Как он, твой брат? — спрашивает она, имея в виду Пульгу. — С ним все будет в порядке?

Когда я в первый раз увидела их тут, девочку и ее родителей, то подумала, что это призраки. Я не знала, что в ту ночь им удалось вернуться на поезд, и не знала, что они тоже тут остановились. Но вот она здесь. Она была среди женщин, которые омывали лицо Чико. И ее муж тоже здесь: он был среди тех мужчин, что сколачивали и несли гроб.

Я отрываю глаза от джинсов, которые перед этим старательно терла, и говорю женщине:

— Я не знаю…

Она кивает. Не понимаю, как можно чувствовать связь с посторонним человеком, чувствовать, что вы были знакомы в какой-то другой жизни, но именно такое ощущение у меня и возникает.

— Поезд отходит завтра, — говорит женщина. Она все так же напряженно смотрит на меня, будто пытаясь вспомнить, где и когда мы виделись. — Ты должна сделать так, чтобы вы на него сели. Заставь его ехать дальше.

Я знаю, что она права. После похорон, которые были три дня назад, Пульга не сказал ни слова. Если не заставить его поскорее уехать, он, пожалуй, будет все глубже и глубже тонуть в своем горе, пока оно окончательно его не поглотит. Но я боюсь, что он откажется, что он не сможет покинуть Чико.

Оттуда, где я стою, видно кладбище. При мысли о том, что придется уехать от Чико, меня пронзает чувство вины, челюсти сжимаются, и на щеках начинают ходить желваки.

Женщина подходит ближе, осторожно берет у меня из рук мыло и принимается тереть им мою одежду.

— После того как случается что-то ужасное, иногда кажется, что жить дальше невозможно, я знаю. Но… ничего другого не остается, — говорит она, берет меня за руку и пожимает ее.

Как только это происходит, я понимаю, что знала ее прежде. Что между нами существует связь из тех, что никогда не прерывается и тянется сквозь века, сквозь прошлое и будущее. Эта женщина любила меня, я любила ее, и наши пути пересекались в прежних жизнях.

Она улыбается и говорит:

— Ты кого-то мне напоминаешь.

— Кого?

Она пожимает плечами, продолжая тереть мою одежду, и воздух наполняет запах лимонного мыла.

— Не знаю, — отвечает она со вздохом, — но точно напоминаешь.

Я смотрю на нее и гадаю, не была ли она мне в прошлой жизни матерью, сестрой, а может, тетей, кузиной или лучшей подругой.

Мы беремся за противоположные концы моих штанов и выкручиваем их, как будто делали так уже миллион раз. Потом она вешает джинсы на бельевую веревку, натянутую через задний двор приюта, и закрепляет их деревянными прищепками. После этого помогает выстирать остальную одежду, мою и Пульги. Мы в едином ритме проделываем с каждой вещью одни и те же действия. Дочка женщины тянет ее прочь, говорит, что проголодалась.

— Bueno, завтра мы будем на этом поезде. Сделай так, чтобы вы с ним тоже там были, — снова говорит мне женщина.

Я киваю:

— Хорошо.

Она вместе с девочкой уходит в дом, а я остаюсь и стараюсь вспомнить, в какой из прежних жизней знала ее, но у меня ничего не получается.

Потом я сажусь на скамью и таращусь на двор. Я думаю о Чико.

И о матери.

Мечтаю о том, чтобы снова увидеть их обоих.

И начинаю плакать, проливая слезы, которые нужно пролить, чтобы идти дальше.

Ночью, растянувшись на полу, где нам постелили, я смотрю на Пульгу. Он лежит, уставившись в потолок.

— Завтра отходит поезд, — начинаю я. Он не смотрит на меня, но я знаю, что слушает. — Нужно сесть на него, Пульга.

Я вижу, как учащается его дыхание, как быстрее начинает подниматься и опадать грудь, как шевелится кадык, когда он сглатывает готовые вырваться всхлипывания. Но он молчит.

— Я знаю, ты не хочешь ехать. Я знаю, что ужасно покидать Чико, но… мы не можем остаться здесь навсегда.

Из глаз у него сбегают слезы. Я отвожу взгляд и чувствую, что слезы текут и у меня тоже.

— Нам надо ехать, — говорю я. — Он хотел бы, чтобы мы поехали. Мы должны это сделать в память о нем. Ради него мы должны двигаться дальше.

Прежде чем Пульга наконец отвечает, мы некоторое время лежим в молчании.

— Я знаю, — шепчет он. — Знаю. Даже если мы погибнем в пути.

Пульга

Мы ждем, но поезд просто стоит на рельсах. Уже несколько минут я чувствую на себе взгляд Крошки.

— Вот, — шепчет она и сует мне какую-то еду.

Я отворачиваюсь. Есть мне не хочется. Мне вообще ничего не хочется.

— Нужно хоть немного перекусить, — настаивает она, но я не обращаю на нее внимания. Я не хочу ни слышать ее голос, ни жевать этот хлеб, ни ждать, когда проснется зверь, который не желает двигаться.

Крошка снова протягивает мне хлеб, и я отталкиваю ее руку:

— Хватит.

— Не злись на меня, Пульга.

Я тупо смотрю на пути. Мне хочется сказать, что я не злюсь, но я не могу этого сделать. Я вообще не понимаю, кто я и что со мной.

Наверное, надо бы объяснить, что я не хочу злиться и грустить тоже не хочу. Что я просто пытаюсь ничего не чувствовать и не реагировать на слова, которые до сих пор выкрикивает мое сердце и которые шепчет мне из могилы Чико: «Почему ты уезжаешь? Как ты можешь?»

Я готов броситься сейчас обратно в приют и остаться у его могилы, а Крошка пусть едет сама. Вот только сил на это у меня нет. И я знаю, что Чико был бы против, поэтому сижу тут и жду вместе с Крошкой, которая ест хлеб и смотрит на поезд, как будто мир не рухнул.

— Может, тебе вообще наплевать, что он погиб?

Слова вылетаюъ сами, прежде чем я понимаю это. Моя рука выхватывает у нее хлеб и швыряет на землю. Я мысленно кричу собственному сердцу: «Не надо!» — но уже поздно. Мои слова сочатся злостью и печалью, и мне кажется, что Крошка сейчас отшатнется, обидится, разозлится или наорет на меня. Но она просто подбирает хлеб и продолжает его есть, даже не отряхнув от грязи. Она смотрит на меня долгим взглядом. В конце концов я отворачиваюсь, потому что в ее лице слишком много сострадания и понимания, и это терзает мне душу.

— Сколько бы мы тут ни торчали, сколько бы ни ждали, он не вернется, — говорит она.

К глазам подступают слезы, и я смотрю, как они капают на бетон и становятся темными пятнышками.

«Хватит! Хватит! Хватит!» — твержу я им.

Но они всё текут.

Весь день мы сидим и смотрим на поезд. Мы ждем, когда он оживет и когда начнется четырнадцатичасовой путь из Лечерии в Гваделахару. Но зверь с лязгом и грохотом просыпается, лишь когда опускается вечер.

Мы хватаем рюкзаки и бежим к нему. Нас немного, лишь несколько человек, которых я видел в шелтере. Какое-то количество людей уже ждет у поезда. Может, тем, кто добрался сюда, нужен более долгий отдых. А может, все остальные просто передумали. Или сдались. Или умерли.

Как Чико.

Поезд трогается, набирает скорость, и Крошка смотрит на меня. Лицо у нее печальное и встревоженное. Я думаю, ей неловко оттого, что она заставила меня ехать дальше. По-моему, она знает, что, не сделай она этого, я бы просто остался тут.

Когда мы отъезжаем, я опускаю голову, потому что устал от вида, который открывается с крыши вагона. Устал цепляться за жизнь. Устал от обилия земли и грязи повсюду, и у нас под ногами, и над теми, кого мы любим. Я опускаю голову, потому что у меня нет сил смотреть на место, где погиб мой лучший друг. Іде почва пожирает его плоть и превращает кости в пыль. Не хочу запоминать миг, когда я его оставил. Я закрываю глаза, но не сплю и вдруг слышу знакомый голос: «Мы это сделаем».

Я смотрю на свой рюкзак. Не знаю, есть ли у меня желание слушать отцовскую кассету, но я устал от воя ветра в ушах, от лязга колес о рельсы, поэтому достаю свой плеер. Надеваю наушники, нажимаю кнопку воспроизведения и жду конца песни, чтобы услышать голос отца: «Когда-нибудь, Консуэло, моя группа прорвется. Клянусь, однажды мы это сделаем. И тогда я дам тебе все, чего ты хочешь. Все, чего ты когда-либо хотела в своей жизни. Есть только ты. Ты и я. А теперь оцени вот это. Послушай басы».

Я слушаю его слова еще раз.

И еще раз.

Но мысли начинают блуждать, я думаю о том, какие глупые мечты были у отца, и о маминых мечтах, и о своих собственных, у которых я пошел на поводу, не успев подавить их. Я гадаю, стал бы отец по-настоящему большим музыкантом, останься он жив. Черт, я всегда думал, как много потерял мир, когда его не стало. Когда не стало его музыки. Но теперь все это кажется бессмысленным. Почему я вообще верил в такую чушь? Ведь великими становятся немногие. Возможно, это не удалось бы и моему папе. Никогда. И может, он стал бы озлобленным, и винил в своих бедах нас с мамой, и разбил бы мамино сердце, как это сделал отец Крошки. Может, вообще любые мечты обречены на крах, и так было всегда. Всегда.

Я перематываю кассету и снова слушаю отцовский голос. Все, что я слышу, кажется мне ложью. Вроде той лжи, к которой прибегал я сам. Я лгал, когда говорил Фелисио, что Галло скоро придет с ним повидаться. Лгал Чико, когда он истекал кровью. Лгал маме, рассказывая, что у меня все в порядке.

Лгал я и себе, насчет того, что надет меня в будущем. Может, мои мечты тоже всегда были обречены на крах. Может, я не должен был мечтать.

«Я буду играть на бас-гитаре в крутейшей группе, — говорил я Чико, — и гонять по Западному побережью на тачке, каку папы, и устраивать с парнями концерты».

«С какими парнями?»

«Из моей группы».

«Ага, понял», — говорил Чико со своей дурацкой улыбкой.

«Они сейчас где-то там тусят, в Штатах, и даже не знают, какими известными мы станем. Им просто меня не хватает. Ничего, пусть подождут немного. Когда-нибудь это будет».

«И я с вами, ладно?»

«Черт, конечно, Чико! И ты. Ты там тоже со мной будешь».

А ведь я ни разу не позвал его в свою дебильную воображаемую группу. Он, черт возьми, был моим лучшим другом, а я даже не спросил, на каком инструменте он хочет играть. И все эти идиотские мечты были моими мечтами, которыми я забивал ему голову. Я придумал для него будущее, в которое заставил поверить. Я просто не удосужился спросить, чего он хочет.

«Прости», — говорю я ему и зажмуриваюсь сильнее, корчась от стыда за собственный эгоизм. Начинается дождь, и я крепче вцепляюсь в крышу вагона.

Сначала с неба еле капает, но потом дождь становится сильнее, резче, он хлещет по нашим телам, жалит мне руки, просачивается под промокшую одежду. Я вижу, как люди поднимают головы и открывают рты.

Вскоре налетает ветер, и струи дождя меняют направление, они набрасываются на нас то с одного боку, то с другого, атакуя откуда только возможно, впиваются в тело, будто иглами. Крошка придвигается ближе ко мне, и мы что есть силы держимся за крышу вагона, стараясь не соскользнуть, а в небе то и дело вспыхивают молнии.

Вроде бы я плачу, хоть и не уверен в этом, из-за дождя трудно сказать точно. К тому же я столько оплакивал Чико, что, может, и не перестаю это делать сейчас. Может, теперь я буду плакать всегда, даже тогда, когда во мне не останется больше ни слезинки.

Поезд трясет, и мы скользим туда-сюда по крыше в такт его движениям. Гром грохочет с такой силой, словно хочет расколоть мир надвое, и Ля Бестия вторит ему стонами, напоминая о своей мощи и о стальных лезвиях, готовых перерезать любого, кто упадет на землю. Но мы с Крошкой держимся.

Все это похоже на конец света.

Может, так оно и есть. Я почти хочу, чтобы так и было.

Руки коченеют, они устали держаться за крышу и, кажется, никогда уже не смогут нормально двигаться. Тело немеет от дождя и холода. Уж не Чико ли стоит за всей этой яростью, дождем, ветром и молниями, мелькает у меня в голове. Может, это он злится, что мы от него уехали?

«Не сердись на меня», — говорю я ему.

Но у него есть повод для злости. Ведь это я заставил, его поверить, что с нами все будет хорошо, втянул в драку на школьном дворе, а потом привел к гибели.

Ля Бестия визжит, как свинья, которую ведут на бойню. Я убил его. Убил Чико!

Это я во всем виноват!

Я упрямо не открываю глаз и наконец засыпаю, сдавшись тьме.

Буря бушует. Ля Бестия мчится сквозь ночную мглу.

Крошка

Все мы сидим на крыше вагона, среди нас уже знакомая семейная пара с девочкой, которую родители посадили посередине. На фоне сверкающего неба я вижу их силуэты, а время от времени вспышки молний освещают и их лица.

А потом в одной из этих вспышек я, кажется, вижу Бога. Его коричневая ладонь чашечкой приставлена к подбородку девочки, чтобы там собиралась вода, которую можно пить. Бог едет через пустынные земли по маршруту, который иначе как адским не называют. Острые струи бьют по глазам. Небо заливает белый свет, такой яркий, что я почти слепну. Холодные потоки низвергаются на нас сверху; я поднимаю голову и пью воду, льющуюся с небес.

Не то чтобы до этого момента я не верила в Бога, просто его трудно разглядеть в знакомом мне мире, где мамочки учат детей ходить быстро и смотреть в землю. Іде у стариков и старух сгорбленные спины, а сами они продолжают жить только благодаря поддержке других бедняков, которые их жалеют. Іде смерть настигает молодых.

Нет, нельзя сказать, что я в Него не верила. Просто всякий раз, когда кто-то обращался к Богу, просил не оставлять его, умолял спасти, я думала, что Он не слушает и не слышит просящего.

Я оборачиваюсь к Пульге. Его глаза закрыты, он в наушниках. Я трясу его за плечо, стараюсь заставить посмотреть на меня, попить дождевой воды, но он никак не реагируют. Я достаю пустые бутылки для воды, свою и его, и наполняю их.

Так мы едем всю ночь, промокшие и замерзшие. Дождь лупит по спине, и кажется, будто в нее вонзаются маленькие ножики для колки льда; ветер с каждым часом делается все холоднее и холоднее. Я жмусь к Пульге и заставляю себя думать о тепле, воображать жаркое солнце, как оно сияет на небе и припекает мне кожу.

Теперь я думаю о солнце.

Лишь о нем.

Оно превращается в оранжевый портал, который заглатывает меня, окружив теплом и пламенем. Я чувствую, как тело расслабляется, пока я плыву сквозь его жар. А потом вдруг падаю и оказываюсь на улице, вдоль которой в два ряда выстроились дома. Мои босые ноги опускаются на черное Дорожное покрытие. Я иду точно по центру, поглядывая на тротуары по обе стороны улицы, на низкие деревья с ветвями, где цветут тяжелые розовые и белые цветы. Солнечный свет бликует, отражаясь от припаркованных машин.

Я иду медленно, по очереди рассматривая дома: вот белый дом, серый, маленький синий домик в окружении кустов красных роз. Потом я подхожу к бледно-желтому дому. Три ступеньки ведут на крыльцо, где в деревянном кресле сидит старушка и смотрит на меня. У нее длинные волосы с седыми прядями, которые будто бы испускают свечение. Глаза темные, но яркие. Она наблюдает за мной.

Когда я приближаюсь, она встает и подходит к самому краю крыльца, но больше не делает ни шагу и знаками зовет меня к себе, но мои ноги тяжелы, как камни, и их не сдвинуть с места. Дверь в дом закрыта, а из растворенного окна несутся голоса и смех. Они мне знакомы, но я не могу припомнить, где и когда их слышала. Я знаю, что люблю тех, кто разговаривает и смеется внутри дома, пусть даже и не знаю, кто они такие.

Старушка пытается что-то сказать, что-то крикнуть мне. Ее губы шевелятся, лицо полно любви и жалости; она отчаянно старается донести до меня что-то, но ни звука не срывается с ее губ. Мне хочется взбежать по ступенькам и поближе рассмотреть ее; мне очень нужно знать, что она хочет сказать. Я хочу открыть дверь и увидеть тех, кто в доме. Хочу услышать голос старушки. Но в этот момент все вокруг заливает яркий свет, и когда я смотрю на небо, вижу солнце, которое начинается расти.

Оно делается таким огромным, что заполняет небо целиком, готовясь поглотить все вокруг. Я снова взмываю вверх, но даже тогда чувствую себя стоящей внизу, на этом крыльце. И я ощущаю чью-то призрачную руку в моей руке. Эта рука принадлежит кому-то, кого я люблю. Или могла бы полюбить. Кому-то, кто не существует, но мог бы существовать когда-то.

Возможно, этот дом полон призраков.

Солнце снова проглатывает меня, а потом извергает обратно на крышу вагона, и я еще чувствую в своей руке чью-то руку. Я открываю глаза и вижу, что Пульга смотрит на мелькающие, проносящиеся мимо пейзажи. С неба льются теплые лучи утреннего солнца, которые подсушивают одежду, промокшую во время ночной бури и не успевшую окончательно высохнуть на ветру. Эти лучи с каждой минутой делаются все горячее и горячее. Они припекают нам спины, шеи, головы — и вот уже мы словно сами сделаны из огня.

После долгого дождя и холода мы часами едем, объятые светом.

— Я устал, — говорит Пульга.

Он поворачивает ко мне голову с глазами-щелками, прищуренными из-за жары и яркого солнца. Выглядит он действительно усталым. Но не только: такое ощущение, что он сдался, превратился в одну из тех мумий, в которые, как говорят, на этом пути превращаются все. В мумию, чья душа мало-помалу умирает, а сердце теряет веру.

— Знаю, — киваю я.

Я сую ему в руку бутылку с водой, которую собрала во время дождя, он делает глоток и морщится, потому что она сильно нагрелась.

— Все это становится совершенно бессмысленным, — бормочет он.

Жаркий ветер бьет нам в лица и свистит в ушах так, что я едва слышу Пульгу. Он смотрит на проплывающие мимо поля, на обнимающих дочь мужчину и женщину, лица которых даже во сне кажутся измученными и страдающими.

Он прав: у всего этого действительно нет смысла.

— А его никогда и не было, — отзываюсь я, глядя на девочку, которая дрожит, несмотря на жару.

Пульга смотрит на меня, будто понимая, о чем я, но потом глаза его тускнеют, и он отворачивается.

А я все гляжу на девочку, которая с каждым часом дрожит все сильнее. Теперь мать крепко прижимает ее к себе, чтобы унять дрожь. Мне страшно за нее.

Мне страшно за Пульгу.

Я боюсь, что, даже если мы доберемся до цели, от него ничего не останется.

Пульга

Мы ждем следующего поезда у железнодорожных путей в небольшом городке, который выглядит так, будто в нем обитают лишь заблудшие души. Люди здесь спят на улицах, закрыв лица руками. Они лежат в позе эмбриона, прижавшись спинами к грязным, покрытым граффити стенам, пока тьма окутывает городок, у которого, кажется, даже нет названия.

Это адский маршрут, напоминаю я себе. В сознании мелькают обрывки моих заметок.

Должно быть, это чистилище.

И тут мне в голову приходит странная мысль: а вдруг мы тоже умерли — я и Крошка?

Она сидит рядом со мной на грязной земле, и я спрашиваю ее:

— Мы живые?

Крошка широко раскрытыми глазами смотрит на все эти заблудшие души и отвечает:

— Да, мы живые. И дойдем до цели.

Той семьи, что была с нами в приюте и на поезде, нигде не видно. Не знаю, куда тут можно было деться, но их нет, однако, когда я спрашиваю у Крошки, настоящие ли они, та отвечает, что да, и объясняет:

— Они повезли девочку в больницу.

Тогда я вспоминаю, что видел, как они уходили, когда мы все в отупении, с затекшими телами слезли с товарняка. Они направились к больнице, а мы побрели сюда, и вот ждем теперь следующего поезда.

— Как думаешь, с ней все будет в порядке? — спрашиваю я Крошку, но она лишь закрывает глаза и пожимает плечами.

— Твои заметки тут, похоже, заканчиваются, — говорит она, вытаскивая из кармана куртки мой блокнот.

Я смотрю на собственные записи и тоже пожимаю плечами. Беру блокноту нее из рук, пролистываю страницы. Смотрю на схематичные фигурки, которые когда-то нарисовал на полях: Чико и я на крыше поезда. Я помню, как думал, что собрал достаточно сведений. А еще помню, что в ночь перед нашим побегом, пока Чико нес караул, я с фонариком под одеялом изучал эти заметки, свято в них веря, как в Библию.

Название «Лечерия» обведено черным, словно будущее уже тогда было предопределено. Будь у меня ручка, я нарисовал бы на земле схематичного человечка с черными крестиками вместо глаз и написал: «Тут погиб мой лучший друг».

Я возвращаю блокнот Крошке.

— Сядем на следующий поезд, а потом будет еще один, до Алтара. Отец девочки говорил, что там конечный пункт. Вроде мигранты могут там отдохнуть и раздобыть припасы для перехода пустыни. Правильно, как тебе кажется? — спрашивает она.

Алтар…

Я пожимаю плечами, потому что не помню. Мне все равно.

Я смотрю в темноту.

И снова ухожу в себя.

Крошка

Мы ждем поезда.

Вдруг сквозь мрачную тишину ночи прорывается далекий вой.

— Aqui viene! Вот он! — кричит кто-то, и целый хор голосов подхватывает новость: «Поезд подходит! Он уже близко!» Люди бегут к путям, глядя на виднеющийся вдали огонек головного прожектора локомотива.

Люди затягивают лямки рюкзаков. Проверяют шнурки на обуви. Снимают завязанные на талии свитера и рубашки, чтобы их не зацепило колесами, и убирают их в сумки — никто не хочет оказаться под колесами поезда.

А он все приближается, и свет прожектора становится ярче. В животе у меня что-то переворачивается, ноги дрожат от страха и адреналина, поезд визжит, грохочет и воет. Я хватаю Пульгу за руку и тяну к рельсам.

— Скоро нужно будет бежать, Пульга! Согге, о’кей? Когда он подойдет ближе, беги изо всех сил. И как только сможешь за что-то ухватиться, хватайся! — кричу я.

Но Пульга просто стоит, глядя на приближающейся состав, и не двигается с места.

— Ладно, Пульга?

Он не отвечает, а потом мои слова тонут в грохоте колес, лязге и реве.

— Он вообще не замедляется! — раздается чей-то едва различимый в шуме крик, а первые вагоны уже проносятся мимо.

Я хватаю Пульгу за тонкое предплечье, такое хрупкое и костлявое, что страшно сжать его посильнее и сломать. Но я все равно тяну его за собой и бегу. У него не остается выбора, кроме как последовать за мной. И так мы бежим, стараясь ни в кого не врезаться и ни обо что не споткнуться, а нас хлещет поднятый поездом горячий сильный ветер.

Я не даю Пульге отстать, но состав несется с такой скоростью, словно задумал нас убить, словно хочет напомнить, что он — зверь, демон, существо, мчащееся сквозь ад.

Впереди я вижу других людей, которые тоже мчатся со всех ног, но не могут зацепиться за вагоны. Похожий на черное размытое пятно, поезд пролетает мимо так быстро, что мы не успеваем ничего понять, — и вот его уже нет. Нам остаются лишь дым и пыль. И мы, словно тени, хватаем ртами воздух, глядим ему вслед, согнувшись пополам, упав на землю.

— Все-таки он идет тут слишком быстро, — качая головой, говорит парню какой-то старик. Я начинаю нервничать, но старик смотрит на своего спутника и добавляет: — Ладно, hijo, сынок, надо идти дальше. В часе ходьбы отсюда есть поворот, там он сбавит скорость. Пойдем туда и будем ждать следующего поезда.

Они пускаются в путь, и те, кто подслушал их разговор, идут в том же направлении.

— Как думаешь, пойдем? — спрашиваю я Пульгу.

Но он сидит на земле и не смотрит на меня. Даже не слушает.

— Пульга!

— Видела, как быстро он ехал? — шепчет мой друг.

Его глаза крепко закрыты, словно он пытается избавиться от какого-то стоящего перед внутренним взором образа. Может, хочет забыть, как выглядел лежавший на земле Чико. Я тоже этого хотела бы.

— Я понимаю, понимаю, Иг говорю я ему, но он начинает трясти головой и колотить по ней, как будто хочет выбить то, что там застряло. Я хватаю его за руки. — Не делай этого, Пульга. Пожалуйста, пожалуйста… Перестань!

Он подчиняется и остается сидеть, безучастный, безжизненный, а старик с сыном и остальные, кто бежал вместе с нами, уходят все дальше.

Я тяну Пульгу, пытаясь заставить его встать.

— Надо идти, — говорю я ему. — Ты должен встать, пойти со мной, а потом нам нужно будет сесть на следующий поезд, понимаешь? Пожалуйста, идем.

Мое сердце бешено стучит, на лбу выступил пот. Я касаюсь лица Пульги, заставляя его посмотреть мне в глаза, и вижу, как мало осталось от моего друга. Чтобы вернуть хотя бы часть, я начинаю уговаривать его:

— Останься со мной, Пульга. Будь со мной и борись, о’кей?

Что-то в нем пробуждается, он смотрит, действительно смотрит на меня и кивает.

Я улыбаюсь ему, тому мальчишке, которого знала всегда, той его части, которая все еще тут и никуда не делась.

— О’кей, — говорит он и тянется к рюкзаку.

— О’кей, — повторяю я.

В этот миг мне становится легче, и мы спешим вдоль путей во тьму, по следам зверя.

Пульга

Несколько часов спустя мы сидим в поле, там, где рельсы делают резкий поворот. Мы ждем тут вместе со стариком, его сыном и еще кучкой людей. Все они такие же усталые, как и мы, усталые настолько, что не смогут причинить нам вреда, даже если у них появится такое желание.

Мы наблюдаем, как поднимается' солнце. Потом целый день сидим и ждем. Я уже не знаю, зачем это делаю, и, кажется, меня несильно тревожит, появится ли когда-нибудь Ля Бестия или нет.

— Слушай, — говорит мне Крошка, когда солнце начинает садиться. Она не отрываясь смотрит за горизонт, будто что-то там видит. — Думаешь, это глупо — представлять себе будущее? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— О чем ты мечтаешь, Пульга?

Сердце будто пронзает игла. Мне хочется сказать, что мои мечты умерли, от них осталась лишь тупая фантомная боль. Я собираюсь сообщить, что больше не мечтаю, потому что мозг забит сплошными кошмарами. Но только мотаю головой.

Мы снова наблюдаем, как встает солнце.

— А о чем мечтаешь ты? — шепчу я Крошке после многих часов, которые мы провели в молчании и ожидании.

Она поднимает голову к небу и пожимает плечами:

— Дао разном, наверное. Может, я пошла бы учиться. А потом стала бы помогать людям. Женщинам. Стала бы консультантом в социальном центре, или психологом, или еще кем-то таким.

Я пытаюсь представить Крошку в этой роли. Пытаюсь представить и свое будущее, но у меня ничего не получается. Может быть, именно поэтому, когда поезд наконец появляется и катит к нам по рельсам с тем ужасным скрежетом, который уже сидит у меня в печенках, выматывает душу и вызывает желание сдаться, я этого не делаю.

Я бегу.

Бегу ради Чико и ради Крошки, ведь, пока солнце дважды вставало и дважды садилось, в ее голове родились мечты. Бегу, потому что в поле темно, и эта темнота, похоже, вот-вот меня поглотит. Мы бежим, хватаемся за скобы и взбираемся на зверя, слегка сбавившего скорость благодаря повороту железнодорожных путей.

Крошка улыбается мне, наверное, думает, что мы забрались на вагон так легко и быстро не просто так, что это какой-то знак. Но я знаю: как бы нам ни везло, в какой-то момент все равно придется за это поплатиться.

Мы едем долгими-долгими часами. Едем, пока наши тела не коченеют от того, что приходится неподвижно сидеть или лежать, вцепившись в крышу. Я пытаюсь вспомнить, какой это по счету поезд с тех пор, как мы оставили последний шелтер. Сколько дней прошло с тех пор, как парень с девушкой не позволили нам ехать с ними. Сколько дней назад погиб Чико. Как давно мы уехали из Барриоса, сколько я уже не видел маму.

Наверное, недели три? А может, уже больше.

Я точно не знаю. Для меня все слилось в один бесконечный день.

Он длится до сих пор. И все же мы здесь, проезжаем множество мест, которые кажутся странным сном, где мы плывем над деревьями и горами, над деревьями, проросшими сквозь горы. Я успел забыть, что такой цвет вообще существует, пока не увидел всю эту зелень. А потом мы долго едем по тоннелям, так долго, что мир делается черным, и я удивляюсь, когда мы снова вырываемся под небо, туда, где так много зеленого.

Крошка в восторге от открывшегося вида, она просит меня посмотреть. И я смотрю, но не вижу ничего такого и не понимаю, почему ее лицо сделалось умиротворенным. В общем, никак не реагирую, и тогда Крошка наклоняется ко мне ближе. У нее пыльное, грязное лицо, она вглядывается в меня, будто что-то ищет. Не знаю, что именно. Потом придвигается вплотную и кладет ладонь мне на грудь.

— Я должна рассказать тебе историю, — говорит она. — Мне ее мама рассказывала. Про женщину из Гватемала-Сити, кузину одной маминой сотрудницы.

— Не хочу я слушать историй, — отвечаю я, отталкивая ее руку.

Но Крошка снова кладет ее мне на грудь и настаивает.

— Закрой глаза, — шепчет она, держа ладонь там, где бьется мое сердце.

Я отказываюсь, но ветер становится сильнее, и глаза все-таки приходится закрыть из-за того, что он такой горячий и несет столько пыли. Неожиданно меня словно пронзает электрический разряд, и в голове возникает образ мальчика, который катается на трехколесном велосипеде перед бледно-розовым домом за облупившимся белым забором. На нем белая рубашка, синие шорты, он ездит по кругу. Потом раздается громкий хлопок, и на рубашке расцветает красное пятно. Я вижу, как из дома выбегает мать и подхватывает ребенка на руки. А в ушах все звучит голос Крошки:

— Двоюродная сестра матери сказала, что та все плакала, не переставая, и всю ночь на бдении у тела, и на могиле. Выла на всю улицу, как койот. Как зверь, которому отрубило лапу.

Я слышу этот вой так громко и отчетливо, что мне даже кажется, что это поезд притормаживает или кто-то плачет рядом.

— Она не могла перестать рыдать ни на секунду. А на похоронах…

Я вижу мать рядом с маленьким гробом, из ее открытого рта вырываются ужасные звуки.

— …как раз когда священник предавал тело ее сына земле, она вдруг замолчала. А после того как священник сказал, что теперь ее сын будет жить вечно в Царстве Божьем, бросилась в могилу.

Я вижу, как развевается черное платье женщины, когда она исчезает в яме. Слышу стук упавшего тела, вижу суету — это мужчины прыгают за ней, хватают, насильно тащат наверх, а она царапает им лица и умоляет похоронить ее вместе с сыном.

— Женщину отвели домой, но на следующий день нашли ее безжизненное тело на могиле сына. Пришлось снова раскопать могилу, открыть гроб, достать ребенка и положить их вместе в другой гроб, побольше. И снова похоронить. Вместе.

Я пытаюсь открыть глаза. Когда они распахиваются, передо мной все плывет, и я чувствую, как жжет глаза.

Я отбрасываю руку Крошки со своего сердца, и меня будто подкидывает при этом.

Она тянется обнять меня, но я не даю ей этого сделать.

— Не трогай меня. Зачем ты это рассказала? — Я смотрю ей в лицо и злюсь, потому что ее история до сих пор звучит у меня в ушах, живет в разуме и сердце.

Она тоже глядит на меня в упор и говорит:

— Потому что если ты не можешь бежать навстречу чему-то, Пульга, то хотя бы помни, от чего ты убега-ешь.

Я трясу головой, пытаясь забыть, но не могу этого сделать. А глаза все жжет.

И сердце продолжает биться, биться, биться у меня в груди.

Когда пейзажи с пышной зеленью исчезают, я чувствую какое-то злобное удовлетворение. Пока мы едем по уродливым, высохшим, бесцветным землям, я смотрю на Крошку, и мне хочется сказать: «Все-таки мечтать — это глупо». Но я не говорю этого. Потому что, даже когда поезд въезжает на территорию сортировочной станции, где нет ничего, кроме пыли, даже когда мы снова слезаем с поезда, у Крошки такой вид, как будто она верит в эти свои мечты.

А потом мы садимся на очередной состав, на котором еще меньше народу. Крошка разговаривает с одним из наших спутников, после чего нагибается ко мне поближе и шепчет:

— По-моему, на нем мы доберемся до Алтара.

Она ждет реакции, всматриваясь в мое лицо, пока мы едем по пустыне, где лишь обожженный солнцем песок и оранжевое небо, — самое пекло адского маршрута.

— Это последний поезд, — говорит она.

Я смотрю на пустыню и жду, когда почувствую хоть что-нибудь: возбуждение, облегчение, радость… Но ничего подобного не происходит, и я просто киваю.

Мы сидим, а часы тянутся один за другим. Ничего не происходит, только поезд несется вперед и горячий ветер хлещет по лицу. От него трескается кожа и кровоточат щеки. И все это время мне кажется, что я оказался посреди битвы между Богом и дьяволом. Но даже если это действительно так, мне никогда не понять, почему Бог допустил то, что случилось. Ведь это я должен был погибнуть, упав с поезда. Бог должен был забрать меня, чтобы Чико и Крошка могли ехать дальше. Может быть, тогда я не злился бы на него так сильно.

Может быть, тогда я по-прежнему верил бы в него.

Но Бог забрал Чико. Это его кровь была пролита, и ради чего? Что бы подумал мой друг, знай он… Знай он, что я не хочу двигаться дальше, не хочу бежать. Что я просто хочу остановиться. И чтобы все остановилось.

И наконец, наконец-то, так оно и происходит.

Крошка

Поезд прибывает на станцию.

Мы в грязи и в пыли, похожи на насекомых, которые годами ползали глубоко под землей и вот теперь вылезли наружу. Мы похожи на мертвецов, созданий из преисподней, что вырвались оттуда на поверхность. А еще мы выглядим в точности как те мумии, в которые этот зверь превращает каждого, кто на нем путешествует. Спотыкаясь, мы ковыляем прочь от поезда, шатаемся и прихрамываем на ходу, а в головах у нас туман.

Вот как мы выглядим.

Но внутри меня наполняют облегчение и надежда. Я не чувствую себя мертвой.

Я чувствую себя живой.

Оглянувшись назад, я смотрю на Ля Бестию, на этого зверя, монстра, на этот дьявольский поезд. На эту жуткую конструкцию, которая отняла жизнь у Чико, но помогла нам с Пульгой добраться сюда. Что-то поднимается у меня в груди: мне одновременно хочется прошептать слова благодарности и зашвырять камнями эту бесчувственную смертоносную тварь. Мне страшно даже открыть рот, я боюсь, что из меня польются звуки, что эмоции вспыхнут и затопят меня, как уничтожающая все на своем пути лава.

Но Пульга как неживой.

— Ехать больше не надо, — говорю я ему, подавляя всхлипы.

Он будто не понимает. Осунувшийся, с пылью на ресницах, он смотрит прямо перед собой и не хочет оглянуться. Ни слезинки, ни слова, ни проблеска эмоций на лице.

Вслед за остальными людьми с поезда мы идем в город Алтар, и с каждым шагом атмосфера становится все тяжелее. Вначале я думаю, что это из-за пыли, которую мы вдыхали, которая проникла в горло, нос и легкие. Но чем дольше мы идем, тем яснее становится, что дело не в ней, а в ощущении опасности, которой пропитан весь этот город с благочестивым названием.

Алтар. Перед алтарем мы преклоняем колени и молимся.

Но это маленький жуткий городок. И очень тихий. Народу на улицах немного, изредка мимо проезжают машины, они притормаживают, и люди в их салонах подолгу смотрят на нас. Я знаю, как мы должны выглядеть в их глазах.

В каждом устремленном на нас взгляде сквозит подозрение. Люди оценивают и запоминают нашу внешность.

— Что-то тут есть ужасное, — говорю я Пульге. Он смотрит на меня, но глаза у него тусклые.

— Чувствуешь?

Он не чувствует.

Я смотрю по сторонам, на тех, кто идет вместе с нами, кто проделал тот же путь, что и мы, и вижу, что вид у них потерянный, вялый, как у Пульги. Но тут что-то не так. Настолько не так, что мне хочется бежать отсюда, хоть я и понятия не имею почему. Хочется спрятаться. Наверное, то же самое чувствуют животные, когда приближается буря.

— Давай найдем какое-нибудь укромное место, чтобы не быть на виду, — предлагаю я.

Теперь я вижу вокруг лишь нескольких людей с поезда, и все они разбредаются кто куда.

Впереди — прилавок, где продают рюкзаки, фляги, аптечки первой помощи. За ним парень в ковбойской шляпе, он с подозрением смотрит на нас.

— Вы не знаете, где тут поблизости шелтер? — спрашиваю я его.

— Купите что-нибудь? Смотрите, вот эти ботинки вам точно пригодятся. Видите, на подошве слой ткани? С ним вы не оставите следов в пустыне. А ваша обувь развалится в самом начале пути. — Продавец смотрит на нас и качает головой. — Камуфляжные рубахи… шляпы… фляги. Тут у меня есть все, что вам нужно. Если у вас есть деньги.

— Нет… — лепечу я. Мысль о том, что нам столько всего нужно, о том, какие мы неподготовленные, ошеломляет и повергает в панику.

Парень хмурится и смотрит на нас неприветливо.

— То есть gracias, спасибо… Просто не сейчас. Сейчас мы ищем шелтер.

— Ах шелтер… Бесплатный небось, да?

Я киваю:

— Да, сеньор.

— Ничего бесплатного тут нет. — Продавец кривит губы. — Думаете, можно все даром получить, а? — Он возвращается к ревизии своего товара.

Я отступаю в сторону, кошусь на Пульгу и говорю:

— Спасибо, сеньор.

— Если хотите где-нибудь остановиться, придется заплатить.

Я не отвечаю и чувствую, как он провожает нас взглядом, когда мы поспешно уходим. Оглянувшись, вижу, что он разговаривает по мобильнику, по-прежнему не сводя с нас глаз.

Эй, muchachos! Парни! — кричит он нам вслед, но я тяну Пульгу прочь.

— Не оглядывайся, — говорю я ему, прибавляя шагу.

Он отстает, но тут мне на глаза попадается грязная, маленькая белая табличка на обшарпанном здании с рекламой хостела — сорок песо за ночь. Других табличек нет, и спросить не у кого. Мимо проезжает грузовик, водитель притормаживает и смотрит на нас, а потом чуть медленнее, чем раньше, продолжает свой путь.

— Давай проверим, что тут. — Я окидываю взглядом улицу, гадая, кто и с какой целью может сейчас за нами наблюдать. — Доставай деньги, только осторожно.

Пульга лезет в носок и сует мне в ладонь несколько купюр. Я отсчитываю сорок песо, чтобы не пришлось потом вытаскивать всю наличность при людях, и мы идем по дорожке к убогому домишке, за которым прячутся еще более обшарпанные строения.

Зайдя в маленький передний дворик, мы сразу ощущаем запах псины, и на нас тут же начинает рычать крупная черная цепная собака. Похоже, больше тут никого нет, только слышно, как работает телевизор на письменном столе, стоящем прямо в дверном проеме. Но тут из-за него выглядывает человек.

— Bueno, — говорит он, бросает на нас взгляд и переходит к делу: — Восемьдесят песо за ночь.

— Там написано, что сорок, — возражаю я ему.

— Неправильно написано. Восемьдесят, — настаивает парень. — С каждого. За это получите одеяло, койку и безопасность. — Собака бросается в нашу сторону, ее громкий лай эхом отдается от стен.

Пульга смотрит на пса как загипнотизированный.

— У нас только сорок… — говорю я парню.

Тот с головы до пят осматривает Пульгу, будто прикидывая, насколько тот слаб и может ли стать легкой добычей.

— Да неужели, пацан? У вас случайно оказалось ровно сорок вшивых песо? — Он смеется. — Ты, наверное, думаешь, что я вчера родился. Уж кое в чем я разбираюсь, не зря тут живу. Но дело ваше. И удачи.

— Мы просто хотим где-нибудь отдохнуть, — говорю я.

Парень пристально смотрит на меня. Изучает мое лицо, хоть я смотрю вниз, надвинув на лицо козырек бейсболки.

— Я знаю, что у вас есть еще деньги, — насмешливо произносит он. — Будете тратить мое время, станет еще дороже. И… Я же знаю, вам действительно нужно где-то остановиться, так? С таким симпатичным личиком, как у тебя… пацан, нельзя ночью оставаться на улице.

Я медленно поднимаю глаза, наши взгляды встречаются, и он, убедившись в правильности своей догадки, с улыбкой кивает:

— Да уж. поверь мне, ты не захочешь оказаться там НОЧЬЮ.

Я чувствую, как от страха по телу начинают бегать мурашки, и внезапно понимаю, что зайти сюда было плохой идеей. Сколько ни дай этому человеку, все будет мало, чтобы купить себе безопасность. Я оглядываюсь туда, где за двором виднеется улица, и говорю:

— Ладно, сейчас вернемся. Я только брату попить куплю.

Парень с подозрением глядит на меня:

— Да незачем. Питьевая вода тут есть.

— Мне кажется, ему сейчас лучше спортивный напиток взять.

— Они тоже у меня есть. По лучшей цене в городе.

— Мы сейчас вернемся, — повторяю я, медленно пятясь и увлекая Пульгу за собой.

— Я же говорю — незачем.

— Нет, правда, мы сейчас! — выкрикиваю я, поворачиваюсь и быстро иду через дворик.

Но парень уже что-то орет нам и идет следом.

— Быстрее, Пульга, пожалуйста, — говорю я другу. Что-то в моем голосе, наверное, страх, выводит его из транса, и он прибавляет шагу.

То же самое делает и преследователь. Тогда мы бросаемся бежать. Он бежит за нами и кричит:

— Эй, эй! Ладно вам, пацаны! Подождите!

Мы наддаем, и когда я оглядываюсь, вижу, что мужчина остановился на довольно большом расстоянии. Он мгновение смотрит на нас, потом разворачивается и идет назад к своему хостелу.

— Он ушел, — говорю я Пульге, который теперь смотрит на меня громадными от страха глазами.

Мы ныряем в проулок возле маленькой закусочной, посетители которой таращатся на нас из-за окна.

Я чувствую себя каким-то бродячим псом или ненужным старьем, годным только на то, чтобы его выбросили. Зато отсюда видна церковь, и от этого мне становится легче. Я собираюсь сказать Пульге, что надо идти туда, когда снова вижу мужчину из гостиницы. На этот раз при нем его собака, и он рыщет глазами вдоль улицы.

Пульга хватает меня за руку в тот самый миг, когда собака, заметив нас, начинает лаять. Парень оборачивается, и мы срываемся с места. Но мои ноги совсем ослабли и еле двигаются. Чем быстрее я пытаюсь их переставлять, тем медленнее движется мир вокруг. Голова кружится, дыхание короткое, судорожное. Меня будто расщепило надвое: тело бежит отдельно, а душа плывет над ним, тяжелым и неповоротливым. Потом душа возвращается на место, и я ускоряюсь, однако меня по-прежнему ведет, словно наполненный гелием шарик.

Но вот и церковь, она совсем рядом, и я показываю на нее, потому что не могу говорить. Если заговорю, дыхание собьется, а допускать этого нельзя, нужно еще немного прибавить, ведь собака лает так громко, так резко, что этот звук царапает барабанные перепонки и эхом отдается в голове. Я оглядываюсь и вижу Пульгу. Собака прямо за ним. Он, спотыкаясь, поднимается на первую, вторую, третью ступеньку крыльца. Собака все лает и лает, а потом набрасывается на моего друга и вонзает зубы в его плечо.

Пульга вопит от боли. Я тяну его к себе и ору на пса. Он по-прежнему терзает плечо Пульги, хотя я пинаю животное и кричу. Теперь и парень тянет пса за ошейник, но тот не отпускает.

Дверь церкви распахивается, и оттуда с криком вылетает монахиня. В руках у нее пистолет.

— Быстро забери собаку! — кричит она.

Парень дергает за ошейник, орет на пса и отдает ему какую-то команду. Собака наконец разжимает челюсти.

— И хватит натравливать своего пса на людей, desgraciado, паршивец! — грозит парню монахиня.

Тот что-то шипит сквозь зубы, но забирает пса и тащит прочь.

Монахиня спешит к стонущему Пульге. Кровь просачивается сквозь его рубашку.

— Идем, nino. Идем, мальчик, — говорит Она. Потом добавляет: — Вот, держи, — и сует мне пистолет. — Он ненасуоящий. — С этими словами она помогает мне поднять Пульгу и завести в храм.

Он держится на ногах, но стонет от боли. Я помогаю ему, пока мы идем через церковь. Бронзовое распятие ярко сияет, сверху на нас смотрят святые.

Монахиня торопливо заводит нас в заднее помещение. Оттуда какие-то лестницы ведут вниз, в лабиринт находящихся под церковью комнат. Мы проходим мимо священника, который сидит у себя в кабинете и смотрит нам вслед.

Монахиня приводит нас в комнату, где полно медикаментов для оказания первой помощи. Она велит Пульге лечь на стол, а сама роется в инструментах. У моего друга такой вид, как будто он вот-вот потеряет сознание.

— Даже не думай в обморок падать, nino,, — говорит монахиня, разрезая на нем рубашку, чтобы осмотреть укус.

Но глаза Пульги закатываются, и тогда она ломает что-то в руке, сует ему под нос, и он неожиданно резко поднимает веки.

Входит священник.

— Que paso? Что случилось? — спрашивает он.

— Да опять эта собака, — объясняет монахиня. — Хозяин натравил ее на этих бедняг, хотел у них деньги отобрать.

Плоть Пульги свисает красными и розовыми клочьями в том месте, где в нее впились собачьи зубы. Монахиня подкладывает под плечо полотенце и обрабатывает раны спиртом. Пульга вскрикивает от боли.

— Perdon, criatura. Извини, детка. Но нам надо сразу это обеззаразить, чтобы ты не подхватил инфекцию.

В этот миг я замечаю, какой Пульга худой. Ребра проступают под кожей, которая сплошь покрыта синяками. От этой картины меня накрывает волна сочувствия и жалости.

— Нужно наложить несколько швов, — говорит монахиня, и священник, подает ей все, что для этого нужно.

Я стою рядом, повторяя Пульге, что с ним все будет хорошо. Он закрывает глаза от боли, когда монахиня прикладывает что-то к его ранам перед тем, как начать их зашивать. Каждый раз, когда игла вонзается в его тело, он втягивает воздух сквозь зубы и вскрикивает. Кожа на покусанном участке ободрана, он весь красный и вообще ужасно выглядит.

Я смотрю, как игла пронзает плоть Пульги, входит и выходит, входит и выходит, как появляются свежие красные дырочки и мелькают руки монахини в синих перчатках. Они соединяют то, что было разорвано.

Я наблюдаю за этими руками божьего слуги, которые лечат Пульгу, чинят его. Исцеляют, то есть делают целым. И может быть, это означает, что с ним все будет хорошо. Может быть, мой друг перестанет быть таким надломленным, как раньше, и сумеет снова вернуться к себе, стать собой.

Закончив, монахиня, снимает синие перчатки и выбрасывает их в мусорную корзину.

— Отведу их в шелтер, — говорит священник, — только вначале дам хлеба и сока.

Они вместе с монахиней выходят из комнаты, предупредив, что скоро вернутся.

— Ты как, ничего? — спрашиваю я Пульгу.

Он кивает, хотя по глазам видно, что врет. Теперь, когда его больше не колют иглами, он лежит, одуревший и бесчувственный, в этом пропахшем дезинфицирующими средствами закутке.

Возвращается монахиня с чистой рубашкой для Пульги, тарелкой хрустящих хлебцев, двумя бумажными стаканчиками и бутылкой сока. Я смотрю на ее руки, как они наливают сок и передают нам маленькие стаканчики, и мне хочется плакать. Слезы подступают и от того, как она, закрыв глаза, шепотом молится, просит за нас Бога.

— Despacio, не спешите, — ласково просит она, когда мы пьем и едим.

Я закрываю глаза и стараюсь есть медленнее. Сладость яблочного сока наполняет рот, и, клянусь, я вижу прямо перед собой яблоки, из которых его выжали, и пот работника, который их собрал. От этого я все-таки начинаю плакать и, когда слышу звук собственных рыданий, недоумеваю от того, как они звучат. Собственный голос кажется каким-то чужим, и в моей голове мелькает мысль: а не превратилась ли я, как Пульга, в кого-то другого?

Тогда руки монахини ложатся мне на плечи, она все шепчет, а я не могу остановиться и продолжаю есть, пить и плакать. И когда во рту появляется металлический привкус, а хлебцы становятся на вкус как пыль и хрустят слишком громко, перед моим внутренним взором возникают кости и кровь.

— Деточка, деточка, — как молитву, шепчет монахиня.

На миг я растворяюсь в этой молитве, а потом открываю глаза и вижу, что Пульга смотрит на меня. Потом в комнату входит священник и говорит, что отвезет нас в шелтер, которым сам и заведует.

Пульга встает, его раны перевязаны, на нем чистая рубашка.

Монахиня благословляет вначале меня, потом Пуль-гу, начертив перед каждым из нас в воздухе крест, и мы идем за священником обратно по лабиринту подземных комнат, поднимаемся по лестнице в храм. Когда мы проходим мимо алтаря, Пульга заглядывается на горящие там свечи. Я останавливаюсь и зажигаю одну за упокой души Чико. Потом сую деньги в руку Пульге, чтобы он тоже мог поставить свечу.

Но он этого не делает.

Пульга

Ехать до шелтера недолго. Дорога неровная, ухабистая. Окна машины открыты, и горячий ветер треплет нам волосы. Я прячу лицо на плече у Крошки, потому что от каждого толчка, стука и скрипа мне кажется, будто я снова на поезде.

Крошка уверяла, что нам не нужно больше ездить на этой визжащей твари. Но она ошибается.

Священник, который представился отцом Гонсалесом, что-то говорит, но я не понимаю, о чем речь, и через некоторое время он замолкает. Дальше мы едем в тишине, если, конечно, не считать шума ветра, скрипа и позвякивания, которые издают ключи в замке зажигания.

Я думаю о сиянии свечей перед алтарем и о том, как мы с Чико ходили в церковь возле моего дома, чтобы поставить свечку за упокой души его мамиты. После таких походов он всегда бывал очень тихим, но однажды, не так давно — хотя, может, сто лет назад, — когда мы шли мимо малышни, пинавшей мячик на пустыре за церковью, очень тихо прошептал: «Я хотел бы снова ее увидеть».

Он моргал как сумасшедший, чтобы не дать слезам пролиться, чтобы быть сильным, как я всегда ему велел: «Ты должен быть сильным, Чико, или el mundo leva a comer[22], парень».

Почему я постоянно твердил, что мир собирается его сожрать? Я думаю о изжеванном теле у железнодорожных путей, о том, что его порвал зверь.

Не раз и не два я говорил что-то такое, что предопределило его злую судьбу.

Плечо ломит от боли, может быть, это мне в наказание. Может, не надо было сопротивляться, и пусть бы этот пес разорвал меня на куски. Но я хотел жить. Стыдно признаться, но, даже когда Чико погиб и когда я решил, что у меня нет больше права на жизнь, я по-прежнему не хотел умирать.

А тогда Чико шел по Барриосу, вытирая слезы. Близился вечер, солнце клонилось к западу и поэтому не так слепило глаза. От вида такого красивого неба можно было и загрустить, особенно если твой друг оплакивает свою мать. Мне давно уже не было так тоскливо, и я не знал, что, черт возьми, сказать ему, поэтому промолчал, и мы просто шли и шли себе дальше.

Таким вот хреновым другом я был.

Другом, который ломал, подталкивал, которому нельзя было пожаловаться на усталость, потому что в ответ всегда звучало только одно: «Будь сильным». Поэтому Чико все шел и шел. Двигался вперед, пока не упал с поезда, — и это то же самое, как если бы я сам столкнул его оттуда.

Я закрываю глаза и вижу пламя церковной свечи.

— Сильно болит? — шепотом спрашивает Крошка.

Я смотрю на нее и чувствую, как подергивается веко.

— Не знаю, — отвечаю я, потому что даже пульсирующая боль кажется сейчас какой-то ерундой.

Как такое вообще может быть? А потом вспоминаю рассказы людей, которые упали с поезда и выжили. Они говорили, что вначале ничего не чувствовали, даже когда смотрели на свои отрезанные колесами конечности. Вначале боли не было. Она приходила позже.

Может быть, Чико ничего не почувствовал. Надеюсь, так оно и было и боль просто не успела прийти.

Крошка глубоко вздыхает, на лице у нее появляется встревоженное выражение, и тут машина сбавляет ход, въезжая во двор маленького шелтера.

Автомобиль останавливается перёд зданием песочного цвета, которое сливается с окружающим ландшафтом, и мы выбираемся наружу. Отец Гонсалес зовет нас в дом и знакомит с женщиной по имени Карлита. У нее круглые щеки, и она все время улыбается.

— Bieiwenidos, m’ijos! Добро пожаловать, дети мои, — говорит она и внимательно слушает рассказ отца Гонсалеса о том, что случилось. Он просит, чтобы мы какое-то время пожили в шелтере.

На Карлите голубая рубашка.

Это американский орел.

Американский орел голубой. Будь у меня коробка цветных мелков, там был бы кроваво-красный цвет для Чико. Желтый для сарая Рэя. Оранжевый для адского маршрута.

— Вам нужно поесть, принять душ, отдохнуть, — говорит Карлита, когда отец Гонсалес проходит в дом и здоровается с остальными обитателями шелтера. — Вам нужно снова почувствовать себя людьми.

«Я хочу снова почувствовать себя человеком. Хочу. Хочу жить. Хочу умереть. Хочу вернуть Чико. Хочу миллион противоречащих друг другу и невозможных вещей, — крутится у меня на языке. — Разве все это может сбыться?» Но я молчу и следую за Карлитой, которая показывает туалеты и помещения для отдыха в задней части дома, где рядами выстроились двухъярусные кровати: комната слева для женщин, справа — для мужчин. Карлита заводит нас в мужскую спальню и указывает на свободную кровать. Потом роется в коробках, которые стоят в углу, и достает оттуда футболки и джинсы, чтобы мы могли их надеть, когда вымоемся.

— Сейчас вернусь, — говорит она, выходит и быстро возвращается с маленьким тонким полотенцем для каждого из нас.

— Принимайте душ, а я пока приготовлю вам поесть. Ужин обычно в пять, но я кое-что для вас разогрею. Когда будете готовы, приходите на кухню. — Она улыбается, но ее улыбка и ее доброта почти не имеют смысла: как может быть хорошо, когда на самом деле все так плохо?

Карлита снова уходит, и становится тихо. Двое парней в другом конце комнаты играют в карты, поглядывая на нас. Что-то в том, как они выглядит, сразу заставляет меня подумать, что они тоже были на Ля Бестии. Об этом говорят их глазах. Они коротко кивают мне, будто тоже что-то поняли, но я просто ложусь на верхнюю ковать и смотрю в потолок.

— Хочешь первым пойти в душ? — спрашивает Крошка.

Я мотаю головой. Она говорит что-то еще, но я не отвечаю, и она уходит.

— El viaje es muy feo. Поездка была так себе, — слышу я голос одного из парней. — Но с тобой все будет хорошо, paisano. Нормально все будет, земляк.

Больше он ничего не говорит, и я слышу шуршание карт, когда эти двое возвращаются к игре.

Я закрываю глаза и отгораживаюсь от всего мира.

Я говорил ему, что мы справимся.

Говорил, чтобы он доверился мне.

Твердил, что мы погибнем, если не сбежим.

Я открываю глаза. Пахнет мылом и теплой землей. Рядом со мной стоит Крошка.

— Теперь твоя очередь, — сообщает она.

В душе только холодная вода. Я стараюсь не намочить место укуса, тупо смотрю на стежки и задаюсь вопросом: может, когда этот пес меня укусил, то забрал все, что осталось от моей души? Потому что я не чувствую ничего, кроме холода.

Помывшись, я иду на запах пищи. Странно: у меня нет аппетита, но я понимаю, что тело страдает от голода. Крошка уже в кухне, разговаривает с Карлитой. Я сажусь напротив них. В моей тарелке бобы, тортильи и яичница. Перед тем как приступить к еде, я бормочу слова благодарности.

У еды нет вкуса. Я смотрю на Крошку, которая доедает последний кусок. Карлита кладет ей добавку. Моя подруга закрывает глаза, и я гадаю, кажется ли ей все это вкусным? Я продолжаю смотреть на Крошку, и вид у нее делается виноватым.

— У нас все будет хорошо, Пульга, — говорит она.

— Claro que si! Конечно! — поддерживает ее Карлита. — С Божьей помощью у вас обоих все будет хорошо.

Но я ничего не отвечаю. Не говорю, что только сейчас думал о том, какое это вранье, и что я вообще сомневаюсь в существовании Бога, даже когда смотрю на стену за их спинами и вижу написанные большими белыми буквами слова «DIOS ESTA AQUl» — «Бог здесь, с нами». Вокруг надписи линии, похожие на золотистые солнечные лучи, а по обе стороны от нее нарисованы красные розы.

И где же он, Бог?

Я подношу ко рту вилку с едой и принимаюсь жевать.

Ночью мне снится Ля Бестия. Этот зверь зол на меня за то, что я отказался с ним попрощаться, и с ревом въезжает в мои сны. Я знал, что так оно и будет. А потом во время ночного перегона меня толкают на крыше вагона, плечо пронзает боль, я падаю, и колеса отрезают мне руку. Я кричу и плачу в кромешной ночной тьме, да только никто не знает, что я упал. И я остаюсь возле путей один.

Тьма мгновенно сменяется светом, рядом со мной неожиданно оказывается Крошка, которая отчаянно кричит: «Проснись, проснись!» И я опять оказываюсь в спальне шелтера, Крошка твердит, что все в порядке, все хорошо, а двое парней в углу сидят на своих кроватях, уставившись на меня.

— Со мной все нормально, — говорю я Крошке, натягиваю на голову тонкую простыню и отворачиваюсь от нее и яркого света.

— Точно?

Я не отвечаю и слышу, как она уходит и снова выключает свет.

Я таращусь в темноту, стараясь не заснуть. Борюсь со сном, чтобы не видеть кошмаров. Но борьба со сном напоминает о поезде. Теперь все напоминает мне о Ля Бестии. Интересно, смогу ли я когда-нибудь навсегда оставить этот поезд в прошлом.

Утром я резко просыпаюсь от какого-то резкого звука.

Я открываю глаза, и реальность проступает трещинами и коричневыми пятнами на протекающем потолке, голосами людей, сладковато-горьким ароматом кофе, журчанием воды и позвякиванием столовых приборов. Сердце начинает частить, и мне приходится схватиться за грудь, чтобы его утихомирить.

— Завтрак. — В дверях появляется Крошка в новой бейсболке, хотя на плечаху нее по-прежнему накинута старая грязная куртка.

Я вспотел, перед глазами стоит лицо Чико, в голове звучит эхо его голоса: похоже, он мне снился. Вот бы вернуться обратно в этот сон!

— Пора вставать, — говорит Крошка, и ее голос прорезает тонкую ткань сна, мою слабую связь с Чико.

Я быстро сажусь, слишком быстро, к голове приливает кровь, и комната начинает кружиться перед глазами. Но я все равно слезаю с кровати и иду следом за Крошкой на кухню.

За столом сидят вчерашние парни и Карлита. Еще тут женщина, мужчина и мальчик. Женщина кормит ребенка из своей тарелки.

— Это мой брат Пульга, — объявляет Крошка, все кивают и приветствуют меня нестройным хором:

— Buenos dias! Доброе утро!

— Mucho gusto! Приятно познакомиться!

— Они тоже братья, — сообщает Карлита, показывая на наших соседей по комнате, — Хосе и Тонно.

Парни кивают мне.

— Я Нильса, — говорит женщина, которая кормит ребенка, — это мой муж Альваро. А это наш малыш, мы зовем его Нене, — добавляет она, улыбаясь мальчишке.

Тот смотрит на меня и застенчиво машет ручкой. Я отворачиваюсь.

Карлита ставит передо мной тарелку с едой — в ней несколько кусочков курятины и большое количество тушенного в томатном соусе картофеля. Я тихо благодарю. Рука Карлиты касается моего здорового плеча, и я невольно вздрагиваю. Разговоры за столом возобновляются, а моя рука тем временем берет ложку, зачерпывает еду и несет ее ко рту. Челюсти начинают работать, язык помотает проталкивать пишу. Но я не чувствую вкуса. Я могу только смотреть в тарелку и вспоминать, какими голодными мы вечно были в дороге.

«Я могу съесть целую гору чучито».

Есть мне не хочется, но отказываться от еды я не намерен.

— Как твоя рука? — спрашивает Карлита. Ее голос будто доносится до меня откуда-то издалека.

Я смотрю на нее и пожимаю плечами.

— Сегодня сделаю тебе перевязку, — говорит она. — И вам, — обращается она к Альваро.

Только теперь я замечаю на его лице синяки.

— Как вы, набираетесь сил? — спрашивает его Карлита.

Он кивает.

— Да-да, я чувствую себя крепче. — Альваро улыбается, словно в подтверждение своих слов, но у его жены вид озабоченный. — Просто, сами знаете, в этом путешествии может и не повезти, вот и всё. Нельзя рассчитывать, что в дороге ничего с тобой не случится. Нужно просто продолжать двигаться.

— Asi es. Так и есть, — со вздохом произносит Карлита, уставившись на столешницу.

— А что случилось? — спрашивает Крошка у Альваро.

— Мы нарвались на грабителей, — отвечает вместо него Нильса. — Они отобрали у нас деньги и избили Альваро.

— Но Бог был с нами, — говорит Альваро, глядя на Нильсу. — Да, мы остались без денег и меня побили. Зато они не тронули тебя и Нене.

Его жена со вздохом кивает.

Слова Альваро о том, что Бог был с ними, снова и снова звучат у меня в ушах. Я думаю о том, как он стоял рядом с Альваро, пока того избивали, а Нильса и Нене в ужасе наблюдали за происходящим.

Интересно, а где был Бог, когда умирал Чико? Свдел на поезде и смотрел?

— Ладно, — говорит Альваро, — в любом случае мы уже близко. Его глаза слегка проясняются. — Нам удалось выклянчить немного денег у моего кузена из Штатов и у родичей Нильсы. Хватит на то, чтобы нанять el coyote, койота, который доведет нас до конца пути. И всё — там мы уже будем у цели.

— О да, именно так, — кивает Нильса, качая головой и опять глубоко вздыхая. Взгляд, которым обменивается эта пара, наводит меня на мысль, что все это путешествие затеял Альваро. — Сколько людей погибает… А сколько народу еще умрет в пустыне!

Альваро пристально смотрит на нее.

А сколько народу умрет дома, в Гондурасе?

Нильса не отвечает и снова принимается кормить Нене/

— А как у вас все прошло? — спрашивает Альваро нас с Крошкой. — Как вы добрались?

Я смотрю в тарелку, тщательно собираю с нее остатки куском тортильи и отправляю все это в рот.

— Ну, — начинает Крошка, — у нас тоже все плохо вышло…

«Не говори этого, не рассказывай, не…» — думаю я.

Но она рассказывает, и я слышу имя Чико. Крошка говорит, и кажется, что кто-то медленно выкачивает из кухни воздух, а на лицах слушателей постепенно появляется ужас.

«Не надо!»

Я вижу, как Карлита и Нильса вытирают глаза, как Альваро и братья опускают взгляды и смотрят в пол.

«Не надо!»

Голос Крошки делается сдавленным, она говорит, что на самом деле мы продумали только путь до Алтара и не знаем, что делать дальше. Может, нам тоже нужно искать койота.

«Не надо, не надо! Не надо, не надо!»

«Не рассказывай никому о наших планах», — я вспомнил, как говорил эти слова Чико. Тогда мне еще казалось, что я все знаю.

Я давлю на сердце, пытаясь заставить его не вспоминать больше. По-моему, положение, в котором мы сейчас оказались, такое отчаянное, что прикидываться больше нет смысла. Незачем скрывать от других планы, которые все равно превратились в ничто.

Альваро глубоко вздыхает.

— Можно спланировать путешествие заранее, только на самом деле все обязательно выйдет не так, — мягко говорит он, качая головой. — И я знаю, как трудно доверять чужим, но если вы сможете добыть денег, например, свяжетесь с родными и одолжите у них, я спрошу своего койота, не возьмет ли он и вас тоже. Он очень хорош, ну, во всяком случае, я так слышал. — Альваро пожимает плечами, будто не хочет ничего обещать.

Братья за столом кивают:

— И мы тоже так слышали. Несколько месяцев назад с ним ходил наш друг, так он теперь живет в Эль-Пасо. Работает, матери деньги шлет.

Крошка смотрит на Альваро, а потом прячет глаза, но я успеваю заметить, как в них вспыхивает какая-то искра.

— Правда? Вы спросите? — В ее голосе звучит надежда. — Думаете, он действительно нам поможет?

— Если у вас есть деньги, то да.

Она кивает:

— Денег мы найдем. Пожалуйста, спросите у него.

— Я спрошу. Мы собираемся уходить через три дня, — сообщает Альваро.

— Через три дня… — шепчет Крошка. На лице у нее появляется странное выражение.

Не знаю, где она надеется раздобыть денег. И даже не спрашиваю об этом.

— Иди без меня, — шепчу я.

Потому что, кажется, я больше не стремлюсь перейти границу. И человеком себя тоже больше не чувствую. Может, я перестал им быть.

— Нет, — отвечает она, — без тебя я не пойду, Пульга, так что, пожалуйста…

Я опять кладу руку на сердце, проверяя, на месте ли оно, качает ли по-прежнему кровь.

— Хорошо? — спрашивает Крошка.

Кажется, я киваю. Кажется, она дотягивается до моей руки.

Я не знаю.

Я больше не чувствую себя настоящим.

Может, я превратился в призрака. В призрака, который потерял лучшего друга, дом, веру.

Вообще все.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Al borde de таntas cosas

У границы многих вещей

Крошка

Три дня! У меня есть три дня на то, чтобы достать деньги.

Я вытаскиваю кольцо из кармана куртки. Оно могло бы выкатиться оттуда из-за постоянной тряски Ля Бестии, упасть на железнодорожные пути и навсегда потеряться. Я могла нечаянно выкинуть его, вытаскивая руку из кармана, когда спала мертвым сном (мертвым почти в буквальном смысле). А если бы нас ограбили, [оно так и лежало бы в кармане куртки среди вещей, принадлежавших другим ограбленным и раздетым мигрантам.

Но всего этого не случилось.

В памяти снова возникает физиономия Рэя. Я чувствую у своего уха его горячее дыхание, когда он шепчет единственные правдивые слова из всех, что говорил мне: «Это кольцо твоей судьбы».

Я долго, пристально смотрю на бриллиант — яркий, эффектный, неубиваемый, — который поможет мне проделать остаток пути. Он даст нам с Пульгой шанс. Я готова рассмеяться, глядя, как он сверкает в лучах проникающего в комнату солнечного света, — в точности как серебристая надпись на машине Рэя. Белые искорки танцуют на полу, когда я кручу кольцо в руке и вижу себя, идущую среди белых огней к месту из своих грез.

В дверях появляется Альваро, и я крепко сжимаю кольцо в кулаке.

— Я переговорил с койотом, — говорит Альваро. Он засовывает руки в карманы и качает головой. — За вас двоих он хочет пять тысяч долларов.

— Пять тысяч долларов… — шепчу я, все крепче сжимая кольцо, пока оно-не впивается в ладонь.

Он глубоко вздыхает и кивает:

— Кто-нибудь в Штатах сможет за вас заплатить?

Я отрицательно мотаю головой. На его лице появляется сочувствие.

— Lo siento. Как жаль, — бормочет он.

Я верю, что так оно и есть, что ему действительно жаль. По-моему, ему абсолютно ясно, какая это невозможная сумма — пять тысяч долларов.

— Но скажите ему, что мы согласны, — говорю я.

Альваро смотрит на меня странным взглядом:

— Согласны? Вы уверены, что сможете заплатить? Он не из тех, кому можно врать…

— Знаю, но… Я достану эти деньги, — отвечаю, боясь, как бы он не догадаться, что они зажаты у меня в кулаке. Пусть думает, что это наши домашние нам помогут. — Я смогу их добыть, — заверяю я его.

Темные глаза Альваро по-прежнему выражают сомнение, однако он кивает:

— Bueno. Хорошо, я ему передам. Но все-таки я так скажу: лучше бы вам быть уверенными насчет денег.

— Мы уверены, — заявляю я.

Мне точно известно, что кольцо стоит никак не меньше пяти тысяч. А может, и в два раза больше. Я уверена в том, что оно дорогое. И в нем моя судьба и мое будущее.

— Спасибо, — говорю я Альваро, и он опять кивает и уходит в свою комнату.

Слышно, как Нильса укладывает там Нене и рассказывает ему сказку.

Перед тем как лечь спать, я засовываю кольцо в носок и натягиваю кроссовки.

Следующие два дня мы занимаемся делами: выполняем кое-какую работу в приюте, помогаем друг другу. Братья намывают туалеты и полы. Я играю с Нене в мячик, пока Нильса стирает одежду. Пульгу я тоже вовлекаю в эту игру, и он даже ненадолго к нам присоединяется, еле-еле пиная мяч, а потом исчезает. Позже я нахожу его сидящим в комнате и глядящим в потолок. А Альваро молится. Он день и ночь молится перед маленьким алтарем в углу кухни. Я смотрю на него и думаю о молитвах, Боге и всяких божественных штуках. Мне любопытно, что Альваро сказал бы о ведьме, которая одновременно еще и хранительница.

Когда он открывает глаза, я отворачиваюсь. Альваро созывает всех в кухню, и, когда мы собираемся, становится ясно, почему он так усердно молился.

— Парень, главный в небольшой группе койотов, приедет сюда сегодня вечером, — сообщает он своей семье, двум братьям и нам с Пульгой. — Он заберет нас всех. Возьмет оплату, потом отвезет нас в Ногалес, и оттуда мы ночью пойдем через пустыню к границе.

Глаза Нильсы делаются огромными, она крепче прижимает к себе Нене.

— Сегодня вечером? Dios! Боже! Альваро… сегодня вечером — Она начинает приглаживать волосы, на лице у нее тревога.

Альваро кивает.

— Сегодня вечером. Поэтому нужно позаботиться о том, чтобы все было готово, — говорит он, окидывая всех взглядом. — Сейчас новолуние, так что в пустыне будет темно, хоть глаз выколи. Но так легче пройти незамеченными.

Мы переглядываемся, стараясь освоиться с этой новостью.

Итак, сегодня вечером, когда небо совсем потемнеет, мы двинемся в путь. В животе у меня все трепещет от страха, ожидания и сомнений. Мы с Пульгой смогли добраться сюда на Ля Бестии, но потеряли Чико. Да и сам Пульга не вполне в себе. Что еще нам предстоит потерять? Но лучше об этом не думать и не искушать судьбу подобными вопросами. Хотя мы уже столько вынесли и так многого лишились, впереди у нас осталось еще немало испытаний. И кто знает, может быть, нам предстоит вынести и потерять гораздо больше.

Но есть у нас и шанс на что-то новое.

Мы медленно расходимся и начинаем сборы. Карлита дает нам в дорогу консервы из тунца, протеиновые батончики и пустые бутылки под воду. Альваро опять молится, а Нильса пакует их рюкзаки.

В спальне мы с Пульгой засовываем в рюкзаки одежду, которую постирала и высушила Нильса.

— Тебе страшно? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами и кладет ладонь поверх сердца. Какое-то мгновение я думаю, что он тоже, как Альваро, молится. Но его глаза открыты, губы не шевелятся, и никаких обетов он не приносит.

— Мне страшно, — говорю я, надеясь, что он тоже что-нибудь скажет, но он кивает и без единого слова застегивает молнию на своем рюкзаке.

В голове у меня проносится образ Пульги, каким тот был дома, в Барриосе. Как они с Чико носились повсюду, шутили, смеялись. Как все время сочиняли какие-то дурацкие песни и исполняли их для меня. Какими они были замечательными!

Но Пульга уже не тот мальчишка.

Я отвожу взгляд, пока меня не захватили мрачные мысли, пока надежда, которая едва стала во мне разгораться, не угасла снова.

Карлита приглашает нас к столу, и мы садимся за последнюю совместную трапезу. Она так и ощущается, как последняя, хотя Карлита болтает и шутит, стараясь разрядить атмосферу.

Она наливает всем нам суп, который называет «супом мексиканских ковбоев». Он приготовлен на крепком томатном бульоне, с добавлением фасоли и нарезанных сосисок. В каждую тарелку она еще кладет обжаренные свиные шкварки, накрошенный лук, кинзу, халапеньо и свежие помидоры. И отдельно — немного желтого риса с овощами и ломтики авокадо.

Когда ешь такое, начинает щемить сердце. Может, потому, что все это очень вкусно. Или потому, что мы знаем: Карлита начала готовить сразу после того, как Альваро поделился новостями. И готовила она старательно, заботливо, с той любовью и человечностью, о существовании которых легко забываешь, когда бежишь ради спасения собственной жизни. Но есть и еще одна причина: эта трапеза может оказаться для нас последней.

Я ем сосредоточенно, не отрывая взгляда от тарелки, и представляю, как каждая ложка наполняет мое тело пищей, силой и чем-то еще, что укрепляет дух.

Когда тарелки пустеют, за столом воцаряется тишина.

Карлита встает и приносит миску с консервированными фруктами. Она заливает их сгущенкой и просит Нене помочь ей добавить туда еще и взбитые сливки. Малыш быстро принимается за дело, и на лице у него появляется такая широкая улыбка, какой я не видела бог знает сколько времени.

— Это все, что я могу для вас сделать, — с грустью говорит Карлита, когда начинают густеть сумерки и в кухне становится темнее. — Надеюсь, это поддержит вас в пути. — Ее лицо искажает душевная боль.

— Хоть мы и родом из разных стран, — говорит Альваро, — но все равно братья и сестры. И мы благодарим вас, hermana. Спасибо, сестра, — обращается он к Кар лите.

Перед самым закатом к приюту подкатывает белый микроавтобус, и мы понимаем: время пришло. Карлита и падре Гонсалес провожают нас на улицу.

Водитель подходит к каждому за платой, и, когда он обращается к нам с Пульгой, я кладу ему в ладонь кольцо. Я чувствую, как на меня устремляются все взгляды, потом все смотрят на руку водителя, а затем — на его лицо. В глазах Пульги мелькает вопросительное выражение, но он не произносит ни слова.

— А это что за чертовщина? — спрашивает меня водитель.

Он невысокого роста и плотный, а голос его звучит так напряженно, будто застревает где-то в мясистой шее.

— Оно стоит больше пяти тысяч долларов. Клянусь, я…

Водитель качает головой и смеется:

— Нет-нет-нет, muchacho!  Нет, мальчик. Ты совсем чокнулся, если пытаешься впарить мне это дерьмо. — Он смотрит на Альваро, подняв брови, будто ожидая каких-то объяснений, но тот лишь беспомощно пожимает плечами, а Нильса вцепляется в его руку.

— Я так дела не делаю, — начинает он, но бриллиант ловит последние солнечные лучи и так сверкает, что глаза водителя сужаются. Он всматривается в кольцо.

— Один наркос из нашего города влюбился в мою сестру и подарил ей это кольцо. Оно стоит целое состояние. Если вы его возьмете, то сможете продать больше чем за пять тысяч долларов. Мы могли бы и сами выручить за него побольше, просто времени нет.

Водитель разглядывает кольцо, и все вокруг молчат. Потом парень потирает подбородок, опускает кольцо в карман рубашки и наконец кивает. Все мое тело слабеет от облегчения. Я чувствую на плече руку Пульги и легкое пожатие. По-моему, это знак благодарности, и от этого у меня снова ёкает сердце. «Мы сделали это вместе», — хочется мне сказать другу, но такой возможности нет. А даже если бы и была, я не доверяю самой себе, боясь слов, которые могут сорваться с губ. Так что мы всего лишь переглядываемся. И этого оказывается достаточно.

Падре Гонсалес произносит молитву. Он благословляет нас, начертав крест на лбу у каждого, а Карлина обнимает всех по очереди перед тем, как мы забираемся в микроавтобус.

— Vayan con Dios! Поезжайте с Богом! — произносит она, когда водитель медленно выруливает со двора. Я смотрю, как они с падре машут нам и становятся все меньше и меньше.

Мы берем курс на Ногалес, откуда начнется переход через пустыню. Попасть туда можно по единственному ведущему из Алтара шоссе. Окна микроавтобуса открыты, и в них со свистом врывается ветер. Все молчат, кроме Нене и его матери. За шумом ветра едва слышен слабый голосок мальчика, который время от времени задает вопросы: «А мы скоро придем? Тио будет ждать нас в пустыне? А он мне конфетку даст? Он научит меня говорить по-английски? А какой у нас будет домик, большой?» Нильса уговаривает его поспать, потому что скоро сделать этого будет нельзя. Но я вполне понимаю малыша: я тоже слишком напугана и взвинчена, чтобы заснуть. Я смотрю на Пульгу, который приткнулся возле меня, ни разу не взглянув в окно. Кажется, что он спит, но все его тело подергивается, и он тяжело дышит, словно снится ему что-то неприятное.

Водитель притормаживает.

— Это блокпост, но вы не паникуйте, — говорит он. Микроавтобус останавливается, и у меня в груди все сжимается', когда в салон заглядывают какие-то люди с пистолетами и пересчитывают нас. Водитель передает одному из них деньги и получает подобие квитанции. Каждую секунду я жду, что нам прикажут выйти из машины и что эта секунда станет для меня последней. Но нам разрешают следовать дальше, и я с облегчением вздыхаю.

Минут через двадцать мы добираемся до очередного блокпоста. Там другой человек с пистолетом забирает у водителя квитанцию. Нас снова пересчитывают и выдают еще одну бумагу. Так мы проезжаем все новые и новые блокпосты, где водитель платит и нас пересчитывают. А солнце к тому времени уже начинает клониться к горизонту.

Где-то через пару часов водитель съезжает с дороги и останавливает микроавтобус среди сухих кустов.

— О’кей, — говорит он, — приехали.

Мы все выходим из машины и забираем рюкзаки. Пульга морщится, когда надевает свой. Дело в собачьем укусе: рюкзак тяжелый, и лямка трет рану.

— Estas bien? Ты в порядке? — спрашиваю я.

Он кивает, но перебрасывает рюкзак на другое, здоровое плечо.

Возле микроавтобуса стоит очень худой мужчина в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке.

— Это Ганчо, он поведет вас через пустыню. А я дальше не пойду, amigos, — важно говорит водитель. — Que les vaya bien! Удачи вам! — И он лениво машет нам, прежде чем сесть в машину и покатить к шоссе.

Ганчо начинает нас инструктировать. Когда он заговаривает, я замечаю, что один из его передних зубов кривой, а другого и вовсе нет.

— Переход займет три ночи. По ночам, от заката до восхода, мы идем. Днем я отвожу вас в тень, и там вы отдыхаете, набираетесь сил для ночного перехода. Вы должны идти за мной и слушаться, иначе смерть. Отставать тоже нельзя. Никого ждать не буду. Все просто. Поняли? — спрашивает он.

Что-то в его манере говорить рождает в моем сердце новый страх. Мне не нравится, как он смотрит на Пульгу, а потом на Нильсу, которая держит за руку Нене.

Тот гладит на мать огромными глазами и спрашивает:

— Мамочка, нам что, смерть?

Нильса мотает головой.

— Нет, Нене, конечно, нет, сынок. Не волнуйся, — отвечает она, не глядя на мальчика, но я слышу в ее голосе тревогу. А когда я смотрю на Пульгу, то тоже начинаю тревожиться — слишком уж отсутствующий у него взгляд, и слишком его тело согнулось под весом рюкзака.

— Bueno, — говорит Ганчо, едва взглянув на нас. — Vamonos. Идем. Время — деньги. Чем скорее я вернусь, тем скорее получу остаток своей доли. — Он поправляет рюкзак и ведет нас в пустыню, на которую опускается ночь.

Мы идем друг за другом в молчании, полном и глубоком, а окружающие места нам кажутся почти священными. Тут, наверное, можно услышать чужие мысли, страхи и молитвы. Здесь мы лишь маленькие частички чего-то настолько большого, что оно может нас поглотить. И это что-то — пустыня, которую мы должны пересечь.

Я кошусь на Пульгу, который в основном смотрит себе под ноги.

— Мы такие маленькие, — шепчу я, но он меня не слышит.

Некоторое время спустя наши тихие шаги начинают казаться мне громкими. Сердца колотятся, как барабаны, и этот звук разносится по пустыне, а ночь становится все холоднее.

И мы идем.

Мы идем.

Идем.

Пульга

Ночью в пустыне так холодно, что немеют пальцы на руках и ногах и прекращает пульсировать рана на плече. Я делаю глубокие вдохи, чтобы и все остальное тоже занемело — мои легкие, внутренности, сердце. Но до мозга холод пока не добрался, и там живет память. Там Чико. И мама. И отец, которого я никогда не знал, но боготворил. Может, сейчас они вместе с Чико смотрят на меня с небес. Было бы хорошо, если б эта мысль утешала, но мне, наоборот, становится от этого беспокойно.

Я слышу, как Нильса говорит что-то про звезды в небе:

— Как много звезд, Нене! Mira todas las estrellas! Посмотри на все эти звезды!

Я слышу, как мальчик ахает и говорит матери, что они очень красивые. Мне вообще непонятно, как они могут говорить о звездах. Такое впечатление, будто мы идем уже много часов. Ноги ноют, ступни горят… А еще я думаю о том, как Ганчо взглянул на меня в самом начале.

Но я продолжаю смотреть вниз, на свои дурацкие ноги, которые делают шаг за шагом, хоть мне хочется протянуть руку, закрыть глаза Нене ладонью и сказать ему: «Не надо на это глядеть. Тут нет ничего прекрасного. Мир уродлив и ужасен. И однажды у тебя появится  лучший друг, слишком хороший и чистый, поэтому этот мир от него избавится. Тогда ты все поймешь».

Однако ничего такого я не говорю и продолжаю шагать, хотя запросто мог бы лечь здесь, потому что мне все равно. Иду, потому что Крошка не даст мне остановиться — пока еще не даст.

Иду и жду, когда мое тело сдастся.

Иду, потому что больше не боюсь умереть.

Иду, и с каждым шагом рюкзак становится все тяжелее.

Иду, потому что уже мертв.

Крошка

Мы продолжаем наш путь, и я чувствую, как острее становится боль в боку и как сильно гудят ноги. Время от времени мы прикладываемся к бутылкам с водой, но стараемся не увлекаться. Наконец искушение становится так велико, что я делаю большой глоток и чувствую, как вода проходит через горло и плюхается в пустой желудок.

Мы идем, и на ступнях появляются все новые мозоли, которые начинают гореть огнем. Но мы двигаемся вперед, пока языки не начинают заплетаться, а мозг не принимается уговаривать нас сделать еще один шаг.

Еще один.

И еще один.

Позади остаются километры и часы, позади — ночь, во время которой мы беспрерывно лгали самим себе.

Еще один шаг.

Теперь еще один.

И еще.

Еще один, и еще один, и еще, еще, еще…

Мы идем, пока небо не начинает светлеть.

Ганчо показывает дорогу, братья Хосе и Тонно следуют за ним по пятам. Потом идет Нильса с Нене, который сидит у нее на закорках, привязанный шарфом. Он так устал, что не может даже сам держаться, его руки болтаются вдоль тела, голова свесилась набок.

За ними идет Альваро с двумя рюкзаками. Замыкаем процессию мы с Пульгой.

Когда я замечаю, что ночь начинает светлеть, это кажется невероятным. Я смотрю на Пульгу и говорю ему:

— Мы это сделали.

Он в ответ только качает головой.

— Que tepasa? Что не так? — спрашиваю я.

— Ничего, — бормочет Пульга и отворачивается.

Я хочу сказать ему: «Мы уже близко к цели. Так близко!» Почему он сдается, когда осталось всего ничего? Но я не могу говорить с ним в окружении других людей.

Ганчо ведет нас к горам, и кругом слишком тихо. Каждый из нас слышит, как дышат остальные. Слышит их шаги и вздохи, а небо становится все светлее, и вот наконец мы видим, как из-за горизонта показывается светящийся край солнца.

Мы взбираемся на одну скалу, потом на другую и наконец оказываемся в небольшой пещере на склоне горы. Тут мы укроемся от дневной жары.

— Будем отдыхать, пока солнце не начнет садиться, — говорит нам Ганчорт — Потом пойдем дальше. Советую поесть, попить воды и как следует выспаться. Нам предстоит долгий ночной переход, и вам нельзя отставать.

Я смотрю на Нильсу. Она выглядит измученной, кажется, ее может вот-вот стошнить. Губы у нее побледнели, глаза прикрыты. Альваро что-то шепчет жене и сует ей под нос протеиновый батончик, пока она в конце концов не откусывает немного и ее челюсти не начинают медленно шевелиться. Нене, который отлично выспался на закорках у матери, теперь бодр и хочет играть.

— Дай маме отдохнуть, — говорит Альваро.

Хотя у него тоже усталый вид, он вытаскивает из рюкзака маленький резиновый мячик и начинает перекидываться им с развеселившимся сыном. Засмотревшись на летающий туда-сюда мяч, я почти засыпаю, но вспоминаю, что сначала нужно поесть.

Хосе и Тонно сидят в уголке, и каждый приканчивает по банке тунца. Потом они приспосабливают рюкзаки вместо подушек и ложатся. Ганчо опускает на лицо шляпу, скрещивает ноги и тоже пытается уснуть.

Я открываю консервную банку с тунцом, достаю протеиновый батончик и бросаю взгляд на Пульгу, который даже не пошевелился с тех пор, как мы пришли сюда.

— С тобой все в порядке?

Он не отвечает.

— Что такое? Теперь ты вдруг перестал со мной разговаривать?

Он смотрит на выход из пещеры. Там, снаружи, солнце становится все ярче и ярче. Даже тут я чувствую, как оно пригревает землю и скалу, его жар доходит и в наше укрытие. А Пульга все смотрит и о чем-то думает.

— Скажи что-нибудь, Пульга. Что с тобой?

— Просто… просто мне теперь все равно, Крошка. Краем глаза я вижу, как Ганчо сдвигает шляпу и бросает взгляд на Пульгу, а потом снова прикрывает лицо.

Я придвигаюсь поближе к другу и шепчу:

— Не говори так. Мы почти добрались. Уже так близко! Как тебе может быть все равно?

Он пожимает плечами и бормочет:

— Слишком устал.

Я тоже чересчур измотана для воодушевляющей речи, к тому же в голове все путается. Поэтому я просто достаю еще одну банку тунца, открываю и протягиваю ему со словами:

— Вот, поешь и отдохни. Тогда тебе станет легче.

Он берет банку, и я наконец принимаюсь за еду. От теплой массы с рыбным вкусом начинает подташнивать, но я знаю, что пища придаст мне сил, и доедаю все, а потом еще добавляю протеиновый батончик. Я смотрю на Пульгу и вижу, что он толком и не приступил к еде.

— Ешь давай, — говорю я ему.

Но он ставит банку, сворачивается калачиком и отвечает:

— Потом.

Я думаю, что надо бы насильно запихать тунца Пульте в рот, но вместо этого оставляю его в покое. Пусть отдохнет.

И сама тоже проваливаюсь в сон.

Пульга

Все уснули, кроме меня и Нене. Он сидит между измученными родителями, их руки сцеплены и образуют защитный барьер, чтобы даже во сне почувствовать, если ребенок встанет и попытается уйти.

Я наблюдаю, как он осматривает пещеру. Разглядывает спящих чуть в стороне Хосе и Тонно, расположившегося неподалеку от них Ганчо. Потом переводит глаза на родителей, суется мордашкой прямо в лицо отцу, чтобы убедиться, что тот действительно спит. Поворачивается к матери, гладит ее по голове. Затем он видит меня и машет, но я не отвечаю ему. Он снова машет, а потом шарит у себя за спиной и достает маленький резиновый мяч. Показывает на него, на меня и шепчет:

— Quieres jugar? Хочешь поиграть?

Когда я не отвечаю, Нене смотрит на меня, будто пытаясь что-то решить.

Может быть, он гадает, не мертвый ли я?

Потом Нене кладет мячик на землю перед собой и толкает его в мою сторону. Я смотрю на грязный розовый шар, цветом напоминающий язык, который медленно катится в мою сторону. А Нене выжидающе глядит на меня, ждет, когда я дотянусь до мяча и толкну его обратно. Но я этого не делаю. Нене улыбается и показывает на мяч, думает, наверное, что я его не вижу. Когда я по-прежнему не двигаюсь, малыш сердится.

— Давай толкай, — тихонько говорит он.

Я продолжаю бездействовать, и мальчик пытается встать, чтобы забрать игрушку, но Нильса даже во сне прижимает его рукой, не давая подняться.

Нене сердито смотрит на меня, а я думаю: «Господи, ему следовало бы знать, что в этом мире есть злые люди». Но чем дольше я гляжу на малыша, тем отчетливее мне представляются Чико и отец, которые наблюдают за мной с небес, и к горлу подступает комок. Неужели я теперь вот такой? А может, я был им всегда? Или только становлюсь таким?

Я не знаю.

Не могу вспомнить, каким я был. И не понимаю, какой сейчас. Этот поход слишком многое стер из моей памяти, там остались лишь Ля Бестия, усталость, призрачные голоса и смерть Чико.

Я смотрю на Нене, который таращится на мячик, и вижу, как моя рука тянется и толкает мяч. Лицо мальчика меняется: оно становится таким счастливым, что у меня начинает болеть сердце, эта трепещущая штуковина, которая чувствует слишком много, сердце художника, мое проклятие. Мячик не успевает еще докатиться до Нене, а я уже поворачиваюсь к нему спиной и упираюсь взглядом в тусклую серую стену пещеры.

— Gracias, — благодарит Нене.

Я не хочу слышать его тихий голос. Пусть мои уши откажут мне. И все остальное — тоже.

Серое перед глазами становится все темнее и темнее, пока отблески солнечного света не исчезают и не приходит вечер.

— Пора, — говорит всем Ганчо. — Поторапливайтесь, вставайте, нам еще всю ночь топать.

Крошка смотрит на меня и говорит:

— Еще две ночи, Пульга. И всё. Всего две ночи.

«Две ночи до чего?» — хочу спросить я. Что за невероятное будущее ждет нас после этих двух ночей' Но вместо этого я просто киваю, надеваю рюкзак и выхожу из пещеры следом за остальными, отпихивая ногой банку с тунцом.

Крошка

Температура воздуха падает, и пустыня снова начинает остывать. Мы идем, и я слышу, как Нене жалуется на то, что он устал. Нильса отвечает, что надо идти, стараясь не отставать от Ганчо. Мне только кажется, или сегодня он идет быстрее, чем вчера? Альваро берет Нене на руки и несет, ставит на землю, снова поднимает и несет. Он дышит все тяжелее, все быстрее.

Нильса просит Альваро не напрягать сердце, мол, ходьба и без того требует много сил. Я наблюдаю, как ребенок снова залезает к матери на закорки, и та для надежности обвязывает его шарфом. В голове мелькает воспоминание о младенце, который жил у меня внутри.

Я почти чувствую тяжесть его тельца на руках.

Ганчо лишь немного притормаживает, пока Нильса устраивает ребенка, поэтому ей приходится догонять. Но даже после этого Нильса, Альваро и Нене впереди нас.

— Надо идти быстрее, — тороплю я Пульгу. Мы опять в самом хвосте нашей группы. — Пожалуйста, Пульга, — молю я его, но он идет медленно, почти не поднимая глаз и не замечая, что расстояние между нами и остальными все увеличивается. — Они ждать не будут.

Нас окликает Альваро, просит идти быстрее. Но Пульга, кажется, не слышит никого и ничего.

Мы идем, и я не свожу глаз с Нильсы и Альваро, снова и снова призывая друга прибавить шагу.

В кроссовки набилась земля, от нее ноги натирает еще сильнее. Спина болит из-за тяжелого рюкзака, в котором наш запас воды. Голова тоже болит от напряжения мне приходится выискивать в темноте фигуры Нильсы с Нене и Альваро. Они ушли вперед, и я тяну за собой Пульгу, пока мы их не нагоняем.

Так повторяется снова и снова.

Идти нужно десять часов, потом остается восемь, четыре, час. Пока небо не начинает светлеть. Пока не приходит ночь как новое чудо, а усталость и раздражение снова не сменяются надеждой.

Ганчо смотрит на нас с Пульгой, когда мы проскальзываем в крохотное убежище, похожее на землянку, устроенное в углублении среди кустов и скал. Оно такое маленькое, что мы едва туда помещаемся.

— Вы идете слишком медленно, — говорит мне Ганчо, потом переводит взгляд на Пульгу и шепчет: — Твой hermariito, братишка, паршиво выглядит.

Все мы выглядим не слишком хорошо. Грязное лицо Альваро покраснело и сильно лоснится — такое впечатление, будто оно вот-вот лопнет. Нильса кажется полумертвой. И у обоих парней, хоть они и самые крепкие среди нас, тоже довольно измученный вид.

— С ним все будет нормально, — говорю я Ганчо, который смачивает футболку и кладет себе на голову.

Глаза Пульги полуприкрыты, кожа посерела. Она почти такого же цвета, что и у Чико в гробу. Эта мысль так сильно пугает меня, что я быстро лезу в рюкзак и достаю протеиновый батончик.

— Ешь, — говорю я Пульте.

Отламывая от батончика по кусочку, я начинаю кормить его, хотя он едва открывает рот.

От запаха тунца и металла меня начинает опять подташнивать, но я тоже съедаю протеиновый батончик и заставляю себя проглотить содержимое консервной банки. Потом рукой беру рыбу и запихиваю в рот Пульге. Он давится, его тошнит водой и протеиновым батончиком. Ганчо пристально смотрит на нас и велит мне убрать рвотные массы из тесной землянки.

Я сгребаю теплую кашицу, стараясь не смотреть на нее, и выбрасываю наружу. Потом вытираю руки о землю и о собственные перепачканные штаны, но запах все еще остается. Он исходит от Пульги и от меня, витает в воздухе.

Землянка слишком тесна для всех нас. В ней пахнет нашими телами, а от горячего дыхания соседей и вовсе становится нечем дышать, особенно когда встает солнце и начинает припекать. Нене капризничает, жалуется на вонь, но даже у него уже почти нет сил. Он, как коричневая тряпичная кукла, распластался между родителями.

Я скармливаю Пульге еще один протеиновый батончик, хоть он и качает головой. Кусок за куском я запихиваю ему в рот сладкие кусочки, пока батончик не кончается.

— Еще одна ночь, — шепчу я ему. — Держись. Осталась всего одна ночь.

Наступает день, и духота в землянке становится невыносимой. Думаю, если кто-то из нас не проснется, никто этому не удивится. Чувство такое, словно мы в духовке, и требуется все больше усилий даже для того, чтобы просто дышать.

— Отдыхайте, — говорит Ганчо. — Сегодняшний переход еще длиннее.

Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но все время просыпаюсь от дыхания Пульги. Он дышит глубоко и шумно, судорожно втягивая в себя воздух, и эти звуки в тесном пространстве производят ужасное, зловещее впечатление.

Они напоминают о смерти.

Под них я то проваливаюсь в сон, то выныриваю из него. Когда они обрываются, я открываю глаза, чтобы посмотреть, жив ли мой друг. Когда возобновляются, я начинаю бояться — а вдруг это его последний вдох?

Наконец жара спадает. Подступает ночь.

Выглянув из нашего убежища, Ганчо бросает:

Собирайтесь. — Он надевает рюкзак на плечи.

— Пора, Пульга. Идем.

Но он не открывает глаз. Я дотрагиваюсь до него. Кожа у него липкая.

— Ну что ты, — шепчу я, пока все по очереди выскальзывают из землянки, — давай, идем. — Я тормошу его, он открывает глаза, и я с облегчением вздыхаю. — Пора, — говорю я ему и хватаю его рюкзак.

Но Пульга не двигается.

— Я сказал, пошли, — говорит Ганчо, глядя на нас.

Все остальные тоже смотрят на нас. Нильса выглядит лучше, и братья тоже, даже кожа Альваро теперь не такая восковая и блестящая.

— Мы сейчас! — кричу я в ответ. — Пульга, идем. — Я стараюсь говорить ровно и твердо. Он смотрит на меня, а потом я вижу, как он едва заметно мотает головой — нет.

— Надо идти. Сейчас. — Я хватаю бутылку с водой и подношу ее ко рту друга. Вода течет по его подбородку. — Пожалуйста, Пульга, соберись…

Ганчо снова подходит, заглядывает в землянку и качает головой. Я уже наполовину вылезла оттуда и пытаюсь вытащить Пульгу, но чувствую, как он упирается. Я смотрю прямо ему в лицо.

— Почему ты это делаешь? — шепчу я.

Однако он будто отсутствует, хоть и смотрит мне в глаза.

Будто он не здесь.

Ганчо наклоняется и глядит на него:

— Ну? Что такое? Ты идешь или как?

И Пульга снова едва заметно мотает головой: нет, он не идет.

— О’кей, muchacho. Ладно, мальчик, выбор за тобой, — пожимая плечами, говорит Ганчо и смотрит на меня. — И за тобой, amigo. Мы ждать не будем, или иди с нами, или оставайся.

Альваро наклоняется и пытается убедить Пульгу, потом это делает Нильса. Но до него ничего не доходит, ни слова, ни мольбы. Он просто смотрит и ни на что не реагирует.

— Нужно дать ему воды, и все. Сейчас, — бормочу я, хватаясь за новую бутылку.

Ганчо снимает шляпу, вытирает лоб и опять качает головой:

— Нет, друг, тут дело не только в обезвоживании. Он сдается.

— Что вы такое говорите? — спрашиваю я, сидя перед землянкой и глядя на Ганчо и остальных.

Братья с сочувствием смотрят на меня, но не произносят ни слова. Нильса крепче прижимает к себе сына. Альваро по-прежнему тихо обращается к Пульге, пы-тась что-то ему втолковать. Ганчо снова качает головой.

— Говорю, что твой брат не справится. И тебе придется сделать тяжелый выбор.

Я мотаю головой, мне кажется, что мир завертелся вокруг меня и мозг сейчас взорвется.

— Нет, — говорю я. — Мы можем… можем понести его. — Я смотрю на двух братьев, на Альваро. — Все вместе мы сможем, пожалуйста!

— Нести его — значит терять время и силы, — отрезает Ганчо. — Вдобавок обезвоживание пойдет быстрее. Mira, lo siento. Мне жаль, но такова действительность. Тут каждый сам за себя. Такие вот дела.

— Но я не могу его тут оставить! Пожалуйста, умоляю, пожалуйста, не бросайте нас! — прошу я, глядя на каждого по очереди, пытаясь поймать хоть чей-нибудь взгляд. Но все смотрят либо вниз, либо в сторону. Кажется, будто мое сердце внезапно оборвалось. Совсем иной, новый страх, смешанный с отчаянием, накатывает на меня, когда я понимаю, что они собираются оставить нас тут. — Пожалуйста…

Глаза Нильсы полны слез. Братья смотрят в сторону. Альваро хмурится.

— Пожалуйста, пожалуйста… я не могу его бросить… Не уходите, — рыдаю я.

У койота сокрушенный вид, но то, что он говорит, меня добивает.

— Vamo nos. Пошли, — бросает он и идет прочь.

— Ay, Dios… Боже мой… — произносит Нильса. Она смотрит на меня, стараясь не расплакаться. — Пожалуйста, прости меня. Посмотри… посмотри на моего сына.

Я сквозь слезы гляжу на Нене. Он тоже глядит на меня грустными усталыми глазками.

— Я должна идти дальше, — продолжает Нильса. — Ради него. Понимаешь? Прости меня. Прости, — повторяет она и оборачивается к Альваро: — Vamonos.

Тот глубоко вздыхает и кивает. Потом закрывает глаза, шепчет молитву и чертит у меня на лбу крест.

— Que Dios los guarde. Да хранит тебя Бог, — говорит он.

— Пожалуйста, — прошу я, когда они один за другим пускаются в путь. — Пожалуйста…

Братья смотрят на меня.

— Вот, — один из них открывает рюкзак и сует мне протеиновые батончики и свою бутылку с водой, — возьми. Мы за вас помолимся — Он кладет руку мне на плечо. Perdon, hermano. Прости.

Его брат ничего не говорит, но виду него виноватый, когда они оба поспешно устремляются за Ганчо.

Пульга садится в маленькой землянке.

Я вцепляюсь в него и тяну изо всех сил, но мне его не поднять.

Опускается ночь, остальные уходят все дальше, становясь меньше и меньше. С каждым их шагом во мне разрастается ужас. «Этого не может быть, — думаю я. — Все должно происходить совсем не так. Пожалуйста, пожалуйста…»

Один из братьев вроде бы оглядывается. Теперь мне почти их не видно, а в какой-то миг становится не видно совсем — они исчезают.

— Пожалуйста, — шепчу я Пульге, и слезы бегут быстрее. — Мы должны справиться! — ору я на него, хоть и понимаю: нет, не должны.

И не справимся. Вот и всё. Вот так мы и умрем.

Пульга

Я слышу отчаянные рыдания Крошки. Ее голос почему-то доносится издалека, она все умоляет и умоляет меня.

Тут такая темнота, я не знаю, открыты у меня глаза или закрыты.

«Мы должны справиться», — доносится до меня, и я неожиданно вспоминаю дом. Свою комнату. Я почти слышу гудение вентилятора. И вижу Чико таким, каким он был, когда мы только познакомились. Когда он одним ударом вырубил Нестора и Рэй приехал нас бить, а мамита Чико была еще жива, и мы только начинали делиться друг с другом своими тайнами.

Тогда я привел его к себе в комнату, поднял матрас и показал свои идиотские заметки о том, как добираться до Соединенных Штатов. Те самые, которые я собирал и хранил втайне от всех, о которых никто не знал. Еще я рассказал ему про своего отца и Калифорнию. И о том, что когда-нибудь отправлюсь туда.

До тех пор это было мечтой, о которой я никому не говорил. Я не признавался в ней даже самому себе. А в тот день я сказал о ней вслух. Казалось, это судьба, пусть даже я и врал каждый день маме, обещая, что никогда ее не брошу. Но вот что бывает, если заговорить о мечтах: они начинают тебя преследовать и не отпускают, даже если ты от них отказываешься.

Они нашептывают тебе на ухо, когда ты идешь по улицам, когда озираешься по сторонам, когда твое бар-рио краснеет от крови и чернеет от смерти. Даже если больше никогда о них не говорить, они внутри тебя, они укоренились в сердце и стали разрастаться. И ты в них веришь. Даже если они несбыточны.

«Я поеду с тобой!» — сказал тогда Чико с этой своей дурацкой улыбкой. Потому что эти рассказы посеяли те же мечты и в его сердце. И ты думаешь: «Мы сможем!» Тогда ты еще не знаешь, что только мечтать недостаточно.

И пусть какая-то часть тебя жалеет Крошку, которая все еще верит в мечты, этого недостаточно, чтобы помочь ей. Потому что нет сил терпеть боль. Даже когда Крошка тащит тебя из какой-то дыры в земле и ставит на ноги. Даже когда закидывает твою руку себе на плечи и заставляет идти.

Ты не помогаешь ей. Даже не пытаешься.

— Мы должны справиться, — шепчет она.

Но это не так. Потому что я знаю — все эти мечты всегда были не для нас.

Крошка

Они ушли в сторону следующей горной гряды. Мне тоже нужно держаться этого направления. Если придется, я буду тащить на себе Пульгу весь оставшийся путь. Потому что я не могу заползти обратно в нору и ждать смерти. Не могу живой лечь в могилу. Не может быть, чтобы мы зря проделали весь этот путь.

Я не свожу взгляда с гор и, спотыкаясь и падая, волочу за собой друга, который мертвым грузом висит на мне.

— А ну прекрати это, — говорю я ему сквозь сжатые зубы. — Зачем ты так делаешь? Хватит! Черт возьми, да хватит уже! — ору я на него.

Тем временем его тело становится все тяжелее, и мои силы быстро иссякают. Я вслушиваюсь в звуки пустыни, где бродят койоты и раздаются всякие шорохи, и ощущаю, что мы ужасно одиноки тут, но при этом все-таки не одни. Есть здесь что-то еще.

Потом ветер доносит до меня тихий звук. Он становится все громче, и неожиданно я начинаю разбирать слова, как будто пустыня полна людского шепота. На миг ко мне приходит надежда, что, возможно, рядом кто-то есть, кто сможет помочь, но когда я смотрю по сторонам, вижу лишь тьму, хотя голоса и звучат теперь довольно громко. Я слышу, как люди молятся, взывая ко всем святым, переговариваются между собой, рыдают, просят о помощи. А потом я вижу их, идущих впереди, рядом, со всех сторон.

Вижу призраков.

— Пульга? — Я смотрю на друга, пытаясь понять, заметил ли он их.

Но он смотрит только себе под ноги.

Призраки не обращают на нас внимания. Просто бредут, медленно, согнув спины. Я вижу, как они падают, слышу доносящиеся сверху крики стервятников, а когда поднимаю глаза, замечаю похожих на светящиеся белые тени птиц, которые нарезают круги в небе. Они с криком бросаются на тела упавших, расклевывают и пожирают призрачную плоть. До меня доносится запах смерти и тления.

Но потом призраки поднимаются и снова бредут вперед. Им нет покоя.

Все это может ждать и нас.

Если мы умрем, то останемся здесь на веки вечные.

— Пожалуйста, — прошу я Пульгу, — пожалуйста, шагай!

И он слушается. Некоторое время он идет. А потом перестает, и мне опять приходится его тащить.

Мало-помалу мы преодолеваем какое-то расстояние, вокруг нас умирают и возрождаются призраки, и пустыня снова и снова напоминает мне обо всех, кто нашел тут свою смерть.

Мы идем. Спотыкаемся и падаем, потому что у меня больше нет сил. Я очень-очень устала…

Когда я открываю глаза, солнце смотрит на меня сверху, будто глаз какого-то разгневанного бога. Я оглядываюсь и вижу рядом Пульгу. Мне становится ясно, что ночью мы в какой-то момент потеряли сознание.

Я поспешно тянусь к Пульге. «Пожалуйста, будь живым, я не вынесу, если ты тоже умрешь. Только не это!» — думаю я. Он выглядит как мертвый.

— Очнись, — говорю я ему. — Очнись, Пульга, пожалуйста, — повторяю я снова и снова, хлопая его по щекам.

Его веки начинают трепетать, я все громче зову его по имени, и наконец он открывает глаза.

— Вставай! — требую я. — Вставай.

Он медленно поднимается на ноги, и мы начинаем движение. Но солнце уже жжет огнем, и оно такое яркое! Я смотрю в сторону гор, туда, куда мы пытаемся добраться, и они по-прежнему кажутся невозможно далекими, а небесное светило с каждой секундой становится все жарче и жарче.

Мы идем, а в голове мелькают мысли о том, что я испекусь живьем, а кожа начнет дымиться и подрумяниваться, как мясо на огне. С каждым шагом наши тела как будто все сильнее съеживаются, точно солнце высасывает из нас всю влагу до последней капли. Губы у меня потрескались, когда я провожу по ним языком, то чувствую, какие они сухие и шершавые.

Если бы я потела, то могла бы слизывать с кожи эту солоноватую влагу, но мы даже не потеем больше. Солнце свирепствует, накаляя наши внутренности, мышцы и кровь. Мне страшно хочется пить. В сознании возникают странные образы: будто я надрезаю себе кожу и пью собственную кровь. Я знаю, что это солнце добирается до моего мозга.

Перед глазами то и дело мелькают белые всполохи, и от этих вспышек голова болит еще сильнее. Мысли мечутся слишком быстро, чтобы можно было за них ухватиться, и поэтому я просто иду. Я как будто в замедленной съемке; иногда мне кажется, что я просто топчусь на месте. Все кусты в пустыне одинаковые — корявые, уродливые и сухие, вроде нас.

— Чико, — доносится до меня шепот Пульги. Его голос нереален. Его голос — словно пыль.

— Нет, — отвечаю я ему. Я не хочу, чтобы он видел Чико, чтобы шел рядом с ним. — Скажи ему, пусть поворачивает назад. — Мне хочется плакать, но нечем. А еще хочется заставить мозг заткнуться, потому что он все твердит: «Мы умираем, мы на самом деле умираем». Кажется, я слышу какой-то крик, и смотрю в небо. Там черные точки, может быть, это стервятники. Возможно, они уже заприметили нас и готовятся к скорому пиру.

Нет.

— Все нормально, шепчу я себе. А потом вижу ее. Вижу воду.

Воду.

Прекрасную, сверкающую воду.

— Вода, — говорю я Пульге и протягиваю руку, чтобы он посмотрел, хоть он ничего и не видит. «Гляди! Гляди! Вот же она!» — думаю я. Вода, в которую можно запрыгнуть, которая пробудит наши тела.

— Эй! — кричит мне кто-то издалека, оттуда, где блестит вода: — Эй, иди сюда!

Я смотрю туда и вижу себя. Это я там плаваю по воде на окровавленном матрасе, словно на плоту. У меня длинные волосы, как раньше, черные волосы, которые я так любила, которые мама расчесывала и заплетала в две косы, когда я была еще маленькой. Это я стою на матрасе, машу руками, смотрю на себя и Пульгу.

«Все это неправда, — говорю я себе. — У тебя галлюцинации».

В носу покалывает, дыхание учащается, глаза чешутся, предвещая слезы.

Но слез нет.

Есть только ощущение плача. Так плачут, когда слез уже не остается. Я моргаю снова и снова, глядя на себя вдалеке, а потом на матрасе появляется Пульга и Чико.

Чико…

Все мы улыбаемся, прыгаем, машем руками. Я как будто смотрю кино про нас троих, таких, какими мы были раньше. Мы ненастоящие — ведь не могли же мы правда быть такими, пусть даже и в прошлом! но мне нет до этого дела. Меня переполняет любовь.

Я смеюсь и машу всем троим в ответ. И вижу белозубую улыбку Чико, оранжевый румянец на его щеках, когда он обнимает Пульгу. А Пульга смеется, хлопает в ладоши, будто гордясь тем, что мы забрались так далеко, и я сама в белом платье, чистая, красивая, сияющая, стою рядом с мальчишками и смотрю на них так, словно бы каждый из них — половина моего сердца.

Все трое светятся жизнью.

Пульга рядом со мной стонет, но я не хочу отрывать взгляд от нашей троицы.

— Посмотри, — говорю я ему. — Посмотри на нас. Я иду быстрее, сбросив с себя Пульгу. Спешу к воде.

— Пульга! — кричу я.

Но потом оглядываюсь и вижу, что он упал на колени. Я ковыляю к нему.

— Ну что ты… — говорю я ему, — не умирай…

Но он меня не слышит. Я и сама себя не слышу. Мой голос тише шепота, его вообще не существует.

Я снова поднимаю тело друга и снова тащу его за собой.

Вперед… пожалуйста… вперед…

Я волоку его и молю Бога: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…» Я смотрю на троицу, сидящую на матрасе, и вижу, что все они перестают смеяться. Они таращатся на меня и на Пульгу — настоящих, тех, что в пустыне. А потом Чико падает и корчится, и на губах у него проступает кровь. Пульга опускается на колени. А я смотрю на свое платье, которое из белого становится кроваво-красным.

«Мы умираем», — говорит мне мой мозг.

Умираем.

Видение исчезает.

— Все в порядке, — говорю я Пульге, удерживая его здесь, в этом мире. Но мои слова не слышны, и я даже не знаю, произнесла ли их на самом деле. Можно ли было их расслышать.

Я вижу, как впереди к небу вздымается столб пыли. А потом замечаю белый фургон, он катит к нам. Я не могу понять, в действительности все это или нет, даже когда он приближается.

Вот он еще ближе. И еще.

Он мчится к нам очень быстро и наконец тормозит в нескольких сантиметрах, окутав облаком пыли.

Хлопает дверца. К нам идет человек в зеленом. Пограничник.

Мы перешли границу. У нас получилось.

Когда я это понимаю, тело наполняется энергией. Я начинаю плакать и пытаюсь сказать Пульге: «Мы сделали это, мы перешли границу!» — но человек в зеленом начинает орать на нас, и я не успеваю издать ни звука.

— Идите сюда, — кричит он по-испански, хоть и выглядит как гринго, и толкает нас к фургону. Пульга покачивается, пока пограничник охлопывает его тело. Потом наступает моя очередь, руки пограничника проходятся по моим плечам, туловищу и останавливаются на груди. Мне становится ясно, что он все понял.

— О-о… ясно, — говорит он, смеется и стискивает мне грудь.

Я отшатываюсь, он сильнее прижимает меня к машине, наваливается всем телом и что-то говорит по-английски, я не понимаю что. У фургона раскаленный борт, но кровь во мне холодеет. Даже после того, как пограничник отпускает меня, я все еще чувствую на себе его руки, его губы у моего уха. Он что-то еще говорит по-английски, добавив несколько испанских слов.

— No muevan. No muevan, — повторяет он, призывая нас не двигаться, стоять на месте, пока он идет к задней двери фургона. Когда пограничник возвращается, он пристально смотрит на меня. Лицо у него красное, с загрубевшей кожей, взгляд холодный и осуждающий. А вид у него такой, как будто он может сделать со мной все, что угодно. С моим телом. И он действительно может.

Раздается звук удара — это ноги Пульги вдруг подкашиваются, и он, падая, с грохотом врезается головой и торсом в металлический борт фургона. Потом я слышу, как пограничник что-то кричит. Он идет посмотреть, что случилось. В руках у него канистра с водой, и он льет ее прямо на Пульгу.

И тут что-то велит мне бежать.

Я смотрю на Пульгу. Чтобы принять решение, мне хватает пары секунд. Нет, доли секунды. Он в безопасности. Его подберут. С ним все будет в порядке, говорю я себе.

«Согге! Согге! Беги! — кричит что-то во мне. Немедленно!»

И я бегу. Бегу ради спасения жизни. А может, прямиком к смерти, не знаю, но в этот миг я не могу делать ничего другого. Я бегу.

Пульга

Я слышу вопли, выкрики и команды, но не понимаю, кому это кричат. Передо мной шины, фургон. И прямо в лицо мне льется вода. Это так потрясает, что во тьму, которая меня окружает, врезается солнечный свет, яркий до боли. Я вскидываю руку и прикрываюсь от него локтем, но он все равно полыхает у меня в голове.

Кто-то спрашивает о чем-то, голос кажется искаженным и невнятным. Сперва я будто глохну, но потом опять начинаю слышать, и надо мной нависает расплывчатая фигура. Затем я пью воду, а незнакомец поднимает меня на ноги, хоть я и не могу толком стоять. Он запихивает меня на заднее сиденье, где прохладно, темновато и слышно, как шипят в рации помехи. Несмотря ни на что, мне сразу становится легче: в машине работает кондиционер, и пылающая пустыня осталась позади.

Фигура незнакомца расплывается перед глазами, она то появляется, то исчезает. Я ищу взглядом Крошку, но нигде ее не вижу, помню только, что она стояла рядом со мной, когда нас обыскивали.

А теперь исчезла.

В машине ее нет, а мы уже уезжаем. Тип за рулем бормочет что-то про смерть.

Перед глазами снова мутнеет, зрение плывет, а то, что осталось от моего сердца, содрогается в груди.

Крошка

«Ты здесь погибнешь!»

«Тут ничего, совсем ничего нет».

«Ты пропадешь».

«Навсегда».

«Остановись!»

«Поворачивай обратно!»

«Поворачивай!»

В голове мелькают предостережения, угрозы, они сулят смерть, но ноги сами несут меня вперед. Оглядываясь через плечо, я боюсь увидеть ужасное лицо преследователя, его рот, услышать возле уха тяжелое дыхание и слова: «О-о… а это кто у нас?»

Однако за мной никто не гонится. Но я все равно бегу. Я бегу быстрее — сквозь подсохшие приземистые кусты, по камням и обломкам скал. Мимо высоких утесов. Бегу, спотыкаюсь, падаю, поднимаюсь снова. Бегу, наверное, уже целые дни, недели. Кажется, я не могу остановиться.

Просто не могу.

Наверное, я так и буду бежать, пока не умру, пока тело не сдастся.

Но я хочу жить.

Так что я замедляю бег. В груди что-то горит и, кажется, вот-вот взорвется. Ступни ног тоже в огне, а тело будто ватное. Сердце бьется так бешено, что его стук все заглушает.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках фургона, ожидая, что он вот-вот появится из-за горизонта и направится в мою сторону. Но горизонт — это всего лишь тонкая белая линия. Яркая белая полоска, граница между небом и землей. Между нашим миром и раем.

Паника подступает и накрывает с головой, когда приходит понимание того, что я наделала. И того, что теперь я умру.

К горлу подступают рыдания. Как? Почему после всего того, через что я прошла, меня ждет такой финал? Я ищу фургон, который был здесь, который приехал и увез Пульгу. Кажется, всего несколько мгновений назад я оставила его лежащим на земле.

Как могла я бросить своего друга? Надо к нему вернуться. Найти его. Я вглядываюсь в бескрайнюю пустоту, высматривая хоть какой-нибудь намек на движение, хоть что-нибудь.

Но ничего не вижу.

Ничего.

Голова тяжелеет, мир кренится сперва в одну сторону, потом в другую. Я уже не знаю, откуда пришла и куда иду. Все расплывается, небо сливается с землей. И мое тело отказывается служить.

Я трачу последние силы на рыдания без слез и заползаю под пахнущее гарью дерево. Иголки молодых побегов кактуса царапают лицо и шею, оставляют крохотные порезы, которые зудят и горят, а мой разум все повторяет ужасную истину:

«Ты здесь умрешь».

Пульга

За нами закрываются металлические ворота, и мы оказываемся на стоянке перед зданием песчаного цвета. Теперь меня познабливает. Мокрая одежда стала холодной от работающего кондиционера.

— Vamos. Пошли, — говорит патрульный, который привез меня. Он выходит из машины и открывает заднюю дверцу.

Я пытаюсь выбраться из фургона, но ноги не держат, я спотыкаюсь и падаю на землю, проехавшись лицом по бетону. Мне хочется только одного — тут и остаться. Но мужчина хватает меня и заставляет подняться.

— Camina. Иди, — велит он, и это слово режет мне слух.

Я только и делаю, что хожу. Он что-то еще бормочет по-английски, я понимаю только отдельные слова.

— Вот только этого дерьма на меня не навешивай. Я знаю, ты можешь идти. — Он подталкивает меня вперед, но мои ноги будто из бумаги.

Дверь здания распахивается, потом закрывается за нами, и снова становится прохладно. Патрульный гонит меня по коридору в какой-то кабинет, где я сажусь на стул, жесткий и неудобный, как земля, а он задает вопросы, которые мне непонятны. Тело снова начинает бить дрожь. Я ничего не отвечаю.

Мужчина обыскивает мой рюкзак и отдает его какому-то другому сотруднику. Сам он улыбается и кивает.

— О’кей, — говорит он, берет какую-то сложенную в несколько раз фольгу и ведет меня по коридору к другому помещению. Когда он открывает дверь, из-за нее вырывается холодный воздух, и я вижу, что комната полна съежившихся людей, которые кутаются в одеяла из фольги.

— Вот ты и на месте, amigo, — сообщает он, сует мне одеяло и заталкивает меня внутрь. — Наслаждайся.

Дверь за ним закрывается. Вдоль бетонных стен на бетонных скамьях сидят парни примерно моих лет и несколько мужчин постарше. Они с минуту смотрят на меня, а потом снова съеживаются под своими алюминиевыми накидками.

Тут такой холод, что кажется, будто я оказался в холодильнике. Холодный воздух вырывается из вентиляционного отверстия в пустом углу комнаты, прямо над унитазом, отгороженным низким бортиком. Комната серая, флуоресцентно-белая и серебристая — ни единого теплого пятна.

Я заворачиваюсь в мятое одеяло, сажусь на бетонный пол. Холод мгновенно проникает под мокрую одежду, в тело и кости, которые тут же начинает ломить. Но я слишком вымотался и ослаб, чтобы встать.

Все здесь кажутся мертвыми — даже те, кто погружен в сон или находятся без сознания. Я плотнее кутаюсь в тонкое покрывало, серебристое, словно лед, словно стальной клинок, и чувствую, как кровь стынет в жилах, а биение сердца замедляется. Тело почти не слушается. Я понимаю, что замерзаю.

Может, это я так умираю?

Похоже, мой организм все-таки решил сдаться.

От этой мысли мне становится почти уютно, и впервые за довольно долгое время я разрешаю себе подумать о доме и о маме. Я отметаю мысли о страхе и крови, звуках выстрелов и пулях, и сознание наполняется теплым разноцветьем — всеми оттенками календулы, мандарина, охры. Я вспоминаю, как нагревалась кожа, когда мы шли под солнцем, думаю о маминой красно-розовой помаде, о румянце на ее щеках и ванильном аромате ее духов.

Но потом в голову закрадываются другие мысли: о Крошке, которая сейчас где-то в пустыне, одна. И ее палит солнце. Жива ли она?

Дверь открывается, кто-то раздает нам хрустящие хлебцы. Мои руки сами тянутся к ним и засовывают в рот, хоть я и приказываю им не делать этого. Есть я не хочу. Не хочу больше держаться. Но тело слишком долго боролось за выживание и теперь не желает подчиняться мозгу. Это происходит снова и снова, и я начинаю сомневаться, уж не мерещится ли мне то, что я вижу. Потом дверь открывается, и в холодное помещение заталкивают кого-то еще.

— Сколько ты уже здесь? — шепчет он.

Я смотрю на него, пытаюсь заговорить, но ничего не выходит. Он глядит на меня, потом тычет пальцем мне в руку и спрашивает:

— Эй, с тобой все нормально?

Я больше ничего не слышу, только плотнее кутаюсь в фольгу, чувствуя себя куском мяса в морозилке, и таращусь во флуоресцентный свет. Нет больше ни дня, ни ночи. Лишь этот свет.

Похоже, кровь больше не питает мой мозг, просто не добирается туда. Я могу думать только о холоде и о том, что сердце у меня, наверное, превратилось в ледяную глыбу, с острыми, как бритва, гранями. И чувствовать уколы тысяч игл, которые впиваются в легкие с каждым вдохом.

«Я правда думаю, что у нас все получится», — громко и отчетливо звучит в ушах голос Чико. Я поднимаю глаза и вижу его в накинутом на голову серебристом покрывале — в точности каку Девы Марии. Лицо и губы у него посинели, глаза смотрят на меня. Он страшен и прекрасен одновременно. «Не сдавайся сейчас, Пульга», — говорит он. Я моргаю, и призрак исчезает. Но я слышал его. Это точно.

— Сколько еще нас будут тут держать? — спрашивает кто-то, прерывая мои мысли.

Подняв глаза, я вижу, что это парень, который спрашивал, все ли со мной нормально. У него усталое лицо, потрескавшиеся губы разбиты.

Я смотрю на лампочку над головой и думаю о Чико. А потом говорю парню слова, которые вертелись у меня в голове, пробиваясь сквозь призрачные шепотки:

— Тут нет ни дня, ни ночи.

Не знаю, сколько времени потребовалось на то, чтобы их произнести. Но мне удается это сделать.

И я представляю дурацкую улыбку Чико.

Яркий свет бьет по глазам, вызывая в них ощущение пульсации. Я ничего не вижу, но слышу, как кто-то орет, требуя пошевеливаться, а кто-то другой хохочет. В носу стоит запах пыли, дизтоплива. Кожу согревает неожиданное тепло.

Вначале мне кажется, что я все еще в Гватемала-Сити с Чико и Крошкой. Потом я вспоминаю, что потерял их. Затем мне приходит в голову, что я все еще в пустыне, потому что в руках у меня рюкзак. Но когда в конце концов удается как следует открыть глаза на этом слепящем солнце, я вижу, что стою перед автобусом. Сотрудник миграционной службы держит пакет с яблоками и велит мне и другим парням моих лет, и девчонкам тоже, которые неизвестно откуда взялись, брать по штучке и садиться в автобус.

Яблоко битое и подгнившее, мне совсем его не хочется. Я уже собираюсь швырнуть его на пол автобуса, но тут до меня доносится голос Чико. «Съешь яблоко, Пульга», — произносит он. Я ищу друга глазами, но вижу лишь чужие усталые лица. Чем сильнее я стараюсь противостоять голоду, тем громче бурчит у меня в животе.

Вопреки моему нежеланию зубы сами впиваются в мякоть, я жую и глотаю ее, хотя от этого живот болит еще сильнее. Меня даже подташнивает, но я доедаю все до последнего кусочка, вместе с огрызком. Когда в руках остается только хвостик, я кручу его в грязных пальцах, надеясь, что Чико это видит.

В автобусе жарко, ощущение такое, что кислорода на всех не хватает. В окна палит солнце. Мы едем, и я чувствую, как тяжелеют веки, но не закрываю глаза, потому что боюсь больше никогда не открыть их.

Но мир мало-помалу растворяется. И я вместе с ним.

Мы подъезжаем к другому зданию, оно тоже песчаного цвета, у него сглаженные углы, наверное, это от ветра и от времени. Вокруг него со всех сторон лишь чахлая растительность, скалы и изгородь из рабицы. Никаких других построек не видно, лишь земля да горы вдалеке. Мы в какой-то глухомани.

Автобус заезжает в металлические ворота, которые медленно за ним закрываются. Один из работников миграционной службы встает и орет, чтобы мы выходили из автобуса. Снаружи нас выстраивают в два ряда: девчонки — слева, парни — справа.

Мне приходит в голову, что нас привезли сюда умирать.

Я смотрю, как уводят девушек, и вдруг вспоминаю Крошку. Вот бы получше рассмотреть лица девчонок, может, она тоже там и я просто умудрился ее не заметить! Но потом до меня доходит, что волосы у Крошки сострижены, что она вообще стала кем-то другим и осталась в пустыне. Потом я думаю, что она могла умереть, и сердце начинает болеть, норовя выскочить через горло.

Тогда я решаю ни о чем не думать и, когда нам велят пошевеливаться, иду следом за парнем, которого поставили впереди меня. Нас отводят за главное здание к большому металлическому бараку.

Охранник отворяет дверь, и мы заходим внутрь, в большое помещение с металлическими клетками. Тут нас опять выстраивают вдоль стены, велят вытащить шнурки и убрать их в рюкзаки. Сами рюкзаки забирает охранник, делает на них пометки и скидывает в кучу, а потом выдает каждому по номерку.

Я смотрю на свой: «8640».

Другой охранник открывает три клетки, где уже сидят другие пацаны, запускает нас туда и снова запирает за нами двери.

Ноги меня еле держат, и все тело и одежда влажные и липкие от пота.

Некоторые ребята переговариваются между собой, но я не могу произнести ни слова, даже когда пытаюсь это сделать, так что я просто сажусь на землю спиной к решетке и стараюсь забыть, как тут оказался.

Просыпаюсь я оттого, что охранник хлопает меня по плечу и протягивает завернутое в салфетку буритто:

— Вот, ешь.

Я беру из его рук еду и смотрю на нее.

Некоторые парни начинают жаловаться.

— Ешьте и помалкивайте! — кричит охранник.

В животе бурчит, я откусываю от тортильи, которую вроде разогрели, хотя внутри она все равно холодная. С каждым следующим куском она делается все холоднее и тверже — ее даже не разморозили толком, приходится откусывать совсем по чуть-чуть и долго жевать. Другой охранник сует нам стаканы с водой. Потом они собирают мусор, выходят и запирают клетку.

Я отворачиваюсь.

Подтягиваю колени к груди.

И снова проваливаюсь во тьму, такую глубокую и бескрайнюю, что, наверное, мне никогда из нее не выбраться.

Крошка

Темнота ночи все больше сгущается. Когда она становится совсем кромешной, мне остается только прислушиваться к собственному дыханию. Оно хриплое, но все равно успокаивает: вдох, выдох. Да, я допускаю, что любой вдох может оказаться последним, но от этих звуков как-то легче.

На черном ночном небе появляются яркие белые точки, я гляжу на них и чувствую, как холодеет тело. Тогда я озираюсь в поисках Пульги, но его радом нет. Я вспоминаю: фургон, человека в форме, его руки на моей груди. Бег. А потом я вылетаю из тела. Плыву вверх из-под мескитового дерева в холодном ветре ночной пустыни, поднимаюсь все выше в черное небо. Я парю там, в вышине, и чувствую, как исчезают боль, жажда и скорбь. Меня даже не беспокоит, что я, наверное, умерла. Я не оплакиваю свою завершившуюся жизнь и то, что мое тело там, внизу, достанется стервятникам.

Я смотрю на звезды, тянусь к ним, ощущая их жар, а когда пытаюсь дотронуться до них, мою бестелесную бесформенную сущность словно пронзает электрическим током. Сквозь меня, как сквозь тонкий невесомый кусочек ткани, веет ночной ветерок, внизу подо мной раскинулась пустыня. Я вижу и слышу все, что в ней творится.

Я вижу людей, которые идут под покровом темноты.

Вижу медленно едущие пикапы пограничных патрулей, на них установлены белые прожекторы, которые рассекают тьму. Слышу шорох шагов, тихий шепот матерей, умоляющих детей не шуметь. Различаю хрипы радиопередатчиков, смех патрульных, вижу шоссе вдалеке.

Я слышу, как кто-то старается не разрыдаться. Как кто-то плачет. Как кто-то умирает. Может, это я?

А потом я вижу ее, бруху, с этими ее завораживающими глазами и длинными волосами. «Крошка», — шепчет она, неожиданно оказавшись совсем рядом и улыбаясь блестящими губами. Ее серебристые волосы колышутся, как волны, глаза сверкают и гипнотизируют. Ее рука тянется ко мне, и мое тело неожиданно делается совсем легким.

Наверное, она наконец пришла за мной. Пришла, чтобы меня забрать.

Я слышу голоса женщин, которые смеются и поют под неведомую музыку. Все это манит меня к себе, и я чувствую, как устремляюсь к этим звукам. Я ощущаю исходящую от бру хи прохладу, похожую на дуновение ветра. Не знаю, кто она такая, и в то же время знаю и сама становлюсь ею. Становлюсь всеми женщинами, которые ведут меня по земле мертвых, и чувствую в себе их души. Их голоса звучат в моей голове, их лица, одно за другим, мелькают у меня в сознании.

Я ощущаю, как их духи входят в мое тело, наполняя меня своей стойкостью и своей волей, и вижу, как от моего тела начинает исходить голубовато-белое сияние, освещая пустыню, освещая ночь. Я жду смерти.

Оказывается, в смерти тоже встает солнце, а горы почему-то находятся не там, где можно было ожидать.

В смерти ты обнаруживаешь, что совсем рядом тянется возникшее неизвестно откуда шоссе. И ты выбираешься из-под дерева, которое кажется слишком высоким для пустыни.

Когда я открываю глаза, все тело дрожит и горит, как в огне. Я иду и иду, а пламя в ступнях и в теле полыхает, не гаснет. Это оно заставляет меня переставлять ноги и ковылять к обочине шоссе. Оно наполняет легкие, вырываясь наружу раскатистым криком, который несется над пустыней.

Кажется, что голова вот-вот взорвется от этого крика — вопля, воя, рева. Он такой долгий, такой всепоглощающий, что непонятно, как мне вообще удается его издавать. Крик взлетает до самого неба, и я знаю, что он рос во мне с того самого дня, когда я появилась на свет.

Его слышу не только я. Проезжающая по шоссе машина замедляется. Тормозные огни вспыхивают красным. Разом открываются передние двери, водительская и пассажирская. Оттуда появляются две женщины, они окликают меня и спешат в мою сторону, а я чувствую, как подгибаются колени. Я цветок, проросший из пепла. Я островок жизни в пустыне. Женщины подхватывают меня и тащат к своему автомобилю.

В салоне я прислоняюсь головой к стеклу, а женщины все время о чем-то говорят, поминая всемогущего Бога — Diosito Santo. Я едва могу открыть глаза, но прекрасно различаю запахи. Сейчас в воздухе пахнет гарью.

Человек, которым я была, умирает.

Но в сердце моем живет надежда, что я стану кем-нибудь еще.

Пульга

Вначале мне кажется, что у меня галлюцинации, но я моргаю, а он никуда не девается. Я моргаю снова — и результат тот же. Он сидит в углу и смотрит перед собой остекленевшим взглядом. Вид у него испуганный. Я осторожно подхожу к нему.

— Нене? — шепчу я. Четырехлетний Нене, с которым я встретился в приюте перед переходом границы. Нене, которого мать несла через пустыню. Хотя, может, это и не он вовсе. Может, это другой четырехлетний мальчишка, который просто напомнил мне его.

Малыш смотрит на меня, и, когда я уже почти решил, что обознался, он говорит:

— Я тебя знаю.

Я киваю.

Его глаза наполняются слезами.

— Тут больше никого знакомых нет. Они забрали меня у мамы, — говорит он тонким голоском. Он очень старается не плакать, но слезы все равно начинают течь по щекам. Нене опускает голову и принимается всхлипывать.

— Эй! — окликает меня кто-то. — Уйми пацана, пусть не ревет.

Я оглядываюсь и вижу человека в форме, но он уже отвлекся, занявшись другим малышом, который начинает кричать и в ярости колотить по полу ногами. Ребенок встает и снова бросается на пол.

Охранник хватает мальчишку, отчего тот орет еще громче. Тогда мужчина грубо тащит его за руку к дверям, но даже с той стороны крики ребенка звучат все громче и резче.

Нене подавляет рыдания, хотя слезы не перестают катиться у него по щекам.

— Я хочу к маме, — шепчет он. Изо рта у него пахнет кислятиной, личико грязное. На нем до сих пор та же одежда, что была и в пустыне, но теперь она испачкана еще сильнее. Он смахивает слезинки и размазывает грязь по лицу. — Ты знаешь, где она?

Я качаю головой, сажусь рядом и слушаю, как он плачет по отцу с матерью. Я бы и рад был от него отойти, но не могу.

Мы вместе с мамой сидели в клетке, говорит он мне. — Меня спросили, может, я хочу печенья, я сказал «да», и меня забрали, и не дали никакой еды, и к маме обратно не отвели. — Слезы катятся быстрее, ему все труднее выговаривать слова. — А привели сюда. Это я виноват.

Я понимаю, что должен пересесть от него, но у меня не получается.

— Ты не виноват, — говорю я. — Тебя обманули, чтобы увести от мамы и папы.

Он трясет головой.

— Папа… папа уснул в пустыне. Ему пришлось там остаться, — срывающимся голосом сообщает он мне. — Мама сказала, он отдохнет и встретится с нами в Соединенных Штатах, но… кажется, это неправда. — Нене ниже опускает голову и плачет еще сильнее; его тельце содрогается от рыданий, которые он пытается подавить.

Я смотрю на него и жалею, что не могу отделить его сердце от всего остального тела, чтобы он больше ничего не чувствовал.

«Мы такие маленькие, Пульгадоносится до меня из прошлой жизни голос Крошки. Я вспоминаю ее. И ее младенца. И Чико. Я думаю о том, как она была права: мы такие маленькие!

Мы — песчинки, которые ничего не значат для этого мира. Наши жизни, наши мечты, наши семьи для него ничто. Также как наши сердца, наши души и наши тела. Он хочет лишь одного — раздавить нас.

Он раздавил Чико.

Раздавил Крошку.

Он пытается раздавить Нене.

И меня он тоже раздавит.

Я подтягиваю ноги к груди, обхватываю их руками. Придвигаюсь ближе к Нене, а он придвигается ко мне. Так мы и сидим вместе. Маленькие. Сидим и надеемся, что охрана про нас забудет. Надеемся стать достаточно маленькими, чтобы исчезнуть.

— Постарайся просто не думать об этом, — шепчу я Нене. — Постарайся стереть все из памяти.

Он кивает и закрывает глаза. На его лице написано страдание, словно он пытается избавиться от всех картин, что стоят у него перед глазами. Но по его щекам по-прежнему текут слезы, и я понимаю, что он не справляется.

Ночью мне снится Чико.

Я тянусь к нему, и на этот раз у меня получается схватить его за руку. Я изо всех сил ташу его к себе. Но его рука отделяется от тела, как протез, который почти ничего не весит, и остается у меня в кулаке, а сам Чико валится на землю. Я слышу, как он кричит, и держу эту РУКУ.

Его крики будят меня. Но на самом деле это я сам кричу. Ночь наполняется плачем малышей. Они зовут родителей, сестер и братьев, теть и дядей, бабушек и дедушек.

Они плачут потому, что у них болят животы.

Нене зовет маму и папу.

Я сжимаю его руку, говорю, что все будет хорошо. От его рыданий внутри все холодеет.

Когда Нене снова засыпает, я бью себя в грудь. Сильно. Потом еще сильнее. Надеясь окончательно уничтожить все, что еще осталось под ребрами.

Крошка

Я вижу лицо Пульги. И Чико. Вижу лица людей с Ля Бестии, которые не должна была бы видеть, но они тут, в моих снах, в моих ночных кошмарах. Они все еще маячат передо мной во тьме, когда я открываю глаза. Но потом в поле моего зрения появляется и исчезает лицо незнакомой женщины. Память подсказывает, что это Марта, которая спасла мне жизнь. Я чисто вымыта, но лишь смутно помню воду. Я одета, но не знаю во что. Я сыта, но не помню, чтобы ела.

— Estas bien? С тобой все хорошо? — улыбается мне Марта.

Она ставит передо мной чашку с кофе, и я киваю. Марта кажется женщиной нервной. Просто не могу поверить, что она меня подобрала.

— Сколько я уже здесь? — спрашиваю я у нее. Она пристально смотрит на меня:

— Всего одну ночь, hija, дочка. Я нашла тебя вчера утром.

— А почему вы…

Она поднимает брови, склоняет голову набок.

— Ну потому что… — говорит она. — Как я могла тебя не подобрать?

По взгляду Марты можно подумать, что ее удивляет мой вопрос, словно у нее не было выбора.

— Многие не стали бы этого делать, — замечаю я.

Она кивает.

— Знаю. Но… — Марта качает головой. — Если честно, то, наверное, у меня были эгоистичные причины.

Она легко двигается по кухне, большой и светлой, берет вазочку с печеньем и ставит передо мной. Потом разогревает на комале[23] тортильи. Делает на сковородке яичницу-болтунью.

— У меня есть сестра, она живет в Мексике. Ее дочь, моя племянница, несколько лет назад погибла, пытаясь добраться до Штатов. Сестру это чуть не погубило, у нее не было других детей. — На мгновение Марта погружается в воспоминания. — Я думала, сестра умрет от горя. Но потом она мне позвонила. Сообщила, что она в Мексике и работает в шелтере возле железной дороги. Я сказала ей, что она сошла с ума. А она ответила, что хочет заботиться о людях так, как ей хотелось бы, чтобы кто-то позаботился о ее дочери. Она там одна, но… В общем, я думаю, это ее судьба.

В памяти мгновенно возникает образ Соледад, и я шепчу ее имя. Марта замирает и смотрит на меня:

— Что ты сказала?

— Соледад.

— Так зовут мою сестру. — Глаза Марты делаются огромными. — Откуда ты ее знаешь?

— Мы неделю жили в ее шелтере. Она мне голову побрила.

Мы смотрим друг на друга, и даже после всего, что я видела, слышала и вынесла во время своего путешествия, такое совпадение поражает меня. Марта качает головой и начинает смеяться.

— Dios тіо! О мой Бог! Да, она всем подряд головы бреет. Это просто невозможно, но… — Она смотрит на меня, и ее глаза сияют.

Это действительно невозможно — проделать такой путь, находясь на грани, где смыкаются мечта и реальность, жизнь и смерть, и встретить на нем доброту, любовь и человечность двух сестер. Непостижимо!

Но все же это так.

Марта ставит на стол передо мной тарелку с едой, расспрашивает о Соледад, и мы смеемся над этой невозможностью, над таким удивительным совпадением.

Я смеюсь.

Это невозможно.

И все же…

Я смеюсь.

Мы с Мартой разговариваем весь вечер. Она готовит мне атоле[24], чтобы я могла поесть, заваривает чай: в одной посуде — для питья, в другой — чтобы мочить в нем ветошь и прикладывать к моей потрескавшейся и расцарапанной коже. Чай поможет поправиться, говорит она.

Мы сидим на диване, Марта не уходит, как будто знает, что мне страшно засыпать, страшно встречаться с темнотой, которую принесут с собой ночь и сон.

— Рог que te viniste? Так почему ты сбежала? — спрашивает она меня.

— Потому же, что и все, — говорю я.

— Ты была одна?

Я мотаю головой и смотрю в окно, в густую тьму. Я думаю о Пульге и Чико и обо всех тех людях, которые сейчас, в эту ночь, в эту минуту, находятся в пути. Глаза наполняются слезами, я не успеваю их сдержать, и они текут по моим щекам.

— Мы шли втроем.

Я рассказываю ей про Чико. И про Пулыу. О том, что знаю, где сейчас Чико, где он останется навсегда. Но я не знаю, что случилось с Пульгой после того, как его забрал пограничный патруль.

— Раз у него тут родня, тебе нужно с ними связаться! Тогда они смогут попытаться его вызволить. Эти центры временного содержания… — Она качает головой. — Там очень плохо, дочка.

— Чтобы разузнать про его родственников, мне придется позвонить домой. И поговорить с матерью, а я… не разговаривала с ней с тех пор, как мы сбежали.

Глаза Марты расширяются. Она быстро встает и с неожиданной решительностью начинает искать мобильный телефон.

— Боже, дочка! Твои gente, близкие, не знают, что ты жива? Позвони им! Прямо сейчас позвони!

Она сует мне телефон, и я застываю, уставившись на него. Меня будто парализовало. Я пока не готова услышать голос мамы. Не готова узнать, ответит она на звонок или нет. Все ли с ней в порядке, или на нее излилась ярость Рэя. Я не разрешала себе думать обо всем этом, пока была в пути, но теперь мысли нахлынули и не отпускают.

Марта спрашивает у меня номер телефона. Ее пальцы нажимают цифры, когда я медленно называю их одну за другой. Она включает громкую связь, и поэтому мы обе слышим первый долгий гудок. Потом еще один. И еще.

Грудная клетка наполняется странной тяжестью. Я стараюсь дышать ровно, и Марта встревоженно смотрит на меня. Кажется, что каждый гудок, словно огромный камень, все сильнее сдавливает мне легкие.

— Bueno? Алло?

Я тянусь к трубке, и моя рука дрожит.

— Bueno?

Я долго молчу, потому что язык отказывается слушаться, и я не могу произнести ни слова. Мамин голос доносится из такой дальней дали! Он кажется сном, воспоминанием.

— Мама?

— Крошка?!!

Теперь у нее исступленный голос. Это голос человека, который карабкается на деревянные стены, засаживая под ногти занозы. Который стремится вверх, к яркому свету, чтобы избежать опасности, что осталась внизу. В нем сокрушающая боль и облегчение, горе и счастье.

— Hija… доченька… доченька… — плачет мама.

— Estoy bien, mami! Со мной все хорошо, мама! — говорю я между всхлипами.

Мои чувства острее стальных колес Ля Бестии, они врезаются в тело, голову, голосовые связки, и поэтому я способна лишь на невнятные слова и слезы.

Марта берет трубку и объясняет маме, кто она, где я и как сюда попала.

Мама спрашивает, со мной ли Пульга и Чико. Я смотрю на Марту, потому что боюсь этого телефона, боюсь сказать то, что сделает уже случившееся еще более реальным, боюсь голоса мамы.

Пока Марта произносит слова, которые не произнести мне самой, я прячу лицо в ладонях. А когда слышу, как мама начинает плакать по Чико, изо всех сил зажимаю уши ладонями. Я не отрываю глаз от пола, от цветов на ковре у Марты и слышу голос Соледад, который говорит мне, что я — цветок.

Марта бережно отводит мои руки от ушей и говорит, что мама хочет что-то мне сказать.

— Крошка? Hija? Поговори со мной, доченька, — снова и снова умоляет меня мама, словно боится, что я могла умереть за то время, пока она разговаривала с Мартой.

— Я тут, — говорю я ей.

— Сейчас я позвоню твоей mua, доченька. Скажу ей, что Пульга жив, а потом сразу перезвоню тебе, хорошо? Телефон Марты у меня есть. Я… не тревожься, доченька.

Ладно, мама.

— Я перезвоню сразу. Через несколько минут. Те quiero, hija! Я так тебя люблю!

— Yo te quiero tambien, mami. Я тоже тебя люблю, мама, отвечаю я ей. Потом становится тихо. Здесь только мы с Мартой, и этот диван, и голос мамы у меня в ушах да повисшие в воздухе слова.

— Все будет в порядке, говорит мне Марта. — Найдем твоего двоюродного брата, вытащим его, и все с ним будет отлично, вот увидишь.

Я киваю, хоть и не уверена в правоте ее слов.

— Можешь жить у меня, сколько тебе нужно, — продолжает Марта, накрыв мою руку своей и глядя мне в глаза. Не знаю, что она там увидела, но неожиданно слышу: — Я тебе помогу. Понимаю, ты видела в жизни много зла, но в мире есть и хорошее, Крошка.

— Флор, — шепчу я. Марта непонимающе поднимает брови. — Меня зовут Флор, — поясняю я, — не Крошка. Я больше не хочу, чтобы меня называли Крошкой.

Она кивает:

— Флор.

И мне вдруг становится чуть-чуть легче, как будто я долго не смела дышать и вот наконец набрала в легкие воздух. У меня в груди тьма и пустота, но я словно вижу, как что-то в ней начинает светиться все ярче и ярче. Это бутон, и я наблюдаю, как он раскрывается, расправляя все новые сияющие лепестки. Они растут и занимают все больше места, пока не наполняют собой пустоту.

Во мне появляется жизнь.

И надежда.

Пульга

Счет дням я веду по кормежкам. Овсянка с тепловатой водой — утром на завтрак. Суп из пакетиков — на обед. Сэндвичи с полоской сыра — на ужин. Иногда дают еще понемногу подгнивших фруктов. Но кормят каждый день одним и тем же, поэтому в какой-то момент я сбиваюсь со счета и уже не знаю, сколько тут сижу.

Некоторые пацаны таскают друг у друга еду. Я делюсь своими порциями с Нене.

— Ты понимаешь, сколько уже тут сидишь? — спрашиваю я его. Я знаю, что их с матерью поймали раньше, чем меня, но он качает головой и почесывает ее. Похоже, у меня тоже начинается этот знакомый зуд.

На нас грязная одежды, мы спим на грязных полах, дышим гнилым воздухом. Мы и сами словно гнием, как забытые перезрелые фрукты, которые делаются все мягче, покрываются плесенью, тухнут и текут. Нас оставили тут покрываться коростой и превращаться в ничто. Думаю, нас просто сложили бы в мусорные пакеты и выбросили, если бы это можно было сделать.

Ночами воздух наполняется стонами и плачем, хлопаньем дверей и криками тех, кому снятся кошмары. Но у меня как будто вата в ушах или как будто я уменьшил громкость. По-настоящему мне слышен лишь один звук, именно на нем я сосредотачиваюсь. «Тук-тук-тук», — стучу я кулаком себе в грудь, пытаясь остановить сердце. «Хватит, — говорю я ему, — остановись уже».

Я заставляю свой мозг перестать думать, и в конце концов он подчиняется. Я больше не думаю. Как будто внутри повернули какой-то переключатель, и теперь я просто делаю то, что мне велят.

— Иди сюда, — как-то раз зовет меня охранник.

И я иду. Он ведет меня мимо кабинета, Где несколько дней назад мне задавали вопросы, ответы на которые я едва помню, в комнату, где не так давно женщина с добрым лицом сказала, что она мой адвокат, и объяснила, что нашла меня благодаря Крошке. Крошка как-то выжила в пустыне и связалась с моей мамой, которая позвонила mua из Штатов, а та уже нашла адвоката.

— Вот, — говорит охранник и сует мне мыло. А еще — чистую одежду. — Приведи себя в порядок, сегодня тебя выпускают.

Я смотрю на него, но лицо у него серьезное. Он показывает на дверь, которая ведет в комнату с двумя душевыми кабинами. Я беру мыло, чистую одежду и делаю, что мне сказано.

Струи воды бьют по коже, а я не могу вспомнить, когда в последний раз видел свое тело. Ступни вообще не похожи на мои, и ноги тоже — такие они тощие и столько на них синяков. Интересно, состою ли я по-прежнему из мяса и костей, или меня можно разобрать на части, если хорошенько потянуть за что-нибудь.

Когда я смотрю на свою грудь, вижу, что кожа над сердцем окрасилась в черные, — синие и багровые тона. Я нажимаю на нее — она мягкая, нежная, и мне кажется, что это, наверное, мое гниющее сердце заставило ее потемнеть.

Закрыв глаза, я отгораживаясь от всего этого. Потом медленно намыливаюсь. Кусочек мыла в моих руках делается коричневым от грязи. Мыло так вкусно пахнет, что хочется его съесть. Я касаюсь мыла кончиком языка и ощущаю вкус лосьона, роз и других прекрасных вещей, о существовании которых я успел забыть.

Я снова и снова намыливаю голову. Мыло пузырится в ушах, стекает по рукам, по груда, по всему телу, а мне все никак не остановиться. И кажется, что я больше никогда не буду чистым, потому что сгнившее уже никогда не станет свежим.

— Быстрей давай! — доносится из-за двери, и я подчиняюсь. Начинаю спешить. Ополаскиваюсь, вытираюсь и одеваюсь.

Вся одежда мне велика, но она хотя бы не воняет. Я выхожу из душевой, держа в руках грязные тряпки, которые были на мне раньше, и чувствую себя непривычно и беззащитно без всех этих слоев грязи и пыли. Мы идем по лабиринту коридоров, и охранник показывает мне на корзину для мусора. Он говорит, что я могу выбросить туда грязную одежду, если, конечно, хочу, но я только крепче в нее вцепляюсь.

Охранник приводит меня в очередную комнату, где кто-то кричит: «Numero!» — и указывает на рюкзаки. Я качаю головой, потому что не знаю, куда дел номерок, и пытаюсь это объяснить. Охранник недовольно смотрит на меня, но сует мне ручку и бумагу, чтобы я написал свой номер.

«8640».

Он смотрит на надпись и исчезает в другой комнате. Потом появляется, на руках у него перчатки. Он держит мой рюкзак, который выглядит как древняя реликвия, как артефакт из иной жизни.

— Держи, — говорит охранник и сует мне рюкзак. — Тут вся твоя жизнь, точно? — У него на лице появляется полунасмешливое выражение. — Та еще жизнь!

Я смотрю на рюкзак. Что будет, если его расстегнуть? Вдруг оттуда появится Рэй и наведет на меня свою пушку? Или мама? А может быть, отец. Может, Крошка с Чико. Или солнце Гватемалы и гамак у нас в патио. А может, умирающий дон Фели, который прижимает руку к окровавленной шее.

Все хорошее, что у меня было. И все плохое.

Я киваю и хватаю рюкзак — со всей моей жизнью. Так и есть.

Охранник ведет меня в другую часть здания, в кабинет, где я никогда раньше не был. Там меня ждет адвокат, и с ней еще одна женщина.

Здравствуй, Пульга, — говорит адвокат.

Вторая женщина, похоже, нервничает. Она кажется мне знакомой. В ее глазах стоят слезы.

— Ты меня помнишь? — спрашивает она.

Мне нужно время, чтобы погрузиться в далекое прошлое и вспомнить это лицо, которое теперь смотрит на меня в реальной жизни, а не со страниц фотоальбома. Но это она — сестра моего отца. Моя mua. Слезы бегут по ее щекам, но мое сердце и мысли оцепенели. Я ничего не чувствую, даже когда подмечаю в ее лице те же черты, что и у отца, знакомого мне лишь по фотоснимкам.

Я киваю, и она бросается ко мне, крепко обнимает. Но я так ничего и не чувствую, только боль оттого, что она слишком сильно прижимается к моей прогнившей груди. Мне не хочется, чтобы гниль перекинулась и на тетю тоже, поэтому я отстраняюсь.

— Ты поживешь у меня, пока мы будем ждать суда по твоему делу. Тебе незачем больше тут находиться, понимаешь?

Я киваю, а тетя снова и снова благодарит адвоката, которая тоже кивает, обещает мне сделать все, что в ее силах, но для меня все это пустые слова.

Мы выходим из здания, и я вдруг вспоминаю Нене. Я представляю, как он ждет, когда я вернусь из душа, как будет ждать меня вечером и на следующее утро. Думаю о том, что он голоден, потому что я уже не подкармливаю его. Сердце в груди слабо екает. Мы выходим на улицу, и глазам сразу делается больно от яркого света. Когда мы садимся в машину, mua спрашивает, все ли со мной нормально.

Я киваю и говорю:

— Да, спасибо. — Голос у меня какой-то чужой, холодный, каку робота, и бесчувственный.

Я сижу, уставившись через окно машины на здание, которое ломает тех, кого там держат, перемалывая последние оставшиеся в нас проявления человечности, превращая их в ничто.

Потом, на стоянке, тетя говорит по телефону. Отсюда мне по-прежнему видна ограда вокруг центра, в котором я провел неизвестно сколько времени. Я слышу, как тетя произносит мамино имя, и чувствую, что сердце опять слегка сжимается. А потом слышу, как она говорит:

— Да, он со мной. Я сейчас смотрю на него, Консуэло. Он прямо тут! С ним все нормально, честное слово. Да, он здесь! Да, живой!

Она подносит телефон к моему уху, потому что я не могу заставить себя его взять. И впервые за целую вечность я слышу мамин голос:

— Пульга, Пульга, hijo… сынок… Все в порядке. Я все понимаю. Я не сержусь. Те quiero… Я люблю тебя! Ты слышишь меня? Те quiero! Dios mio, ты живой! И Крошка тоже! Ay, gracias a Dios! Слава Богу!

Она плачет. Ее голос доносится как будто из другой вселенной. Я чувствую, как далеко мы друг от друга. Дальше, чем когда бы то ни было.

— Скажи что-нибудь, сынок. Рог favor, hijito… Пожалуйста, сыночек…

Я вцепляюсь в трубку и не знаю, что сказать. И вообще не понимаю, что должен делать. Просто сижу, слушаю ее голос, ее плач, то, как она опять и опять произносит мое имя, как будто пытается напомнить мне, кто я такой. Но я не знаю, что нужно говорить и что чувствовать. Я смотрю на сестру отца, вижу ее огромные испуганные глаза и отворачиваюсь.

Тетя берет у меня трубку. Мне слышно, как она заверяет маму, что я здесь, просто нахожусь в каком-то шоке. И что мы скоро снова ей позвоним. Телефон еще раз оказывается у моего уха, и мама снова и снова говорит, что любит меня, пока mua не убирает его.

Я пытаюсь вспомнить, как это — любить. И как почувствовать себя настоящим.

Машина трогается, кондиционер начинает гонять по салону холодный воздух. Мы выезжаем с парковки и катим прочь.

И тут до меня доходит: все эти дни отчаяния и нечеловеческого напряжения, борьбы и безостановочного движения, все эти ночи, полные слез, страха, голода и бесчувствия, все эти жертвы и смерти были на самом деле. Все это действительно произошло со мной. С нами. Со всеми ребятами, сидящими в клетках.

Так оно и было.

И наконец закончилось. Наконец я могу оставить все это в прошлом.

Тогда-то я и чувствую его — мое сердце.

Оно взрывается.

Я столько бил его смертным боем, не зная толком для чего — чтобы уничтожить или чтобы оживить, и вот оно разлетается на миллион осколков с таким громким звуком, что он раздается в ушах, напоминая звон разбитого стекла, разлетевшегося на гигантское количество осколков. Дыхание у меня перехватывает. Но потом легкие наполняются воздухом, и я слышу его — мое сердце. Я чувствую, как оно отчаянно колотится у меня в грудной клетке — кровоточащее, необузданное, живое. Оно так разбушевалось, что расшатало свой кокон, из чего бы тот ни состоял — из стали или другого металла, из стекла, из шрамов и рубцов — и вырвалось на волю.

Я испускаю протяжный вопль, который громче, чем сигнал Ля Бестии. Он пугает мою mua, и та останавливает машину, обнимает меня и говорит, что все будет в порядке. Что со мной все будет хорошо.

— Обещаю тебе, Пульга. Vas a estar bien! С тобой все будет хорошо, обещаю!

А крик, который вырвался у меня из самого сердца, покинул машину и, надеюсь, донесся до Нене. Я очень надеюсь, что его сердце услышит мое. Надеюсь, меня услышат все ребята, которые заперты там, в клетках, что они закричат вслед за мной, и их сердца тоже вырвутся на волю. Крик разбудит наших предков, и их души устремятся нам на помощь через пустыню.

Через все границы, замки и клетки крик долетит до наших родителей. Этот крик такой мощный, что сможет разрушить стены Центра временного содержания и освободить всех, кто там заперт. Один бесконечный крик.

Сердце грохочет у меня в груди, содрогается, трепещет и жаждет воздуха.

Оно напоминает мне, что я жив. Напоминает, кто я. Напоминает о том, что я хочу жить. И что, может быть, у меня это получится.

ОТ АВТОРА

Я начала писать эту книгу в две тысячи пятнадцатом году, когда стали широко известны истории детей, которые покидали свои страны и одни, без взрослых, отправлялись в США. Многие из них ехали на Ля Бестии — поезде настолько опасном, что его называют «зверем» и «поездом смерти».

Будучи дочерью иммигрантов и матерью, я никак не могла перестать думать об этих детях. О том, что лишь удача, обстоятельства и территория, на которой родились мои дети, отличает их от тех, с поезда. И об опасности, которой они подвергались у себя на родине и которая не оставила им другого выхода, кроме как пуститься в такой опасный путь. Меня не покидали мысли об их страхе и отчаянии, об оставшихся дома родителях, многие из которых не знали о побеге детей. О жизнях и семьях, которые разбились вдребезги до, во время или после путешествия.

Тогда я увидела Пульгу, который ехал на поезде. И Крошку. И Чико. И стала переносить их истории на бумагу.

Но эта книга — попытка вообразить невообразимое, она не способна передать жестокую реальность такого путешествия. Я стремилась к точности, но тот, кто сам не проделал этого пути, просто не может рассказать о нем с полной достоверностью. Ведь у каждого мигранта своя неповторимая история. И все же все эти истории похожи.

Правда заключается в том, что такое путешествие ломает людей, даже когда приводит их к новой жизни. Оно неимоверно травматично, ведь в него пускаются, вооружившись главным образом лишь верой и надеждой.

Еще более трагичным делает судьбу детей-мигрантов то, что сумевшие выжить и добраться до США сталкиваются с жестокостью правительства. В ответ на мольбы о милосердии и помощи их помещают в лагеря временного содержания, где условия бесчеловечны и жестоки, поэтому многие умирают уже там. Ужасно, что американское правительство не считается с их жизнями лишь потому, что они и их родители бедные, отчаявшиеся и смуглые.

Эта книга была самой тяжелой из всех, что я написала. Мне было страшно над ней работать, и порой этот страх полностью сковывал меня. Я сомневалась в себе, задаваясь вопросом: «Почему ты решила, что справишься с этой темой? Почему ты за нее взялась?»

И тогда перед глазами у меня возникали Пульга, Крошка и Чико, которые стояли на крыше вагона и звали меня, перекрикивая рев поезда. «Ради нас, — кричали они мне. — Напиши ее ради нас».

Так я и сделала. Я написала книгу ради них, потому что они просили меня об этом, и их нельзя было подвести. Это их история. Но книга написана и ради других, похожих на них детей, чьи лица порой мелькают на экранах телевизоров или в лентах соцсетей. Их истории похожи на эту, просто кто-то из них не выжил и не смог рассказать о себе, кто-то не хочет возвращаться к прошлому даже мысленно или боится, что мир от него отвернется.

Я старалась изо всех сил, чтобы их истории нашли свое место в этой книге. Чтобы они никогда не были забыты.

Источники: Эдуардо Галеано, «Вскрытые вены Латинской Америки»; Джейсон де Леон, «Край разрытых могил»; Валерия Луизелли, «Скажи мне, чем это закончится»; Оскар Мартинес, «Зверь», «История насилия».

Организации, где можно больше узнать о мигрантах и поддержать их: Центр образования и юридических услуг беженцам и иммигрантам: raicestexas.org, Молодежный центр защиты прав детей-иммигрантов: theyoungcenter.org, «Дети, нуждающиеся в защите»: supportkind.org, Международный комитет спасения: rescue.org, Правозащита соискателей статуса беженца: asylumadvocacy.org, «Семьи иммигрантов — вместе»: immigrantfamiliestogether.com

БЛАГОДАРНОСТИ

Milgracias, тысяча благодарностей всем, кто был со мной на этом пути, особенно:

Керри Спаркс за постоянную поддержку и веру. Спасибо, что ты понимала, как важно мне рассказать эту историю, и помогла в этом.

Лизе Каплан Монтанио за непоколебимую веру в меня и мое творчество. За терпение и понимание, проявленные, пока я искала, находила и собирала воедино частички этой книги.

Всем журналистам, кто не допускает, чтобы истина погибла во тьме. Кто рискует своими жизнями, ища и донося до всего мира информацию, которую нельзя не знать. Без вашей работы эта книга не появилась бы. И всем активистам и организациям, которые борются за мигрантов, поддерживают их, которые бьют тревогу. Ваша работа стала источником моего вдохновения.

Спасибо моей семье, она для меня всё, и без нее я ничего бы не смогла. Мама и папа, вам знакомы и боль расставания с родными краями, со своими семьями, и страх начинать все сначала — без денег, без знания языка, в полном одиночестве. Ваше самопожертвование всегда служит д ля меня стимулом. Ава, Матео, Франческа — светлые и прекрасные дети, вы напоминаете мне, что мир не целиком погружен во тьму. Вы подталкивали меня, обнимали и говорили: «Мама, ты сможешь». Мне очень повезло с вами, и я очень вас люблю. И, Нандо, я буду вечно тебе благодарна за твою любовь, терпение и неизменную поддержку. Te amo! Я люблю тебя!

А еще спасибо всем мигрантам и иммигрантам, тем, кто уже приехал, кто еще в пути, кто только отправляется в путь, и тем, кому никогда не суждено будет добраться до места. Храни вас всех Господь! И пусть ангелы подхватят вас на свои крылья и понесут к цели!

Примечания

1

И всему моему народу, который столько сил отдал борьбе, который олицетворяет собой саму жизнь, надежду и красоту (исп.). — Примеч. пер.

2

В изгнании (исп.). — Примеч. пер.

3

Тетя(исп.). — Примеч. пер.

4

Район, квартал (исп.). — Примеч. ред.

5

Дядюшка (исп.). — Примеч. пер.

6

Как я страдала (исп.). — Примеч. пер.

7

Мамочка (исп.). — Примеч. ред.

8

Известный мексиканский комедийный актер. — Примеч. пер.

9

Страстная неделя у католиков. — Примеч. пер.

10

Один из музыкальных поджанров хип-хопа, появившийся в среде латиноамериканского населения США и Мексики. — Примеч ред.

11

Прохладительный безалкогольный напиток. — Примеч. пер.

12

Пусть бегут (исп.). — Примеч. пер.

13

Мексиканское название реки Рио-Гранде на границе Мексики и США. — Примеч. пер.

14

Жанр региональной мексиканской музыки из Северной Мексики. — Примеч. ред.

15

Здесь: юноша (исп.). — Лримеч. пер.

16

Традиционное блюдо Гватемалы (разновидность тамале), приготовленное из кукурузного теста, в которое добавляют начинку. — Примеч. ред.

17

Сборник песен, записанных в определенном порядке и собранных в композицию. — Примеч. ред.

18

Тут очень хорошо (исп.). — Примеч. пер.

19

В ирландском и шотландском фольклоре особая разновидность фей, предугадывающих смерть. — Примеч. ред.

20

Soledad — одиночество, уединение(исп.). — Примеч. пер.

21

Обжаренные лепешки с начинкой из мяса, овощей и соуса. — Примеч. пер.

22

Мир тебя съест(исп.) - Примеч. пер.

23

Специальная сковородка для приготовления тортильи, буррито и прочего. — Примеч. пер.

24

Кисель или каша из маисовой муки. — Примеч. пер.

Content

Санчес Дженни Торрес Нам здесь не место

Нам здесь не место Дженни Торрес Санчес

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Mі тіеrrа Моя земля

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Donde vive la Bestia Там, где обитает «Зверь»

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ El viaje Путешествие

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Despedidas Прощания

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Al borde de таntas cosas У границы многих вещей

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

Крошка

Пульга

ОТ АВТОРА

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания